Авантюрная повесть из жизни «черных копателей»
Лето… Жара… Колян сидел в электричке возле тамбура и смотрел в окно на пролетающие мимо деревья, дома, полустанки…
Электричка неслась от станции к станции, извергая на каждой остановке толпу дачников с рассадой, корзинками и узлами, и занося в вагон таких же возбужденных распаренных мешочников.
Коля поморщился, оставил рюкзак на скамейке и вышел ненадолго в тамбур — покурить.
В грязном тамбуре противно пахло какой‑то кислятиной, блевотиной и раздавленными окурками, и еще отчетливо — мочой…
«Совок,» — подумал Колян. — «Суки, обосрали все…» — но при этом и сам кинул окурок на пол и раздавил его ногой, ухмыльнувшись: «И я свинья, а что, тоже из народа!».
Он прошел на свое место и стал опять пристально смотреть в окно, обдумывая будущую работу…
А работа его заключалась в поиске военных артефактов в местах боев. Линия обороны советских войск проходила рядом с городом. Она часто менялась, так как позиции переходили из рук в руки. При достаточном умении и знании вопроса можно было откопать что‑нибудь интересное, стоящее, то, за что коллекционеры дадут хорошие деньги. Деньги настоящие, зеленые, а не деревяшки, которые в царящие девяностые годы беспрерывно то обменивались, то превращались в пыль… А у. е. и в Африке у. е.
Коля уже не первый год копал «по войне». С этого ремесла можно было очень неплохо жить. На хлеб, масло и даже неплохой коньяк хватало.
Конечно, хорошо было бы иметь металлоискатель… Но те, что были доступны, советского производства, годились лишь на то, чтобы найти ведро помоев, накрытое газетой «Правда», а импортные стоили дорого и считались роскошью. Инструментами обычного «черного следопыта» (да, и не только «черного») были щуп и лопата.
Щупом, обычно сделанным из тонких, но прочных стальных стержней, прощупывались окопы, блиндажи, все подозрительные места. Он ввинчивался в землю до тех пор, пока не упирался в преграду, и опытный поисковик мог определить по звуку, отклику в руку, что перед ним — кость, дерево или металл.
До Коли доходили слухи об импортных металлоискателях, способных взять цель на глубине полутора метров и определить ее размеры, но для него это было чем‑то из разряда сказок, как о Коньке–Горбунке.
Время текло незаметно. Мысли тоже…
Коля представлял себе карту района и прикидывал, где можно еще копнуть: «В прошлый выезд хороший железный крест взял. Вот бы еще такой копнуть — и жить можно…»
Время наступило такое, что или ты горбатишься на производстве за копейки, не получая их по полгода, или торгуешь какой‑нибудь хренью и тебя доят бандиты, менты и все, кому не лень… Или же сам идешь в бандиты — доить «барыг» и быть, в конце концов, или убитым, или «закрытым».
Колян выбрал другой путь — работу на открытом воздухе. Все почище и поинтереснее, здоровый образ жизни опять же… Хотя он, конечно, лукавил с собой — занятие это было не очень благодарным и, частенько, незаконным, а временами он рисковал потерять не только здоровье, но и саму жизнь.
В эти лихие времена многие, если не все копатели, промышляли, в том числе, сбытом найденного оружия, найти которое было совсем несложно — земля в местах боев была просто нашпигована военным железом.
Было в этом деле что‑то мистическое. Не раз выкапывает, к примеру, Колян, ствол — ну кусок говна, в труху весь изржавел, а рядом, буквально в полуметре, выкапывается такой аппарат, что почистил чуток, стряхнул землю, передернул и стреляй!
Никто не знал, почему это происходит, какие физические процессы на это влияют, но Коляна это и не интересовало — похеру почему, главное, сколько стоит и что за это будет — повяжут — не повяжут, накроют — не накроют…
Все это оружие потихоньку сбывалось через известных посредников, которые, как несложно догадаться, имели крышу и у бандитов, и у ментов с фээсбшниками.
У Коляна не было особых запросов к жизни. После того, как он чудом выжил в чеченской мясорубке, он жил одним днем — продал выкопанное, купил еды, водки, шмотья, еще день пережил — и слава Богу.
Война отучила его рассуждать на годы вперед. Он все еще был на войне — там, где сейчас, сию минуту, ты хлебаешь водку из эмалированной кружки, а через пять минут корчишься на дороге в поганом горном кишлаке, подстреленный, но не убитый латышской снайпершей. Разумеется, она делала это специально. «Прошьет» бойца не до смерти — его, конечно, ползут выручать, и она, сучка, расстреливает всех спасителей. Таким образом эта тварь набивала до десятка человек, пока ее не пеленговали и не накрывали огнем из всех стволов, иногда даже пуская в ход артиллерию.
У них был один офицер, капитан с кличкой Гинеколог. Когда поймали однажды эту латышскую биатлонистку, приехавшую заработать на смерти пацанов, он засунул ей во влагалище гранату и, дернув кольцо, отбежал… Кровавые ошметки висели с деревьев, камней, повсюду. Даже видавших виды парней рвало.
Потом Гинеколог попал в плен к чичам и его выкупили за несколько ракетных пусковых установок типа «Игла», из которых потом палили по нашим.
Колян выжил в этой мясорубке, отделавшись осколком гранаты в зад и срезанным пулей кусочком левого уха. Чуть бы правее — и в лоб, мозги развесились бы по деревьям — но уберег ангел–хранитель.
Колян задумался: «Бабка, наверное, молилась… Матери‑то я всегда нахрен не нужен был, ей свою жизнь устраивать с «новым папой» надо… Жалко бабку. Одна она и совала мне рублик — «иди внучок, купи мороженого «… Померла, пока я ползал по грязи под пулями, не дожила».
Коля грустно вздохнул и опять приник взглядом к окну.
«Надо за комнату платить, хозяйка не дай Бог вопрется в хавиру, а там арсенал. Сука — заявит еще,» — подумал он. — «Вчера подкатывала, ныла — «За комнату кода отдашь?! Лазишь и лазишь, пачкашь везде! Вот ужо заявлю на тебя, все равно денег не платишь»!
Отделался он, только вручив ей пузырь и пообещав в понедельник по–любому расплатиться.
Незаметно подплыла станция Раскатово.
Колян поднялся с жесткой, отполированной задами пассажиров скамьи, накинул на плечи выцветший, набитый продуктами и инструментами рюкзак и шагнул на раскаленный июньским солнцем перрон.
Шагать ему было еще километров пять, до опушки леса, где и проходили позиционные затяжные бои.
Колян шел по дороге, привычно отслеживая обстановку по сторонам — не следит ли кто, нет ли ментов, конкурентов, шпаны какой — копание по войне это вам не детские игры, тут можно и голову сложить — попав не в то место, не в то время и не в ту компанию.
Ходили слухи о поисковиках, бесследно пропавших в этих лесах — то ли в болоте утопли, то ли подорвались на минах или снарядах, то ли лихие люди упокоили их шебутные головы…
Колян не для того выжил в чеченской мясорубке, чтобы сгинуть за триста баксов в пригородном лесу, потому шел осторожно, как говорили старые вояки «на щелчке» — это когда оружие снято с предохранителя и ожидаешь нападения со всех сторон, готовый к выстрелу.
Коля не был этаким Рэмбо, но ему приходилось убивать. Он видел смерть в лицо, и выглядела она совсем не по–киношному — в говне, крови, кишках, выпавших из живота и без единого крика «За Родину! За…» — да хрен знает за кого уже давно кладут головы наши пацаны, которые еще и бабу‑то голую не видели, а вот кровь и разбросанные по земле мозги товарища — это пожалуйста.
Дорога пылила и извивалась вдоль деревеньки, лугов, пастбища с вьющимися оводами и мошкарой…
Метрах в ста от околицы стояла группа местных парубков — они увидали Колю и стали что‑то бурно обсуждать, показывая на него пальцем…
Колян предусмотрительно взял подальше от них и углубился в лес справа от дороги, шагая перпендикулярно проселку.
«Б…ь, болван я! Нах… я поперся возле деревни?! Теперь этих пид…сов местных возбудил!» — Колян крякнул и продолжил проламываться сквозь кустарник дальше в лес.
На старой просеке, заросшей кустарником и осинами, он увидел оплывшие остатки когда‑то вырытых тут окопов… Только опытный глаз мог их заметить, просканировав поверхность земли умелым взором. Грибник, пройдя мимо этих объектов, и не понял бы, что такое находится в этом месте, но Коля сразу определил — тут могут быть перспективные точки. Стоит начинать поиск.
Впрочем, тут все было нашпиговано военным железом, так что–только фарт мог помочь найти что‑то ценное.
«Хорошо бы найти немчуру, жмура офицерского, их хоронили в орденах, при оружии», — подумал Колян и вытащил из рюкзака тонкий, гибкий, но прочный стальной щуп, в зачехленной виде выглядевший как спиннинг.
Он взял его за рукоятку, приделанную крест–накрест к стальному штырю и стал вводить прочный стержень в мягкую лесную почву, втыкая его почти до основания.
Так прошло около часа, потом под щупом что‑то глухо стукнуло.
«Не дерево. Костомаха, по ходу дела, — подумал Колян — По–любому копать надо».
Достал из мешка сложенную саперную лопатку, свинтил ее и начал копать, разгребая и откидывая двумя руками рыхлую, перевитую корнями землю.
Лопата глухо стукнула о желто–коричневые кости…
— Ага… Жмур! По ходу, ганс — теекс… Что тут у нас — ага — кАбура… Похоже от парабеллума…с курицей. Жетон какой то… хммм… мля… по ходу, жетон не простой… мож гестапо, полицай… реально можно приподнять штукарь баксов! — Колян, лихорадочно закопался глубже, отбрасывая в сторону желтые кости с налипшим местами тряпьем — стали видны остатки сгнившего мундира и портупеи.
«Мля, портупея сгнила, а кАбура ни хера! Что за черт!» — Колян не верил в мистику, хотя частенько слышал рассказы о том, что на местах боев случаются всякие мистические вещи, мол, призраков видят или огни.
«Херь это все, — всегда говорил Коля — Живые страшнее. Жмур он жмур и есть — если не сгнил до конца — воняет. А сгнил — землей пахнет и болотом. Нехера придумывать. В это вот все «пионэры» верят, когда наши придумывают всякую хрень, чтобы отпугнуть их от раскопок, конкурентов убирают».
Лопатка звякнула обо что‑то — «Мож ствол? В кАбуре его не было… нет… фляга… прикольная… из‑под коньяка, серебряная или мельхиор… тоже с курицей! Везет тебе, Колян!» — подумал он и тут же сплюнул, — »Не сглазить бы, что‑то больно уж пруха седня…»
Фляжка была отличная — целенькая, без следов коррозии, с завинчивающейся крышечкой и «курицей» — имперским орлом на слегка изогнутом боку.
Колян положил флягу и кАбуру в рюкзак и продолжил рыть.
Из раскопа показалось что‑то круглое. «Ага — колпак, цц по–ходу, а вот и дырочка — ну‑ка, куда его наш солдатик засветил… Хорошо попал, грамотно, трехлинеечка работала, чисто прошла бронебойным… А не ходи, сука, к нам, не сри тут…»
Колян отложил каску в сторону, чтобы чуть позже вычистить из нее грязь и продолжил копать….
Лопата опять стукнула обо что‑то металлическое — «Ну мля — мож хоть ща ствол — куда он сука дел‑то его. Мож сгнил…»
Колян потянул из земли что‑то продолговатое, вынул, обтер грязь и землю черными, заляпанными пальцами и невольно вытаращил глаза: «Ни хера себе! Эсэсовский кинжал! Их выдавали при вступлении в СС офицерам! Мляяяя… Я за него всю кровь поганую из барыги выпью! Живем, Колян!»
Он радостно хохотнул и еще раз протер руками предмет — в руках его лежали ножны, скорее всего из мельхиора, тускло светившиеся сквозь грязь, а на верхней части их сидела «курица».
«Мля — рукоять цела! Деревянная — как не сгнила — х….й ее знает!» — он осторожно потянул за рукоять, и клинок довольно мягко вышел из ножен.
«Целый! Мля я за него тачку куплю, в натуре!» — Коля в восторге вскочил и засмеялся. Он сунул находку в рюкзак — «Копать надо. Потом все разгляжу!»
Его охватила неистовая радость — нечасто поисковику выпадают такие находки, а многим и за всю жизнь так не фартит.
Коля как следует уложил находки в рюкзак, завязал горловину и присел на бугорок перекурить это дело.
«Надо аккуратно покопать — могут быть кресты и еще какая–нить шмурдятина, не простой ганс попался…»
Он нервно покурил, загасил сигарету о землю рядом с собой и собрался вставать, когда до его слуха донесся треск ветки — сзади и чуть в стороне, в том направлении, откуда он пришел.
Колян напрягся — на просеку вышел этакий парубок, в адидасе а–ля колхоз, с мутными глазами и тупой, отекшей физиономией с маленькими, поросячьими глазками на красном от алкогольных излишеств лице.
«Бык» цепко осмотрел просеку, раскоп, Коляна, рюкзак рядом с ним и нарочито гнусавя, с блатными мотивами, сказал:
— Ну чо, брателла, дохера ништяков копнул?
Колян, ощетинившись, бросил:
— А тебе чего, ты чо, налоговая или из ментуры?
— Чо чо, е…т в очо — ты хули на нашей земле копаешь? Тебе чо, разрешение давали?
— А ты чо, мля, администрация чтоли, разрешение выдаешь? Или купил землю? — Колян подошел к «быку» и, затянувшись сигаретой, выдохнул ему дым в морду. — Хули предъявы толкаешь, в натуре, ты кто такой, чтобы мне предъявлять?
— Кто? Ты борзый лошок, смори мля, не надорвись копаючи! Вали с нашей земли, и барахлишко давай вытрясай. Поглядим, чо накопал. Лошара!
— Слышь, чмо рогатое, ты иди понтуйся у себя в коровнике, я мля таким е…ло бил пока ты еще спиногрызом корову за сиськи дергал. Свали отседова…
— Лано, мля, лошарик, мы с тобой еще потолкуем, отсос городской…» — бычара повернулся и, продираясь через заросли ежевики, поперся к опушке леса.
Колян присел, нервно докуривая сигарету, и стал лихорадочно думать: «Эти козлы так просто не отвяжутся. Надо пути отхода определять. Перехватят падлы у станции…а то и раньше».
Коля достал карту района, посмотрел: «До ближайшей станции километров 15, до трассы — 10, в сторону от этой станции. Валить надо отсюда, добром это все не кончится».
Он положил карту в карман, закинул рюкзак за спину и собрался уходить, когда услышал крики с опушки:
— Эй, гандон, выходи побазарим, педрила! Эй, городской. Быстро сюда, казел!
Другой голос, пробубнив что‑то своим, крикнул:
— Ну не ссы, иди сюда, базар к тебе есть! Хули ты ссышь, давай сюда, познакомимся, побазарим…
Кто‑то хохотнул и послышалось:
— Мля, молчите, чо вы бубните, в натуре! Он щас чухнется и свалит!
«Агааа…» — подумал Колян — «Там их целая кодла! Ща прям так я и выйду к вам! Суки позорные! Попробуйте взять, уроды!»
Он пружинисто вскочил на ноги и крикнул:
— Сосите х..й, волкИ позорные. У пожилого зайца притом! — и скакнул в сторону, в подлесок.
Гулко ударил выстрел.
«Мляяя — из «кулака» мочат, с обреза!» — понял копатель.
Хлестко ударил еще выстрел.
«Винтарь, мля, по–ходу карабин 7.62… ну пипеец тебе, Колян!» — мелькнуло у Коли в голове.
Пуля вонзилась в дерево рядом с его щекой, обдав пылью и щепками, и Коля, петляя, побежал в сторону чащи леса. На несколько секунд он остановился, спрятавшись за деревом, развязал рюкзак и вытащил саперную лопатку, потом помчался дальше, стараясь не подвернуть ногу на скользких, покрытых мхом кочках.
Выстрелы хлестали один за другим — бандиты палили судя по звуку так, как будто у них с собой был целый арсенал оружия и патронов.
«Так, их там человек 6–7, судя по голосам. Загоняют по всем правилам, как волкА, насмотрелись, пи…ры, кин всяких по карателей, как партизана выкуривают. А чего, патронов тут море накопать можно, что их жалеть‑то…»
ББББАХ!
«Ни х….я себе, — Колян пригнулся. — Колотушку кинули, сработала как часы, умели же Гансы делать вещи! До сих пор бабахает, как со склада…»
Он перебежками пошел от дерева к дереву. Хлестнул еще выстрел, еще… Рука онемела — пулей выбило саперку и лопата улетела в болото, с хлюпаньем и брызгами исчезнув в забурчашей и испустившей газы жиже.
«К болоту жмут, суки… Теперь и отмахаться нечем, — с тоской подумал Колян. — Надо что‑то думать. Зажмут и кирдык! Болото изгиб делает, как раз там и попадусь.»
— Рус, сдавайся! — отморозки со ржанием еще пару раз бабахнули в его сторону.
— Эй, городской, чо, в штаны насрал? Выходи, побазарим! — бандиты весело рассмеялись и, растянувшись цепью, через 15–20 метров друг от друга, пошли в его сторону.
«Обкуренные, суки…» — подумал поисковик.
Колян бежал вдоль болота, тяжелый рюкзак бил его по спине, там гремели, перекатываясь находки, а в голове мелькали мысли: «Так, остановись. Подумай… Вот яма. Спрятаться — не заметят? Заметят. Чем отвлечь? Рюкзак, да. Они растянулись далеко, подлесок густой, не видно. Отвлечь, залечь в яму, выскочить сзади и мочить. Чем мочить‑то?! Саперки‑то ек! Вот болван — а кинжал цц? Точно!»
Колян остановился, лихорадочно вытряс из рюкзака вещи. Нашел кинжал, сунул за пояс, остальное сложил в мешок и бросил его так, как будто выронил при беге. После этого одним прыжком спустился в неглубокую на вид яму, заполненную грязной жижей.
Яма только на вид казалась неглубокой. Он мгновенно погрузился по пояс, правда жижа оказалась не трясиной, а жидкой субстанцией, как густой чай или кисель и совсем не сковывала движения.
«Суки, всю жизнь в дерьмо кунаюсь!» — подумал Колян и погрузился в жижу почти полностью, замаскировав голову кусками какой‑то тины, водорослей и грязи — «Обкуренные, внимание у них никакое, не заметят. Если бы профи были, хрен бы отлежался, а так шанс есть!»
Колян крепко зажал в руке эсэсовский кинжал и затаил дыхание…
Послышались шаги, хруст валежника и два отморозка приблизились к яме, где прятался Коля…
— Гля, Кабан — этот лошара обосрался, сидор свой кинул! Зырь, там полно набито, идем глянем!
Они миновали яму, загипнотизированные видом Колиного рюкзака и стали возбужденно трясти набитый «сидор».
Колян тихо поднялся из грязной ямы, благо, что жижа, стекающая с него, не булькала как вода, так как была слишком густа для этого, и стал осторожно подходить к мародерам.
Отвел руку назад, зажав в ладони кинжал и коротко, точным движением воткнул его одному из отморозков в почку.
Надо сказать, что при подобном повреждении почки в организме сразу падает кровяное давление, человек теряет сознание мгновенно, не издав и звука — это удар из арсенала спецслужб и диверсантов…
Кабан молча упал лицом вниз, так, что его напарник даже и не понял что случилось, тем более, что соображал он медленно — его мозги были забиты анашой и самогоном…
— Ты чо, Кабан внатуре? Чо с тобой?!
Он обернулся назад и тут Колян, на автомате, воткнул ему в живот эсэсовскую железяку — раз, другой, третий — выдернул и одновременно зажал рот бандита другой рукой, прижимая его башку к стволу дерева…
В воздухе резко запахло человеческим дерьмом, кровью и мочой.
Выпучив глаза, отморозок упал на колени, а Колян, зайдя ему за спину, откинул его голову и полоснул ножом по горлу, почти отделив ее от тела, и ловко отпрыгнул, чтобы струя крови не обдала его с ног до головы.
Отморозок забулькал раскрытым горлом, задергался, как паяц на ниточках и затих.
Колян обшарил трупы, забрал обрез трехлинейки — это он бУхал как пушка, посылая свои длинные острые пули, как когда‑то в продотрядовцев и немцев. Забрал две гранаты- »колотушки» и пошел туда, где слышались голоса остальных «карателей».
Бандиты перекликались между собой, время от времени постреливали в сторону болота, потом, судя по всему, остановились и начали что‑то бурно обсуждать…
Колян дернул чеку одной колотушки, второй, выждал несколько секунд, чтобы время срабатывания запала было покороче, и одну за другой метнул их в сторону отморозков.
— АААА… МЛЯ… Ложись! — крикнул один, но не успел.
Колотушки сработали на славу, выбросив куски грязи, палки и иголки. По деревьям хлестко прошла плотная волна воздуха, сбивающая подсохшие листья и сухие ветки, и все затихло.
Колян выждал какое‑то время и осторожно подошел к лежащим на земле парням.
Четверо отморозков лежали на земле без движения.
«Два жмура, один еще дышит, видать осколками посекло, и один так, больше обосрался от страха, почти не пострадал. Легкие ранения,» — привычно определил Колян.
Первый — тот, что еще дышал, тяжело раненный, явно был не жилец. У другого жмура снесло осколком полбашки и вокруг валялись желто–красные мозги, а один глаз свисал из глазницы на ниточке и пристально смотрел на Коляна. Третий — тоже мертвец, получил свою дозу осколков в спину.
Колян равнодушно, но внимательно осмотрел место взрыва, и подошел к раненому, который был в сознании — это был «бык», наехавший на него на месте раскопа.
— Ну чо, снова здорово, бычара. Ты хотел побазарить? Дак вот я и пришел…
«Бык» завозился и заскулил:
— Не убивай, пожалуйста! Я те бабок дам!
— Нах мне твои бабки? То‑то я слыхал, что тут пацаны наши пропадали… Вы, что ли, гниды валили?! Правду говори, падла, смори, что будет с тобой! — Колян передернул затвор «кулака», направил ствол в голову умирающего отморозка и нажал на спуск.
Гулко ударил выстрел, теплые мозги и крошки костей черепа брызнули на «быка».
— Иииии… — тоненько заскулил тот, стирая с красной морды ошметки товарища. — Не убивай!
— Говори, сука — вы валили пацанов?!
— Мы! Мы! Забирали хабар и валили! Потом сдавали барыге в городе! Чтобы не лазили тут — валили!
— А менты чего? Неужели никто не трепанул?
— А чо менты, менты в доле, мы им отстегивали, как всегда! Барыш хороший. А болото все скроет, хер найдешь! Только не убивай, я те бабок дам — у меня под полом спрятано сто тонн баксов! Все отдам!
— Сто тонн, говоришь… Болото, говоришь… — Колян задумчиво смотрел на болото, освещенное лучами солнца, уже склоняющегося к деревьям, и нажал на спуск.
Пуля угодила отморозку в грудь, отбросив его назад. Парень заскреб пальцами рук по земле, выгибаясь дугой, как будто его подсоединили к высоковольтному проводу.
Колян передернул затвор, шагнул вперед и, отвернувшись, чтобы уберечься от брызг, выстрелил ему в макушку.
Выждав, пока судороги не прекратятся, он тщательно обшарил труп «быка» и остальных, забрал у них все деньги, что нашел в карманах — их набралось не очень много, но достаточно, чтобы погулять несколько дней группе отморозков. Затем собрал паспорта — у кого они были. Ломая сухие ветки, слегка дрожащими руками развел костер.
Пока пламя разгоралось, копатель выбрал место в болоте неподалеку с наиболее подходящей по виду трясиной и стал, тужась и кряхтя, стаскивать туда валявшиеся трупы.
Мертвецы, почему‑то, намного тяжелее, чем живые люди, так что ему пришлось хорошенько потрудиться, таская мертвые тела. Он по очереди кидал трупы в болото, отталкивал их длинной сухостойной елкой и притапливал, пока последний труп не исчез в чавкающей черной жиже, выкатив белесые бессмысленные глаза в небо…
Потом Коля сжег документы, чадившие черным жирным дымом, будто пропитанные грязью своих мертвых хозяев. Закончив, он нашел мочажину, с застоявшейся темной, но достаточно чистой водой, снял одежду, и, вымывшись, выполоскал барахло, выжал и развесил вокруг костра…
Развязав рюкзак, достал найденную фляжку — в ней еще что‑то плескалось, это Коля заметил еще тогда, когда выкапывал красивый сосуд из‑под земли. Отвинтил крышечку — запахло коньяком. Попробовал на язык — коньяк как коньяк. Сделал глоток.
«Ништяк, эсэсовец! Понимал в коньяках, фашистюга…»
Хмыкнул и допил содержимое фляжки: «Как раз мне в тему, а то трясется все нутро».
«Сто тонн, мля, он мне сказал — сто тонн еще унести надо, а так все шито–крыто, ушли и не вернулись… Но — пока что надо завязать с этим районом на месячишко. А жмура–ганса прикопать и заметку сделать, потом докопаю…»
Он надел не до конца высохшую волглую одежду, вернулся на место, где раскопал эсэсовца, и закидал его землей и валежником. Закинул рюкзак за плечи и привычным, ритмичным шагом, как некогда по горным тропам, зашагал вперед.
До трассы идти было еще десять километров.
«Там остановлю дальнобойщика и до города,» — решил Колян. — «На квартиру и хавку уже есть, даже останется еще на месяцы вперед — с жмуров нормально собрал бабла. А там — загоню соху, медальон и можно будет вообще зажить…»
Колян бодрым шагом двинулся вперед. Совесть за шестерых убитых уродов его не мучила — мир точно станет без них чище, не будут коптить землю и плодить таких же ублюдков. Не они первые, не они, вполне возможно, последние…
Копатель шел, автоматически отводя лапы елей от лица и думал о том, что иногда все‑таки можно добиться справедливости, но вот только почему‑то с ножом в руке. Наверное, такова жизнь… по крайней мере, для него.
Коля выкинул эти мысли из головы и сосредоточился на обыденном — как жить, как быть и что день грядущий ему готовит.
Колян с трудом продрался сквозь сон, хлопнув рукой по будильнику, мерзко верещавшему на тумбочке у кровати. Башка нещадно трещала, а во рту будто ночевал эскадрон гусар летучих…
Вставать не хотелось, но и жрать что‑то надо было — деньги, полученные после продажи эсэсовского кинжала, уже кончились, медальон тоже был прожран, пропит и прокурен. Ну никак не мог Колян удержать деньги… они утекали между пальцев, улетая бриллиантовым дымом к серому октябрьскому небу.
С вечера он договорился с барыгой о продаже оставшегося с копов хабара — пряг, крестов, всякого шмурдяка, но самое главное — автомата пэпэша и двух «волын» — парабеллума и вальтера пк.
Он все‑таки докопал того «ганса», из‑за которого ему пришлось замочить четырех отморозков. Не докопаешь — таких, как он, ухарей хватает, быстро вычислят тему и по раскопу сработают на раз. А потому — через пару недель Колян снова был на том самом приметном месте и выкопал «жмура».
В этот раз обошлось без приключений, потому что действовал он осторожно, как волк, стороной обходя все населенные пункты, прячась за кочкой при каждом шорохе — береженого Бог бережет, а не береженого конвой стережет.
В результате раскопок он обзавелся парабеллумом с вальтером. ППШ он достал из блиндажа в том же районе — похоже, что советского офицера привалило при обстреле.
Все стволы были в прекрасном состоянии, только поржавели немного, но Колян разобрал, почистил их, смазал, и выглядели они очень даже внушительно — бабла барыга должен был отвалить нормально.
Колян редко занимался продажей стволов, но если уж они попались — не кидать же их в болото, как те, отморозовские, паленые — да и бабло нужно. Что и не говори, а жрать–пить надо, в конце‑то концов. Не идти же в гопники, кидалы или в «быки» к мелкому районному авторитету.
Колян вообще испытывал отвращение к тупым «быкам» — будущему пушечному мясу бандитских разборок. Они долго не жили, да и, в общем‑то, хорошо не жили. Это только в фильмах про итальянскую мафию мафиози живут и процветают. Наши «быки» понтуются какое‑то время, а заканчивают свою карьеру на холодном прозекторском столе с канавкой для стока крови и нечистот.
Время лихое — девяностые годы. Легко делаются состояния и так же легко теряются. Человеческая жизнь не стоит ничего, милиция и спецслужбы не могут справиться с разгулом преступных организаций, растущих как грибы после дождя. Да и хотят ли они справляться?
Колян был уверен — нет. Зачастую отличить бандитов от ментов было невозможно — и те, и другие жаждут бабок и не ограничивают себя никакими условностями в борьбе за дьявольские бумажки.
Впрочем, Колян мало задумывался об этом, его больше занимало ежедневное выживание. Он привык принимать ситуацию так, как на войне: видишь врага — беги или убей. Или он тебя убьет.
Все просто — это враг, это… Бог знает, кто это, может быть тоже враг, но пока себя никак не проявивший, а поэтому всегда будь настороже.
Это как в Чечне — сейчас этот парень улыбается тебе, разговаривает с тобой и зазывает в гости, а ночью он выкапывает автомат и разряжает его по твоей палатке.
Жить надо, как считал Колян, по принципу — ничего не бойся, ничего не проси, следи за языком… и за спиной.
Продажа старого оружия была весьма рискованным предприятием — продавца могли и кинуть — жалуйся потом иди. Сделку могли накрыть менты, которым Колян, по большому счету, нафиг не нужен, но вот барыга с баблом им был очень даже интересен и, если бы накрыли барыгу, мимоходом взяли бы и поставщика стволов — копателя. И если барыга, возможно, и отмажется — Колян полетит на зону просто со свистом.
Барыга, с которым забил стрелку Колян, нАдух был какой‑то гниловатый, копатель чуял это всем нутром. Но что делать? Новые контакты налаживать долго, а жрать хочется сейчас. Понять, что не так с этим барыгой, Колян не мог, но его тренированное чутье говорило — будь «на щелчке».
Колян вышел на барыгу через знакомого с погонялом Череп — кличку тот получил за то, что поставил у себя на столе выкопанный с хабаром череп какого‑то ганса, надел на него штурмовую десантную немецкую каску и время от времени с ним разговаривал как с живым.
Не то чтобы Колян был нетерпим к чудакам и всяким дурковатым, но даже на его взгляд это был перебор, к такому челу надо было относиться с осторожностью.
Но деваться было некуда — тот барыга, что раньше скупал у Коляна хабар — бесследно сгинул. Ходили слухи, что его прибили бандиты за то, что он накалывал их с долей. Говорили, что бандюки откуда‑то просекли, что он имеет оборот бОльший, чем им говорит, а, значит, и отстегивать должен больше. Так слово за слово разборка превратилась в мочилово. Не он первый, не он последний.
Коляну было плевать на барыгу, но неудобство, созданное дебилами, зарезавшими курицу, несущую золотые яйца, его раздражало.
Новый барыга, на которого Колян вышел через Черепа, вызывал у него смутные ощущения опасности — в натуре, с какой стати тот интересовался тем, где Колян живет — типа чтобы поближе подъехать… Чисто, мля, для удобства Коляна, ага…
Колян давно уже не верил в бескорыстный интерес людей к своей личности. Если только это происходило не на войне, когда тебя прикрывает товарищ. Там, если ты не поддержишь товарища и он не поддержит тебя, вас обоих ждет смерть.
На гражданке все чего‑то хотели друг от друга, выгадывали, обманывали, ловчили и норовили подставить. А потому веры им нет.
Колян надел потертые джинсы, подняв их из кучки одежды, комом брошенной в угол, нашел за креслом кожаную куртку, натянул вязаную черную шапочку, обул кроссовки и, взяв большую, застегнутую на молнию сумку с хабаром, вышел на грязную лестничную площадку.
Снизу потянуло сладкой вонью — в доме был мусоропровод и жильцы бросали в него все, что заблагорассудится. Это «все» гнило, воняло, кишило крысами длиной в полметра. За рубежом, откуда наши содрали идею этого мусоропровода, аккуратные буржуи упаковывают мусор в специальные мешки, закрывая его наглухо. У нас же, как всегда, все было доведено до абсурда, в том числе и помойка в доме, сладко пахнущая полуразложившимся трупом…
Колян посмотрел на часы — ехать еще полтора часа. Он предусмотрительно назначил встречу на другом конце Города, на окраине рядом с комплексом гаражей, на всякий пожарный случай…
Хабар вместе с стволами вытягивал на 5 тонн баксов и был довольно лакомым куском для всех, который Колян был очень даже намерен получить… если Бог даст.
«Кстати, пора думать и о зиме, куда‑то пристраиваться — сезон копа кончился, на дворе конец октября, уже морозит, за городом хрустит лед в лужах. Пять тонн помогут продержаться месяца два–три, если особо на шиковать и не бухать, как вчера! — хмыкнул Колян. — На полгода не хватит. Вырубать хабар из мерзлоты топором не только не климатит, дак его еще и хрен найдешь — скоро уже щуп не пробьет замерзшую корку».
С такими мыслями Колян дошел до остановки, втиснулся в подошедший троллейбус, обивая углы тяжелой неудобной сумкой, плюхнулся на свободное место у окна, поставив сумку на колени, и замер, впав в полудрему.
За окнами уныло тянулся грязный Заводской район с изъеденными рытвинами мостовыми, забрызганными жидкой грязью бетонными заборами и афишными тумбами, пыльными венками на придорожных столбах, указывающими, где закончил свой путь обкурившийся мажор за рулем автомобиля или лихой бандит, подстреленный своими «коллегами» с «той стороны».
Люди, на тротуарах шли, сгорбившись под осенним ветром, пригибаемые к земле мелким, мерзким, моросящим дождичком. Ветер срывал последние листья с деревьев, перекатывал их по грязной мостовой и швырял в лицо людям, как будто сама природа давала понять, что она недовольна родом человеческим, и не намерена их любить — за все то, что они с ней творят.
От ТЭЦ в воздух поднимались столбы пара — вот–вот начнется отопительный сезон. Он должен был начаться еще две недели назад, но, как всегда, деньги поперли, котельные не подготовили. Трубы прогнили, магистрали прогнили… власть прогнила.
Впрочем, все как всегда в России, над которой весь мир уже давно проводит какие‑то дьявольские эксперименты — революции, войны сменяют друг друга, как в калейдоскопе.
Скрипучий голос водителя из хрипящего динамика объявил Коляну о нужной остановке. Копатель тяжело подхватил угловатую сумку и вышел из троллейбуса в серый грязный мир за окном.
Автоматически огляделся на предмет наблюдения спецслужб. Отметил стоявший неподалеку импортный микроавтобус с затонированными стеклами, мятую с левого крыла бэху с тонированными стеклами. Было видно, что кто‑то в ней сидит — стекло было приопущено, а в щель вытягивало облачко синего дыма.
«Хммм… Не нравится мне что‑то это все, — подумал Колян. — Чувство такое, как тогда, когда Серого подстрелили из зеленки, мля — как будто кто следит… Мож повернуть нахер… В рот пароход этому барыге, продержусь еще на оставшиеся сто баксов, а потом подыщу покупателя?»
Но вдруг представил, как будет экономить, жрать плавленый сырок с поганым хлебом, без пива и коньяка, и мысленно махнул рукой — «А! И не в таких условиях выживал. Все‑таки город, не лес. В болоте не утопят, что‑нибудь придумаю».
Колян решительно шагнул к бэхе, посмотрел на номера и постучал в тонированное стекло.
Стекло поползло вниз, из‑за него выглянуло широкое красное хохлятское лицо:
— Чо хотел?
— С тобой базарили за стрелку? Ты Мозга?
— Ну, я. Ты — Колян, что ли?
— А не похож?
— Ну, садись назад.
Колян открыл заднюю дверцу и заглянул в машину. На заднем сиденье расположился крепкий парень в кожаной куртке и штанах с лампасами, который хмуро поглядел на Коляна и, не говоря ни слова, отвернулся к окну.
— Слышь, Мозга, мы так не договаривались с тобой! Почему не один? Что за чувак с тобой?
— Да не ссы… — досадливо бросил Мозга. — Это, типа, охранник мой. Сам понимаешь — бабло, хабар опять же, мало ли. Он ваще‑то не памятливый и глуховатый — не услышал, не увидел, забыл. Давай, мля, не тяни время, нехера рисоваться, показывай товар и разбежались!
— Вначале бабло покажи… Товар‑то есть, где хрусты?
Мозга кинул на колени Коляну пакет:
— На — пять тонн, как в аптеке.
Колян надорвал пакет, глянул, что в нем, выдернул из пачки пару пятидесятидолларовых купюр и посмотрел их на свет.
— Вроде настоящие…
— Настоящие, настоящие, мля — кончай кота за хвост тянуть, товар давай!
Колян сунул пакет с деньгами за пазуху и кинул тяжелую сумку с хабаром на переднее сиденье бэхи. Мозга раскрыл сумку, стал перебирать содержимое.
— Ага — мясорубка, две волыны, колотушки, пряги, шмурдяк… Ладно, норма… Тебя подбросить к дому?
— Нет.
Колян протянул руку к дверце. Внезапно она широко распахнулась, и в салон ввалился здоровенный детина с бесформенными ушами и сломанным носом, видимо, бывший борец или боксер, зажав своим чугунным корпусом Коляна между «охранником» и собой.
— Куда брателла торопишься? Базар к тебе есть. Прокатимся сейчас.
— Мозга, что за хрень такая? Ты чо внатуре, волчара, творишь? — возмущенно крикнул барыге Колян.
— Ну, чо, чо… Ну, пацаны к тебе базар имеют… Я чо могу? С ними перетирай.
Бэха двинулась вперед, а за ней тут же тронулся микроавтобус.
«Чуяло, мля, сердце! Ну не хотел же я подходить… Чувствовал же, что гнильем пахнет от этой стрелы, но нет же — полез! — лихорадочно думал Колян. — На лодыжке стилет примотан… Валить этого носорога и выпрыгивать! Ну, завалишь — а как дверь открыть? Второй тут еще кантуется… не успеть. Надо дождаться остановки… Потом.»
— Куда едем‑то внатуре?
— А тебе не все равно? Сиди, мля, не вертись. — отрезал «охранник». — Узнаешь… напоследок.
«Носорог» прогудел:
— Фильтруй базар, Хомяк, нехера метлой работать…
— А я чо сказал‑то — приедем, все узнает.
— Ну вот и не п…ди лишнего… Седой уши отрежет.
Мысли проносились в голове Коляна:
«Седой… Да, слыхивал про такого! Крышует барыг–антикваров, мелких и крупных, держит рынок оружия — я‑то ему за каким хреном сдался, мелкий сталкер? Бабла у меня нету, хабаришко мелкий… Мля, это что‑то связано с тем барыгой, которого замочили, кому я сдавал хабар раньше, к гадалке не ходи. Так, что же им от меня надо‑то? И настроены серьезно, походу живым можно и не уйти. Если уйду — дергать из Города надо, что‑то тут стало жарковато для такого бродяги, как я. Хоть бы стилет суки не засветили… Может прокатит? За лоха меня держат, это хорошо. Надо прикинуться шлангом — пусть расслабятся. Хотя, не прокатит — вишь, как зыркают суки… Походу, все‑таки что‑то про меня знают, не рассламляются. Ладно, посмотрим, чо хотят».
За тонированными стеклами бэхи тянулись вереницы старых, дореволюционной постройки избушек, перекосившихся от времени и гнили. С грохотом, толкая перед собой воздух пополам с желтой дорожной грязью, распыленной в тонкую взвесь, пролетали тяжелые грузовики.
«На выход из города направляемся… Куда же они, суки, меня везут?» — Колян прикинул в голове карту района. Подходило только одно место — известная турбаза, где был ресторан и сауна для любителей покуролесить с девками вдали от чужих глаз.
Это место очень любили, по слухам, чиновники администрации, которые всегда держали тесную связь с теневым миром — и те, и другие делали бабки вне закона, и конечно, всегда пользовались услугами друг друга.
В этой стране такое положение вещей было не только нормальным, но и просто положенным. Бандиты, раньше бегавшие в «адидасах» и собиравшие мятые засаленные купюры с ларечников, год за годом матерели, надевали малиновые пиджаки (а самые удачливые и костюмы от «Армани»). Им хотелось уже не только денег, но и власти, лишь она теперь могла принести удовольствие этим нуворишам, раздувшимся от дармовых денег. Просачиваясь в администрации всех уровней, они занимали там должности, вначале небольшие, а потом все более и более значительные. Ведь теперь они были БИЗНЕСМЕНЫ, а не Клоп, Слон, Челкаш и Фартовый. Впрочем, в душе каждого из них по–прежнему сидел хищник — зверь, который не считается ни с чьей волей, кроме воли более сильных и удачливых.
Бэха просигналила у ворот турбазы, шлагбаум поднялся, и машина захрустела по покрытой мелким гравием дороге.
Ели, склоняясь к дороге, пропускали машину в темный зеленый тоннель.
Она остановилась у деревянного сруба с массивными дверями, обитыми железными полосами. Коляна вытащили из машины, подвели к двери и втолкнули внутрь. Он чуть не врезался головой в какие‑то тазики и веники — содержимое помещения напоминало склад у сауны, где хранились банные принадлежности.
Дверь захлопнулась, и он остался один в темноте.
На ощупь Колян нашел стопку каких‑то тряпок — простыней или полотенец, уселся на них и стал обдумывать, как бы свалить с этой дачи, да еще и сохранить за пазухой пять тонн баксов, которые оооочень даже пригодятся ему, когда он будет валить из Города, где земля горела под ногами.
«Суки, совсем, что ли, за лошка держат — даже не обыскали! Но вообще‑то это обнадеживает… Ясно, что не профи работают, те бы заточку и в жопе нашли,» — Колян нащупал с внутренней стороны лодыжки прибинтованный обоюдоострый стилет в жестких кожаных ножнах.
Стилет был сделан, вероятно, из обломка старинной шпаги. Колян нашел его на одном из выездов на коп и решил оставить себе — денег за него много все равно не дадут, а при такой работе как у него, хороший клинок лишним не будет. Работать с ним Колян умел, все‑таки готовили его к разведывательно–диверсионной деятельности, можно сказать, киллера из него делали, и делали умело. А война уже отшлифовала бойца до совершенства.
«Так что же им понадобилось от меня — денег? Я нищий, они об этом знают. Что я лично знаю такого, что их могло бы заинтересовать? Барыга? Ну и чего — барыга, он мне не сват, не брат был… Я к нему отношение имею только так, сбоку–припеку. СТОП! А пакет? Какой пакет мне оставлял Леший?»
Больше двух месяцев назад к Коляну с просьбой обратился его знакомый, тоже копарь по войне с погонялом «Леший». Копатель давно его знал и даже почти доверял. Был случай, когда они после удачной сдачи хабара зарулили в пивнушку и там здорово набухались. Местные шпанюки, которые живо просекли, что бабло у парней водилось, наехали на них в переулке, решили взять на гоп–стоп, когда парни потащились к остановке трамвая, поддерживая друг друга.
Шпанюков было четверо, они явно рассчитывали на легкую добычу, но двух тертых–перетертых «бродяг» взять было совсем непросто. Леший прикрывал ему спину, опираясь на Коляна (на ногах они держались не очень твердо, хотя пара пропущенных в балду ударов быстро их протрезвили).
Леший бил кастетом, который извлек откуда‑то из недр своих широченных штанов–варенок, Колян подобрал обрезок трубы, и для шпаны все закончилось печально — через пару минут двое валялись в отключке, а остальные отползали, подвывая и размазывая красные сопли.
После того случая два парня и подружились….
Как‑то раз Леший неожиданно заявился к нему на квартиру и вполголоса, оглядываясь нервно и суетливо (что было на него совсем не похоже), попросил Коляна на время спрятать некий пакет — там, мол, важные документы. Ничего такого страшного, просто надо подержать их какое‑то время и все, а то дома у Лешего держать их нельзя — ремонт идет, вдруг потеряются.
Колян был с тяжелого похмелья, ему было не до выяснения что почем, да и не любитель он был лезть в чужие дела — свои бы разгрести. Так что он сунул пакет на антресоли и благополучно забыл о нем на несколько месяцев.
С тех пор он Лешего не видел, и этот инцидент в памяти замылился, затянулся тиной. И вот теперь память выкинула на поверхность нужную информацию… Неужели этот пакет и был причиной его похищения?
Колян подумал еще минуты три и со вздохом встал: «Чего морочить голову предположениями? Все равно скоро все узнаю…».
Он немного размялся в полной темноте — в чулане было сыро и холодно, как в склепе. Пошарился руками по полкам, нашел еще ворох простыней, развернул, сложил несколько штук вместе и закутался ими с ног до головы.
Прошло, наверное, часа два, и Колян, пригревшись, стал слегка задремывать. Снаружи чулана загромыхало, и в щель приоткрытой двери влилась тусклая серость осеннего дня.
На пороге Колян увидел Хомяка:
— Иди мля, копарь х….в, Седой с тобой базарить будет.
Колян сбросил простыни и перешагнул порог, а Хомяк сзади немедленно двинул парня кулаком в поясницу, подгоняя:
— Быстро, мля, шагай, урод! Ноги тащишь, как беременная шлюха!
Колян в ответ промолчал, сканируя местность вокруг:
«Елки стоят рядами, пространство просматривается и простреливается, за сосновым бором лес, река с той стороны, с этой овраг… Забор бетонный, высокий, хрен перескочишь. Наверху арматуры заточенные и колючая проволока. Вот, мля, устроили суки Бухенвальд. Лес для бухания, Бухенвальд!» — глупая мысль пришла к Коляну и он нервно хихикнул.
— Чо, мля, лыбишься, сука? Шагай шибчее… напоследок. Больше не пошагаешь, — заржал Хомяк и еще раз крепко двинул его в спину.
«Походу, валить меня будут, других вариантов нет… Надо что‑то придумывать, выбираться… Тееекс… Спектакль разыграть придется!»
Наконец они пришли к одноэтажному, вытянутому, как кишка, зданию на самом краю турбазы. Тропинка от него тянулась к реке и упиралась в купальню с беседкой и лавками из дерева, отполированного и покрытого лаком. За причалом виднелась темная осенняя вода, покрытая рябью от холодного ветра. На берегу стояли легкие шлюпки, водные велосипеды и спасательные круги, напоминавшие об ушедшем лете.
Хомяк подвел Коляна к двери и втолкнул его внутрь. Колян влетел, с трудом удержавшись на ногах, и осмотрелся. В комнате стоял стол из темного, тяжелого даже на вид дерева, сервированный закусками и разнообразными спиртными напитками, а вокруг стола сидели пять человек — уже знакомый Коляну «Носорог», и еще четверо, которых Колян не знал, да и, впрочем, не хотел бы знать. Главным в компании, судя по всему, был хорошо одетый человек лет пятидесяти с седыми, практически белыми волосами. Он наткнул на вилочку аппетитный гриб и указал вилкой Коляну на стул, стоящий в метре от стола:
— Садись, брателла, гостем будешь!
— Гостей так не приглашают, — дрожащим голосом сказал Колян. — Сказали бы, я бы приехал… Чо, внатуре, хватаете, тащите куда‑то — я ничо не знаю, чо почем!
— Глохни! От вас дождешься, пока вы приедете… Да и как тебя пригласить‑то, ты же где‑то тихаришься. Еле–еле тебя выцепили, два месяца уже ловим.
— Да чо меня ловить‑то, бабла у меня нет, машины нет, живу где придется! Чо я вам дался‑то!?
— Ща узнаешь. Хомяк — налей братану рюмаху. Да и закусить дай — мы ж не фашисты в конце концов, дадим после первой закусить!
Бандиты заржали над шуткой Седого, а Хомяк налил стопку водки, подошел к сидящему на стуле копателю и протянул ему рюмку. Когда тот потянулся за ней, Хомяк выплеснул содержимое парню в глаза и неожиданно, резко ударил его поддых:
— Вот тебе рюмка, вот тебе, мля, закуска после первой! Еще щас закусить дам! — бандит еще несколько раз ударил Коляна в живот, и тот, изобразив полную потерю сознания, скрючившись, осел на пол.
— Эй, Хомяк, ты там с клиентом не перестарался? — обеспокоился Седой. — Он нам еще ничо не сказал! По башке не бей его, а то все повылетает!
Хомяк для верности пару раз пнул Коляна по ребрам и глумливо протянул:
— Да не… Живой, лошара… Ща очухается. Я его только слегка приласкал…
Колян выждал несколько минут, простонал и открыл глаза.
— За что бьете‑то, чо я сделал… Скажите, чо надо, я все сделаю…
— А если мне надо, то и отсосешь, лошара? — бандиты заржали — Ты за базаром следи, а то враз опустим!
Они опять поржали, потом зазвенели рюмки и заскребли вилки по тарелкам.
— Хомяк, усади его на стул — пока хватит с него. Ща посмотрим, чего нам этот лошок говорить будет, может, и живой останется. Дружок‑то его уже давно раков кормит на дне, глупый был… Не знал, где молчать надо, а где говорить, ага.
— Вопрос первый — где карта?
— Какая карта? — просипел Колян. — Никакой карты не знаю!
Седой кивнул Хомяку, и бандит с размаху пнул Коляна в живот. Колян с трудом вдохнул и попытался выблевать на пол содержимое желудка.
— Еще раз спрашиваю — где карта, которую тебе оставил Леший?
— Да не знаю я карты никакой! Не знаю! — в отчаянии прокричал Колян.
— Хммм… Может и правда не знает? — прогудел «носорог».
— Ну, хорошо. — задумчиво сказал Седой. — Спросим по–другому — Что тебе оставлял Леший?
— Ну, пакет он мне дал какой‑то, сказал, чтобы я его припрятал как следует. А я х…й его знает, чего там такое!
Бандиты переглянулись:
— А где этот пакет?
— Да я прикопал его в одном месте. Завернул в полиэтилен, в банку положил и прикопал… Леший, сука, обещал бабла подкинуть за сохран, я и повелся… А вишь, в какой блудняк встрял… — Колян всхлипнул и сморщился.
— Ладно, ладно, покажешь нам, где пакет и гуляй себе — довольно объявил Седой.
«Хера — гуляй! Хер вы меня отпустите, или я не знаю вашу шатию. Скорее отпустите поплавать на дно к Лешему!» — у Коляна защемило сердце. — «Эх, братан, братан… На войне Бог не дал помереть, а тут какие‑то ублюдки…»
— Да чо там такое, в пакете‑то, я и знать не знаю, — простонал Колян, — Мне и нах ничо не надо, забирайте вы этот с…ный пакет.
— Чо–чо, карта там, карта схрона со стволами и рыжьем, не знал? — Седой остро глянул на Коляна, как бы проверяя — не просочилась ли информация наружу. — Не знааал, вижу… Ну, теперь знаешь. Да ладно, ладно, не ссы, мы тебе бабла дадим, за границей жить будешь, долю дадим!
«Долю дадите, ага. Возле Лешего моя доля… на дне реки».
— Да я и не сомневаюсь, вы же правильные бродяги, не обидите мужика! — Колян подумал — не переборщить бы с спектаклем, а то завошкаются, насторожатся. Нет, вроде сожрали как миленькие, расслабились. Думают, небось — развели лошка, пусть себе надеется.
— А говорили — крутой парень, быстро спекся! С Лешим‑то мы долго возились, пока он тебя сдал. Я ему глаз выбил, а он все молчал… А ты вот г..ном оказался, — Хомяк радостно хохотнул.
У Коляна от ненависти сжалось в горле: «Ну сука, дай мне время! Доберусь я до тебя! Русские своих на войне не бросают».
Колян всхлипнул:
— Давайте я покажу, где пакет. Съездим вместе заберем, это на «дачных»! Кроме меня никто не найдет, только я ориентиры знаю!
Седой коротко кивнул:
— Хомяк, Гвоздь, Кривой — берите джип, грузитесь и мухой туда–обратно. Там и с брателлой расплатитесь…
Бандиты встали из‑за стола, утирая руками сальные, испачканные губы и на ходу дожевывая жратву, подошли к Коляну, подняли его под руки и почти волоком потащили к выходу.
Колян старался сильнее виснуть на руках бандитов, изображая полную телесную немощь и душевное сломление — при рывках он жалобно повизгивал и подволакивал ноги.
Его подвели к огромному тонированному джипу и бросили на заднее сиденье. В ногах, на полу, лежали, как он уже успел заметить, мешки и веревки…
«Мне, по–ходу, приготовили, падлы!» — с ненавистью подумал Колян. — «Даа, Леший, заварил ты кашу… А ведь болтал он что‑то про схрон, стволы, рыжье в нем, да я такой похмельный был, что мне пох…й все это было… Да и не верю я во всю эту хрень — сколько ходит карт сокровищ, барских домов и схронов, якобы оставленных немцами! Хотя иногда и правда выкапывали очень крутые вещи. Вон, недавно в Калининграде на рынке появились рарики со штампами музея Кенигсберга. Немцы, когда отступали, упаковали ящики и спрятали в казематах, а наши, когда пришли, все захватили, разграбили, что было ценного — золотишко там, серебро, посуду, а мелочь покидали, да и смешали с землей. А ведь она, эта мелочь, покруче хабара бывает. Рассказывали пацаны — наткнулись на этот клад такие же, как я, бродяги, сыпали землю на сито и просеивали. Много бабла взяли, пока власти не спохватились и не перекрыли ручеек. Много чего тогда было найдено, и на этом хабаре много людей приподнялось».
Колян уселся поудобнее, зажатый с двух сторон тяжелыми телами бандитов, поморщился: «Похоже, ребра — сплошной синяк. Хорошо хоть уроды не нашли стилет».
Кроме стилета был еще один фокус, на который парень возлагал большие надежды на спасение. Этому фокусу Коляна научил один старый уголовник. За щекой у копателя лежало лезвие безопасной бритвы, которое он засунул в рот, пока сидел в чулане, а в умелых руках безопасная бритва — это серьезный аргумент в споре. Колян всегда таскал с собой пару лезвий на всякий случай — и менты не докопаются, если что, и какое–никакое оружие.
За окнами тянулись серые улицы Города. Вот и пост гаи на выезде. «Может, остановят?!» — с надеждой подумал Колян.
— Сиди, мля, не мельтешись! — проронил Гвоздь, как будто прочитав его мысли. — Менты тебе не помощники.
Менты равнодушным взглядом проводили пролетевший мимо огромный, с тонированными наглухо стеклами джип, и Коля затосковал. Машину явно знали. Интереса она у ментов не вызвала совершенно.
«Куда как приятнее остановить соломенно–желтую ржавую шаху с хачиками или москвич с колхозаном», — подумал Колян. — «Те будут извиваться, оправдываться, бабла дадут, а тут… А тут СВОИ».
Джип помчался дальше по трассе, громыхая огромными колесами на выбоинах разбитой дороги.
— Так, 3 дачная уже — давай, показывай, куда ехать! — прогудел Гвоздь.
— Ну, дорога сейчас пойдет влево. Там дерево еще такое высокое у пруда стоит, я пакет в банку положил консервную на всякий пожарный — а то квартиры меняю часто, могу потерять, забыть. А потом Леший спросил бы с меня…
Колян, конечно, врал — никакого спроса с него бы не было, да и с Лешим у них были совсем другие отношения, но уроды‑то об этом не знали… И слава Богу, что не знали.
Они проехали еще километра три. Место было совсем глухое. Пруд, заросший осокой и ежевикой по берегам, привлекал отдыхающих только летом, когда дачники и горожане, которым было влом ехать далеко, приезжали сюда побухать, а заодно и окунуться в грязную, пахнущую тиной и навозом воду. В конце октября тут было тихо, сыро и холодно, и лишь октябрьский ветер трепал ветви старой, дуплистой ивы на берегу пруда.
— Вот тут надо искать место, ща отсчитаю шаги… Там я банку и зарыл. Лопату мне надо.
— Да есть лопата, на! Только гляди, без шуток! — Гвоздь достал из‑за пояса пистолет ТТ, передернул и направил его в сторону Коляна.
Колян отсчитал двадцать шагов в сторону от ивы, сделал вид, что определяется на местности, и стал неторопливо копать, искоса посматривая вокруг.
«Так, Колян, если ты сейчас вопрос не решишь, кормить тебе в этом пруду раков, к гадалке не ходи. Самый опасный — Гвоздь. Эти‑то оба лохи — пока достанут стволы, пока поймут что делать — поезд и ушел. А он, Гвоздь, стоит на взводе, осторожный. Вначале его надо нейтрализовать» .
Ямка углубилась на метр. Хомяк и Кривой что‑то рассказывали друг другу, хихикая и матерясь, Гвоздь тоже расслабился, скучающе поглядывая на копающего лоха.
«Жить хочет, лошок, а и не знает, что хана ему пришла. Все там будем, но ты — сегодня, а я — ЗАВТРА, — думал Гвоздь. — Вообще, что‑то Седой меня загонял, как пацана, я все же авторитет! Может, отделиться со своей кодлой? Но то — война, передел. Нет, а что — взять стволы со схрона, рыжье, и тогда мне сам черт не страшен будет!»
Приятные мысли прервал копающий лох, крикнув:
— Ну вот, я же говорил! Вот она банка!
Гвоздь опустив руку с пистолетом, подошел к нему. Бандиты сгрудились над раскопом, и наклонились, заглядывая в яму.
— Ну вот, вот же она! — Колян незаметно перекатил лезвие во рту, потянулся рукой к лицу, и…
Ррраз–ррраз! — ударил крест накрест по лицу Гвоздя. Правый глаз бандита лопнул, раскрывшись как сырое куриное яйцо. Гвоздь, забыв про ствол, дико закричал и схватился руками за обезображенное лицо. Кровь ручейками бежала сквозь прижатые руки и затекала ему в рукава.
Время как будто остановилось. Колян со стороны смотрел на себя и на площадку вокруг ямы.
Отпрыгнул чуть в сторону, наклонился, резко задрав штанину так, что она лопнула по швам — и стилет с легким шелестом выскочил из ножен.
Кто делал его? Да кто знает — может, наш солдат, выкопавший обломанную плоскую шпагу пока рыл окоп. Может, немец, так же ловивший вшей на передовой. Но главное — это был прекрасный клинок, 30 сантиметров длиной, обоюдоострый, заточенный Коляном до остроты бритвы. Рукоять стилета из дерева, давно сгнила, и Колян сделал новую рукоятку, обмотав ее прочным сыромятным ремнем, чтобы не скользила ладонь при ударе.
Нож привычно порхал из руки в руку как ласточка — согласно всем приемам ножевого боя. Бандюки, как в замедленной съемке потянулись за пазуху, видимо, за стволами.
Выпад! Чирк по сонной артерии! Фонтаном брызнула кровь. Обратным плавным секущим движением — по бедру второго, глубоко, до кости распахав в полуприседе внутреннюю часть бедра. Еще фонтан крови — бедренная артерия задета.
«Глаз, говоришь, выбил Лешему?!»
Выпад! Стилет погружается в глаз Хомяку и входит в мозг. Тяжелый бандюган падает как телеграфный столб, подпиленный колхозниками.
Второй бандит, зажав горло одной рукой, пытается другой направить ствол в сторону Коляна.
Чирк! Сухожилия запястья перерезаны самыми страшными в ножевом бое режущими ударами. Пистолет падает на землю.
Выстрел… один… другой!
Колян в перевороте ушел кувырком вперед и оглянулся — ослепленный Гвоздь палил наугад по звуку в сторону схватки.
Копатель коротко размахнулся и метнул стилет — тот пробил шею Гвоздя со стороны сонной артерии и вышел с другой стороны острым, блестящим концом старинной стали.
«Крутой мужик, — подумал Колян. — Крепкий! Надо подождать, пока откинется…»
Гвоздь расстрелял обойму, мягко осел на колени, упал на бок и затих.
В умирающем мозгу бывшего спортсмена яркой вспышкой пронеслись картины — он на пьедестале, вокруг толпа на трибунах неистово бушует и радуется его победе. Дом в деревне и на его пороге старая мать, умершая много лет назад, так и не дождавшись домой сына, который уехал побеждать в далекий Город. Гвоздь ощутил аромат яблок и сдобы, идущий от ее теплых рук и подумал: «Наконец‑то я дома… мама!» И умер.
Колян с дрожью во всем теле опустился на землю возле трупов. Посидел минуты три, утихомиривая дыхание. Потом приподнялся, обшарил Хомяка, стараясь не испачкаться в крови, достал из его кармана пачку сигарет, и с третьего раза закурил, чувствуя, как напряжение оставляет его, улетая с клубами горьковатого дыма.
«Так, что же будем делать, Колян? Надо мухой пробираться к дому, брать пакет Лешего и валить из Города, пока меня тут не поджарили!»
Обшарил остальные трупы, забрал деньги, просмотрел документы и сложил их в карманы. Выбрал себе ствол. Ему понравился «глок» Кривого — у Хомяка и Гвоздя были простые ТТ. Но патроны к «глоку» не найдешь… Наш тэтэшник, хоть и старье, но прошивает броник как картонный и патроны достать легко, да и привычнее он как‑то. «Глок» он оставил покойникам.
Коля продолжил копать начатую яму, и, когда она ему стала по пояс, стащил туда трупы и быстро забросал землей… «Все равно найдут, но до весны долежат — снегом запорошит и ладно. А мне надо времени немного, успею обернуться, пока чухнутся. Искать уродов будут, но… Где я живу они не знают, бабло с трупов у меня есть, джип возьму — стекла у него тонированные — не видно кто едет, да и менты машину знают».
Решительно подошел к джипу, сел на сиденье, отрегулировал его по себе — Гвоздь был очень крупным мужиком, ноги Коляна едва доставали до педалей машины… Но, как говорил тренер по единоборствам: «Ребята, главное — не гора мышц, главное — скорость! Не перекачивайтесь! От удара ножом никакие мышцы не спасут, только такая же скорость!» Колян запомнил его слова…
Он повернул ключ зажигания, мощный двигатель низко зарычал. Передвинул рычаг в положение «вперед» и машина, выбросив из под колес песчаный грунт, двинулась вперед…
Впереди маячила неизвестность, но Коляну было не привыкать идти вперед, не зная, будет ли он жив через час, два, день, месяц, а может и через одно мгновение…
Огромный джип утробно урча выбрался на лесную дорогу, похрустывая утренним льдом в лужах, и, разбрызгивая грязь, крупными ошметками разлетающуюся по сторонам, потянул в сторону трассы.
Колян сидел в кожаном кресле машины и его внезапно охватило противоречивое чувство: с одной стороны кайф — «Удобно, хорошо сидеть», с другой досада — «Вот суки, могут же жить! А я почему так не могу?»
Вероятно, именно с таких мыслей и начинались все революции, в результате которых уже НИКТО не мог ехать в таких вот креслах, кроме тех, кто вовремя ВОЗГЛАВИЛ народную стихию. А такие, как Колян, всегда были и будут пушечным мясом, расходным материалом, умиравшим за непонятные идеи по приказу дурных военачальников и бездарных правителей. Как сказал один советский военачальник, когда ему указали на то, что благодаря его приказу ожидаются невероятные потери наших солдат: «Это же война! А русские бабы еще нарожают! "
Коля старался об этом не думать — такого рода размышления отнюдь не помогали выжить в нынешнем неспокойном, враждебном людям мире, но могли испортить настроение на весь день.
Да и когда этот мир был добр к человеку? Природа время от времени приходит к выводу, что человек — лишний на этой планете, и стирает его как раздавленного жучка с лобовухи автомобиля. Катастрофы, войны, эпидемии — миллионы людей гибнут, не успев пожить как следует, воспитать детей, построить дом, влюбиться по–настоящему…
«Надо оставить машину на соседней улице, — стряхнул с себя грустные мысли Колян. — Иначе бабки у подъезда офигеют, когда такой нищий кадр, как я, подкатит к дому на джипе. Тем более, что светиться мне совершенно не с руки. Забрать пакет, подхватить оставшийся хабаришко, барахло (благо его мало) и валить надо с квартиры. Где гарантия, что они не просекли это место? Не надо недооценивать противника. Лучше переоценить».
Мелькнул знакомый пост ГАИ со скучающими мордатыми гайцами. Потянулись пригородные пейзажи Города — покосившиеся грязные домишки, шиномонтаж на обочине, тошниловки хачиков с недожаренной собачатиной и паленой водкой.
Затянул моросящий, гадкий дождик. Встречные грузовые машины обдавали джип волнами желто–коричневой взвеси, оседающей на стекле непроницаемым ковром. Спасали лишь мощные дворники да омыватель стекол, выпускающий потоки жидкости, похожие на струи брандспойта.
«Главное случайно в городе на них не наткнуться. А остальное пофигу, меня так просто не достать, — думал Колян. — Бабло у меня есть, слава Богу, они не вкурили, что я пять тонн баксов у барыги взял. Кроме того, с этих жмуров снял тонны две — жить можно. Перво–наперво хату себе спроворить, с этой валить надо точно, я уже там два месяца сижу, примелькался. Могут просечь. Хорошо бы тачку какую–никакую взять, копейку или шаху. Эти уроды говорили про схрон с хабаром — вдруг вывозить придется, не в рюкзачке же в самом деле таскать… Глупо, да и засветишься. Хммм… Ты что, Колян, поверил в схрон с рыжьем и стволами? А почему бы и нет. Не стали бы такие люди как Седой пустой базар держать по теме да людей валить. Что‑то там есть… Бог знает что, но есть, и теперь это мое наследство от Лешего».
У него опять защемило сердце. Когда уходят друзья, ты как будто теряешь часть самого себя, кусочек сердца, души…
Колян не мог выразить это чувство словами. Вся его жизнь была выживанием начиная с тех самых пор, как он никому не нужным нищим пацаненком слонялся по двору и лишь чудо (в армию забрали вовремя) уберегло его от отсидки и уголовного будущего, которое ждало большинство соседских пацанов.
Жизнь не сделала его злым парнем. Здоровый цинизм, понятия о порядочности и дружбе — все это у него было. Вот только рассуждать об этом высоким штилем он не умел.
Он отгонял мысли. Так ведь намного легче жить, не думая ни о чем. Именно поэтому в армии все казалось проще. Там за него думали командиры. В гражданской жизни думала власть, подкрепленная телевидением, газетами и другими механизмами отупления народа. Коля был продуктом своей эпохи, человеком войны, человеком, рожденным, чтобы умереть молодым. И он слишком хорошо знал, что бывает с теми, кто дает волю плохим мыслям. Страх и безнадега 90–х отправили на тот свет больше людей, чем самые жестокие бандиты.
Город принял в свои кривые грязные улочки бандитский джип с новым хозяином. Потянулись знакомые скверы. Вот и Заводской район, в котором Колян снимал квартиру — тут жить было подешевле и попроще…
Коля припарковал джип у бордюра, обшарил его еще раз напоследок, прихватив лежавшую на заднем сидении сумку с продуктами и выпивкой — чего добру‑то пропадать. Найденной тряпочкой на всякий случай вытер руль и все поверхности, которых он мог коснуться, оставив отпечатки пальцев.
Поморщившись от боли в отбитых ребрах, копатель вылез из машины, оставив ключ торчать в замке зажигания — может, кто угонит, район‑то лихой, все больше путаницы будет. Дворами пробрался на соседнюю улицу и направился к своему дому, внимательно осматриваясь по сторонам.
Вечер, туманный осенний вечер опустился на город, промозглый ветер раздувал клочковатые облака по небу. Он не встретил по дороге ни одного человека.
Дверь подъезда хлопала деревянной половинкой, жалобно повизгивая и вздрагивая от каждого порыва ветра. Колян поднялся по пыльной, пахнущей кошачьей мочой лестнице, внимательно поглядывая в окна на лестничной площадке — в грязном стекле отражалась лестничная площадка, и можно было легко рассмотреть, что находится на лестнице этажом выше. Безопасность превыше всего.
На этот раз он без приключений дошел до квартиры, открыл обитую дерматином дверь желтым, окисленным от времени ключом, разулся, бросил куртку и шапку на тахту, устало опустился рядом и стал думать, что делать дальше.
Посидев всего пару минут, Колян поднялся, подошел к антресоли, поставил табуретку и залез наверх, открыв створки. Вот он, пресловутый пакет, за который погиб Леший, за который Колян чуть не лишился жизни.
Ловко спрыгнул на гулкий пол квартиры из облупленных, крашеных поносной коричневой краской горбатых досок, сдул пыль с пакета и чихнул от попавшей в нос пыли.
" Увесистый пакет, — подумал Колян — что там Леший натолкал?»
Он надорвал прочную обертку из толстой бумаги и вытряхнул содержимое пакета на диван.
Выпала топографическая карта генштаба, затем пожелтевшие страницы с выцветшими, набранными на печатной машинке буквами. Все это припечатала пухлая пачка долларов. Колян прикинул ее на ладони.
«Тонн десять, по–ходу…»
Он развернул записку, лежавшую сверху, подписанную: «Коляну»:
«Колян, братуха, если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет в живых. Я всегда знал, что ты прикроешь мне спину, если что… Прости, что втравил тебя в эту засаду.
Как ты знаешь, в городской архив меня по знакомству пускает мамкина двоюродная сестра, и я там в очередной раз искал инфу о хабарных местах: старые карты, упоминания о боях. И случайно наткнулся в чулане на какие‑то пыльные старые коробки. Спросил у тети Светы — что за ящики. Она мне сказала, что работает в архиве уже 20 лет, но до сих пор не знает, что там лежит. Лет 15 назад, после пожара, военный архив и городской архив «переселили» в это здание. Кинули ящики в угол и забыли про них. Мол, скорее всего, ничего там нет ценного. Я спросил разрешения посмотреть, что там. Она махнула рукой — да ради бога, только никому не говори, что я тебе разрешила — мало ли, начальство услышит.
Я оттащил коробки в укромный угол и стал их разбирать. Это были рапорты, хозяйственные отчеты, донесения, в общем — всякая хрень, напечатанная офицером НКВД, приданным партизанскому отряду, который воевал в тылу немцев неподалеку от нашего города.
И лишь один документ меня поверг в шок — рапорт о нападении партизанского отряда на немецкие обозы и перечисление захваченного имущества. Прочитай его обязательно. Я стал искать место нападения, сопоставляя старые карты, метки урочищ и документы о расположении лагерей и баз партизан.
Кстати, после этого удачного налета, отряд был практически полностью уничтожен, а капитан Селин, что составлял отчет, был убит, и лишь документы были спасены в целости и сохранности — он успел оставить их связнику в деревне. Связник после войны передал документы в военную прокуратуру, там они пролежали довольно долго (на папке штамп и роспись — «Передать в архив», а рапорт и акт хранились в заклеенном конверте с надписью «Совершенно секретно»). Никто не удосужился разобрать документы по листочку, как следует… Бардак, он и в те годы был бардак.
На карте генштаба я отметил то место, где предположительно был схрон партизанского отряда, их запасная база. Информация хранилась в строжайшем секрете, а, значит, есть надежда, что ничего до сих пор не тронуто.
Желаю тебе удачи, братан. Если найдешь схрон — пришли долю (сколько сможешь) моей мамке с сестрами. Больше ей помочь некому. Адрес: Город, ул. Лесозаводская, дом 14 а кв.38, Федорина Мария Сергеевна.
Я попробую выйти на барыгу — сбыть хабара оптом. Как бы он, сучара, правда, меня не вложил братве.
Но если у меня не получится… Живи, братуха, и не горюй! Все там будем. Отомсти за меня, если сможешь.
Твой друган Леший.
P. S. Тут 10 тонн баксов, возьми себе половину, а вторую подкинь мамаше.»
У Коляна защипало в глазах. Он потер глаза тыльной стороной руки и задумался: «Значит, правда есть что‑то в схроне и это «что‑то» ооочень непростое, раз Седой взялся за дело. Седой с мелочевкой дела не имеет. Надо почитать этот рапорт…»
Коля развернул пожелтевшие бумаги, положил на потресканный, с облупившимся коричневым лаком, журнальный столик и углубился в текст.
Совершенно секретно.
Колян мельком проглядел перечень барахла — белье и одеяла его никак не заинтересовали. Вдруг, ниже, не веря своим глазам, он прочитал:
У Коляна перехватило дух:
«Ни хера себе! Вот тебе и Леший… Вот это чувак! Накопал инфу, так накопал! И где же все это счастье лежит?!» Он снова обратился к письму.
Заканчивался рапорт так:
Колян взял в руки акт передачи барахла, зачем‑то посмотрев его на свет. Потом раскрыл карту генштаба с пометками Лешего и увидел небольшой крестик с карандашной надписью рукой Лешего — «где‑то тут!»
Присвистнул — ведь это глухой лес в километрах ста от Города. Место окружено болотом — с одной стороны, с другой — река, буреломы. Не больно‑то туда долезешь.
«Мне нужна тачка вроде УАЗа, — подумал Колян — Иначе хрен доберешься. Это, конечно, не проблема. Бабло есть, завтра просмотрю объявления и возьму себе что‑нибудь приличное. Пешком не климатит шастать… Да и не унесешь столько хабара на своем горбу. Из Города бы еще выбраться, пока башку не снесли. Что же делать — сейчас свалить, или до завтра подождать? Как бы не обложили меня… А и куда в ночь идти? Если только… Ну да, к Катюхе — старая любовь не ржавеет».
Ухмыльнулся, вспоминая.
Катька работала девочкой по вызову. Типичная деревенская девка, жадноватая и не великого ума, но если ее подмазать — пару ласковых слов, сотку баксов и жратву подкинуть — вполне можно было бы у нее зависнуть на пару дней и как следует подготовиться к поездке.
Он познакомился с Катюхой после удачной сдачи хабара. Возвращаясь домой, он увидел на стене визитку фирмы досуга и подумал — почему бы и нет? Он что, не мужик что ли?
Так Катька оказалась в его комнатушке. И, как обычно поступают такие девицы с хорошими клиентами, сунула Коле телефончик своей съемной квартиры. С тех пор он время от времени позванивал Катюхе, то навещая ее там, где она жила, то вызывая к себе, когда влом было куда‑то ехать.
Коля собрал свои нехитрые пожитки, положил в рюкзак оставшийся мелкий хабар, сунул в нагрудный карман пакет с картой и документами. Потом передумал и снова достал бумаги. Вынул зажигалку, подошел к расписному, под хохлому, подносу на столе, сложил на него отчеты, карту, помял и поджег. Старые бумаги вспыхнули ярким, коптящим пламенем, потом сжались в черные, с красными краешками угольки и потухли.
Колян задумчиво перемешал карандашом пепел, повернулся и пошел к выходной двери.
Карта прекрасно отпечаталась у него в памяти, а таскать с собой такую опасную бумагу он не собирался. Лешего это ни к чему хорошему не привело…
Коля распахнул дверь, обитую дерматином, разодранным по низу злыми кошками, захлопнул английский замок и стал спускаться по лестнице, тускло освещенной уличным фонарем через грязное, засаленное окно.
Спускаясь, он внезапно ощутил запах табачного дыма, тянувшийся снизу. Осторожно посмотрел с лестничной площадки на подъездную дверь, ожидая самого худшего, но там стояли всего лишь два алкаша, обнявшиеся в приливе пьяной братской нежности.
Он незамеченным прошел у алкашей за спиной и шагнул в ночную тьму, навстречу неизвестности…
Ночная улица встретила Коляна промозглым холодом и мелкой моросью. Он дошел до остановки и спохватился, что в столь позднее время автобусы и троллейбусы не навещали эту тьмутаракань. Поднял руку, тормознул какую‑то ржавую копейку с работягой за рулем, видимо подрабатывающим вечерами после работы. Зарплату на заводах не давали месяцами, поэтому все, у кого была машина — от рабочих до инженеров — выезжали вечером на промысел. «Набомбив» деньги, можно было протянуть еще некоторое время.
Работа «извозчика» была опасной и страшной — не проходило и недели, чтобы в новостях не сообщили о нападениях на таксистов или обычных водителей, но выбора у многих из них не было. Жить‑то на что‑то надо?
Колян быстро договорился с водилой, и копейка, громыхая подвеской на выбоинах мостовой и гремя раздолбанным движком, понесла его на другой конец Города.
Колян сидел на продавленном, с выпирающими пружинами сиденье, и мысли его текли размеренно, четко и неторопливо:
«Долго у Катьки находиться нельзя. Могут сдать. Та же Катька — баба неплохая, но все зависит от цены вопроса… Если Седой поднимет все свои связи — может и просечь фишку. Кто‑то, может, слышал, что я с ней кружился, кто‑то вякнет, что меня с ней видели… В общем, времени у меня хер, да маленько, а именно — дня два. За это время надо присмотреть УАЗ, и не мелочиться — взять приличный аппарат. Смешно будет, если я застряну посреди трассы со стуканувшим движком или вылезшей полуосью, отправляясь за несметными сокровищами. Да и там еще неясно как дела с подъездом. Может, придется пробиваться к месту, как на танке. Увозить хабара надо столько, сколько смогу — потом можно и опоздать… А после этого прикуплю домик где‑нибудь в деревушке подальше отсюда, и отсижусь, пережду, а там война план покажет».
За этими мыслями Колян незаметно подъехал к улице Красногвардейской, где обитала Катька, вышел из машины, расплатился с усталым, потрепанным жизнью водилой, и пошел к телефону–автомату:
«Надо позвонить. Как говорится, правильный муж, приезжая из командировки, всегда звонит жене, если не хочет выглядеть глупо, застав в своем доме чужого мужика».
Колян хихикнул про себя и утвердился в решении:
«Надо позвонить в натуре — хер знает кто там у нее, береженого Бог бережет…»
Сунул в автомат карточку, набрал Катькин номер. После долгой серии гудков она наконец сняла трубку:
— Слушаю!
— Катюх, это Колян. Я у твоего подъезда. Ты как, пустишь бродягу?
— Колян?! Да ты охренел, ночью бродишь… Ну пущу, коль пришел. Только разоспалась, весь сон перебил… Давай, подымайся, ща открою!
Колян вошел в подъезд и поднялся на третий этаж. Дверь в Катькину квартиру распахнулась, как только он ступил на площадку — видно, следила в глазок. Колян вошел в прихожую и закрыл дверь. Катька стояла босая в одной ночнушке, опираясь на дверь и зевая, как три бегемота вместе взятых.
— Ты чо на ночь глядя удумал? И не позвонил заранее! А если бы я занята была?
— Ну если бы да кабы… Не занята же.
— А чо с вещами‑то? — у Катьки удивленно расширились глаза.
— Катюх, перекантоваться мне надо пару дней… Проблемы у меня. Бабло есть, не переживай.
— Проблемы? Ты меня во что хочешь впутать? Мне и так проблем хватает. Вчера на заказе попала к уродам, думала живой не уйду — бандюки драли во все дырки всю ночь и ничего не заплатили. Я Пашке нажаловалась, а Пашка заткнулся и все — какие то крутые оказались, он и перессал. А может и похеру ему просто. Ладно, раздевайся, проходи… Ты сколько пробудешь у меня?
— Да дня два максимум, кля! Потом свалю, как разберусь немного.
— Ну, с тебя 500 баксов. Пашке тогда скажу, что братан двоюродный из деревни приехал, поживет у меня пару дней, мол… Он тебя все равно не помнит, мозги все пропил.
Колян скинул рюкзак в прихожей, поставил на пол пакет с барахлом, стянул куртку и, повесив ее на вешалку прошел в комнату.
Катюха жила в двухкомнатной квартире, чистенькой, без особых изысков. Обычная хрущоба, впрочем, имела два больших плюса. Это — горячая вода в любое время года (благодаря газовой колонке) и нелюбопытная хозяйка. Плату она получала вовремя, хулиганства не было, а все остальное ее не волновало. Деньги ведь никогда не бывают лишними, особенно когда пенсию не дают по полгода.
Напряжение стало немного отпускать Коляна. Пока все шло как надо.
Он вернулся в прихожую, взял пакет, который забрал из джипа — с продуктами и спиртным — отнес его в зал и стал выкладывать содержимое на стол.
— Давай, Катюх, пожрем что ли… Я с утра… хммм… Не с утра даже, со вчерашнего дня ничего не жрал, некогда было. Живот аж подтянуло. Накрой на стол, тут вроде винишко неплохое, я знаю, ты любишь красненького хлебнуть.
— Ну уж и люблю! Все ты выставляешь меня алкашкой какой‑то, — фыркнула Катька и стала споро раскладывать, нарезать колбасу и ветчину, хлеб, расставлять рюмки и тарелки.
Колян откупорил бутылку с каким‑то итальянским вином, разлил в фужеры… Они с Катькой чокнулись, выпили. Колян осторожно отхлебнул пару глотков — на голодный желудок спиртное действует как бомба — и стал жадно рвать зубами все, до чего мог дотянуться — остывшую курицу гриль, сухую копченую колбасу, сыр, почти не замечая вкуса. Он зверски проголодался.
Катька о чем‑то болтала, грузила какими‑то своими родственниками, которые куда‑то там поступают, кто‑то болеет, кто‑то куда‑то уехал. Колян были до фени проблемы катюхиной многочисленной колхозной родни, но он вежливо вставлял между ее тирадами междометия типа — «ага» — «угу». Не стоило обижать Катьку невниманием, да он и не хотел. Баба‑то она, в общем, была неплохая, просто не повезло ей в жизни. В деревне у них с матерью сгорел дом, и они выскочили на улицу, в чем были, а после этого подались в город искать лучшей доли. Мать нашла какого‑то мужичка, пристроилась к нему полуженой–полуприслугой, а Катька пошла в первую попавшуюся фирму досуга за заработком и за поиском мужа.
Как ни странно, многие девочки по вызову довольно быстро находили себе мужа из числа бывших клиентов. Правда, Колян не верил, что из этого могло получиться что‑то путное — любой мужик всегда будет помнить, что жена — бывшая шлюха, и что он платил ей деньги за секс, и что ее имели сотни, а может, и тысячи мужиков. Это — миф, что из проституток получаются очень верные жены. Наверное, сами проститутки и распустили эти сказки по свету, мечтая о несбыточном.
Колян наконец наелся и, отдуваясь, откинулся на спинку стула. Катька тоже осоловела от выпитого и несла уже совершеннейшую хрень, в которую Коля даже не пытался вникнуть.
Он прервал ее излияния:
— Ну что, Катюх, спать пора! У меня сегодня был тяжелый день. Где меня положишь?
— Ну где, где… Со мной ляжешь… Я, что, стелить заново буду?
— Ладно. — Колян достал и отсчитал 500 баксов, положил на стол — На, возьми, чтоб не думалось.
Катюха коршуном налетела на деньги и унеслась с ними в другую комнату, видать — заныкать куда‑то в тайное место. Потом крикнула:
— Иди, ложись. Свет только погаси в зале, а то и так жгу столько, что хер расплачусь.
Колян щелкнул выключателем и пошел в спальню. Там стояла огромная двуспальная кровать, этакий сексодром. Катька развалилась на ней в позе, которую, видимо, считала особо соблазнительной — томная, полуприкрыв глаза и соблазнительно задрав до пояса кружевную ночнушку.
«Фильмов эротических нагляделась, — устало подумал Колян. — А мне сейчас не до кувырканий, все болит, как у бродячей собаки».
Он стал медленно раздеваться, стянул джинсы, свитер, и Катька охнула, увидев огромные синяки на ребрах, кровоподтеки на голенях ног, на бедрах.
— Ни хера себе! Кто это тебя так?!
— Да так… Поспорили с пацанами кое–о чем, — хмыкнул Колян. — Забудь. Лучше выдели мне шампунь, мыло и полотенце, надо в душ сходить — я как свинья грязный.
Он пошел в ванную, а Катька зашуршала по ящикам, собирая банные принадлежности. Потом зажгла газовую колонку, крикнув Коле, чтобы он начинал мыться.
Колян стянул трусы, встал под горячие струи воды и в блаженстве замер, поливая себя из «лейки». Избитое тело ныло, мышцы, перетруженные предельными физическими нагрузками, болели.
«Вот тебе Колян и бухалово, вот тебе и лежание на диване — форму потерял, теперь терпи!» — поморщился он.
Стукнула дверь ванной, вошла Катька:
— Давай я тебе помогу, а то на тебя глядеть страшно. Отбивная какая‑то. Я аккуратно, не бойся.
Коля с благодарностью кивнул и Катька, осторожно касаясь избитого тела, стала его намыливать, время от времени уделяя внимание его мужскому достоинству .
Колян про себя хмыкнул — баба есть баба…
Наконец она его сполоснула и вытерла полотенцем:
— Оставь трусы на полу, я простирну щас.
Коля пошел в спальню, бухнулся на кровать и тут же заснул, едва успев накрыться одеялом. Проснулся он только тогда, когда Катька, разочарованная пассивностью «ухажера» и возбужденная видом голого парня, пустила в ход весь арсенал уловок, которые могут пробудить к сексуальной жизни и импотента. Колян импотентом отнюдь не был, а умения, отточенного на сотнях мужчин, у Катьки хватало с избытком. Потому Колян волей–неволей подмял под себя довольную девицу, а потом она сама забралась на него верхом и попрыгала, к обоюдному удовольствию обоих. Устав и получив то, что хотела — Катька упала рядом, разгоряченная и довольная.
Через несколько минут она уже сопела во сне, источая запах вина и здорового женского тела.
Колян еще немного подумал о превратностях жизни и минут через пятнадцать тоже провалился в беспокойный, тревожный сон. В нем он куда‑то бежал, потом вдруг оказался под водой и тонул, задыхаясь, пытаясь вырваться на поверхность, но не мог, запутавшись в длинных, скользких водорослях…
Колян по привычке проснулся в 8 утра. Катьки уже не было — на столе лежала записка, что она пошла в магазин за хлебом и др. Что означало «др.» Коляна не заинтересовало — и без этого дел было невпроворот.
Он нашел в зале газету «Из рук в руки» трехдневной давности с объявлениями о сдаче недвижимости, обведенными авторучкой, полистал ее, и начал изучать раздел по продаже автомашин. Ничего подходящего среди продающихся тачек пока не было, кроме одного объявления — какой‑то экстремал продавал уазик. Как было написано — «подготовленный к ралли, с электрической лебедкой, лифтованный, на импортной резине».
Цена была, конечно, запредельная — для УАЗа, но бабло у Коляна было, а экономить на колесах, как он решил, было глупо.
Быстро созвонился с хозяином, поторговался, скинув баксов триста, и договорился, что возьмет тачилу по генеральной доверенности — так было быстрее и светиться особо не надо, дождался прихода Катьки из магазина и поехал на встречу с продавцом машины.
Оформление у нотариуса не заняло много времени и после расчета с экстремалом, Коля уехал уже на машине.
Аппарат был крепкий, ухоженный, с новым салоном, импортными сиденьями, резина торчала шипами как у ГАЗ-66. В общем, выглядела машина очень недурно, Коля был доволен своим приобретением.
На обратном пути он заехал на рынок, где купил продуктов, одежды, спальный мешок, хорошую лопату, бензопилу, топор — в общем, все, что нужно для длительного путешествия по пересеченной лесной местности. Кто знает, что его ожидает в конце пути.
Загрузив УАЗ под завязку, он поехал к Катьке.
Они вместе позавтракали (а заодно и пообедали, так как время уже было за полдень), быстро покувыркались в постели — Катька была ненасытна, а его вполне устраивало положение лежа на спине — пусть себе трудится. Отрабатывает свои пятьсот баксов.
Затем он наскоро попрощался с немного погрустневшей Катькой и спустился к машине.
Центр города мелькнул незаметно, отлаженный мотор УАЗа ровно гудел, шипастые колеса выли по мостовой и разбрасывали брызги и ошметки грязи, распугивая прохожих.
Колян заехал на заправку, залил полный бак бензина и еще три сорокалитровые канистры — в поле заправиться негде, а расход УАЗа очень даже внушительный. Тем более на пересеченной местности.
Вот и выезд из города. Пролетел мимо окон пост ГАИ с друзьями бандитов, замелькал пригород с дачными домишками, сломанными автобусными остановками и голыми осенними деревьями, исхлестанными ветром и дождем. Уаз ровно гудел внедорожной резиной, гулко постукивая на стыках бетонных плит, которыми было выложено шоссе. Ехать еще триста километров.
На улице сгущались сумерки. Колян рассчитывал заночевать где‑то у трассы с тем, чтобы выйти на проселок засветло — дороги превратились в кисель и в темноте вляпаться «по самое не хочу» можно было запросто. У него был и хайджек, и лебедка, но возиться в грязи, да еще ночью — удовольствие далеко не из самых приятных.
Колян включил подсветку, фары. Сидеть было удобно — прежний хозяин воткнул в салон сиденья то ли от опеля, то ли от какого‑то джипа. Печка тихо сопела, распространяя живительное тепло по отделанному кожей салону машины.
Колян, автоматически следя за дорогой, размышлял о том, какую же ошибку допустил Леший, как он вывел на свой след толпу этих негодяев.
«Похоже, Леший решил через барыгу наладить сбыт схрона — рыжья, стволов. Седой об этом узнал и взял барыгу в оборот. Барыга, естественно, быстро раскололся и сдал Лешего. Леший, почуяв за собой хвост, подготовил пакет, передал его мне и хотел свалить из Города. Но не успел. Теперь главное — не проколоться, как он.
Что мы имеем? Склад оружия, боеприпасов, барахла. Что самое ценное там? Рыжье. Все остальное вторично. Рыжье и в Африке рыжье. Как только я выйду на рынок со стволами, тут же засвечусь, и меня сдадут или ментам, или Седому — что, впрочем, без разницы. Менты работают в связке с Седым.
Рыжье можно сбыть и как лом, и как ювелирные изделия — где угодно. Проблема только одна — пока жив Седой и его прихлебатели, покоя мне не будет. Их надо валить — однозначно. Иначе будет земля гореть под ногами, такой куш Седой никогда не упустит, меня будут искать везде. Конечно, можно попробовать свалить куда‑нибудь подальше — Седой не всесилен, и вряд ли отыщет меня за три тысячи километров. Но… Как же Леший? Душа его не упокоится, пока я не завалю этих козлов! Никто не может убить моего друга и остаться при этом безнаказанным. Я не смогу жить спокойно, зная, что эти суки жируют, а Лешего едят раки! Так что выбора нет».
Колян посмотрел на дорожные указатели — пройдено 250 километров. Где‑то тут должен быть съезд на проселок и еще 50 километров убитых грунтовых дорог. Вот тут и начнется настоящее испытание машины. У Коляна была надежда, что продавец его не обманул, и машина соответствовала своему крутому виду.
Вот и поворот. Колян аккуратно повернул с трассы налево, машина юзом съехала по глинистому высокому склону кювета, и, вцепившись в грязь шипастыми покрышками, уверенно поползла по скользкой, будто намыленной грунтовке.
Колян отъехал от трассы километра два, припарковался на обочине, под голыми, наклонившимися под бесконечным осенним дождем березы, погасил все огни, откинул сиденье, вытянул ноги и с наслаждением закрыл глаза.
«Отдыхать. С утречка будет экстрим еще тот, — определил Колян — дорога убийственная».
Коля приказал себе заснуть и через двадцать минут погрузился в сон, отрубившись как от снотворного.
Ночь была холодной, пришлось несколько раз за ночь заводить двигатель, согреваясь от автомобильной печки — благо, что бывший хозяин поставил в УАЗ отопитель от жигулей. Родная уазовская печка славится своей неэффективностью — Коля помнил это еще с армейского времени.
Наконец, небо стало светлеть и осенний день робко раздвинул тяжелые дождевые тучи, нехотя рождаясь в этом мокром сером мире. Колян со скрипом разогнулся, помассировал онемевшую во сне ногу, зевнул, потер лицо руками и запустил движок. Двигатель ровно заурчал, Колян включил передачу и УАЗ, скользя и местами пробуксовывая, полез по раскисшим, наполненным дождевой водой колеям.
Машину кидало, но УАЗ лез как победоносный навозный жук, выбрасывая суперпокрышками фонтаны грязи, воды, комьев земли с налипшей стерней и будыльями сухой травы.
Колян порадовался, что взял такой экстремальный аппарат и добрым словом помянул его бывшего хозяина. Машина шла идеально, казалось, что она может пройти везде. Главное было не допустить разворота машины — могло запросто сбросить в какую‑нибудь придорожную канаву, перевернуть, и вот тут уже сделать что‑то без посторонней помощи было бы проблематично. Но Бог миловал, и «Жук», так его назвал Колян, упорно пробивался вперед с вполне приличной скоростью в 15–20 км в час.
Вокруг лежали распаханные поля, чернеющие между перелесками и глубокими оврагами, которые приходилось объезжать кругом. После часа такой езды на горизонте показался целиковый лес — с елями, буреломом, заросшими кустарником вырубками.
Колян прикинул в уме карту — да, едет он правильно. Где‑то там, впереди, въезд в лес, где начнется основное испытание для машины и водителя. Дорога, и раньше не особо наезженная, за десятки лет, конечно, наглухо заросла. Пробиваться четыре километра вглубь будет ооочень непросто.
Он еще раз прикинул, определился на местности, и уазик сполз с грунтовки к опушке леса в поисках въезда в лес.
А его между тем не было видно, поэтому Коля поехал вдоль опушки, ломая усиленным стальным бампером «Жука» березы пяти сантиметров толщиной. Они обреченно ложились под машину, всплескивая голыми ветвями, и УАЗ как танк двигался вперед, завывая мотором.
Через полтора километра скачков по кротовинам путь привел Коляна к небольшой речке, которая тихо несла свои чистые, холодные воды вперед, в большую реку, уже тысячи лет. С шумом и кряканьем поднялась стая уток, не успевших улететь на юг. Они с негодованием оглянулись на зеленую шумную коробочку и унеслись куда‑то вдаль, в поисках более тихого места для отдыха.
Колян вызвал из памяти карту — искомое место находилось между правым берегом реки и болотом, они ограждали схрон с двух сторон.
«Значит, мне придется пробиваться, придерживаясь берега реки. Въезд в лес был на расстоянии ста пятидесяти метров от берега. Найти будет трудно, если вообще возможно. Ну что же — пойду наугад».
Примерно в метрах в ста от берега заметил, что деревья немного расступились. Было видно, что тут когда‑то давно была дорога, но она наглухо заросла осинником. Осины, стоявшие здесь, росли стеной, и пробить их бампером УАЗа было нереально.
«Ну что же, вариантов нет», — вздохнул Колян, заглушил машину, вышел, достал из УАЗа бензопилу и топор. Залил в бак бензопилы горючего из канистры через пластмассовую оранжевую воронку, дернул пару раз стартер пилы, и она заверещала высоким тоном, побулькивая, когда Коля сбавлял обороты.
«Не услыхал бы кто. Не дай Бог еще заинтересуются. Скажут — порубщик. Егеря могут шастать или еще кто‑нибудь. Хотя — в такую погоду, в такой глухомани — какие нафиг егеря. Они водку пьют да ноги парят» .
Первая осина упала, трепеща остатками коричневых пожухлых листьев, потом другая, третья. Через некоторое время Колян сразу смог передвинуть УАЗ на несколько десятков метров вперед, оттаскивая упавшие стволы в сторону.
В первый день он прошел около полутора километров, прерываясь лишь ненадолго, чтобы слегка перекусить копченой колбасой и котлетами из кулинарии, большую часть которых он сразу выбросил. Они оказались совершенно несъедобны — повара, похоже, поперли все мясо, оставив в фарше лишь сало и хлеб.
Вечер упал на лес неожиданно, как черное покрывало. Колян нарубил сухих веток, сложил их кучкой, плеснул на сушняк бензина, достал спичку, чиркнул и, отвернув лицо, швырнул на костер. Пламя жахнуло как хлопушка, и костер весело заполыхал, яркими языками пламени облизывая отсыревшие на дожде ветки. Бензин быстро прогорел, и сучья, нехотя, но все‑таки занялись жарким, живительным огнем. Дождик, моросивший весь день, наконец‑то прекратился, будто кто‑то на небесах прикрыл кран лейки, и Колян уселся у костра, накрыв мешком отсыревший обрубок бревна. Достал из мешка с продуктами кашу с тушенкой, сало, хлеб, минералку, осторожно поставил открытую банку с кашей на край костра, к огню. Подождал, пока банка нагрелась, и стал помешивать в ней, следя, чтобы рисовая каша не пригорела. В конце концов каша разогрелась до нужной температуры и Колян стал есть, завороженно глядя в пламя. Дрова потрескивали, стреляя искрами из мокрых сучьев, и возле костра было уютно и тепло.
Колян запил ужин минералкой и усталый, но довольный, отправился спать в машину, на всякий случай отогнав ее от костра метров на десять назад. Разложил сиденья, достал спальный мешок, одеяла, снял куртку, сапоги, залез в мешок, накрылся шерстяным одеялом, с удовольствием вытянул натруженные ноги и заснул, положив пистолет ТТ рядом с собой в пределах досягаемости. Так, на всякий случай. Расслабился и мгновенно заснул, утомленный тяжелым днем и опьяневший чистым осенним воздухом.
Проснулся он уже на рассвете. На лес наползло хмурое утро, с болота натянуло густого молочного тумана. Неохотно Колян вылез из теплого, нагретого спальника, из машины с запотевшими от его дыхания стеклами, быстро сполоснул ледяной водой из канистры сонное лицо, сделал несколько прыжков и выпадов на месте. Слегка разогревшись, завел машину, чтобы прогреть двигатель, запустил бензопилу и снова ринулся на штурм леса.
***
На место он вышел во второй половине дня. Вторая половина пути далась легче — дорога заросла мелким кустарником, который довольно легко подминался мощным кенгурятником автомашины. Лишь в одном месте произошла серьезная задержка — пришлось пересекать овражек, в котором скопилась дождевая вода. Стенки его были как намылены, и даже двухмостовый УАЗ с самоблоками в обоих мостах никак не мог выбраться из этой ловушки, вращая всеми четырьмя колесами и каждый раз беспомощно сползая на дно.
Колян включил электрическую лебедку спереди машины на раскручивание — медленно, как змея, пополз стальной трос, намотанный на барабане. Коля дождался, когда трос вытянется на достаточную длину, обернул им крепкую елку на другой стороне ложбины, зацепил крюком за трос и пошел к машине. Включил лебедку на сматывание, и уаз медленно–медленно пополз вперед из этой колдобины, к вящему удовольствию своего хозяина. Смотав трос, покрытый грязью «Жук» двинулся дальше.
Наконец из‑за деревьев показалось что‑то вроде поляны, обрывавшейся крутым берегом реки. Чуть поодаль виднелись остатки сгнившей избушки, увенчанной провалившейся крышей из досок и коры. Сбоку от нее просматривались углубления провалившихся землянок, выстроившиеся рядами. Это и были остатки запасной базы партизан, забытые после окончания войны.
Колян поставил машину ближе к избушке, вышел, хлопнув стальной дверью «Жука» и осмотрелся. Куда идти? Где схрон? Тайник был устроен где‑то на поляне и тщательно скрыт от посторонних глаз — найти его будет очень непросто.
Колян по–быстрому перекусил — ему не терпелось начать поиски, достал из машины длинный острый щуп и пошел по поляне, привычно протыкая им мягкую, напитанную водой землю.
С полчаса Колян ходил по месту, надеясь на удачу — вокруг землянок, вокруг избушки, по берегу реки. Потом приказал себе успокоиться, визуально разбил поляну на сектора и пошел, методично вонзая щуп в землю через метр, внимательно следя за тем, чтобы не пропустить ни одного квадрата земли.
На четвертый час поисков, в двадцати метрах от берега реки, на метровой глубине щуп наткнулся на твердую преграду. Звук был глухой, деревянный, будто щуп попал в бревно. Копатель обошел по кругу, вонзая щуп каждые двадцать сантиметров и быстро очертил примерное место.
Размер объекта был примерно полтора метра на метр. Колян взял лопату, отметил канавками границы будущего раскопа. Сгоряча было начал копать, но тут же остыл — уже вечерело и надо обустраиваться на ночевку. Успеется. Он воткнул лопату в землю и пошел разводить костер. В походах и битвах питание и отдых — это главные составляющие успеха. Коля не мог себе позволить надорваться и заболеть. Слишком много ему предстояло сделать. Например — раздать долги и воздать каждому по его делам.
Опытной рукой за считанные минуты он соорудил лагерь — забросил и натянул на крышу избушки прорезиненный тент, чтобы вода не заливалась через прорехи, вымел горбатый деревянный пол, выкинув куски коры, досок и всякий мусор, застелил брезентом и перетащил на него часть вещей — спальник, продукты, одежду. Затем развел костер на берегу реки. Печка избушки развалилась, размытая дождями и пользоваться ей было нельзя. Колян набрал воды в стальной котелок и поставил его на треногу.
В закипавшую воду добавил начищенной картошки, тушенки и стал дожидаться, когда свариться шулюм, обдумывая планы на завтра. Завтра он приступит к вскрытию схрона. Его захлестывали эмоции — до сих пор не верилось, что все то, что описано в старых документах — правда. Это было бы слишком, слишком хорошо! Настоящая пещера Аладдина…
После немудреного ужина строить планы не хотелось — будет день, и будет дело. Когда сытная еда и усталость взяли верх и глаза начали слипаться, Коля пошел в темную, пахнущую пылью избушку, влез в спальник, с головой накрылся одеялом и быстро уснул, утомленный тяжелым днем.
Проснувшись на рассвете, он позволил себе понежится в спальнике лишние полчаса, оттягивая момент вскрытия тайника. Чувство у него было такое, как перед днем рождения — предвкушение подарка… Такого чувства он не испытывал с самого детства. Впрочем — в его детстве подарков было мало. Так мало, что и вспоминать об этом не хотелось.
Усилием воли он заставил себя вылезти из спальника, быстро оделся в сыроватую, напитавшуюся осенним туманом одежду, умылся и, не завтракая, пошел к месту предположительного расположения схрона.
Осеннее утро уже вступало в свои права. Лопата, которую Колян оставил у раскопа, была настолько холодной, что руки стыли.
Еще раз осмотрел примерные размеры перспективного квадрата и решил, что надо снимать дерн аккуратно — вынести все сразу он не сможет, возможно, придется еще возвращаться за оставшимся. А потому придется укладывать дерн на место на тот случай, если кто‑то наткнется на партизанский лагерь.
Коля стал ровными квадратами вырезать и откладывать в сторону дерн, переплетенный корнями луговой травы. Если потом аккуратно уложить ее на место, весной она быстро примется и закроет место раскопа, как его и не было.
Сняв дерн, Колян стал шурфить место, бросая землю в метре от ямы.
Так прошло часа полтора. Наконец лопата с глухим звуком стукнулась обо что‑то твердое. Колян стал осторожно расчищать это место. Через двадцать минут полностью обнажилась ровная деревянная поверхность — что‑то вроде щита из потемневших от времени небольших, плотно пригнанных бревен. Видимо, вход в схрон когда‑то накрыли этим самым щитом, а затем закидали землей.
Колян удивился основательности постройки — время не смогло уничтожить деревянное перекрытие. Бревна, скорее всего, были сделаны из лиственницы — той нипочем сырость и влага. Другое дерево давно бы превратилось в труху.
«Одному не светит сдвинуть… Тяжелая, гадина. Стоп! А чего я несу‑то? Машина на что?»
Колян пошел к «Жуку», завел его и, пока тот прогревался, подошел к раскопу и стал смотреть, за что зацепить трос. В одном месте он заметил торчавшее тяжелое металлическое кольцо–скобу — кольцо намертво приржавело в петле, но выглядело вполне крепким для выполнения своей функции.
Копатель подогнал «Жука» ближе, поставил его так, чтобы зацепить щит за кольцо крюком троса, включил лебедку. Через пять минут все было готово.
Пока лебедка натягивалась, он залез в кабину и на всякий случай включил заднюю передачу — вдруг машину потянет к раскопу и надо будет хорошенько газануть.
Но это не понадобилось — трос натянулся до звона, машина дрогнула, качнулась, присев на передние колеса, но бревенчатый щит все‑таки дрогнул и начал медленно подниматься над отверстием лаза.
Колян дождался, пока щит не встанет почти вертикально, выключил лебедку и оставил щит висеть на привязи. Вылез из машины и пошел к черному лазу. Сердце колотилось так, что грозило выпрыгнуть из груди — вот оно! Мечта всех поисковиков — тайный схрон! Об этом мечтает каждый, кто когда‑нибудь отправлялся на поиски сокровищ. Но удалось найти такое единицам.
«Капитально сделано! — восхитился Колян. — Тут такой накат — бомбу бы выдержало… Понятно, почему «дверь» столько лет продержалась и не сгнила, не испортилась — дуб и лиственница. Лиственница в земле только костенеет, не гниет…»
Он начал осторожно стал спускаться в лаз, потом резко остановился и сплюнул:
«С ума схожу, что ли? Не видать ведь ни черта! Без фонаря куда я лезу? Что‑то ты расслабился, Колян. А вдруг там «сюрпризы»?»
Сходил к машине, достал гвоздодер, топор, надел на голову мощный налобный фонарь и вернулся к лазу. Затем он стал аккуратно, шаг за шагом спускаться в лаз, осматривая ступени и светя вниз.
Ступень… другая… третья… Доски под ногами слегка колебались… Еще один осторожный шаг…
Вдруг Колян ощутил легкое прикосновение к ноге. Посветил вниз и замер — поперек ступеньки тянулась тонкая нить проволоки, еле заметная в свете фонаря. Замер, повел фонарем в сторону, и… его прошибло холодным потом. Нить тянулась к «лимонке», укрепленной на стенке хода, а рядом было укреплено несколько немецких «колотушек».
Если бы не яркий фонарь и не звериная осторожность Коли — рвануло бы так, что от него остались бы только кровавые ошметки. Привычка ходить по зеленке, ожидая прикосновения нити «растяжки», и на этот раз его спасла.
Он осмотрел «лимонку» — усики чеки гранаты были разогнуты, легкий рывок — и все — каюк! Полетели кишки–косточки, хана Алладину!
Колян осторожно загнул концы чеки, вытер пот со лба, успокоил дыхание и, постояв пару минут, продолжил спуск.
Лестница закончилась на глубине около трех метров, открыв узкий ход, достаточный для прохода одного человека. Ход был перекрыт накатом бревен, каждое диаметром сантиметров пятьдесят. Осторожно, освещая все углы и медленно передвигая ноги, поисковик пошел дальше.
Через три метра он обнаружил еще одну растяжку, сделанную по тому же способу. Ставили, похоже, второпях, не особо заботясь о маскировке — проволока была толстой и хорошо виднелась в свете фонаря.
Обезвредил и эту ловушку. Прошел еще метра три и… вот она, заветная цель! Большая комната, примерно пять на десять метров, перекрытая мощными бревнами. Опорные столбы–колонны поддерживают толстые балки, способные выдержать и танк. Тут можно было спокойно стоять, распрямив спину и не касаясь головой потолка.
С трех сторон, у стен, были сделаны деревянные лежаки, нары — видимо, они служили для отдыха партизан на запасной базе. Нары располагались в два ряда друг над другом.
Везде — на нарах, на полу, на прочном столе в центре комнаты, стояли ящики.
Колян подошел к этим ящикам и стал методично вскрывать один за другим, осматривая содержимое.
Тут было много всего — трофейные одеяла, обмундирование, обувь — но все ветхое, негодное. Мыши и годы не пощадили фрицевское барахло (Колян помнил из рапорта гэбэшников, что именно тут было схоронено).
Стояли ящики с консервами, которые Колян вряд ли осмелился бы попробовать после полувекового заточения продуктов в подземелье.
Со скрежетом отлетали крышки деревянных ящиков и с каждой секундой Коля все яснее понимал — это настоящее сокровище, то, о чем мечтают копатели и никогда не находят. За исключением некоторых, о которых ходят легенды, но которых никто никогда не видел. Вероятно потому, что их уже давно нет в живых… по понятным причинам. У нас не любят слишком успешных… Нашел — отдай.
В одних ящиках лежали ряды «шмайссеров» в смазке — они блестели, как будто только что вышли с конвейера. В других — немецкие карабины, цинки с патронами. В дальнем углу Колян увидел несколько ящиков явно советского производства. Вскрыл один из них — в свете фонаря блестели автоматы ППШ.
В одном из ящиков лежали три винтовки Мосина с креплениями для оптических прицелов. Он пошарился в ящике рядом и обнаружил заботливо укрытые прицелы — в чехлах, замотанные в промасленную дерюгу. Рядом лежало несколько цинков с патронами к трехлинейке.
Ряды блестящих остроносых патронов приятно его удивили — сохран великолепный. Промасленные патроны, лежавшие в картонных пачках, ничуть не пострадали от времени. По крайней мере, внешне.
Колян определил — бронебойные. Со стальным сердечником. А вот трассирующие… Вот бронебойно- зажигательные… Отличный арсенал. Пригодится. Очень, очень пригодится…
Но главного он никак не мог найти. Того, из‑за чего стоило все это начинать. Он жаждал увидеть блеск золота.
Колян продолжил разбирать груду ящиков, покрытый с ног до головы поднявшейся пылью.
Наконец он увидел несколько ящиков с немецкой «курицей», заваленных — нарочно или случайно — дряхлым барахлом.
Раскидав ветхие тюки, он скинул цинки с патронами и поддел гвоздодером серо–зеленую крышку одного ящика. Крышка легко отскочила, как будто и не была прибита. Коля посветил налобным фонарем, вглядываясь внутрь, и замер…
Минут пять он тупо смотрел в ящик, не веря своим глазам, что вот оно, чудо, ради которого погибло столько людей и чуть не отправился на тот свет он сам!
В ящике грудой лежали кольца, перстни, цепочки, часы, брошки, монеты… Драгоценности отражали луч фонаря, и камни на них переливались белыми, красными, голубыми и зелеными всполохами.
Коля попытался сдвинуть ящик с места и не смог — слишком тяжелый. Рядом стоял еще один такой ящик, чуть поодаль — еще и еще. Всего четыре…
«По сто кило в каждом, не меньше! — прикинул Колян. — Как раз те самые четыреста килограмм рыжья!»
Его вдруг затрясло — одно дело мечтать, представлять, и другое — видеть ЭТО воочию…
«Тут на десятки миллионов. И не рублей. И брюлики есть, и еще какие‑то камешки!»
Коля поднял одни часы, карманные часы с цепочкой, и повернул их, чтобы прочитать выгравированную надпись «Аарону Моисеевичу от сослуживцев на добрую память».
Колян понял — это ценности, отнятые у евреев немцами при их уничтожении.
Вскрыл еще ящик — то же самое.
Третий содержал такое, что Коляна замутило — золотые зубы, коронки, мосты!
«Суки, с трупов, походу, рвали…»
Четвертый ящик содержал такие же украшения, как и первые два.
Колян нашел в комнате кусок брезента, горстями свалил на него небольшую груду драгоценностей, взял брезент за концы и двинулся с тяжелым узлом наверх. Выбравшись, подошел к машине, открыл заднюю дверь и высыпал содержимое прямо на пол «Жука».
Снова спустился вниз, набрал драгоценностей — снова наверх… Высыпал… Вниз… Вверх… Вниз… Вверх… Он уже потерял счет ходкам, когда три ящика опустели.
Откинул крышку четвертого… Секунду поколебался: «Стремно как то… Зубы с трупов… Хммм… Да ладно! Заберу. Не здесь же оставлять — лучше пожертвую на упокой души Лешего. Или в детдом. Хозяевам‑то уже все равно, а нам нет! Мы живы пока»
С отвращением он стал насыпать коронки и зубы в брезент и снова заметался челноком вверх–вниз.
Наконец и этот ящик опустел. Коля покурил возле машины, глядя на груду сокровищ на полу УАЗа. Картина не то, чтобы захватывала дух — она ввергала в шок, глаза не верили тому, что они видели.
Коля докурил, бросил взгляд внутрь, потом пошел к избушке и выломал в углу две доски, оторвав их от топчана. Отправился к машине, примерился, сделал что‑то вроде ограждений–бортиков у порогов машины, как делают дачники в погребах, чтобы насыпать туда картошку. Разровнял драгоценности ровным слоем, накрыл брезентом и забросал барахлом, которое до этого вытащил из машины — палаткой, канистрами — всем, что тащил с собой в экспедицию. Теперь было видно, что машина забита вещами, но что именно там лежит — рассмотреть было невозможно. Осталось только вооружиться.
Спустившись в схрон, он отложил в сторону два небольших ящика с «колотушками», снайперскую винтовку, и нагреб в брезентовую сумку, найденную на нарах, несколько десятков пачек патрон — бронебойных, зажигательных, отложил пару шмайссеров, набрал патронов и к ним.
Отложил в сторону пулемет «MG-34» — громоздко, не войну же вести, в самом деле. Потом снова взял «метлу» в руки, подержал, подумал — «А какого черта?! Сгодится!» — и тоже забрал, поставив к стене у выхода, чтобы захватить, когда пойдет наверх.
Нашлись и два запасных ствола — стволы у МГ быстро приходят в негодность от перегрева — это Коля знал по своему опыту. Копаное оружие нередко было в нормальном рабочем состоянии, как и МГ, найденный в засыпанном блиндаже.
В углу он нашел ящик с пистолетами ТТ — патронов к ним было много еще и потому, что патроны ТТ и ППШ идентичны. Отложил еще и ППШ, пару ТТ, нагреб патронов… Хмыкнул, оглядев внушительную гору приготовленного к выносу вооружения. Подумал и добавил найденные в углу две противотанковые мины, здоровенные, как кастрюли. Ящик с взрывателями к ним он нашел рядом. Вздохнул и, крякнув, попер все это наверх, взяв «стволы» в охапку, как дрова.
Еще часа полтора он таскал и укладывал все это вооружение в машину, распределяя по углам салона — пришлось снова выгрузить барахло из «Жука» чтобы уложить оружие на драгоценности.
Вернувшись в схрон, он осторожно восстановил обе ловушки — на всякий случай… Выйдя из тайника, Колян включил лебедку на разматывание и осторожно опустил щит на вход в подземелье. Щит мягко и тяжело лег на место, как будто никогда с него не поднимался. Поисковик отцепил трос, смотал его и стал забрасывать яму землей. Аккуратная укладка дерна заняла у него около часа. Он огляделся по сторонам, приметил сухие ветки и упавшие ели и стал таскать их, наваливая на место раскопа, чтобы замаскировать его от шаловливых глаз конкурентов.
Закончив, он перевел дух, и только тогда увидел, что наступил вечер. За весь день он не оторвался даже для того, чтобы перекусить — так затянул его процесс извлечения сокровищ. Только сейчас Колян почувствовал, как сильно он устал.
Усевшись на порог избушки, копатель перекурил и занялся разжиганием костра, обдумывая свои дальнейшие планы.
Соваться в Город с таким сокровищем ему было нельзя. Да и скорее всего, он до Города не доедет — менты примут, все до коронки отберут. А если еще оружие найдут — срок обеспечен. Или могила — что вернее. Значит — нужно искать место, где можно отсидеться.
Колян заранее, еще перед выездом, нашел в газете объявлений место, где можно без опаски скрыться — в некой деревеньке Нееловке, в ста километрах от Города, продавался деревенский дом. Как указано в объявлении — с газом, водой, огородом и с оформлением в местной администрации.
В деревнях так было принято — дома стояли на земле местной администрации. Раньше они принадлежали колхозам и совхозам, а потом, после разрухи, почему‑то именуемой перестройкой и ускорением, их потихоньку выкупали те, кто там жил. Для закрепления сделки нужно было лишь зарегистрировать сделку в конторе и можно жить. Обычная практика.
Цена дома была невысока. Расстояние от него до Города было достаточно большим, и без машины в Нееловку особенно‑то и не доберешься — автобус ходит раз в день, билеты дорогие, а пенсии и зарплаты задерживают. Для автовладельца же сто километров — это ерунда: полтора часа и ты в центре Города. Вот в эту деревню Колян и настроился ехать.
Поужинал, залег в спальник, решив отправиться в путь поутру. В темноте ехать по вырубке небезопасно, можно пропороть колесо. Да и по трассе ехать с таким грузом было нельзя — только глупый мог подумать, что в ночное время можно незамеченным проскочить мимо милицейских КП. Колян же глупым отнюдь не был.
Пошарив в бардачке, он достал карту, посветил на нее фонарем и наметил путь — часть маршрута пролегла по шоссе, часть по полям. Кроме «Жука» влезть в такую хлябь не смог бы даже вездеход, если бы таковой был у ментов. Их раздолбанные УАЗы никак нельзя считать вездеходами и рвать свои «коляски» по бездорожью они точно не будут. А вот «Жук» пролезет там, где Коле надо.
От схрона до Нееловки было двести семьдесят километров. Бензина хватало, машина исправна, деньги есть — что может быть лучше? Как говорится: «Бензин наш, идеи ваши!» Идей у Коли хватало, бензина тоже. Можно спать спокойно. И Колян уснул.
Утром он быстро собрался, уничтожил следы своего пребывания на поляне — собрал мусор, снял брезент с избушки, закопал следы костровища. Закончив, тронулся в обратный путь.
Обратная дорога прошла без приключений, за исключением того, что опять пришлось вылезать из ложбины с помощью лебедки. Через короткое время он уже был у опушки леса и машина, разбрасывая ошметки грязи, понеслась к трассе.
«После обеда, даст бог, буду в Нееловке — договорюсь с хозяевами, а раз день будничный, можно будет сразу оформить сделку».
Дорога к Нееловке обошлась без приключений. Не доезжая до поста ГАИ километров пятнадцать, Коля свернул на проселок, который петлял своими скользкими колеями между полей, темневших распаханным черноземом и желтой, местами неубранной стерней.
Нееловка показалась неожиданно. Она находилась в ложбине, на берегу ручья, гордо именуемого рекой Смородиной. Может, Смородина когда‑то и была рекой, но теперь от нее осталось лишь русло, по дну которого тихо струилась прозрачная осенняя вода. Вокруг ручейка чернели огороды, уже убранные к зиме, с кучками картофельной ботвы, разбросанной по всей площади.
Дорога шла через дамбу, уложенную поверх большой труб, за дамбой был подъем и там уже начиналась Нееловка. Жизнь в ней, как сразу заметил Коля, протекала неспешно по сравнению с городом. Те редкие нееловцы, которые ему встретились по дороге, передвигались так неспешно и плавно, что казалось — они шагают, преодолевая давление морской воды, как в старом фильме по Жюлю Верну. Время в Нееловке будто замерло. А куда спешить? Как и в большинстве деревень, молодежь уехала искать лучшей доли в Город, старики же, которые доживали тут свои дни, жили от пенсии к пенсии, по мере сил держа хозяйство. Впрочем, и старики уже не особо хозяйствовали — не было ни сил, ни желания. Молодые люди, которые по разным причинам застряли в этом захолустье, быстро спились и болтались по деревне, вымогая у своих дедов деньги и вынюхивая, где найти выпивку. Нееловка ничем не отличалась от сотен тысяч других таких же деревень России, убитых прогрессом и правительством, которому было дело только до себя и до банков. Банки время от времени «горели» и их надо было спасать, подпитывая деньгами, свежевыжатыми из народа.
Редкие прохожие оглядывались на незнакомую машину, да еще и оборудованную, как внедорожник, и долго провожали ее взглядом — хоть какое‑то развлечение в этой скуке и безвременье.
У первой попавшейся старушки Колян спросил, где найти Федорковых (так звали тех, кто продавал дом). Она охотно объяснила дорогу, с интересом осведомившись, куда едет незнакомец. Узнав, довольно закивала головой и подтвердила, что дом продается и что он в хорошем состоянии — все знают!
Проехав еще немного, Коля остановился у большого деревянного дома под железной крышей, украшенного резными наличниками в белой и голубой краске, с палисадником, в котором стояли три большие белые березы, наклонившие тонкие гибкие ветки к земле. Эти березы и стали главным ориентиром, который подсказала Коле встреченная бабулька.
Постучал в окошко. Занавеска колыхнулась, потом в тесовых воротах открылась калитка и вышла опрятная, чистенькая старушка в меховой душегрейке на плечах.
Коля сказал, что он приехал по объявлению, которое увидел в газете, и хотел бы посмотреть дом, если он, конечно, продается… Старушка засуетилась и пригласила нежданного гостя в дом.
Колян вошел в калитку и увидел просторный двор, в который можно было загнать не только легковую, но и пару грузовых машин. Сами ворота были мощными, из старого тесового леса, над ними — по всем канонам русского деревянного зодчества — нависал двускатный острый козырек, спасавший от дождя и ворота путника, который мог постучать в них непогожим днем.
В глубине двора стояла баня и большой сарай. За ними виднелся ухоженный огород с садом. Живности никакой не было — видимо, хозяева уже собирались покинуть дом и всю ее съели или распродали. Дом покоился на мощных лиственничных бревнах и был в отличном состоянии, только от времени чуть–чуть просел в землю из‑за тяжелого мощного сруба. Дому было не меньше ста лет. Но скорее всего — гораздо больше.
Через высокое крыльцо Колян и хозяйка прошли на веранду, которая длинной застекленной галереей тянулась вдоль дома. Там пахло луком и полынью, а в горшочках на подоконнике стояла герань и какие‑то незнакомые Коле цветы. Старые половицы почти не скрипели под весом Коляна, и ему подумалось — умели же строить на века, износу нет, а сейчас построят — уже через год балконы отваливаются и трещины по стенам идут.
Коляну вспомнилось, как он читал об архитекторе Лагутенко, который на государственный конкурс представил проект дома с микрокухней. В ней едва ли можно было стоять, как в пенале, а от всего мира ее отделяли тонюсенькие блочные стены. Каждая квартира проекта имела совмещенный санузел и крохотные комнаты — построить это чудо техники стоило недорого, и потому его проект прошел на–ура. Проклятый не одним поколением россиян, Лагутенко огреб огромные премиальные, а теперь в этих холодных, разваливающихся домах живут и мучаются люди, пишут петиции с требованием переселить их из тесных бараков, грозящих каждую минуту развалиться.
Старушка тараторила, расписывая достоинства дома, но Колян и без этого видел, что дом добротный, с газом, водопроводом. Только слива в нем не было — помои выносили на улицу. Комнаты были большими и крепкими, а на кухне стояла русская печь, которую хозяева на всякий случай не стали ломать — мало ли что, вдруг отключат газ.
Немудреная мебель — кровати с блестящими шишечками, коврики, посуда с выщербленными краешками… В общем, обычный деревенский дом.
Навстречу гостю вышел крепкий седой мужик далеко за семьдесят. Он поздоровался с Коляном, железным пожатием сжав руку.
Старики рассказали, что дети и внуки зовут их жить в Город, да и им самим хочется с правнуками повозиться, что сил содержать дом уже никаких нет. В общем — они решили уехать. А продать дом (это уже выдала хозяйка, за что на нее сердито зыркнул дед) никак не могут — «от Города далеко, не всяк сюда поедет, дачники так далеко не ездят… Работы тут нет и не будет… В общем, смотри сам, сынок».
Колян спросил о цене, они, помявшись, сказали, прикинул — получилось около четырех тысяч баксов. Коля не стал торговаться, только спросил, что из обстановки они оставят?
Хозяева перевели дух, видно, сумма им казалась запредельной, и торопливо заверили, что оставляют все, что он видит, так как сын сказал, что в городе ему этого ничего не надо и чтобы они все выбросили… Выбрасывать рука не поднимается, так что вдруг новому хозяину пригодится.
Коля спросил, можно ли ему рассчитаться в долларах. Достал пачку, отсчитал четыре тысячи. Старики долго разглядывали невиданные зеленые бумажки, смотрели их на свет, даже нюхали, недоверчиво спрашивая — а точно настоящие? Он заверил их в подлинности «зеленых», объяснил, как смотреть и где смотреть водяные знаки на купюрах, определяя их подлинность. Председатель жил недалеко, и старушка побежала за ним, чтобы заверить сделку.
Они отправились в административное здание, где секретарь администрации быстро зафиксировала факт передачи дома Коляну, внимательно проверив его паспортные данные и переписав их ровным круглым почерком в амбарную книгу.
Старики позвонили в Город сыну и договорились, что он утром их заберет.
Колян сходил в магазин, где купил бутылку водки и селедку — продукты у него еще были в машине, да и особым выбором сельмаг не отличался. Отнес все в дом, старушка (звали ее Марья Петровна) поставила вариться картошку, вскипятила чайник и накрыла на стол.
Колян с Петром Васильевичем выпили, обмывая сделку, как и положено. Магарыч от покупателя — дело святое.
Марья Петровна тоже выпила рюмочку, раскраснелась, повеселела.
— Сынок, а как ты вообще оказался в этой глуши? И почему решил дом купить? — не выдержала старушка.
— Да вот, решил от города немного отдохнуть, — со вздохом сказал Колян. Старики тут же понимающе закивали. Жизнь в Городе для них представлялась шумной и суетливой. — Нервишки подлечу, здоровье свое, чай, не мальчик. Да и деревня у вас красивая, ну как мимо нее проедешь!
— И не говори, такая красивая! — обрадовались старики. И начали наперебой расхваливать свою родную Нееловку.
На улице смеркалось и Марья Петровна, доброй души человек, пошла стелить Коле в другой комнате, а он в то время загнал во двор «Жука», который стоял перед домом, вызывая слишком большой интерес сельчан своим экзотическим видом.
Всю ночь Коля проспал как убитый — старый дом принял его в свои объятья и спать было уютно и хорошо.
Утром перед домом посигналила семиместная газель. После короткой суеты, старики собрали свои нехитрые узлы, сложенные ими с вечера, и с помощью сына погрузили их в машину. Марья Петровна заплакала, глядя на дом, в котором прошла вся их жизнь, прощаясь с ним, и сказала, что, наверное, видит его в последний раз. Петр Васильевич сердито прикрикивал на нее, успокаивая, хотя было видно, что и он с трудом держится, едва сдерживая слезы… Этот дом построил еще его прадед. В нем он вырос, в нем детей поднял.
Последними старики вынесли семейные фотографии в овальных рамочках, сложили их в машину, простились с Коляном и уехали из деревни навсегда. Соседи смотрели на отъезд, попрощались с ними и тихо разошлись по домам, настороженно косясь на Коляна.
Проводив бывших хозяев, Колян вошел в дом, окидывая его хозяйским взглядом. Он нравился ему, нравился своим простором, старорусской основательностью, могутностью. Копатель осмотрел чердак, затем спустился в большой погреб с пустыми дубовыми бочками и парой забытых в углу пыльных банок с вареньем. Затем взял ржавую лопату из сарая и вырыл углубление в дальнем углу погреба так, чтобы получилось что‑то вроде квадратного тайника. Выложил его найденными на дворе кусками листового железа, брезентом и, дождавшись, когда стемнеет, начал переносить свои сокровища в тайник.
Покончив с рыжьем, он осторожно вынес из машины оружие и боеприпасы и распределил их по дому — автоматы и пулемет отнес на чердак, маскируя их старыми газетами и рухлядью, наваленной наверху. Пистолеты, кроме одного, засунутого на всякий случай за ремень брюк на спине, разложил по разным углам комнат. Затем со спокойной совестью, насвистывая мелодию из «Острова Сокровищ», занялся приготовлением ужина.
В доме было очень уютно — газовый котел хорошо нагревал воздух в комнатах, а толстые бревенчатые стены отлично держали тепло. В небольшие окна с ситцевыми занавесками бился холодный октябрьский ветер и впервые за долгие годы Колян ощутил себя в безопасности.
Он поел, бросил грязную посуду на кухне, отправился в спальню и провалился в сон на толстой, накрытой одеялами перине широкой кровати с блестящими шишечками.
Так, в приятном растительном существовании, он провел еще четыре дня, выходя из дома лишь за тем, чтобы пополнить свои припасы в магазине, да договориться с соседями о покупке у них молока, яиц и мяса.
Один лишь раз произошел случай, который напомнил расслабившемуся было Коляну о том, в какой стране он живет.
Вечером в ворота забарабанили и грубый голос позвал:
— Эй, городской! Иди сюда!
Колян встал с кровати, на которой валялся в приятном ничегонеделании, засунул за ремень сзади ТТ и пошел к воротам. Открыв калитку, он увидел перед собой здоровенного, на полголовы выше себя мужика лет сорока. От гостя резко пахло соляркой, а его заскорузлые руки почернели и покрылись ссадинами.
— Что хотел? — Колян жестко посмотрел на мужика. — Чего ломишься?
— Чо–чо?! Дом купил, а соседям пузырь зажал, что ли? — мужик говорил пьяным голосом и Колян понял — тот давно и тяжко пьян — Так, мля, с соседями не поступают! Смотри, кабы в башку ничо не прилетело, за такое и набуздать могут!
— Ты что ли набуздаешь?
— Ну я!
— Кишка тонка. Смотри не надорвись буздамши, Илья Муромец.
— Ах так! — пьяница попытался врезать Коляну по кумполу, размахнувшись руками, как крыльями мельницы… Если бы он попал, Коляну точняк башку бы снесло. Мужик был механизатором или кузнецом и, хоть мозги у него плавали в сиропе из крови с самогоном, но силу, подаренную генами, он еще не пропил.
Колян автоматически повернулся вполоборота, вошел в замах и сопроводил тело гостя, слегка подтолкнув его вперед, по ходу замаха. Тот пролетел мимо парня и врезался всей стокилограммовой массой в тесовые ворота с грохотом стенобитной машины.
С трудом встал и, как разъяренный бык, снова кинулся вперед. Колян снова метнул его в ворота, потом уселся ему на спину и спокойно спросил:
— Может, хватит дурака валять? Пошли лучше с тобой по сто грамм примем за знакомство. Тебя как звать?
— Серега…
— Ну, пошли Серега. Я Колян. Спрыснем знакомство…
Коля подал руку мужику, помог подняться, и они пошли в дом. Возле входа Колян дал Сереге тряпочку — обтереться от грязи — все‑таки повалял его по траве у забора он знатно, и грязь в дом тащить не хотелось.
Хозяин быстро собрал на стол — посидели, выпили. Насупившийся было Серега уже сменил гнев на милость и расхваливал Коляна, как правильного мужика:
— Я то думал ты козел городской, а ты свой парень! Ежли чо — обращайся, я всегда помогу! И местным скажу чтобы не лезли! Ты воевал, што ли?
— Да, захватил Чечню… Служил срочную, потом идти было некуда — остался на сверхсрочку и оттрубил еще три года «куском». В общем, служил, пока не надоело грязь месить в армейских говноступах. Решил вот в деревне пожить пока. Город надоел до смерти — суета, толпы людей злобных ходят… В деревне все‑таки народ попроще, подобрее. Да и здоровье поправить надо — раненый ведь я, легкое задето было, врачи советовали парное молоко пить.
Серега с уважением посмотрел на Коляна:
— Ты крутой мужик… А по виду‑то и не скажешь. За молоком сходи к Мотовиловым, это через два дома — у них коровы племенные, ухаживают хорошо, не болеют никогда животины. Деньги‑то есть у тебя?
— Да есть, я получил, когда увольнялся… — Колян те деньги давно уже прожил и пропил. Но Сереге знать об этом было не обязательно.
В калитку сердито забарабанили, мужики выглянули во двор и увидели женщину средних лет с хмурым решительным лицом.
— Опа! Моя пришла, — пробормотал Серега. — Ща пи….лей получу… Ну, бывай, побегу я!
Мужчина, пошатываясь, вышел из комнаты, спустился по лестнице во двор. Женщина его сердито отчитала, потом с размаху треснула по шее так, что он чуть не упал, и толкнула к воротам.
Было похоже на то, как маленькая курочка клюет здоровенного кобеля, и Колян невольно заулыбался, видя такую картину. Потом он пошел к столу и стал медленно перемывать грязную посуду нагретой на плите водой. Прибрал в комнате, подмел сор и улегся на кровать, уставившись в потолок взглядом… Думы его улетели в Город.
«Пришла пора подумать, что делать дальше. Что мы имеем? Несколько центнеров драгоценностей, которые ничего не стоят, пока их не конвертируешь в деньги. Как только выйду на свет с этим барахлом — тут же мне и каюк! По крайней мере, в нашем Городе. Все антикварные магазы и скупки держит братва, все эти заведения сливают инфу бандюкам. То есть, вполне вероятно, Седой, если он не дурак — а он точно не дурак, вышел на держателей антикварных и ювелирных магазинов с требованием сообщить о подозрительных фактах сдачи золотишка. И дал мое описание. Деньги пока есть — две тысячи, маловато, конечно… Матери Лешего надо будет дать денег — Леший просил, да и по совести это будет. А Седой со своей кодлой всегда будет занозой — не успокоятся ведь, пока не отыщут меня. А значит, что? А значит, валить их надо. Но по–умному, чтобы самому не загреметь. В «Жуке» сделать тайники, стволы заныкать, потом в Город выбраться на разведку, вычислить места обитания Седого. Завалить его, и в столицу — там раскидать часть рыжья по антикварным магазинам будет проще».
Неожиданная мысль пришла к Коляну — чтобы выгодно продать бОльшую часть товара, надо иметь СВОЙ магазин…
«А почему бы и нет? Снять помещение, или даже купить, и выставлять свой товар вместе со скупленным: и крыша хорошая для продажи, и бизнес. Почему бы и нет? Надоело уже скитаться по углам, жить в тараканьих углах, да и годы уж не те — все‑таки к тридцатнику давит, а ни кола, ни двора… Хотя теперь и двор есть, и дом!
На душе Коляна потеплело. У него есть дом, свой дом! Но вначале надо разобраться с Седым, помянуть Лешего, а уж потом…
Колян пошел во двор, открыл «Жука», и внимательно осмотрел салон на предмет, куда можно сложить оружие. Принес и пристроил под заднее сиденье снайперку, рассовал патроны. Заложил разобранный, без магазина шмайссер, набил патронами сменные магазины и тоже спрятал. Приклеил под водительское сиденье заряженный, взведенный ТТ. Замаскировал тряпьем в багажнике противотанковую мину. Хихикнул — представив, как отреагировал бы какой‑нибудь гаишник, увидев эту «кастрюлю». Впрочем — скорее всего, он бы и не понял, что перед его глазами.
Парень осмотрел машину и остался весьма доволен ее техническим состоянием. Только одна мысль не давала ему покоя: слишком уж приметная она. Камуфляжная окраска, огромные шипастые покрышки, наверху «люстра» галогеновых противотуманок, в общем — понтоватая тачка. Но с другой стороны, вряд ли кто подумает, что такая используется для каких‑то подозрительных тайных дел.
Колян пошел в дом, захватив свой верный стилет, выручивший его из беды, взял точильный камень и стал медленно, вдумчиво точить клинок, доводя лезвие до бритвенной остроты. Это занятие сродни медитации, успокаивает… Вжик, вжик, вжик…
«Еще пару дней выжду, а в субботу утром поеду в Город, — решил копатель. — Где обитает Седой я теперь знаю, хотя он может и перекрыться. Пока не завалю Седого, не уеду. Я буду последней сукой, если не отомщу за Лешего… Да и мир станет лучше без этих уродов!»
С этими мыслями Колян улегся спать. Впереди было еще два дня спокойной жизни, с молоком и яичницей на сале, натопленной баней и задушевными разговорами с Серегой. А впереди… впереди — что Бог пошлет.
Субботнее утро заглянуло в окошки колянова дома. Он еще с вечера настроил себя на подъем в семь часов. Впрочем, если быть честным, он для подстраховки завел старый советский механический будильник, чудом сохранившийся у аккуратных стариков и тикающий так громко, что мыши пугались. Ровно в семь ноль–ноль этот раритетный механизм испустил дикую трель такой громкости, что Колян подпрыгнул на кровати — сон как рукой сняло.
Он встал, умылся над раковиной ледяной водой из крана, прислушиваясь к тому, как струи мыльной воды с журчанием стекали в помойное ведро. Подумал механически:
«Слив бы сделать. Стремно эти ведра таскать…»
Затем усмехнулся:
«Колян, становишься домоседом, вот что собственность делает с человеком!».
Сходил к старому холодильнику «Орск», до сих пор исправно холодившему и хранившему в себе запасы коляновых продуктов. Нарезал и поджарил сала на сковороде, выкинул шкварки (Колян не любил жареное сало, а вот яичницу на скворчащем сале очень даже уважал), разбил туда пяток деревенских яиц с оранжевым желтком. Плотно закусил, щедро отрезая ломти хлеба местной выпечки, запил горячим чаем и стал собираться в поход.
Как обычно, копатель пристегнул к лодыжке стилет в кожаных ножнах. За пояс сзади всунул ТТ, немного подумал и переместил его вперед — сидеть в машине будет неудобно. Остальное снаряжение у него было готово еще с вечера, и дожидалось его в машине. Колян обулся, накинул куртку и вышел во двор.
Дождь, моросивший уже несколько недель подряд, прекратился. Был конец октября, воздух был чистый и свежий, на улице немного подмораживало — на земле выступил иней, трава у забора была будто бы выкрашена серебристой краской. Он завел «Жука» и, пока тот прогревался, закрыл дом на висячий амбарный замок. Сходил за дом по нужде, открыл ворота и выгнал машину.
Запер ворота, оглянулся на дом. И вернулся в погреб, чтобы взять несколько золотых колец, так, на всякий случай — вдруг срочно понадобятся деньги? Сунул в карман горсть простых обручалок.
Через несколько минут «Жук» уже бодро скакал по улицам деревни по грязи, прихваченной первыми морозами. До Города было сто с чем‑то километров, которые он проделал часа за два с половиной — часть дороги шла по проселку, а на шоссе Коля намеренно не превышал скорости — зачем лишний раз привлекать внимание ментов?
Въехав в город, он оставил машину у рынка, включил сигнализацию, тщательно проверив, закрыты ли все дверцы — время лихое, даже платные стоянки не гарантировали безопасность транспорта. Зачастую эти стоянки были наводчиками угонщиков — весь мало–мальски доходный бизнес прогнулся под бандитов. Казалось, что этой захлестнувшей страну волне бандитского беспредела не будет конца и края. Доходило до того, что ублюдки практически безнаказанно ездили по Городу, держа между ног калашниковы с исцарапанными деревянными прикладами.
Колян прошелся по базару, осматриваясь и надвинув на глаза вязаную черную шапочку, стараясь быть как можно незаметнее. Впрочем, он ничем не выделялся в толпе таких же неопределенно одетых парней. По их внешнему виду практически невозможно было догадаться об их роде деятельности и социальном статусе. Джинсы, ботинки, кожаные куртки и вязаные шапочки — то ли предприниматели, то ли бандиты, то ли менты — кто их разберет…
Скрепя сердце, подошел к скупке золота. Надо было пополнить запас денег, хоть это и было рискованно.
Мордатый скупщик оценил кольца, конечно, по цене золотого лома и по самой нижней ставке. Внимательно обследовал каждое кольцо, капая на него кислотой, но все‑таки принял, потребовав у Коляна паспорт для оформления.
Конечно, палево, но деваться было некуда, и через пару минут толстая пачка купюр перекочевала в карман Коляна.
Он быстренько свалил из скупки, предполагая, что его могут пасти. Несколько раз проверял — нет ли слежки, но пока все было спокойно. Коля знал, что информация уже пошла к Седому, сейчас все это вонючее болото сейчас всколыхнется, но у него было еще немного времени в запасе.
Прошелся по рядам барахолки и купил с рук морской двенадцатикратный бинокль. Седой мужик, по виду бывший моряк, продал его Коляну — было видно, что расстааться с биноклем ему было очень тяжело. Но, как и всем, ему надо было выживать. Таким вот образом в скупке и оказывалось много ценных вещей, проданных буквально за копейки.
Колян отправился к машине, по дороге прикупив хозяйственных мелочей для дома. Его до сих пор забавляло то, что он, привыкший к бродячей беспутной жизни, вдруг оказался знатным домовладельцем. Эдак, и жениться придется — хмыкнул он про себя.
«А что, я теперь завидный жених — машина, дом… Хе–хе… Только вот трудно забыть, что за мной охотится полгорода шпаны».
Колян выехал с рынка и погнал «Жука» на выезд из города, по направлению к турбазе, куда его отвезли прошлый раз. Он справедливо полагал, что там что‑то вроде резиденции Седого.
Довольно быстро он оказался в нужном районе. Съехал с шоссе в лес, обогнул базу стороной и через негустой пролесок, ломая колесами упавшие сухостойные деревья, подобрался к турбазе с обратной стороны. Там Колян оставил машину, переоделся в купленный на базаре камуфляж, взял бинокль и практически бесшумно пошел по склону бугра вверх, скользя по ковру из опавших хвойных иголок. Поднялся на бугор, выбрал высокое дерево, стоящее на отшибе, повесил на шею футляр с биноклем и осторожно, медленно перебирая руками и ногами, забрался наверх. Там он устроился в развилке двух крупных ветвей, достал бинокль и стал пристально оглядывать окрестности.
Турбаза была видна как на ладони. Его отделяло от входа в нее метров пятьсот. В бинокль было видно, что у здания стоит кучка автомобилей разных моделей — в основном, конечно, иномарки.
«Похоже, удача на моей стороне. Седой тут. Главный вопрос — как его взять, да самому уйти живым… Пожить‑то еще хочется, при таком‑то богатстве! Текс… Близко не подойдешь — значит, стрелять надо с большого расстояния, наверняка, другого шанса не дадут — спугнешь. Или стрелять в упор. А как в упор? Подойти близко к цели не дадут — завалят. Думай, думай Колян, вспоминай, чему тебя учили! Спугнуть… спугнуть.. Точно — спугнуть! Надо сделать так, чтобы Седой попытался свалить из логова! Выманить его наружу и встретить на выезде. Машина у него, походу, бронированная, скорее всего — это вон тот шестисотый мерс. Пулей его не возьмешь — значит не пулей! Думай, Коля, думай…»
Рассматривая турбазу, копатель отметил, что периметр крепко охраняется. Он насчитал четыре поста с вооруженными людьми — куртки у них оттопыривались то ли от пистолетов, то ли от коротких автоматов.
«Вряд ли Седой посвятил в это дело много народа — знали о тайнике только те люди, что были на нашей встрече в прошлый раз… Но рисковать нельзя, надо валить всех… Мда… Месилово будет огого… Выживу ли. Вот будет дело, когда кто‑то наткнется на рыжье в погребе, если я не вернусь с «охоты!»
Колян спустился на землю — легко, по–кошачьи спрыгнув на толстую хвойную подушку и замер, прислушавшись. Откуда‑то потянуло табачным дымом.
«Идиоты. Похоже, это скрытый патруль вокруг турбазы. Глупые скоты курят в дозоре, а ведь табачный дым чувствуется за сотни метров! Тоже мне, вояки…»
Он оставил у дерева бинокль, вынул из ножен стилет, взяв его за рукоятку хватом к себе, и стал медленно, скрываясь за всевозможными укрытиями — деревьями, кустами, скользить в сторону источника дыма. Движения Коляна напоминали движения змеи — он втягивался из‑за кочки к кочке, замирая при каждом шорохе. Ни одна веточка не хрустела под его ногой, обутой в мягкие кроссовки–мокасины. Парень подкрался к крупному камню, оставшемуся, видимо, еще со времен ледникового периода, и выглянул из‑за него.
Спиной к нему у дерева сидели на бревне два типа в камуфляже, с наслаждением затягиваясь и что‑то вполголоса рассказывая друг другу.
«Ну и лохи! Чехи их мигом бы завалили с таким патрулированием…»
Он еще ближе подкрался к патрульным, напрягся, взяв руку стилет… Потом передумал. Оглянулся, нашел округлый булыжник с кулак величиной, отвел руку назад и с силой метнул одному их них в затылок. Не дожидаясь, пока тот упадет, сраженный летящим снарядом, Колян ловко прыгнул на другого и вонзил ему стилет под левую лопатку.
Все произошло практически мгновенно, в доли секунды — вот летит камень, вот прыжок…. Рраз! И оба лежат.
Колян проверил ушибленного камнем — вроде, живой. Снял с него ремень, потом с его напарника, связал ему руки и ноги. Засунул в рот импровизированный кляп из шапки и стал хлопать по щекам, чтобы охранник очнулся.
Через несколько минут парень дернулся, непонимающе посмотрел на Коляна мутными глазами. Затем в его глазах прояснилось, он замычал, подергался и затих. Глаза патрульного пристально следили за Коляном, расширившись от ужаса.
— Все? Успокоился? Дергаться будешь? — равнодушно спросил Колян. — А если будешь — я тебе ухо отрежу. Ты понял?
Подошел к лежащему ближе:
— Еще раз — ты понял? — и он с размаху пнул охранника в бок. — Если понял — кивни.
Колян наклонился к связанному и тихо и буднично добавил:
— Ага, понял. Сейчас я сниму повязку и ты будешь отвечать на мои вопросы. Неправильно ответишь — я это пойму. Вначале отрежу тебе ухо, потом другое, потом выколю глаз, потом второй.
Приблизил свое лицо к бандюгану и пристально посмотрел ему в глаза.
— Итак, приступим к беседе, — Колян вытащил кляп у мужика изо рта. — Имя?
— Имя? Чье имя?
— Как чье?! Твое, болван!
— Вован!
— На кого работаешь?
— На Седого, в охране…
— Что, каждый день вы в таких усиленных нарядах ходите?
— Да нет, тут какого‑то парня ждут, говорят, может наехать на Хозяина…
— Что за парень?
— Да х…й его знает… Но он троих наших завалил — Гвоздя, Хомяка и Кривого! Серьезный, видать, браток.
Колян задумался: «Значит, нашли трупы, суки! Это и понятно — уехали со мной и не вернулись. Да, похрену… Нашли, так нашли».
— Седой на базе?
— Я не знаю…
— Я предупреждал тебя — не врать!
Колян подошел к охраннику и одним взмахом стилета отсек ему правое ухо, одновременно заткнув ему рот кляпом. Брызнула кровь. Струйка потекла парню за шиворот, он задергался, выпучив глаза и пытаясь крикнуть.
Колян выждал некоторое время и спросил:
— Если сейчас заорешь, я тебе и ухо, и нос отрежу, ты понял? Если да — кивни!
Парень послушно замотал головой и Колян убрал повязку.
— Седой тут?
— Да! Да! Тут! — подвывал парень.
— С кем?
— Север и Якорь из авторитетов! Остальные — охранники, как и я!
— Чем вооружены?
— Автоматы у шести человек, остальные с пистолетами!
— Тяжелое оружие — пулеметы, гранатометы — есть?
— Нет! По крайней мере, я не видел!
— Сколько человек в охране?
— Двадцать вместе со мной и с Макаром… было, — он кивнул головой на труп рядом с ним.
— Охранники — профессионалы, или нет?
— То есть?
— Ну, мля, вояк бывших, ментов, омона в охране нет?
— Да нет, ты чо — это западло. У нас — свои бойцы и половина охраны — даги с чеченами. Седой с ними какие‑то дела крутит. Они его и охраняют…
Колян задумался: «Чехи с дагами — это уже серьезно. Эти обстрелянные, как лохов их не возьмешь… Надо думать, и быстро — бандюки могут этих уродов хватиться.»
— Как Седой выезжает с базы? На какой машине? Кто впереди едет, кто сзади? В какой машине охрана?
— Ну… Седой впереди на мерсе, как обычно, он в авторитете, ему впадлу, если кто‑то впереди него едет, обгоняет… Сзади джип с охраной.
Колян подумал, постоял неподвижно несколько секунд, затем подошел к лежащему бандиту и неожиданно, быстрым движением воткнул стилет в грудь.
Только в пионерских романах разведчики обращаются с «языком» благородно, а потом десятки километров тащат его на себе в плен. Судя по воспоминаниям старых фронтовиков, опытные бойцы, выпытав все, что можно, у объекта, безжалостно его убивали — безо всяких там моральных терзаний. Поставить успех операции под угрозу из‑за какого‑то вражеского солдата ни один спец не позволит.
Нынешние реалии войны ничем не отличались от тех, что были пятьдесят лет назад. Колян делал то, чему его учили, а война есть война. Правду про грязь и смерть на поле боя не найдешь на страницах книг, и выживают здесь лишь профессионалы, которые умеют в нужный момент отключать в себе все человеческое, превращаясь в смертоносную машину для убийства.
Колян обдумал добытую информацию и молниеносно принял решение. Подойдя к «Жуку», он подобрал по пути бинокль, оставленный под деревом, открыл багажник и достал из него противотанковую мину, а из сумки под сиденьем — взрыватель. Вынул шмайссер, с десяток обойм, заранее набитых патронами, рассовал их по карманам, заправив одну в автомат. Повесил шмайссер на шею, достал снайперскую винтовку, приладил к ней оптический прицел. Загрузился патронами, вставил один в патронник винтовки, выбрав зажигательный, насыпал в карманы патронов к пистолету ТТ, достал из машины рюкзачок, положил в него десяток захваченных гранат–колотушек и саперную лопатку.
Тяжело нагруженный, осторожно ступая, копатель пошел к дороге, которая шла от турбазы.
«Осталось восемнадцать человек охраны, плюс Седой и два авторитета. Надо навести такой шухер, чтобы Седой, не любитель подставлять свой зад, кинулся прочь от базы. Тут я его и встречу».
Через десять минут Колян подошел к накатанной лесной дороге. Как он выяснил, это была единственная дорога, идущая с базы, а значит… значит, Седой будет проезжать только тут. Надо лишь выкурить его из норы.
Колян оставил свое снаряжение у высокого, возвышающегося над всей округой, дерева и пошел к дороге, прихватив мину и саперную лопатку. У дороги он в который раз мысленно перекрестился, поздравив себя с тем, что к турбазе так и не удосужились подвести асфальтированную дорогу — можно выкопать яму.
Копалось довольно легко, хоть дорога и была накатанной. Лесная суглинистая почва была напитана водой после долгих дождей. Он закончил копать, уложил в ямку мину и аккуратно ввинтил в нее нажимной взрыватель. Присыпал фугас землей, стараясь выровнять края ямки так, чтобы было незаметно. Лишнюю землю он забрал с собой в тряпке и вывалил ее под куст вдали от дороги. Подобрал автомат и гранаты и, пройдя от места установки мины метров двадцать по направлению к базе, сложил оружие за лежащим у дороги крупным булыжником. Вернулся к дереву, надел на себя снайперку, подпрыгнув, уцепился за ветку, подтянулся и полез наверх, на дерево. Сверху ему было прекрасно видно всю территорию базы сквозь оптический прицел. Остроносый патрон с красным пояском на боку был уже в патроннике, и Коля замер у прицела, затаив дыхание и высматривая цель.
Сквозь прицел снайперской винтовки виднеется двор базы.
Перекрестье прицела медленно передвигается по территории турбазы… Вот в прицеле показались автомобили. В центре, как кит, выброшенный на сушу, сияет огромный «мерседес-600» Седого. Рядом «Ягуар» и два джипа — видимо, охрана. У стены — потертый жигуленок — наверное, приехала обслуга.
На улице на первый взгляд — никого, но Колян присмотрелся и заметил фигуру охранника на веранде второго этажа и еще одного бойца — у соседнего здания, стоящего в глубине. Боец прогуливался с небрежным видом, залихватски закинув на плечо автомат — Колян сразу определил, что это кавказец.
Вышел человек в белой куртке — видимо, повар, и, подойдя к забору, выплеснул что‑то из ведра под бетонную плиту. Колян с отвращением подумал про себя: «Сколько денег ни будь у них, все равно будут ссаки плескать на улицу… Жлобы.»
В банкетном зале, в котором прошлый раз «принимали» Коляна, горел свет. Колян еще раз оценил боевую обстановку и перевел прицел на бензобак «Ягуара». Затаил дыхание, мягко потянул спуск… выстрел!
Остроносая бронебойно–зажигательная пуля понеслась в забугорную игрушку со скоростью метеора.
Стоит отметить, что трехлинейка мосина является невероятно удачной конструкцией, пережившей многие десятилетия выпуска. Ее мощные патроны посылают свои пули в цель с такой скоростью, что те пробивают за сто метров даже рельс. До сих пор охотники, в том числе и зарубежные, используют трехлинейку — из‑за ее простоты и надежности, а также благодаря тому, что ее остроносая пуля пробивает оленя ВДОЛЬ.
Зажигательная пуля пробила жестянку кузова как картонку, прошила стенки бензобака и врезалась в бензин. Ее фосфорная начинка воспламенила пары бензина, распирающие бензобак, и, когда пуля вылетела наружу, навылет пробив буржуйскую машину, грохнул взрыв. Крышку багажника «Ягуара» вздыбило, машина полыхнула огнем, и растекшийся бензин огненными струями устремился к стоящим рядом машинам.
Оба увиденных Коляном охранника стали беспорядочно палить в белый свет, и снайпер срочно перевел прицел на них — эдак ведь случайно и свалить могут — шальные пули так и жужжали вокруг!
Хлесь!
Стрелок на крыше замолчал.
Бах!
Кавказец во дворе взорвался фонтанчиком кровавых брызг из головы и споткнулся, упав по ходу движения лицом вниз.
Выстрел!
Загорелась машина обслуги, блокировав выход из кухни ярким пламенем пожара.
Бах!
Осел на колесо один из джипов охраны.
«Мне и одного джипа охраны за глаза хватит! — подумал Колян. — А вот второй трогать не буду, а то охране выехать не на чем будет, а без охраны этот урод носу не высунет. Надо оставить ему лазейку для отступления».
Колян прицелился в мерс, чтобы проверить броню. Пуля отрекошетила от стекла, прочертив на нем лишь небольшую белую полосу.
Парень воткнул новый патрон и снова приник к прицелу — во двор высыпало человек семь, в основном кавказцы, которые что‑то горячо обсуждали. Потом один из них забежал в здание, вынес два огнетушителя и стал пытаться гасить огонь.
Бах! Бах! Бах! — с пятисекундной задержкой между выстрелами сделал серию Колян — трое упали. Два наповал, один отползает за угол.
Колян добил его, потом пальнул по окнам банкетного зала, чтобы выкурить оттуда Седого, если он был там.
Охранники вытащили в окно второго этажа пулемет и стали поливать лес длинными очередями.
Бах!
Пулеметчик исчез в окне, отброшенный назад энергией выстрела, но одна пуля все‑таки успела прочертить левую руку Коляна выше локтя. Рукав мгновенно намок от крови и по кисти руки потек тонкий красный ручеек.
Колян выматерился и схватился за руку. Затем спустил рукав с плеча, быстро осмотрел рану. Она была неопасна, но неприятно ныла и сильно кровоточила — пуля глубоко прочертила предплечье, взрезав кожу и верхний слой мышц.
Колян вытащил пакет, который заранее сунул в карман, сорвал упаковку и грубо, резкими движениями намотал бинт на рану.
«Итак, минус шесть человек — осталось двенадцать!»
Он глянул в прицел на базу и заметил, что мерседес подгоняют к дверям банкетного зала, перекрывая вход его корпусом. Квадратный джип охраны резко сдавал назад, готовясь к рывку с места. Колян выстрелил еще пару раз, бросил винтовку вниз и начал быстро спускаться:
«Вот оно! Началось! Не опоздать бы!»
Он спрыгнул с дерева на толстый хвойный ковер из иголок, зацепил винтовку за ствол и быстро побежал к камню, за которым была подготовлена огневая точка. Упал за камень, положил перед собой несколько гранат–колотушек и тщательно проверил шмайссер, передернув затвор.
Скоро до него донесся мощный гул двигающегося по дороге автомобиля и из‑за деревьев выплыл бронированный мерседес. Двигаться быстро он тут не мог — клиренс не позволял, да и вес брони не давал разогнаться по неровной дороге. Колян усмехнулся — а нечего на дорогу денег жалеть!
Когда мерс наехал на спрятанный фугас, раздался оглушительный взрыв. Противотанковая мина, подобная тем, которые подрывали немецкие танки, сработала как часы. Бронированную махину подбросило, передняя часть мерина задралась, и, заваливаясь на один бок, автомобиль рухнул, как загарпуненный кит.
У Коляна зазвенело в ушах и он автоматически сглотнул, восстанавливая слух.
Бам! Бам! Бам! Бам! Бам!
Одна за другой, сработали «колотушки», которые Колян метнул под джип охраны. Вверх полетели комья земли, пыль, кусочки веток и хвои.
Колян схватил шмайссер и короткие очереди стали прошивать джип.
Ча–ча! Ча–ча–ча–ча! Ча–ча–ча!
«Шмайссер» клал пули одну за другой — недаром, когда в войну партизаны хотели перебить телефонный или электрический провод на столбах, они просто палили по нему из немецкого автомата, и плотная очередь на раз перерубала провод.
Коля палил по всему, что шевелится, пока не кончилась обойма. Вставил еще одну и снова палил, пока шевеление в джипе не затихло окончательно.
Гелендваген теперь напоминал собой дуршлаг. В живых в нем остаться никто не мог.
Со стороны «шестисотого» послышались редкие выстрелы. Колян удивился — неужели кто‑то мог выжить в этом перевернутом гробу?! Умеют же делать, буржуи…
Он взял «колотушку» и перебросил ее через лежащую машину. Бахнул взрыв, выстрелы стихли.
Колян ждал. В ушах звенело от тишины. Пахло прелой землей, мокрой хвоей и лишь кислый запах сгоревшей взрывчатки портил запахи соснового леса, да «гелендваген» чадил замкнувшей проводкой, осев на пробитых осколками шинах.
Копатель с автоматом наготове пошел к машинам, внимательно оглядывая фланги. Но все было тихо. В гелендвагене лежало пятеро кавказцев, обвешанных оружием, один из них шевельнулся, когда Колян подошел ближе — пришлось выпустил короткую очередь поперек туловища охранника. Он осторожно приблизился к «шестисотому». За искореженной тачкой на земле лежал крупный мужик, зажав в руке пистолет — охранник–водитель. Непонятно, как ему удалось выжить после взрыва мины — похоже, что бронеплита на днище этого «танка» уберегла.
В салоне «мерина» лежали еще два трупа.
Седого не было.
Колян выматерился в сердцах — вся эта мясорубка, так славно задуманная, была напрасной. Седой оказался гораздо хитрее, чем он думал. Ошибка номер один — нельзя недооценивать противника.
«Теперь он засел на базе и выкурить его будет ой как непросто. Как бы еще подмогу не вызвал. А ведь вызовет. Само собой, вызовет! Ждать гостей надо часа через полтора — пока соберут бойцов, пока доедут».
Колян посмотрел на часы. Бой шел полчаса.
«Значит, у меня в запасе не больше сорока минут, плюс время на отход. Здесь лежат пятеро охранников, водитель и два авторитета. Осталось шесть охранников и сам Седой. Патронов у меня хватает, в машине осталось штук пять гранат. Через забор даже соваться не стоит. Поверху колючка и ток… Идти придется через ворота, в лобовую. И меня там уже ждут! Моментально сито сделают. Думай. Колян, вспоминай… Где кончается забор? В озере. Лезть в ледяную воду? Хочешь жить — полезешь…» .
Колян добежал до «Жука», достал оставшиеся гранаты и пистолет, положил все в рюкзак и снова бегом направился в обход забора к озеру.
Осенняя вода обжигала, но Колян, матерясь про себя и дрожа крупной дрожью, заходил все глубже. Его ждал неприятный сюрприз. От бетонного забора в воду отходило сетчатое ограждение, уходящее на середину озера. Его спасло то, что осенью уровень воды упал и вода доходила Коляну до подбородка.
Он высоко поднял над водой рюкзак с гранатами, патронами в одной руке, пистолетом и шмайссером в другой, но не уберегся — оступился и нырнул в ледяное озеро с головой, правда — сумев не замочить свой арсенал. При каждом шаге ноги разъезжались и вязли в глубоком иле.
«Сдохнуть тут как то не хочется — раки сыты будут… Некстати вспомнился Серега Мельников, который как‑то видел труп утопленника, заполненный раками. Так они в нем дыры проели, сидели, жировали…»
Коляна передернуло от отвращения. Впрочем, мысль о том, что он может быть съеден довольными раками, придала ему энергии, и он упорно зашагал в ледяной воде дальше, опасаясь лишь судороги в мышцах. Ледяная вода не просто обжигала, а кусала, как змея.
Но Бог миловал, и Коля осторожно, не подняв шума, приблизился к причалу, высовывая голову над водой. Он был уверен, что с этой стороны его никто не ждет — какой дурак полезет в ледяную воду зад морозить?
Колян осторожно выполз на илистый берег рядом с причалом. По телу стекала ручьем вода парня била крупная дрожь. Он крепко стиснул зубы — ему казалось, что стук его зубов поднял всю округу. Осмотрелся. От причала до ближайшего здания было метров пятьдесят. Вдоль дорожки стояли высокие туи, зеленевшие на фоне облетевших берез. Он прикинул расстояние и рывком перебежал за первое дерево… Потом, прыжком, к другому, третьему — все было спокойно.
«Ждут подкрепления! — понял Колян. — Не высовываются. Надо ускоряться, иначе кирдык. Привалит толпа уродов, и тогда — прощай, Коля».
Он перебежал к зданию и прижался к стене. Осторожно потянулся к окну, заглянул внутрь — за стеклом что‑то обсуждали два горца в камуфляже, вооруженные калашниковыми. Они смотрели на дверь, махали руками и что‑то возбужденно кричали. Еще двое сидели за столом.
Окна были обыкновенные, не пластиковые. Колян достал из рюкзака две «колотушки» и, активировав одну, выждал четыре секунды (колотушки отличались тем, что запал у них срабатывал, в отличие от советских гранат, ровно через семь секунд — смелый человек мог бросить гранату в обратную, туда, откуда она прилетела, что и случалось на войне не раз, и не два). Размахнувшись как следует, он швырнул гранату в окно, выбив ей двойные стекла. Люди в комнате закричали гортанным голосами, вскочили с мест и помчались к выходу, но не успели. Взрыв в замкнутом пространстве не оставляет шансов никому — тех, кого не посекло осколками, прибило взрывной волной, отразившейся от кирпичных стен.
Колян закинул внутрь еще гранату, а одну метнул за угол, в прибежавших на шум охранников.
Взрыв! Еще! Звон в ушах. Чад и вонь сгоревшей взрывчатки.
«Минус шесть, — удовлетворенно подумал Колян. — Где же Седой?»
Выстрел!
Бок Коляна пронзило раскаленное железо. Он рванул в сторону, уйдя из‑под обстрела и оглянувшись, увидел, что по нему палит повар, который выносил воду. Этот чертов кудесник кухни держал в руке ТТ и остервенело жал на спусковой крючок.
Ча–ча–ча–ча–ча!
Очередь из шмайссера перерубила повара пополам, залив его белый фартук «кетчупом». Колян прижал руку к боку, чувствуя, как тонкая горячая струйка крови стекает у него по бедру, ноге и затекает в башмак. Его трясло от холода, усталости, кровопотери. Раны болели, дергая, будто в них засаживали раскаленный гвоздь.
Колян двинулся вперед, заметив, что один из бежавших к нему охранников с улицы жив, шевелится и пытается подтянуть к себе автомат, кренясь на один бок и пытаясь отползти за угол. Подошел к нему, ногой выбил из руки охранника ствол и спросил:
— Где Седой? Где он прячется?!
Охранник что‑то злобно забормотал на своем языке и Колян, нахватавшийся на Кавказе чеченских слов, понял, что тот ругает его русской свиньей, неверным гяуром.
— Неверный ответ. Я спросил, где может прятаться Седой!
Колян взял в руку ТТ, направил в ногу охранника и выстрелил. Пуля перебила ногу кавказца в голени, тот взвыл и начал яростно материться уже по–русски.
— Повторяю — мне нужен Седой!
Колян выстрелил в другую ногу, прямо в коленную чашечку. Дикая боль заставила охранника дергаться в судорогах, хотя ее частично и перекрыл травматический шок.
— Следующая пуля полетит тебе в яйца, — проронил Колян. — Станешь полным уродом, и все мужики будут над тобой смеяться, и у тебя никогда не будет сыновей! Понял, сука?!
— Понэл! Понэл! Нэ надо стрылат! Там, в банкэтном залэ! Малэнькая двэрь за сцэной! Там у Сэдого комныта, там он отсыжывается! Нэ уби…
Охранник не договорил — пуля из ТТ снесла ему верхушку черепа. Оставить за спиной живого врага может только идиот.
Хромая, зажав рукой кровоточащий бок, Колян поковылял к банкетному залу. На подходе к темному, заполненному кислым дымом банкетного зала, он прочертил очередями крест–накрест дверной проем, сменил магазин и, передернув затвор, шагнул внутрь.
Интуитивно определив направление, бывший вояка зашагал в угол. В окна пробивался рассеянный свет, который помог Коляну рассмотреть узкую дверь в самом углу. Он попробовал открыть ее — заперто. Встал чуть сбоку, чтобы не словить рикошет, и стал длинной очередью палить в то место, где по идее должен был быть замок, закрывающий дверь.
Дверь выгибалась под ударами пуль, но стояла насмерть — видимо, за деревянной лакированной обшивкой скрывалась сталь. Времени оставалось все меньше, того и гляди прискочет карательный батальон. Колян повесил на ручку двери рюкзак с двумя оставшимися колотушками, дернул чеку и как можно быстрее побежал к выходу. Выскочил на улицу и, тяжело дыша, забежал за угол.
Ба–бахххх!
Рвануло так, что из окон и дверного проема полетели куски дерева, кирпичная крошка, куски столов, стульев, обломки посуды. Выждав, пока слегка рассеется дым, Колян пошел вперед с автоматом наготове.
Сквозь пелену дыма было видно, что дверь в углу разнесло в клочья. Коля шагнул в комнату и осмотрел дорого и безвкусно обставленные апартаменты. Перед дверью на полу лежал Седой, оглушенный взрывом. Он слабо шевелился, в руке его был зажат тяжелый «Стечкин».
Колян ногой отбросил пистолет, выбив его из руки авторитета. Тот открыл мутные глаза и, с трудом фокусируясь на перекошенной фигуре Коляна, сказал:
— Все‑таки ты меня достал, сучонок! Не ожидал от тебя такой прыти. Вот что — там, в углу, чемодан видишь? В нем триста тонн баксов. Бери его и уходи, и будем квиты. Убьешь меня — тебе не жить. Мои ребята тебя найдут и на перо поставят! Я в авторитете!
— На перо, говоришь, поставят… Зря ты моего друга замочил, зря! А то, что убьют — я и так давно в долг живу… Раньше, позже — все там будем. Ты, конечно, раньше!
Колян поднял ТТ и выстрелил в лоб Седому, выплеснув его мозги на стену, обитую шелковыми обоями.
— Был авторитет — и нет авторитета!
Он скривился от боли в боку, потом подошел к чемоданчику, который сулил ему Седой. Заглянул — действительно, пачки долларов. Подхватил чемодан, вышел из комнаты Седого, осмотрелся, достал зажигалку из кармана, несколько раз щелкнул. Мокрая машинка никак не хотела выпускать огонь. Затем сжалилась над хозяином и все‑таки занялась пламенем. Он поднес зажигалку к портьере, чудом удержавшейся на перекошенной гардине, дождался устойчивого пламени и вышел из здания. Подумав, обернулся и бросил в проем разряженный пистолет — лишний вес. Автомат пока решил оставить — до «Жука» надо еще добраться, мало ли что…
Пламя в здании быстро разгоралось, чадя и полыхая языками из зияющих чернотой окон. На базу опускался вечер. Пламя разгоняло ночную тьму, будто показывая дорогу своему кормильцу.
Колян быстро, насколько мог, побежал в направлении к своей машине. По дороге он подобрал снайперку — тащить с собой не стал, вместо этого подолом рубашки обтер все места трехлинейки, за которые брался руками и бросил ее под дерево.
" Жук» стоял на месте, целый и невредимый. Колян забросил мешок с деньгами на заднее сиденье, достал сухую одежду, скинув мокрый окровавленный камуфляж на землю. Передумав, поднял камуфляж и кинул его на коврик у переднего пассажирского сиденья, решив выбросить по дороге, чтобы не оставлять никаких следов своего пребывания. Вытер одеждой автомат и тоже бросил на землю.
Теперь кроме камуфляжа ничего подозрительного в машине не было… Хммм… Ничего? Патроны! Он достал остатки патронов из карманов и тайников в машине и отправил их к оружию. Все. Можно сваливать.
Кровотечение из простреленного бока почти прекратилось — пуля не затронула внутренние органы, лишь сломала ребро и отскочила наружу. Рука саднила, а на правом плече был офигенный синяк — трехлинейка лягается прикладом, что твоя лошадь.
Колян взгромоздился на водительское сиденье, завел машину и, не прогревая двигатель, рванул вперед. Подкрепления пока не было видно — последняя атака заняла не более двадцати минут и при достаточной степени удачи у него была возможность уйти живым. «Жук» мчался по лесной дороге как угорелый. Лес внезапно кончился, дорога вышла на шоссе, и Колян повернул в направлении от города. Нееловка находилась в противоположном направлении, но он решил не рисковать и объехать Город по объездной. Не дай Бог, навстречу попадутся люди Седого, а ведь его могут и узнать. Осторожность не помешает. Верный «Жук» исправно гудел, подскакивая на кочках. Коляна подташнивало, видимо из‑за потери крови, а может, и легкая контузия имела место быть… Он матерился про себя, ярясь и удерживая себя в сознании. Через 70 километов он почувствовал, что сейчас потеряет сознание, и из последних сил загнал «Жука» в лес, перескочив через кювет. Остановился за кустами и, заглушив двигатель, провалился в черную бархатную тьму, успев только подумать — «Ну вот, кажется и все, Колян, отбегался, бродяга… Сейчас узнаем, как дела на том свете».
Очнулся Колян от холода и боли. Нещадно ныл простреленный бок, дергало предплечье, а от лихорадки, полученной в результате купания в ледяной воде, его колотила крупная дрожь.
Преодолевая боль, он потянулся к ключу зажигания, повернул его и обессиленно откинулся назад, вслушиваясь в ровный рокот отлаженного двигателя. Включил печку. Струи воздуха, поступившего в салон были ледяными. На стеклах машины струились разводы — ночью падал мокрый снег с дождем.
Колян провалялся в холодной машине несколько часов в беспамятстве. Наконец, двигатель прогрелся, и теплые струи воздуха стали омывать дрожащего парня.
«Хватит валяться! Так и подохнуть можно! А я еще много где не был, много чего не попробовал… В конце концов, так глупо сдохнуть, владея сокровищами, о которых люди всю жизнь мечтают…» — подумал он, осторожно включил первую передачу, отпустил сцепление и медленно, кривясь и скрипя зубами на каждой кочке, двинулся вперед.
Дворники на стекле раскидывали в стороны кашу из снега и дождя… Черная размытая земля неохотно выпускала из своих грязных объятий «Жука». Наконец он выбрался на шоссе и покатил вокруг города по объездной дороге.
Колян не помнил, когда ему было настолько плохо. Ранения и простуда давали о себе знать каждую секунду, но он не мог позволить себе остановиться и умереть. Фары высвечивали косые струи дождя со снежной крупой, блестящую от грязи дорогу и голые, машущие ветками как руками деревья у дороги.
Была глубокая ночь, около трех часов… В такое время, да еще и в такую погоду даже самые жадные гаишники не осмеливаются выйти на промысел, поэтому Колян не опасался того, что его остановят. Если только не лезть на стационарные посты. И даже если остановят — что они ему могут предъявить?
«Камуфляж, мля!» — он притормозил и выкинул в кювет окровавленный простреленный комбез.
«Но все равно не стоит соваться на посты — я весь в крови, примут на раз. Да еще есть опасность, что на меня дали ориентировку прикормленным ментам…»
Он прикинул маршрут, порадовался, что перед началом операции залил бензобак под горловину — сейчас было бы проблематично возиться с канистрой… За несколько километров до поста ГАИ Колян ушел на «Жуке» в поля, срезая путь до Нееловки. Застрять он не боялся — топей в этом направлении не было, а из пашни его как‑нибудь вынесут крутые «ноги» Жука.
Дорога к дому прошла без особых приключений, кроме одного — Колян немного заблудился и уткнулся в глубокий овраг. Объезжая его, он сделал крюк километров в 20. В Нееловку он попал уже утром, затемно. Деревенька встретила его темными «глазами» домов и глубокими лужами. Колян не стал загонять «Жука» во двор, бросив его у дома — сил хватило лишь на то, чтобы вытащить ключ зажигания. Он откинул крючок калитки, просунув в дырку руку, поднялся на крыльцо, отпер дверь, захлопнул ее, шатаясь, и свалился на коврике у кровати без сознания.
Очнувшись, он долго не мог понять, что происходит. Он лежал у себя в постели, уставившись в беленый известкой потолок и мучительно соображал.
«Случайно мне не приснилось, что я разбирался с Седым, ездил куда‑то?» — он попытался приподняться, но его бок прострелила резкая боль, он нащупал на себе повязку и внезапно похолодел.
«Кто? Кто это сделал? Неужели они все‑таки добрались до меня?» — преодолевая боль он сел, медленно спустил ноги с кровати. Голова закружилась. Он с трудом сфокусировал глаза — на пороге кухни стояла миловидная девчонка с широко раскрытыми зелеными глазами под крашеной каштановой челкой, со стройной, спортивной фигуркой под линялым трикотажным костюмом. Она строго сказала Коляну:
— Не вставай! Швы разойдутся! Я сшивала два часа тебя!
— А ты кто? — тупо сказал Колян.
— Серегина я двоюродная сестра. Этот балбес тебя седня утром нашел дома. Зашел, видать, опохмелиться, да увидал. Говорит, типа проведать зашел — болтун.
— Вы врача, что ли, вызвали? — забеспокоился Колян.
— Да неее… Я сама тебя зашила, ребро вправила, завязала повязкой — я в Городе учусь на медсестру… Училась. Работы не было, за квартиру платить было нечем, я и подалась домой. Серега позвал меня, наказал, чтобы молчала. А я прям сама не своя от любопытства! Ты где это так воевал? Ну, расскажи! Расскажи!
— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали — слыхала такую поговорку? Сбили меня на пешеходном переходе.
— Ну чо врешь, че врешь — какой такой пешеходный переход?! Я чо, слепая по–твоему? Огнестрелы не знаю как выглядят? Мы на практике в травматологии были — я всякого насмотрелась, что ж ты меня за дурочку деревенскую держишь!
— Ленка, харэ парня терзать своими допросами! — прогудел голос Сереги от порога. — Лучше иди ему чаю с липовым отваром налей и аспирина дай, видишь, он горит весь… Ты, Колян, не обращай внимания на пигалицу — она девка хорошая и дело свое знает — не зря на медичку училась. Да платят им там в Городе гроши, одной не прожить, того и гляди или обидят ее или сама скурвится… Я и забрал ее домой. Здесь, при своих, не пропадет. Я тя не спрашиваю, почему ты так выглядишь — захочешь, расскажешь, нет — похеру. Думаю, ты зря влипать никуда не будешь, не того сорта мужик!
— Да вот, Серег, старые долги раздал. Пора и отдохнуть, — он вспомнил о матери Лешего.
— Эт, Колян, там мешок был… Ты не подумай чего, я не сую нос куда не надо. Машину я во двор загнал, чтобы не отсвечивала, а мешок занес в дом и под кровать заныкал. Ленка не видала. Учти, он там лежит и я его не открывал.
— Серег, кончай туфту гнать, — прервал его Колян. — Верю, что ничего не брал. Тебе только пузырь доверить нельзя, выжрешь… Вот, мля, цены бы тебе не было, кабы не бухал не по чину, а, Серег?
— Да ну есть грешок. А что мне еще в этой дыре делать? Тоска смертная… Одна отрада — бухнуть, да рыло кому начистить. Да ну, ты отдыхай ек–макарек, чего языком трепать… Сейчас Ленка сварганит бульончику из петуха… Знаешь, какая самая лучшая уха? Из петуха! — И Серега пошел в кухню, смеясь своей древней как мир шутке.
Колян откинулся на спину, в глазах все плыло… Его охватило странное чувство — совершенно чужие люди заботятся о нем, переживают как родные. Да что родные — матери он только мешал, дальней родне нафиг был не нужен. А тут как будто семья появилась. Странно… и приятно.
Он незаметно погрузился в сон.
Молодой, привычный к перегрузкам организм Коляна быстро восстанавливался. Уже через неделю о происшедшем ему напоминала лишь ноющая боль в сломанном ребре при сильном вздохе или чихании, да заживающая, чесавшаяся борозда на предплечье. Синяки вокруг ран еще не прошли, но уже стали желтеть.
Ленка хозяйничала в доме как заправская хозяйка. И вертела мужиками налево и направо: то принеси, это отнеси, тут не следи грязными ножищами, иди выпей лекарство, умывайся. Коляну даже нравилось то, как она им командует, а Серега хитро подмигивал ему из‑за спины Ленки и незаметно показывал неприличные жесты — мол, хороша, деваха, чо теряешься‑то?
Коляну, конечно, нравилась Ленка, да и молодому самцу без женщины прожить долго было тяжеловато. Но и смотреть на нее просто как на объект вожделения — он почему‑то не мог. Она была такая свежая, такая непосредственная в своей юности, еще не растоптанной убогой жизнью, пьяным мужем и бытом, что ему становилось страшно за нее… и хотелось от всего уберечь.
Серега, эта хитрая деревенская морда, определив в Коляне богатого перспективного жениха, по всей видимости, набивался ему в родню, наивно думая о том, что ни Ленка, ни Колян ничего о его планах не подозревают. И если Ленка, возможно, ничего не подозревала, Колян сразу просек это дело, но в общем‑то ничего против не имел.
Через две недели он засобирался в Город — надо было заехать к матери Лешего, да и рублей наменять — долларами платить за молоко и мясо не годилось. С ним увязалась Ленка, шантажируя его своими воплями и слезами. Слез женских Колян, как и любой нормальный мужик, не переносил, а потому быстро сдался без боя. Ленка побежала к себе домой гладить торжественный «городской» наряд, Колян разложил по карманам несколько пачек баксов, завел «Жука» и выкатился со двора.
Ленка заявилась в полном боевом раскрасе и «неотразимом» по деревенским меркам наряде. Ее стройные ноги обтягивали омерзительные леопардовые лосины, которые контрастировали с дешевыми розовыми кроссовками. Образ дополняли кричаще–красная дутая куртка и глаза, жирно подведенные голубым карандашом. Как ни странно, даже такой дикий наряд ничуть не портил ее. Сквозь «индейскую раскраску» явственно пробивалась молодость и свежесть.
Колян, взглянув на нее обомлел и хихикнул про себя: «Надо ее отвести к хорошему парикмахеру что ли. И в магазин, где продается нормальная одежда, да».
Несмотря на то, что его воспитывала улица и он так и не получил достойного образования, Колян обладал врожденным чувством вкуса и меры, а большой жизненный опыт позволял ему легко отличать плохое от хорошего, китч от элегантности.
На миг он подивился себе: «Чего это я, правда, что ли, на нее глаз положил? На эту пигалицу? Что это вдруг я так забочусь о ней, с какого? Ну а почему бы и нет! Могу себе позволить. Да и отблагодарить ее, по–чесноку, надо за уход, за лечение,» — скрывал он сам от себя правду, что ему бы просто приятно заботиться и девчонке и она не безразлична ему.
Они загрузились в «Жука», Ленка приняла торжественный вид, и под взглядами деревенских из‑за занавесок, они выехали из деревни. Колян чувствовал себя неуютно в роли официального жениха — ну как же не жених, вся деревня видала, как Ленка к нему шныряет, хозяйничает. А теперь вишь — на машине поехали — видать, к свадьбе готовятся! Изголодавшиеся по новостям пенсионеры с удовольствием смаковали эти новости — «Ленка‑то, Ленка, городского себе отхватила! Говорят, из‑за нее в Нееловку приехал, у них тама любовь была, а теперича — вишь — на машине катат!»
Дорога в город прошла без приключений, Ленка с интересом поглядывала в окна, в нетерпении вертелась и подпрыгивала под музыку из магнитолы. Колян искоса, демонстративно–неодобрительно на нее зыркал, но она, казалось, этого не замечала.
На самом деле ему впервые за долго время было весело и как‑то спокойно на душе. После долгих лет одиночества и войны против всех, он отмяк душой.
По адресу, написанному Лешим, Колян быстро нашел его мать. Он поднялся на пятый этаж, позвонил в звонок, оставшийся еще с советских времен и похожий на титьку с коричневым соском–кнопкой. Ему открыла дверь пигалица лет десяти с курносым носом, усыпанном веснушками. Она весело спросила его:
— Вы к кому, дяденька?
Колян строго посмотрел на нее и сказал:
— Ты почему дверь открываешь незнакомым, не спросив, кто там? А если это какие‑то хулиганы или воры?»
— А у нас все равно взять нечего, — вздохнула девочка. — Мама говорит, скоро и есть нечего будет — ей зарплату не давали уже полгода на фабрике.
Позади девчонки появилась, видимо, ее сестренка, а также миловидная женщина средних лет с неопределенным возрастом и усталым, измученным жизнью лицом:
— Кать, ты чего тут языком мелешь… Не слушайте ее, болтушку. Вы к кому? Не от Андрея?
Колян уже, честно говоря, и забыл, что Лешего звали Андреем, поэтому не сразу понял о ком шла речь. Помедлив, он врубился и выдавил:
— Ну, можно сказать, что от Андрея. Вы его мама? Мне бы хотелось с вами поговорить…
— Ну, проходите скорее на кухню… Проходите, проходите, чего вы стоите — не разувайтесь, я все равно буду скоро убираться, наследите — вытрем, — она нервно тараторила, сжав до белизны в пальцах край кухонного фартука.
Они прошли на крохотную кухню. Пока Колян шел через комнаты, он осмотрелся — вокруг царила настоящая нищета. Квартира была чисто прибрана. Стены заполняли полки с книжками, оставшимися с советских времен. Старенький цветной телевизор Фотон, здоровый и черный, как гроб, показывал с помехами какую‑то передачу. На стене — привычный ковер, под ним — продавленный старенький диванчик.
«Достатка тут, похоже, никогда не было», — с грустью подумал Колян.
— Вы видели Андрея? — прервала его мысли женщина. — Где он? Куда он пропал? Что случилось? Он живой? — с трудом выговорила она, глядя прямо в глаза Коляну.
Колян потупился и медленно повел головой из стороны в сторону:
— Нет. Он погиб… — «Гори в аду, Седой!».
Женщина не закричала, как ожидал Колян, и не упала в истерике. Из ее глаз медленно, спускаясь по морщинкам, потекли слезы, как крупные градины.
— Я так и знала… Я чувствовала, что его нет в живых… — она тихонько всхлипнула, потом горько, но так же тихо зарыдала, уткнувшись в край фартука, зажав себе рот и, видимо, не желая напугать девчонок.
У Коляна встал ком в горле и защипало глаза… Ему еще никогда не приходилось никому сообщать о смерти близких, и он очень надеялся, что это случилось в первый и последний раз.
— А как он погиб, — вытерев глаза, всхлипывая, спросила она.
— Вам лучше не знать… Он встал на пути у очень плохих людей. Поэтому и погиб. Я наказал их, так что он отомщен.
— А где его могилка?
— Я не знаю… — соврал Колян. Он знал, что Леший лежит на дне озера, но сказать об этом его матери не мог. — Перед смертью он попросил меня помочь вам и передать вам деньги.
Женщина снова зарыдала, уткнувшись в тряпочку, ее плечи горестно затряслись…
— Вот, — протянул ей деньги Колян. Она все еще плакала, поэтому он положил на стол две пухлые пачки по десять тысяч баксов. — Этого вам хватит надолго, чтобы одеться, обуться, прокормить девчонок.
— Не благодарите, — удержал он женщину, пытающуюся выдавить слова благодарности сквозь рыдания, — у меня долг перед Андреем, я обязан вам помочь. Я буду время от времени заходить и узнавать, как у вас дела. Если какие‑то проблемы будут — обращайтесь, не стесняйтесь. Меня Коля звать… — он встал и пошел к двери.
— Уберите деньги и предупредите девчонок, чтобы были осторожнее и не открывали дверь кому ни попадя — времена лихие, мало ли что…
Женщина кивнула, пошла провожать Коляна и внезапно порывисто обняла его. Он вздрогнул от резкой боли в боку, она слегка отстранилась и посмотрела ему в глаза. Видно, поняла. Потом перекрестила его — «Храни тебя Бог, сынок».
Колян уже шагнул на лестничную клетку, когда из соседней комнаты снова показались любопытные девчачьи головки. Он сделал им «козу» и громко сказал «Бу!» Головки моментально исчезли и из комнаты послышалось сдавленное хихиканье… Он грустно улыбнулся и с легким сердцем стал спускаться к скучающей в машине Ленке.
Ленка важной «леди» сидела в машине, гордо поглядывая на прохожих.
— Ну что, медичка, поехали? Тебя в порядок приведем!
— Я и так в порядке! А чо медичка‑то? Я чо, не одета как следует?! — Ленка обиженно надула губы.
— Да в порядке ты, в порядке! Просто новых шмоток тебе прикупим и в парикмахерскую зайдем модную — хочешь?
— Спрашиваешь еще! Да кто от такого откажется? Вот умора! — Ленка обрадовалась и заерзала на сиденье.
— А пока ты там нафуфыриваться будешь, я машину на мойку отгоню, а то заросли грязью мы, как свиньи деревенские.
— Чо врешь‑то! У нас свиньи чистые все! — Ленка что‑то еще бормотала, возмущенная наездами. Но Колян этого уже не слышал, обдумывая, как быть дальше:
«Можно часть баксов сдать, много за раз нельзя — светиться мне ни к чему… Прикупить барахла на первое время. А потом в столицу надо двигать — рыжье сбывать. В Городе нельзя, просекут.»
Он завез Ленку в единственный салон красоты, который знал, и оставил ее там, объяснив мастеру, какую прическу он бы хотел у нее видеть, несмотря на возмущенные протесты Ленки. И поехал на мойку и в обменник. Через час он вернулся в салон, расплатился за стрижку, подивившись про себя космическим ценам на женские приблуды: «То ли дело у нас, мужиков, постригся покороче, провел граблями по волосам, и красавец! А тут гляди сколько всего — мойка, укладка, сушка» — думал он, но результатом остался доволен.
Ленка после стрижки и правильного макияжа превратилась из симпатичной девчонки в супермодель. Короткая мальчишеская прическа ей невероятно шла, подчеркивая ее огромные наивные глаза. Пухлые губы подчеркнула мерцающая помада нежного оттенка, а ее щечки были почти не тронуты кистью визажиста — бархатная свежая кожа юной красавицы в этом и не нуждалась. Глаза подчеркнули черной тушью и слегка выделили тенями так, что они стали ярко–зелеными, как молодая листва…
Ленка тоже осталась довольна результатом, но не подавая вида, важно проследовала к машине так, как будто она каждый день посещала дорогие салоны красоты, а не выносила в больнице горшки из‑под лежачих больных…
Затем они заехали в бутик, несмотря на протесты Ленки, которая горячо убеждала, что там все очень дорого, и на базаре вещи ничуть не хуже.
Колян попросил вышколенных продавщиц, почуявших добычу, подобрать гардероб для своей путницы — от строгого до ультрамодного… И через каких‑то полтора часа измученный шопингом Колян вышел из дверей бутика с ворохом пакетов со шмотками и обувью. Ленка шествовала рядом как королева.
Леопардовые лосины ее канули в небытие — Колян порвал их пополам прямо в магазине под возмущенный визг хозяйки.
На ней были черные колготки, туфли на высоком каблуке, на которых она шла неуверенно, но гордо, черное короткое платье от модного дизайнера и шерстяное короткое пальто нараспашку. Колян предложил ей бегать в ее дутой красной куртке перед быком, чтобы он носился за ней и разминал свои телеса. Загрузив покупки в машину, они проехали в салон связи и купили (О, восторг! О, счастье Ленки!) по сотовому телефону, который в то время считался великой роскошью.
Теперь Колян был обеспеченным человеком и не собирался отказываться от всех благ цивилизации, если он мог себе их спокойно позволить. Возвращались они в деревню, как войско Александра Македонского после успешного похода. Приехали еще засветло, пакеты занесли в дом Коляна, и Ленка со всех ног побежала показывать обновки родне.
Колян занялся возней по дому — загнал «Жука», затопил баню — очень хотелось попариться, выгнать дурной пот из тела. Оставил Ленке записку, чтобы она приготовила ужин из деликатесов, которые они прикупили городе, и пошел на помывку.
Он неторопливо разделся в предбаннике, взял эмалированный тазик, сполостнул его горячей водой из котла. Баня была сделана прежними хозяевами по уму. В нее выходили два крана — один с ледяной водой, другой с горячей, проходящей через газовый котел. Колян только подивился — почему они в дом не провели так же — горячую и холодную воду… Может не успели?
Он с наслаждением попарился до густого пота, обдал себя горячей водой из тазика, разрисованного пионами. Потом опять забрался на полок, закрыв глаза и чувствуя, как тело расслабляется в клубах горячего пара.
В сладкой истоме он не почувствовал, как открылась дверь и в парную кто‑то вошел. Только когда что‑то коснулось его руки, он взвился, готовый к обороне, защищаться и убивать, и замер — перед ним стояла Ленка, обнаженная, как Ева в Эдеме. Она смущенно закусила губу и покрылась густым румянцем…
— Можно, я тебе спинку потру? И тоже попарюсь…
Колян поперхнулся и сдавленно сказал:
— Ну можно, конечно, не запрещено….
Ленка сделала шаг вперед, обхватила его руками за шею и впилась ему в губы долгим, неумелым, но сладким поцелуем, прижавшись к нему всем своим упругим стройным телом. Ее груди, твердые, как мячи для тенниса, уперлись в Коляна коричневыми сосками, твердый живот и бедра как будто хотели прирасти к Коляну шелковистой, нежной кожей. Колян окаменел, потом обнял за плечи девчонку, погладил ее по плечам. Затем его руки опустились на ее кругленькие ягодицы, гладкие, как у младенца, без следов прыщей или шрамов. Он ощутил, как его естество стало бурно восставать, и рефлекторно прикрылся мочалкой, отпрянув от Ленки…
— Ну что ты, что ты… Я что, некрасивая, да? — спросила Ленка.
— Глупая ты… но очень красивая! — не покривил душой Колян. — Подумай сначала — стоит ли? Я видавший виды, битый–перебитый мужик. А тебе молоденького пацаненка надо… Я тебя на девять лет старше, да еще и с ворохом проблем всяких, зачем я тебе?
— Люблю я тебя… дурак! — выпалила Ленка. — Ложись лучше, я тебя намылю, да веником похлещу. Да не прикрывай ты свою елду, чего я там не видала! Кто мыл‑то тебя, пока ты валялся в горячке? Я и мыла, не Серега же с его лапищами грязными.
Колян послушно улегся на спину, а Ленка плеснула ковшик воды на раскаленные камни в парной, взяла березовый веник, торчащий в тазике с горячей водой и стала хлестать Коляна, бережно обходя зажившие раны. Потом Колян перевернулся на спину, и Ленка уже отхлестала его от души, особенно почему‑то уделяя внимание его поджарому мускулистому заду. Затем она взяла мочалку и стала намыливать его, нежно касаясь своими умелыми руками. Перевернула на спину и намылила его во всех местах, как бы невзначай касаясь его мужского достоинства, а затем деловито и решительно, к вящему смущению Коли намыла его как следует. Набирая ковшиком из тазика воды, она ополоснула Коляна, затем потянула его за руку:
— Вставай! — и, когда он встал, улеглась на живот. — Теперь ты меня давай.
Колян смотрел на ее идеальное тело, ласкал глазами нежную спину, твердую крепкую попку и его просто распирало желание: «Сейчас лопну! Вот, зараза, что со мной делает!»
Для начала он похлестал ее веником слегка, отчего ее великолепная кожа покраснела, потом она перевернулась на живот, и посмотрела на него огромными бесстыжими глазами с поволокой…
Он похлестал ее еще, осторожно касаясь высоких крепких грудей, твердого живота с пушком внизу, длинных мальчишеских ног, и стал, намылив мочалку нежно тереть ее, целомудренно касаясь упругого тела, как ребенка…
Она недовольно нахмурилась, протянула руки и, притянув его, внезапно напряглась и опрокинула Коляна на себя, обхватив его раздвинутыми ногами и вжавшись в него всем телом. Колян, с его давним воздержанием и видом этого потрясающего тела ну никак не мог сопротивляться напору девчонки — рраз — и его член, как будто тысячи раз в ней был, вошел в Ленку, ощутив ненадолго преграду…
Ленка вскрикнула протяжно и громко, выгнулась дугой и, обхватив его ногами цепко, как клещ подалась к нему еще больше… Они бились в судорогах, как ненормальные, неистово любя друг друга и отдаваясь друг другу, как в последний раз…
Наконец, Колян, не в состоянии думать о последствиях, излился внутрь Ленки, и она в очередной раз тоненько застонала и затряслась в сладких судорогах… Они расцепили объятья и упали рядом на горячий полок в изнеможении… Ленка, тяжело дыша, промолвила:
— Говорили мне девчонки, что это здорово, но я не думала, что так сладко… Чуть не умерла… И не больно было совсем, а брехали, что крови много будет!
— Дак ты чего, девственница что ли? — глупо хлопая глазами спросил Колян.
— Была девственница! — хихикнула Ленка и залезла на него горячим потным телом. — А теперь вот ты соблазнил меня!
— Ах, это я соблазнил! Ах ты, зараза, — расхохотался Колян. — Ну‑ка, иди сюда, я тебя накажу‑то за брехню — по попе нахлопаю!
Он звонко хлопнул пару раз по твердой ленкиной попке. Она ничуть не возражала против наказания и даже повернула к нему попку, прижавшись и ерзая ей по Колькиному члену, чем он и воспользовался… и не один раз.
Потом, отмывшись, они, усталые и расслабленные, пошли в дом. Ленка приготовила ужин, накрыла на стол еще перед тем, как пойти в баню, поэтому они от души налопались вкусностей — бутербродов с икрой, копченой колбасы, торта. Оба опрокинули по стакану сухого красного вина и напились чаю — после бани и физических, так сказать, упражнений пить хотелось неимоверно, и Ленка пошла стелить постель.
— Я у тебя останусь сегодня, с тобой спать буду, — решительно заявила она.
— А родители твои меня на вилы не подымут?
— Вот ты глупый какой! Я им сказала, что я тебя люблю и буду с тобой жить теперь.
— И чего они, неужели не возражали?
— Да нет, с какой еще стати! Они и рады сбыть меня с рук. А ты мужик видный, почему бы и нет. Так что — хошь не хошь, а я твоя жена теперь. Нечего было соблазнять, — Ленка кокетливо хихикнула.
— Ладно. Жена так жена. Видно, мне от тебя не убежать.
— Да куда ты от меня убежишь? Я тебя никому не отдам, и баб всех поубиваю, на кого только глянешь. И тебя убью следом! Понял! — Ленка вроде как шутливо крикнула ему, но ему подумалось — «А ведь и поубивает, ух ты, какая баба‑то злостная оказалось, харАктерная!» Эта мысль здорово повеселила его.
Они улеглись в постель на застеленную чистой простыней перину, Колян опять принялся «соблазнять» Ленку, а, вернее, она запрыгнула на него как ненасытная волчица, скача на нем как скифы на конях. Потом утомившись, настонавшись и напрыгавшись, отвалилась и уснула как есть, голышом…
Колян, присев на край кровати разглядывал ее нежные, еще полудетские черты, погладил по твердой груди, провел рукой по внутренней части упругого бедра, влажного от пота и соков… Взял в руки ее нежную, не деформированную еще высокими каблуками и неудобной обувью розовую стопу и погладил, перебирая нежные пальчики, размышляя про себя:
«Правда говорят — браки совершаются на небесах, и чему быть — того не миновать. Пропал ты, Колян, утонул в ее зеленых глазах… Да будь, что будет. Теперь дом есть, жена есть, в столицу с ней придется ехать …или пока одному смотаться? Опасно с ней, мало ли куда влечу!»
Он еще раз провел ладонью вдоль ее тела, коснувшись пушистого холмика… Она схватила его руку и зажала между ног, прижав к горячей влажной пещерке, как ребенок прижимает любимую игрушку во сне…
Колян посидел немного, потом освободил руку, прикрыл голенькую Ленку одеялом и пошел на кухню. Он налил себе стакан красного вина, взял бутерброд с икрой, подошел к зеркалу и стал всматриваться в отражение. На него смотрел парень средних лет, покрытый шрамами, отметинами от пуль и осколков, с усталыми карими глазами и узлами сухих мышц… Он протянул руку к зеркалу и чокнулся с тем, «зеркальным» Коляном, — «Со свадьбой тебя, молодой женой, братан! Совет да любовь,» — весело хмыкнул и выпил стакан, закусив красной икрой. Потом сполоснул руки, подошел к кровати, откинул одеяло и залез под горячий бочок своей женщины. Она тут же повернулась, закинула на него руку и ногу и они так и уснули, сплетясь, как два корешка одного растения.
Утро заглянуло в окно несмелыми лучами солнца, выглянувшего после нескончаемого царствования хмурых серых осенних облаков…
Колян потянулся, с хрустом расправил руки над головой и прислушался: Ленка уже встала и суетилась на кухне, громыхая посудой и журча водой. Коля с удовольствием понежился еще в постели и стал неспешно, с удовольствием, одеваться. Статус женатого мужика ему определенно нравился.
Он ухмыльнулся — «Окрутили все‑таки, собаки деревенские!»
Сунул ноги в тапки, заботливо припасенные Ленкой у кровати для любимого мужа, и пошлепал на кухню. Ленка носилась из угла в угол, что‑то аппетитно скворчало на сковороде, кипела вода на плите, в общем, дым коромыслом.
— Мы, чего, гостей ждем? — спросил удивленно Колян.
— Колюнька, ты не сердись — я пригласила родню… А то как‑то не по–людски, хоть посидим, отметим…
— Лен… Поговорить надо, ты лучше присядь.
Колян уселся у стола на табурет, подвинул ногой другой и усадил Ленку перед собой. Она испуганно вытаращила глаза, не зная чего ожидать.
— Лен, мне уехать надо. В Москву. На некоторое время. Бизнес кое–какой налажу и заберу тебя. Думаю завтра–послезавтра двинуться в путь.
Ленка смотрела на него, потом из ее глаз вдруг полились ручьем слезы, она скривила губы страдальчески и спросила:
— Коль, ты что, меня бросаешь, да? Коль… — и она горько заплакала.
— Да ты спятила! Какой там «бросаешь»? Ничего не бросаю! Мне надо уладить в столице дело кое–какое, опасное дело. Мне себя‑то уберечь от беды надо, а как я смогу это сделать, когда за моей спиной ты стоишь и надо тебя оберегать! Лен, ну ты чо, правда, не плачь, никуда я от тебя не денусь!
Он встал, подошел к плачущей Ленке, взял ее голову в ладони и поцеловал, вначале в один глаз, потом в другой, чувствуя на губах соленые слезы.
— Ну ты глупенькая, ну куда я без тебя? Просто боюсь за тебя очень, времена‑то вишь какие…
— Ну а раз никуда — дак и бери с собой! — всхлипнула девушка.
— Лен, ну я же сказал… — Ленка опять горько заплакала.
— Тьфу ты, ладно, поехали вместе! Но коль словишь пулю в свой круглый задик, тогда не плачь и не жалуйся! Терзаешь меня слезами, засранка! — Колян обнял Ленку. — Ну все, все, завязывай с рыданиями. Давай одевайся, я тоже наряжусь, и пойдем твоих родичей на гулянку звать.
— Правда?! — Ленка взвизгнула и подпрыгнув повисла у Коляна на шее, осыпав его поцелуями.
— Тише ты, тише, у меня еще бочень стреляет, а ты скачешь по мне днем и ночью…
— А мне показалось, что тебе вчера понравилось, когда я по тебе скакала… — Ленка зихихикала.
— Тьфу на тебя, развратница! Соблазнила меня, юного и невинного…
— Ну не такой уж ты и юный, а насчет невинности — врать не мешки таскать. Вот, узнаю, какую бабу за сиськи хватал — ей сиськи оторву, а тебе — то, за что уцеплю…
Они смеясь пошли в комнату, убавив горение конфорок газа на минимум. Еще полчаса Ленка выбирала наряд, стучала каблуками по деревянному полу («Уже подморозило! Чисто! Хочу в туфлях на шпильках!»).
Колян особо не наряжался, но тем не менее надел костюм, купленный для поездки в столицу — надо было создать образ крутого бизнесмена по приезду, а то и говорить никто с ним не станет.
Они вышли во двор. Земля покрылась серебристой дымкой инея, над деревенскими домами струился дымок пара и сгоревшего газа, под ногами хрустел ледок и замерзшая грязь. Ленка героически преодолевала все преграды в туфлях с семисантиметровыми каблуками, практически повиснув на руке Коляна. Из окон домов за ними следили любопытные глаза деревенских, для которых такие события были просто хлебом насущным.
Парочка проследовала к родителям Ленки, потом к Сереге, потом еще к каким‑то родственникам… Колян не мог запомнить эту кучу новоприобретенной родни, ему вообще подобные мероприятия были влом — все эти посиделки, гулянки с чинными тостами и криками горько, но он не хотел расстраивать Ленку и потому покорно сносил все тяготы семейной жизни. У него создалось впечатление, что Ленка созвала всю деревню на гулянку. А, может, так оно и было. Колян и Серега договорились, что смотаются в магазин соседней деревни за водкой и вином — там выбор больше, а Ленка организовала помощь на кухне из соседок и каких‑то сестер непонятно какой степени родства. Колян завел «Жука» и скоро он был загружен несколькими ящиками водки и вина.
— Ну, все теперь, работы в деревне не будет неделю, — подумал Колян. — Напорются все нахрен…
К вечеру стол в большой комнате колиного дома был накрыт, за него уселись гости, нарядные и важные, чинно произносились тосты, текла рекой водка, но и это скоро закончилось. Опавших, как озимые, мужиков уволокли привычные ко всему жены. Колян и Ленка остались одни.
— Завтра бабы придут, помогут мне прибраться. Сегодян не будем, ладно, Коль?
— Да само собой, Лен. Я за сегодня так ухайдакался, что дух вон. Как будто марш–бросок на 40 километров сделал. Давай‑ка спать ложиться — завтра поеду в Город билеты на поезд куплю нам, да и собираться будем.
Они пошли к своей постели, устало разделись и улеглись. Казалось, что сил у них ни на что не осталось, но потом молодость взяла свое и они покувыркались еще с полчаса… впрочем, без особого фанатизма, и быстро уснули, обнявшись.
С утра Колян собрался и, выведя «Жука», погнал в Город. Ленка же осталась прибирать груды грязной посуды и вылизывать их общий дом вместе с хлопотавшими рядом родственницами.
В Городе Колян наменял еще рублей вместо долларов, доехал до вокзала и стал смотреть расписание поездов. Расписание ему не очень понравилось, он стал думать — как ему переправить в столицу драгоценности так, чтобы и не засветиться, и не надорваться:
«Самолет вычеркиваем, ибо досмотр. До поезда еще надо доехать, потом перегрузить в вагон ценности и там с ними мотаться… тоже неудобно. Машина? На «Жуке» ехать за тысячу с лишним километров — нереально. По бездорожью, машина, конечно, идет как по маслу, но на трассе за рулем сдохнешь, пока доедешь до столицы. Так, что‑то ты Колян зарапортовался — почему «Жук»? У меня что, бабла нет? Купить тачку приличную и на ней двинуться. И такую, чтобы менты не особо ныряли с проверками! Надеть костюмчик, галстук, белую рубашку… А в тяжелой машине можно спрятать дофига чего…»
Колян купил в киоске газету объявлений, и начал ее внимательно просматривать. На третьей странице обнаружился хороший трехсотый мерс, двухгодовалый, с автоматической коробкой, новым кузовом и всеми наворотами за пятьдесят тысяч баксов. Он созвонился с хозяином, встретился для осмотра и, не торгуясь, предложил оформить сделку. Счастливый продавец, предполагавший, что сейчас ему начнут сбивать цену, тут же согласился, они поехали в МРЭО, сняли авто с учета и оформили на Коляна. Так что домой Колян ехал уже в черном мерсе. Его мощный движок тихо сопел, всасывая в себя двадцать литров горючки на сто километров и разгоняя двухтонный аппарат до заоблачных скоростей.
Машина в деревне произвела фурор, Ленка в восторге визжала, ерзая по кожаным сидениям. «Жука» Колян пока загнал на стоянку на окраине Города, тщательно заперев его — еще сгодится и не раз. Мерса Колян сразу окрестил «Крокодилом» за мощь и длинный капот, торчащий вперед как крокодилья спина. Серега уважительно похлопал по борту Крокодила — «Дааа… Классная тачка. Только жалко такую бить по нашим ямам…»
Вечером были сборы, Ленка паковала чемоданы, купленные Коляном и пыталась в них засунуть как можно больше барахла, а Колян выкидывал большую часть обратно:
— Не суй ты, купим что надо будет в столице, нечего дребедень всякую в Москву тащить!
После они забрались в постель и половину из оставшегося до утра времени кувыркались, будоража стены старого дома стонами и криками. Разгоряченная, уставшая Ленка уснула, Колян же, выждав, пока ее прямой гладкий носик сладко засопел, поднялся, оделся и пошел в тайник. Там он стал насыпать во взятую с собой сумку украшения, выбирая те, что на его взгляд были особо ценными — с драгоценными камнями, красивой резьбой и явно старинным происхождением. Потом плюнул и стал просто насыпать горстями как придется — эдак полночи проторчишь в сарае. Набранные ценности он переносил к Крокодилу, где старательно прятал их в корпус автомобиля — за обшивку и под сиденья. Этот процесс занимал у него много времени и труда, но игра стоила свеч — слишком много труда и жизней было положено на это золото. Он просто не мог себе позволить халатно отнестись к делу. Закладка в тайники заняла у него несколько часов, приходилось один за другим отворачивать шурупы крепления, выдергивать, притом очень аккуратно, чтобы не осталось следов. Наконец работа кончилась.
Колян немного подумал и взял из тайника пистолет ТТ — кто знает, что в дороге ждет. Всегда можно выбросить, если остановят, а пока пусть будет под рукой. Он зарядил обойму, добавил еще две и тоже зарядил. Пистолет спрятал под водительским сиденьем. Вот теперь все готово, можно отправляться. Колян, продрогший в холодном сарае, с наслаждением залез в постель, прижавшись ледяным телом к горячей Ленке, она сквозь сон вздрогнула от холода, а потом, обхватив его руками, вжалась в него, согревая своим теплом…
Утром они встали не сразу. От утренней «физзарядки» молодые никак отказаться не могли, но, в конце концов, поднялись и стали грузиться. Двигатель мерса завелся сразу, в салоне пахло дорогой машиной: витали запахи дорогой кожи, металла и чего‑то еще. Крокодил легко поглотил в свои недра кожаные чемоданы с вещами и пакеты с едой в дорогу. Все было готово. Пришел Серега, подтянулась и другая ленкина родня, чтобы попрощаться с молодыми. Колян объяснил, что они отправляются искать работу в столицу — он, мол, получил наследство от тетки в Америке и хочет магазин купить…
Колян окинул взглядом Нееловку. Над деревней морозный туман, дорога заиндевела.. Скоро зима. Парочка погрузилась в мерс и двинулась по кочковатой замерзшей земле в сторону города. Через короткое время мощная машина домчала их до города, Коля подъехал к церкви и, оставив Ленку сидеть в мерсе, вошел внутрь. В церкви было сумрачно, светили лишь расставленные везде свечи, ладанки, пахло благовониями и воском. С потолка на него строго смотрел Христос, как бы строго спрашивая за все грехи. Коля бросил в банку с пожертвованиями сто баксов, купил свечей и, зажигая их по одной, расставил перед иконами — за здравие, за упокой, за удачу в делах, ну и так далее. Потом подошел к служке и попросил его подвести к батюшке, так как имеет к нему важное безотлагательное дело. Служка ушла на какое то время, потом вышла и предложила Коляну пойти за ней. Он прошел за толстый, узорчатый занавес в маленькую комнатку в глубине церкви, за алтарем и увидел там молодого священника, с модной ухоженной бородкой и хитрыми глазами.
— Что вы хотели?
— Знаете, я бы хотел повенчаться с женщиной.
— Венчание у нас по определенным дням. Вряд ли мы будем делать для вас исключение.
— Но я уезжаю скоро, мне хотелось бы тут повенчаться…
— Нет, нет, не могу.
— Так — а пожертвование церкви в тысячу баксов поможет преодолеть ваши моральные преграды? — Колян достал из кармана и отсчитал 10 бумажек.
— Пожертвование? В 1500 баксов? Наверное, поможет… — произнес поп.
Колян усмехнулся, и отсчитал еще 500 баксов, которые быстро исчезли в широком кармане священнослужителя. Последний быстро разъяснил Коляну процедуру венчания и тот побежал к машине. Он извлек из машины скучающую Ленку и, не объясняя причины, повел в церковь.
— Лен, не по–людски у нас как‑то — ни свадьбы настоящей не было, ни загса… Давай повенчаемся!
— Правда? Ты всерьез? — Ленка подняла сияющие зеленые глаза и порывисто обняла его… — Я готова.
— Ну, раз готова — пошли.
Они вошли в церковь. Их уже ждал хитрый попик с ухоженной бородкой. Процедура венчания прошла быстро, рука у попика была набитая. И все — перед Богом и людьми Колян и Ленка стали мужем и женой и лишь Смерть сможет разлучить их.
На следующий день к вечеру они были в столице. По дороге им пришлось заночевать в мотеле, что, впрочем, им было даже неплохо — они нашли много способов развлечь друг друга… молодость. Колян лишь немного беспокоился за сохранность машины — в ней хранилось двести килограммов сокровищ. Если бы угонщики или бандиты знали, что эта черная машина на самом деле представляет собой сейф с миллионами долларов… но они не знали. Как не знали Колян и Ленка своего будущего.
Поселились они в двух одноместных номерах одной из центральных гостиниц. Отрыжка советской эпохи была в том, что человек не мог поселиться с любимой женщиной в одном номере только потому, что в его паспорте не было штампа о браке. Так что им приходилось ходить друг к другу в гости. По телефону Коляна время от времени звонили сутенерши и предлагали ему девок, он ржал, глядя, как бесилась Ленка, которая все время порывалась вырвать у него телефон и крикнуть какую‑то гадость развратницам…
Колян купил газету объявлений с рекламой:
«Задача — найти подходящий магазин, лучше уже готовый для моих целей, лучше антикварный или ювелирный (его легко можно преобразовать в антикварный). Должна быть аренда, но аренда с выкупом. Как найти? Ясно как — с помощью риэлтеров. Параллельно нужно снять квартиру без изысков, но трехкомнатную и с парковкой рядом. А еще лучше с охраняемой подземной или наземной стоянкой. Денег пока хватит на все это, при разумном подходе, без шика.»
Колян начал методично обзванивать конторы риэлтеров, диктуя им свой номер сотового телефона, симкарту для которого он купил на окраине столицы. К вечеру уже были первые результаты, а утром следующего дня они отправились смотреть магазины.
Один Коляну понравился, но по неопытности он упустил одну деталь — чтобы что‑то ценное продавать и покупать, надо было зарегистрировать фирму. Колян договорился о встрече с риэлтером и хозяином магазина через два дня и снова взялся за газету. Сразу же увидел объявления о регистрации предприятий, через конторы нашел готовое предприятие с открытым счетом и чистым прошлым, накинул им за срочность и за один день превратился во владельца фирмы «КоЛен». Название, как понятно, было составлено из двух слогов… В эти же дни парочка въехала в трехкомнатную квартиру возле станции метро, а рядом с ними на стоянке черной глыбой устроился мерс…
Магазин, который наметил себе Колян, находился неподалеку от главных улиц столицы, но и не в самом центре. Цена аренды была довольно кусачей, но начинающего предпринимателя привлекло то, что предоставлялась возможность через некоторое время выкупить помещение, оплатив его полную стоимость. Этот магазин раньше и был антикварным, но почему‑то со временем захирел и хозяин решил избавиться от обузы. Окна закрывались стальными ставнями, на стальных петлях висела мощная дверь на сигнализации — в общем, в магазине было все, что нужно. После подписания договора, Колян вызвал строителей, и буквально за неделю в ходе долгих торгов, магазин облагорожен и полностью готов.
Прошло два месяца. Новый год Колян и Ленка встречали пока еще не в собственной квартире ( у Коляна были на этот счет свои планы), но с приличным долларовым счетом в банке, да не просто приличным !
Оказалось, что некоторые из украшений, прихваченных Коляном, были не просто драгоценными. Среди них попадались вещи раритетные — затесалось даже несколько работ Фаберже. Подать тут за реальную стоимость их было невозможно — Сотбис располагался далековато, но то, что удалось толкнуть новоиспеченным нуворишам, пополнило и без того кругленький счет влюбленных.
Ленка, как ни странно (откуда чего взялось?) оказалась талантливым продавцом. Быстро вникла в суть продажи антиквариата, легко запоминала и схватывала все цены, нюансы торговли, коэффициенты и правила. Выставить на продажу товар оказалось не так просто. Откуда взялось золотишко? Как провести его по документам? Решить все эти вопросы помог старый ювелир Моисей Натаныч, к которому совершенно случайно обратился Колян в попытке оценить товар. Моисей Натанович имел свою небольшую ювелирную мастерскую в центре Работал он в одиночку, еще с советских времен усвоив правило, что если не хочешь беды — компаньонов должно быть как можно меньше. Несколько раз в советское время он чуть не загремел по валютным статьям, но уберегся, видимо, откупившись как следует. Систему он знал великолепно, власть не любил и принимал, как неизбежное зло, имел кое–какие связи в криминальном мире (золото — куда же без криминала), платил за крышу услугами (изготавливая бандитам гигантские кресты с бриллиантами и невероятных размеров «болты», которые любили таскать на пальцах авторитеты. Колян, проезжая по одной улице заметил вывеску — «Ювелир». Он припарковался, зашел в небольшую комнату и за перегородкой из плексигласа и дерева увидел небольшого сухонького седого мужика, похожего на актера Зиновия Гердта. Тот поднял на него веселые хитрые глаза и с этаким еврейским акцентом, забавно и приятно звучащим в его голосе, сказал:
— Слушаю вас, молодой человек. Вы что‑то хотели?
— Я бы хотел оценить вещицы… — Колян выложил из кармана горсть перстней с монограммами, броши, кулоны. Ювелир внимательно посмотрел вещицы, надев очки и опустив большую, двадцатисантиметровую лупу, потом посмотрел на Коляна и сказал:
— Я не спрашиваю, откуда у вас, молодой человек, эти вещи. Вы не похожи на грабителя с большой дороги, но вы странный человек и вещи очень странные. Некоторые — просто поделки, из золота и камней, а за некоторые вас могут убить сто раз, настолько они ценные и редкие. Я ни разу еще не видел такого странного набора вещей…
— Это от бабушки осталось, — заявил Колян.
— Интересным человеком была ваша бабушка! — ювелир весело хмыкнул, просверлив Коляна умными глазами. — Хорошо еще, что вы ко мне попали, а то бы…
— У меня магазин небольшой, антикварный, вот хочу выставить эти товары, цену не знаю… Для меня все эти побрякушки — лес темный.
— Побрякушки?! Да вы, молодой человек, оскорбляете мастеров, которые сделали эти прекрасные вещи! Если бы я не был честным человеком, да вдобавок и умным человеком — я бы купил у вас их за сотую часть их стоимости, а потом продал бы за… — и он назвал сумму, от которой у Коляна дух перехватило.
— Теперь вы понимаете, что вы держите в руках? А я еще и умный человек, а поэтому не занимаюсь обманом клиентов — мало ли что будет завтра, вдруг вы узнаете их истинную стоимость, а потом рассердитесь и придете обижать старого усталого еврея… А мне и так хватило в жизни невзгод. В общем, с вас двести долларов за оценку и удачной продажи…
Колян задумался — без оценщика ему никак нельзя. Сам он в этом деле ни бум бум, Ленка — само собой.
— Вы не хотите поработать вместе? — спросил он у ювелира. — Я чувствую, что без такого опытного зубра, как вы, я быстро пойду на дно, в прямом и переносном смысле. Соглашайтесь, мне очень нужна ваша помощь.
— Хммм… Неожиданное предложение… Дайте подумать. Присаживайтесь. Я сейчас пойду кофе сделаю, посидим, поговорим, — он вышел из‑за конторки, пошел в маленькую дверь в задней стене, загремел там посудой. Потом вернулся, сел в кресло рядом со столиком, у которого сидел Колян и сказал:
— Учтите, я дешево не беру, и у меня свои понятия о порядочности. Я честно делаю свой гешефт, не обманываю людей… Понимаете, о чем я?
— Ну так я и не предлагаю вам обманывать людей! — уверил его Колян. — Будете работать у меня в магазине, я вам выделю помещение для работы, бесплатно, места хватит, будете оценивать принесенные мне на продажу вещи и мои, бабушкины наследственные…
— Наследственные… Хе- хе, ладно, вам повезло… ммм… вас как звать? Николай? Хорошо, Коля, тут у меня проблема возникла с арендой — здание сносить будут, и я так или иначе нацеливался куда‑то пристроиться, а условия мы с вами заранее обговорим. Где, говорите, ваш магазин? В переулке? Ну неплохое место… Аааа… вспомнил! Там же был магазин уже, так вы в нем теперь сидите. Мдя… Печальная история произошла с тем магазином.
— А что такое?
— Да проблемы какие‑то были у владельца, вроде как наехали. А вы не боитесь, Коля? Место хорошее, прикормленное, но… Да ладно. Не буду вас пугать, поживем–увидим…
— Увидим, — согласился Колян. — Я пуганый уже…
Они еще немного поговорили о том, о сем, договорились на следующий день встретиться, чтобы обсудить условия сотрудничества. Так в магазине фирмы «Колен» водрузился Моисей Натаныч.
После найденного клада, это было самое ценное приобретение, полученное Коляном… Ювелир был незаменим в этом деле, мало–помалу и Колян нахватывался терминов и понятий, начинал разбираться в деле.
Они с Ленкой прикупили квартиру (ну не в съемной же жить вечно, в самом же деле!), выкупили помещение магазина у хозяина. Им несли антикварные вещи, которые ювелир быстро разделял на зерна и плевелы. Ленка ведала залом. Пришлось заключить договор с охранной фирмой — и для защиты (мало ли какие синяки забредут), и для престижа. Как ни крути, охрана и офис — это необходимые атрибуты настоящего бизнесмена. Дела финансовые вела приходящая бухгалтерша, старая волчица, которая не рассказывала директору, почему это нельзя сделать по закону, а говорила, как надо сделать, чтобы это стало можно.
Когда возник вопрос — откуда взялись «бабушкины наследственные» ценности, они стали составлять фиктивные закупочные акты, квитанции приемки на комиссию от фиктивных придуманных людей, списывали черный нал, вели черную кассу — в общем делали все, что делает обычный бизнесмен, ходящий по лезвию ножа под пристальным взглядом государства.
Конечно, сразу появилась куча нахлебников, желающих отщипнуть свою крошку от пирога — пожарные, санэпидстанция, милиция и т. д. и т. п. Пришлось выделить из черной кассы еще одну кассу для подмазывания этой братии, без этого в России во все времена было работать невозможно.
Скоро Ленка призналась Коляну, что ждет ребенка. Колян был ошеломлен новостью, он с трудом представлял себя отцом семейства, но когда первый шок прошел, его охватила радость… Все было как надо.
Ювелир помог ему еще в одном вопросе — реализации золотых коронок. Те, что были в одном из ящиков. Колян постепенно переправил в столицу все сокровища, оставив немного в тайнике Нееловки… так, на всякий случай. У Натаныча глаза вытаращились, когда он увидел то, что Колян ему показал:
— Ну, вы, Коля, даете… Вы меня просто изумляете… откуда? — Коляну пришлось немного приоткрыть завесу тайны. Он рассказал ювелиру часть правды — мол, нашел клад.
Ювелир переплавлял эти коронки и использовал их для изготовления новых изделий. Неожиданно для всех Ленка открыла в себе недюжинные художественные способности — она хорошо рисовала и сделала несколько набросков брошей и колец. Моисей Натанович очень заинтересовался рисунками и изготовил по ним несколько изделий, ушедших на ура. Вскоре бизнес заработал как часы. Ленка рисовала, ювелир плавил и вытягивал, Колян поставлял материалы — дело спорилось, работы и бабок хватало всем.
И это было хорошо.
Иногда у Коляна появлялось чувство, что даже слишком хорошо. Чудилось, как будто что‑то нависает над ним, накапливается…
В девяностые годы любой мало–мальски выгодный бизнес обязательно находился под контролем бандитов или был обложен данью. Даже просто торговать картошкой с машины у перекрестка было невозможно — через пятнадцать минут к тебе подходили шпанята в клетчатых кепках с кнопкой, штанах с лампасами и спрашивали, с кем ты работаешь, и кто из авторитетов разрешил тебе стоять на этом месте. А тут целый ювелирный магазин…
Первое время было тихо. Им вроде как давали набрать обороты. А потом… Ну а потом все резко изменилось.
Пришла беда.
Промелькнули новогодние праздники.
Стабильный доход от проданных ценностей позволил Коляну не волноваться о своем будущем и строить новые планы — он купил просторную квартиру, обставил ее.
Ленка так и продолжала работать в магазине. Ей было скучно сидеть дома, а вот разработка ювелирных украшений ее не на шутку увлекла. Да и что говорить — новая работа разительно отличалась от выноса горшков в больнице в ее прошлом.
Колян, глядя, как она радуется своим успехам, часто вспоминал старую притчу.
Один праведник попал на Небеса и Господь спросил его, что бы он хотел узнать, или увидеть. И праведник попросил его показать ему самого великого полководца всех времен и народов. Его привели к невысокому и ничем неприметному человеку. Праведник был очень удивлен — он ожидал увидеть Наполеона, Чингисхана или Аттилу, на худой конец… Господь сказал, видя его удивление: «Это — самый великий полководец всех времен и народов. Но на Земле он был сапожником…»
Многие умирают в неизвестности, не использовав или не получив свой шанс для раскрытия способностей. Так и Ленка — что она могла, куда она могла пойти учиться из своей «Занюхановки»? Появился шанс, и она поймала удачу за хвост. Она чувствовала себя нужной, важной, она расцвела как женщина — беременность ее сделала еще краше. В ее походке появилась плавность, она стала менее порывистой, приноровилась много читать, изучать литературу по антиквариату, по ювелирному делу, художественным промыслам.
Ее особенно увлекла стилизация ювелирных изделий под старину. Чтобы вникнуть в суть ремесла, ей пришлось прочитать много специальной литературы и регулярно посещать известные музеи и художественные галереи.
По ее предложению Колян нанял учителей хороших манер, английского языка. Они, Колян и Ленка, умные и энергичные ребята, чувствовали, что им не хватает знаний и навыков, а вращение в кругах, близких к искусству предполагало определенный уровень развития. Моисей Натанович только дивился их хватке и умению приспосабливаться и выживать в условиях, совершенно непохожих на те, в которых они выросли.
Длительное время их, как ни странно, никто не беспокоил из криминальных кругов — к ювелиру заходили подобные персонажи, но ограничивались обычными заказами, претензий никаких не выдвигали. Их мало интересовал антикварный магазинчик.
Ясным январским утром в магазине приятно пахло темным деревом стойки, натертой специальным составом, прорисовывающим структуру, и стоял непередаваемый аромат древностей. Старые книги в кожаных переплетах и изящные китайские вазы эпохи Цинь занимали свое место на полках. На стене, специально выделенной для этого, висели мечи катана — мечи были не древние, как могло показаться на первый взгляд, их изготовил современный мастер, точнее, мастерица. Качество этих изделий было столь высоко, что их создательница входила в двадцатку лучших мастеров–кузнецов всего мира. Молодая женщина ковала элитное холодное оружие, настоящие булатные клинки — ножи, мечи и т. д. Простой, ничем не украшенный охотничий нож ее авторства стоил от трех тысяч баксов, а еще она владела искусством украшения и гравировки своих изделий золотой и серебряной нитью.
Колян случайно узнал о ней, общаясь с одним знакомым из прошлой жизни, и теперь, когда у него появилась фирма, нашел ее (что, имея деньги, не составило труда) и предложил изготавливать изделия для его магазина. Эти мечи, хоть и назывались подарочными, а не боевыми, на самом деле были не хуже древних самурайских мечей, а возможно, и лучше. Японские кузнецы славились во всем мире, но и русские мастера, которые ковали булатное оружие и доспехи, были не промах. О чем свидетельствует, к примеру, «Повесть о Евпатии Коловрате». Евпатий Коловрат был военачальником, создавшим что‑то вроде летучего отряда, который стирал с лица земли тылы врагов — татарское войско хана Батыя. Согласно хроникам, сам Евпатий был настолько могучим человеком, что одним ударом наискосок от шеи разрубал человека до седла. Разумеется, без хорошего оружия такой трюк у него вряд ли бы получился.
Однажды татарское войско все‑таки сумело загнать дружину Евпатия Коловрата в ловушку. Русичей окружили на вершине холма. Евпатий встал спина к спине с оставшимися в живых лучшими воинами, такими же могучими, как он, и их очень долгое время не могли взять — стрелы не брали булатную броню, а подойти к окруженным было невозможно — их мечи косили татар как траву. Татарские военачальники привели китайских инженеров, собрали камнеметные машины и только с расстояния, булыжниками с голову величиной, они смогли расстрелять героическую дружину… Фактически тяжеловооруженный воин в булатной броне и с булатным оружием был живым танком того времени.
Мастерица–кузнец Ольга, как‑то, сделав один из катана, висевших на стене магазина, положила его временно храниться на лоджию, и, выйдя туда развесить белье, забылась и случайно коснулась лезвия катаны… Рука была распахана до кости.
Хотя антикварная деятельность вначале и была просто прикрытием, крышей для продажи кладовых ценностей Коляна, со временем она все‑таки стала приносить доход. Пришло время нуворишей, которые жаждали иметь все лучшее, антикварное, редкое. Часто для того, чтобы похвастаться перед гостями или потешить свое самолюбие.
Так, один из столичных богачей средней руки купил, к примеру, несколько редких золотых монет Боспорского царства, найденных одним из искателей в Фанагории. Стоимость каждой монеты составляла 9 тысяч баксов. Он красиво разбросал их по дну своего аквариума. Несмотря на такое неуважение к истории, которое возмущало Коляна до глубины души, предприниматель поступил вполне логично. Любые вложения в антиквариат всегда были выгодными — курсы валют плавали, уменьшались и увеличивались, а антиквариат год за годом дорожал.
Этот день мало чем отличался от других, посетителей с утра не ожидалось. Колян в мастерской обсуждал с ювелиром вопросы доставки и хранения изделий и возможности продажи особо ценных вещей — по понятным причинам они опасались выставлять раритеты на застекленные прилавки. Ленка листала какой‑то альбом с фотографиями ювелирных украшений, охранник Сергей, сидя на стуле сбоку от входа, был погружен в автомобильный журнал и время от времени позевывал от скуки.
Дверь магазина открылась, заставив звякнуть колокольчик над ней, и в магазин вошел довольно крупный парень в вязаной шапочке, кожаной куртке и зимних кроссовках. Его внешний вид сильно отличался от вида обычных посетителей магазина. Он не был похож ни на бизнесмена, который ищет статусные, дорогие вещи, ни на одного из тех людей, кто приносит в ломбард самое ценное, чтобы пережить смутные времена… Лена мгновенно насторожилась:
— Что хотели, молодой человек?
— Да так, смотрю, внатуре… А чо — нельзя?
— Можно… Почему нет.
— Ну вот и смотрю, — нагловато протянул парень и покосился на охранника.
Дверь снова распахнулась и в зал вошли еще трое, похожие на первого как близнецы–братья. Тут уже напрягся даже скучающий охранник, который встал и тоже спросил:
— А вам чего, молодые люди?
— Чего, чего… Тебя! — и один из них вдруг выхватил пистолет и со всего размаху ударил охранника по голове так, что по лицу у того потекла струйка крови, и он упал навзничь. Ленка застыла в шоке, первый парень подошел к ней и сказал:
— Чо застыла, барыга, давай быстро кассу — бабло, рыжье ссыпай, сука, да пошевеливайся!
Девушку парализовало от ужаса. Парень злобно ощерился, перегнулся через прилавок со стеклянным верхом и легко, как куклу, выдернул ее из‑за прилавка, схватив за горло. Ленка вытаращила глаза, задыхаясь…
В это время другие парни стали разбивать стеклянные витрины и ссыпать с них золото в пластиковые пакеты. Парень ослабил хватку и Ленка, опомнившись от шока, завизжала так, что заложило уши. Парень выругался и резко ударил ее в живот, а потом несколько раз по лицу. Крик девушки стих и она куклой повисла у него в руках. Он отбросил ее, потерявшую сознание и обмякшую, в угол и присоединился к остальным грабителям, быстро очищавшим витрины.
В это время в зал из подсобки вбежали ювелир и Колян, услыхавшие Ленкин крик. Ювелир сразу оценил ситуацию и нырнул под прилавок, набирая дрожащими пальцами ноль–два… Колян заметил Ленку, съежившуюся в углу с залитым кровью лицом, и его накрыла волна красного тумана.
Он впал в ярость. Это была всепоглощающая ярость, присущая в старину берсеркам, которые, по преданию, в момент неистовства превращались в зверя и не чувствовали боли. Он отбросил все, только одна мысль пульсировала в его крови — убить тех, кто тронул мою женщину!
Время замерло. Грабитель как в замедленной съемке поднимал на Коляна пистолет с черным зрачком ствола. Медленно–медленно двигалась его рука. Другой бандит как будто он был под водой откинул полу искусственной дубленки и из‑под нее стал показываться ствол двуствольного обреза охотничьего ружья. Эта страшная лупара может нашпиговать свинцом человека как еврейская женщина щуку фаршем.
Колян сделал прыжок в сторону висящих на стене мечей, вырвал один из ножен шелестящим движением и ушел вперед кувырком. На том месте, где он только что находился, в облицованной темным деревом стене магазина расцвели три цветка с острыми рваными краями щепок.
Колян на оставшейся энергии кувырка встал на ноги и плавным движением сверху вниз и назад с оттяжкой рубанул по плечу стрелявшего. Рука, державшая пистолет, просто отвалилась, как от глиняного голема, и обнажились белые кости, ключицы и ребра — меч начисто срезал правую половину тела выше пояса… Обратным движением клинок глубоко вошел в тело на уровне пояса и выскочил наружу, разбрасывая фейерверк из красных капель.
Тело бандита еще не успело осознать, что оно уже умерло, как Колян плавным перетекающим движением отступил в сторону и мимо с грохотом пролетел заряда картечи из обреза. С жалобным звоном разлетелась драгоценная фаза эпохи Цинь и один из ее осколков повис на одной петле дверца шкафчика из красного дерева работы знаменитого английского мастера.
Шшшшиххх…чак! — меч, прочертив блестящую дугу, с чавкающим звуком впился в шею лупарщика и смахнул голову как спелую тыкву. Тело, выпустив фонтан крови, постояло секунду и рухнуло на пол, подергиваясь. Электрические импульсы все еще отправлялись к мышцам, но это уже были мышцы трупа.
Что происходило дальше Колян вспомнить уже не мог. Ювелир потом рассказал ему, что он гонялся за спасающимися бегством грабителями и рубил их мечом, как ребенок рубит хворостиной заросли репьев в овраге. Во все стороны летели куски плоти, брызгала кровь…
Когда ничего живого, кроме Коляна и его компании не осталось, он упал на колени возле Ленки в ужасе решив, что ее убили. Схватил девушку на руки и, прижав к себе, стал укачивать ее, как ребенка, тихо завывая, как волк над убитым собратом. Ювелир попытался оттащить окровавленного Коляна от Ленки, но тот не глядя двинул в его сторону рукой и ювелир улетел в угол.
Двери с грохотом раскрылись и в магазин ворвался наряд милиции. Они навалились на Коляна и стали крутить ему руки, вырывая из них бесчувственное тело Ленки. Он бился с ними, дико рыча — ударом сломал одному челюсть, швырнул за прилавок другого, сломав ему руку. На него навалились несколько человек, придавив к полу массой… Он еще какое‑то время бился под ними, извивался и рычал, а потом затих, приговаривая сквозь рыдания: «Ленка…Ленка…Ленка…»
Ему надели наручники и несколько раз ударили по ребрам дубинкой.
— Здоров, скотина! А и не подумаешь — вроде такой невидный, задохлый, — сказал тяжело пыхтящий летеха в бронежилете.
— А я тебе всегда говорил — сила не в массе, а в жилах, — ответил ему другой лейтенант, зажимая подбитый в схватке глаз (видимо кто‑то из своих же сгоряча засветил ему локтем, когда крутили Коляна). — Вишь, как он кидал всех. Прямо сбесился…
— Да девчонку его помяли, вот он и распереживался.
— Как бы ни распереживался, а совершил нападение на представителей власти. Ответит за челюсть и за руку, нехрен кулаками махать. Да и гляди чего он тут накрошил, аж блевать потянуло. Бойня какая‑то! — первый лейтенант поднялся на ноги и пнул Коляна. — Уууу… зараза! Из‑за тебя теперь буду с фингалом месяц ходить.
Из‑под прилавка с трудом вылез ювелир, подбежал к Ленке, пощупал пульс и закричал:
— Коля, живая она! Коля! Просто без сознания! Скорую вызовите! Коля, я адвокатов найму лучших. Не переживай, вытащим!
Милиционеры подняли Коляна, вытащили его из магазина и засунули в «собачник» сзади уазика, оставив охранять его двух сержантов. Приехала опергруппа, за ней, воя сиреной, скорая.
Коля, приникнув головой к решетке, с болью следил за тем, как Ленку пронесли на носилках в карету скорой помощи. Потянулись невыносимые часы ожидания…
Опергруппа производила следственные действия. Приехала труповозка и увезла то, что осталось от грабителей. Мелькали какие‑то люди, что‑то спрашивали Коляна. Он, замкнувшись, не ответил им ни слова.
Наконец от него отстали. Врач скорой сказал, что Колян находится в шоковом состоянии, видимо, вызванном большими нервными перегрузками в связи с происшествием, и ему надо время, чтобы восстановиться. Разговаривать же с ним сейчас было бесполезно.
Коляна отвезли в СИЗО и поместили в одиночную камеру. Он улегся на нары, закрыл глаза и мгновенно провалился в тревожный сон. Ему снились расчлененные трупы и распластанная на полу Ленка в луже крови. Он скрежетал во сне зубами и дергался, даже там воюя против всего мира…
Запах несвободы — его ни с чем не спутаешь. Он впитывается в человека, наверное, на всю жизнь. Запах дезинфектанта, шероховатая штукатурка на стенах и скучный голос надзирателя — «Кузнецов, давай на выход…»
Колян поднялся с нар и пошел к массивной, обитой железом двери.
— Руки за спину, по сторонам не смотреть… Пошел!
Длинный коридор с рядами дверей. За каждой — чьи‑то жизни, судьбы…
Следователь опять встретил Коляна нудными вопросами, допрос строился в нескольких плоскостях:
— Ты напал на сотрудников милиции и за это сядешь надолго. Ты превысил границы самообороны и за это сядешь надолго. Ты на людей, когда надо было вызвать милицию и ждать прибытия — сядешь за самоуправство. И главное. Ты — жирный клоп. Тебя надо бы расстрелять, буржуя.
В общем, полный набор прессинга для вымогательства. Каждому хочется уцепить кусочек благополучия, как говорил Жванецкий — чего охраняешь, того и имеешь… Вот доблестные стражи порядка и старались поиметь Коляна хотя бы материально.
Колян все это прекрасно понимал, так как был мужиком совсем неглупым и прошедшим дворовую школу жизни, но и потакать ментам не хотел. Да и смысла не было. Ювелир Натан Моисееевич был докой в юридических хитросплетениях и интригах — тысячелетия гонений научили евреев быть не только умными, но и умению бороться с законом, используя лазейки в нем. Скоро старый еврей организует компанию по вытаскиванию Коляна из узилища, в этом Колян был совершенно уверен. И бизнесу пропасть не даст — кадр он был хитрый и отнюдь не альтруист, но в кидалах никогда не был.
Следователь опять нудел что‑то о необходимости сознаться, о том, что только чистосердечное раскаяние и признание вины помогут Коляну в суде. Колян прекрасно понимал, что так называемое чистосердечное как раз и поможет ему попасть за решетку на максимально долгий срок. Противнее всего было то, что этот усатый самоуверенный капитан время от времени приговаривал:
— Вот напишешь чистосердечное, я тебе расскажу, что с твоей подружкой. А ты и не знаешь, что там с ней… Не жалко тебе ее?
Коляна несколько раз подмывало написать какую‑нибудь хрень, лишь бы этот придурок заткнулся, да и все время его мучила мысль о Ленке. Как она? Адвоката до сих пор к нему не пустили, мотивируя это какими‑то статьями закона.
Колян просидел в камере уже двое суток. Обвинение было выдвинуто. Следователь со злорадством сообщил ему, что переводит его в общую камеру тюрьмы, до тех пор, пока тот не надумает сотрудничать со следствием. Коляна вывели из кабинета с облупленными стенами и кривым столом с покосившейся ножкой и повели обратно по коридору. Он шел, опустив голову, и размышлял:
«Убийство в состоянии аффекта. Грабители были вооруженные, я защищался как мог, защищал свою жену, их было несколько человек против меня одного. Превышение самообороны, да. Но у меня есть смягчающие обстоятельства, как ни крути. Хммм… До чего еще могут докопаться — мечи? Холодное оружие? Утверждать, что это — имитация… Главное на экспертизе не проколоться — имитацией особо не помашешь, а тут конкретные сохи. Никак за имитацию не прокатит. Все как всегда зависит от денег, а деньги есть. Надо продержаться, пока Натаныч не задействует адвокатов».
Его привели к двери, поставили лицом к стене, пока дверь открывалась, и он перешагнул порог камеры.
— Принимайте пополнение! А то вам тут дышится легко! — «веселый» надзиратель с грохотом и лязгом закрыл дверь и Колян остался стоять у порога. В нос ему шибанул кислый запах немытых тел, параши и табачного дыма.
В камере на 20 человек, по обыкновению российских тюрем, содержалось около 60 заключенных. Хуже российских тюрем были и есть только пакистанские, где заключенные сидят в зиндане — яме, выкопанной в земле и накрытой решеткой. Заключенные, впервые попавшие в тюрьму и старые сидельцы с тяжкими статьями, все сидят в одних и тех же камерах, ничего не меняется еще с дореволюционных времен. Колян молча осмотрел камеру, плавающую в сизых клубах табачного дыма и испарений и громко сказал:
— Приветствую.
У окна, где было еще можно было дышать, за столом сидели четверо уголовников, все исписанные росписью — блаткомитет камеры. Колян знал, что каждый пришедший в камеру обязан доложиться пахану, главному зеку камеры, по какой статье чалится и какой статус у него в уголовном мире. И не дай Бог кто‑то, думая, что в тюрьме можно что‑то скрыть, попытается ввести в заблуждение окружающих. Самое меньшее что будет — его опустят. А если он, уже опущенный, попытается скрыть свое униженное положение и общением с остальными окружающими их опарафинит — это верная смерть.
Ведь даже взять от петуха какую‑то вещь — даже сигареты, еду — являлось ужасным проступком, за который человека опускали. И не обязательно его должны были изнасиловать — хотя и это возможно — провели членом ему по губам, навалившись все скопом, вот и «непроткнутый пи…р». И дальше пошла дорожка по наклонной… Как говорят старые зеки: главное — не сколько сидеть, а КАК сидеть. А сидеть опущенным — это страшно. Вот поэтому очень важно КАК ты вошел в хату и как ты себя повел с первой секунды своего пребывания там.
Колян был готов к чему‑то подобному, детство его не зря прошло на улице, но ждал гораздо более жесткого приема — так называемой прописки, когда деградировавшие сами по себе и от сидения в нечеловеческих условиях зеки придумывают себе развлечения за счет новичков, неискушенных в тюремном законе.
Разные тюрьмы, разные «хаты». Тюремный закон — один для всех. Не писанные на бумаге инструкции МВД и статьи Кодекса, а десятилетиями существующий негласный закон, или, как еще говорят, «понятия». Именно «понятия» определяют основные принципы сосуществования огромного числа зеков России в тюрьмах и зонах.
Знакомство с «понятиями» начинается с тюремной камеры (хаты). Несколько минут разговора с паханом, который следит за соблюдением порядка в хате, решают судьбу новоприбывшего. Уважаемая зеками статья, наличие родственников на воле, которые будут регулярно присылать «греф» (передачки с едой, сигаретами и др.), поведение человека «по понятиям», поддержка тюремных авторитетов — все это серьезные заявки на то, чтобы его приняли в Семью. А это — своя шконка, хоть и посменно с 2–3 зеками, нормальное питание и другие преимущества. Если ты ничем не выделяешься, окажешься в категории «мужики» — никаких привилегий, но и трогать тебя вряд ли кто будет. Главное не попасть в категорию опущенных, накосячив — тогда и без того несладкая тюремная жизнь станет настоящим адом.
Правила жизни в «хате» вполне соответствуют обычным правилам общежития на воле. Во время того, как едят другие, не садись на унитаз, мой руки перед едой, не садись за стол в верхней одежде. Не свисти. Не плюй на пол. Аккуратно ешь хлеб, не роняй его, как и ложку («весло»), кружку, шлюмку (тарелку). Никто никому не прислуживает, никто никому ничего не должен. Камеру убирают все в порядке очереди.
Чем строже режим, тем меньше мата. Не потому, что зеки, так сказать, «исправляются», перевоспитываются: меньше мата — меньше риска быть неправильно понятым. Вставленное в речь «для связки» известное слово «…ля» может быть истолковано собеседником как оскорбление, имеющее прямой адрес. И уж тем более нельзя никого посылать на …, это одно из самых страшных оскорблений. Поэтому, скажем, рецидивисты, отбывающие срок на особом режиме, почти не используют нецензурных выражений и беседуют в основном тихими и ровными голосами, никому не мешая и не вызывая отрицательных эмоций.
Настоящий зек стремится благоустроить свою жизнь с первых дней пребывания в неволе — в тюрьме. Один наклеивает на стену возле шконки портрет эстрадной дивы («сеанс»), другой кроит какие‑то, казалось бы, бессмысленные занавесочки, третий утепляет одеяло кусками старого пальто. Все вещи аккуратно разложены, никакого беспорядка в камере, никакой грязи. Никто не ставит ботинки под изголовье и не кладет носки под подушку…
Колян, оглядевшись, понял, что попал в «правильную хату». Он с самого начала повел себя правильно, претензий пока к нему не было, а посему было решено, что будет он жить правильным мужиком, о чем ему объявил смотрящий. Коляна спросили, какое у него погоняло, и он ответил, что его всю жизнь звали Коляном, им и останется. Статьи у Коляна были серьезные, о чем информация разнеслась по тюрьме моментально, поэтому к нему отнеслись с уважением и опаской — «духовитый парень» (духовитый — значит смелый, отчаянный). Ему указали место на шконке — не в козырном углу, но и не у параши, то есть в блатные он никак еще не попадал, но и на последнее место в тюремной иерархии не претендовал.
Два дня Коляна никто не трогал. Тянулись тяжелые, скучные дни в ядовитой атмосфере камеры, кусали клопы и шуршали жирные рыжие тараканы. От общения с заключенными Колян отказывался, отвлекаясь от тяжелых мыслей только на еду. Он ел, все что раздавал баландер: стараясь сохранить силы, заправлялся пищей как заливал горючее в автомобиль.
Через два дня его вызвали к следователю. В кабинете сидел незнакомый мужчина с портфелем, решительная копия Моисея Натановича, воинственно поблескивающая очками в золотой оправе. Следователь был встрепан и растерян, на его одутловатых пористых щеках алели красные пятна. Видимо, у них с адвокатом только что закончился очень бурный разговор.
— Это ваш адвокат, Кузнецов… — вяло обронил следователь, затем резко поднялся с места, взял со стола какие‑то документы и направился к двери. — Можете общаться с ним. Времени у вас полчаса. — И вышел.
— Здгавствуйте, — грассируя сказал мужчина. — Я ваш адвокат Лев Соломонович Сикорский. Я прекращу этот беспредел в отношении вас. Сколько времени уже тут сидите, и вам даже не предоставили адвоката! В общем, слушайте, как обстоят дела! — он наклонился к уху Коли и стал рассказывать ему новости.
Коля жадно слушал — следователь специально держал его в неведении, чтобы сломать психологически и добиться нужных для себя признаний. В целом оказалось, что дела не так уж и плохи. Моисей Натанович развил бурную деятельность — адвокат, один из опытнейших казуистов и крючкотворцев, уже посетил пострадавших милиционеров и договорился с ними о компенсации за ущерб, взял заявления, что они претензий не имеют. Это, конечно, вылилось в круглую сумму, но в деньгах Колян недостатка не испытывал, так что он спокойно воспринял цифру компенсации. Также круглая сумма ушла на подмазывание прокурора — адвокат сообщил, что завтра Колю выпустят под подписку о невыезде, а затем они потихоньку спустят дело на тормозах, так как грабители были в розыске, вооружены и так далее — в общем, деньги животворящие делают очень много.
Магазин уже был отремонтирован, но пока закрыт — адвокат сказал, что как только Коля выйдет на свободу, они решат, как лучше организовать работу дальше.
Когда адвокат закончил говорить, первый вопрос, который задал Колян, был про Ленку. Тут уже новости были нехорошие…
Она потеряла ребенка. Слова рушились на него как камни. Удар в живот привел к выкидышу. У нее было очень тяжелое состояние, сотрясение мозга. Сутки без сознания. Сейчас она идет на поправку.
Колян был ошеломлен свалившейся бедой. Каково там Ленке после этого… Она так гордилась ролью будущей матери.
— Николай, такое дело, — адвокат наклонился поближе к уху Коляна. — Моисей Натанович просил передать, что это был не просто грабеж. Прошла информация по определенным кругам, что вы кому‑то дорогу перешли и вас хотят выжить с этого места. Подумайте, кому. Что касаемо вашего освобождения — придется несколько дней еще побыть на нарах, пока я не улажу все формальности. Скорее всего, добьемся освобождения под залог, а там и легче уже будет. Так что не переживайте, пока все идет хорошо.
От адвоката пахло хорошим одеколоном. Очки в золотой оправе поблескивали, а из рукавов белой рубашки выглядывали золотые запонки с камешками. Неожиданно колян зло подумал — это у тебя все хорошо, а у меня и не очень!
У него в горле встал ком. В памяти опять всплыло счастливое лицо Ленки.
«Кто‑то за это ответит,» — подумал он с холодной яростью.
Свидание закончилось, пахнущий потом и перегаром надзиратель отвел его опять в «общак» — общую камеру, филиал ада на Земле.
Впрочем, и в этом душном аду, пропахшем потом и сигаретным дымом, жили люди, и в этих экстремальных условиях сразу было видно, что человек из себя представляет. Колян получил от адвоката «дачку» — несколько пачек сигарет, банки сгущенки, чай, теплое белье и две пары шерстяных носков. Шел месяц январь, на улице стояли трескучие морозы, камера плохо отапливалась, а из окна с дыркой наружу для «дороги» тянуло ледяным холодом. Колян вошел в хату, дверь с лязгом закрылась за ним. Он направился к решетке, где было козырное место смотрящего и выложил на стол перед ним банку сгущенки, несколько пачек сигарет, пачку чая, несколько пачек анальгина:
— Это на общее.
— Что ж, благодарствую… Правильно сделал, по понятиям.
Смотрящий потянулся к продуктам, а Колян еще достал из сидора и выложил на стол шерстяные носки. Смотрящий сгреб все в свой сидор и еще раз поблагодарил.
— Тут малява пришла, пишут — ты правильный пацан, просили поддержать… — смотрящий с уважением посмотрел на «первохода».
Колян понял — Натан Моисеевич по своим каналам постарался, и подивился в очередной раз его связям и умению выживать в этом мире.
— Так что если что нужно — подходи, говори, не стесняйся. Сейчас чифирнем, присаживайся…
Зеки быстро кинули провода кипятильника на оголенные провода грязной, никогда не выключаемой лампы, поставив одного на стреме у глазка двери, загораживая, чтобы не пропасли.
Смотрящий, Колян и еще двое зеков из блаткомитета сели у стола и по очереди стали пить кисловатый, терпкий напиток из одной кружки, внимательно следя как Колян с ними вместе прихлебывает из нее. Это тоже была проверка — если человек выдает себя не за того, кем он является, а на самом деле он, например, опущенный, он не станет пить вместе со всеми из одной посуды — таким образом он «зашкварит» остальных и для него это верная смерть.
Так Колян был принят «своим» в хате и потянулись нестерпимые дни ожидания свободы. Все было не так просто, как казалось, статьи на нем были довольно тяжкие, и Колян не обольщался тем, что ему скоро придется выйти. Отсидка затянулась на три недели.
За это время его пару раз вызывали к следователю. А еще вызывал на задушевные разговоры «кум» — главный оперативник тюрьмы, предлагал сотрудничество, мол, давай «освечивай» разговоры сидельцев, я же тебе смягчение режима, и т. д. и т. п… Но без фанатизма. Колян не был так уж интересен операм — это была их обычная рутинная работа на авось: «а вдруг прокатит». Он, конечно, вежливо отказался стучать, стараясь не обозлить кума, и тот отстал. В камере шла рутинная жизнь — люди, скопившиеся как черви в помойке, выживали как могли.
Атмосфера камеры была накаленной. По–другому быть и не могло, если в ограниченном пространстве в нечеловеческих условиях собралось несколько десятков взрослых мужиков, тут же находились люди с реально съехавшей крышей, с психозами и маниями. Да и сами стены тюрьмы диктовали подозрительность и недоверчивость ко всем. Нельзя было говорить о своем деле — «делюге» — тут же могли донести, нужно было следить за каждым своим словом, чтобы не быть втянутым в разборки. Колян не мог позволить себе никаких разборок, никаких действий, которые могли бы дать повод администрации накрутить ему срок — он должен был выйти отсюда как можно скорее…
Наконец в один из дней дверь камеры распахнулась и надзиратель выкрикнул:
— Кузнецов с вещами на выход!
Колян попрощался с сокамерниками, шагнул через порог и вдруг ощутил пинок себе в зад из камеры. Он с яростью оглянулся, потом вспомнил и хмыкнул про себя — это была древняя тюремная традиция. Когда кто‑то покидает камеру, надо пнуть его в зад, мол, больше не возвращайся назад, в тюрьму.
Его повели по мрачным коридорам.
«Если поведут вверх — значит, переводят в другую камеру, если вниз — свобода, свобода».
Его повели вниз. Там он расписался в нужном документе, получил вещи, которые изъяли у него при задержании — телефон, зажигалку и т. д. И, наконец, перешагнул двери тюрьмы.
Глаза, отвыкшие от нормального мира, больно резанул яркий свет зимнего солнца, отражавшегося от снега. Мороз обжег ноздри и прохватил его под легким в пиджаком, в котором его задержали. Небо было ярко–голубым, деревья склонились в инее.
«Нет ничего лучше свободы», — подумал Колян.
На улице его ждала БМВ адвоката. По дороге к дому старый еврей рассказал, что выпустили Коляна под залог в пятьдесят тысяч баксов, которые, впрочем, вернутся, когда залог отменят, в отличие от тех денег, которые пришлось дать прокурору, пострадавшим милиционерам и следователю. Также пришлось дать на лапу эксперту, чтобы мечи не были признаны холодным оружием. В общем все как всегда — есть деньги — можно все замазать, если, конечно, в разрешении дела не заинтересован кто‑то из высшего эшелона власти. Но тут такового интереса, по словам адвоката, не было. Колян стал расспрашивать его о Ленке. Адвокат поскучнел:
— Она сейчас дома. К ней приставили сиделку…
Колян неприятно удивился:
— Зачем сиделку?
Лев Соломонович снял очки и, вздохнув, внимательно посмотрел на Коляна:
— Понимаете, Николай… На почве нервного потрясения и физических травм у больной развился психоз. Она несколько раз пыталась покончить с собой.
Колян похолодел и у него сжалось сердце — это Ленка‑то, шустрая, жизнелюбивая пигалица и покончить с собой?! Он сидел ошарашенный новостью и думал… За окнами проносились улицы столицы, толпы людей, которые спешили куда‑то как муравьи по тропам. Казалось, они были совершенно счастливы, довольны ясным зимним февральским днем. С веселым визгом бегали и играли на горках румяные краснощекие детишки.
«А какая то сука лишила меня моего ребенка!» — подумал он с яростью и решил, что все это он обмозгует попозже, а пока надо поднять Ленку, наладить как следует свое дело и вот тогда приняться за поиск виноватых. А в том, что он найдет их и накажет, Колян не сомневался.
Знакомая дверь в квартиру распахнулась практически сразу же после звонка. Колян и следом за ним адвокат вошли внутрь. Квартира Коляна располагалась не в центре, но она была четырехкомнатная, большая, светлая, с блестящим натертым паркетом, пахнущим воском, и сияющим желтым деревом. В большие окна ярко светило зимнее белое солнце в морозной дымке. В квартире было тепло, но царила какая‑то атмосфера уныния, тишины. Молчал огромный телевизор в углу зала — обычно, когда хозяева были дома, в нем извивались в судорогах музыкальных потуг негры с МТВ или бормотали «говорящие головы».
Колян пошел прямиком в спальню — там, на огромной кровати–сексодроме лежала накрытая одеялом в черном стильном пододеяльнике Ленка, уставившись неподвижным взглядом в потолок. Рядом сидела женщина средних лет в белом халате, держа ее за руку — видимо, подсчитывая пульс. В комнате пахло лекарствами, валерьянкой, почему‑то камфарой и духами…
Колян сделал знак сиделке — «Выйдите…». Та спокойно поднялась, взяла с столика у кровати какую‑то книгу и вышла из комнаты. Колян обернулся на сопровождающего его адвоката и выжидательно посмотрел на него — тот заторопился:
— Я в зале подожду, ничего, ничего, общайтесь.
Дверь захлопнулась, и Колян оказался с Ленкой наедине. Он так ждал этого момента с того времени, как его арестовали, но представлял это себе по–другому…
Он присел на постель к Ленке, наклонился к ней и обнял, зарывшись головой в ее пахнущие шампунем и молодым женским телом волосы… Она обняла его за плечи, из ее глаз потекли слезы:
— Я не сберегла ребенка… Врачи сказали, что, возможно, я не смогу больше иметь детей… Коленька, я так хотела ребеночка от тебя. Я теперь не нужна тебе буду… Бесплодная пустая колода… — она зарыдала, подвывая как скулящая сука… — Аааа….. ааааа… Жить не хочуууу! Я виновата, не сберегла…
— ПЕРЕСТАНЬ! — Коляна захлестнула волна ярости, смешанной с невыносимой болью и жалостью. — Будет что будет, а будет все у нас нормально! Деньги есть, вылечим тебя, съездим путешествовать, мир посмотрим!
«Но кто‑то вначале ответит за то, что случилось!» — добавил про себя Колян.
— Давай лечись, вставай на ноги, готовься к путешествию! На Тибет поедем, к их врачам! Там волшебство творят буквально — все поправим. Да и кто тебе сказал, что наши врачи правы? Еще не факт! Давай не рассуропливайся. Нам еще жить — не тужить. И смотри не чуди — ты мне нужна, — Колян нахмурился и вытер ладонями слезы с глаз Ленки.
— Тьфу… Руки‑то у меня грязные. Сейчас позову сиделку, пусть тебя умоет, причешет, а то как лахудра какая‑то! Любящий муж пришел, а ты как пугало. Давай, встряхнись, будем жить… Пойду, помоюсь, а то смердит от меня как из помойки! — он старался подбодрить Ленку.
— И правда смердит! — Ленка улыбнулась сквозь слезы. — Сейчас я приведу себя в порядок. Иди, мойся.
Колян встал с постели, открыл белую с блестящей желтой ручкой дверь и пошел в зал. Там у стола сидели Сикорский и ювелир. Колян тепло поздоровался с ювелиром и попросил их немного подождать, пока он смоет с себя тюремный запах. Они согласно закивали головами.
Через полчаса отмытый и побритый Колян сидел за полированным столом рядом с двумя соратниками. На скорую руку были сделаны бутерброды. Ленка, поднявшаяся с постели, сильно похудевшая, с черными кругами под глазами, разлила чай и уселась рядом в Коляном, подперев голову кулачком. Короткой прической и болезненным видом она напоминала актрису из кинофильма, играющую жертву тифа. Начал Колян:
— Итак, господа, с ваших слов я понял, что этот грабеж был не случайным налетом каких‑то бакланов, а целенаправленной акцией? Я так понимаю, Моисей Натанович?
— Если в общем говорить — да. Не случайно. Кое–кому не нравится, что ты вылез на рынок антиквариата и тебя решили поставить на место. Приопустить, как говорят там, откуда ты сейчас вышел.
— И кому это может не нравиться? Кто это все затеял?
— До конца не известно, но…
— Ну! Чего щемитесь, Натаныч, выкладывайте!
— Есть один человек, известный в тесных кругах, звать его Михалыч. Отчество у него такое. Виктор Михалыч. Он имеет несколько антикварных и ювелирных магазинов в разных городах, человек он богатый и влиятельный. Не по нраву ему, что есть еще фирма–конкурент под боком. Прибыль падает. Тем более, вы подниматься стали заметно, у него начался отток клиентов — зачем вы ему тут? Ну вот и навел…
Еврей кинул взгляд на Коляна, хищно ловившего каждое слово:
— Коля, только это не точно! Просто мне птичка принесла на хвосте. Не вздумайте кидаться ему морду бить! Да и предъявить ему по понятиям ничего нельзя — он вроде как не при делах. Конечно, что‑то надо делать, иначе все может повториться. И не раз. Но с умом! Вспомни, ведь не зря бывший хозяин дело прикрыл. Это бизнес, ничего личного, как говорится — ваша контора зачахнет, он у вас купит ее за бесценок. Бизнес очень скользкий, другу друга все знают и вдруг вылезли вы — молодой, неизвестный, активный… Вам и дали щелбан — пока щелбан — мол, успокоится начинающий бизнесмен или нет.
— Давайте о наших юридических делах, господа! — сказал адвокат. — О разборках, пожалуйста, без меня. Я слышать про них не хочу. Я свое дело сделал, всю эту историю спустим на тормозах. Лишь бы деньги были… а они есть. Есть?
— Есть, есть. Выставляйте счет, я оплачу, — Коля отмахнулся от адвоката, его занимали другие мысли — кто виновник всего. Значит, эти «торпеды» были просто орудием в руках этого урода.
— Господа, мне нужно хорошее детективное агентство, оснащенное оборудованием с возможностью слушать и смотреть. Мне нужны адреса всех его магазинов, предприятий, других мест, где он бывает, его расписание дня, в общем, все, что можно о нем выкопать. Деньги значения не имеют. Главное — быстрота и эффективность. Моисей Натанович, вас я прошу принять управление магазином. Зарплату назначьте себе сами, я знаю, что вы не дешевый работник, но мне дешевки и не нужны — мне нужны верные и умелые. Возьметесь?
— Я знал, что к этому все идет, — грустно склонил голову ювелир — И отказать вам, Коля, неудобно, и взяться означает подставить свою старую голову под меч. Честно говоря, не хочется. Но и посмотреть желаю, как вы выкрутитесь, да и заработать — я вижу перспективность бизнеса. Ладно, Коля. Только имейте в виду, что я буду вести дело так, как я сам решу — сам найму продавцов, определю стратегию продаж. Если не согласны — откажусь.
— Согласен! — Коля с облегчением вздохнул — Условия обговорим чуть позже, когда передохну чуток. Делайте, как считаете необходимым. А разборки с конкурентами я беру на себя.
Гости встали и простились, договорившись встретиться на следующий день в магазине. Колян проводил ювелира и адвоката до двери и они остались наедине с Ленкой. Сиделку он тоже отпустил, заплатив ей за полные сутки.
Колян поднял на руки Ленку и отнес в спальню, как ребенка. Она сильно похудела за время болезни. По–детски торчали ключицы, темные круги ореолами окружали зеленые, раньше всегда сияющие глаза. Он накрыл ее покрывалом, посидел на краешке кровати, погруженный в свои мысли, дождался, когда она уснет, прилег рядом и не заметил, как уснул.
Последующие недели прошли в водовороте событий. Коляну приносили отчеты из сыскного агентства, как сводки боевых действий, он составлял маршруты передвижения врага, узнавал адреса магазинов и торговых предприятий.
Наконец в его голове сложился четки план действий. Ему не надо было доказывать виновность человека с помощью сложных судебных процессов, заседаний — он и так знал, кто должен ответить за все, что случилось. Речь шла даже не о мести за потерянного сына Коляна и за изломанную Ленку.
«Или он, или я», — думал Колян. — «Если его не остановить, он нас уничтожит». Противодействовать конкуренту какими‑то официальными методами было глупо. Ясно было, что в милиции у него свои люди, и если бы не деньги Коляна, он бы просто не вышел из тюрьмы.
Между тем, поддержка Коляна в тюрьме стоила немалых денег на общак. Ювелир обратился с просьбой о помощи и поддержке к Вору, и теперь они вынуждены регулярно отстегивать в общак круглую сумму. Впрочем, нет худа без добра. В девяностые годы, по–другому работать было нельзя, и то, что они отдавали бабло сразу в общак Вору, а не каким‑то тупорылым сборщикам из местной бригады, означало высокий «социальный» статус фирмы Коляна.
Итак — задача Коляна состояла в том, чтобы, во–первых, разорить конкурента, и во–вторых, сделать так, чтобы он не представлял угрозы.
Первая задача было ясной и понятной, а вот вторая… Выполнить ее можно было только с помощью ликвидации. Колян мог убить и убивал, но только тогда, когда его жизни или жизни близких угрожала опасность. Но хладнокровно убить конкурента? Это совсем другое.
Впрочем, кто сказал, что его жизни не угрожает опасность? Из‑за этого человека Ленка потеряла их ребенка. Этот человек пытался уничтожить все, что Колян получил чудом — богатство, счастье, семью, друзей… А, значит, альтернативы нет — он должен умереть.
И убить его должен он сам. Доверять другим? Каким‑то киллерам, которые по пьянке проговорятся и поставят под удар его жизнь и жизнь Ленки? Нет. Только сам. Сделать это можно после того, как фирма снова полностью встанет на ноги. Надо выждать. Ювелир наладит дело — придется его брать в долю, надо отладить систему передачи ему предметов для продажи.
«Нужен контроль, — думал Колян. — А то, пожалуй, приедешь из‑за бугра к разбитому корыту. Конечно, ювелир мужик замечательный, но большие деньги и не такого сбивали с пути истинного…»
Итак, расклад известен. Кто будет исполнять? Удар должен быть нанесен сразу в нескольких местах. Нужны специалисты, обученные люди со стороны — где их взять? Колян знал, что в эти годы многие демобилизованные спецназовцы были не у дел, оставалось только их найти. Вот только как? Объявления! — осенило его.
На следующий день Колян надел костюм за 5 тысяч баксов, галстук с белой рубашкой, шерстяное шотландское пальто и шляпу " а–ля Боярский» и отправился в центр. Он быстро нашел салон связи, некоторое время постоял возле него и увидел идущего навстречу тщедушного студента.
— Извините, вы мне не поможете? Я приезжий, паспорт забыл в гостинице, а мне срочно симкарту оформить надо — я заплачу за беспокойство!
— Рад бы помочь, да сам без паспорта… — грустно ответил парнишка.
Третий по счету прохожий, к счастью, был с паспортом. Поэтому ровно через 20 минут Колян стал обладателем симки, оформленной на рабочего Фефилова Антона Игоревича 27 лет отроду, а холостой и похмельный рабочий с радостью воссоединился со ста баксами. Также Колян купил несколько недорогих, но добротных телефонов, и тут же направился в редакцию газеты объявлений:
«Требуются крепкие здоровые мужчины, военнообязанные, для высокооплачиваемой работы. Предпочтение — прошедшим горячие точки».
Объявление было продублировано в несколько газет. Колян нашел в одной из них информацию о сдаче недорогого офиса, позвонил, договорился о встрече.
Теперь нужно было решить непростую задачку. Как арендовать офис, не засветившись? Он в задумчивости листал газету. Ага! На одной из страниц пачкающей типографской краской было напечатано: «Парень 25 лет выполнит конфиденциальную работу за вознаграждение». Парень предложил встретиться неподалеку — в сквере у его дома.
Долго ждать его не пришлось. Навстречу Коляну вышел молодой человек неприметной внешности. Он ничем не отличался от тысяч его ровесников: потертый спортивный костюм советского производства, дешевая стрижка «под единичку», дермантиновая куртка… Увидишь такого в толпе и через секунду под дулом пистолета не сможешь вспомнить его лица.
«Такой‑то мне и нужен», — порадовался Колян.
— Здравствуйте, я — Володя, вы мне звонили. Что за работа? — спросил он, волнуясь.
— Володь, тут дело такое — мне нужно снять офис срочно, людей принять конфиденциально, а паспорт утерян — пока восстановлю, пока суть, да дело — а у меня дела срочные. Никакого криминала, никаких глупостей. Потом я переоформлю офис на себя. Согласишься — с меня штука баксов в качестве благодарности. Пойдет?
— Хммм… Пойдет, — кивнул парень.
— Тогда оденься поприличнее и подходи. Я сейчас нам такси вызову, адрес дома скажи точный, чтобы не блуждала машина.
Колян не хотел светить номера мерса. А по поводу криминала — ну что же… Наверняка парень понимал, что штуку баксов так просто не дают. Хотя копатель и сомневался, что доблестные органы смогут что‑то пронюхать при нормальной подготовке дела.
Через два часа Колян уже звенел ключами от пятнадцатиметровой комнаты в старом здании с облупленной дверью. В комнате стояли частично сломанные, частично целые стулья, несколько конторских столов и древний еще шестидесятых годов телефон. Все говорило о том, что тут был или красный уголок, или уголок техники безопасности какой‑то конторы, которые в девяностые выживали, как могли, сдавая все, что можно.
Место для приема претендентов на работу было готово.
Оставалось ждать звонков.
Колян поймал такси и доехал до мерседеса, скучающего на парковке у метро, и двинулся в свой магазин.
Там кипела работа — внутреннее пространство помещения перестраивалось, устанавливались новые стеллажи с подсветкой и бронированными стеклами, бронированные стекла уже стояли в окнах. Дверь напоминала дверь бункера бомбоубежища и блокировалась намертво одним нажатием кнопки. Место для охранника — небольшой подиум с креслом — на самом деле было огневой точкой с непробиваемыми стенами и полным обзором, обеспеченным скрытыми видеокамерами.
В общем, Моисей Натанович решил не экономить и максимально обезопасить свое рабочее место от неприятных неожиданностей. Сигнализация была выведена на пульт вневедомственной охраны, да на месте охранника ЧОП сидел милиционер со штатным оружием, который не задумываясь начал бы палить из автомата, случись что‑либо подобное происшедшему.
Колян подумал про себя с тоской: «Ну почему, почему мы раньше не приняли такие меры. Все неопытность… расслабились. Сейчас бы и с Ленкой было бы все в порядке».
Человек не может долго находиться в состоянии «на щелчке». Особенно, когда вокруг кипит «мирная» жизнь и ничего, вроде бы, не предвещает беды. День за днем внимание ослабляется, появляется опасная расслабленность и доверчивость.
Ювелир сидел в комнате–хранилище — она тоже изменилась. В углу стоял мощный сейф, даже на вид внушающий благоговение и оторопь — высотой метра три и шириной практически столько же. Для того, чтобы его вскрыть, нужны были не просто инструменты, а такие, которые Колян видел лишь в фильмах о забугорных грабителях банков. Путь к сейфу преграждала падающая с потолка решетка.
— Дааа, Моисей Натанович, вы забаррикадировались тут на славу, — поприветствовал ювелира Колян.
— Коля, старому еврею осталось жить не так много и хочется жизнь продлить, чтобы не кормить раньше времени прожорливую родню на похоронах. Я еще надеюсь простудиться на похоронах моих конкурентов! Поверьте мне, все это пригодится. Лучше перестраховаться, чем недоглядеть.
Моисей Натанович грустно усмехнулся и Колян впервые подумал о том, что пришлось пережить ювелиру за всю его жизнь.
— Ну а теперь, Коля, давайте обсудим наши дела насущные, — сказал он. — Уверен, у вас наверняка возникали мысли о том, что я могу вас обмануть, возникали, не спорьте! Я не буду вас заверять, что я чист помыслами, как ангел господень и что я не собираюсь ничего подобного делать. Вместо этого мы с вами обсудим схему работы, при которой вы будете уверены, что я вас не обману, а я буду уверен, что всегда получу свой маленький процент.
Колян, несколько смущенный в начале разговора откровением ювелира, внимательно вслушивался в его слова:
— Итак, некоторые раритеты я получаю от вас из рук в руки. Я не спрашиваю, откуда они взялись — хотя мне, любопытному старику, до чертиков интересно, откуда… но суть не в этом. Я предлагаю оценивать раритеты, которые вы мне будете и далее сдавать, совместно: я навожу справки по каталогам и, исходя из своего опыта, устанавливаю честную цену. Таким образом, с каждого экземпляра я буду иметь 5 процентов, думаю это — справедливая цена за экспертную оценку. Мы документируем приемку мной этих вещей по описи каждого предмета, с фотографией, прилагаемой к раритету. Храниться все будет в нашей сейфовой комнате под сигнализацией и надежной охраной. Проще оценивать будем изделия, сделанные из вашего золотого лома и лома граждан. Калькулируем стоимость золотого лома, эскиза эксклюзивного изделия, оцениваем общую стоимость и вычитаем эти затраты из розничной цены. Остается прибыль, делим ее пополам. Ну, и наконец, что касаемо комиссионных товаров, принесенных гражданами и товаров, купленные нами у населения, то с их продажи я получаю 10 процентов от прибыли.
Но это было еще не все. Моисей Натанович предложил немного расширить штат компании. В первую очередь им нужен был постоянный бухгалтер для грамотного ведения всей документации и управления финансами. Во вторую — выездной оценщик, который сможет находить редкие вещи и выкупать их. Разумеется, оба сотрудника должны будут жестко контролироваться Коляном и иметь четкое понимание того, к чему приведут «делишки» за спиной владельцев бизнеса.
— У вас есть возражения, Коля? — ювелир ждал ответа.
— В принципе, меня все устраивает, — кивнул Колян. — Я не сомневаюсь в ваших способностях и честности, но вы правильно озвучили проблемы. В этом вы опытнее меня и я полагаюсь на вас. Единственное, что я попрошу вас делать — ежемесячный негласный отчет о движениях по счету и о прибыли. У меня есть предложение — прикупить помещение, примыкающее к магазину и оборудовать там ювелирную мастерскую, пригласив пару–тройку мастеров. Хватит вам портить глаза и руки, пусть работают молодые. Можно учеников набрать — связать их контрактом, растить свои кадры. Только не стоит им показывать, к примеру, коронки — слишком много возникнет вопросов. Такой лом лучше переплавить заранее. Работать мастера будут или на окладе или на окладе плюс проценты, сами уж решите как лучше. Пойдет дело — расширим бизнес.
Ювелир с широко открытыми глазами смотрел на Коляна:
— Не зря Михалыч вас, Коля, боится, придавливает на корню. Эдак вы вытесните его с рынка. Голова у вас работает как надо… Я все по маленькой клюю, а у вас планы вон какие. Ну что же, почему и нет?! — ювелир потер сухонькие ручки друг о друга — Это становится интересно, интересно! Только не забудьте — нам в спину дышат непростые конкуренты. Надо с ними срочно решать вопрос, Коля, не дадут работать. Уже идут вереницы проверяющих, от пожарных до санэпидстанции, я отбиваюсь, накрываю им поляны, денег даю, но поток попрошаек не иссякает. Их кто‑то бодрит на верхах, я чую. Думайте, Коля, думайте, это ваша задача! Я же сделаю все, что могу со своей стороны.
— Делаю, Натаныч, делаю. Переживем период становления, там все спокойно будет. Я решу вопрос.
— Тогда я спокоен и не буду терять времени зря. Пойду смотреть как рабочие устанавливают оборудование, за ними не уследишь — эти обезьяны вместо придавка унитаз прикрутят. Глаз да глаз нужен.
Ювелир, прихрамывая, унесся в торговый зал, а Колян со своими думами остался в подсобке. Через полчаса он вышел оттуда, пересек заваленный остатками упаковки зал, пахнущий новым оборудованием, пластиком и металлом, с усмешкой послушал, как Натаныч распекает нерадивых «обезьян»…
Глубоко вдохнув хрусткий, морозный февральский воздух, он посмотрел на здание. Это был так называемый «старый фонд» — здание то ли сталинской постройки, то ли еще дореволюционной — Колян не разбирался в стилях постройки и не мог сказать — ампир или не ампир (впрочем, ему было на это наплевать). Здание выглядело мощным, его стены из красного кирпича были толщиной метра в полтора, штукатурка неприятного поносного цвета покрывала, там, где не облупилась, их большую часть. Перед постройкой находился небольшой скверик со старыми, частично засохшими деревьями. Он не спеша обошел здание с обратной стороны — там находился вход в какую‑то контору: если прикупить это помещение, они получат отдельный, «черный» вход с противоположной стороны. Эта идея Коляну нравилась — всегда приятно иметь путь для отступления…
Он дернул дверь, она легко открылась, и Колян оказался в затхлом, пыльном коридоре с сидевшим у входа дедком–вахтером, важно читающим какую‑то замусоленную газетенку.
— Вы к кому, молодой человек?
— А директора этой конторы как мне увидеть?
— Петр Николаевич у себя. А вы записывались на прием?
— Что, от посетителей не протолкаться, что ли, что записываться надо?
— Нет, ну порядок должон быть всежки.
— Слушай, дед, читай газету, а? И не приставай с глупостями к посетителям, — Колян жестко глянул на вахтера. — Покажи лучше, где директор сидит.
— Ну вона — по коридору третья дверь дерматином обитая.
Колян потопал по скрипучему деревянному полу дальше и ощутил ностальгию по советским временам. Его мать работала в такой же конторе, с крашеными голубой нитрокраской стенами, дерматиновыми дверями и запахом пыли. Все советские конторы, как и люди в то время, были похожи друг на друга — одна и та же мебель, одинаковая обстановка, похожие сотрудники. Советский строй не терпел тех, кто чем‑то выделялся из толпы — осмелившимся высунуться из рядов сразу подрезали головы.
Контора явно не была преуспевающей, да и называлась незатейливо — «…снабстройпроект…» — Коляну было лень даже читать полностью длинную глупую аббревиатуру. Ему нужно было помещение, и он получит его.
За дерматиновой дверью сидел мужичок лет шестидесяти, с хитрыми глазами, толстыми щеками, раздутыми от осознания своей важности и значимости, и сверкающей лысиной, тщательно прикрытой тремя волосками, расчесанными на две стороны.
— Что хотели? — неодобрительно глянул он на Коляна.
— Да вот, поговорить хотел. Может, помощь оказать какую. Вижу — не шибко хорошо дела идут у вас.
— Какие дела? Отделили нас от треста, приватизировались, а заказов нет. У вас заказ, что ли, есть? — он чуть приветливее глянул на Коляна, остро посмотрев сквозь щелки сощуренных глаз.
— Заказа нет, но есть предложение.
— И какое?
— Я хочу купить ваше помещение. За хорошие деньги.
— Но мы не собираемся его продавать. У нас предприятие, акционероное общество закрытого типа. Вот сейчас пройдут застойные дни, и будем работать опять.
— Не в обиду вам, но не пройдут эти времена никогда. Я вижу, у вас советский подход к делу. А денег нет. Это раньше государство давало вам столько, сколько могли освоить. А теперь нет. И вряд ли будет. Так что вы лучше подумайте, я хорошую цену вам дам. Вот мой телефон, — Колян достал визитку со своим номером телефона и на обратной стороне написал цифру, которую он предлагал директору за помещение. — Да! Забыл сказать. Половина суммы пойдет черным налом — что хотите, то и делайте с ним. И выдам его я вам сразу после подписания вами договора, а белую часть перечислим на счет в течение 10 банковских дней.
— Хммм… Мне кажется маловато, — щеки директора вмиг порозовели от жадности. — Была бы эта цифра раза в два побольше, тогда и поговорить можно было бы…
Он понял, что пришедшему очень нужно помещение и из него можно вить веревки:
— Вы, случайно, не из магазина за стеной? Мало предлагаете — у нас две тысячи метров площади, еще подвал свой внизу. Опять же, недалеко от центра.
— Не надо мне лепить горбатого — я прекрасно разбираюсь в ценах на недвижимость, — отрезал Колян. — Я знаю, сколько реально стоит помещение, и почем вы его продать можете, и предложил вам на 25 процентов больше, чем вы бы выручили за него. Не надо из меня дурака делать. Я это не люблю. Не хотите продавать по нормальной цене? Не продавайте! Вы тоже не вечны, может, новый директор вашей конторы будет более сговорчивым…
Колян с прищуром, как сквозь прицел винтовки, глянул на тостячка и поиграл желваками на щеках:
— Думайте быстрее, чтобы не опоздать.
Толстяк съежился под взглядом Коляна и забормотал:
— Да–да, конечно, подумаем. Я вам позвоню по результатам. Мне надо посоветоваться с акционерами.
— Да хоть с с гадалками. Больше делать такое выгодное предложение я не буду! Будьте здоровы. Не упадите и не сломайте себе ничего — скользко сегодня на улице.
Колян повернулся и вышел в гулкий коридор.
«Сдастся мужик, куда ему деваться, и денег хочет, аж пищит, и страшно — черт знает, кто я такой. Газеты пестрят статьями — того убили, этого грохнули. Противно, конечно, изображать из себя бандита, хотя… а кто же я? — Колян задумался. — По–ходу, бандит и есть. Ну что у нас за страна? Сам незаметно превращаюсь с бандита, а иначе у нас и не выживешь — где деньги, там всегда разборки, грязь, кровь. Что, опять по блинам жмуров копать идти? Все бросить? Жить на проценты от миллионов я не смогу. Натура такая у меня, не смогу просто валяться и жрать. У этого хряка я ничего не отнимаю, наоборот — даю. Киданет сучонок своих акционеров, к гадалке не ходи. Их проблемы.»
На следующий день мужик позвонил и плачущим голосом объявил, что после совета с акционерами он решил согласиться. Но попросил надбавить еще 5 процентов.
Колян подумал. Мысленно плюнул и согласился. Договорились, что Колян пришлет к нему своего юриста, чтобы подготовить все документы к сделке и когда все будет готово, они встретятся.
Затем Колян позвонил адвокату Сикорскому и, обрисовав ситуацию, попросил его заняться этим делом. Тот недолго думая согласился, но предложил купить не помещение, а само акционерное общество — зачем заниматься переоформлением помещения, когда оно уже стоит на балансе, а лишнее предприятие не помешает. Надо только посмотреть, стоит ли игра свеч и на набрало ли ЗАО слишком много долгов. А заодно проверить документы на владение помещением, а то, пожалуй, вбухаешь деньги, а кто‑нибудь и заявит свои претензии. На том и порешили.
На следующий день вечером юрист встретился с Коляном уже с готовым раскладом. Долги у конторы были, но не такие уж великие, и стоило ее выкупить. Для этого надо было преобразовать его в общество с ограниченной ответственностью. При этом хорошо было бы поменяьть название на нейтральное — «снабсбыт хрюк–строй» не вызывало ровно никаких положительных эмоций у Коляна. Процедура была несложная, и через пару дней Колян стал владельцем предприятия, на балансе которого и находилось помещение позади магазина. В соучредителях ООО вторым акционером стала Ленка с пятью процентами голосов — создавать ООО только с одним основателем было запрещено по закону.
В новом помещении закипела работа, туда–сюда сновали рабочие. Визжали пилы и болгарки, струился дым от паяния пластмассы и резки дерева. Моисей Натанович метался между грудами оборудования как буревестник, «черной молнии подобный…» Колян выдал ему доверенность на работу со счетом фирмы — у него самого был отдельный счет в представительстве зарубежного банка в России, и привязанные к счету кредитные карты, с помощью которых он мог в любой точке мира снять любую сумму. Договорились, что каждый месяц ювелир перечисляет энную сумму на этот счет — естественно, не все операции проводились официально. В конце концов, занимательная игра «Надуй государство с налогами» уже тысячи лет будоражит умы людей. Кто‑то нарушает правила (читай, закон) и попадается, кто‑то нет, но все воруют у государства, справедливо считая, что оно, государство, слишком много берет, и слишком мало возвращает.
Процесс пошел, дело закрутилось. Осталось разобраться с конкурентом. Колян дожидался выхода газеты и звонков и чувствовал, как его охватывает охотничий азарт.
Через три дня после размещения объявления о военнослужащих телефон Коляна взорвался. Один за другим звонили желающие получать хорошие деньги за опасную работу. Часть претендентов была явно людьми «левыми», но Колян на всякий случай назначил встречу всем, на один день, на определенное время, в новом офисе.
Он пришел туда заранее, постаравшись до неузнаваемости изменить внешность. На лице у него красовались солнечные очки с желтыми стеклами, на голову была натянута вязаная шапочка, закрывающая волосы от любопытных взглядов, а за щеки он положил два ватных тампона. Говорить так конечно было не очень удобно, голос получился какой‑то глуховатый и шепелявящий, но это было и к лучшему.
Первый претендент постучал в дверь ровно в 11.00, когда и была назначена встреча. Выждав пару секунд, он заглянул в дверь. Колян, сидящий напротив двери, наискосок, у включенной лампы (окна были занавешены и в комнате стоял полумрак), сделал ему приглашающий жест. Парень подошел к столу. Колян предложил ему взять авторучки, пачку анкет, лежащих на столе, и раздать все это пришедшим.
Через пятнадцать минут первый соискатель работы с заполненной анкетой появился в комнате, сел в кресло, и Колян начал с ним разговор.
— Воевали?
— Да.
— Где?
— Чечня.
— Причина увольнения?
— Сократили. Работы нет, узнают что с войны — не берут, типа неадекватный.
— Поручение, которое вам предстоит выполнить, разовое. Подробности я расскажу вам после того, как я решу, что вы подходите, — сказал Колян. — Оплата 5 тысяч баксов за операцию плюс расходы на командировку. Операция незаконная. Если есть сомнения — говорите сейчас.
— Да что говорить, — вздохнул вояка. — Жрать нечего. Я — не ребенок, знал, куда шел. Главное, чтобы с деньгами не кинули. Я уже насмотрелся на такое на гражданке, поработал задарма.
— Насчет этого не волнуйтесь, — успокоил его Колян. — При положительном решении с нашей стороны вам будет выдан аванс в тысячу баксов. Требуется ответственность, дисциплина. Запойных и безответственных мне не надо. При выполнении первого поручения возможны дальнейшие выгодные дела. Устраивает?
— Конечно, устраивает. Как я узнаю о результате?
— Вы же оставили в анкете свой контактный телефон, адрес. Вам сообщат в ближайшее время. Спасибо за беседу. Позовите, пожалуйста, следующего.
Подобный разговор состоялся у Коляна с несколькими десятками мужчин т 18 до 50 лет, терпеливо ожидавших своей очереди в коридоре. Некоторых Колян мысленно отсеял сразу же. В первую очередь, юнцов, пришедших искать приключений, с розовыми щеками и восторгом в глазах — ну как же, тайные операции. Некоторые сразу отказались, узнав, что предложенная операция незаконная — они не хотели рисковать семьей и свободой.
Колян не стал их разубеждать. Из всей массы он выбрал 16 анкет, более–менее подходящих — это были обстрелянные вояки, люди явно небогатые и отчаявшиеся, которым нечего терять. Типичные наемники, готовые за хорошие деньги творить, что им скажут без лишних вопросов и сомнений. Эти люди в конце концов оказались бы в криминальных группировках — пусть уж под рукой будут… мало ли что.
Один из них сильно заинтересовал Коляна — это был мужик пятидесяти лет, с шрамом на щеке, крепкий и как будто вырезанный из корявого, выдержанного мореного дуба. Его руки, перевитые крупными синими венами, казалось, могли раздавить стеклянную бутылку в крошку. Колян пробежал глазами его анкету. Бывший подполковник. Служба в Афганистане, Чечне. Специальные операции.
«Немало, видать, ты покрошил. В крови по локоть… впрочем, как и я», — подумал Колян.
Кадровый офицер. На пенсии. Никому не нужен — пока пропадал в командировках жена нашла другого. Забрала детей, квартиру, сбережения. Забрала всю его жизнь. Пытался работать в охране — не смирился с тупостью начальства и сотрудников. Дошло до конфликта, «коллеги» хотели было избить — покалечил двоих. Суд, условный срок (отдал все деньги, что получил при выходе на пенсию). Со сроком работы днем с огнем не сыщешь — не дворником же.
— Идти грабить прохожих? — вслух размышлял вояка. — Ларек ломать? Я офицер! Стремно. Было бы из‑за чего рисковать честью. Гоп–стоп — это точно не мое.
Коляну мужик понравился, ему все равно нужно было командира формирования.
— Имейте в виду, — сказал он претенденту. — У нас дисциплина армейская, и за невыполнение приказа — сами понимаете, что бывает. Это ясно?
— Ясно. Я не первый год живу.
— Будете командиром подразделения — все приказы будут отдаваться через вас. Ваш позывной будет «Первый». Вам выдается сотовый телефон — симкарту потом сами купите. Я буду звонить на него. Мой позывной «Бугор». Вам выдаю анкеты тех, кого я отобрал для работы. Встретитесь с ними, разделите заранее всех на тройки, тройки не должны контактировать между собой. В каждой тройке будет командир, связь держите через него. Никакой информации о вас, о других, каждому присвоите позывной, никаких имен и адресов, кроме телефонов. Никаких личных контактов бойцов между собой. Если усматривается такой контакт, вам наверняка известно — боец исключается из личного состава. Как — по вашему усмотрению. Главное, чтобы была полная секретность. Если есть информация, что боец в запое или пьяном бреду развязывает язык — он исключается. Кстати — бойцы всегда должны быть в боевой готовности — если имеются данные о физической немощи, психическом расстройстве — исключение из рядов. Продумайте вопрос о тренировках — сейчас полно коммерческих стрельбищ, спортзалов с качалками — выясните где и как можно тренировать бойцов. Средства на это вам будут предоставлены. Контакт держим через телефон и через этот офис… Пока через этот офис.
Колян еще немного подумал, но все‑таки решил сообщить о своих планах более подробную информацию:
— Завтра я отберу еще десятка полтора претендентов. Снаряжение — одежду, обувь каждый подбирает себе сам. Что касаемо вооружения — я сообщу вам дополнительно, где находится тайник с оружием, ваша задача оружие раздать бойцам и убедиться в их умении пользоваться таковым. Если при акции вы встретите материальные ценности на месте — 80 процентов исполнителям, 20 процентов мои, о месте передачи доли договоренность дополнительная. За каждую акцию боец получает 5 тысяч баксов плюс проценты. Ваша зарплата — 10 тысяч плюс проценты. Жадность не приветствуется. Приветствуются штрафы за нарушение дисциплины и недостаточное усердие. Штрафы делятся между остальными участниками группы. Дальнейший набор группы будете вести сами, под моим контролем. Сотовые телефоны должны быть у каждого, проследите. Номера предоставите мне. Никакой информации обо мне, кроме позывного, не даете. Я буду звонить с разных номеров, телефон можете не записывать. Пароль знаете только вы, никому не сообщать — «танго». Я буду начинать разговор с него. Если разговор начался без «танго» — указания не выполнять, разговор прервать и лечь на дно, не выходить на контакты ни с кем. Если акции не будет длительное время — проводите тренировки, подготовку. Каждый боец за это время получит 2 тысячи баксов, вы 5 тысяч. Вопросы есть? Комментарии?
— Какова моя степень свободы при выполнении акции? Могу ли я действовать по обстановке?
— Степень свободы максимальная. При возможности, старайтесь избегать крови, но не оставлять свидетелей, которые могут что‑то рассказать о вас. Готовьте операцию тщательнее, маскируйтесь: лиц не показывать, лишних разговоров не вести, все максимально тихо и эффективно. Никаких понтов и показухи, никаких бессмысленных мясорубок и непрофессионализма. Вы, как профи, должны меня понимать — всего не предусмотреть, действовать нужно по обстановке, но при этом на 100% выполнять поставленную задачу. С моей стороны будет обеспечена информационная, юридическая и финансовая поддержка. Но до юридической лучше не доводить — если нет возможности вытащить бойца, живым его не оставлять. Доведите это до их сведения. Не мне вас учить — вы прекрасно все знаете. Хотите жить — готовьтесь к войне.
— Да, это мне знакомо.
— В любой момент группа может залечь на дно, учтите. Деньги берегите, телефоны всегда должны быть включены — я вас найду если что. Вот вам пока 5 тысяч баксов на организационные расходы. Расписки не спрашиваю — по–моему, все и так ясно, я не шучу.
— Ясно, Бугор. Приступаю к работе.
— Вот вам 10 телефонов, возьмете один себе раздадите старшим групп, купите симкарты, проконтролируете. Готовность — 10 дней. Через 10 дней вас ждет акция, о месте и времени проведения ее я вам сообщу. Мне докладываете обстановку и степень готовности по телефону. Завтра я приму еще кандидатов в группу, а перспективные анкеты оставлю тут на столе. Вот вам второй ключ от офиса.
Колян протянул руку Первому. Тот осторожно сжал ему кисть руки своей корявой клешней и Коляну показалось, что рука попала в зажим тисков, хоть Колян и сам не был дохляком, но тут было что‑то от камнедробилки. «Серьезный мужик», — подумал он. Вроде дельный, но как бы не подмял организацию. Ну, на то есть телефоны старших троек. Он всегда будет знать, что и его можно… исключить.
Колян вышел из здания, машинально проверил — нет ли слежки, и пошел к остановке общественного транспорта. Там он сел на трамвай, проехал несколько остановок, незаметно рассматривая окружающих пассажиров, и на одной из остановок выскочил в закрывающиеся двери трамвая. Чисто. Но — береженого Бог бережет, а не береженого конвой стережет.
Итак — какие действия дальше? Надо бы обставиться аппаратурой для перехвата сотовой связи — Колян читал о подобной где‑то, мелькала инфа. Комплекс мощных компьютеров, подключенный к специальным сканерам, записывал все телефонные переговоры, в которых произносились кодовые слова, вводимые в базу сервера: например, «деньги, баксы, бабло, захват, акция, арест, операция, проверка». В общем, все, что относится к деньгам и правоохранительным органам. Для реализации плана ему было нужно оборудование и специалисты, которые могли бы его настроить.
Оборудование можно было купить на Митинском рынке, где были скопления торговцев различным железом. Колян прошелся по рынку, посмотрел, пообщался с продавцами и закинул нескольким удочку по поводу подобного оборудования. В паре мест живо заинтересовались, предупредив, что стоить это будет несколько десятков тысяч баксов, при условии полной предоплаты.
Колян, посмотрев в глаза продавцу, согласился, но предупредил, что в случае кидка никаких разборок не будет. Ничего не будет — ни суда, ни следствия, просто хозяин фирмы тихо исчезнет, как и его фирма. Это понятно? Это стало понятно и несколько желающих продать мгновенно поскучнели, отказавшись даже взять задаток. Ребята явно желали навариться на лохе. Двое отреагировали спокойно, заявив, что херней не занимаются: надо оборудование — платите бабки, все будет. За настройку — дополнительно. Колян торговаться не стал, заказал сразу два комплекта, в разных местах, на всякий случай. Хотел забросить удочку насчет специалистов, но не стал — лучше найти кого‑нибудь со стороны. Для этого он дал объявление в газету о наборе специалистов по связи и электронике.
В магазине кипела работа, завозилось оборудование для ювелирной мастерской, отделывались стены, потолки, укреплялись входы. Устанавливались камеры слежения с выходом на пульт.
Колян задумался — нужна своя охрана. Значит, пора регистрировать ЧОП, чтобы его охранники могли легально носить оружие — даже пусть и гладкоствольное. Под магазином находился большой подвал — в нем и было решено разместить охрану.
Для выполнения задачи Колян снова использовал верный способ — объявление в газете. Теперь уже это был официальный набор в охрану предприятия: «Требуются молодые здоровые мужчины для работы в охране, желательно с лицензией на оружие». Из пришедших через три дня он выбрал на должность директора ЧОП бывшего военного, гэрэушника, который быстро включился в работу по подбору бойцов.
В подвале была отгорожена стальными стенами специальная комната для секретного оборудования, о содержании и назначении которой знали только директор ЧОП и его зам по электронной защите. Замом взяли знакомого директора, бывшего гэбэшника, специализирующегося ранее на подслушивании и установке секретного оборудования. Он же нанял двух специалистов по программированию — из числа своих коллег.
Найти их было достаточно просто. В 90–е годы, по идиотской прихоти и недомыслию правительства, в «народное хозяйство» выперли пинком под зад множество суперспециалистов гру, гб, военных, обучение которых стоило государству миллионы долларов. Эти люди не могли нигде найти себе работу, чтобы достойно прокормить свою семью. Государство, видите ли, становилось этаким пацифистом, не думая, что завтра некому будет защищать страну, а на смену спецам останется лишь пушечное мясо из мальчишек, призванных на пару лет в армию, да прихвостни на офицерских должностях, удержавшиеся за счет подхалимажа, воровства и подмазывания вышестоящих.
Страну захлестнула волна бандитизма, криминала, хапужничества, и казалось, что этому не будет конца и края. Бандиты разъезжали по улицам на убитых в хлам жигулях вначале, потом пересаживались на все более и более дорогие автомобили, и безнаказанно творили свои дела. Никто не мог быть в безопасности, царило право сильного, право пули и гранаты…
Итак, Колян обеспечил себя крепкой базой, которую практически невозможно было взять с наскока даже с автоматическим оружием. Она охранялась опытной вооруженной охраной, располагала шпионским отделом, для того, чтобы своевременно узнавать и плохие и хорошие новости, или же добывать их в случае необходимости, а также имела в распоряжении силовую тайную группу для незаконных акций.
Примерно через неделю все было готово. Сроки просто феноменальные, если не знать, как большие взятки ускоряют все согласования и работы. Все сотрудники имели свои магнитные карты. В определенные помещения они допускались только по особому разрешению, выдаваемому начальником службы безопасности, он же директор ЧОП «Стражник» — в общем все, как в хорошей конторе спецслужбы.
На первый взгляд предприятие Коляна выглядело как обычный антикварный магазин, в который мог зайти любой гражданин. Но в случае опасности — и об этом знали только его сотрудники — этот магазин в секунду блокировался специальными средствами, а из‑под земли выскакивала группа быстрого реагирования, вооруженная помповиками и пистолетами ИЖ. Нападающим осталось бы только сдаться или полечь как озимым под ураганным огнем охраны. Все служащие, продавцы магазина были проинструктированы при возникновении опасности тут же падать на пол, не предпринимая никаких действий, и заползать под укрепленный пуленепробиваемой сталью прилавок. Зал был на строгом контроле в пультовой подвала.
Коля отобрал еще несколько претендентов на вступление в группу силовых акций и передал их Первому. Первый со своей стороны наладил работу с бойцами, сделав все по инструкции данной ему Коляном. Колян оставил в офисе первому еще несколько тысяч баксов для раздачи бойцам, а затем отъехал к партизанскому тайнику за оружием и боеприпасами.
Он вернулся в Город, пересел на Жука, который превратился в сиротливый сугроб на стоянке за то время, пока Колян на нем не ездил. Пока мотор Жука прогревался, Коляну пришло в голову — КАК он доберется до тайника через занесенный снегом лес, КАК он долезет до схрона и спустится в него? Наверняка все уже замерзло, все занесено, так как же ему передать оружие группе своих боевиков?
Сначала он заехал в свой деревенский дом. Нееловка встретила его метелью, февральской поземкой, несущей извилистые змеиные струи снега поперек дороги. Дом Коляна был очищен, видно было, что за ним ухаживали (уезжая он просил Серегу позаботиться о доме, топить котел, чтобы не разморозить систему, чистить снег). Колян оставил Сереге на это дело тысячу баксов, которые у него тут же отняла боевитая жена, треснув суженого по большой ушастой голове.
Колян зашел к Сереге домой, чтобы поблагодарить его. Тот, хоть и был как всегда в подпитии, очень обрадовался другу. Супруги накрыли на стол, сбегали в магазин за водкой, стали расспрашивать, как они с Ленкой живут в столице, и искренне огорчились, узнав, что Ленка потеряла ребенка. Серегина жена даже всплакнула, размягченная теплом и рюмочкой водки. Потом Колян засобирался к себе домой, позвав Серегу на разговор.
Они прошли по белой, сверкающей в лучах холодного февральского солнца, улице, отворили калитку и зашли в дом. Там было тепло, прибрано и приятно пахло какими‑то травами. Мерно гудел газовый котел. Колян вытряхнул из пакетов купленные по дороге продукты, поставил чайник, накрыл на стол. Серега с нетерпением ждал разговора, следя за его неторопливыми действиями. Наконец Колян сел напротив друга и заговорил:
— Серега, никак не могу решить одну задачу. Есть место в лесу, в которое мне нужно попасть. Проехать к нему практически невозможно, даже на моем Жуке. Но даже если я туда доберусь, мне нужно будет кое‑что выкопать из земли, а она сейчас, как ты понимаешь, смерзшаяся. Это в сотне километров отсюда. Может, у тебя мысли какие будут?
— У меня? Мысли? Ты чо, Колян! Я же колхозный тракторист! Какие, на, мысли? Я токо и умею, что на тракторе работать, да морду по пьянке бить, — удивленно хохотнул Серега.
— Ну, это тоже иногда надо, — усмехнулся в ответ Колян. — А вот то, что тракторист — это нам на руку. Ты на МТЗ с ковшом и бульдозерным ножом работал? Сумеешь если что спроворить?
— Да а чо такого? Работал. Делов‑то.
— Отлично. Осталось только найти в районе трактор МТЗ с ковшом и ножом. На время. В аренду типа. Или, хер с ним, купить бэушный, в нормальном состоянии. Он всегда пригодится если что. А?
— Хммм… — задумался Серега. — Есть рядом деревня одна, Афанасьевка. Там у меня корешок один работал на мехдворе. Можно с ним потолковать, может что и подыщем. Ща с колхозов распродают технику, можно по дешевке что‑то прикупить. Давай, смотаемся, побазарим с ним.
— Давай прямо сейчас. Времени мало.
Они заехали в магазин, набрав водки и закуски, и через полчаса Жук уже ровно гудел по шоссе. Серега что‑то рассказывал о совместных похождениях со «славным корешком», о том, как он с ним гудел, и как они выпивали и лазили по бабам. Колян его не слушал, только кивал в такт его словам головой и судорожно думал о своем.
Показывать Сереге тайник или нет? Ведь по пьяни выболтает все нахрен. И без помощи Колян не справится. Трактор он водить умел, ничего там хитрого нет, но вот работать на ковше и чистить поляну — это, как говорится, две большие разницы. Не придя ни к какому выводу, Колян отложил решение до места назначения.
Через пару часов они уже стояли у дома «корешка» Сереги. Тот и правда обрадовался приезду другана, соорудил нехитрый стол, который они пополнили водкой, салом и колбасой. Мужики выпили, поболтали о том, о сем, а потом перешли к делу.
Очень кстати оказалось, что соседский фермер, по происхождению немец, уезжает на ПМЖ в Германию и распродает свое хозяйство. Там и МТЗ есть, хороший, крепкий, не новый правда, но в хорошем состоянии. Давление хорошее в системе, масло не гонит, все работает как следует.
— Он недорого отдаст, — уверял их новый друг. — Надо сходить поговорить.
Фермер оказался мужиком за полтинник, изнуренным работой и долгами. По всему было видно, что в Германию он не ехал, а бежал, как бегут от войны и голода.
Государство практически удушило деревни. Это во всем мире сельское хозяйство получает немалые дотации, лишь у нас из сельского производителя жмут все соки, ставя его в положение униженного. Потому и приходится закупать зерно в Канаде, поставлять кур из Америки и мясо из Аргентины. А ведь перед революцией Россия обеспечивала полмира своей сельхозпродукцией.
Через полчаса деловых переговоров они пришли к соглашению. Фермер написал доверенность при свидетелях — Сереге и Митяе, его другане, получил оговоренную сумму и отдал документы на трактор и ключи. Они вышли во двор и попробовали завести трактор. От кнопки стартера, несмотря на мороз в 15 градусов, пускач завелся как часы. От пускача запустили движок и трактор мягко затарахтел.
Колян остался доволен приобретением — МТЗ правда был в хорошем состоянии и идеально подходил для выполнения стоявшей перед ними задачи. Сзади трактора на стальные крюки был намотан трос. Колян с Серегой опробовали, как поднимается и опускается нож, как работает ковш. Фермер и компания пожали друг другу руки и трактор с Серегой за рулем, подпрыгивая на ледяных надолбах, выкатился наружу. Колян специально оформил сделку рукописной доверенностью и распиской, чтобы не заморачиваться насчет переоформления нового владельца. Но договорился с бывшим владельцем о том, что ближе к весне они оформят все как следует. Для себя он решил, что делать это не будет — не трактористом же ему работать. Оставит МТЗ в деревне — пусть стоит, может пригодится когда.
Теперь нужно было решить вопрос с Серегой. Колян уселся в Жука, предварительно проверив, есть ли солярка в тракторе — бак был почти полон. Место, до которого им нужно было добраться, находилось примерно в 20 километрах от Афанасьевки. Они простились с довольнм Митяем, который пошел допивать привезенную водяру, и двинулись в путь. Колян пробирался по обледенелой дороге на Жуке впереди, а Серега сзади тарахтел на МТЗ. Через сорок минут Колян остановился и повернул с проселочной дороги за ближайшие елки. Вышел из машины, с трудом, проваливаясь, продрался через замерзший наст, и жестом подозвал Серегу.
— Слухай сюда, Серый. Сейчас мы с тобой поедем в одно тайное место. Дорогу к нему я тебе не покажу. Я сейчас сяду за руль трактора, тебе завяжу глаза, и сниму повязку только когда мы туда приедем. На месте я тебе скажу что делать, а за это тебе потом бабла дам. Но, Серый, я тебя предупреждаю — если ты хоть по пьянке, хоть на бабе, хоть кому‑то что‑то сболтнешь — не обижайся. Родич, я тебе не просто отрежу язык, я тебе башку отрежу и закопаю. Ты этим подставишь и меня, и свою родню, и Ленку, поэтому рисковать я не могу. Ты понял?
Серега побледнел:
— Да понял я! Думаешь, раз я бухаю, значит языком треплю? — обиженно добавил он.
— Я ничего не думаю, я тебя предупреждаю. Глаза завязываю, чтобы даже если тебя зажимать будут, не смог показать. Понятно?
— Да понятно… Я чо? Я ничо! Я без понятия что ли!? — запнулся Серега с возмущением.
Колян завязал ему шарфом глаза и натянул сверху для верности вязаную шапочку. Затем дернул рычаги и трактор, вихляя по замерзшим колеям, покатил дальше. До места оставалось километра полтора. Вот и знакомый въезд в лес. Трактор уверенно греб огромными задними колесами, перемалывая снег как фарш в мясорубке. Передние колеса тоже гребли, пробивая твердые наметенные сугробы. Колян с опаской посмотрел на ту ложбину, из которой он вылезал осенью на лебедке, но его опасения оказались напрасными — дожди залили ложбину водой, та замерзла и как хороший мост держала трактор. Коляну мысленно похвалил себя за то, что он осенью резал осины, не оставляя пеньков — не хватало, чтобы торчащими острыми пеньками пропороло покрышку трактора, вот тогда была бы труба. Вот и засыпанная снегом поляна, покосившаяся избушка. День уже склонялся к вечеру, поэтому надо было поторапливаться — зимний день короток, а они и так потратили изрядно времени на неотложные дела. «Похоже, в ночь придется выбираться…», — с тоской подумал копатель.
Колян остановил трактор, снял с глаз Сереги повязку:
— Так, Серый, гляди сюда — видишь кучка хвороста, занесенная снегом? Ее надо счистить ножом, только аккуратно, там под ней крышка погреба. Давай, вперед.
Серега запрыгнул в трактор и стал, опустив нож, аккуратно срезать верхний слой до земли, сдвинув в сторону кучу хвороста. МТЗ играючи снял слой земли до бревенчатой крышки. Затем Колян попросил подогнать трактор задом, размотал трос и зацепил его за железную скобу. Серега аккуратно поддал газу, крышка дрогнула, приподнялась и встала в вертикальное положение, застыв на вытяжке троса. Серега остановил трактор, выпрыгнул из кабины и, восхищенно охнув, подошел к краю ямы. Увидев ступеньки, он направился к ним, встав ногой на первую, обернулся к Коляну:
— Колян, это что за хня? Ни фуя себе! — и сделал движение вниз, намереваясь шагнуть дальше.
— Стоять! — рявкнул Колян. — Стой, болван, там заминировано! Ни шагу!
Серега побледнел и выскочил из ямы как ошпаренный.
— Я вперед пойду, потом тебя позову. Стой тут пока. — Колян включил большой шестибатареечный фонарик, заранее взятый с собой и начал спускаться вниз. Растяжки были там же, где он их и оставил. Копатель аккуратно разогнул опять усики лимонок, выдернул штырь из стены, убирая проволоку, и только после этого позвал Серегу. Тот, благоговейно глядя на Коляна, протиснулся в ход, увидел гранаты с растяжкой и икнул:
— Ни фуя себе. Кишки бы на елках висели.
— А я тебе чо говорил, — проворчал Колян. — Это тебе не шуточки. Ступай за мной аккуратно… и ничего не трогай.
Колян так же разрядил следующую растяжку и они добрались до схрона. Серега просто обалдел от вида этой пещеры Аладдина настолько, что у него не было слов — только время от времени бормотал матерные ругательства. Колян нетерпеливо подгонял его:
— Давай, давай быстрее, нечего пялиться! Нам еще тащиться хрен знает куда, только под утро приедем. Бери вот эти ящики и тащи наверх. — Колян набрал в ящик несколько десятков пистолетов ТТ, отложил ряд цинков с патронами, а шмайссеры решил не брать.
«Лучше ППШ, машинка старая, но надежная, кучность большая — мясорубкой пойдет, а патроны унифицированные, что от ппш, что от ТТ одинаковые. Меньше головной боли», — размышлял он.
Взял несколько противотанковых мин, несколько ящиков с гранатами–колотушками. Вместе с другими ящиками набралось дохрена — куда грузить непонятно. Они перетаскали все это наверх и сложили в избушку — чтобы не спускаться вниз, если не удастся все увезти за один раз. Колян восстановил мины–ловушки, затем Серега опустил трактором крышку и сдвинул хворост обратно, засыпав все толстым слоем снега.
Смеркалось. Колян в задумчивости закурил. Куча барахла получилась внушительная… Немного поразмыслив, они сложили часть вещей в ковш, а часть распихали куда попало: в кабину трактора, на капот, на крышу. Главной задачей теперь стало добраться до УАЗа, не растеряв ничего по дороге.
К месту, где стоял Жук, они подъехали уже в темноте, с грехом пополам — ящики падали с трактора на кочках, Коляну приходилось останавливаться и подбирать их, так как Серега ехал с завязанными глазами и ничем не отличался по полезности от грузов. Они вдвоем быстро перегрузили добычу в УАЗ, присевший под тяжестью арсенала, и двинулись в обратный путь, стараясь идти проселочными дорогами. К счастью, Жук брал сугробы лихо, ну а трактор, он и есть трактор.
В Нееловку они дотащились глубокой ночью. Трактор загнали во двор колянова дома, оружие же выгружать пока не стали — Серега предложил завалить его картошкой в мешках, мол, урожай везет из деревни, чтобы сразу в глаза не бросалось. Внимательной проверки, конечно, такая конспирация не выдержит, но с первого взгляда все было вполне невинно. Вот доставить в столицу груз будет уже сложнее — посты ГАИ стояли через каждый километр.
На следующий день Колян, простившись с Серегой и выдав ему две штуки баксов (тот ошалел и заявил, что заныкает их в сарае, а то Нинка нахрен отберет курва такая), ехал по трассе по направлению к столице. Конечно, может, и не стоило такую сложную операцию проворачивать, чтобы добыть оружие, но он не хотел пока что светиться с его покупкой. Кроме того — это оружие нигде не числилось, проследить его происхождение было невозможно, а эффективность его была ничуть не меньше, чем у калашниковых и макаровых.
Путь занял практически сутки. Тяжелая зимняя дорога, метель… Дважды его останавливали гаишники и ему пришлось дать им на лапу 50 баксов — «страж закона» начал докапываться, где сертификат на картошку. В общем, обычный набор гаишника, который позволяет обвинить в нарушениях даже дорожный столб. После полтинника он успокоился и пожелал счастливого пути.
В столице Колян припарковал машину в метрах пятисот от тайного офиса, снял с нее номера и позвонил Первому, чтобы тот срочно разгрузил машину. Первый с полуслова все понял и к вечеру УАЗ уже был пуст. Операция по вооружению группы была готова. Осталось провести акцию.
Информация, предоставленная детективным агентством, о недруге Коляна, была весьма интересной. Тому принадлежало: несколько ювелирных магазинов в разных городах, заправки, несколько продуктовых сетевых магазинов, предприятие по перевозкам, владеющее парком тяжелых грузовиков — Вольво и Скания, два ресторана — китайский и кавказской кухни, ювелирные мастерские, мастерская по огранке драгоценных камней, а также «карманный» банк с претенциозным названием «Банк Возрождение». Все это время группа разведки сканировала эфир и выяснила, что в банк будет перевозиться крупная сумма денег и хорошая партия драгоценных камней. Деньги были собраны за несколько недель с оптовок, ювелирных магазинов и других предприятий — сумма накопилась огромная, после новогодних праздников‑то.
Михалыч предпочитал собирать свою дань по максимуму и перевозить ее разом в хранилище под гарантированной защитой крепкого эскорта на бронированном грузовике. Колян не понимал, зачем такому крупному дельцу, можно сказать олигарху, понадобился небольшой коляновский магазин. Почему надо было докопаться до него, Коляна, который ни сном ни духом не подозревал о существовании недруга и ничем не собирался ему угрожать? Все это здорово смахивало на тропический лес, где крупные деревья, прорвавшиеся к солнцу, не терпят существования подлеска, душат его своей тенью, удавливают корнями. Простая борьба за существование, которая призывает уничтожить на корню любую поросль. Ттак государство не терпит никаких крупных организаций, над которыми не имеет контроля, время от времени уничтожая чересчур влиятельных предпринимателей.
Бронеавтомобиль с деньгами Михалыча должен был двинуться в банк завтра в 23.00. Ночью было меньше пробок, да и меньше посторонних глаз. В первой операции должны участвовать две тройки во главе с Первым. Для них заранее были приобретены бронежилеты, выдерживающие выстрел из дробовика и макарова с ижом. Автомат 7.62 все равно ни один бронежилет не держит, кроме бронежилета высшей защиты. Но в нем человек не может даже поднять руку — ему вставляют автомат и он идет как ходячий танк не сгибаясь, в сфере и бронике.
Члены акции были одеты в камуфляжные костюмы милицейского покроя, что должно еще больше сбить с толку противника — кто нападает, зачем, в чем дело… Вооружение группы составили автоматы ППШ. Первый отстрелял их на стрельбище с бойцами и остался доволен качеством боя. А также гранаты, пистолеты ТТ и противотанковые мины.
Имелась и одна фишка, которую Колян еще не опробовал. Из тайника он захватил несколько фауст–патронов, которые, по сути, были противотанковыми ракетами. Вскрыть «Урал» с броневой защитой — задача практически невыполнимая без специальных взрывчатых средств, Колян об этом хорошо знал. Также были приобретены глушилки радиоволн — в начале операции их предстояло задействовать, чтобы конвой и броневик не смогли связаться и вызвать подкрепление.
Для отхода бойцов были подготовлены два бортовых автомобиля. Разумеется, груз должен будет вывозиться на другом транспорте, и эти машины придется бросить. Колян решил, что сразу из города их вряд ли выпустят — наверняка объявят план–перехват, и грузу нужно будет отлежаться. Операция была серьезная, Колян профинансировал и вроде бы предусмотрел все — в итоге выбрал в качестве бортовых автомобилей два уаза, так как зима была снежная и нужно было исключить возможность пробуксовки. Он выделил Первому денег на них. Машины были приобретены по доверенности на подставных лиц — первых попавшихся бомжей с паспортом. Номера на уазы поставили ворованные, скрученные со стоящих по дворам заснеженных авто, хозяева которых не ездят зимой и не скоро хватятся пропажи. Был снят подвал, якобы для хранения стеклотары — там был очень удобный выгруз с окном на уровне земли, лентой подачи ящиков и металлическим желобом, куда можно было бросать груз, чтобы он скатывался вниз. По расчетам Коляна на выгруз у них будет от силы минут 15, пока не поднимутся на уши все службы города — главное, вырваться из оцепления, из этого района.
Настал день «Ч». С утра Колян занимался подписанием документов по предприятиям и руководил ремонтом, а в голове вертелась одна беспокойная мысль — как все пройдет. Вся необходимая информация была передана Первому, все бойцы были наготове.
Известий Колян ждал в своей квартире, заваливая пепельницу бычками.
Двенадцать ночи. Тихо. Час ночи. Тихо. Два ночи. Тихо.
Звонок по секретному номеру разорвал тишину.
— Это Первый.
— Танго. Бугор слушает.
— Все в порядке. У нас два трехсотых, двухсотых нет. Зелень будет завтра в камере хранения, ячейку и номер сообщу. Камни тоже будут там — после реализации ждем, как договаривались. Дерево в подвале. Потом осмотрим и посчитаем. Отбой. До связи.
— Отбой. Ждите звонка.
Колян включил телевизор, чтобы посмотреть новости. Пергидрольная ведущая сообщила, что был совершен налет на бронемашину «Банка Возрождение», похищена крупная сумма денег в рублях, преступникам удалось скрыться на двух автомобилях типа газель, но в темноте рассмотреть их не удалось. Не зря его бойцы заранее перекусили провода фонарей, освещавших место операции.
Коляна удивило то, что о камнях и валюте не было сказано ни слова — похоже, что им удалось накрыть черный нал, который также перевозился в этой машине, да и камни, скорее всего, были незаконного происхождения. Потому и молчали.
Позже, по словам редких очевидцев и милицейским сводкам, Колян составил полную картину того, как это было.
Кортеж из бронеавтомобиля «Урал» и двух джипов сопровождения со скоростью 60 километров в час въехал на подготовленный к атаке участок дороги. Маячок на крыше машины отбрасывал блики на дома и отражался в пролетающих мимо окнах. Улицы были пусты, как после атомной войны. Февраль, мороз, метель — к этому часу добропорядочные граждане уже провалились в сон.
Из‑под колес «Урала» раздался мощный взрыв. Рванула противотанковая мина, к которой был привязана граната с веревкой, замаскированной снегом. Через секунда у «Урала» отлетели передние колеса, и весь удар пришелся в днище автомобиля. Бронированный кузов практически не пострадал. Машина тяжело подпрыгнула на взрывной волне и грохнулась на передний мост. Взрыв был узконаправленным, баки броневика были защищены от стрелкового оружия и потому осколки ничего не подожгли. Машину вообще поджечь трудно, это только в кино от выстрела из пистолета автомобили весело горят, а потом взлетают на воздух. Кроме того, это был специализированный грузовик с тяжелой броневой защитой. В его герметичном, блокированном изнутри кузове, было даже автономное снабжение кислородом.
Экипаж броневика кинулся к рации, чтобы вызвать подмогу, но не тут‑то было! Не работали рации, не работала сеть — всё глушили специальные устройства. Джип сопровождения, прикрывавший бронемашину, сходу уткнулся в зад «Уралу». Его фары разлетелись по асфальту переливающимися в свете луны брызгами. Двери джипа распахнулись, но выскочить из него никто не успел — шквал огня из мясорубок–ППШ прошил с флангов небронированные машины так, что охрана так и осталась сидеть в разных позах в салоне.
Возглавлявший колонну джип не избежал той же участи.
После шквала огня все стихло на секунды.
Бойцы отбежали от машины, вперед выдвинулся один, положив на плечо трубу с набалдашником, похожим на ананас. Немецкий фауст–патрон, которым жгли советские танки мальчишки–гитлерюгенд в Берлине, не подвел — жахнул язык пламени из задней части трубы, и в двери грузовика появилась дыра размером с кулак. Как и другие противотанковые ракеты, фауст–патрон не пробил броню силой удара, а прожег ее кумулятивным зарядом — вся энергия заряда при взрыве выплеснулась одной направленной струей огня, прожигающей практически любую броню. Колян знал, что единственное, что могло противостоять кумулятивному заряду — это специальные заряды взрывчатки, детонирующие при взрыве вражеского снаряда и гасящие его энергию противовзрывом. Не зря борты современных танков покрыты ковром из этаких квадратиков с взрывчаткой. Ничего этого, конечно, у броневика не было, поэтому эффект получился весьма разрушительным.
Дверь с дырой осталась на месте. Выдвинулся второй боец и еще одна огненная струя ударила в дверь фургона, прямо в то место, где располагался замок. Еще одна дыра. Боец бросил трубу, подбежал к фургону и, закрепив в «прорехах» по гранате — отбежал.
БББахх!
Дверь со звоном отлетела и ударилась об землю. Один из бойцов молча подбежал к проему и прочертил его крест–накрест плотными очередями из ППШ. Выждал несколько секунд. Движения не было.
Он заглянул внутрь и из темноты проема навстречу ему протянулось пламя выстрела — дробовик. Основной заряд пришелся в правую сторону груди и в руку. Картечь засела в мышцах, не задев важных органов. Он выронил автомат, левой рукой достал ТТ и выстрелили несколько раз по направлению выхлопа пламени из ствола. Больше сопротивления не было.
Один из нападающих молча подал рукой знак (Первый знал толк в спецоперациях и вымуштровал бойцов как следует) и к машине подлетели два небольших грузовика–фургона. Налетчики слаженно стали перекидывать груз из броневика в фургоны. Загрузка заняла минут 10 — мешки, коробки, сумки быстро перекочевали в новый транспорт. Уазики заметно просели под тяжелым грузом — его было тонны три, не меньше. Рессоры уазов были заранее усилены, чтобы не случилось никакой неожиданности — грузоподъемность уаза с металлическим кузовом официально составляет 1000 килограмм, на самом деле эта «лошадка» может взять не менее двух тонн без ущерба для «здоровья» — главное, чтобы рессоры сдюжили, не лопнули.
Наконец погрузка закончилась. Неожиданно как из под земли появилась раздрызганная шестерка вневедомственной охраны. Она практически налетела на искореженные машины Михалыча. Милиционеры, которые за свою жалкую зарплату не собирались класть животы во славу олигархов, тут же попытались свалить с места происшествия как можно быстрее, лихорадочно крича в трещащую от глушилок рацию.
Один из них, самый молодой и глупый, высунувшись из окна открыл огонь из автомата по отъезжающим от броневика машинам. В ответ к нему потянулись струи пуль из автоматов, и он враз обвис на двери, выронив ствол на землю. Фары шестерки разлетелись вдребезги и из радиатора с шипением полились струи горячего тосола. Лобовое стекло покрылось пунктирами трещин и дырками. Шестерка, пятящаяся задом вильнула и, уткнувшись в ледяной сугроб, сиротливо застыла у обочины.
Милиционер сумел все‑таки зацепить одного коляновского бойца. Тот перетягивал куском тряпки лодыжку, прочерченную пулей 5.45.
Грузовики быстро, без огней помчались по заснеженным переулкам — маршрут был подготовлен заранее — и через 10 минут остановились у окна приемки стеклопосуды, покрытого блестящей оцинковкой.
Не включая света, они тихо открыли дверь в подвал и споро, не останавливаясь, стали разгружать машины, кидая мешки в помещение. При разгрузке Первый мельком осмотрел груз, обнаружил, что имеется валюта, которая занимала не так много места, отложил ее, отложил бумажные пакеты, конверты с драгоценными камнями. У них с Бугром была договоренность о том, что все камни и изделия из золота передаются Бугру для реализации по справедливой цене, и потом, за вычетом доли Бугра, возвращаются в группу. Понятно было, что справедливая цена — это та, которую установит Колян, а он, конечно, не собирался брать паленые камни по их рыночной стоимости — максимум за десять процентов цены. А то и ниже — продать их в России, не вывозя за границу, было практически невозможно. Даже реализовать их в изделиях было очень трудно — надо было выстроить цепочку их происхождения до самого алмазного месторождения. И то не факт, что можно прикрыть это дело — каждое месторождение алмазов имеет свои особенности, каждый алмаз несет в себе как паспорт тот состав, того месторождения, на котором он найден. То же самое касается и других камней. Если у вас есть сертификаты, что вы купили алмазы у какого‑нибудь ЯкутскАлмаза, то никак не могут у вас появиться алмазы из Намибии. Государство строго следит за оборотом драгоценных камней, примерно так же, как за печатанием денег, и обрушивается на посягнувших на ее право всей мощью своего репрессивного аппарата.
Наконец, груз был сброшен в окно. Пустые машины с выключенными фарами на малом газу растворились в ночи, увозя в кузовах брошенные автоматы и камуфляжи. Бойцы переоделись и по одному разошлись в разные стороны.
Первый подошел к стоящему поодаль москвичу и кинул в его багажник мешки с валютой и камнями. Захлопнул, поставил на сигнализацию и скрылся в ночи. По улицам метались машины с мигалками, искали вчерашний день. В одном из переулков в нескольких километров от места происшествия чадящим пламенем горели два уаза.
Первый не любил экономить в средствах при организации операций — в пламени сгорят отпечатки пальцев, сгорит камуфляж с пятнами крови бойцов. На следующий день Первый, внимательно осмотревшись по сторонам, подошел к занесенному снегом москвичу и, заведясь с десятой попытки, двинулся по направлению к офису. Там он огляделся и затащил мешки в помещение, обернув их от любопытных глаз мешками под строительный мусор, и стал прикидывать добычу. Пересчитал грубо, на взгляд, сумму, вытер вспотевший лоб, прикинул количество камней и задумался.
Всю жизнь он горбатился. Ползал в грязи под пулями. Болел лихорадкой и трясся от холода, лежа в сугробе. И получал совершеннейшие гроши, которые еще умудрялись спереть наверху, задерживая и прокручивая в ручных банках. И вот, одна операция — миллионы долларов. Можно, конечно, свалить с ними, залечь где‑нибудь. Да Бугор явно парень серьезный и знающий. Но и он, полковник, не лыком шитый. С деньгами его не так просто взять. А пацаны, с которыми сегодня под пулями стоял — с ними как? Послать? Всю жизнь полковник придерживался правила — у своих не крысить, своих не подставлять… и вот соблазн. Соблазн.
Он встал, подошел к окну, закурил. За украшенным морозом окном мела февральская поземка и даже через двойные стекла дотягивалось ледяное дыхание зимы. Он загасил бычок в фаянсовой кружке с высохшими остатками коричневой жидкости на донышке, подошел к столу и стал укладывать пачки долларов в большую сумку, принесенную с собой. Сумка наполнилась почти доверху, туда же он сложил бумажные пакетики с драгоценными камнями. Затем открыл входную дверь и вышел в ледяную ночь, неловко ступая из‑за тяжелой сумки в руках. Затем он сел в автомобиль и двинулся на вокзал, там положил в камеру хранения сумку, с трудом пролезшую в проем ячейки, закрыл ее и отошел к стене. Оглянувшись, он убедился, что рядом никто не стоит и набрал номер Бугра:
— Это Первый.
— Танго. Слушаю.
— Ячейка 284, код «ж345».
— Понял. Следующая акция через 5 дней. Инструкции в камере хранения. Ячейка 45, код «а853».
— Что делаем с деревом?
— Дерево пусть отлеживается пару недель, потом мы его распилим как надо.
— Понял. Отбой.
— Отбой. До связи.
Через три часа замаскированный Колян подошел к ячейке, убедившись в отсутствие хвоста, и достал оттуда черную сумку на молниях. С этой сумкой он сел на трамвай, вышел на случайной остановке, поймал такси и подъехал туда, где оставил мерседес.
Зайдя в квартиру, он отнес сумку в дальнюю комнату и пошел в гостиную, где сидела Ленка. Она с кистью замерла перед мольбертом.
Врач рекомендовал ей для восстановления психики рисовать пейзажи. Она всегда любила рисовать и сейчас на ее картине стояли в инее деревья. В зимнем лесу сияло белое солнце.
Коляна это порадовало — раньше, когда она еще начинала «арт–терапию» у нее на рисунках были черные, изломанные елки, корявые пеньки и мрачный, красный закат. Теперь, проглядывало солнце.
«Ничего, скоро вывезу ее на море, там отойдет,» — подумал Колян, подошел, обнял ее. Ленка прижалась к нему, потянулась и спросила укоризненно:
— Чего ты так долго не приходил? Я сижу и сижу одна, а ты где‑то бродишь. Я тоскую без тебя!
У него сжалось сердце. Она была похожа на обиженного ребенка. Психическая травма после потери ребенка не прошла даром. Она как бы вернулась на годы назад в детство и запрещала себе вспоминать то, что случилось позже. Врачи говорили, что этот барьер скоро рухнет, просто требуется время… время.
Колян поцеловал ее в лоб и отправился в другую комнату. Закрыл за собой дверь и стал потрошить принесенную сумку. Он выложил доллары стройными рядами на журнальный столик. Прикинул грубо — вышло где‑то полтора миллиона долларов купюрами от 20 до 50 баксов.
«Ни фига себе мы хапанули ку, — подумал он. — Если 20 процентов — это полтора ляма, то общая сумма валюты — семь с полтиной?! А там еще деревянные лежат… Ну, Михалыч сейчас воет. Сколько бы бабла не было — потерю миллионов баксов ни один человек, как бы он богат не был, безболезненно не перенесет. Подожди, урод, через пять дней еще укусим. И мало не покажется!»
Он машинально затянулся сигаретой и задумался. В соседней комнате негромко журчал телевизор, за окном подвывал февральский ветер.
«Колян, а тебе это надо? Не сожрешь ведь столько, крови уже налито по колено… Михалыча завалю, и хватит, — решил Колян — Да и не такие уж великие деньги по нынешним временам. У меня на счету- больше в десятки раз, спасибо Натанычу, помог продавать. После окончания разборки с Михалычем распущу силовую группу. Вернее так — пусть лягут на дно, понадобятся — вытащу. У них теперь бабла хватит надолго, потратят — что‑нибудь придумаю.»
Он набрал Первого и попросил до окончания серии акций не выдавать всю сумму группе, иначе может начаться разброд и шатание. Зачем рисковать, когда есть в наличие то, о чем и не мечталось. Первый согласился. Порешили на том, что через какое‑то время бойцы Коляна залягут на дно.
Колян спрятал сумку в гардеробный шкаф и лег на кровать, сразу провалившись в глубокий, без сновидений сон.
Первый получил в камере хранения большой конверт. В нем находились адреса ювелирных магазинов Михалыча, которые следовало уничтожить, предварительно, по возможности, собрав наличное золото. Имелись фотографии подъезда к ним, график работы охраны. Первый подумал и решил, что игра не стоит свеч. То золото, которое было на витрине, стоило немного, основные ценности наверняка лежали в сейфе где‑нибудь глубоко в магазине. Пока он будет собирать дешевку, приедут менты, начнется перестрелка, мясорубка — она нужна? Лучше выжечь все дотла, чтобы потом нельзя было восстановить, забросать гранатами, залить туда бензина и быстро свалить оттуда. Денег хватает — незачем рисковать.
Через несколько дней десять магазинов Михалыча выгорели дотла. Колян нацелился на его заправки и сетевые магазины, потом передумал. Надо валить Михалыча, а потом у наследников скупать что осталось. А если не захотят, война план покажет.
Колян подошел к окну, прижался головой к темному стеклу и задумался:
«Что дальше, Колян? Жрать, пить есть что, а ты счастлив? — Он оглянулся на Ленку, безмятежно сидящую в кресле перед огромным телевизором и вздохнул. — Может и счастлив, вот только суки не дают успокоиться. А если забить на все? Деньги есть, свалить в загранку, пожить там пару лет, подождать, пока в России все наладится, кончится беспредел? Хорошо, что я матери Лешего еще бабла подкинул — квартиру купили, девчонки сытые бегают и довольные. Мамаша оказалась у него довольно оборотистая, молодец, не ожидал.»
Колян, пока был в столице, еще раз навестил мать Лешего и дал ей денег. Время от времени он звонил ей, узнавал как дела. Мать Лешего оказалась умной женщиной с деловой хваткой — она уволилась с работы, купила пару ларьков и наняла бывших коллег для приготовления домашних пирожков, щей, картошки с котлетой и другой съедобной пищи. Так как подходили они к делу добросовестно и еда у них была вкусная и недорогая, у ларьков в любое время дня и ночи стояли очереди из таксистов, приезжих и просто прохожих.
В общем, дело у новоиспеченной бизнес–леди пошло. Конечно, приходилось отстегивать бандитам, куда без этого, но и они как‑то довольно мягко с ней обошлись — в дела не лезли, только собирали энную сумму раз в месяц. Потом она еще прикупила ларек, и еще — в разных уголках города стояли ларьки с названием «Зеленый огонек». Веселые, краснощекие, чистенькие продавщицы в фирменных платьяхс румяными русскими лицами зазывали перекусить, что резко контрастировало с заросшими щетиной и пахнущими потом и кислятиной продавцами конкурентов. Колян еще подумал — как бы не наехал кто на процветающий бизнес, а то, пожалуй, защищать придется. Но пока все было тихо. Она купила себе легковую машину, грузовичок, ездила по деревням и покупала мясо для своего производства. Колян пока что был спокоен за ее будущее и даже радовался, как она умело распорядилась выданными ей деньгами.
Колян усмехнулся, вспомнив лукавые физиономии Лешевских сестренок. Он поднял глаза выше, глядя в темное небо. Над городом поднималась луна. И вдруг заметил странную красную точку на противоположной стороне, у чердака десятиэтажки.
В доли секунды он понял, что это такое, но среагировать не успел — Бззынг! Удар в стекло и на нем появилась белая черта.
Еще удар! Еще! Колян отпрянул в сторону и задернул занавеску. Его сердце выпрыгивало из груди.
" Хорошо еще, что я по совету Натаныча стекла вставил пуленепробиваемые! Иначе писец бы мне! С лазерным прицелом, сука, сидит! Походу, просек Михалыч, кто ему жизнь портит. Пора с ним кончать. Я и хотел, чтобы он знал, от кого идет ему беда… Иначе неинтересно. Вот и дождался. Теперь аккуратно надо выходить — завалят, падлы. Главное, чтобы он не свалил в загранку — там я его не достану. Он теперь в курсе, что я предупрежден и жив. Звонить надо Первому.»
Колян набрал номер Первого:
— Танго. Это Бугор. Сбор сегодня в 2.00 в точке Z, — места встреч были расписаны заранее, чтобы не пускать в эфир. — С собой легкое, сохи, арб (Колян прикупил несколько боевых арбалетов — смешно, что такие вещи продавались вообще без лицензии, хотя были оснащены лазерным прицелом, а болт из арбалета пробивал голову человека насквозь с точностью снайперской винтовки. Прямо‑таки оружие террористов.) Две тройки. Буду сам.
— Понял. Выдвигаемся.
Колян прошел в комнату, надел темную свободную одежду, нитяные перчатки, шапочку, которая могла закрывать лицо, с прорезями для глаз, сунул за пояс на спине ТТ, на предплечье надел свой старый стилет. На другое предплечье нацепил чехол с острым метательным ножом. Надел темные упругие зимние кроссовки, попрыгал на месте — ничего не тряслось, не гремело, темный пуховик не болтался и не стеснял движения. Он вышел осторожно из дома и пошел в ночь по небольшому морозцу.
Ему внезапно вспомнилась Та ночь, когда он уходил из съемной квартиры в неизвестность с планом схрона, и он невольно ухмыльнулся уголком рта — теперь ему было что терять.
Ночь. Перекресток дорог в точке Z. Колян оставил мерс за полкилометра до места встречи. Редкие фонари кидали желтые блики на серые сугробы вдоль дороги. Подойдя к месту сбора Колян заметил темную человеческую тень у стены дома. Его ждал Первый.
— Все готово?
— Готово.
— Колеса?
— Две девятки, взяли по доверенности..гнилые, но передвигаются нормально.
— Нам без разницы. Все равно бросать. Двигаемся на улицу N дом 12. Это на окраине поселка. Едем аккуратно, чтобы не привлечь внимания ментов. Поселок охраняемый, надо вначале нейтрализовать сигнализацию с выводом на пульт и охрану, это одна тройка. Мы пойдем после их сигнала. В доме убирать всех, кроме того, кого я скажу. После окончания акции залечь на дно — раздадите им денег и предупредите, чтобы не высовывались, под вашу ответственность. Стараемся работать без шума и лишней крови. Задача ясна?
— Ясно. Без шума — само собой. А вот без крови не обещаю — как получится. Подставляться тоже не собираюсь и бойцов подставлять.
— Как получится. Выдвигаемся.
Темные фигуры в черных масках бесшумно прошли к забору охраняемого поселка, где стоял особняк Михалыча.
Застыли в ожидании.
Чуть слышно завибрировал телефон Первого, он послушал и махнул рукой — пошли! Они перескочили, подтянувшись и набросив куски брезента на колючую проволоку, через забор и, стелясь как волки, побежали к дому Михалыча. Приблизившись, Первый замер в тени дома, подняв руку. Дом был тоже окружен забором, за воротами из кованого чугуна был виден огонек сигареты — охрана. Боевики натянули очки ночного видения — Первый оснастил группу основательно. Колян почувствовал, как кто‑то тронул его за плечо. Первый протягивал ему очки. Колян надел их, весь мир сразу стал серо–зеленым, но ярким, как днем.
Он осмотрелся — охранник у ворот, два на веранде, вооружение — автоматы.
«Серьезно подготовился Михалыч, — подумал Колян — Знает, что я так просто не оставлю все…»
Первый молча показал знаками бойцам на охранников, те подняли стальные арбалеты, похожие на большие пистолеты с лазерным прицелом. Одновременно сработали стальные тетивы.
— Вжжжжик, вжжжжик, вжжжик, — с шелестом пронеслись стальные болты и пробили головы охранников. Те упали вниз, один загремел автоматом, но обошлось без выстрела. Налетчики выждали — молчание. Перемахнув забор, они побежали к дому. Тихо…
Ярко светила луна, выглянувшая из‑за темных зимних облаков.
«Не вовремя сияет, — подосадовал Колян — Как прожектор…»
Дверь в дом была заперта изнутри. Первый достал из кармана алмазный стеклорез, провел круг по стеклу, с тихим скрежетом протянулась белая замкнутая полоса. Легкий удар рукой в перчатке.
— Дзынь! — стекло упало на ковер внутрь.
Через отверстие замок был открыт. Тени просочились внутрь.
Колян прокручивал в голове план дома. Спальня Михалыча наверху, третья дверь. Двое бойцов остались внизу на страховке. Колян, Первый и еще один боец, ступая ближе к стене на ступени — чтобы не скрипнуло — стали подниматься по лестнице. Колян выглянул в коридор наверх. Охранник ходил по коридору вперед–назад, оружие наготове. Колян показал знаком — один!
Первый кивнул головой, боец выдвинулся, опять вжикнул арбалет — охранник тяжело рухнул, залив кровью светлый бежевый ковер в коридоре. Оружие со стуком упало на пол. Колян быстро поднялся, повернул ручку двери и оказался в спальне Михалыча. Тот не спал. Олигарх был в пижаме и лихорадочно искал что‑то в ящике прикроватной тумбочки.
Колян прыгнул к нему и ударом ноги в бок отбросил его на постель. Михалыч спал один, в комнате никого больше не было .
«Слава Богу, — подумал Колян. — Пришлось бы еще его жену валить, свидетелей оставлять нельзя…»
Михалыч прижался спиной к спинке кровати и с ненавистью смотрел на них. Колян протянул руку, взял у бойца арбалет и стрелы и кивком сделал ему и Первому знак подождать за дверью. Они кивнули и вышли. Колян стянул маску:
— Узнаешь, сука?
— Узнаю. Не успел я. Жаль. Но еще не вечер.
— Жить хочешь, козел?
— Хочу, кто не хочет…
— Звони своим уродам, отзывай киллера. Если жить хочешь. А не хочешь, — Колян поднял арбалет и спустил курок — стальной болт с шелестом вспорол воздух и воткнулся в левое плечо Михалыча. — Звони, сука!
— Ааааа… — простонал тот. — Звоню, звоню, падла. Ты чо, сука, делаешь?! Думаешь, живым уйдешь? Аааа… Сука… больно.
— Заткнись и звони падла! Сейчас второе плечо прострелю, нечем будет трубку держать!
Михалыч достал рукой трубку с тумбочки, набрал номер и сказал:
— Отменяется. Пока отменяется. Другие проблемы есть. Убери чистодела, потом разберемся. Понял? Говорю — понял? Делай как я сказал внатуре и не трепи языком!
Он отключил телефон и бросил его на кровать:
— Врача давай, мля! Врача!
— Врача тебе? А ты не думал о враче, когда мою бабу били? Когда она ребенка моего теряла?
— Это только бизнес! Я что, виноват, что она под руку попалась! Мне конкуренты нахрен не нужны, это мой бизнес. Давай договоримся, поделим, я к тебе не лезу, ты ко мне. Возьми денег за ущерб — там сейф за картиной в зале, в нем два лимона баксов и брюлики, код и340008. Бери и разбежались!
— Да не будем мы ничего делить, урод, потому, что нечего и не с кем делить. Моего сына деньги не вернут, — Колян скучно и тихо это сказал и нажал спуск арбалета.
— Шшшшиххх — шлеп, — стрела воткнулась в череп Михалыча, его тело судорожно задергало ногами, выгнулось и затихло, в прокатывающихся по умирающему организму судорогах. Колян бросил арбалет, натянул маску на лицо и вышел из комнаты. В коридоре напряженно ждали Первый и боец, фиксируя взглядом выходы из комнат.
— Валить надо отсюда, как бы он не успел кнопку нажать, — сказал Первый.
— В зале сейф, там крупная сумма, стоило бы прихватить. Код есть…
— Давай, быстро! — Они переместились в зал, аккуратно сняли картину, обнажив сейф, вделанный в стену. Колян набрал код и дверца, мягко щелкнув, раскрылась. Они быстро сложили содержимое в сорванное с кресла покрывало, завязали увесистый узел и пошли из комнаты в коридор, затем вниз по лестнице.
Все было тихо и только у входа лежали еще два трупа с ножевыми ранениями — видимо, наряд охраны то ли менялся, то ли обходил помещения, и их убрали бойцы тройки. Они помчались к забору и перемахнули через него. Немного отдышавшись, Первый набрал номер:
— Все, отходим. Они бегом побежали в сторону от поселка, разделившись — Колян налево, Первый с бойцами направо. Колян на ходу освободился от маски, подошел к мерседесу, открыл центральный замок нажатием на пульт, мерседес мягко заурчал и двинулся по направлению к городу.
Следующие две недели были довольно бурными.
Колян собирался укрепить как следует свою империю, прежде чем отдохнуть и заняться здоровьем Ленки. Шум после уничтожения Михалыча поднялся, конечно бурный. Пресса вопила о разгуле бандитизма. О том, какой замечательный вклад вносил этот меценат и почетный гражданин города в строительство нашего светлого капиталистического будущего. Делались громкие заявления, что преступники будут найдены, наказаны.
А потом все как‑то разом затихло, сменившись более важными новостями — знаменитая певица сделала себе новые сиськи и певец был застигнут с политиком в бассейне, плавающими голыми с молодыми мальчиками.
Колян заслал юриста к наследникам Михалыча и тот добился того, что большинство предприятий Михалыча, после вступления наследников в свои права, было выкуплено и перешло в собственность Коляна. Через полгода Колян стал владельцем ювелирных магазинов в разных городах, сети продуктовых магазинов, парка тяжелых грузовиков и еще множества всяких, приносящих прибыль предприятий. Для этого ему пришлось создать управляющую компанию, которой передали контрольные пакеты всех его организаций.
Параллельно он прикупил гостиницу на побережье Адриатического моря в одной из славянских стран, где поставил управляющего, который за короткое время привел в порядок дела этого небольшого отеля. В его руки текли реки прибыли, и уже как в тумане были те дни, когда Колян с трудом набирал денег на бутылку крепленого вина и батон колбасы.
Ленка сидела на берегу моря и рисовала закаты. Колян лечил ее, приглашая лучших врачей, даже выписывая настоящих китайских специалистов иглоукалывания и тибетской медицины, но пока помогало это мало.
Время, только время могло залечить все раны, но оно же, неумолимое время разрушает все на свете, и даже могучие пирамиды не могут устоять перед ним.
Катастрофа ввергла Землю в хаос. Гигантское цунами обошло Землю. Цивилизация начинается с ноля.
Владимир проснулся, как обычно, в девять утра. Делать особо было нечего, на душе было тоскливо. День по всему выходил теплым, по–настоящему весенним, можно было бы сорваться и поехать копать. МД как бы подмигивал ему дисплеем в углу, отточенная до остроты катаны лопата стояла в сарае, но не лежала сегодня душа у него к копу. Опять какалики, опять зелёненькие убитые монеты и грязные пуговицы…Опять мелкая торговля на форумах и споры, чей какалик круче. Хотелось чего‑то крупного, яркого, огромного КЛАДА.
Владимир перечитал заново заметку о кладах, найденных в море.
«Ну и наварились же люди!» — с завистью подумал он. Он не знал, что бы сделал с такими деньгами. Что можно купить на миллиард долларов?
«Да всё! — хихикнул он… и погрустнел. — Кроме жизни и здоровья».
Его мать умерла в 50 лет от рака печени. Последние дни она доживала на обезболивающих уколах наркотиков и он, тогда ещё совсем молодой парень, с ужасом наблюдал, как она угасает, превращается в обтянутый кожей скелет И это она‑то — сильная, энергичная, она, которая не дала отцу спиться, бесстрашно выбивая у него из рук рюмку водки. Страшная болезнь русского народа — алкоголизм, все‑таки догнала отца, но она уже этого не увидела. Владимир был уверен, что большевики нарочно спаивали народ. Во–первых, чтобы вытягивать у него из кармана как можно денег, используя монополию государства на алкоголь, а во–вторых, пьяными было легче управлять. Налил алкоголику полстакана водки и поднял его в бой умирать, на пулемёты. Как говорил наш великий полководец Жуков — русские бабы ещё нарожают.
Миллиард долларов. Миллиард! Можно было бы путешествовать до конца своих дней, нырять на дно в поиске галеонов, увидеть весь мир. Владимир не понимал богатых, которые упёрлись в свои тупые тусовки, жрут, пьют, совокупляются и больше ничего от жизни не хотят.
«Скоты», — поморщился он.
Столько всего интересного в мире! Хочется все успеть увидеть, сделать, посмотреть. Ему вспомнилась газетная заметка про одного богатея, который жил на своей огромной яхте безвылазно. И лишь раз в полгода на его яхту доставляли упаковку чистейшего героина. Он кололся и снова запирал себя в дорогой «темнице». И за что Бог даёт таким людям богатство, которым они не хотят пользоваться? Впрочем, может это и есть наказание Господне.
Колян встрепенулся. Чем не цель — найти суперклад! Средства? Два миллиона рублей лежало на счету после продажи отцовской квартиры. Они с супругой планировали перестроить и утеплить дом, в котором они жили за городом. Бывшая дача, перестроенная в жилой дом, со всеми удобствами, зимой промерзала.
«Смешно, конечно, звучит, — подумал Владимир. — Как в мультике про Простоквашино — надо найти клад — пойдём и найдём!»
Он потянулся к тумбочке у кровати, взял пачку распечатанных потертых листов и стал в который раз изучать их.
«В процессе сбора историко–археологических сведений о Кудеяровой пещере были использованы материалы ученой архивной комиссии, хранящиеся в областном архиве, полевые отчеты в архиве Института археологии АН СССР, (…). Кроме того был произведен поверхностный осмотр места расположения легендарной пещеры.
Первоначально легенда достаточно подробно изложена А. И. Кинхом и все другие публикации являются ее повторением. Данных о том, что А. И. Кинх посещал пещеру нет, да и по имеющимся сведениям он вряд ли это мог сделать по состоянию своего здоровья».
Владимир сел поудобнее — ему очень нравилось перечитывать легенду в том виде, как она была записана скурпулезным ученым:
«Богата легендами Кудеярова гора в селе Мох Заратовского уезда, где по народному поверью хранятся в пещере за железными дверями громадные сокровища Кудеяра. Золотой ключ от нее лежит в Симовом роднике, а достать его может лишь тот, кто вычерпает этот родник, или почерпнет воды из Ужиного озера, к тому же и сам Кудеяр стережет свои сокровища.
Кто был Кудеяр — народ не знает. Есть только указание, что это был татарин необыкновенного роста и силы, а жена его была русская, редкая красавица. Время появления Кудеяра наш народ также не определяет, а говорит: было это давно, когда еще не существовали окрестные селения. По народным рассказам, «лицом он был пригож», «телом статен», «ум имел обширный», «силу богатырскую», «народу честно жаловал», «во пиру был ласков, во хмелю весел», «к красным девицам ластился», «молодцам проходу не давал».
Кладоискатель Пензенской губернии крестьянин Милин сказывал мне, что у его товарища есть запись 1605 года подписанная Кудеяром Кудеяровым, в которой означено много зарытых им кладов. Кудеяр жил в своей горе, внутри которой были богато убранные помещения и хранились сокровища, добытые при набегах на другие страны. Туда вел узкий, извилистый и невысокий подземный ход от середины довольно крутой стороны горы, тянувшийся внутрь саженей на 100. Из внутренних помещений до верхней площади горы было отверстие саженей в тридцать длины — «труба», через которое выходил дым наружу.
Перед горою текла быстрая и светлая речка Соколка, кругом же поднимались горы, покрытые, как и Кудеярова, густым старым лесом, тянувшимся далеко на север и на юг. Рядом с Кудеяровой поднимается Караульная гора — высокий конус, поросший в то время соснами, где Кудеяр ставил своих часовых. Становище Кудеяровых войск было окопано рвом и валом; в конце же дола Соколки (Майорова), в нынешнем урочище «Пушки», были кузницы Кудеяра, где изготовлялись оружие и ружья. Вся местность кругом охранялась сторожами. Когда Кудеяр уходил в набег со своим войском, то запирал свое подземелье огромными замками, с поросенка величиной, вход же заваливал так, что никто не мог отыскать его. Кудеяр же был «Хозяином» и чеканил монету их своей руды.
У него был товарищ Сим или Симон; однажды они поспорили о силе и ловкости своих коней, порешили для опыта перескочить с Меркуловой горы на Кудеярову гору через Майоров дол, где течет Соколка. Кудеяр на своем коне перескочил, а Сим оборвался и упал в долище. В том месте, где он провалился под землю с конем, ударил родник, носящий до сих пор его имя.
Здесь умерла его жена и Кудеяр схоронил ее верстах в двух отсюда (в даче М. В. Устинова Петровского уезда), зарыв с ней вместе в могилу все уборы и драгоценности, принадлежавшие покойнице и насыпал над нею курган.
Свои же сокровища Кудеяр хранил в кладовых внутри горы за железными дверями; говорят, они были скрыты Кудеяром и на противоположном берегу реки Соколки, склоне горы, в трех погребах: в одном — золото, в другом — серебро, в третьем — драгоценная конская сбруя. Вход завален, и Кудеяр положил зарок на этот клад на 200 лет. Срок этот уже прошел, — говорит кладоискатель Милин, — рыть должны рабочие в нечетном числе. В Кудеяровой пещере тоже лежит богатый клад. Но достанет его только тот, кто почерпнет воды из Ужиного озера. На мой спрос где это Ужиное озеро, — Милин ответил, что не знает.
Кудеяр, как видно из преданий, часто оставлял Моховскую местность и становился станом в других местах. Один из местных крестьян с. Рулевки Филимон Дьячкин нашел книжечку, в которой описаны 99 кладов губернии, положенных разбойниками. Там идет подробное описание, как найти кудеяров клад: " …первый раз двое–один на упад солнца головой, другой на восход. Тот, который на восход ногами — от него две саженище двое у двери подвала и сабли у них в руках. Находится в подвале золотых вещей 99 пудов монеты Кудеяровой». По этой записи Дьячкин действительно нашел в обрыве два человеческих костяка и каменные стенки вроде подвала, но было ли найдено что из ценностей — неизвестно.
Рассказывают, что в Караульных горах, в долине разбойники имели землянки и у них был колокол, в который звонили при тревоге для сбора шайки; впоследствии они зарыли все награбленное и самый колокол в землю. Раз в год, на Пасху, между заутренней и обедней, колокол и землянки являются в прежнем виде: в одной из последних горел огонь, а на полу и по углам лежали кучи золота, серебра и разных вещей; тогда же можно было войти в эту землянку до трех раз и брать драгоценности но при попытке вернуться после третьего раза дверь за вошедшим смельчаком затворялась и к нему являлся хранитель этих сокровищ, требуя от него собственную душу, или душу младенца, или того, что для него всего дороже. Говорят, что входившие туда пропадали или немели и потом от испуга скоро умирали; а если кто брал, то деньги эти впрок не шли; червонцы были неразменные и возвращались назад, а за истраченные целые золотые взявший их платился ущербом в хозяйстве и смертью семейных, наконец и сам он делался жертвой сухотки и умирал.
Местный крестьянин Яков Старов рассказывал про насыпной мар, близ которого на СВ находится болото и осиновая роща. На этом месте стоял однажды Кудеяр с войском. У него была любимая лошадь, которая пала, а затем вскоре и сам он умер. Тогда его посадили на эту лошадь и несли ему со всех сторон дары: золотом, серебром, разными драгоценными вещами, которыми и зарыли его, насыпав над ним мар (курган). При раскопках этих маров сельские жители находили человеческие и лошадиные кости.
По другим сведениям, Кудеяр жив до сих пор и сторожит свои сокровища в Кудеяровой горе: окольные жители с. Мох утверждают, что он живет в этой горе в землянке седым и древним старцем. Днем эта землянка невидима, ночью же влетает туда огромная птица и долбит голову Кудеяра до мозга, улетая к рассвету. Он обречен уже века два сторожить свои сокровища в горе и несет кару божию за разбой. В землянке лежит краюха хлеба, которая никогда не убывает. Народная легенда говорит, что подземный дворец цел до сих пор, и в кладовых его множество богатств, спрятанных за железными дверями; двери заперты замками величиной с поросенка; богатства сторожить приставлен нечистый дух в виде седого старца.
Еще одна легенда гласит, что Кудеяр запер себя в пещере после того, как похоронил и друга верного и жену любимую, и постыл ему стал белый свет. Вспомнил Кудеяр, что он христианин и дал обет — грехи тяжкие замаливать. Всех молодцов он своих отпустил и остался один. Построил в горе церковь божью: иконостас поставил из чистого золота, серебрянный отлил колокол, сосуды святые и книги все из других церквей награбленные — в той церкви собрал. Завалил все ходы в свое подземное жилье и один под горой живет. И свои и людские грехи перед господом замаливает, день и ночь поклоны бьет, молится, постится.
Изучение архивных материалов не дает сведений о том, что пещера обследовалась специалистами–археологами. В архиве ИА АН СССР имеется довольно краткий отчет об археологических изысканиях А. А. Горбовского за 1975 г. В тексте отчета имеются сведения о работах в селе Мох и полевые кроки местности, судя по которым, автор обследовал вершину Кудеяровой горы.
Археологические данные о Кудеяровой пещере.
В архиве ИА АН СССР имеется довольно краткий и скромный отчет об исследовании Кудеяровой горы, составленный Горбовским А. А.: «На ЮВ от села Мох Новомурасского района на горе. Расстояние от села около 600м. Высота горы около 80–100м. (от основания). Каменистая площадка на вершине горы. По словам местных жителей здесь находилась кузница Кудеяра. Раньше находили фрагменты оплавленных железных деталей… Проведенные нами выборочные зачистки результатов не дали».
Есть ли в Кудеяровой горе пещера или пещеры? На этот вопрос в легендах ответ положительный. Кроме того, есть вполне достаточно архивных сведений и сообщений от лиц непосредственно в ней бывавших. Во всяком случае, в пещере бывают вплоть до настоящего времени. На одной из туристских карт–схем Кудеярова пещера отмечена как памятник природы.
Пока мы не имеем практически никаких существенных археологических материалов, подтверждавших наличие в Кудеяровой пещере культурного слоя. Г. П. Свецковым вроде бы найдено в пещере железное изделие в виде «кресала и отвертки», но оно не сохранилось. К тому же, кресала в некоторых районах использовались вплоть до XIX века. На вершине горы А. Ф. Мающенко обнаружил череп лошади с остатками медных удил, которых также сейчас нет. Но эта находка была сделана не в пещере, а в районе «трубы», поэтому нельзя исключать, что они происходят из разрушенного погребения. Однако есть еще одна интригующая находка. В книге записи вещей есть интересные сведения. «Две медные монеты. Поступили от Гаврила Петровича Свецкова, найдены в Кудеяровой горе. Одна монета без имени хана, чеканена в Гюлистане в 761 году и другая турецкая монета 1223 года». Эти же данные встречаются в архиве А. А. Кроткова. Но здесь есть существенное добавление, а именно: «…Найдены в Кудеяровой пещере».
Изучение записей лиц, посетивших пещеру или пещеры, а также сведений из публикаций, позволяют составить представление о конструктивных особенностях пещеры Кудеяра, которая, скорее всего, имеет происхождение природное, а не искусственное. В легендах говорится о том, что Кудеяр и Сим устраивали свое жилье в пещере, т. е. использовали уже имевшиеся полости.
Со слов кладоискателя Милина, «имевшего» запись 1605 года о Кудеяровых сокровищах, в помещения, расположенные в горе «вел узкий извилистый и невысокий ход от середины довольно крутой стороны горы, тянувшийся внутрь саженей на 100. Из внутренних помещений до верхней площади горы было отверстие саженей в 30 длины — «труба», через которое выходил дым наружу».
В конце XIX века принимались неоднократные попытки научного изучения пещеры. В1880 году приезжали ученые с целью осмотра Кудеяровой горы и возможностью ее раскопок. В 1898 году какая‑то комиссия что‑то раскапывала на горе, а в 1903 г. три человека предлагали произвести здесь несколько взрывов. В газете «Приволжский край» за 1903 год сообщается: «В горе пещера с двумя отверстиями. Одно, называемое «трубой» расположено на самой вершине холма и теперь настолько завалено щебнем, что самого отверстия не видно, а осталась только яма. Но лет 40–50 назад, рассказывают жители, по нему свободно можно было опускаться во внутрь сажень на 30. Стенки трубы из дикого камня носили еще в то время следы копоти. Другое отверстие, около аршина вышины и 18 вершков ширины, в виде русской печи, находится на южном склоне на дне неглубокой ямы, приблизительно саженях в 40 от реки.
В начале XX века земля затянула яму, и взрослый человек мог войти в пещеру только ползком. За входом, в полунаклонном положении извивается коридор, разветвляющийся саженях в пяти на несколько проходов. При этом в одной стороне коридора есть провал, куда опускали камень на 12 саженей веревки, но дна достать не могли. Из провалов было слышно, что там бурлит вода и оттуда несет холодом».
Что касается «трубы» или «колодца» на вершине горы, то она была засыпана в шестидесятых годах прошлого столетия (до 1870 г.) солдатами бутырского полка, стоявшего в селе Мох. По другим данным «трубу» солдаты засыпали в 80–х годах, после того, как один из живописцев, расписывавших церковь в селе, хотел спуститься в провал. Однако ему помешал сделать это становой, который во избежании несчастных случаев воспретил пускать кого‑либо в пещеру. По рассказам старожилов, до второй половины XIX столетия находились смельчаки, опускавшиеся в «трубу» до 20 метров, но ее глубина была значительно больше. Считалось, что добраться до дна отверстия было невозможно и опасно, так как камни стен держались крайне слабо и грозили обвалом. После того как верхнее отверстие засыпали, на его месте неизвестными была вырыта яма глубиной в метр. Был найден лошадиный череп с окислившимися медными удилами толщиной не более 3–4 миллиметров, впоследствии утерянными.
Были и другие отверстия в горе или входе в пещеру, которые неоднократно пытались обнаружить. По местному преданию передавалось, что в пещеру имелись входы с трех сторон горы. Один вход располагался с восточной стороны, напротив Ужиного озера, там, где в горе есть лощина и березовая роща. Именно его то и разыскивали. Кроме того, много говорится о наличии входа с южной стороны, напротив родника Сверчуг, который бьет с подножья Караульной горы. Рассказывают, что имеется еще два входа в пещеру — с западной и юго–западной стороны Кудеяровой горы, но они более узкие.
Вход шел вглубь горы, извилисто расширяясь через каждые 4–6 метров и образуя полости в виде небольших «комнат», в которой могло поместиться от 5 до 8 человек. Из каждой такой полости вправо и влево отходили «отнорки». Куда они ведут, определить было сложно, так как размеры их были одинаковы и в большинстве своем имели замысловатую конфигурацию. Поэтому, пробираясь по ним, казалось, что ушел далеко, а на самом же деле возвращался в одно из расширенных мест, рядом с тем местом, откуда начинал продвижение.
В самых отдаленыных участках пещеры на стенах обнаружены различные надписи на стенах: крестики, фамилии, инициалы и даты, из которых последние относятся к 1904 году. В средней части пещеры вертикально вверх поднимается отверстие, покрытое сажей, выход которого забросан камнями и песком. Звуки в пещере передавались достаточно четко. Так, что проезжавшая где‑то на поверхности телега была отчетливо слышна в глубине пещеры. Воздух в пещере находился в слабом движении. Несмотря на жаркую погоду в ней было прохладно. Многие из бывавших в пещере указывали на звуки падающей воды. Гора сложена из чередующихся пластов камня и песка, расположенных наклонно. Вероятно, под действием воды между пластами камня в горе выносился песок, и образовывались полости или пустоты различной конфигурации.
Следует сказать несколько слов о кладах Кудеяра, которые ищут в пещере уже, вероятно, не одно столетие. В принципе кто‑то и мог что‑то спрятать в пещере, но найти это будет сложно. Необходимо так же напомнить, что Кудеяровы клады и сокровища по преданиям и легендам «должны быть» и в других населенных пунктах. Это гора Богатырка у с. Б. Карай Романовского района, некоторые курганы у с. Репного Балашовского района и с. Поселок Хвалынского района. Но эти объекты никакого отношения к легендарному Кудеяру не имеют. Там расположены более древние археологические памятники, которые изучались археологами.
О Кудеяровой пещере есть много сообщений полулегендарного характера, иногда содержащих объективную информацию и сомнительную, что способствует дальнейшему распространению сказочных сюжетов, передаваемых лоховскими жителями из поколения в поколение.
Например, Г. Г. Свецкову рассказывали, что один мужик все клады искал. Узнал он про Кудеяров клад, который был заговоренный, и темной ночью тайком пошел его искать. Дорогой натерпелся страхов — все чудилось, что кто‑то следит за ним. В пещере он нашел место, про которое говорили, и начал копать. Вдруг увидел серебряную свинью, которая стала на него бросаться, а он не сообразил хватить ее лопатой и при этом произнести молитву. В результате, свинья рассыпалась на мелкие куски. Кроме того, говорили, что в горе есть тяжелый сундук, церковь и иконостас. Однако уходили оттуда не солоно нахлебавшись, обезумевшие или терявшие способность указывать руками и ногами. Один молодец, бежавший из ссылки, порешил слазить в гору. После того, как оттуда вернулся, он целый год говорить не мог — язык отнялся. Он, якобы рассказывал, что внутри видел озеро, иконостас и красну девицу, посоветовавшую ему уходить пока жив и не говорить никому об увиденном. Многие моховские старики рассказывали еще до 1960 г., что когда‑то давно одному их односельчанину удалось найти клад, состоявший из 12 ведер медных монет. Подобных сведений можно приводить много, но к ним следует относиться осторожно и проверять, прежде чем делать на этой основе существенные заключения в печати.
Г. П. Свецков рассказывал о том как в пещеру проник его отец Гаврила Петрович, от которого в музей СУАК поступили две монеты, одна из которых золото–ордынская (конец XIV в.). Г. П. Свецков не встречал никаких железных дверей, а увидел в коридоре только боковое отверстие, ведущее в пещеру, «…в стенах которой заметил вделанные большие кольца». Также там он нашел железное кресало.
Рассказы же об иконостасе и кольцах могут иметь под собой реальную основу, так как эти предметы могли принадлежать религиозным отшельникам. Они часто использовали пещеры в качестве изолированного места, удобного для уединенной аскетической жизни. Такой способ отречения от мира, добровольного подвижничества во имя веры, всячески поощрялся официальной церковью и преподносился как идеал образа жизни христианина».
Володя отложил листы и задумался. Завтра должен приехать его товарищ, Колян. Теперь он заделался олигархом. Зимой они хорошо погужбанили в столице, а потом часто созванивались и обсуждали запавшую обоим в душу идею — раскопать наконец Кудеярову пещеру. Для Володьки это была возможность поправить свои дела, а для Коляна — лекарство от скуки, в которую он впал. Финансовые и административные ресурсы у Коляна были практически неограничены, поэтому поисковая операция имела все шансы на успех.
Конечно, Володя много раз думал, не отправиться ли на раскопки в одиночку. Но со своим жалким миллионом рублей он вряд ли смог провернуть масштабные работы. Кроме того, его мучал вопрос — а как власти посмотрят на таковые раскопки? Быстро укоротят ноги копателю.
«Без Коляна никак не обойтись…» — вздохнул Володя.
Его также грела надежда, что Колян не кинет своего боевого товарища, если вдруг что выгорит с этим дельцем, он всегда был хорошим мужиком. За зиму они вместе разработали подробный план действий и теперь всё было готово.
Под колёса мощного джипа неслось выбоистое полотно дороги. Колян одной рукой держал кожаный руль. В открытые весеннему тёплому ветру окна неслись запахи влажной, разгорячённой солнцем земли.
Колян скучал. Жизнь его тянулась спокойно, размеренно. Денег было столько, что потратить он их не мог, да и желания тратить, честно говоря, особого не было. Да и что нужно от жизни дворовому пацану, которым он в сущности и оставался? Вкусной еды, выпить, покурить, девчонок весёлых и не динамщиц…
Многие годы Колян жил «на щелчке», из‑за каждого угла ожидая выстрела. Теперь настала спокойная жизнь. Конкуренты либо сгнили в земле, либо успокоились и ведут свой бизнесе, не мешая Коляну. Тем более, что в политику он не лез, особой жадностью не отличался. Бизнес его процветал. Нанятые управляющие вели дела под строгим надзором, в сомнительные сделки не лезли, воровали в меру.
Скажи Коляну кто‑то лет десять назад, что он превратится в скучного буржуа, он бы не поверил и послал говорящего по очень далёкому и не очень светлому адресу… но факт был налицо. Некоторое время Колян пожил за границей, но ему быстро обрыдли рожи иностранцев, насквозь фальшивые, всегда улыбающиеся. Сколько бы он ни сыпал деньгами, в их глазах отражалось только презрение. Они считали его русским быдлом и посмеивались над ним за спиной.
«Русский может жить только в России, — думал Колян. — А с большими деньгами и в этой стране можно прекрасно жить».
Колян давно уже не копал по войне. Только от безнадёги и безденежья можно рыться в сгнивших трупах немцев, разыскивая их личные вещи — считал он. А вот поиск археологических артефактов с недавних пор увлек его. Тем более, что с его финансовыми возможностями, он мог сто очков вперёд дать любому археологу.
Археологический мир, как узнал Колян, окунувшись в общение с археологами, представлял собой очень гнилое, криминальное место. Там творились такие вещи, что Колян только диву давался. Базарные торговцы и рэкетиры отдыхают! Некоторые археологи ездили на хаммерах и при этом били себя в грудь, доказывая, что они — радетели истории родного края. Они всячески пиарили свою деятельность на ниве краеведения, без зазрения совести наживаясь на найденным при раскопках артефактах. Конкуренция в вде независимых поисков им была не нужна. Поэтому они всячески ее искореняли. Они клеймили поисковиков чёрными копателями, грабителями могил, ворами и другими нелестными прозвищами, которые с лёгкостью придумывали в свободное от продажи найденных артефактов.
Колян с головой окунулся в археологические дебри еще и потому, что подобные знания были весьма кстати владельцу сети антикварных магазинов. Он оставил управление бизнесом Ленке, которая была весьма неплохим руководителем хотя бы потому, что безошибочно видела суть любого человека. Доходило до мистики: если она заявляла, что этот человек дерьмо, в конце концов Колян на собственном опыте убеждался, что так оно и было. Сотрудник или проворовывался, или начинал работать на себя, или бухал безмерно, помочив свой клювик в деньгах, что в конце концов приводило к его отстранению от должности. Причем иногда не без последствий — люди попадались всякие. Были и попытки нападений, и мести всякого рода. В таких случаях Ленка обращалась к Коляну, он выходил на Первого, главу своих тайных силовиков, и проблема разрешалась.
Ушли в Лету 90–е, силовые операции ушли в прошлое. Все битвы давно уже разворачивались на других фронтах — в залах судов, в милицейских кабинетах. Для этого в компании Коляна работал целый взвод высокооплачиваемых юристов, немало помогали и «свои» менты в высших структурах — деньги животворящие могут очень, очень многое…
Ленка осталась в столице. Их отношения с Коляном были уже не столь пылкими, как раньше, и скорее походили на отношения двух старых близких друзей, прошедших вместе огонь и воду. Любовь была, но в последнее время они как‑то отдалились друг от друга. Ленка отпустила его «в поля», так как видела, что он тоскует в золотой клетке. Она знала, что настоящему мужику порой просто требуется забить на всё, залезть в какие‑то дебри и героически преодолевать все трудности, которые он, будучи мужиком, а значит, с её точки зрения бестолковым существом, сам себе придумал. Не дай ему воли, дак он или сопьётся, или превратится в бесхарактерного подкаблучника — существо, которое и мужиком‑то назвать можно лишь с натяжкой.
Попрощавшись с ней, Колян нёсся на джипе к своему старому ротному товарищу — Володьке, с которым они когда‑то прочёсывали зелёнку Чечни и делились последней сигаретой. Тот случайно узнал его на фотографии в какой‑то газете и приложив усилия, достойные Шерлока Холмса, вышел на него, несмотря на многочисленные барьеры службы безопасности коляновской империи. Колян был искренне рад его увидеть и они несколько дней пробухали, носясь по столице с кучей охраны и толпой визжащих девок. Ленка с хихиканьем говорила ему:
Ах ты старый козёл! Седой уже, а всё этих сучек таскаешь! Вот только принеси заразу в дом, я тебе, гадина, обрезание сделаю прямо под корень, будешь скопцом у меня — тихим, спокойным. Как кот. А чо — дети уже есть, хватит! Зачем тебе хрен, если он тебя таскает куда не надо?
Колян вяло оправдывался, врал, что это напраслину на него возводят, а у самого холодело внизу живота. Вдруг и правда кастрирует, с Ленки станется! На самом деле, Ленка возмущалась для порядка — знала, что он ни на кого её не променяет. Но порядок надо соблюдать — мужика надо держать в ежовых рукавицах. А то забалуется.
В общем, погужбанили они с Володькой знатно, с битьём посуды и хачиков в ресторанах. Колянбыл очень терпим ко всем нациям. Но его терпение лопалось, когда он видел, как стаи молодых кавказцев в центре города танцевали на виду у всех лезгинку и с гоготом задирали подолы русским девчонкам. Из драк с «горскими» чаще всего они с Володькой выходили победителями: боевые навыки не пропьешь, даром что жизнь у обоих была спокойная и невоенная. Пару раз толпа кавказцев едва не затоптала их, но охрана из бывших работников «девятки», строго проинструктированная вездесущей Ленкой, быстро разбрасала «нохчей» и увезла боевых товарищей, утиравших кровавые сопли, к новым победоносным вояжам по ночной столице.
Расстались они с уговором встретиться летом. Володька предложил заняться поиском на родине, в пещере Кудеяра, где по преданиям должен был находиться огромный клад. Коляну денег особо и не надо было, но вечный зуд кладоискателя толкал его вперёд. Он и сам не заметил, как оказался за рулем прыгающего на ухабистых дорогах авто — один, без охраны, снаряжённый лишь оборудованием для поиска и дорожным скарбом.
Чувство, охватившее его, было странным. Давно он уже не передвигался по жизни так свободно, рассчитывая лишь на себя, свою силу, ловкость и разум. Впрочем, на всякий пожарный в его кармане лежала пластиковая карта, с которой он мог снять сумму, достаточную для покупки небольшого города. Спутниковая связь соединяла его с любой точкой планеты. Один звонок — и прилетят к нему несколько крепких молодых людей, с виду неприметных, но опасных как гюрза. И все же это была иллюзия свободы, которую богатые люди часто не могут себе позволить.
Колян взял сотовый телефон:
— Здорово, Вован! Скоро буду у тебя. Готовь стол, будем питаться и обсудим дела. Жрать хочу! Ленка тут тебе гостинец прислала, даже пузырёк положила — надеюсь, без яда. Материла меня за наш прошлый вояж, ты бы слышал! — Колян засмеялся, выслушал Володькины слова и положил трубку.
Через час он подъехал к небольшому дому друга и посигналил. Володька вышел из калитки, обнял Коляна и они потащили многочисленные сумки и свёртки в дом. Симпатичная супруга Володьки радостно встретила Коляна, хотя и не знала его раньше — Володька женился уже после армии. Она была женщиной доброй и весёлой и знала, что абы с кем муж не дружит, а, значит, его друзья заслуживают уважения и радушной встречи. К приезду гостя был накрыт богатый стол из их семейных запасов и привезённых Коляном столичных редкостей. Чисто для приличия она пожурила Коляна за привезённые вкусности — зачем, мол, у нас самих всё есть, но на самом деле порадовалась гостинцам. Друзья сели за стол, выпили хорошего красного вина, вкусно покушали и, осоловевшие от трапезы, перешли к обсуждению дела.
— Итак, что мы имеем, — начал Колян. — Через продажных архов, за энную сумму денег, я добился официального статуса археолога. Чего только за деньги, мля, не купишь! Так что прошу любить и жаловать кандидата исторических наук!
Колян хихикнул. Он выпустил несколько десятков статей в специализированных и не очень журналах, группа «литературных негров» — историков написала ему диссертацию — всё это было необходимо для получения открытого листа, для придания официального статуса их раскопкам. Без необходимого перечня документов, без статуса археолога копать, конечно, было можно, но возникало бы много преград и вопросов.
— Кроме того, я добился разрешения на проведение работ на Кудеяровой горе с условием впоследствии включить пещеру в туристический комплекс для привлечения в область туристов и развития инфраструктуры и хрен знает чего там ещё… — Колян засмеялся а потом посерьёзнел. — Черт его знает, может и правда такой проект сделаем. Поставлю тебя рулить комплексом, бабки хоть отобьём. Ленка говорит что сейчас в моде экологический туризм. А она у меня финансовый гений, как скажет, так в точку. В общем, завтра займёмся поиском стройматериалов, техники, людей — неделя у нас есть на организацию. Надо купить тут у тебя в городе офис — так выгоднее, чем снимать. Я завтра позвоню, чтобы юриста прислали подобрать варианты и заключить сделку. И, как подготовим всё — двинемся к пещере. Я пару дней поживу у тебя, если ты не против, а потом куплю себе тут домик поближе. Небольшой, этажа на три.
Колян гыгыкнул. Всё‑таки, в положении богатея есть свои примущества. Легли они спать уже далеко за полночь. Разгорячённые вином, в предвкушении новых приключений, они долго не могли разойтись, пока их не шуганула Володькина жена Света, резонно заметившая, что они ещё успеют надоесть друг другу за лето, а вот поспать перед завтрашним бурным днём следовало бы. Коляну постелили в комнате на диване и он уснул под Володькино бубнение с женой за стеной.
На следующий день Колян и Володя запаслись ворохом газет с объявлениями и начали обзванивать организации. Друзья звонили по телефонам, прерываясь лишь на короткие перекусы, да и то лишь по настоятельному требованию Светы. К вечеру нужные стройматериалы и вся необходимая техника были найдены, а на пороге дома появился юрист фирмы, которому тут же поручили искать офисное помещение. Через неделю всё было практически готово к старту — закуплен лес (доски и брёвна), взята в аренду техника (бульдозер ЧТЗ и экскаватор МТЗ), куплен офис — не в центре, но и не на самой окраине. Там и собрался военный совет. Колян и Володька решали, что делать дальше.
— Завтра мы с тобой, Вован, выдвигаемся в село Мох. Осматриваем местность, подбираем помещение под проживание рабочих. Кстати, ты знаешь, где тут можно набрать джамшудов?
— Ясно дело знаю! Они на выезде из города тусуются и на привокзальной площади у памятника Дзержинскому. Наберём сколько надо, лишь бы только, мля, работали как следует. Кстати, Колян, ты продумал — где мы возьмем специалиста по горным работам? Это тебе не хрен собачий… Я кое‑что соображаю в этом, но надо спеца, надзирающего над работами. Да такого, чтобы работяг гонял, но по делу, иначе можем огрести проблем.
Они задумались. И вдруг Володька ударил себя по лбу:
— Стоп! Колян, у нас же есть отделение геологии и институт геологии при универе! Кто, как не они, знают спецов по Саратову? Давай так сделаем: ты вали в Мох, ищи там дом или общагу в аренду для работяг, а я — в универ, искать инженера. Сколько мы ему можем предложить?
— Черт его знает, какие тут у вас зарплаты и сколько он запросит за горные работы! Тебе, Вован, виднее — обещай ему сколько хочет, не стесняйся. Бабки есть, а хорошие спецы денег стоят. Ежели у нас джамшудов завалит нахрен в горе, греха не оберёшься. Сколько бы не запросил — всё мало, дело серьёзное. В общем, я пошел на разведку, а ты тут спеца ищи, да и по работягам вопрос остается открытым, пусть он сам работников подбирает. И ещё — снабженца надо. Мы, что ли, с тобой будем думать, какую жратву приготовить, какие стройматериалы привезти? С рабочими валандаться опять же надо — зарплаты, оборудование… Подключи к поискам нашего Плевако! — Колян хмыкнул и кивнул на юриста, который копался в бумагах в углу комнаты. — Вон, Петька не при делах, нагружай его, вишь он какой розовый и здоровенький, он всё потянет!
Друзья засмеялись, глядя на юриста, молодого крепкого мужчину лет тридцати, который при словах Коляна страдальчески сморщился и искоса взглянул на них:
— С вами будет здоровье, как же! Кто мне вчера подливал, когда офис обмывали? У меня в башке эскадрон гусар летучих ночевал. Да и щас там сидит и копытами топочет… и гадит ещё! — он опять страдальчески сморщился и потёр рукой лоб — то место, где по представлениям индийцев находится третий глаз.
— Петруха, нехрен тыковку тереть, давай берись за дело! На тебе делопроизводство, приём на работу, оформление трудовых — в общем, всё то, что мы, люди искусства, физически не можем исполнять, — Колян хохотнул, переглянувшись с Володей.
— Какого это искусства, Николай Сергеич? Двести грамм коньяка залпом выпить? Чуть не отравили меня, несчастного! Как я буду нести службу в таком состоянии? А если серьёзно, тут бухгалтер нужен — закрывать объёмы работ, выплачивать зарплату! Я — юрист! Соображаю кое‑что в делопроизводстве, но в бухгалтерии ни бум–бум! Потом сами же будете на меня наезжать за косяки.
— В общем‑то ты прав, — почесал в затылке Колян. — Вот что. Дай объявление о приёме на работу бухгалтера, а ещё найди какую‑нибудь девку, чтобы сидела на телефоне и отвечала на входящие. Не совсем тупую и чтобы ноги от ушей! Наймёшь дуру, да ещё с короткими ногами — пойдёшь копать в пещеру джамшудом!
Мужики посмеялись, и на том и порешили. Пётр отправился по газетам давать объявления о найме, Володя — в институт геологии, а Колян загрузился в джип и рванул в село Мох, где находилась Кудеярова пещера, определяться на местности. Уже наступил полдень, до места езды‑то было всего сто километров, и Колян легко мог смотаться туда и обратно за несколько часов.
Он уже переехал в свой дом, который за неделю успел ему найти Петя. Дом находился в посёлке Сокол, на окраине города. Коляна сразу же привлекло его удачное месторасположение — чтобы добраться от места раскопок до дома, ему и в город въезжать не надо было, а можно было сразу уходить на объездную дорогу. Загруженный, весь в пробках, город и без того до смерти надоел Коляну, который плохо переносил массовые скопления народа. Участок вокруг дома был огромным, а на его территории располагалась и баня, и гаражи: все удобства за смешные три с половиной миллиона рублей.
Колян с трудом пробился через поток машин к выезду из города — даже на окраине поток был очень плотным. На улицах к тому же работали дорожники, которые, как известно, являются настоящими дорожными террористами, создающими заторы везде, где они латают асфальт или убирают мусор. Колян часто наблюдал, как в час пик посреди оживленной улицы появляются рабочие в оранжевых жилетах, которые выставляют ограждения так, чтобы как нарочно перекрыть улицу ровно наполовину. Необходимости в этом не было никакой и Колян искренне считал, что это — месть работяг более успешным водителям, типа «купили дорогие машины, ездят тут всякие, а я вот тут все щас перегорожу и вы хрен проедете»! Подобный ремонт порой затягивался на несколько дней, а то и недель: пятеро опухших от пьянства и безделия рабочих с философским выражением лица наблюдали за шестым, который хотя бы как‑то пытался работать. С одной стороны, Коляна даже веселила такая картина, а с другой — хотелось выйти, взять плётку и отхлестать этих еле–еле таскающихся, как в замедленной съёмке «террористов» по их ленивым физиономиям. Но он ехал дальше.
На перекрёстке он заметил нищего со страшным перекошенным лицом, ковыляющего на костылях — одной ноги у него не было. Бродяга просил милостыню у водителей проезжающих машин. Колян достал из кармана полтинник и открыл стекло джипа, с удовольствием впустив в машину тёплый, пахнущий сыростью и распускавшимися почками воздух. Инвалид поравнялся с джипом Коляна, тот сунул нищему полтинник, автоматически мазнув взглядом по хромающей фигуре и нажал на газ. Машина рванула с перекрёстка. Колян задумчиво потер лоб рукой — ему почему‑то показалось, что он где‑то видел этого мужика на костылях. Он недоумевал. В этом городе он никогда не был. Откуда ему знать какого‑то нищего. В конце концов, он отбросил эти мысли и, ткнув пальцев в кнопку магнитолы, под рок Серебряного дождя рванул по трассе, легко обходя какие‑то ржавые пятёрки и копейки, забитые под завязку дачниками–курдючниками, с рассадой на крышевых багажниках и с дородными тётками в салоне.
Проносились мимо разноцветные миниатюрные машинки, которых Колян боялся как огня, объезжая их за полтора метра — в таких обычно ездили автоледи, от которых можно было ждать чего угодно на дороге. Колян очень любил женщин, но только не за рулём. Иногда ему хотелось выволочь очередную даму из‑за руля, схватить её за волосы и крича страшно — «Будешь сука!? Будешь ещё такое вытворять!? Будешь ещё за руль садиться!?» — бить её за волосы головой в такт словам о борт её блестящего автомобильчика.
Трасса со свежими заплатками чёрного, ещё не испачканного асфальта, тянулась среди бескрайних полей, перелесков, овражков. Россия, типичная Россия лежала перед ним во всём своем великолепии… или убожестве. Колян отключил климат–контроль, приоткрыл окна и полной грудью вдохнул апрельский воздух. Деревья ещё не распустились и стояли голыми после тяжкой снежной зимы. Местами в кюветах дороги, там, куда не сразу заглядывает солнце, виднелись чёрные сугробы смёрзшегося снега, подтаивая тёмными лужами.
Показались Новые Мурасы. Дорога обходила райцентр слева и уходила дальше в сторону села Мох. Колян въехал в село около трёх часов дня, было ещё светло, вокруг явственно чувствовалось приближение лета. Покосившиеся дома села вросли в землю. Мох поражал своим убожеством и грязью: разбитые дороги уже много–много лет никто не латал и даже не собирался. Лишь одно здание выделялось свежей побелкой и бодро развевающимся российским триколором над коньком. Колян сразу направил машину к этому зданию, решив взять быка за рога.
Он заглушил джип, вылез, хлопнув дверью, и вошел в помещение, в котором, как всегда в русских присутственных местах, пахло пылью, старой бумагой и другой канцелярщиной. Он прошествовал мимо нескольких прикорнувших на стульчиках старушек и колоритного мужика в ватнике с испитым лицом прямо к кабинету главы администрации. Постучав и так и не дождавшись ответа, он заглянул внутрь.
За столом сидела женшина пятидесяти лет с выбеленной до состояния мочалки причёской, преисполненная уважения к себе и к своей деятельности, а также презрения ко всему остальному миру. Она взглянула на Коляна со смесью удивления и отвращения, как на внезапно упавшего с потолка таракана.
Что хотели? К кому?
Нуууу… Как бы к вам, познакомиться… — протянул Колян, оглядывая даму и выбирая стиль поведения с ней.
А вы вообще кто?
Я‑то? Я вообще человек, — Коляну даже стало весело. Давно с ним никто так не разговаривал.
Ну я вижу, что не привидение, — фыркнула женщина. — Что хотели‑то?
Я руководитель археологической экспедиции, которая будет вести раскопки в Кудеяровой пещере. Зашёл познакомиться с вами, наладить контакты для взаимовыгодного сотрудничества.
А почему я не знаю ничего ни о какой экспедиции? — внезапно повысила голос женщина и в ее голосе послышались истеричные нотки. — Почему без моего ведома какие‑то экспедиции?!
Ну я не знаю, можете позвонить председателю областной думы, он все вам объяснит. Он‑то точно знает о нас, поддерживает.
Дааа? Хммм… Ну ладно, — ослабила хватку женщина. — А чего от меня‑то надо?
От вас — консультации, помощь в размещении экспедиции, — пожал плечами Колян. — Нам необходимо помещение для рабочих, столовая если есть, где можно готовить.
Нет у нас помещений! Вы что, не видели, что в селе делается? Разруха полная. Колхоз давно не работает. Молодёжь поразъезжалась, одни старики да алкаши остались. Ищите, где пристраиваться, я вам ничем помочь не смогу, — вздохнула она.
Колян понял, что тут нечего ловить. Он коротко попрощался с дебелой дамой и, запрыгнув в джип, медленно покатил по дороге, рассматривая дома и редких жителей села, бродивших возле своих домов и сгребавших зимний мусор в кучи для просушки и сожжения. Он остановился возле одного дедка и попросил его указать дорогу к Кудеяровой пещере. Дедок охотно объяснил дорогу, с любопытством поглядывая на иностранную машину с мощным протектором, надписями на боках и иногородними номерами.
Колян двинулся по грязной, тряской дороге, разбитой копытами сотен коров и овец, вдоль покосившихся домишек, прицепившихся к склону горы, мимо вспаханных еще с осени огородов. Затем дорога ушла в лес. По ней текли потоки воды — видимо ещё не до конца сошли талые воды. Поток был настолько сильным, что если бы не высокопроходимый джип, Колян вряд ли продвинулся бы дальше. Грязные лужи с липкой грязью усеивали путь как маленькие озерки. Колян внимательно осматривал окрестности возле дороги, потом опытным взглядом приметил место, что‑то вроде лужка возле реки Соколки, которая несла свои жёлтые, как вода Хуанхе, струи из‑под горы.
«Тут можно поставить палатки, большие, солдатские, — подумал он. — А что — сейчас лето уже, не замёрзнут, тут и кухня, и туалет разместятся. Надо будет оборудовать лагерь по всем правилам — и проблема с помещением решена, и всё рядом, до пещеры — рукой подать».
Его джип вынырнул из очередной грязной лужи и выскочил из леса на склоне горы. Дорога уткнулась в тупик, окончившись чем‑то вроде полянки для пикника, загаженной бутылками и всяческим мусором. Колян заглушил движок машины, вышел на влажную траву и направился вперёд пешком, взбираясь на склон горы и скользя по грязному дёрну. Он шел, пока не заметил тёмную дырку в склоне высотой вполовину человеческого роста, когда понял — вот она, пещера.
Согнувшись, он вошёл в пещеру. В ней было очень холодно, как в холодильнике. Коля включил фонарик, который взял с собой, осмотрелся — песчаная почва, что‑то вроде суглинка. Стоять в полный рост было нельзя, только согнувшись вполовину.
«Работы много, — подумал Колян. — А вдруг там что‑то и правда есть? И зачем мне это, а? Просто любопытство? А почему и нет! Деньги есть, солить мне их, что ли, могу себе позволить и почудить! А вдруг там и правда железные двери, амбарные замки с поросёнка величиной…»
Колян хохотнул, но почувствовал, как в глубине души нарастает знакомое радостное возбуждение и ожидание чего‑то чудесного. Поисковик никуда не делся, как оказалось. Просто он затаился до поры до времени…
Колян вылез из пещеры и упругим шагом пошёл к джипу, чтобы направиться назад, в город. Пора было вывозить экспедицию на место.
Колян медленно пошевелил рукой. Прохладная сырая земля с трудом отпустила его руку. Он поднёс руку к глазам, туго соображая: «Почему темно? Где я? Что вообще случилось‑то? Я ослеп?»
Голова страшно трещала, просто разламывалась от боли. Он сосредоточился на своих ощущениях. Щека лежала на песке… или это не песок? Запах влажной земли щекотал нос.
«Замуровали что ли? Что за херня? Где я вообще? В блиндаж провалился что ли?»
Коляну почему‑то привиделось, что он опять копает по войне. Как и не было этих долгих лет, как будто кто‑то стёр, как ластиком, воспоминания о прошлом. Он с трудом пошевелился, скрипя суставами и, застонав, непроизвольно встал на колени, опёршись на руки и тупо глядя в пол, который всё равно не было видно в глухой холодной тьме.
«Так. Где я? Блиндаж? Нет. Пещера какая‑то. Какая? — он встряхнул головой и начал шариться по сторонам руками, нащупал что‑то твёрдое. — Ботинок? Откуда ботинок? Мои на месте?! На месте».
Он протянул руку дальше и, как обжёгшись, отдёрнул — обнаружил владельца ботинка. Нога в вонючем носке. Холодная.
«Труп? Что тут воообще произошло? Откуда жмур? — Колян собрался с силами и пополз в сторону трупа, шаря руками по полу. — Так — фонарь? Ага, налобник. Липкий какой‑то…»
Он потянул к себе фонарик за упругие резинки, стараясь не думать о том, В ЧЁМ был испачкан фонарь. Щелчок кнопки сбоку, и пространство залил тусклый белый мертвенный свет. Колян огляделся — он находился в узком тоннеле, где можно было согнувшись стоять во весь рост. Тоннель был схвачен крепью из двадцатисантиметровых столбов. Местами столбы выгнулись так, что непонятно было, как они ещё держат толщу грунта над собой. А там, где очнулся Колян, столбы были сломаны как спички, грунт осыпался, и из под него торчали ноги человека. Они лежали прямо на рельсах, по которым каталась вагонетка — никто ещё не придумал лучшего способа вывозить грунт в отвал, чем вагонетка по рельсам и дешёвый тупой труд.
«Я под землёй, меня прибило куском крепи. А там труп. Я ни хера ничего не помню. Ладно, надо вначале выбраться, а думать, как так получилось, буду потом».
Колян пошёл по рельсам в ту сторону, где проход был свободнее — в другую он был практически наполовину засыпан. Оставалась лишь узкая щель, лезть в которую он не испытывал ни малейшего желания — один чих, и гора просядет и тут уже без вариантов — неживой пример этому лежит на полу, одни ноги торчат. Через метров сто тоннель упёрся в груду песка и глины, наглухо перекрывших ход.
«Глухо. Точно замуровали… Да где же я, черт побери?!»
У Коляна стали всплывать каки–ето смутные картинки, воспоминания, но голова так трещала, что его тошнило. Он отбросил усилием воли мысли и побрёл назад. Подошёл опять к трупу, осмотрелся.
«Хорошо, что эти налобные фонари жрут мало энергии и надёжны, а то бы в темноте сейчас сидел…Но надо поторапливаться — батарейки не вечны».
Он подобрал штыковую лопату на деревянном грязном черенке, подошёл к куче земли, похоронившей какого‑то человека и начал аккуратно копать. После четверти часа копания куча над трупом уменьшилась настолько, что он, боясь зацепить лопатой труп (или не труп?!) стал разгребать песчаную почву руками, отбрасывая её по–собачьи назад. Когда тело открылось полностью, Колян посмотрел в обезображенное ударом брёвен лицо — незнакомый. Он обшарил карманы неизвестного, выгребая горстями из них песок — зажигалка, смятая пачка сигарет, перочинный ножик, замусоленный и грязный. Всё.
Колян обессиленно отвалился в сторону. От проделанной работы у него ещё больше разболелась голова и сильнее затошнило. Он наклонился в сторону и его вырвало какой‑то желчью, слизью. Он сотрясался в спазмах рвоты, потом откатился в сторону от мерзкой лужи и обессиленно подумал: «Сотрясение, по–ходу… Ничего, отойду, не первый раз».
Он закрыл глаза и провалился в спасительную бархатную черноту, едва успев выключить драгоценный фонарик. Прошло некоторое время. То ли он спал час, то ли полчаса, то ли сутки — под землёй время течёт медленно и неизменно, пока наверху проходят века. Под землёй тихо и темно, и лишь капли воды отмечают время.
«Капли? Откуда капли? Вроде слышно капли было? — подумал Колян очнувшись. — Пить хочется до смерти… Надо воду искать, а то превращусь тут в мумию нахрен.. Потом найдут — скажут Кудеяр, мля, засох. — Колян хохотнул про себя — Кудеяр? Какой Кудеяр? Что‑то знакомое. Что‑то связанное с этим местом — Кудеяр–пещера… Кудеяр… Да я в Кудеяровой пещере!»
К Коляну стала возвращаться память.
«Вот меня шарахнуло, все мозги отбило, всё позабывал нахрен. А раз я тут, ещё и вместе с жмуром — почему не откапывают? Какого хрена? Эдак и сдохнуть тут можно».
Колян нащупал лопату рядом, поднялся, опираясь на неё как на костыль, и включил самый малый уровень яркости фонаря. Побрёл к завалу, перегородившему другую сторону тоннеля. Между завалом и крепь стены оставалась узкая щель. Он сколько мог осторожно расширил её, заглянул за осыпь — рельсы тянулись дальше. Колян вернулся к трупу, еще раз все внимательно осмотрел вокруг. В углу нашлась початая литровка колы. Он подхватил её, открутил крышечку и жадно глотнул тёплой шипучей жидкости. Его сразу затошнило, он с трудом сдержал позыв — не переводить же добро — неизвестно, когда ещё попьёт теперь. Постоял, сунул бутылку за пояс и решительно заковылял к щели завала.
Коля лёг на бок и, извиваясь как червяк, стал протискиваться в щель, с ужасом думая, что вот сейчас гора сдвинется и размажет его, как соплю по стене. Но Бог миловал и он благополучно перевалился через кучу.
Фонарик отбрасывал мертвенный свет на стены и потолок, прогнувшийся под грузом горы, на рельсы, неровно сходящиеся и местами оторванные от шпал.
«Здорово досталось тоннелю, подумал он. Спасло только то, что крепь хорошая, по всем правилам, выдержала… почти».
Колян побрёл вперёд с лопатой в руке. Ему показалось, что воздух, до того совершенно неподвижный, сдвинулся и коснулся его щеки прохладным дуновением. Он достал зажигалку и щёлкнул ей. Пламя с секунду колебалось и отклонилось вперёд — где‑то там был выход, там, куда вытягивало воздух из тоннеля. Это порадовало Коляна. Он пошёл дальше.
Через метров 150 тоннель неожиданно оборвался в пустоту. Рельсы с прибитыми к ним шпалами торчали над пропастью, из которой тянуло холодом и сыростью. Он прислушался и услышал далеко внизу капель и журчание. Колян лёг на пол и осторожно подполз к краю, заглянул. Фонарик почти не доставал до дна провала, но было понятно, что там журчит небольшой поток воды, который стремился куда‑то. Высота с трёхэтажный дом… Обрыв почти отвесный, внизу — насыпь из глыб песчанистого грунта и глины. Видимо, при сдвиге грунта открылась скрытая ранее полость, тоннель шёл прямо над ней.
Колян отполз назад, выключил фонарь и задумался.
Остаться у входа? Ждать когда откопают? А если НЕ откопают — хрен знает что там случилось наверху. Спуститься вниз? Попробовать вылезти наружу? А если не получится, тогда — что? Подыхать внизу? А не один хрен, где подыхать?
Деятельная натура Коляна не могла позволить ему сидеть и ожидать смерти. Он привык двигаться, бороться — и никак иначе.
«Как слезть вниз? Высота приличная. Сверзишься — мало не покажется, можно и башку сломать. Да и не только башку, ноги переломать — хорошего мало. Верная смерть. На руках что ли выползать… Кучи внизу вроде рыхлые. Каменюхи глиняные есть, но совсем немного. Если спуститься, повиснуть на руках, а потом аккуратно прыгнуть — уже высота поменьше будет. Грохнусь на кучу», — решил он.
Кинув вниз лопату, Колян проследил, как она, падая, воткнулась в грунт и, удовлетворённый, начал готовиться к десантированию — спустил ноги вниз, повиснув на руках, вытянулся и с замиранием сердца отпустил руки.
Удар был, конечно, тяжкий. Колени чуть не выбили ему челюсть. Он упал на бок, перекатился и замер, больно ударившись боком так, что искры посыпались из глаз. Фонарик улетел, правда, недалеко. Первое, что он сделал после того как отошёл от прыжка — пополз на бледный холодный свет фонаря.
«Хорошо, что не в воду», — подумал он. Колян внимательно осмотрелся. И вдруг с интересом заметил ниже в стене овальный ход, явно сделанный руками человека. Он пробрался по куче песка и глины к ходу и вошел в него. Ход был метра полтора высотой. Колян сделал несколько шагов и оказался в довольно большой комнате, заваленной каким‑то барахлом и ящиками. Колян вытаращил глаза:
— Мляяяя… Неужели это то, что мы искали?!
Он с замиранием сердца подошёл к ящикам и начал там шарить. Какая‑то посуда, похоже, серебряная. Сабли. Стволы старые — железо довольно хорошего сохрана, почти не тронуто ржавчиной.
«Откуда ржавчине появиться — тут же сухо и вентиляция, — отметил он про себя. И тут же спохватился. — А откуда вентиляция?»
Колян осмотрелся и увидел узкое отверстие в потолке — видимо, что‑то вроде дымохода, выводящего в верхние штольни. Он пошарился ещё — ларцы с монетами. Ветхая, распадающаяся одежда старинных покроев, какие‑то уздечки, опять оружие — кинжалы, ножи, сабли…
Он выдвинул один нож из ножен. Его лезвие, скрытое ранее в лакированных кожаных ножнах, замерцало в свете фонаря странным витым узором. Колян подумал и заткнул нож в ножнах себе за ремень. Может пригодиться, да и вообще Колян всегда испытывал слабость к хорошему холодному оружию. Он окинул ещё раз взглядом сокровища и подумал:
«Везёт же тебе, Колян! Люди за всю жизнь находят два пятака, и те гнилые. А ты уже второй схрон нашёл, да какой! Даже слишком хорошо… Чего же там наверху‑то народ делает, с какого хрена меня не откапывают?»
Он повернулся и пошёл на выход. Поток мутной жёлтой воды так и журчал перед ним. Колян спустился с груды песка и глины, вошёл в поток воды и побрёл вниз по его течению. Большая пещера–провал скоро закончилась, промытый потоком ход становился всё уже и уже. Колян наклонился, потом пополз практически на четвереньках. Ему стало страшно. Стены смыкались, вызывая чувство клаустрофобии, даже у него, довольно спокойно относившегося к фобиям и маниям.
Наконец подземная река поднялась к потолку пещеры так, что у Коляна снаружи оставалась лишь голова с фонарём. Он сидел по шею в потоке холодной воды, с каждой минутой вымывающей из него тепло и жизнь. Его трясло от холода, руки немели. Он выключил фонарь и всмотрелся в пустоту. Глаза после непродолжительного времени привыкли к темноте и ему показалось, что будто бы впереди, над потоком жёлтой мутной воды, забрезжил свет.
Колян подумал, лёг на спину, и, высунув из воды лицо, поплыл, отдавшись течению потока. Воды подземной реки были быстрыми, проносившийся над ним потолок бил Коляна по лбу, сдирая кожу и засыпая глаза песком. И вдруг неожиданно поток воды выплюнул его из горы, как отброс.
Колян плюхнулся, подняв брызги, в небольшой водоём у ее подножия, окружённый кустами и деревьями так, что практически не был заметен с берега. Он выбрался на берег, заросший травой и забылся, поливаемый проливным дождём. Так, без движения, он пролежал с полчаса. Затем перевернулся на спину и стал осматриваться. Приподнялся на колени — картина его обескураживала, он не узнавал пейзажа. Деревья сломаны, местами под корень. В кустах застряли палки. В водоёме плавали груды мусора, брёвна и два плавающих трупа, частично разукомплектованные — у одного не было головы, у другого — ноги до колена.
Коля в оцепенении смотрел на эту картину. Создавалось такое впечатление, что над Землёй пронёсся страшный ураган, разметавший всё, что мог.
«Да что же здесь нахрен случилось‑то! Вот почему гора сдвинулась. Хорошо, не похоронила меня там. Да, Колян, видать, ещё не твоё время. Никак тебя не приберёт бабенка с косой, а ведь сколько раз рядом махала… и вот опять».
Он поднялся и стал медленно, но верно продираться через заросли кустарника, перелезать через упавшие стволы деревьев. Через тридцать метров он вышел на дорогу, ранее бывшую вполне проезжей, а теперь размытую потоками непрекращающегося ливня и состоявшую из жидкой грязи и промоин. Он увидел место, где раньше был их лагерь, лагерь кладоискателей — палаток, навесов над обеденным столом. Сейчас там не было ничего. Два тяжёлых грузовика, на которых они привозили стройматериалы, валялись вверх колёсами, будто громадным великаном заброшенные на противоположный край оврага. Один обгорел и обуглился — видимо, при падении замкнуло проводку и он воспламенился. Людей не было. Джип Коляна торчал в обрыве, как раздавленная лягушка.
Колян досадливо поморщился: «Теперь пёхом идти до деревни 3 километра. Эх, ну и хер с ним — главное, живой. А тем, что навсегда остались плавать в реке или лежать под завалом в горе — не повезло. Бог знает, что тут происходило в это время снаружи, но явно ничего хорошего. Топать надо».
Коляна бил колотун — злой дождь хлестал по коже струями, как плетьми. Коля полез к грузовикам и обшарил их. Нашёл в одном, не сгоревшем, старую спецовку и засаленную фуфайку, восхитительно сухие, клацая зубами сбросил свою мокрую одежду и переоделся, оставив из своего только ремень, на который он повесил нож, захваченный из сокровищницы в пещере. Почему‑то эти сокровища уже почти не волновали его — слишком всё вокруг было неожиданно и странно, и стало как‑то не до них.
Колян потрусил быстрым шагом–полубегом в сторону деревни, стараясь движением согреться как можно быстрее. Ноги его разъезжались в грязевых лужах, жёлтая речка рядом вспухала от потоков, несущихся из Кудеяровой горы, и норовила смыть дорогу начисто.
До деревни в другое время было пешком около 40 минут. Коля проделал этот путь за два часа. Наконец показалась окраина деревни, или, скорее, то, что от неё осталось. Большинство из домов были разрушены, снесены до основания как бульдозером, у оставшихся стоять как минимум не было крыш. Деревня молчала. Не было слышно ни лая собак, ни гоготанья гусей. Её как будто вымели веником. Коля вошёл в деревню. Столбы поломаны или вывернуты из земли. И трупы. Куски трупов. А над ними ветер, хлещущий потоками воды.
Коле неожиданно подумалось: «Земля наконец‑то решила смыть с себя эту плесень — людей. Задолбали её, вот и получили. Но надо жить дальше — я же как гавно непотопляемый и не сдохну никак. А раз не сдох — надо жить. Выжить.»
С этими мыслями он двинулся в обход домов деревни.
Колян медленно пошёл по главной улице деревни. Он видел апокалиптические фильмы ужасов и реальность их до жути напоминала. Отличие было лишь в том, что после атомной войны холод должен быть неимоверный. А он с удивлением понял, что, в общем‑то, несмотря на потоки нескончаемого дождя, погода‑то стояла нынче необычайно тёплая. Просто неимоверно тёплая. Выйдет солнце и вообще будут тропики. Это тем более странно для климата средней полосы, под конец мая.
Колян выбросил эти мысли из головы, решив вернуться к ним позже, когда будет свободное от выживания время. В воздухе пахло тленом. Трупы были везде. Размазанные по деревьям, по заборам… как будто гигантская рука сдёрнула шляпы с деревенских домов и выдернула из них обитателей. Что случилось? ЧТО?! Колян ошеломлённый шёл по улице, ковыляя, как зомби из сериала.
«Продукты, одежда, добраться до города — вот главные задачи. В городе что‑то, да прояснится. Пешком туда — 100 километров. Три дня хорошего хода. Машины вокруг все перевернутые. Но ведь в деревне должен быть трактор, и не один. Возможно, уцелел какой‑нибудь тяжёлый трактор — кировец или бульдозер гусеничный…»
Колян двинулся дальше, заходя в дома колхозников. Он обшарил несколько шкафов, холодильников. Основная масса продуктов была испорченной, но нашлось несколько банок с консервами, тушёнкой. В одном доме он нашёл охотничье ружьё с патронами, упакованными в полиэтиленовые пакеты. Дробь была утиная, пятёрка, но с пяти метров заряд утиной дроби перебивает ветку в руку толщиной как пуля. Слава Богу, что производители упаковывают пачки патронов в пакеты, непромокаемые и крепкие, иначе бы толку от них. Ружьё было обычной Бээмкой 16 калибра, старое, ржавое снаружи, но, как обнаружил Колян, внутри стволы блестели хромом, сияли как с конвейера, и никакой качки стволов… курковка. Тупо, надёжно и вековечно. Колян набрал патронов в пачках сколько было — сотни три, не меньше, уложил в нашедшийся тут же зелёный видавший виды рюкзак, бросил туда консервы, ложку–вилку, завязал горловину и устало огляделся.
Его мучило двойственное, горькое чувство — вот жил охотник, любил, охотился, мечтал… и нет его. Только его вещи с отпечатком его души, и его смерть даёт жизнь другому. Как всегда в этом мире: смерть — это не конец, а начало чего‑то нового, живого. «Из праха вышли, в прах уйдём…» Колян, крякнув, накинул на плечо рюкзак, вдел другую руку в лямку, слегка подпрыгнул, поправляя рюкзак за спиной, повесил на грудь ружьё, предварительно загнав в стволы патроны, и шагнул из хаты наружу. На улице он огляделся. На краю деревни торчала — раньше торчала — высокая башня сотовой связи. Бело–красная, теперь она лежала на земле, согнутая исполинской рукой, пригнутая, как в низком поклоне перед гигантской силой природы.
Коля определился на местности и пошёл туда, где по его разумению мог быть транспорт. Через 20 минут он увидел мехдвор, закиданный кусками металла с крыш и покрышками. Он осмотрел двор, с горечью отметив, что ничего дельного так и нет — тракторы мтз, что там были, перевёрнуты и разбиты, даже комбайн завалило на бок и он валялся на… Колян вначале подумал — на земле — но заметил, что комбайн лежит не на земле, а на тракторе дт-75, придавив его массой. Видимо, потому и остались они целы, ну почти целы — масса была такая, что его не смогло сдвинуть даже то, что буйствовало снаружи, пока Колян «парился» в норе.
Колян обошёл трактор. С первого взгляда всё кажется исправным — должен завестись. Как заводить? Он осмотрел трактор — пускач был уже современный, с кнопкой стартера, аккумулятор на месте. Впереди — нож бульдозера опущен, как обычно, на землю. Комбайн слегка подмял крышу бульдозера, но почти не повредил его.
«Ну, танк и есть танк, — подумал Колян. — Теперь бы ещё завести его… Это тебе не джип».
Он повернул ручку дверцы кабины, дёрнул, дверца распахнулась, и он уселся на засаленное сидение бульдозера, покрытое старым одеялом. Стал разбираться в кнопках и рычагах. Через полчаса осмотра он более–менее понял принцип работы — машина была проста, как трёхлинейка. Он нажал кнопку стартера пускача, тот с скрежетом закрутился, стрельнул. И затарахтел неожиданно громко в тишине мёртвой земли. Колян включил сцепление с дизелем, тот завёлся, выбросив из покрытой заслонкой трубы облачко сизого дыма. Пускач затих, трактор ровно тарахтел дизелем.
Двигатель на удивление ровно работал, была надежда что и остальные узлы трактора были в таком же хорошем состоянии — наверное, так и было на самом деле, местный фермер хорошо ухаживал за своей рабочей лошадкой. Если раньше в деревнях кормилицей была лошадь, то в современных деревнях ее место занимал трактор мтз и дт-75 — самые простые, надёжные, а самое главное, сравнительно недорогие в эксплуатации модели. Любой сельский механик мог отремонтировать такой за короткое время буквально на коленке, если, конечно, был не пьян.
Колян поискал рычаг поднятия ножа, включил его и нож пополз вверх, замер в верхней точке. Коля передвинул рычаги, выжав педаль, отпустил ногу, и… трактор дёрнулся и со скрежетом и визгом железа стал медленно выползать из под прижавшего его комбайна. Наконец дёрнулся, рванулся и вскочил на дорогу. Комбайн с грохотом рухнул на бок, подняв кучу брызг из грязевой лужи. Трактор Коляна бойко тарахтел и шлёпал гусеницами по улице деревни, подминая кучи мусора, раздавливая брёвна и доски из развалившихся домов.
Неожиданно Колян заметил дом, явно напоминающий сельский магазин — почему‑то они строились в советское время как по лекалу, ошибиться было невозможно. Как ни странно, и крыша у него была на месте — умели же строить во времена военного коммунизма. Окованная оцинковкой дверь была закрыта на железный огромный засов с большим амбарным замком. Колян, недолго думая, развернул бульдозер и двинул его на дверь магазина. Он зацепил дверь краем ножа и начисто снёс её вместе с косяком и окном, зарешёченным решёткой времён ГУЛАГа. Остановил трактор, вошёл в магазин.
На прилавках лежали продукты — мешки, коробки, различная утварь. Коля зашёл на склад и увидел ряды мешков, коробок. Целое сокровище. Колян задумался — куда и, главное, как его погрузить? Не в кабину же трактора, там и так развернуться еле–еле можно. «Нужна тележка!» — осенило его. Где взять тележку? Ясен хрен где — на машинном дворе.
Колян чертыхнулся, что догадался сразу, развернул на месте бульдозер и зашлёпал траками в сторону мехдвора. На мехдворе он нашёл почти целую тракторную тележку, перевёрнутую вверх колёсами, подцепил к ней длинный стальной трос, зацепил телегу за бок и трактором осторожно перевернул её на колёса. Телега была вполне приличная, со стальными бортами. Он подкатил к телеге задом, с непривычки чуть не впечатав трактор вместе с телегой прямо в стену ремонтного цеха. Наконец остановился, вылез и стал кряхтя от напряжения закидывать дышло телеги в фаркоп трактора: в обычное время это делают вдвоём — один держит фаркоп, другой подаёт трактор. Но он был один, и рассчитывать на помощь не приходилось. Колян пытался заправить фаркоп, но так и не смог, хотя чуть не порвал жилы. Потом нашёл чурбак повыше, приподнял дышло телеги на него и стал манипулировать бульдозером, целясь фаркопом в телегу. После пятого раза, в очередной раз сбив с чурбака дышло и изматерившись самым отборным матом, он всё‑таки с грехом пополам воткнул дышло в фаркоп, вылез, сунул стальной палец в прорезь, залез обратно и поехал к магазину, таща за собой телегу.
У магазина Коля остановился, подогнав добычу практически вплотную к выходу. Потом зашёл в магазин, нашёл стул за прилавком и со стоном облегчения опустился на него. Под крышей было гораздо уютнее, чем снаружи, под проливным дождём. Он даже забылся минут на двадцать беспокойной дрёмой, провалившись в сон как в омут — видимо, физические и психологические перегрузки давали о себе знать, организм защищался как мог.
Он с трудом продрался сквозь сон, встряхнулся и начал погрузку. Бесконечные мешки, коробки, ящики с бутылками — он старался укладывать всё плотнее, чтобы забрать с собой как можно больше найденного барахла. Он уже давно подозревал, что ничего хорошего в будущем людей не ждёт. И те, кто успеет запастись — спасутся. Вспомнить хотя бы начало войны, когда дураки с апломбом кричали, что шапками закидают врага, что запасаться не надо и с презрением смотрели на тех, кто в лихорадке скупал в магазинах соль, сахар, чай, мыло. Те, кто этого не сделал потом горько пожалел об этом.
Погрузка затянулась, стало темнеть. Колян после длительных поисков нашёл в углу прорезиненный тент, чему невероятно обрадовался — дождь всё не прекращался и продукты точно бы испортились под струями воды. Он вытащил громоздкий тент с трудом и накрыл груду в телеге. Потом заглушил двигатель трактора — всё это время машина тарахтела на холостых оборотах, взял рюкзак с патронами и ружьём из кабины и пошёл в магазин. Пошарился на полках, нашёл полотенце и сухую одежду, разделся, вытерся, переоделся в чистое. Достал из рюкзака те банки тушёнки, что раньше бросил туда, и оглянулся в поисках орудия, которым можно было бы их открыть. Не найдя ничего, усмехнулся и достал нож, взятый им из сокровищницы в пещере. Узорчатое лезвие с шорохом вылезло из чёрных лаковых ножен. Колян прикинул, положил банку на бок, размахнулся и рубанул по круглому боку ближе к краю банки. Лезвие легко, как картон, разрубило жестянку и воткнулось в деревянный прилавок.
«Ничего себе — вот ведь булат так булат! — Колян довольно усмехнулся. — Умели делать ножи в старину».
Он поднял куски банки и начал из них с жадностью выколупывать розово–коричневые куски мяса, облепленные прозрачной дрожалкой бульона. Только сейчас он понял, как страшно проголодался. Мозг, напряжённый стрессом, не позволял ему чувствовать голод, всё это время он только пил — благо было питьё в бутылке с колой, поднятой им в пещере. Он, жуя, обшарил глазами стойки с товарами, заметил бутылку коньяка и выматерился, прочитав этикетку:
— Сучок грёбаный, из опилок суки гнали! А чего ты хотел в деревне — Мартель, что ли?
Он сорвал винтовую пробку, приставил к губам бутылку и с отвращением отпил пахнущую клопом жидкость, огнём пролившуюся по пищеводу в живот. Сморщился, сплюнул, закусил остатками тушёнки. На полке нашелся также пакет с деревянными пряниками, которые Колян безо всякого удовольствия пожевал, запив колой. Он снова приложился к бутылке — ему надо было сбросить стресс, да и голова, ещё не прошедшая после сотрясения и отдающаяся дикой болью в затылок, требовала немедленной анестезии. Уставился на бутылку — половины уже не было. Хватит. Напиваться сейчас не просто глупо, но и опасно — надо быть настороже. Он отправился на склад, нашёл там лежанку — видимо сторож или продавщицы отдыхали в свободное время, улёгся там, подтянув поближе ружьё и уснул.
Проснулся Колян с рассветом. Звёзды уже погасли на небе и край красного солнца медленно выдвигался из‑за горизонта. Тучи немного разошлись и дождь прекратился. Впрочем, одного взгляда на небо было достаточно, чтобы понять, что это лишь на время. Колян потянулся, размял мышцы и продолжил погрузку продуктов и вещей в телегу. Телега была хорошая, большая, видимо в ней возили или силос, или сено — объём её как нельзя лучше соответствовал целям Коляна.
Погрузку он закончил во второй половине дня, весь вымотанный, злой как собака и усталый. Дождь, отпустивший до обеда, опять взялся лить тропическими потоками. Коляна не отпускала мысль, что все это было довольно странно — жара, до обеда солнце, а потом проливной дождь, как в джунглях. Его раздражение сменилось беспокойством.
Колян завёл трактор и внезапно ему пришла в голову мысль — а горючее‑то он посмотрел? Тарахтеть тарахтел, а кто заправил трактор‑то? Он полез на фаркоп, к баку, отвинтил крышку, потом нашёл палку и замерил уровень солярки. Её было на четверть бака.
— Вот был бы фокус, если бы я встал по дороге! — недовольный собой, пробормотал Колян. — Что значит — башку отбило. И не подумал даже, что заправиться‑то где‑то надо будет по дороге, путь‑то не близкий.
Он влез в трактор и поехал к мтс. Осмотревшись, он нашёл заправку для сельхозтехники. Емкости с соляркой были полузаглублены в землю, и летевшие, видимо, при урагане брёвна и тяжёлые предметы ничего не смогли сделать им. Только в одном месте краем зацепили и оставили большую глубокую вмятину на цистерне — видимо, в них врезался жигулёнок, который валялся рядом вхлам разбитый. Как ещё не загорелся… Дождь помешал? Впрочем, это только в кино машина взрывается от пули или плевка главного героя. На самом деле, её может размазать по дороге, а пламени не будет.
Колян хмыкнул и выбросил жигулёнок из головы — были проблемы и поважнее. Например, как запасти горючку. Он нашёл заправочный модуль — слава Богу, что тот был рассчитан для работы в колхозе. Привод насоса был ручной, сразу предполагалось, видимо, что будут перебои электричества. Он нашёл шланг, вставил его в бак трактора и начал вертеть ручку насоса. Из шланга полилась струя горючего в бак.
В маленькой бендешке с хилым замком, тут же сбитым на землю, стояли бочки из‑под горючего. Не все из них были пустыми, но Колян один не смог бы их втащить в телегу. Поэтому он взялся за пустые, чтобы погрузить их и уже в телеге залить горючим. Тужась и треща суставами, он занимался этим несколько часов. Истощив запас мата и сил, он плюхнулся на сиденье трактора и, после короткого отдыха, потащился опять к магазину.
Время уже шло к ночи, поэтому смысла куда‑то ехать уже не было. Он поставил трактор с телегой у магазина и решил прошвырнуться по домам — может, там найдётся ещё что‑то ценное. В магазине он нашёл фонарик и батарейки — налобник он потерял в воде, когда плыл с потоком. Теперь он не зависел от темноты и мог спокойно помародёрстовать.
Два часа мародёрства принесли неожиданный результат — в одном доме, видимо доме егеря — он обнаружил карабин «Сайга» 7.62, несколько ружей, много патронов. Добычу он тут же перетаскал в магазин. С таким арсеналом он уже чувствовал себя гораздо увереннее. Он лёг спать очень уставшим, но удовлетворённым результатом двухдневных работ. Только одна мысль не давала ему покоя — что случилось? Что за катастрофа обрушилась на мир? И, главное, что с его семьёй, с Ленкой? С этой мыслью он и уснул, провалившись в тяжёлый, наполненный неспокойными видениями сон. Утром ему ехать в город. Что там его ждёт?
Есть одно преимущество у тяжёлой техники — танков, тракторов ДТ-75 — прут они без оглядки на лужи, на поперечные промоины, в которых уже бы мог безнадежно сидеть жигулёнок или даже рослый джип. Но, конечно, нет техники без недостатков — сидеть в кабине ДТ-75 было не очень удобно. Колян потёр затёкшую спину — тяжек труд тракториста. Он предпочёл бы пролежать весь день в снайперском схроне, чем на протяжении нескольких часов ехать за рычагами этого монстра, но выбора не было. А если бы и был другой транспорт, толку от него было бы, как от заклинания вуду при отгоне тучи комаров.
Дорога была забросана хламом — повсюду валялись искрошенные собачьи будки, сломанные стволы деревьев и телеграфные столбы. Тот ураган, что по неизвестным причинам прошёлся над Землёй, причесал её как частым гребешком — окружающее напоминало место падения тунгусского метеорита.
Двигатель тяжёлой машины мерно тарахтел на средних оборотах. Время от времени Коляну приходилось останавливаться и ножом сталкивать в сторону преграды на дороге — бульдозер‑то перевалился бы через препятствие, но сзади за ним тащилась телега с кучей барахла, которая точно бы не прошла безболезненно через противотанковые ежи, поставленные природой.
Наконец, километрах в двадцати от деревни дорога стала почище. Колян расслабился, и в голову полезли мысли — что же произошло? Американцы применили погодное оружие? Бред из газетки жёлтой прессы. Такие катаклизмы не оставляют без участия никакие страны, вполне возможно что и им досталось. Так что случилось? Колян задумался, придерживая рукой рычаг. В голову приходило лишь одно объяснение, казавшееся ему наиболее верным: учёные давно выдвинули идею цикличности катаклизмов, стирающих цивилизации с лица Земли. Легенды об атлантах, описание всемирного потопа в Библии взялись не с пустого места — это отголоски реальных событий, происходивших время от времени. На полюсах планеты накапливаются ледяные шапки, которые не тают. Вес, объём этих ледяных шапок увеличивается с каждым годом, столетием, тысячелетием. И наступает такой момент, когда вес этих шапок преодолевает критическую черту, Земля приобретает форму гантели, её вращение нарушается. Она ррраз — и делает переворот. Полюса начинают вращаться в плоскости экватора, а экватор переходит на место полюсов! Всё это происходит в считанные минуты, вызывая невероятные разрушения, ураганы, потопы. Все страны, все местности, находившиеся близко к океанам, морям будут неминуемо смыты, там, где наблюдалась вулканическая активность в сравнительно недавнее время — такие, как Кавказские горы или Анды (с точки зрения геологии эти горы просто младенцы) — будут разломы, вулканы заработают снова, сжигая всё вокруг. Теперь можно представить, какие страны могли остаться жить, а какие уже в мире ином…
«Основная часть России должна выжить, — подумал Колян. — Она находится на Среднерусской платформе, гор тут нет, платформа мощная, как утверждают учёные, жизнь сохранится. Опасность представляет ураган, снёсший всё, что находилось на ровной поверхности земли, да засуха, которая неизбежно должна наступить в дальнейшем».
Колян усмехнулся. Дождь лил не переставая, но он прекрасно понимал, что в конце концов он прекратится. Он решил, что дождь — тоже следствие этого всемирного потопа. Волны океана прошли почти через весь мир и лишь те территории, что находились в центре платформ, могли уцелеть, но вода, которая впиталась в почву испаряется, насыщает воздух. Потом концентрируется — и куда ей деваться? Ну, конечно залить Коляна мерзким тёплым дождём. Погодка‑то как раз за версию переворота Земли.
С этими мыслями Колян двигался всё дальше и дальше в неизвестное будущее. Он уже перешёл в состояние «на щелчке», когда человек, сам даже не осознавая того, напряжён, предельно сконцентрирован и готов к любым неожиданностям. Что будет после такого катаклизма? Его предусмотреть и предупредить нельзя, нельзя даже спрятаться куда‑то, будь ты колхозник или президент страны. Огромные массы воздуха и воды молниеносно сдвинутся с невероятной скоростью, вернее, сама Земля сдвинется. А воздух и вода по инерции останутся на месте. Уцелеют лишь те, кто как в лотерее, выиграют жизнь. Такие же случайные люди, как Колян…
Колян горько вздохнул — Ленка была в эти дни в Италии, где у них был дом. Он был почти уверен, что Италии больше нет. У него защипало в глазах. Столько пережили вместе, выжили… и вот опять. Говорили попы — кого Бог любит, того он испытывает.
«Нахрена такая любовь?! — богохульно возмутился Колян. — Сколько ещё испытаний можно терпеть?»
Колян тоскливо размышлял, сколько ещё продлится дождь, как выжить, куда ехать — скорее всего областного центра нет, а если и есть, черт знает что с ним. Выше по течению должна быть атомная станция — идиоты построили на громадной русской реке, в среднем течении, атомную станцию. Что стряслось с ней после катаклизма? Думается, ничего хорошего. Можно сразу считать, что её нет, а всё живое, что ниже по течению, превращается в пятиногих и многоруких мутантов. Весь Каспий. Значит, двигаться надо выше, гораздо выше, примерно в район Мордовии — там леса, пусть даже поломанные, но они восстановятся, реки, а значит — еда, вода. Там можно выжить. Люди приравниваются к опасности. У Коляна в телеге по нынешним временам лежат просто сокровища, только мертвый не постарается отнять его у копателя вместе с жизнью. Колян для себя решил вначале стрелять, а потом спрашивать: «Кто идёт?»
В то же время перспектива избавлять мир от тех, кто еще не успел умереть, Коляну не нравилась. В одиночку выжить трудно — не спать он не мог, а во сне человек уязвим. И оружия маловато. Буде у противника пулемёт — тут Коляну и конец.
Он подумал, свернул в голове карту — по крайней мере, ту, что была до катастрофы, — и решительно двинул тяжёлого монстра по полевой дороге влево от главной трассы. Конечно, существовала опасность утонуть где‑то в грязи, ведь даже гусеничный трактор — не панацея от болота. Но вряд ли — почвы тут были песчанистые. Вверху только чернозём, а внизу опока и песок — авось, не сядет. Всё‑таки, это почти танк… Траки шлёпали по просёлку, вода мутными потоками стекала с вертикальных стёкол трактора. Вот и ещё одна разрушенная деревня — раньше тут был, видимо, фермерский дом. Рядом с ним лежала раздутая туша коровы — её, видимо, шарахнуло о стену дома, где она и осталась лежать. Стёкла выбиты, следов людей нет — может и выжили, но ушли куда‑то.
Колян задумался — неужели и в той деревне, где он был, погибли все — неужели никто не спасся? Куда они делись, почему на месте утварь, продукты, вещи? Он не стал ломать голову над этим вопросом, махнув рукой: будет время — узнаю, пока что надо жить этим днём. Вот есть трактор, есть телега с вещами, нужен дом, пристанище, крепость. Да, крепость. Человек быстро опускается до уровня древних веков. Слезает налёт цивилизации, ценится только право сильного. Не все, да, не все опускаются до уровня инстинктов, но они умирают первыми. Это закон, закон джунглей. А Россия сейчас превратилась именно в джунгли…
Ночь застала Коляна уже далеко от того места, откуда он выехал. Он точно не знал, где он находится, приходилось объезжать раздувшиеся от воды речки, преодолевать овраги, заполненные водой. Он прикинул, что прошёл где‑то километров сто по прямой. Сколько ещё он потратил на объезды — неизвестно. Эдак тащиться до нужного места придётся месяц, горючего не хватит. Надо всё‑таки выходить на основные трассы — там есть горючее, но есть и опасность встретиться с мародёрами. Коляну не хотелось раньше времени проливать кровь.
«А ведь без этого никак не обойтись», — с грустью подумал он. И его охватила тоска: только жить начал, всё устаканилось, наступила спокойная, сытая жизнь, и на вот тебе — джунгли. Он философски хмыкнул и решил, что всё это надо забыть. Есть сегодняшний день, есть пока что все необходимое, чтобы не умереть, значит, будем жить.
Впереди показалась речка в окружении поломанных деревьев. Он остановил трактор и осмотрелся. Хотел зажечь костёр, но глянул на хляби и передумал. Влез на телегу, под прорезиненный тент, закрывавший содержимое от потоков воды, вскрыл пару банок с консервами и пообедал при свете фонарика. Несколько фонарей он нашёл в деревенском магазинчике и обрадовался им, как старым друзьям. На прилавках было практически всё, что может понадобится селянину, от спичек до батареек — эдакий своеобразный универсам. Топоры, пилы, лопаты, продукты… Это давало надежду Коляну на будущее. Какое‑то время, конечно, можно продержаться на мародёрстве, но потом надо будет строить жизнь, а для этого нужны и инструменты, и запасы продуктов.
Утром Колян дозаправил бак трактора, сливая горючее по шлангу из бочки, завёл двигатель и двинулся вперёд. Ехать ему пришлось вдоль речки, переправиться не было никакой возможности. Нужно было идти вниз по течению, в конце концов, она всё равно вольётся в большую реку, а там и до Волги недалеко. Только вот подходить к Волге у Коляна не было никакого желания — он не забывал про атомную электростанцию выше по течению, и получать ударную дозу облучения у него не было никакой охоты.
Первая деревня после выезда встретилась ему через три часа пути. Выжившие люди там остались. Крышу дома кое‑как накрыли, из трубы шёл дым. Колян было попытался подъехать поближе, но внезапно раздался выстрел и дробь хлестнула по борту трактора, благо, что дверь была закрыта. Колян зло выругался и решил ничего не предпринимать — что с дураков взять. Впрочем — дураков ли? Мало ли мародёров бродят сейчас по районам, осторожность — прежде всего. Но происшествие заставило его удвоить осторожность. Эдак на пулю нарваться можно легко, а при нынешней сырости и грязи любая рана приведёт к гибели, точно как в джунглях, где любая царапина может привести к фатальным последствиям.
Еще через пару часов езды Колян заметил какое‑то шевеление у речки, где оставались стены то ли коровника, то ли механизаторского строения. Даже ураган не смог снести эти стены, построенные ещё в советское время. «На века строили, бетона не жалели», — подумал он. Над помещением был сделано что‑то вроде навеса из зелёного армейского брезента. «Армейцы, что ли», — подумал Колян и насторожился. Из‑под навеса вышел зачуханный солдатёшка и замахал Коляну рукой. Колян повернул в сторону строения, подъехал метров на 5 от дома и остановился. Из строения выползли ещё четверо фигур в солдатской форме. Один был явно поздоровее и посытее других. Дембель — намётанным глазом определил Колян, — видимо рулит тут. Старший. И, похоже, держит всех в ежовых рукавицах — у солдата, подзывавшего его, под глазом был свежий фингал.
— Здорово, служивые!
— Здаровааа, — недружно протянули грязные фигуры. — Какие мы, мля, служивые, ты чо, дед, с дубу рухнул? Ща и службы нет никакой.
«Дембель» прокричал нарочито противным гнусавым голосом.
— Чо там у тебя, в телеге‑то? Поделись с народом! Хули ты нахапал, один, что ли, жрать будешь!?
Колян так сразу и не понял, о каком деде идёт речь. Потом вздохнул — он уже далеко не мальчик, за сорок перевалило слегка, а для этих юнцов он в отцы годился, седина у него так с тридцати лет прёт. Небритый, с седой бородой — ну кто, как не дед? Дед! Себя‑то со стороны не видно, да и не заморачивался Колян о таких вещах, как внешность. Впрочем надо бы и побриться, или уж оставить бороду‑то… Он усмехнулся — в такой момент и о такой фигне думается.
— Надо будет — один сожру, тебе‑то что? — Колян специально сгорбился и стал ещё больше похож на старого, худого, утлого деда. Со стороны казалось — всё, старикан попал, молодой, здоровый придурок сожрёт его с потрохами. Этого эффекта Колян и добивался. Надо выглядеть как можно безобиднее, а потом… потом посмотрим.
Колян знал таких уродов. Отечественная армия производила их с завидной регулярностью. Они вытворяли в армии что хотели, угнетали молодых, все низменные их черты просто утрировались в армейском быте. Офицерам это было на руку — зачем заниматься воспитанием солдат, проще набуздать одному дембелю, дать задание, и он мигом сгонит толпу молодых и всё выполнят. Что‑то вроде самодержавия.
— Да ты с дубу рухнул старый! Молись, чтобы живым отпустил тебя, старый козёл… Если что ценное найду в телеге.
Сытый подошёл к Коляну и дал ему поджопника. Колян преувеличенно уныло захромал чуть в сторону и решил посмотреть, что будет дальше. «Дембель» залез на колесо телеги, заглянул туда, присвистнул:
— Неслабо награбил, старый. Так и быть, отпущу тебя, если поцелуешь мне сапог.
Сытый заржал радостно, как жеребец, и, потягиваясь, пошёл к сгорбившемуся Коляну. Колян прижал руки к животу, изображая испуг, и аккуратно взял в правую руку рукоятку ножа. Сытый подошёл ближе, размахнулся для удара, но не успел. Рука Коляна с блеснувшим матовой рыбкой ножом мелькнула у его шеи. Сытый, видимо, ещё не понял, что он умер. Его рука схватилась за шею, в которой что то кольнуло, ожгло, рука поднялась к глазам, он попытался что то сказать, булькнул. Фонтан крови из перерезанного горла брызнул на полметра. Труп постоял ещё немного и упал в грязную лужу, дёргаясь и разбрасывая вокруг серо–красные брызги. Колян спокойно нагнулся, вытер лезвие о гимнастёрку сытого и повернулся к остальным солдатам:
— Ещё кто хочет что‑то сказать? Кто хочет моих вещей? Кто имеет что‑то против?
Он тяжело оглядел группку стоящих, под его взглядом исподлобья они сжались, явно это были не бойцы.
— Так. Протеста я не вижу. Тогда начнём разговор сначала: здорово, ребята. Как тут оказались? Чего тут делаете?
— Здрасьте… — протянули пацаны.
— Вы это… Не сердитесь. Этот урод из старослужащих. Мы тут на коровнике были от нашей части. Видать у командира тут какие‑то интересы были, нас как рабов тут пахать заставляли, — Коляну стал рассказывать один парнишка, славянской наружности, как подумал Колян, похожий на его друга детства Яшку — такой же веснушчатый и небольшой. У него же как раз и был фингал под глазом.
— Как началась эта бодяга с ветром, ураганом, мы укрылись там, где работали. А тут всё посносило, остались только мы с этим, — он кивнул головой на труп. — Он, сука, всех запугал, здоровый гад, лупил нас. Мы по домам шарились, продукты искали, он всё лучшее отбирал. Я начал права качать, тут и получил. — Он показал на фингал. — Поделом суке… А здорово вы его! Я уж думал всё, деду конец. Ой, простите, если что не так, про деда‑то.
— Да мне всё равно, — усмехнулся Колян. — Зовите меня Николаем. Можете Николаем третьим… Второго‑то сместили, а я сместить себя не дам. Ладно — какие планы, пацаны? Есть вообще какие‑нибудь планы? Или вы тут вечно будете в коровнике сидеть?
— Да вот Филя — ну этот вот тот, покойный- собирался, как вещей натаскаем, пойти в город, команду крутую собрать и всех подмять по себя. Ну типа такой бандой сделаться и данью всех обложить. Он об этом постоянно говорил, мол — власти нету, надо свою ставить. А нам всё равно, лишь бы пожрать, да там видно будет.
— А что ж вы так запустили себя‑то, а ещё солдаты! — сказал Колян. — Как чушканы все… Умыться, что, влом что ли?
Тут Колян немного кривил душой. Сам‑то он тоже и забыл про умывание, но надо же было сразу поставить всё на свои места — он старший, они подчинённые.
— Так, пацаны, команда такая: ты — как тебя звать? — он показал на парня с фингалом — Дмитрий… Ты, Дима, полезай на телегу. Там в углу, где бочки, стоят коробки — мыло, стиральный порошок, а рядом — тазики, корыта. Доставай. Вы, гоп–компания, быстро хворост тащите, костёр ладить… Да, Дима, прихвати‑ка там котёл и треногу, там большой казан новый на несколько вёдер был, я, как знал, прихватил. Продукты я сам достану, ты не найдёшь, там закопаны в ящиках.
Пацаны облегчённо вздохнули, забегали — появился вожак, существование стало осмысленным. И вроде, не злой «дед» — то, если, конечно, не смотреть на труп.
Пацаны бегали шустро, хворост ломался, котёл водружался на треногу, крупа мылась в тазике, а тушёнка открывалась консервным ножом, а не разрубалась булатом в лихом кавалерийском наскоке. Колян усмехнулся при мысли об этом.
— Пацаны! — крикнул он. — Как пожуём — помывка и стирка. Не хватало завшиветь и коростой покрыться. Всем менять барахло на гражданское — там всем хватит на первое время. Поняли?
— Ага! — Нестройно, но радостно завопили они.
Тут Колян вдруг заметил ещё шевеление в коровнике. Он резко повернулся, взглянул и с удивлением протянул:
— Это ещё что за чучела, Диман?
— Николай, я забыл вам сказать — тут ещё две девчонки прибились. Городские, видать, в гости приезжали к родне, а тут ураган. Они в подполе были, за чем‑то полезли, пока вылезли — а дома‑то и нет. Их Филя тут пользовал, говорит — гарем это мой, — Дима потупился. Было видно что девчонки ему симпатичны, по крайней мере, одна из них. — Они только с ним жили, время от времени он их поколачивал. Все говорил — типа для острастки, бабы, мол, силу любят…
— Дааа… Я гляжу ваш Филя тут неплохо устроился, сучонок. Кстати, Дима. Вот что ещё — пацаны там дров уже натаскали. Пусть берут лопаты из телеги и оттащат жмура в поле, ямку выкопают и присыпят его. Мне так‑то плевать на него, но антисанитария кругом, полежит — вонять начнёт, нам только этого не хватало. Нанюхался я за эти дни.
— Да, трупов много было, мы их в речку поскидывали, Филя велел.
— Дебил ваш Филя был, как я погляжу! Только членом трясти умел, больше ничего! Воду потом откуда брать?! Суки глупые! — Колян зло сплюнул и пошёл к двум жалким фигуркам, торчащим у входа в коровник.
— Здорово, девчонки! Чего чумазые‑то такие?
— А вы кто, дяденька? — Брюнеточка с короткой мальчишеской стрижкой опасливо поглядела на него. — А Филипп где?
— Филипп? Здоровый, рыхлый такой, да? Труп ваш Филя. Грохнул я его. Переживаете за Филю?
Блондинка с длинными, сальными волосами презрительно сплюнула:
— Щас прям, ага. Переживаем. Задолбал сука своими приколами. То ему не так, это не эдак. А от самого воняет как от помойки, хоть бы член мыл, скотина.
Брюнетка вздрогнула и предупреждающе посмотрела на блондинку:
— Ну а что я такого сказала? — вызывающе продолжила блондинка. — Не так, что ли? Что стесняться‑то… Отстеснялись уже. Теперь будем по рукам ходить, как… — Блондинка всхлипнула и продолжила говорить навзрыд. — Вот новый хозяин теперь будет.
Она заплакала ещё горше и брюнетка, не выдержав, присоединилась к ней.
— Вы нас бить не будете, дядечка, а?
Колян даже немного опешил, тем более, что женские слёзы всегда приводят мужика если не в смущение, то в смятение чувств точно. Не любят мужики женских слёз — это всегда было страшнейшим оружием женского пола против мужчин. Впрочем, против нормальных мужчин. Филю к мужчинам можно было отнести только благодаря наличию грязного похотливого отростка, а Колян нормальным мужчиной в общем‑то никогда не был. Нормальный мужчина читает Блока, говорит о политике, ругает правительство и обсуждает последние новости города — кто стал мэром и почему он не голова. Колян же был просто зверем. Простым, незатейливым мужланом с рефлексами зверя, умом человека, со своими понятиями о порядочности и чести. Он просто выживал, как выживал в детстве, на грязных улицах Города, выживал на войне, где каждый шаг по зелёнке мог стоить жизни, выживал после войны, где было ещё труднее и когда нельзя было сразу понять, кто друг и кто враг. Вот и теперь, мировая катастрофа быстро сорвала с него налет цивилизации, респектабельности, всего того, что толстым слоем наложила на него спокойная, сытая и добротная жизнь.
В теле сорокалетнего, сильного, жилистого мужика снова жил Зверь Колян, который мог легко перегрызть глотку любому, кто бы встал у него на пути к цели. Какой цели? Об этом Колян ещё не задумывался, он просто решал технические проблемы по мере их поступления. Ему нужна команда, чтобы выжить. Он — безусловный лидер, жёсткий, требовательный, но справедливый. Карающий, но и дающий благо. Чем это отличалось от боевой армейской службы? Только тем, что за ним никто не стоял. Не было высшего начальства, этих подонков и предателей в погонах, которые могли катать миссию ОБСЕ на вертолёте в то время, как внизу погибали его напарники в неравной схватке с «духами», когда там нужен был вертолёт, когда люди умирали на руках, и он никак не мог облегчить их страдания. В общем‑то, он и ушёл с военной службы, потому что скотство в армии уже просто сидело у него в печенках. В тот момент, когда он понял, что ему хочется стрелять не в зелёнку, а назад, по шатрам командования.
Колян никогда не выглядел страшным, могучим, не отличался суперсилой. Но внутри у него был стальной стержень, который сгибался, но не ломался, и, в конце концов, распрямлялся с такой силой, что все, кто попадал под удар, рассыпались в прах. Ему, конечно, было жаль девчонок, но не более того. Они попали не в то место, не в то время, но остались живы — и этому должны были радоваться. Он мог бы им много рассказать об том, чего стоит жизнь и почему они должны ценить такой подарок судьбы, но не стал. И не поймут, да и время терять не хочется. Может, сами поймут когда‑нибудь. Он хмуро–спокойно посмотрел на хнычущих девчонок в грязной, засаленной одежде, на руки с цыпками и грязную «траурную» кайму у них под ногтями и с брезгливым неодобрением сказал:
— Вот что, красотки. Сейчас идёте к телеге, залезаете на неё и в левом углу нашариваете тазики, мочалки, мыло, порошок и вперёд, наводить порядок в теле и душе. Таких грязных лахудр я близко не подпущу к нашему приличному обществу, — он хмыкнул про себя. Приличным обществом тут и не пахло, вокруг носились грязные солдатёшки, да лохматый седой то ли лесовик, то ли колхозник. — Ну‑ка быстро — геть на телегу!
Он шутливо прикрикнул на них и они испуганно порскнули в направлении трактора. Колян присел на пенёк, стряхнув с него какие‑то крошки ладонью, и дал отдых уставшим ногам, вытянув их вперёд…
«В положении лидера есть свои преимущества — они бегают, а я сижу, думу думаю, — Колян хихикнул про себя и осмотрел лагерь. — Какого я трактор‑то не заглушил? Тарахтит бестолку. Всё равно до завтра никуда не двинуться. Пока еще я всю компанию в порядок приведу…»
Он поднялся, подошёл к бульдозеру и заглушил дизель. Тот рыкнул напоследок, кинул в небо сизый клуб и затих. Колян направился к телеге и стал сливать остаток соляры из бочки в бак трактора. Слив почти до конца (не надорваться же, выливая последние литры в дырочку бака), он сбросил бочку вниз, потом залез в телегу и нашёл топор–колун и тяжеленную пудовую кувалду, прихваченную с мехдвора в деревне. Позвал двух парней, вернувшихся с поля, где они закапывали труп:
— Так, архаровцы, смотрите сюда: ставим бочку на попа. Ставьте так — ты бери колун, ставь сюда к краю. Другой берёт кувалду и ррраз! — херачит по колуну так, чтобы он прорубал железо, и так по кругу, пока дно не вывалится. Поняли? Раз поняли — вперёд.
В течение часа был слышен адский грохот. Пацаны менялись и работали по очереди. Больше чем на 5–6 ударов их не хватало — кувалда была ещё та.
«С такой кувалдой пролетариат точно освободился бы из цепей, — засмеялся про себя Колян. — Пусть тренируются, жратву свою отрабатывают…»
Наконец, борьба с бочкой закончилась, и парни торжествующе продемонстрировали вожаку донышко от бочки.
— Теперь так — оставшуюся соляру аккуратно слейте в маленькие ёмкости — бутылки и контейнеры, и перелейте в бак трактора, или, если не влезет, в другие бочки. А бочку засуньте в костёр, пока не обгорит. Ничего с ней делать нельзя, соляра такая едучая, хрен её отмоешь.
Соляру перелили, бочка обгорала на костре, Колян придумал им новое задание:
— Начинаем вычищать ваши авгиевы конюшни. Ночевать‑то где‑то надо, а у вас там насекомые небось бегают, а то и еще что похуже… А я проверю потом как убрали. Грязь найду — Филя вам доброй феей покажется.
Толпа побежала в коровник, оттуда полетели какие‑то тряпки, мусор, огрызки.
«Надо же, как быстро люди в скотов превращаются, — в очередной раз удивился Колян. — Ну вот раньше, до Судного Дня, заставь их в такой грязи валяться — они бы на меня как на идиота посмотрели бы. А сейчас вроде бы, так и надо. Нееет, неандертальцы нам не нужны. Тем более, что их гомо сапиенс сожрал, как выяснили учёные. Они были кривоногие, маленькие, грязненькие и… добрые. Не умели, понимаешь, воевать. А ещё были, видимо, очень вкусные. И Гомо Сапиенс, злой, такой же грязный, но воинственный их сожрал. Я — Гомо Сапиенс Рекс, новое производное от человека разумного, человек разумный злой».
С этими мыслями Колян отправил двух парней и девок–замарашек на берег реки чистить песком до блеска и мыть моющими средствами обожжённую бочку. Наконец и эта задача была выполнена — бочка стояла на постаменте из кирпичей, обложенная весело потрескивающими и стреляющими искрами сырыми дровами, наполненная водой из реки. На другом костре, разведенном рядом, булькал в котле шулюм из нескольких банок тушёнки, картошки, рисовой каши, плавали в нём и лавровые листки. Восхитительный запах… Колянов народ заворожённо смотрел на это пиршество.
— Давно, небось, горячего‑то не ели, а? — Колян покосился на молодняк. — Не вижу что‑то я у вас посуды, в которой еду готовили.
— Да чо готовить? Сухомятину жрали, что найдём, — ответил Диман. — И что Филя не сожрал. Он даже девкам жадился кусок лишний дать, должны были отрабатывать.
Парень покосился на девчонок, которые вздрогнули, видимо, от воспоминаний и нервно повели плечами.
— Ну что, пока, как говорится, жарится хряк, давайте обсудим, как жить–поживать дальше будем, — Колян задумчиво потёр левую руку правой, по старому ножевому шраму, почти пересёкшему тяжёлую синюю вену, одну из тех, которые синими раздутыми ручьями обвивали его мосластые жёсткие руки. — Я уже пару дней двигаюсь из губернии вверх по Волге. Выше атомной станции, так как уверен, что ниже ее всё заражено радиацией и непригодно для жизни. Там, в мордовских лесах, буду основывать поселение. Для этого мне понадобятся надёжные люди. Сразу говорю — кто пойдёт со мной выполняет то, что я скажу. Если я скажу подпрыгнуть — не спрашивает, зачем подпрыгнуть, почему подпрыгнуть, а задается вопросом, на какую высоту прыгать и сколько раз. Всем ясно?
— Ясно… — протянули и парни и девчонки.
— Ещё раз. Моё слово — закон. Никакой демократии. Кому не нравится — остаётся тут и выживает, как может, никаких претензий. Кто идёт — идёт моим путём. Ослушается — расправлюсь быстро, эффективно и страшно. Залог успеха — точное и в срок выполненное задание. Один сдаст позиции, сдрейфит — погибнут все. Считайте, что мы на войне, только тут ещё хуже. На войне в тыл можно уйти, а тут тыла нет. Все всё поняли? Не слышу? Чётче отвечайте!
— Поооняли.
«Стройбат хренов, — подумал Колян. — Учить вас надо, а то и сами сдохнете и меня подставите. Мычат как телята. Телята и есть. Диман вроде пошустрее, надо из него взводного сделать. Только назвать как‑нибудь не по армейски. Как там у казаков называлось — есаул? Вот и будет есаулом. А поселение поставим — станица назовём. Чего велосипед выдумывать, когда мои предки давно всё придумали».
Колян происходил из старого казацкого рода, который революция и война разбросали по разным уголкам страны, от Дона до Сахалина. Дед его, бывший военный, умер на Сахалине, где остался после отсидки на зоне — горячий был, после войны дембельнулся сдури, было всё — паёк, достаток. А тут чтобы выжить, нужно было пахать — и это тому человеку, который кроме войны ничего не знал. Он спился, в пьяной драке разбил голову человеку и оказался на Сахалине.
— В общем так, пацаны. Считайте, что у нас войско казачье. Я — атаман, Димана назначаю хорунжим. Вы — рядовые казаки. Все приказы мои выполнять беспрекословно. Потом я разработаю свод законов, будем их придерживаться неукоснительно. Отменить действие закона могу только я. И никто иной. Девок не обижать. Захотят с кем спать — спят. Не захотят — такие же равноправные казаки, то есть казачки. Пожалуются мне — устроим суд, повешу виновника на телеге. Всем ясно?
— Да, — девчонки переглянулись и заметно повеселели. Колян подмигнул им — «Что, налаживается жизнь, девки?». Они молча ответили взглядом — там, мол, посмотрим…
«А их уже хорошенько прокатило через жернова, — понял он. — Не хочется верить ни во что хорошее, чтобы потом не разочароваться. Я сам такой, головёшка, обугленная войной. Это тут я на месте, как и не уходил с войны, а они — розовые пумпоны, брошены в грязь, втоптаны. Психика явно нарушена. Присматривать за ними надо».
— Так, ну раз всем всё понятно — разбираем чашки, ложки. Девки на раздачу, все ужинаем, потом будем мыться и отбой, отдыхать до завтра.
Они все нашлёпали себе в миски наваристого густого варева, ребята взахлёб стали есть обжигающее кушанье.
«Небось в мирное время и жрать бы не стали, — усмехнулся Колян — Впрочем, пацаны‑то армейские, не больно‑то разносолами балованы». Ему вспомнились кадры хроники недавних времён, когда показывали солдата, чуть не умирающего от дистрофии. У Коляна эта картинка ассоциировалась со словами услышанной где‑то песни: «Я видел генеpалов, Они пьют и едят нашу смеpть, Их дети сходят с ума от того, Что им нечего больше хотеть. А земля лежит в pжавчине, Цеpкви смешались с золой. И если мы хотим, чтобы было куда веpнуться, Вpемя веpнуться домой».
Вот и пришло новое время. Нет генералов. Есть люди. Есть новая, очищенная от людей и власти земля. Как будто Земля встряхнулась, глядя на беззаконие, творящееся на ней, да и стряхнула с себя род людской. Лишь часть людей осталась, им и возрождать этот мир. Вернуться домой.
Новый народ поел, помыл миски за собой. Колян нашёл в безразмерной телеге два куска брезента.
— Вбивайте колья, оборачивайте брезентом, — скомандовал он. — Одна баня для женщин, другая для мужчин. Пока не будем нарушать традиции. Хотя какая теперь всем разница? В старину на Руси бани все общие были. В общем, моемся.
Колян не заморачивался насчёт разделения по полу, просто взял тазик, налил в него горячей воды, разделся посреди разложенного куска брезента и с наслаждением стал мыться под тёплым моросящим дождём. Взял бритву, подровнял отросшую бороду, воспользовавшись зеркалом заднего вида трактора.
«Вполне благообразная личина получилась», — с неожиданным удовольствием констатировал он. Парни и девки тайком и перешёптываясь смотрели на его сухое, жилистое, как из витого стального троса выкованное тело, помеченное следами пуль и осколков. Колян не замечал этого, мысли его витали далеко от коровника. Забот ему прибавилось. Надо думать, как пройти путь в 600 километров без потерь и по возможности, без крови. В последнем он сильно сомневался. Его очень беспокоило отсутствие оружия, серьёзного оружия. Имевшиеся у него «пукалки» были хороши, чтобы отпугнуть свихнувшегося фермера, но против серьёзной атаки не стоили и гроша. Надо пулемёты, надо снайперку. Надо автоматы, гранаты — какие казаки без оружия.
Да и о транспорте стоит подумать. Скоро все эти мототележки кончатся, да и дороги никто восстанавливать не будет. Кони — вот единственный способ иметь преимущество в войне, передвигаться быстро. Казак без лошади не казак. Колян подумал, что надо бы пошариться по деревням — кони могли и выжить. Вряд ли все деревни подверглись полному разрушению.
Надо добывать оружие. Где? Арсеналы были в отделениях милиции, войсковых частях. Но поход туда был сопряжен с большой опасностью.
«Ну а ты как хотел — чтобы оружие само в руки упало? — ругнулся он про себя и вздохнул. — Ладно. Утро вечера мудренее. Надо укладываться спать».
Он подал команду на отбой. Парни и девки потянулись в старое стойло, где уложили на землю куски брезента, матрасы из коляновой телеги и одеяла. Колян на всякий случай опять решил ночевать в телеге — мало ли чего, лучше настороже быть. Там у него было уже приготовлено что‑то вроде гнезда из матрасов и одеял. Он положил под левую руку сайгу, под правую вынутый из ножен нож и заснул под стук капели по тенту над ним.
Ночью его разбудил шорох. Кто‑то перелез через борт телеги, не удержался на ногах и с шумом брякнулся прямо на спящего Коляна. Тот моментально встрепенулся, сбил влезавшего с ног подсечкой и приставил нож к его горлу. Включив левой рукой фонарик он увидел, что это была чёрненькая девчонка, вроде как по имени Юля. Она с ужасом смотрела на него, ощущая холод лезвия у сонной артерии.
— Ну ты и дура! Ещё бы полсекунды, я бы тебя кончил! Ну кто так делает, разве можно без предупреждения? Другой бы уже тебя зарезал, твое счастье, что у меня реакция хорошая, узнать успел! Чего пришла‑то?
— Я с тобой хочу, атаман. Атаманшей хочу быть.
— Спятила совсем — я тебя первый раз вижу, а ты ко мне лезешь! Может ты меня грохнуть хотела! Скажи спасибо, что не прирезал тебя как овцу.
— Ну, можно я с тобой останусь, — прохныкала девчонка.
Колян подумал.
— Да хрен с тобой — оставайся. Только не мельтешись и давай спать вообще. Сейчас не до игрищ.
Колян кривил душой. Бабу‑то он хотел, но после всяких там Филей нырять в бабу было противно, ещё заразу какую подхватишь. Пусть отлежится пока, там видно будет. С этими мыслями он и уснул, обняв левой рукой посапывающее тёплое тело Юли. От неё пахло земляничным мылом, чистым женским телом и он даже подумал, а не напрасно ли себя в монахи записал. И тут сон навалился на него с новой силой и Колян забылся сном праведника.
Трактор уже привычно тарахтел, подбрасывая клубы сизого дыма. Колян расслабился, оставив рычаги — машина шла по прямой, поворотов не предвиделось. Рядом откинулся на засаленном сидении Диман, бледный, придерживающий перевязанную левую руку правой. На рытвинах и кучах мусора парнишка вздрагивал всем телом от боли.
«Как я мог ошибиться, — виновато подумал Колян. — Отвык уже находиться во фронтовой полосе, расслабился… Вот и результат — Диман практически выведен из игры на неопределённое время. Хорошо ещё, что фельдшерский пункт в деревушке грабанули, теперь есть чем перевязать рану и продезинфицировать. Одной палёной водкой не спасешься. Перекись да стрептоцид — это уже кое‑что. На ночь теперь обязательно надо посты выставлять, да проверять. Так и башки лишишься, не заметишь — чем ближе к большим городам, тем больше шансов встретить банды мародёров. Мы не одни такие мудрые, и в городах должно было больше народа выжить, чисто статистически. Там и дома покрепче, и подвалов больше».
Они двигались уже три дня по маршруту, намеченному Коляном. Старательно обошли город с атомной электростанцией, превратившей нижнее течение огромной реки в радиоактивную пустыню. Впрочем, пока не пустыню — живность и люди там были. Но какие? При такой интенсивности излучения они должны были светиться ночью. Вопреки досужим россказням бабулек и дедулек, незнакомых с атомными станциями, станции не взрываются как бомбы. Они разлетаются, можно сказать, медленно, разбрасывая по округе куски своей радиоактивной начинки, заражая всё, что можно. Примером может служить Чернобыльская АЭС. Только тут результат был гораздо страшнее. Заражены огромная река, моря. Не скоро, ой как нескоро земля и вода восстановятся, а последствия коллапса будут ощущаться веками. Много лет после войны в Японии рождались невероятные уроды, безрукие и безногие — результат мутации после Хиросимы. Колян мутировать не хотел, а также не хотел бы, чтобы его потомство или потомство его соратников ползало по полу на руках при отсутствии ног. Видел он такую страшную картинку в фильме о хибакуся — жертвах атомных бомбардировок.
Ранение Димана, впрочем, было результатом неосторожности и халатности. Колян сразу же позаботился о выставлении постов на ночь — чем ближе они подходили к крупным населённым пунктам, тем больше была вероятность нападения банд мародёров. Его же команда был плохо обученная, безответственная, в общем — в итоге ребята заснули на посту. До сих пор этим людям было невдомёк, что есть такие правила, от которых зависит их жизнь. Видимо, это были остатки беспечности, или они думали, что все плохое случается только с героями телевизионных передаче, а с ними ничего случиться не может. Если бы не острый слух Коляна, да не его звериное чутьё, всё могло бы быть гораздо печальнее.
В прошлую ночь Колян, уснувший после скорой возни с Юлькой, которая всё‑таки его соблазнила, услышал вроде как сдавленный крик и стон. Он раскрыл глаза — сна как не бывало, взял в правую руку нож, в левую перехватил сайгу и легко скользнул через борт телеги. Эту ночь они стояли у какой‑то деревни, где с краю были врыты в землю длинные бункеры овощехранилищ, построенные ещё в советское время, которые могли выдержать не только ураган, но и почти прямое попадание ядрной бомбы. Вся компания кроме него и Юльки ночевала там, внутри, на брезентах. Там было сухо, если не обращать внимание на затхлый запах гниющих овощей, и довольно комфортно.
У Коляна этот запах вызывал ностальгические чувства. Когда он учился в технаре, их посылали работать на овощебазу. Студенты ехали весело, с криками, песнями, щупали визжащих девок и гоношили на троих портвейн «Ахтамар». Потом он подрабатывал на овощебазе грузчиком.
Колян двинулся немного в бок, обходя дверь в овощехранилище стороной. Под ногами было сыро и скользко, грязь воспринималась уже как обыденное явление, вроде и не было никогда сухой земли и ясного голубого неба. В темноте послышились тихие голоса, он прислушался — несколько мужиков говорили о том, что надо аккуратно зайти в хранилище и перебить всех топорами, чтобы не поднимать шума. Из услышанного Колян сделал вывод, что, во–первых, постовой уснул или его убили/выключили. «Лучше для него если бы убили — прибью суку», — подумал Колян. А во–вторых — что у них есть какие‑то огнестрелы, но они не знают, сколько всего людей скрывается в помещении, и опасаются их — а, значит, не так уж и вооружены. Колхозники скорее всего, махновцы.
«Это уже неплохо, — подумал Колян. — Спецы нас давно бы уже повырезали, а тут есть шанс. Я сразу могу уложить втихую двоих, потом уйду в темноту, они начнут палить и метаться, я с сайги шмалять начну, а если пацаны в хранилище помогут — тут мародёрам и конец. А не помогут — всё равно конец. Только сразу валить отсюда надо будет — как бы родня какая не собралась потом мстить или чего ещё. Как они нас засекли? Трактор тарахтит, болтаем громко, чего не заметить то…»
У Коляна мелькнула мысль о том, какого чёрта мародёрам надо? Людей стало гораздо меньше, продуктов и товаров в разбитых магазинах — полно, чего с риском для своей жизни нападать‑то на спящих? Но он решил додумать эту мысль потом, когда жив останется. Если останется.
Судя по голосам их было человек пять–шесть. Колян присмотрелся. Тусклое красное зарево на горизонте — горит атомная станция. До неё километров сто — зарево высвечивало тёмные силуэты. Он медленно, осторожно, чтобы не скрипнуло и не щёлкнуло ничего под ногами, приблизился к мародёрам. Шаг. Ещё приставной шаг. Шаг.
Двумя секущими движениями он резанул по фигурам на уровне глотки, потом, на выходе из кувырка вперёд, пропахал третью фигуру на уровне бедра, получив в лицо горячую струю жидкости с запахом железа — видимо он рассёк бедренную артерию. При таком ранении человек в считанные секунды превращается в обезвоженный, как вампиром высосанный труп, поток крови такой мощный, что спасение зависит от первых секунд — дальше будет поздно. Можно считать, что трёх человек уже нет. Вполне удачно, если не считать кровоподтёка на щеке Коляна от камня — один из мародёров успел выпалить, видимо из дробовика и, по несчастной случайности, заряд картечи, прошедший мимо Коляна, врезался в землю, подняв в воздух какой‑то обломок кирпича и едва не высадив ему глаз. Случайность, всё случайность… В жизни многое зависит от случайности.
Колян сделал спринтерский рывок и вернулся по дуге к тому месту, где положил заряженную и снятую с предохранителя сайгу. Сайга — фактически автомат Калашникова, только без стрельбы очередями, и Колян прекрасно разбирался в этом оружии. Он привычно вскинул к плечу винтовку и остроносые пули калибра 7.62 полетели в захватчиков. Колян не испытывал зла или благородной ненависти к супостатам. В будущем и ему наверняка придётся заняться мародёрством и повоевать, отнимая у кого‑то то, что ему нужнее — цивилизация кончилась, наступило время Зверя. Просто мародёры хотели взять то, что ему принадлежит, а он не хотел это отдавать, поэтому он видел единственно верное решение проблемы — убийство всех нападавших.
Бах! Бах!… Колян считал патроны. 8 в магазине, один в стволе. Бах! — двое упали, один прихрамывая побежал в темноту — перехватить! Приведёт подмогу — не успеем уйти. Колян рванул за ним, бросив опустевший карабин, но не успел — из дверей склада выскочила тёмная фигура и кинулась на убегавшего.
«Болван! — яростно подумал Колян. — Ща он положит его — не так надо было!» Фигуры вцепились друг в друга в ожесточенной борьбе, Колян подскочил сзади к мародёру и, схватив его за довольно длинные волосы, полоснул ножом по горлу. Тот захрипел и стал заваливаться назад, увлекая за собой человека, в которого он вцепился намертво. Колян узнал Димана. Тот ворочался на трупе, пытаясь разжать руки мертвеца.
— Живой что ли, Диман?
— Живой… Черт, порезал он меня.
— А ты болван, что ли, в лоб на него бросаться? Сзади надо было глушить палкой или кирпичом! Какого хрена тупишь‑то? Где я потом хорунжего нормального найду, — усмехнулся Колян. — Сильно, что ли, порезал?
— Да плечо зацепил, руку. Да ничего. Выживу.
Диман храбрился, но по всему было видно, что ему совсем несладко, да и кровь капала тоже довольно бойко, скатываясь с его пальцев на землю в свете включённого фонарика. Из дверей выползли остальные члены их группы. Лучи фонарей осветили трупы. У двоих было огнестрельное оружие — у одного даже старый древний «кулак», обрез трёхлинейки, видимо, сохранился ещё с времён комбедов. У другого — охотничья двустволка ИЖ 12 калибра с вертикальными стволами и полупистолетной ложей. Видимо, охотника какого‑то ограбили. Если бы Колян неудачно напал на них — быть бы ему нашпигованным 12–м калибром по самое не хочу. Спасло его то, что заряд картечи на выходе из ствола летит очень кучно, пулей, и лишь потом рассыпается в облако смертоносных свинцовых пчёл. В общем — не зацепило и ладно.
Нашли они и своего сторожевого — Ваську. Тот приспал под кустом, накрывшись плащом и брезентом. Мародеры подкрались и треснули его по башке дубинкой. Васька был жив. Очнувшись, он тряс головой и все еще не мог понять, что произошло. Ружьё, которое ему дал Колян для службы, отсутствовало — его потом нашли по пути бегства последнего мародёра. В общем, все следы халатности присутствовали.
Колян брезгливо посмотрел на парня:
— Завтра при свете разберёмся. Девки, перевязали уже Димана? Нормально? Рану промыли перекисью? Точно? А то она быстро загниёт в этой грёбаной сырости… Смотрите, загубите парня. Ладно, всем спать, при свете поговорим. Петька берёт ружьё и в дозор. Смотри — не дай Бог тебе уснуть. Трупы обшарить и забрать боеприпасы и всё более–менее ценное — ножи, вещи. Что морщитесь!? Бегом выполнять, красные девицы! Это вам не пионерлагерь — прикажу и спать в обнимку с этими трупешниками будете, если надо будет!
Колян собрал оставшееся оружие, проверил, зарядил стволы и потащил их к телеге. Забрался внутрь и заставил себя успокоиться перед погружением в сон. Сердце до сих пор колотилось, расталкивая по организму разогретую адреналином кровь. Мало–помалу он стал успокаиваться, бессознательно пользуясь вдолбленной ему когда‑то инструктором методикой успокоения психики. Для бойцов спецслужб умение быстро переходить из состояния покоя в состояние боя и наоборот бывает жизненно необходимым — так быстрее восстанавливается организм после экстремальных физических нагрузок.
Рассвет наступил скоро. Коляновы люди собрали трупы, лежащие на месте своей смерти, и оттащили их в яму водопроводного колодца. Колян собрал ребят:
— Василий, ну‑ка поясни. Как они смогли подойти к тебе вплотную, чтобы ты ничего не заметил, не услышал, не подал сигнала?
— Ну уснул я… Чего там врать. Кто знал, что они тут лазят. Ни души не видно вокруг, а они тут бродят. Виноват, исправлюсь.
— Я предупреждал тебя, что на посту нельзя спать, что надо быть внимательнее, что от тебя может зависеть наша жизнь?
— Ну, предупреждал.
— Иди сюда, Василий, — Колян поднялся с места и встал перед группкой соратников.
Вася вышел из общего строя и нехотя подошёл к нему, остановившись в шаге.
— Значит говоришь — исправишься? — тихо спросил Колян.
— Ну, исправлюсь, — опять скучно повторил Вася.
Колян вдруг неожиданно и резко ударил Василия в живот ногой, тот с хаканьем согнулся. Копатель схватил его за волосы и резко ударил головой о колено так, что брызнула кровь из сломанного носа. Тот завалился на землю, Колян в ярости стал пинать его ногами с криками:
— Пидор! Гнида! Он исправится, сука! Он, долбозвон, исправится! Из‑за тебя, сучонка, чуть всех не вырезали! Если бы я не услышал, не они, а вы все бы сейчас в люке кучей говна бы лежали, сука!
Колян сдёрнул из‑за спину сайгу, дёрнул затвор. Все ахнули. Диман крикнул:
— Атаман, может не надо?! Атаман, остановись!
Колян повёл стволом, направил его на возящегося и скулящего придурка, подумал, и чуть отвёл ствол. БАХ! Выстрел прозвучал громко. Пуля ударила в сантиметре от головы Василия, обдав его рыжую шевелюру брызгами грязи и крошками кирпича. Колян обвёл глазами притихших в ужасе ребят:
— Следующего, кто уснёт на посту — убью. Теперь собираем барахло, забрасываем этого дебила в телегу и валим отсюда, пока товарищи этих — он кивнул головой на люк — не пришли проверить, почему они давно не возвращаются. Может, конечно, и нет никаких товарищей, но я не намерен ждать и проверять эту версию. Оружие у нас ещё дохловатое, поэтому рисковать не будем. Всё ясно?
— Ясно!
Поход продолжился. Колян ехал на тракторе и думал:
«Оружие. Оружие! Вот что нужно. Надо проверить арсеналы — военные части, ментовки, оружейные магазины. Хотя, вояки, конечно — идеальный вариант, но идти на маленькую армию с нашим оружием чистой воды самоубийство. Уверен, что не один я такой умный и кто‑нибудь уже добрался и до арсеналов. Одна надежда на ещё не захваченные хранилища или отъем их у населения. Не все же спецы, а дилетантов можно обыграть. Впереди город В. — там отделения милиции есть, а если они даже завалены обломками — используем бульдозер. Главное — уйти оттуда с грузом, но с оружием это сделать попроще. Сначала нужно все разведать и только потом гнать в город трактор. Лишние рисовки ни к чему. До города ещё километров 200. Горючку надо ещё подкачать, уже ополовинили. Жрёт тракторишка в три горла. Заправки по трассе, но хрен его знает, как оттуда достать соляру — чем выкачивать? Впрочем — у них обязательно есть люки для технических работ, можно вёдрами набирать, а потом перелить в бочки».
Колян свернул под тридцать градусов в сторону, где должна проходить трасса. Риск, конечно, но придётся на неё выходить — без горючего они точно никуда не доедут.
Четыре дня казаки двигались в сторону лесов без приключений. По дороге им встретилось две заправки, чему не все были рады — черпать солярку вёдрами, задыхаясь от солярной вони — занятие не из приятных. Колян с удовольствием отметил, что в роли атамана есть свои преимущества — черпал и заливал, конечно, не он. За пять километров до развалин районного города Колян загнал трактор с телегой в овраг, со своими помощниками отцепил телегу и оставил девушек и одного охранника обустраивать лагерь. Сам же с двумя соратниками, одним из которых был опухший от побоев, но уже отошедший Васька, отправился на бульдозере в город.
Картина развалин была, конечно, удручающей. Зданий, в общем‑то, не осталось, куда ни глянь лежали кучи щебня, бетона, изогнутых металлоконструкций. Главной задачей разведгруппы Коляна был поиск местного отделения милиции, где мог находиться арсенал с оружием.
Как найти отделение? Где стояло увд? Колян этого не знал. Только местный мог помочь им в поисках. Колян заглушил трактор и оставил охранять их единственный транспорт Василия, строго приказав не спускать с него глаз под страхом смерти, а сам с Диманом двинулся на поиск аборигенов. Искать их он решил по запаху. А как ещё их найти — огонь‑то они должны жечь, готовить еду, сушить одежду? А, значит, есть дым, а дым чуется за сотни метров.
Они шли тихо, прижимаясь к остаткам домов. В шелесте дождя и ветра глухо звучали шаги по скрипящим осколкам стекла и кирпича. Наконец Колян почуял, что откуда‑то пахнуло дымом. Он сделал знак Диману — осторожнее. Пполучить пулю или заряд дроби в живот в нынешнее время равносильно смерти. Ни больниц, ни операционных не осталось, а сырой тёплый климат быстро приводит к нагноению.
Наконец они подошли к чему‑то вроде лаза в подвал, откуда шёл запах дыма и слышались приглушённые голоса.
— Диман, — шепнул Николай. — Ты останься здесь и спрячься в укрытие, пока я не позову. Если я позову, тогда смело идёшь ко мне. Если услышишь шум и увидишь, что я сваливаю — прикрываешь, отсекаешь тех, кто побежит за мной, валишь наверняка и без жалости. Понял?
— Понял, — Диман кивнул. Его трясло от волнения.
— Не бойся, может, всё нормально будет. Не все же зверюги–мародёры, — подмигнул ему Колян. А про себя подумал, что все, но незачем заранее пугать пацана. И так его вон как колбасит.
Колян осторожно пошёл к входу, подняв руки вверх к затылку, как бы показывая, что он безоружен. На самом деле, к его лёгкой непромокаемой куртке на спине был пришит девушками карман, в который как раз поместились ножны с ножом. Рукоятка была как раз на уровне воротника и он мог в доли секунды вытащить нож, если понадобится. Он решительно, но без резких движений прошёл по проходу, перекрытому занавесью из какой‑то ткани, видимо портьерной, отодвинул ее и вошёл.
Его глазам открылось довольно обширное помещение — наверное, это был подвал или полуподвал, возможно, какое‑то складское помещение. Возле низенького окошка, выходившего во двор, стояла железная печка, чадившая из железной трубы, выведенной в окно — её‑то дым и учуяли коляновцы. У стен были наложены какие‑то постели, топчаны, висели верёвки, на которых сушилось тряпьё. В комнате было человек двадцать–двадцать пять, занимавшихся какими‑то своими делами — кто‑то зашивал одежду, кто‑то просто спал. Были здесь и дети разного возраста. В общем, с виду небольшая община, каким‑то образом собравшаяся в наиболее пригодном для жизни помещении.
Колян вошёл и вполголоса поздоровался с народом, сразу пытаясь понять — кто тут главный, какова степень опасности и чего стоит ожидать:
— Здравствуйте. Кто тут у вас главный? Мне поговорить надо.
Люди притихли, повернувшись к вошедшему. В подвале мгновенно воцарилась жутковатая тишина.
— А ты кто такой? — навстречу к нему выдвинулся мужик лет за пятьдесят, с виду крепенький, держа в руках топор наготове.
— Э..эээ… Ты с топором‑то полегче. Я чего, враг что ли какой, ты меня с топором встречаешь? — хмыкнул Колян. — Видишь, я без оружия.
— Сейчас все враги, — уже более миролюбиво проговорил мужик. — Говори, чего надо и вали. Нам лишние рты не нужны. И так жрать нечего.
— А что, так плохо? Магазинов мало, что ли? Мало продуктов, барахла? Это в городе‑то?
— Парень, ты что, с Луны упал? Продуктов… Что протухло от сырости и воды, а что крысы сожрали. Они лезут из всех щелей, всё нахрен сожрали — и еду, и одежду. Того и гляди, нас сожрут. Откуда такой взялся?
— Да я в деревне был. В город с самого… ну, с Начала не заходил.
— Ясно. Ладно, присаживайся, толкуй, чего хотел. Меня звать Михаил.
— Я — Николай. Мне нужен проводник. Из местных, хорошо знающий город. Человек, который может помочь мне найти некоторые дома.
— Какие дома? Чего найти‑то?
— Ладно, мне нужно найти место, где стоял УВД. И еще парочку оружейных магазинов.
— Яааасно…. — мужик испытующе глянул на Коляна. — Думаешь стволами разжиться?
— Думаю! — решительно сказал Колян. — Без стволов сейчас нельзя. Как, кстати, у вас обстановка в городе? Бандиты есть? Кто‑то держит верх?
— Ну, есть, как без этого. Да мы все бандиты, — горько усмехнулся Михаил. — А кто же ещё? Чего награбим, тем и живём. Пока консервные банки есть, ещё поживём. Как влага их добьёт — будем жрать другу друга. Каннибализмом займёмся. А чего ещё‑то делать? Производства никакого нет, пахать–сеять мы не умеем, только жрать да срать… Одно слово — городские.
— Вот что, Михаил. У меня есть, что предложить всем вам, но вначале мне нужно добыть оружие, без него нас раздавят, как мышей. С дробовиками много не навоюешь.
— Ну а что оружие? — перебил его мужик. — Что могли достать сверху — уже разграбили. Все охотничьи магазины, что смогли откопать. УВД, правда, не трогали — просто потому, что его развалило крепко, там такие завалы. Ты думаешь, сможешь их разгрести? Бесполезно. Пробовали. Объём совершенно неподъёмный.
— В общем, так, — решился Колян. — Мы едем в леса, образовывать свою «республику», что‑нибудь вроде «Войска Донского», по типу казаков, и зовём себя казаками. Будем с нуля организовывать жизнь. Я предлагаю вам всем присоединиться к нам, правда, на одном условии. Я — Атаман, я буду править, мои приказы исполняются беспрекословно, я отвечаю за защиту своих подчинённых, за организацию быта и все остальное. Без единовластия, самодержавия, чёткой структуры власти сейчас не прожить.
— Не много на себя берёшь? — рассмеялся Михаил. — А если кто не захочет тебе подчиняться?
— Не захочет — остаётся с крысами. Если пошёл со мной — значит, подчиняется правилам и законам нашего Войска. Останетесь здесь — вымрете, а до того как вымрете, одичаете, будете друг друга жрать — сам сказал. В общем — предлагаю подумать, поговорить с людьми, а пока выделить мне проводника.
— Да не достанете вы ничего! Я же сказал — там кучи мусора и всё.
— Достанем. Мы на бульдозере приехали.
— Дааа? — Михаил задумался. — Ну тогда, может, и достанете. А насчет предложения твоего подумаем. Иди пока погуляй, я тут с народом потолкую.
Колян легко поднялся и пошёл на выход. На улице он негромко позвал Димана, тот сразу поднялся из‑за груды камней в метрах десяти от входа со словами:
— Ну, атаман — чего долго так?! Я думал всё, трындец тебе, заглушили там.
— Рано хоронишь. Давай присядем, подождём. Я с их старшим потолковал. Они там решают, как дальше жить. Главное, чтобы не решили нас прибить. Ну а чтобы их ответ нас неприятно не поразил — ложись‑ка ты снова вон там, за стенкой, и на прицел вход возьми. Если что — вали сразу того, на кого я пальцем покажу. Вроде переговоры нормально прошли, но кто его знает… бережёного Бог бережёт.
Диман залёг в укрытие, а Коля закурил, присев на обломок бетонной плиты, свалившейся с многоэтажного дома по соседству.
«Вот почему мародёры бродят по деревням, — думал он. — Тут скоро голод начнётся, если уже не начался. Крысы вокруг и люди, как крысы. В деревне прожить можно за счёт сельского подворья, охоты, рыбалки. Эти же ни хрена ничего не умеют — прямой путь им в могилу».
Колян просидел так минут сорок, потом из прохода показались три фигуры — в центре шёл Михаил, а его сопровождали два парня с довольно неприятными лицами, без особого одухотворения на них. Михаил обратился к Коляну угрюмо, пряча глаза:
— В общем, я с народом поговорил. Вроде большинство не против с тобой пойти, но вот есть загвоздка — не хотят некоторые, чтобы пришлые рулили. Типа переворот у нас — пацаны говорят, теперь они рулить будут. Вот Петя и Андрей теперь у руля, а не я, понимаешь? — Михаил поднял голову и в упор, не мигая, посмотрел на Колю. — Они говорят, трактор тебе ни к чему. Сдай им его, тогда жив уйдёшь.
— Да что ты, старый, с ним рассусоливаешь! — зло сказал один «одухотворённый». — Слышь, брателла, трактор где оставил, колись давай. Тебе он уже ни к чему! — и он направил ствол охотничьего ружья на Коляна.
— Э–э… Ты чего? — Колян испуганно сказал парням. — Ты ствол‑то отведи, ненароком пальнёт ведь! А кому теперь трактор к чему?
Парни заметно расслабились — чувак оказался не такой и страшный.
— Нам к чему! Трактор показывай где, говорю!
Колян повернулся к парням:
— Да вот, вот он, — и указал пальцем на одного и парней, одновременно поднимая руку к затылку.
Бах! Кровавые брызги и кусочки мозга залили Коляна. И тут же, как по сигналу, он выхватил из‑за воротника нож и метнул его в другого отморозка. Тот, заваливаясь назад, рефлекторно нажал на спуск ружья и упал на спину, выставив рукоятку ножа в хмурое, покрытое тучами небо. Кровь выглядела лужей вишнёвого варенья и растекалась ручейками по захламлённой мостовой. Михаил сидел на обломке плиты, зажав рукой левую руку — сквозь рукав дряхлого пиджака проступало красное пятно и с кисти руки капали красные капли.
— Зацепил, сука! — зло пробормотал Михаил. — Вот и прикинь, как я тут рулю. Раньше справлялся, а как только до дела дошло — сразу бунт, анархия. И как с этим народом быть? Не зря раньше, до революции пороли нагайками. Ты прав, Николай, без власти нельзя. Одичают, суки. Эти двое самые отмороженные были, их не будет — всё будет в норме. Я людей соберу, пойдём мы с тобой. Знаю, что прав ты во многом, и вижу, что человек решительный и умелый. Думаю, не облажаешься, если что. Я тебе чем могу помогу, только и ты меня если что не забывай, ага?
— Само собой, будешь заместителем моим. Один вон за кучей сидит. Только молод ещё. Пацан. А у тебя опыт. Кем был то до События?
— Завхоз в школе, — вздохнул Михаил. — А так — военный на пенсии.
Колян обрадовался:
— Как раз ты и на месте будешь! Замом по строевой и замом по тылу в одном лице. Давай‑ка сейчас тебя перевяжем, а то я зама лишусь, ещё не получив, да промыть надо рану — есть чем?
Они сняли с Михаила пиджак, рубашку. Раны была неглубокой, но противной — заряд дроби сорвал ему большой лоскут кожи возле плеча, практически обнажив мышцы. Надо было зашивать, но прежде продезинфицировать рану, чтобы избежать заражения. Николай махнул Диману, тот вышел из‑за кучи и они вдвоем повели пошатывающегося от шока Михаила внутрь. Там Михаил быстро навёл порядок, в двух словах объяснив ситуацию. Бабы засуетились, принесли горячую воду, перевязочные материалы и стали ухаживать за Михаилом. Через сорок минут рана была зашита, обработана и забинтована — кое–какие перевязочные средства и медикаменты у них имелись, видимо, собранные по аптекам.
Ещё через двадцать минут Николай, Диман и ещё четверо мужиков шагали по направлению к трактору. Больше всего Колян боялся, что трактора не обнаружится на месте — Василий был бестолковым и ненадёжным. Но потом с облегчением вздохнул — трактор на месте, Вася в здравии выполз откуда‑то из‑за кучи щебня. Можно было двигаться на место раскопок. Они набились в кабину, повисли по бортам, и трактор с тарахтеньем пополз вдоль по улицам.
Проводники объясняли, как проехать. Некоторые улицы были полностью забиты обломками так, что даже трактор не мог их преодолеть. Приходилось долго объезжать завалы другими путями, но, в конце концов, они подъехали к месту, где раньше стояло здание УВД. Оно ничем не отличалось от остальных развалин, и лишь местный житель мог отличить это место от других. Видно было, что кто‑то пытался расчищать проходы внутрь здания. Но конструкции, упавшие вниз, намертво перекрыли все возможные лазейки.
Колян задумчиво смотрел на здание УВД — эдак и трактором не разгребешь такую гору. Одно дело куча кирпичей, другое — практически целые блоки из старинного кирпича, их даже ураган не смог сломать. Только взрывать…
«Взорвать можно двумя путями — с помощью пороха и аммонала», — соображал Колян.
Поразмыслив, Колян аммонал исключил. Казалось бы, все очень просто: взял аммиачную селитру, перемешал её с 20 процентами алюминиевой пудры, и готово мощное взрывчатое вещество. Но селитра очень гигроскопична, а вокруг потоки воды — сырое вещество не даст такого эффекта, какой нужен при взрыве. Да и взорвать её сложно, нужен детонатор, и не просто патрон какой‑то: аммонал можно прострелить пулей, жечь огнём и с ним ничего не будет. А детонаторов нет.
Порох же, заключённый в замкнутую ёмкость, ничуть не хуже мог служить цели. Его можно было найти только в оружейных магазинах. Колян знал, что порох там хранится в плотных металлических банках, скорее всего им удастся найти сухой. Если, конечно, мародёры не всё обобрали, да и они в основном патроны таскали.
Колян быстро переговорил с проводниками и они двинулись по адресам магазинов. В двух из них они нашли то, что искали. Мужики сделали импровизированную волокушу из листов железа, сорванного с крыш, и зацепили её за трактор — на ней лежало более полутонны упаковок с бездымным охотничьим порохом «Сокол».
День уже близился к вечеру и Колян распростился с проводниками, договорившись встретиться завтра у окраины города. Трактор с Николаем и двумя его бойцами потарахтел по направлению к телеге. Через два часа, уже почти в темноте, они приблизились к лагерю, где стояла телега. За время их отсутствия происшествий не было, кроме того, что оставшиеся переругались, решая, кому работать, а кому нет. Порох быстро перегрузили под тент.
Колян только сейчас почувствовал, как он устал и проголодался. Он с жадностью съел большую чашку похлёбки. Ему очень не хватало хлеба, но в этой сырости его было невозможно хранить. Коля отдал чашку дежурной девчонке и пошёл в телегу спать, приказав Диману назначить постовых. Через пять минут он провалился в сон.
На следующий день Колян и его спутники отправились в город, прихватив с собой пустую бочку из под солярки. По дороге к месту назначения они подобрали людей Михаила. Путь к УВД был недолог — они залезли на волокушу с порохом и, весело посматривая по сторонам, с удовольствием ехали по улицам, как бойцы в 45–м на броне танков по Берлину. Колян остановил трактор у груды развалин УВД. Ещё в прошлый раз он наметил место закладки — развалины перекрывали вход в подвал, подземные этажи здания, где и находился арсенал районной милиции. Главным было убрать с дороги металлические конструкции и бетонные плиты, наглухо запечатавшие вход.
Мужики сняли бочку с волокуши, подкатили её к месту закладки, поставили вертикально и начали, вскрывая банки с порохом, засыпать его в горловину бочки, время от времени потряхивая её для равномерного распределения пороха. При этом двое человек держали над бочкой на вытянутых руках кусок непромокаемой клеёнки, чтобы моросящий дождь не намочил порошка. Бочка медленно, но верно наполнялась. Колян прикинул, как соорудить фитиль для подрыва бочки, достаточный, чтобы вовремя выбежать из эпицентра взрыва — такое количество пороха должно было рвануть так, что осколками могло порубить всё в округе пятисот метров. Дело нешуточное — нитропорох сгорает молниеносно.
Бочка была наполнена. Её завалили набок, накрыв куском клеёнки в виде навеса. Колян дал приказ уводить трактор от места взрыва подальше, а сам остался с Диманом и ещё одним человеком из группы Михаила.
— В общем, так, мужики — бежать придётся что есть сил, — сказал он им. — Впрочем, вы сейчас идите к трактору, а я подожгу верёвку (которую заранее вымочили в каше из солярки с порохом) и тоже рвану в вашу сторону. Ни к чему всем рисковать сразу. Как рванёт — смотрите, чтобы не побило кусками бетона.
Веревки хватило метров на тридцать. Из бочки вытекал ручеёк сизого порошка, засыпая верёвку.
— Атаман, давай я подожгу. Я быстро бегаю. Если что со мной случится — никто и не заметит, а если тебя не будет, мы все тут сгинем, — неожиданно сказал Диман.
— Точно, атаман! — поддержал парнишку человек Михаила. — Не дело тебе самому бегать, не дай Бог чего. Могу и я остаться.
Колян посмотрел на соратников.
— Ладно, мужики. Тогда, Диман, ты оставайся, но без фанатизма. Не надо на амбразуру грудью тупо кидаться, как идиоту, надо взорвать и удрать живым. Вы все мне нужны живые, с руками и ногами. Понял?
— Понял! — весело проговорил Диман.
«Эх, дурачок, — подумал Колян. — Все думают, что они бессмертны, что глупой смертью гибнет всегда кто‑то другой, не они. А им всё нипочём. Сам таким болваном был. Впрочем, БЫЛ ли?» — усмехнулся он.
— Дождись, пока мы отойдём подальше. Выжди минут десять, потом поджигай. Близко не лезь, а как подожжёшь верёвку — беги как можно быстрее. Она будет тлеть какое‑то время.
Колян и его спутник быстро устремились от завала. Через несколько минут показался тарахтевший на холостых трактор.
— Вы чего тут — на народном гулянии, что ли?! Трактор за стену завели, сами за него спрятались! Нехрена смотреть, как на салют, это вам не шутка! — рявкнул Николай.
Все забегали, трактор вполз за остатки старинной стены. Дореволюционные здания, несмотря на трещины, сопротивлялись урагану гораздо упорнее, чем новоделы. Потянулись минуты томительного ожидания. Наконец в конце улицы Колян с облегчением увидел фигуру Димана, несущегося, как спринтер к финишной ленточке. Вдруг земля вздрогнула и как будто вздохнула.
Один килограмм бездымного пороха выделяет около 900 л газообразных продуктов. Несколько сот килограммов нитропороха «Сокол» подняли в воздух кучу мусора и обломков деревьев. Взвился в небо сизый дым. Земля заходила ходуном, как при землетрясении. Колян быстро вскочил в кабину трактора, по которой замолотили камни. Люди повалились на землю и закрыли головы руками. Эффект от взрыва был потрясающим во всех смыслах даже на расстоянии. Порох, воспламенившийся в замкнутом пространстве, за доли секунды отдал всю свою мощь взрыву. Колян даже боялся подумать, что стало с Диманом. Обнадёживало лишь одно — тот был на достаточном удалении от эпицентра взрыва. Может и уцелел.
Когда обломки перестали сыпаться сверху, люди начали подниматься, некоторые были оглушены упавшими камнями. Их приводили в чувство или просто грузили бесчувственных на волокушу. Трактор рванул вперёд, хрустя гусеницами по мостовой, прямо по кускам бетона и арматуры, усыпавшим улицу. Впереди Колян увидел фигуру Димана — тот лежал в неестественной позе, как кукла.
Атаман соскочил с трактора, стал ощупывать его, прислушиваясь ухом к груди парня. Сердце билось очень тихо и прерывисто. Под Диманом натекла лужа крови — куском бетона с торчащей арматурой ему снесло скальп над ухом, оголив почти полголовы. Колян дал команду погрузить Димана на волокушу.
После погрузки раненого он снова рванул на полной скорости к месту взрыва — надо было срочно найти арсенал и вывезти. Взрыв прогремел на многие километры и кто‑нибудь мог заинтересоваться, чего это там гремит, а стычки с неизвестным противником были сейчас явно лишними. Подъехав к УВД Колян оценил эффект от взрыва: бетонные конструкции, прикрывавшие вход в подвалы УВД, раздробило и унесло в сторону. Воронка обнажила засыпку под асфальтом, сорвав верхний слой, как обёртку, и унесла в отвалы искорёженную арматуру, брёвна, мусор. Вход всё равно находился под грудой обломков, но теперь это были не мощные бетонные конструкции, а кучи щебня, с которыми отлично справится бульдозер.
Николай послал гонца за помощью к Михаилу. Парнишка быстро убежал с поручением, Колян привычно уселся за рычаги бульдозера и принялся методично освобождать вход в подвал. Через час–полтора работы вход был практически открыт, осталось расчистить его вручную от кирпичей и мусора, чтобы пройти внутрь. Этим занялась толпа народа, приведённая Михаилом. Женщины занялись уходом за ранеными, остальные по цепочке передавали кирпичи, расчищая проход. Наконец и он был свободен — в него легко протискивался человек, большего и не требовалось.
Колян зажёг налобный фонарик и вместе с несколькими добровольцами спустился вниз. Внутри было все спокойно. У двери лежал практически разложившийся труп в форме милиционера — видимо, дежурный. Его, видно, засыпало и он умер там мучительной смертью от голода и жажды. Коляна передёрнуло — если бы он не выбрался из пещеры, он лежал бы так же. Запах стоял жуткий. Двух парней вырвало фонтаном, Колян и сам с трудом сдерживал позывы на рвоту. Продукты разложения, в которые входит меркаптан, имеют необычайно стойкий и сильный запах, въедающийся даже в железо на молекулярном уровне.
Они перешагнули через труп и прошли через комнату чистки оружия, увешанную плакатами с пистолетами и автоматами в разрезе и различными призывами к правильному поведению с оружием. В конце комнаты обнаружилась стальная дверь с «кормушкой», запирающаяся электрозамком изнутри. Как оказалось — она была не стальная, а только окована листами жести. Через час борьбы с дверью топорами, ломами и пудовой кувалдой, она была побеждена, со скрежетом распахнулась и Колян шагнул в оружейку.
На стеллаже висели связки ключей от оружейных ящиков. В них рядами стояли пистолеты макарова, короткоствольные автоматы калашникова 5.45, лежали цинки с патронами. В нескольких ящиках были бронежилеты и даже несколько бронекостюмов серо–стального цвета, выдерживающих многократные попадания пуль калибра 7.62 и крупнее. Это были очень тяжёлые и неудобные костюмы, превращающие человека в подобие танка. Также нашлись гладкоствольные карабины с зарядами слезоточивого газа, картечными и другими патронами. Нормальный специализированный арсенал отдела внутренних дел. Коляна, правда, несколько раздосадовало, что там не было осколочных гранат, только шумовые. Но ждать от отдела УВД в небольшом городе арсенала с Иглами и Мухами было глупо. О чём Колян тут же и подумал, успокоившись. И то хорошо — с охотничьими дробовиками больно‑то не навоюешь, а воевать им предстояло точно, в этом Коля был совершенно уверен. Он приказал всем вооружиться по полной, набить магазины патронами, надеть разгрузки и бронежилеты. Сам взял автомат, к нему удлинённые пулемётные магазины, два пистолета, набил патронами и магазинами все возможные карманы и ёмкости. Порадовался найденным пяти снайперским винтовкам — одна даже была с ночным прицелом. Колян выбрал себе обычную. Зарядил её и тоже повесил на себя.
— Сейчас выходим. Я иду первым и осматриваюсь — взрыв мог привлечь нежеланных гостей. Будьте осторожнее. И друг друга смотрите не перестреляйте в суматохе.
Он пошёл вперёд, чутко прислушиваясь к тому, что делалось наверху. Вроде всё было тихо. Забрезжил свет в конце коридора, они подошли ко входу, выключили фонари. Николай жестом сдержал остальных, выжидая, пока глаза привыкнут к свету. Затем осторожно выглянул наружу.
Трактор все так же тарахтел двигателем, крапал мелкий дождь, пахло сгоревшим пироксилином бездымного пороха и тянуло трупным запахом из коридора УВД.
— Вроде всё тихо, пошли. Но поглядывайте по сторонам.
Колян расставил посты вокруг входа УВД, остальные спускались вниз и выносили оружие, боеприпасы и снаряжение, укладывая его на волокушу. Через несколько часов всё было закончено. На волокуше громоздилась внушительная гора военного снаряжения, накрытая брезентом от любопытных глаз. Люди Коляна были увешаны всевозможным оружием, перевязанные раненые устроены с краю волокуши. Разношерстная группа двинулась за трактором в путь.
По дороге они остановились у подвала, где жили люди Михаила. Там они быстро покидали на волокушу оставшиеся нехитрые пожитки общины, и вся толпа, напоминающая цыганский табор, двинулась к тому месту, где Николай оставил телегу. Через полтора часа они были на месте. Атаман выставил посты, потом собрал на совещание Михаила и ещё одного человека из его окружения, представленного Михаилом как своего помощника. Диман участвовать не мог, он всё ещё был без сознания после контузии обломками, но состояние его было стабильным и, вроде, уже неопасным. Ранения в голову вызывают обильное кровотечение, потому казалось, что состояние парня было удручающим, но оказалось, что всё не так уж и плохо.
— Итак, мужики, — начал Колян. — Нам надо двигаться дальше. Оружие теперь у нас есть, так просто нас не взять. Но обольщаться не надо — тяжёлого позиционного боя мы не выдержим. Народ необученный, оружие лёгкое стрелковое, против тяжёлых пулемётов и гранат не устоим. Двигаемся как можно глубже в леса, ищем подходящую базу — дом отдыха, турбазу, особняк, захватываем ее. Если будет необходимо с боем. Главное — наличие воды рядом, укрытие от ветров и наличие топлива — дров. По пути подбираем всех желающих присоединиться, строго фильтруем их. Оружие давать только проверенным людям, тем, кого знаем. По дороге отправляем группы фуражиров по окрестным населённым пунктам в поисках полезных вещей — продуктов, инструментов, лекарств. Нужен ещё транспорт. Любой. Машины, трактора, повозки. Опросите людей — кто умеет водить и ремонтировать технику, кто служил и умеет хорошо обращаться с оружием. Михаил, организуй курсы — пусть на отдыхе все учатся обращаться с оружием. Мало ли что случится, все казаки и казачки должны хорошо уметь стрелять и не бояться оружия. Какие будут вопросы?
— Да вроде всё ясно. А что делать, если кто‑то не хочет подчиняться?
— Диман как очнётся, поздоровеет, возглавит службу безопасности. Пока тех, кто накосячил, ведите ко мне. Мы тут как на фронте, нам некогда долго размышлять, будем сходу решать. Михаил берёт на себя также фуражиров. Подбери спокойных, уравновешенных людей, вооружи их, обрисуй задачу — найти источник продуктов и товаров и известить нас. Мы подъедем и загрузимся. Сколько могут — пусть сами донесут. Ты, Артём, бери на себя охрану лагеря, организуйте вместе с Михаилом быт людей.
С появлением нескольких десятков людей хлопот прибавилось — нужно было сделать навесы от дождя, обеспечить всех продуктами, организовать питание. В конце концов лагерь затих, люди воспряли духом и успокоились — появилась цель, какая–никакая организация, власть. Это вселяло в них надежду на доброе будущее.
Длинный обоз тянулся по дорогам на северо–запад. Бесконечный дождь сменялся часами солнечной, жаркой погоды, тогда земля парила, как старая мокрая фуфайка на печке, пахла травами, ветром. Было очень тепло, как в тропиках. Природа начала оживать — чудом выжившие птицы свиристели и чирикали в поломанном, но пышно расцветающем лесу, трава, только начинавшая отрастать, вымахала по пояс в сырости и тепле, всё вокруг пышно росло и цвело. К обозу присоединялись новые люди. Нашлось и несколько грузовиков, что очень облегчило задачу командирам казаков. Им на руку было то, что ночи стояли теплые и не требовали обеспечения людей верхней одеждой.
Впрочем, были и минусы тропической жары. Остро встал вопрос гигиены — Николай опасался болезней, в жарком климате распространявшихся молниеносно. При малейшем подозрении на дизентерию или холеру, люди сразу же изолировались в карантинную повозку до излечения. Они строго следили за соблюдением гигиены — по лагерю ходили специальные люди и смотрели за состоянием одежды, посуды казаков и требовали соблюдения чистоты.
Были, конечно, и недовольные такими строгостями. Их по решению командиров прилюдно выпороли плёткой, после чего недовольство стихло, и люди истово начали блюсти чистоту. Среди уцелевших нашлось и несколько медработников — от медсестры до заведующей отделением районной больницы, которые стали ответственными за медицину.
Дорога проходила почти без столкновений с местными жителями, за исключением двух случаев, когда пара фуражиров была обстреляна из огнестрельного оружия и легко ранена. Николай приказал поджечь дома, из которых был произведён обстрел. Они так и не узнали, кто на них напал. Да это было и неважно. Карающая акция была сделана специально, для устрашения — чтобы больше никому в голову не пришло напасть на них. Жизнь в лагере беженцев как‑то устоялась — днём они продвигались вперед километров по сорок, потом становились на ночлег, разбивали лагерь. Утром собирались в путь снова. Казалось, так будет вечно. Командование казаков взяло на себя роль загса — они завели большую книгу, в которую вписывали новые создавшиеся семьи. Человек привыкает ко всему, даже к жизни после вселенской катастрофы.
Диман отошёл после контузии и носился по лагерю, налаживая порядок. В исключительных случаях он обращался к Николаю, когда не мог сам разобраться в ситуации или надо было устроить показательный суд и аутодафе нарушителю порядка. Впрочем, кроме банального мордобоя–бытовухи, скандалов на почве ревности и мелкого пакостничества ничего особо криминального не было. Людям в процессе выживания просто некогда было думать ни о чём криминальном, для этого не хватало времени и сил.
Через некоторое время все были разбиты на подразделения, во главе каждого встал старшина. Он отвечал за хозяйственные дела его группы, разбирал конфликты, а если конфликт был слишком серьёзным — дело переходило к суду старшин. Если же стороны были недовольны судом — конечной инстанцией был уже Войсковой Атаман, то есть Колян, который находился на положении самодержца и мог отменять решения, миловать или наказывать. Он сразу решил построить жёсткую централизованную систему управления, так как это был наиболее эффективный в экстремальных условиях способ управления. Колян, в общем‑то, не особо задумывался о том, что он строит самодержавную империю, но он интуитивно понимал, как надо делать, и руководствовался здравым смыслом.
Все общеизвестные законы человечества основаны на здравом смысле и опыте, так что ему не пришлось выдумывать велосипед. Разработанный им совместно с замами свод законов, спешно написанный за два дня в качающейся тележке, представлял из себя нечто среднее между сводом законов Хаммурапи и уставом Войска Донского. Многие учёные считали, что современные законы вышли из кодекса Хаммурапи — начиная с презумпции невиновности (человек невиновен, пока не докажут обратное) и заканчивая семейными правовыми отношениями. Древние законы шумеров, дошедшие до нас в виде клинописи на древнем базальтовом столбе, чётко перекликаются с нынешним правом.
В 1901 году французские археологи обнаружили во время раскопок в Сузах, столице древнего Элама, большой черный базальтовый столб с изображением царя Хаммурапи и текстом его законов, написанных клинописью. Текст законов состоит из трех частей: введение, в котором Хаммурапи объявляет, что боги передали ему царство для того, чтобы сильный не притеснял слабого, перечисляет благодеяния, которые были им оказаны городам своего государства; 282 статьи законов; обширное заключение.
Была и часть о земельной собственности. При царе Хаммурапи частная собственность на землю достигла наивысшего уровня развития. Царским и храмовым хозяйством управлял царь. Земли могли свободно продаваться и сдаваться в аренду, передаваться по наследству. В Законах Хаммурапи имеется ряд статей, посвященных аренде поля, сада, еще не освоенной земли. Земельные наделы воинов и имущество солдат подчинялись особому правовому режиму.
В ряде статей упоминаются различные виды имущественного найма: помещений, домашних животных, судов, повозок, рабов, устанавливается плата за них, а также ответственность в случае потери или гибели нанятого имущества. При помощи договора личного найма нанимали сельскохозяйственных рабочих, врачей, ветеринаров, строителей. Законами устанавливался порядок оплаты труда этих лиц и их ответственность за результаты труда.
Хаммурапи первым начал взимать с крестьян налоги серебром, а не продукцией. Многим приходилось брать серебро в долг у торговцев — тамкаров (ростовщиков) за дополнительную плату. Тем, кто был не в состоянии расплатиться с долгами, приходилось отдавать в рабство кого‑нибудь из родственников. Хаммурапи несколько раз отменял все накопившиеся в стране долги, но справиться с проблемой долгов ему так и не удалось, так как среди тамкаров были не только торговцы, но и сборщики налогов, и хранители царской казны. Своими законами Хаммурапи стремился оградить должника от кредитора и предотвратить долговое рабство.
По Законам Хаммурапи Брак заключался на основе письменного договора между будущим мужем и отцом невесты и был действительным только при наличии этого договора. Главой семьи был муж. Замужняя женщина могла иметь свое имущество, сохраняла право на принесенное ею приданое, имела право на развод, могла наследовать имущество после мужа вместе с детьми. Однако права жены были ограничены: за неверность, определяемую в законе как прелюбодеяние, она подвергалась суровому наказанию. Но мужу разрешалось иметь побочную жену, если законная жена его была бесплодна. Будучи главой семьи, отец имел сильную власть над детьми: он мог продавать детей, отдавать их в качестве заложников за свои долги, отрезать язык за злословие на родителей. Наследниками являлись не только родные и усыновленные дети и внуки, но и дети от рабыни — наложницы, если отец признавал их своими.
К преступлениям против личности законы относят неосторожное убийство, а об умышленном убийстве ничего не говорится. Подробно рассматриваются различного рода членовредительства: повреждения глаза, зуба, кости. Отдельно отмечается причинение побоев. Имущественными преступлениями называют кражу скота, рабов. Отличными от кражи преступлениями считаются грабеж и укрывательство рабов. Преступлениями, подрывающими устои семьи, законы считают прелюбодеяние (неверность жены и только жены) и кровосмешение. Преступными считались действия, подрывающие отцовскую власть.
При определении наказания руководствовались «принципом талиона» — «мера за меру», когда виновному назначалась та же участь, что и потерпевшему. Наказаниями за имущественные преступления были смертная казнь, членовредительство или штраф, многократно превышающий стоимость украденного. В случае неуплаты штрафа виновного казнили. Наказаниями за преступления, подрывающие основу семьи, также были смертная казнь (за прелюбодеяние), членовредительство (например, отрубление руки сыну, ударившему отца).
Ведение процессов по уголовным и гражданским делам начиналось по жалобе потерпевшей стороны. Судебный процесс носил состязательный характер, причём бремя доказывания целиком лежало именно на заинтересованных сторонах, участниках процесса — обвинителе или истце и обвиняемом или ответчике, а также на их свидетелях. Доказательствами служили свидетельские показания, клятвы, ордалии (испытание водой). В некоторых случаях требовалось наличие свидетелей и/или документа с печатью. Особый вид доказательств составляли обращения к «божьему суду». Речь идёт о клятвах перед богами и ордалиях, состоявших в том, что обвиняемый бросался (или его бросали) в реку, и считалось, что его судьба зависит от воли бога реки: если он был невиновен, то всплывал, а если виновен — тонул (то есть бог реки «забирал» его). Предполагалось, что боги неминуемо поразят смертью клянущегося ложно; поэтому принесение такой клятвы считалось в ряде случаев достаточным доказательством для оправдания и подтверждения правоты, а отказ принести клятву — доказательством справедливости обвинения.
Хотя в тексте Законов Хаммурапи нет прямого упоминания того, что царь являлся кассационной или апелляционной инстанцией, в одной из статей проскальзывает намёк на традиционное царское право помилования (если муж пощадит свою прелюбодейку–жену, то царь автоматически дарует помилование любовнику); кроме того, трудно сомневаться, что царь при желании мог казнить, кого хотел.
Конечно, древние законы были очень суровы, но в целом — разумны и справедливы. С помощью кодекса можно было чётко регламентировать каждый шаг казаков. В тех случаях, когда ситуация не подходила под какой‑то закон, Колян принимал решение сам, основываясь на советах своих замов или не принимая их во внимание. Преимущество самодержавия. Человек, вставший во главе государства, обладающий полной властью, может развить это государство в могущественную, процветающую державу, если он будет основываться на здравом смысле и порядочности — Колян был в этом уверен.
Через три месяца его народ насчитывал в своих рядах более чем пятисот человек. Они двигались уже очень медленно, покрывая в день не более 20 километров, отягощённые большим количеством различного скарба и слабыми членами общества. Он разослал во все стороны разведчиков с целью найти подходящий объект недвижимости для его людей. Разведчики ускакали на лошадях. Первое, что сделал Николай, это приказал реквизировать и собрать по деревням всех имеющихся в наличии лошадей — без них счастливое будущее было невозможно. Люди были вмиг отброшены в средние века рукой природы, нужно было приспосабливаться к реалиям жизни. Какое‑то время еще можно было эксплуатировать автотехнику, сохранившуюся после апокалипсиса. Но машины на глазах приходили в негодность, разрушаемые агрессивной средой и безжалостным временем, а производить и поддерживать их было невозможно из‑за разрухи и отсутствия ресурсов. Лишь лошади могут производить себя сами, находить корм под ногами и служить и транспортом, и боевой техникой — понимал Атаман.
Теперь Коля не сидел за рычагами трактора — нашлись и трактористы, и повара, и медработники. Структура Войска сформировалась довольно чётко. У него оставался только один вопрос, касавшийся веры. Тут всегда крылась опасность… Люди на их пути попадались разные — и русские и нерусские, истово верующие и атеисты.
Без веры выжить было нельзя. Вакуум в верованиях всегда заполняется чем‑то нехорошим — сатанизмом или сектантством, но и различие в течениях христианства, как показала история человечества, часто приводит к войнам. Этого допускать было никак нельзя. Потому, после долгого размышления, Николай огласил такое решение: вера будет единой для всего войска, христианство без разделения на православие и католицизм. Каждому был предоставлен выбор — остаться в Войске Казаков или покинуть его. Как ни странно, хотя не всем пришлось по вкусу решение Атамана, никто не покинул Войско — да и глупо было бы покидать безопасную и сытую жизнь ради сомнительных отклонений в верованиях.
Следующий шаг был сделан в отношении семейных отношений. Колян не без удовольствия заявил, что каждый мужчина может взять в семью сколько угодно жён, при условии полного обеспечения женщин и их детей. Это было сделано для того, чтобы пристроить одиноких, оставшихся без поддержки женщин, а также максимально быстро увеличить количество людей. С этой целью были запрещены аборты, а сделавшие их подпольно лишались всего имущества и после порки изгонялись из Войска. Что, в общем, было равносильно смерти. Современный человек не мог выжить в нынешних условиях без поддержки рода.
Сирот–найденышей оказалось столько, что Николай изменил своё решение распределять детей по семьям казаков. Вместо этого он задумал создать что‑то вроде пажеского корпуса или, скорее, янычарского — для мальчиков, где они воспитывались бы в воинских традициях, в истовом поклонении своему народу, своему атаману. Николай нашёл воспитателей и инструкторов по воинскому делу. Мальчиков до 17 лет обучали воинским обязанностям, усиленно вдалбливали им понятия о чести, о вере, о любви к своему народу. Из них должна была выпестоваться гвардия, на которую в будущем мог опереться Николай. Такая тактика воспитания уже оправдала себя в прошлом — янычарские корпуса были самым мощным оружием турок. Дети–сироты, воспитанные в духе ислама и любви к своему народу, были готовы зубами загрызть любого, кто угрожал их стране. Их называли «львами ислама». Их страшились десятки стран Европы, Азии, Африки. Они были яростными, жестокими, упорными и неподатливыми. И это была лучшая в мире профессиональная пехота, какой ещё не видел мир.
Раз в пять лет у христианских подданных султана отбирали мальчиков пяти–двенадцати лет, определяли их в турецкие семьи или специальные школы, где обучали турецкому языку и нормам ислама. Безропотно послушные и физически закалённые, к 17–20 годам они становились янычарами — «воинами ислама». Янычары называли себя «рукой и крылом Османской династии». Султаны холили их, превозносили, лично вникали в обучение и быт, использовали в дворцовых конфликтах и в подавлении мятежей.
Так продолжался поход казаков в будущую землю обетованную. За эти месяцы цыганский табор из разношёрстной группы людей превратился в строго иерархическое военизированное подразделение. Но этого было мало. Необходимо было основать осёдлое поселение, столицу, где и могла сосредоточиться новая власть.
В один прекрасный день к Николаю прискакал Диман с криком:
— Нашли! Нашли, атаман!
— Чего нашли‑то? Сокровища Чингисхана? Потерянный горшок? Носок с дыркой? Ты чего Диман орёшь как оглашены? Докладывай, как следует, чётко и без эмоций.
— Атаман! Докладываю — нашли объект, подходящий для расположения базы. Место обалденное — озёра, леса. Коттеджи немного порушены, но восстановить несложно. Загвоздка только — там уже засела группа какая‑то, мы даже поговорить не смогли, они сразу стали палить. На переговоры не идут — по ходу, обделались, как нас увидели. Засели за забором и палят. Мы отвечать пока не стали, к тебе сразу поскакали.
— Интересно. Поехали, посмотрим на них.
Казаки вскочили на лошадей. Николай отдал приказ встать лагерем до особого распоряжения. Через два часа езды они подъехали к красивому озеру. Виднелись здания из красного кирпича, забор. Казаки оставили лошадей в лощинке, под присмотром молодого паренька, и пошли на пригорок осматривать местность. Коляну очень понравилось место: всё, что было нужно для жизни, было перед его глазами. Большое озеро, тянущееся с севера на юг, комплекс из нескольких больших зданий, красивая набережная, замощённая плитами. Конечно, всё было в запустении, но всё можно было отремонтировать. Вокруг был густой хвойный лес.
— Мужики, у кого есть белая рубаха или майка? Давайте сюда. Вырубите шест — сейчас пойдём на переговоры. Пойдём Диман и я. Если что с нами случится — сровняйте с землёй эти сараи. Поняли?
— Поняли. Только может, ну его? Не надо? Может сразу и сровняем?
— Я не хочу лишней крови, тем более крови казаков, — покачал головой Колян. — Как ни берегись, а часть наших погибнет при штурме. Мне этого не надо. Вам тоже. Попробуем договориться, если не удастся — будем валить. Пора нам обрести дом. А это место идеально для этого подходит. Так что, альтернативы нет.
Николай взял шест с привязанной к нему белой майкой, поднялся на ноги и пошёл к виднеющимся в двухстах метрах воротам на турбазу. Диман шагал рядом с ним, сжав зубы.
Атаман шёл осторожно, плавно, не делая резких движений. Рядом сопел сломаной перегородкой носа Диман, спотыкаясь о кочки.
— Диман, если что — сразу падай на землю и отползай вон за то дерево. Не кипешуй и жди, когда наши выручат. Без геройства! — сквозь зубы проговорил Николай.
— Атаман, ты сам будь осторожнее. Ты тоже не ахти как осторожничаешь, — огрызнулся Диман. — Без тебя нам всё равно труба.
— Ладно, разберёмся, — проворчал Колян.
Они подошли на сто метров к воротам, Николай остановился и замахал шестом с белой тряпкой:
— ЭЭЭЭЙ! Есть кто там?! Айда поговорим!
Через пять минут молчания, когда, казалось, что уже ответа не будет, прозвучал ответный крик:
— А чо нам с вами разговаривать‑то! Вы нам нахрен не сдались! Своих ртов хватает! Идите нахрен отсюда, покеда целы!
— Мужики! Вышлите переговорщиков, с атаманом нашим поговорите, дела обсудим, а то как‑то не по–людски?! — крикнул Диман.
— Нах нам ваш атаман не сдался, бендеровцы гребаные! Валите отсюда — три секунды вам на отступление!
Неизвестные подкрепили свои слова выстрелами. Из под ног Николая и Димана брызнули крошки земли, а одна пуля воткнулась в сосну рядом с Николаем.
— Они на поражение стреляют ведь, ублюдки! — ошеломленно прошептал спутник Коляна.
— Валим, Диман! — и мужики зигзагами, чтобы затруднить попадание стрелкам, побежали в укрытие за пригорок. Ещё несколько пуль ударило совсем рядом, потом стрельба утихла. Николай и Диман подошли, отдуваясь от быстрого бега, к группе казаков. Те ругались матерно и грозились в сторону турбазы. Николай достал бутылку с водой, отхлебнул, послушал воинственные крики и сказал:
— Так. Хорош базлать. Они, в общем‑то, правы, что нас не подпускают. Это их право. А наше право — взять то, что нам нужно. Не получается по–хорошему — будем брать силой. Нам деваться некуда. Народ хочет осёдлости, нормальных условий жизни, покоя, а не вечной дороги. День за днем нарастает недовольство и нам пора уже разрядить ситуацию. Как ни жаль, придётся брать базу штурмом. Главное — потерять при этом как можно меньше людей. Запомните — это вам не детские игры, это бой, и кто‑то из него уже не вернётся. Поэтому становимся лагерем там, у речушки, отряжаем отряд разведчиков и наблюдаем за турбазой. Не думаю, что у них там хорошие бойцы, но оружия должно хватать. Судя по звуку, у них сайги, охотничьи ружья и помповики — всё‑таки это турбаза, значит, тут охотились. Скорее всего, там засели охранники и обслуживающий персонал базы. Тут места укрытые, видать ураган прошёл верхом, горы прикрыли их, поэтому хорошо сохранилась база. Запас боеприпасов у них есть и, скорее всего, даже автономное электропитание. Надо выяснить сколько у них бойцов, какие посты, сколько их. Это на тебе Диман. Давай, занимайся. Завтра к вечеру у меня должны быть все данные. Не забудьте наш лагерь скрытыми постами окружить, самих бы ещё не перерезали. Всех любопытных отлавливать и до поры до времени запирать в ящик. Всё понятно?
— Понятно!
— Раз понятно — все по местам, три человека со мной в лагерь.
Казаки с Николаем поскакали к своему лагерю, а Диман и ещё группа его бойцов осталась на месте. Ночь прошла спокойно. Только утром Коляна разбудил Диман:
— Атаман, мы лазутчиков поймали, погляди.
Николай вышел, с хрустом потянул плечи и сделал несколько размашистых движений руками, разгоняя сон. У палатки казаки держали двух парней с перевязанными верёвкой руками.
— Вот, поймали у лагеря — шарились тут. Хорошо, скрытые посты были, они и попались. Спрашивали, что делали — не колются. Мы и решили отвести их к тебе, подумали — ты лучше знаешь, что с ними делать.
— Что‑что, башки им отрезать и всё тут, раз молчат, — хохотнул Колян. — А что ещё делать‑то? На войне как на войне. Они вчера в нас палили, хотя мы с белым флагом были, парламентёрами, а, значит, поставили себя вне закона. Так что раздевайте их до гола, сейчас их сначала кастрируем, а потом головы отрежем и бросим их у ворот базы.
Колян незаметно подмигнул одним глазом Диману — мол — не слушай, это так, фарс.
— Ну что, приступайте, помолясь. Эй, лазутчики, в Бога веруете? Пять минут вам помолиться, потом некогда будет. Жаль, конечно, молодые ещё парни… Жили бы ещё и жили. Но вы сами выбрали себе судьбу. Приступайте, мужики.
У одного парня после слов Николая на штанах расползлось темное пятно и резко запахло мочой. Оба лазутчика упали на колени и, рыдая, начали взахлёб просить:
— Не надо! Не надо! Мы всё расскажем! Нас послали разведать, кто вы такие и сколько вас! Мы всё расскажем!
— Ну вот, другое дело, — удовлетворённо сказал Николай. — Дмитрий, давай их к себе в палатку, допроси. Убирай их отсюда, воняет как из сортира. Похоже, один ещё и обделался.
Колян сморщил нос и шагнул назад в палатку, надел рубашку и пошёл к навесу столовой пить чай. Он мог, конечно, приказать приносить себе завтрак в палатку, но привычка быть как все брала верх. Впрочем, от нее ему скоро придётся избавляться, подумал он. Человек, принимающий решения, влияющие на жизнь и смерть многих людей, должен быть для своего народа небожителем, гением и вождем нации. Иначе кое–кому в голову обязательно придет мысль — а почему это он во главе, почему не я? Ведь он такой же, как и я: руки, ноги, голова, он так же ест, пьёт, испражняется, истекает кровью. Николай хотел избежать ошибок древних вождей. По возможности, конечно.
Он попил чаю, съел пару яиц вкрутую, предложенных ему дежурной поварихой. Постовые казаки питались в общественной столовой за счёт общества. Остальные получали свой паёк строго по количеству душ. Пока у них был только натуральный обмен — все сдавали в казну общины продукты и товары, откуда имущество распределялось на всех. Впрочем, пока всего было вдоволь. Фуражиры набирали в заброшенных населённых пунктах всё, что нужно, и ещё несколько лет можно было вполне прожить припеваюче за счёт мародёрства. Но время пролетит незаметно, поэтому нужно уже сейчас налаживать хозяйство. Не хватало прежде всего муки, хлеба — расплодившиеся грызуны и сырость уничтожили все запасы этого продукта. Сохранились лишь продукты, упакованные в металлическую посуду, но и их надолго не хватит. С этими мыслями Николай вошёл в штабную палатку, где завершался допрос лазутчиков с базы отдыха.
Как оказалось, на базе находилось около ста человек. Из них — примерно сорок бойцов. В основном это были охранники базы, егеря, во главе которых стоял некий олигарх, отдыхавший тут со своей компанией и телохранителями. Его компания состояла в основном из тёлок–моделей да парочки прихлебателей, а вот телохранители Николая очень заинтересовали. Они могли стать проблемой и положить много коляновского народа, если, конечно, это настоящие бойцы.
Впрочем, по рассказам лазутчиков Николай понял, что это были больше «кожаные затылки», а не настоящие телохранители, быки, пригодные лишь придавать значимость фигуре, которую охраняли. Этот олигарх с помощью быков сразу же захватил власть на базе, и теперь они отсиживались, проедая и пропивая то, что было запасено на складах. Куда большую опасность представляли егеря — эти стреляли без промаха из своих карабинов. Как оказалось, егерям стрелять по парламентёрам приказал этот олигарх. Егеря стреляли, но не попадали в людей из карабинов с снайперским прицелом на сто метров. Николай не поверил, что егеря могли промахнуться, и был уверен, что они не попали в цель лишь потому, что не хотели в нее попасть. Значит, в лагере противника был разброд и шатание.
Руководство этой группы захватило все склады. Пьяные идиоты проводили все время, развлекаясь оргиями с моделями, которые приехали с олигархом, и молодыми женщинами, подобранными по окрестным деревням и дачным посёлкам. Вообще, как Коля заметил, почему‑то больше всего после катаклизма выжило именно женщин. Их соотношение к выжившим мужчинам было примерно один к шести. Он не мог дать этому разумное объяснение. Но припомнил статью, когда‑то давно прочитанную в одном популярном журнале, где на полном серьёзе рассматривалось исследование учёных, что женщины более живучие, чем мужчины, и меньше поддаются стрессам.
Как известно, в одном из зарубежных государств существовал закон, согласно которому, если в автомобильной катастрофе гибли одновременно муж и жена, а детей у них не было, то наследование шло к родственникам жены, так как женщина жила, по определению, на несколько минут дольше, чем мужчина. Тогда это сильно позабавило Коляна, но теперь он был готов поверить в эту теорию. В их войске на сотню боеспособных мужчин приходилось не менее 4–5 женщин. Доходило даже до драк между женщинами за право жить с мужчиной, тем более, что все ограничения на брак были сняты. Иногда в дела семейные приходилось вмешиваться администрации, чтобы предотвратить смертоубийство. Бабы были все резкие, заматеревшие во время путешествия, и не только за словом в карман не лезли, но и могли спокойно кулачный бой начать — благо, что они наравне с мужчинами проходили воинскую подготовку.
Солнце склонялось к вечеру. Появились дозорные от базы. Ничего нового они не сообщили — всё увиденное ими, в общем‑то, подтверждало слова лазутчиков. Посты, конечно, на базе выставили, но служба неслась из рук вон плохо. Кто‑то спал, кто‑то бухал… раздолбайство, одним словом. Как их до сих пор не захватили, Коляну было непонятно.
Атаман стал обдумывать план наступления. Неожиданно к нему в голову пришла мысль — а что если отпустить этих парней, чтобы они рассказали о том, что видели своими глазами. Это бы имело дезорганизующий эффект — охрана базы, скорее всего, впадет в панику. Они‑то считали, что имеют дело с мелкими группами беженцев–мародёров, а не с крупной военизированной группой. Подумав ещё немного, Колян утвердился в этой мысли. Был у нее, конечно, и минус — враг успеет подготовиться к их наступлению. Но плюсов было значительно больше.
Он объявил лазутчикам, что отпускает их. И передал с ними сообщение следующего содержания: «Предлагаю вам добровольно сдаться. Тот, кто сдастся и вольётся в наше войско, будет наравне с нами получать все блага и нести все обязанности. Тот, кто будет не согласен с нашими порядками, может уйти сразу. Если кто‑то возьмёт в руки оружие и направит его против нас — будет убит. Без вариантов. Время для раздумий, на чьей вы стороне — сутки, до завтрашнего вечера».
Лазутчиков вывезли за лагерь и транспортировали к базе. Колян ломал голову, как избежать потерь при лобовом штурме. А они обязательно будут, в этом он, к своему сожалению, был уверен. В армейских руководствах всегда приводилось соотношение потерь атакующих к обороняющимся три к одному. Такой порядок Николая не устраивал. Даже 1 к 10 для него было роскошью. Потерь надо было избежать любой ценой. Он сидел, жевал кашу с тушёнкой, запивая горячим чаем и думал.
«Главная проблема — огневые точки на кирпичном заборе. Нам надо перебить стрелков прежде, чем они завалят кого‑то из наших. Со снайперками это задача несложная. Пару пулемётов на холмах… Эх, всё равно потери будут! — он досадливо поморщил лоб. — Танк бы… танк. Стоп. Есть же бульдозер. Если его обшить железом — кабину, двигатель, нож вперёд — вот тебе и таран. Подбить гусеницы они не могут — гранат нет».
Он пошёл к Михаилу и дал ему распоряжение сделать из трактора танк. Тот понимающе кивнул головой. Через час вокруг трактора кипела работа, стучали кувалды, визжали полотна пил по железу. Задача оказалась не такой простой, как казалась на первый взгляд — железо должно было быть достаточно толстым, чтобы прикрывать двигатель. Впрочем, двигатель как раз не особо беспокоил Николая — поднятый нож бульдозера практически скрывал двигатель, а его прострелить было можно только из противотанковой пушки. А вот кабина тракториста была удобной мишенью, как и бак за спиной водителя. Инструментов же для резки толстого железа у них не было. Кое‑как они загородили кабину листами железа, стараясь ставить его под углом, чтобы пули рикошетировали. В любом случае трактористу придётся несладко.
Тут Коля вспомнил про взятые в УВД костюмы высшей защиты. Двигаться в них, конечно, было невозможно, но с горем пополам рычаги трактора дёргать можно. Костюм, каска–сфера — их пули не пробивали. Это был выход.
Всё было готово к ночи. Оставалось лишь выдержать срок, который Николай дал осаждённым. Ночь прошла беспокойно, он ворочался с боку на бок. Даже секс с Юлькой, которая так и оставалась при нём всё это время, не принёс долгожданного забытья. Он лежал, взмокший после соития и думал, думал о том, как далеко он ушёл от того Коляна, который добывал себе хлеб насущный, раскапывая окопы и блиндажи, оставшиеся после войны. Он был Коляном где‑то далеко внутри, но его мало–помалу вытеснял Николай, атаман казачьего войска, самодержец… И только время от времени Колян выскакивал изнутри и требовал резких и необдуманных действий. Тогда Николай засовывал его поглубже и снова становился полководцем, думающим за многих.
Остаток ночи прошёл в метаниях, он то просыпался и прислушивался, то опять засыпал, обняв рукой тёплое упругое, пахнущее миндальным кремом тело Юльки — даже в такое время бабы где‑то ухитрялись добыть косметические принадлежности, видимо потрошили парфюмерные магазины, ухмыльнулся он. Наконец наступило утро. Николай чувствовал себя разбитым и уставшим. Он пошёл к речке умыться, потом направился завтракать.
Путь преградила группа людей, ведомая двумя казаками. Они доложили, что это были беженцы с базы.
— Приветствую вас! — сказал Николай. — Это все тут, что решили уйти?
— Да больше хотели. Там у нас бунт начался. Пятерых Валентин, наш старший, убил. Одного сам убил, остальных — его прихлебатели. Мы убежали. В общем, сейчас у них человек двадцать бойцов осталось, но они самые ярые, стрелять будут, как следует. А он ещё прошлый раз заметил, что мы по вам стреляли плохо, не поверил. Оружие отобрал, посадил под арест, но мы ушли. Так что — принимайте нас к себе, если можете, — проговорил мужик лет пятидесяти, в камуфляже, с честным открытым простым лицом — скорее всего егерь.
Николай поговорил с ними, предупредив, чтобы они выполняли все законы Казачьего Войска. К обеду стало ясно, что новых беженцев уже не будет, и Николай дал приказ выдвигаться к базе. К трактору прицепили волокушу, на неё погрузились бойцы. Часть казаков ехала на лошадях, уже не шарахающихся от тарахтящего монстра рядом с ними — долгий путь приучил животных к виду трактора. Через два часа они были на месте.
Николай расставил бойцов по точкам, дал им задание и приказал ждать сигнала. Сигналом должен был служить его выстрел из СВД. Он прилёг на вершину холма и в бинокль стал разглядывать базу. Там услышали тарахтенье двигателя трактора, зашевелились, забегали и замерли у стен и ворот базы. В это время казаки одевали в броню водителя трактора. Всё было готово к штурму.
— Мужики, отставить геройство! — произнес Колян. — Вы мне нужны живыми! План такой — трактор движется на ворота, мы под его прикрытием перемещаемся к базе. Они сразу начнут стрелять, задача снайперов — снять всех, кто на стене. Пулемётчики прижимают очередями всё, что шевелится, а потом, когда трактор вынесет ворота базы, пулемётчики снимаются с точек и тоже бегут к базе. Снайперы так и остаются в укрытии и валят всех, кого смогут зацепить. После входа на базу начинаем зачистку. Патронов не жалеть, валить всех, у кого в руках будет оружие — стреляет он в вас или нет — без разницы. Те, кто не хотел стрелять — уже оттуда ушли или под замком сидят. Кстати, будьте поаккуратнее с запертыми — они не при делах, а нам пригодятся. Ну, с Богом…
Он перекрестился. Его примеру последовали и остальные казаки. Они затаились за трактором. Трактор взревел двигателем, затряс покрывашкой над выхлопной трубой и, лязгая траками, двинулся вперёд. Некоторое время всё было тихо, потом с стороны базы начался ураганный обстрел. Пули 7.62, вперемешку с картечью, летели как свинцовый град. Рикошетом уже ранило двоих казаков, правда легко. Один припадал на левую ногу, его штанина намокла от крови — Николай жестом приказал ему забраться на сцепное устройство за трактором, оставаться на открытом месте ему точно было нельзя.
Пули с визгом рикошетировали от ножа бульдозера, высекая жёлто–белые искры, проносились рядом на излёте, жужжа, как невидимые шмели. Кабина трактора была изрешечена — стальные листы, которыми кое‑как умудрились её закрыть, мало помогали от пуль калибра 7.62. Всё‑таки, сайга, что ни говори, была автоматом Калашникова, который считался одним из самых мощных стволов стрелкового оружия. Дробовые заряды, конечно, были для железа как горох, но вот боевые патроны… Водителя спасал лишь мощный противопульный костюм и сфера, которые поймали уже не менее 30 пуль. «Водитель потом будет как битый палками, — подумал Николай. — Но главное, что живой и не раненый, отойдёт».
Огонь с базы постепенно стихал, подавляемый огневиками казаков. Николай осторожно выглянул из‑за трактора — человек шесть уже висело в разных позах на стенах базы. «Молодцы снайперы!» — порадовался он. Трактор неумолимо приближался к воротам базы. Кррррак! Ворота рухнули, высаженные ножом бульдозера.
— Огонь! — крикнул Колян. — Первые номера валим всех налево, вторые направо!
Они вошли на территорию базы спина к спине, боком в ворота, короткими очередями сбивая всё, что шевелилось справа и слева. Коляну под ноги свалился парень, сбитый выстрелом мордастого мужика с пистолетом, которого атаман полоснул очередью слева–направо, и тот, как изломанная кукла, улетел к стене здания. Под ним тут же разлилась красная лужа, похожая на лужу от разбитой банки вишнёвого варенья.
Николай почувствовал, как у него рвануло рукав. Он посмотрел на руку — цел, только прострелило ткань. Стрелявшего, видимо, снял снайпер и тот, как подкошенный, упал с крыши прямо под гусеницы трактору, который с хрустом раздавил его, проехав поперёк. Только ноги мертвеца, ещё не знавшие, что тело уже умерло, мелко задёргались, торча из под проползавших гусениц.
Николай отмечал всё это краем сознания. У него не осталось мыслей, работали лишь простые рефлексы. Пол–оборота, фигура, очередь три патрона, под укрытие трактора, выглянул, назад, очередь два патрона, посмотрел назад, шевелится, очередь — добил, нырок за трактор.
Внезапно бой прекратился, так же быстро, как и начался. Ватная тишина навалилась на бойцов. Чирикали птички, и только стоны раненых нарушали спокойствие. Николай подозвал своих бойцов и вдруг подумал, почему такая тишина‑то? Трактор не тарахтит, упёрся в бетонный фундамент высокого здания с прилепленной имитацией круглых камней и замер. Казаки вытащили водителя из кабины. Последние выстрелы в упор тот получил прямо в сферу — это было, наверное, похоже на удары молотом, и он потерял сознание. Его привели в чувство. Он обводил мутными бессмысленными глазами казаков, не узнавая их.
Николай приказал положить его в тень, рядом с остальными ранеными, затем бойцы проверили оружие и пошли на зачистку территории. Нужно было проверить много помещений — база занимала большую территорию, и перед ними стояло множество отдельных небольших туристических коттеджей. В одном из зданий вспыхнула стрельба, шум, Николай побежал туда. На земле лежал один из казаков — молодой парень, присоединившийся к ним ещё с группой Михаила. Он зажал руками живот, сквозь пальцы дорожкой пробивалась кровь.
— Сунулись в здание, а там у них, походу, ресторан был. Вниз подвал идёт, продукты, наверно, там хранили. А они из темноты начали палить, Костян и попал, — сказал командир группы, мужик лет сорока. Потом наклонился к Николаю и тихо сказал. — Не жилец он. Я видал такие ранения — без срочной операции не прожить и пары часов.
— Давайте сюда костюм водителя, сферу. Готовьте шумо–световые гранаты, — скомандовал Николай. Костюм принесли. — Одевайте на меня!
— Атаман, может не надо, сам‑то?
— Я сказал — одевайте! — У Коляна адреналин бил в крови, клокотала ярость, он чувствовал вину — может, не стоила база этих оборванных жизней? Костюм противно вонял и был мокрым изнутри — водитель парился в нём два часа.
Николай стиснув зубы, приказал подать себе два автомата с воткнутыми длинными рожками от пулемётов. На голову ему водрузили помятую с одного бока тяжеленную «Сферу» и он скомандовал:
— Гранаты в подвал!
Одна за другой пластиковые цилиндрики заскакали по ступенькам подвала. Раздался страшный грохот. У тех, кто там находился, барабанные перепонки должны были просто лопнуть от звукового удара. А световая волна была такой силы, что если бы Николай не закрыл глаза, то не смог бы видеть минут десять, не меньше. Эти гранаты применялись спецслужбами для усмирения террористов — после их взрыва человек минут пять ничего не может соображать, полностью дезориентированный и оглушённый. Ну а если это произошло еще и в замкнутом пространстве…
Николай не хотел больше терять ни одного бойца — он вошёл в подвал бронированной машиной и сразу с двух рук открыл огонь из автоматов. При выхлопе дульных газов было видно какое‑то шевеление в подвале, и он стрелял во всё, что шевелится, пули визжали вокруг, рикошетируя от бетонных стен. Наконец всё стихло, затвор последний раз щёлкнул, отведённый в крайнее положение. После такого урагана из пуль никто не мог остаться живым. Он повернулся и пошёл назад. На душе было гадко. Зачистка продлилась ещё часа полтора, казаки обшарили все помещения, больше сопротивления не было. В другом подвале они нашли укрывшихся людей, которые были снаружи заперты на лом. Люди испуганно переглядывались, глядя на залитых кровью и чёрных ото порохового нагара казаков.
— Не бойтесь, — успокоил их Колян. — Все кто пожелает, могут вступить в нашу организацию, на равных правах со всеми казаками. У нас строгие законы, никакого беспредела, будете нормально жить. А где ваш главный? Куда подевался?
— Да в том подвале он прятался, — переглянувшись, ответили из толпы и показали на тот подвал, откуда недавно вышел Николай с разряженными автоматами.
— Потом опознаете его. Порядок должен быть. Теперь помогайте нашим людям стаскивать мертвецов, хоронить их — показывайте, где у вас тут инвентарь лежит. Давай гонца в лагерь, пусть все перемещаются сюда, — сказал он одному из соратников и устало присел на каменную ступеньку.
Перед ним лежала гладь озера. Над ней носились стрекозы, как будто и не было никаких катаклизмов, смертей, разрушений. Только в воде местами лежали вывороченные с корнем вековые сосны, да плавал какой мусор, доски — часть домиков для туристов снесло, воды озера, видимо, выплеснулись на берег при катаклизме. Потом озеро опять влилось в свои берега, утащив на глубину всё, что могло уцепить. Стояла жаркая, влажная погода. Как всегда бывает в тропиках, после обеда начался ливень, загнавший казаков и группу жителей базы под крышу домов. Николай сидел под дождём, охлаждаемый струями ливня, и смотрел на расплывающиеся красные и розовые ручьи, текущие от трупов. Он чувствовал опустошение и горечь. Он должен был так поступить, должен. Он принял на себя грех за убийство людей ради того, чтобы остальные могли жить, но от этого веселее ему не было. Бремя вождя — принимать тяжкие, иногда страшные решения ради блага всего рода. Это его крест. Не хочешь взваливать его на себя — иди, живи отшельником в пещере и питайся саранчой.
Он подумал, что надо сделать кладбище при городище, подальше от воды и домов, с перспективой расширения. Это — не первые и не последние смерти.
«Надо дать название городу. Санкт–Николбург! — он даже поперхнулся от такой мысли и засмеялся про себя — только этого не хватало. Надо что‑то попроще — как бы не назывался город, они могли сделать его великим. — Тааак… Мы же русские — РОСЬ! Вот название. Коротко и ясно».
Прошло полтора года после штурма. За это время Николаю пришлось многое сделать — город Рось, возникший на месте туристической базы, требовал постоянного присмотра. Его выводили из себя бесконечные разборки на бытовой почве, неизбежно возникающие в любой группе. Драки, мелкие кражи, поножовщина — всё было. В конце концов, Коляну это всё обрыдло, и он наконец решил перевалить судебные разборки на чужие плечи. Нашлись, естественно, и профессиональные юристы — в своё время вузы страны выпускали их, как горячие пирожки. На его клич откликнулись три профессиональных юриста — две женщины и один мужчина. Им было поручено на основе кодекса Хаммурапи разработать окончательный вариант свода законов Войска Казаков. Параллельно Николай подобрал еще троих, слывших уравновешенными и справедливыми людьми. Их уровень юридического образования был ему абсолютно не важен, их задачей было определить — виновен или невиновен подсудимый. После них в дело вступали стряпчие, из числа юристов, которые определяли, какой именно закон был нарушен, подавали судьям на утверждение версии о размере и форме наказания — в пределах, обозначенных законом.
Коляна всё это бесило, но он прекрасно понимал, что если он хочет выстроить чёткую иерархическую организацию, система должна работать. А при правильной организации эта бюрократическая машина будет функционировать и без его участия. Фактически, сам того не осознавая, он создавал конституционную монархию со всеми её достоинствами и недостатками. Монарх хороший — империя процветает. Плохой — она погружается в кровавое зарево восстаний. Организационный период затянулся.
Николаю хотелось заняться тем, что он лучше всего умел делать — обороной, поисками и экспедициями. Но и оставить своё маленькое государство он не мог. Росло население — подтягивались люди из разрушенных городов, прибивались мигрирующие группы людей из других регионов. Проблемы росли как снежный ком — людская масса неоднородна и в ней всегда находится паршивая овца. Да не одна. В толпе обычных людей, выживших в катастрофе и желающих наладить свою жизнь, появлялись этакие бунтари, анархисты, которые не хотели никакой власти, никакой дисциплины и ответственности, и желали лишь жить и веселиться.
С ними приходилось жестоко разбираться. Сам Колян, конечно, рук не марал — не царское это дело. Служба безопасности, созданная им, пока справлялась с недовольными государственным строем. Некоторых изгоняли, одну троицу пришлось даже расстрелять — они изнасиловали женщину по пьянке и избили её мужа, который пытался им помешать, до полусмерти. Экзекуция прошла быстро и бесславно — преступников поставили у стены и прилюдно расстреляли. Трупы закопали в лесу — на кладбище их никто не захотел хоронить. Преступники были из новоприбывших, со слов окружающих — бывшие уголовники.
С некоторых пор мелкие банды уголовных элементов начали досаждать казакам. Они нападали на приезжих с товарами, и это было совершенно некстати. Налаживающийся товарообмен был нужен народу. Пока это были сделки «баш на баш», в большой цене были патроны к ружьям, пистолетам и автоматам — оружие приравнивалось к жизни. Патроны тратились, оружие больше не производилось. Николай стал все чаще задумываться — что делать, если боеприпасы закончатся? И природа брала своё — в жарком влажном климате патроны постепенно отсыревали, если не хранились в масле.
В качестве альтернативы огнестрельному оружию он выбрал луки и арбалеты. В давние времена они были весьма эффективным оружием убийства, и притом достаточно простым в изготовлении. По свидетельству историков, английский лук высотой со взрослого мужчину, пробивал человека с 200–250 метров. Арбалеты были еще проще в использовании, еще проще в изготовлении. Для арбалета нужен был стальной лук на основе и стальная стрелка–болт. Бил он не так далеко, как лук, но зато практически «прямой наводкой», и не требовал особого искусства. Арбалеты были очень удобны для стрельбы в лесах, где расстояние до мишени редко составляло более 50 метров.
Николай наладил производство небольших арбалетов в мастерской города. Благо, металла для этого было предостаточно — города были практически полностью разрушены ураганом, пожарами или снесены волной цунами, обошедшей весь мир. Окружающий мир быстро менялся. Климат стал тропическим: держалась очень жаркая, до 40 градусов цельсия, температура воздуха, при невероятной влажности. Лес превращался в джунгли. Обычные лиственные деревья ещё держались, но, видимо, им осталось жить недолго без смены времён года. Хвойные породы оказались более живучими, сохранившись еще с тех времен, когда по миру бродили динозавры, и вся Земля была сплошным парком Юрского периода. В рост с невероятной скоростью пошли травы, кустарники, всё вокруг буйно росло, цвело. Откуда ни возьмись появились странные животные, насекомые, ранее жившие лишь в тропических странах — ураган и цунами принесли с собой представителей флоры и фауны со всего света. В лесу проклевывались ростки необычных растений, лиан, кустарников. Квакали, мыча как быки, огромные жирные лягушки.
В водоемах появились пираньи. Этих хищников невозможно истребить даже катаклизмом. Принесённые цунами из тропических стран, они начали бурно размножаться в реках и озёрах средней полосы России. Уже случались нападения на людей, и Николай строго запретил без надобности купаться на озере — только набирать воду и рыбачить. Но как всегда, находились те, кому закон был не писан, они и попадали на зуб пираньям. Пока, правда, обходилось только небольшими укусами, но Николай подозревал, что этим дело не ограничится. У пираний практически нет тут естественных врагов, климат благоприятный — почему бы им и не размножиться? Впрочем, они были довольно вкусные.
Довольно быстро было также налажено производство казацких сабель. В рукопашном бою, сабля являлась страшным оружием. Колян специально разослал людей по остаткам библиотек, в поисках информации о приёмах боя с этим оружием, в том числе и на коне. Это искусство было когда‑то утеряно с развитием цивилизации, и лишь теперь, когда история сделала шаг на тысячу лет назад, оно было как нельзя кстати.
Нашлись кузнецы, которые из металлолома выковывали клинки, пусть и не булатного качества, но вполне достойные, эффективные в бою. Боев было много. Растущий и довольно благополучный город не мог не привлечь внимание алчных хищников в человеческом обличье. Кроме того, Николай допустил фатальную ошибку, которую осознал чуть позже. Нельзя было изгонять преступников из Роси. Изгнанники пополняли ряды мелких банд, бродивших вокруг города и нападавших на торговцев, а ведь они знали всю структуру города и знали о его «сокровищах», находившихся в нём.
Сокровищами было всё, что поддерживало жизнь и служило её продлению: оружие, инструменты и… люди. Люди, которых можно захватить, обратить в рабство, заставить работать на себя или продать. В некоторых уголках огромной некогда цивилизованной страны махровым цветом расцвело рабство. Сначала это были небольшие анклавы, которыми управляли все чаще бывшие выходцы из кавказских республик. Они прибрали к рукам всё, что было можно, насаждая культ жестокости и феодализма. До Николая стали доходить слухи о бесчинствах кавказских группировок кое–где на просторах бывшей России, но пока они его не особо волновали.
К концу года ему стали сильно досаждать мелкие бандиты — начали пропадать люди. Было принято решение по мере возможности очистить окрестности от грабителей, а также взять под контроль и охрану магистраль, ранее бывшую дорогой федерального значения. Сейчас это был единственно возможный путь для всех, кто хотел переместиться из средней полосы на север. Все остальные дороги уже заросли пышной растительностью, но эту трассу со вспученным корнями асфальтом, выжившие всеми силами старались сохранить, регулярно расчищая от растений.
Колян дал распоряжение контролировать участок этой дороги длиной около 70 километров. Казачьи разъезды на конях передвигались вдоль трассы, следя за порядком. Трасса была не сильно оживлённая, но в будущем она обещала стать мощной артерией, питающей города вдоль неё. С тех, кто проезжал по трассе, было принято решение брать пошлины — не деньгами, конечно — рубли, доллары, евро превратились в пыль, а товарами. За это казачьи дозоры сопровождали проезжающих до следующего селения, находившегося в километрах 30–50 от Роси. Товаром могло быть что угодно — от продуктов питания до оружия. Только одну торговлю казаки пресекали сразу и жестко — торговлю рабами. Пойманные работорговцы убивались на месте. Рабов освобождали и они вливались в ряды росских.
Колян понимал, что в конце концов ему придётся столкнуться с другими группировками, в том числе и с этническими рабовладельческими «тейпами». Иллюзий он не питал — победа будет за теми, кто хитрее, сильнее, могущественнее. Хитрости ему и его соратникам было не занимать, но против пулеметов она была практически бессильна. А пулемётов как и тяжёлого вооружения в целом, не хватало. Луки и арбалеты годились лишь для лесных столкновений.
Николай собрал совещание верхушки казаков. В бывшем банкетном зале, а теперь штабе казаков, собралось десять человек. Длинный стол из массивного дерева, служивший в прежние времена для попоек и развлечений, был накрыт тканью, на нём лежали карты местности. Сидевшие за столом тихо переговаривались между собой. Зал освещался из окон послеобеденным ярким солнцем, за окнами сверкала изумрудная зелень деревьев за озером. Колян сказал, не поднимаясь с места:
— Итак, есть два главных вопроса. Во–первых, возникла необходимость в деньгах. Наших деньгах. Росских. Этот грёбаный товарообмен уже никого не устраивает. Во–вторых, необходимо оружие. Тяжёлое оружие — гранатомёты, тяжёлые пулемёты, пушки, ракетные установки, взрывчатка для фугасов — в общем, всё, что найдём. И патронов у нас уже практически не осталось. Даю 15 минут вам на раздумья и слушаю предложения.
Мужики зашумели. Колян задумчиво отхлебнул чая на лесных травах из глиняной кружки и замер на кресле, расслабившись и прогнав от себя все мысли. Задачи были одна сложнее другой. Как государство не могло жить без денег, так и не могло жить без армии, а армия — без оружия. И если оружие можно было еще найти в развалинах цивилизации, о чеканке денег он не имел ни малейшего представления. Колян вздохнул:
— Итак, время вышло, господа казаки. Начнём с первого вопроса — денежного. Думаю, в числе первых стоит выслушать мнение нашего юриста. Юрий, давай, изложи, что думаешь.
Из‑за стола поднялся мужчина лет сорока, с еврейскими чертами лица и курчавой головой:
— Ну что сказать, Атаман прав на сто процентов. Проблема уже назрела, обмен 10 шкур за винчестер — это несерьёзно. Если мы хотим возродить государство, нам нужны наши деньги. Бумажные дензнаки мы не можем печатать. Но кто нам мешает чеканить? Пусть грубо, как ордынские пулы, если кто помнит ещё такие. Медные, золотые, серебряные — из тех металлов, что удастся найти. Можно попросить художников создать эскиз монет, а механиков — разработать пресс. И, разумеется, необходим закон, гарантирующий смерть тем, кто осмелится подделать монеты. Никакого заключения, или там плетей — сразу смерть. Всегда изготовление фальшивых монет было одним из самых страшных преступлений против государства..
— Согласен, Юрий Львович, — кивнул Колян. — Даю тебе карт–бланш на это. Набирай группу, в помощники бери нашего главного механика — слышал, Сергей Петрович? Наладьте производство монет. Я вникать в тонкости производства не хочу, просто скажите, сколько вам надо времени на всё это? Реально?
— Реально — без понятия. Врать не буду, — с места поднялся мужчина лет пятидесяти, крепкий, с проседью в волосах.
— Думайте. Ищите. Через три дня жду конкретных предложений и сроков по производству нашей валюты. Тот, кто держит выпуск денег, тот и власть. Не мне вас учить. Теперь перейдем ко второму вопросу. В ближайшее время мы наверняка столкнёмся с переделом территорий, а значит, будет война. Или мы их подомнём всех врагов, или они нас. Особую тревогу у меня вызывают национальные кавказские группировки — тейпы. Они ненавидят нас по определению, они безжалостны, повязаны родственными связями, уважают только грубую силу. Все, кто не принадлежит к их тейпу, на их взгляд — законная добыча и враги. Их надо уничтожать полностью.
Колян прервал речь и оглядел совет:
— Уничтожить всех до последнего. Пока они есть, мы будем в опасности. Есть сведения по крайней мере о трех тейпах. Каждый из них по отдельности слабее нас. Но если они не дай Бог объединятся, они нас задавят. Или попытаются. В любом случае, крови будет много. Наш молодняк ещё не готов к войне, наше оружие не подходит для широкомасштабных боевых действий. Где взять оружие и боеприпасы? Предлагайте. Начнём со службы безопасности. Давай Дима, говори что думаешь.
— Что я думаю… — почесал в затылке Диман. — В паре сотен километров от нас есть развалины двух больших городов. Там наверняка были свои гарнизоны, свои арсеналы. Надо выяснить их расположение, пойти туда, взять оружие. Всех, кто будет мешать — убить. Вот такой план.
Колян и остальные казаки засмеялись.
— План у тебя просто гениальный. Всё забрать, всех убить… Только вот откуда забрать, как попасть в арсенал, и можно ли к нему подойти? А если кто‑то нас уже опередил, и там уже всё огневыми точками нашпиговано?
— Чего гадать — надо пойти туда и посмотреть. Чтобы из пустого в порожнее не переливать, — без тени смущения выдал парень.
— Даа, научил я тебя на свою голову! — Колян снова хохотнул. — Вот ты и пойдёшь туда, и посмотришь, кто там и что там. А нам потом доложишь. Бери с собой взвод казаков, думаю, за неделю управитесь. Через неделю жду вас с информацией и планом действий. Ну всё, казаки! — Николай хлопнул по столу ладонью. — Разошлись! Дел у нас полно.
Все встали, негромко переговариваясь и вышли во двор. Николай огляделся, вдыхая тяжелый влажный воздух. На площадке у озера тренировалось несколько десятков подростков разного пола — под командой инструктора они бились деревянными палками, изображающими сабли. Другие стреляли из арбалета по мишеням. Ещё группа занималась единоборствами — в потоке беженцев можно было найти кого угодно, даже специалиста по кун–фу.
«Балет нам не нужен, — подумал Колян. — Надо будет тренеру сказать, чтобы ускорил курс и выбрал наиболее эффективные боевые приёмы, которые можно довести до совершенства. Захотят познать духовные практики — милости просим в свободное время. А сейчас главное то, что поможет им выжить».
Он прошёл к воротам. За ними был 150–метровый пустырь. Николай настоял, чтобы вырубили все деревья и снесли все постройки перед воротами. Теперь никто не мог незамеченным подойти к зданиям на территории бывшей базы отдыха. Всё пространство легко простреливалось. Кирпичный забор был поднят на три метра и укреплён дополнительной кладкой, вдоль него стояли деревянные мостки с внутренней стороны, по которым стрелки могли передвигаться по двое в ряд и вести огонь по целям за забором, будучи скрытыми кирпичной кладкой. Практически не было мёртвых зон обстрела — Николай позаботился об этом в первую очередь. В случае нападения все жители Роси могли скрыться под прикрытие стен «Кремля» — благодаря озеру, воды у них было сколько угодно, а пища была заранее запасена в погребах. Озеро также неплохо защищало «Кремль» с тыла. Жители Роси могли выдержать длительную осаду.
«Вот только доводить до этого не стоит, — подумал Коля. — Впрочем, не всё от нас зависит и надо готовиться к худшему. Тогда, возможно, худшее и минует…»
Через три дня возвратился Дима со своими разведчиками. Лица их были покрыты грязью, они были уставшие и расстроенные. Как оказалось, они побывали на окраине большого города, где находилась раньше дивизия внутренних войск. Про арсенал они узнали все — конечно, кому‑то уже пришло в голову взять его под контроль. Они чуть не полегли там, когда сдуру пошли в атаку на захватчиков и один из казаков подорвался на мине. После того как он тряпичной куклой полетел в кусты от взрыва, по группе Димана врезали очереди из нескольких пулемётов сразу, да так, что они ползком еле ушли в лес, едва не потеряв ещё двоих разведчиков. К счастью, пострадавших ранило легко — одному по касательной зацепило руку, другого контузило срикошетировавшей крупнокалиберной пулей, и он всю дорогу как мешок болтался в седле.
— Атаман, докладываю — труба дело, — Диман покачал головой. — Палят так, что только жужжит воздух от пуль — патронов не жалеют. Перед арсеналом — минное поле. Потом колючка с вышками, на них пулемёты. Вышки явно заново выстроили, прежние разбросало ураганом. А вот колючка старая — ржавая вся, как с помойки. Мы почти дошли до неё, когда Петька подорвался. Отвечать на выстрелы мы не стали, чтобы они не знали, с кем имеют дело. Вывод такой — оружия у них дофига, в лоб их взять нельзя. Службу они несут плохо. Пока не подорвался наш паренек, не палили, проморгали значит. Берут, видимо, нахрапом. Нужно туда минёра десантировать и потихоньку их шерстить.
— Петьку жалко, конечно… но война есть война, — ответил Колян. — Набери людей из тех, кто лучше стреляет — в первую очередь с арбалетов. Ищи минёра — пусть отрабатывает хлеб. Возьми с собой группу из пацанов–кадетов, пусть покажут, чему научились, выдай им боевое оружие. Выбери только бойцов постарше и пошустрее — мне не надо лишних потерь. Через два дня выступаем. Я пойду с вами.
До расположения бывшей воинской части было километров двести. Два дневных перехода на лошадях, рысью, от рассвета до заката. Николай решил не утомлять лошадей раньше времени, поэтому казаки двигались шагом, чутко прислушиваясь к звукам леса. Дороги с размытым ливнями покрытием были задавлены подступающим лесом.
«Скоро вообще не останется дорог, — грустно подумал Колян, покачивающийся в седле наискосок, сидя немного боком. — После этого марш–броска вся задница сплошным синяком будет. Пацаны едут, как будто родились в седле, я же засиделся в городе. Надо почаще выезжать в поля».
Он хмыкнул и огляделся по сторонам. Солнце сверкало на изумрудных листьях деревьев. Резкими голосами кричали какие‑то птицы, недовольные, что отряд потревожил их покой. Распускались крупные ароматные цветы белыми и жёлтыми крупными кустами, над ними вились рои насекомых. Всё шелестело, жужжало, питалось и росло. Катаклизм как будто смыл с лица Земли копоть, нанесённую человеком, земля очистилась и обновилась. По задумке Создателя, или же его по его причуде, фауна и флора Земли причудливо перемешалась. Все, что осталось в живых, радовалось жизни и продолжало свой род.
В полдень казаки сделали часовой привал, дали коням отдохнуть, напиться воды из ручья, затем по команде Атамана все поднялись в сёдла и снова потянулась разбитая дорога–туннель в стене леса. Ближе к вечеру первого дня передовой отряд подал сигнал.
— Внимание! — Колян поднял руку и остановился, прислушиваясь. Казаки замерли. Откуда‑то потянуло дымом. Потом раздался глухой выстрел. Николай махнул рукой, казаки свернули с дороги по направлению к предположительному источнику дыма и осторожно стали продвигаться вперёд. Послышались крики. Николай выслал вперед разведчика. Молодой парень, одетый как Следопыт из Фенимора Купера — свободные штаны с бахромой и такая же рубаха защитного камуфляжного цвета — бесшумно скользнул за деревья. Отряд напряжённо ждал.
Через двадцать минут напряжённого ожидания разведчик тихо, как и исчез, вынырнул из кустов. Он был бледен и взволнован:
— Атаман, там беспредел! Бандиты, человек 15, грабят деревню. Там переселенцы было у ручья построились, наладили огороды, хозяйство. Эти мужиков, видать, повырезали втихую, сейчас развлекаются с бабами. Собирают барахло, связывают всех — детишек и баб. Похоже, в рабство готовят. Ещё часа два точно тут будут ошиваться — пока всё соберут, пока упакуются.
— Какое оружие у них?
— Да, похоже ничего серьёзного — ружья видал охотничьи, ножи или кинжалы — не разберёшь. Вроде сайга у кого‑то.
— Так. Время, конечно, дорого, но и оставлять все так нельзя. Оборзели совсем, фактически на нашей территории грабят. Надо наказать, как считаете, казаки?
Казаки согласно закивали головами.
— Сделаем так: стрелки с автоматами тихо выдвигаются пешим порядком к краю поселения, берут на прицел всех, у кого огнестрелы, потом по единой команде валят их. Для остальных сигналом будут выстрелы — они галопом выходят на бандитов и рубят шашками. И еще — мне нужен язык. Одного–двух взять живыми. Допросим — кто, откуда, кто послал. Стрелков поведу я, Диман возглавит кавалерию.
Казаки привязали коней к деревьям и растворились в лесу. На опушке леса они наткнулись на свежий труп в луже крови, с перерезанным от уха до уха горлом. Колян нахмурил брови и покачал головой. Разведчик виновато потупился и пожал плечами — мол — куда было деваться? Дозорного могли хватиться и это бы спутало наступающим все планы. Впрочем, грабителям было не до них. Трое бандитов увлечённо насиловали молодую бабу возле дома на траве, вернее насиловал один, а двое увлечённо наблюдали за этим, гортанно комментируя его потуги. Другие выносили из дома вещи и привязывая к телеге отчаянно ревущих детей. Маленьких они погрузили в неё, прямо на мешки с награбленным, и они так же отчаянно ревели.
Один из бандитов с надменным горбоносым лицом наотмашь ударил особенно громко ревущего на телеге пацанёнка, так, что тот свалился с неё и затих.
«Как бы этот ублюдок ему шею не сломал, — подумал Колян и скрипнул зубами. — Ну, твари! А этот горбоносый, видно, командир у них. Надо его живым брать… по возможности».
Он осмотрел поле боя. У троих бандитов нерусской наружности были охотничьи ружья, у командира — сайга за спиной и пистолет за поясом. Остальные были вооружены чем‑то вроде копий и кинжалов. В доме были и другие мародёры, их вооружение он разглядеть по понятным причинам не могу. Жестами Николай показал:
— Гранат не применять! Я беру командира, вы разбираете вооружённых, двое под прицелом держат окна и территорию. По моей команде начнём!
Он подтянул к себе снайперскую винтовку, уложил её на ствол упавшего дерева и поймал в прицел «горбоносого». Вначале перекрестье прицела легло на лоб грабителя, потом медленно переползло на его правую руку. Горбоносый стоял, наблюдая за процессом грабежа и выцепить его было очень просто, тем более с такого небольшого расстояния, для снайперки сто метров — это всё равно как один шаг. Колян успокоил дыхание, вошёл в резонанс с винтовкой, лесом, ветром… и медленно потянул спусковой крючок. Выстрел потонул в грохоте автоматных очередей и одиночных выстрелов — остальные стрелки ждали его команды, чтобы обрушить огонь на врага. Колян видел в прицел, как у горбоносого разлетелась кисть руки, обнажились белые кости, тот прыгнул в сторону, несмотря на рану, и громко гортанно прокричал какую‑то команду своим бойцам.
Колян поймал его в прицел ещё раз, пока тот не ударился в бега, и нога горбоносого подломилась, перебитая в колен. Он упал на землю, извиваясь и глухо завывая. Раны в колено очень болезненны и к передвижению точно не располагают. Тут же из леса без гиканья и свиста вылетели казаки на конях, которые понеслись на бандитов. Первый же попавшийся на их пути потерял голову в буквальном смысле слова — она свесилась с тела на лоскуте кожи и мяса. Остальные бандиты побежали к лесу, но были настигнуты и изрублены на части. Из окна дома показался ствол и раздался выстрел, почти неслышный в общем шуме. Тут же серия автоматных очередей загасила попытку сопротивления, вышибив из бревенчатой стены ворох острых щепок, полетевших во все стороны как при распилке дров.
В считанные минуты всё было кончено. Бойцы осмотрели дом, постройки, притащили выжившего, легко раненого мародёра — как ни странно, тот был славянином. Горбоносого и другого бандита связали и оставили у стены. Молодуха, которую насиловали, поднялась, с трудом выбравшись из‑под трупа насильника, зарубленного и придавившего её своей тушей со снятыми с волосатого зада штанами, подошла к горбоносому, зло сверкавшему тёмными глазами из‑под насупленных бровей, и с размаху пнула его в лицо. Голова того мотнулась, ударившись о стену дома, из носа потекла кровь и он что‑то яростно закричал на своём языке, перемежая непонятные слова отборным русским матом. Колян дал знак подвести к нему молодуху, которую оттащили от языков:
— Привет, красавица. Кто будешь?
— А вы кто?
— Мы казаки. В рейде. Из города Рось. Я — Атаман, меня звать Николай. Теперь твоя очередь рассказывать.
— Я Валентина… Мы с мужем и другими беженцами тут жили, — её лицо скривилось и по щекам потекли слёзы, — Пока эти уроды не пришли. Так хорошо было. Огород сделали, рыбу ловили, ну за что нас Бог наказал?!
Она навзрыд заплакала и не могла долго остановить рыдания. Наконец продолжила:
— Мужа убили, он в огороде был. Нас, сказали, в рабство заберут, будем им рожать джигитов и по хозяйству работать. Я одного вилами пырнула, когда они в дом ворвались, и вот этот велел меня насиловать в назидание всем. Сказал, башку отрежет. Он ещё моего сыночка убил… Взял из кроватки и об стену ударил! — она упала, рыдая, на колени и завыла, раскачиваясь.
Колян приказал отвести её в дом, чтобы помочь собрать вещи — всех выживших надо было переправить в Рось. Осталось только допросить пленных. К нему подвели вначале славянина. Тот смотрел затравленно, бегая глазами по жёстким лицам казаков.
— Ну, рассказывай, как ты с хачами спелся, — Колян тихо и еле слышно проговорил, ковыряя в земле срезанной с дерева и очищенной от сучков веточкой.
— Я… это… заставили они меня… Я не хотел, заставили!
Колян резко хлестнул его по лицу прутом так, что красная полоса перечеркнула глаз и щёку мародёра, и тот защурил глаз, из которого потекли слёзы.
— Не врать, сука! Убивать заставили? Насиловать заставили?! Как звать тебя, тварь!
— Николай…
— По их вере как звать?
— Каюм.
— Где у вас главная ставка, Каюм?
— Сто километров отсюда примерно. Тейп Беной.
— Кто главный там?
— Исматулла… Он из чечен.
— Ясно, что не из папуасов. Сколько бойцов?
— Я не знаю. Человек сто точно.
— Оружие какое?
— Ружья, винтовки, есть автоматы… пистолеты ещё. Я не знаю, сколько чего — я самом низу был, как и все, кто веру принял мусульманскую. Они нам не верят. Они рабов набирают, чтобы они работали и их кормили. Детей, что рожают бабы, берут в воспитание в мусульманском обычае, говорят — джигитов готовят, будут русских резать. Мужиков убивают, берут только баб и детей, что сами могут есть. Младенцев не берут, — опустил глаза язык.
В толпе казаков кто то матерно выругался и зашипел: «Падлллы…». Колян остановил всех жестом руки и продолжил:
— Кто послал сюда?
— Исматулла и послал. Прощупать ситуацию. Город тут рядом большой, богатый, люди сюда идут. Нам велено было разведать. Да по дороге попался этот хутор, решили ещё навариться напоследок. Ахмад, — он кивнул головой на горбоносого, — сказал забрать всё. Мужика мы убили, остальных хотели забрать с собой.
Коляна услышанное встревожило. Не зря он озаботился арсеналом — если чечены нападут, миром это не закончится. Потери будут большие. Надо укрепить кремль Роси как следует, установить тяжёлое вооружение, и главное, нанести упреждающий удар по тейпу — этот гнойник надо выдавить, иначе потом будет поздно. Чечены есть чечены, в войне их жизнь — подумал он. Во время службы он услышал самое страшное оскорбление у чечен: «Да ты даже барана украсть не сможешь!». Вот ведь живучие, изумился Колян — столько людей погибло хороших во время катастрофы, а эти бандюки живее всех живых. Тем нужнее ему был арсенал.
Николай собрал своих командиров:
— Потери есть?
— Нет. Ранено двое, легко. Да один ногу сломал — с коня упал, тот через бревно споткнулся.
— Раненых и Валентину в город. Соберите тут всё, что может пригодиться, загрузите вещи на коней, троих бойцов им в сопровождение. И пусть разошлют конные наряды по окрестностям, может, тут не одна банда шастает. Пусть настороже будут. Ещё — пусть подготовят трактора, прицепы на всякий случай. Проверят исправность машин и заправят топливом. Этого, — он показал на Каюма, — в расход. Ведите второго… вернее, тащите его сюда.
Бойцы притащили к ногам Николая главаря бандитов. Он рычал, плевался и вращал глазами.
— Ну, хватит, хватит дурковать, козёл. Насмотрелся я на вас, уродов. Опять, суки, голову поднимаете! Мало вас рэзали, сссобаки. Пора тебе отвечать за свои дела. И я тебя, суку, закопаю в землю с кусками свинины, чтобы райских гурий тебе, твари, не было на том свете, сечёшь, урод? Жалко поросёнка на тебя тратить, но придётся, заслужил. Спрашивать мне у тебя нечего, да и неохота — твой подчинённый нам уже всё рассказал.
Кавказец завозился, бормоча по–своему и с ненавистью глядя на казаков.
— Казаки, зовите сюда Валентину, — сказал Колян.
Побледневшую девушку подвели к Атаману.
— Валентина, вот убийца твоего мужа и сына. Дайте шашку сюда! На тебе шашку — делай с ним что хочешь, — Колян воткнул казацкую шашку в землю и пошёл к коням. Что было дальше он не видел. Крики разрубаемого на куски бандита его совсем не трогали. Через час он так же мерно покачивался, свесившись на бок из седла, и с какой‑то детской досадой думал о том, что никогда на Земле не будет мира.
Следующие два дня пути прошли без приключений. Монотонное движение, остановки на отдых и снова движение. Утренний ливень, пережидаемый под навесами из брезента, яркое солнце днем, парные испарения мокрой земли, пропитанные запахом цветов, трав и хвои. Монотонное существование располагало к философским рассуждениям и Колян думал. Думал о том, что делает всё правильно, не без ошибок, конечно, но всё‑таки правильно. Думал о том, что по–другому быть и не могло, и выжить в одиночку он бы не смог. Но что дальше? Ну вот, организовал он людей, продержались они полтора года. Как сделать достойное государство, как обойтись без пролитой крови, но объединить всех одной идеей, одним законом — как? Напрашивался очевидный ответ — НИКАК. Государство — это налоги, это — система принуждения, это — власть, а власть не любят все по определению. И Колян отродясь её не любил, более того, он просто ненавидел власть… и вот теперь он стал властью. От этой мысли его коробило. Что не хватает для объединения людей в государство? Армии. Но армии нужно оружие, армии нужна еда, одежда. Можно все это производить самим, собирать налоги. А кому понравится, когда с него берут налоги? Для убеждения недовольных снова была нужна армия. Пока что им удалось создать что‑то вроде первобытно–общинного строя, но вот пойдут свои деньги и начнется.
Ладно. Он выбросил пока что тяжелые мысли из головы и сосредоточился на первой насущной проблеме — поиске арсенала. Его не заботили морально–этические стороны этого дела и то, он должен был защитить себя и свой народ. И убить всех, кто помешает или попытается помешать это сделать. Он хмыкнул — и чем он отличается от тех же чеченов? Впрочем, немного поразмыслив, решил, что всё‑таки отличается. Его крошечное государство основано на каком–никаком законе, порядке, на понятиях о гуманизме, а не на сиюминутной прихоти главы тейпа.
Тянулись часы, и к вечеру третьего дня они подошли к развалинам какой‑то деревеньки. Все спешились — коней решено было оставить под охраной двух казаков, а остальным двигаться пешим порядком, используя естественные укрытия. Перед закатом они подползли на прямую видимость к территории арсенала.
Николай лежал на животе за стволом упавшего дерева и в бинокль рассматривал подходы к арсеналу. При свете дня и думать нечего было лезть на колючку — территория перед колючкой прекрасно просматривалась с вышек, а поле было густо нашпиговано минами, что подтверждал лежащий кучей тряпья боец из отряда Димана. От трупа несло запахом разложения, а воронка под ним активно зарастала травой. Колян подал знак всем отползать назад. Надо было посовещаться перед акцией.
Командиры собрались под большой елью — уселись, кто на корточки, кто полулежа. Николай начал:
— Главная задача — войти на территорию арсенала, укрепиться на ней и продержаться до тех пор, пока мы не вывезем оружие и боеприпасы. Первой пойдёт группа разминирования, от неё зависит успех нашей акции — если они подорвутся и нас демаскируют… Я думаю, о последствиях говорить не стоит. Минёры делают проход в минном поле и разрез в колючке. Раньше она была под током, сейчас электричества уже нет, так что бояться нужно лишь консервных банок на ней. Если кто зацепится, поднимет шум и подставит всех под пулемёты — лично расстреляю. Группы захвата снимают в первую очередь часовых на вышках — без пальбы. Только арбалеты и ножи. На вышки ставим стрелков, они разворачивают пулемёты внутрь территории и контролируют передвижения противника. Мы зачищаем строения арсенала. Казармы, где живут захватчики арсенала, находятся в южной части территории. Дмитрий и его люди бегут туда и забрасывают их гранатами, кто будет выбегать — встречаете автоматным огнём. Мне не нужно лишних потерь, поэтому патронов не жалеть. Это наш шанс выжить, нам нужно это оружие. Или мы, или они. Всё понятно? Вопросы есть?
— Атаман, а когда оружие вывезем, что делать с территорией арсенала? Оставим тут без прикрытия? Место хорошее для базы…
— Давайте будем решать проблемы по мере их поступления. Вначале нужно зачистить территорию. И это будет непросто. Потери будут, не сомневайтесь. Сейчас всем питаться, отдыхать, спать. Акцию назначаю на 3 часа ночи.
В «час Быка», — подумал про себя Колян. Так называли древние время с 2 ночи до 4 утра. Они считали, что в это время силы зла властвуют над миром и демоны нападают на людей. Как раз в тему…
Бойцы стали расходится. Колян улёгся на разложенный брезент, закрыл глаза и сосредоточился, вводя себя в транс. Через некоторое время его организм, привычный к волевым усилиям, успокоился, и он заснул, запрограммировав себя на пробуждение через 4 часа. С годами люди, привыкшие к постоянной опасности и дисциплине, волей–неволей вырабатывают в себе чувство времени. Организм, как лучшие в мире часы, сам отсчитывает минуты, и мозг пробуждается в заданное время.
Коляна как будто кто‑то толкнул, он открыл глаза, осознал в доли секунды, где находится и встал на ноги. Лагерь, за исключением дозорных, спал. Николай обошёл командиров, поднял их и приказал поднимать всех — проверить оружие, отойти от сна. Группа минёров сдала все оружие часовым, охраняющим лошадей, кроме пистолетов и лёгких арбалетов. Казаки подготовили щупы и вешки–колышки для обозначения прохода. Через полчаса они тихо выдвинулись по направлению к арсеналу. Всё лишнее было оставлено в лагере, оружие закреплено на теле, чтобы ничего не звякнуло.
Вот и арсенал… Тёмными гнилыми зубами торчали пулемётные вышки, с которых было прекрасно видно всё на сотни метров вперёд. Луны не было видно, небо закрыли дождевые облака и тихонько накрапывал слабый дождь, который утром обещал перейти в привычный тропический ливень. Было очень темно. С одной стороны — это хорошо, подумал Колян. И погода отвратительная, а значит, дозорные на вышках сидят под навесами сонные и не такие внимательные. Темнота скрывает передвижения бойцов, но минёров в таких условиях работать труднее — только на ощупь, лёгкими касаниями. И времени на все про все всего час — пока не начнёт светать, надо было сделать проход в минном поле и разрезать колючку.
Николай взял командира группы минёров за плечо и махнул рукой вперёд. Тот кивнул головой и пополз к пустому пространству, кольцом охватывающему территорию перед колючей проволокой. За ним следом двинулись два его помощника. Минёр осторожно втыкал перед собой острый щуп, похожий на велосипедную спицу с ручкой, через пять метров он замер и стал осторожно обкапывать найденную противопехотную мину. Отложил её в сторону, двинулся дальше.
Помощники втыкали по бокам прохода вешки, обозначающие безопасную зону. Медленно, но верно они двигались к колючке. Николай обеспокоенно разглядывал сереющее небо, когда его руки коснулся один из группы разминирования, посланный минёром к нему. Проход был проделан, теперь дело было за группой захвата.
Тихая лента из ползущих людей протянулась через поле. Николай полз последним и, когда он пересёк линию колючки, усыпанной консервными банками, уничтожение дозорных было практически завершено. На вышки, где кучами тряпья лежали сбитые стрелами арбалета часовые, быстро поднимались бойцы Николая. Остальные бегом направились в сторону казарм, к вышкам, стоящим в дальнем конце.
Наконец все вышки были заняты без единого ружейного выстрела. Сказалось неумение хозяев арсенала наладить охрану объекта. Впрочем, минировали они от души, подумал Николай на бегу. Мин не жалели.
Навстречу ему выросли два длинных здания казарм. Часовые уже лежали с арбалетными болтами в голове. Метатели гранат встали у окон и приготовились к броску. Диман махнул рукой — зазвенели разбитые стёкла и ребристые яйца полетели внутрь.
Раз–два–три–четыре… Взрывы последовали один за другими, освещая вспышками огня предрассветный сумрак. Из зданий с выбитыми рамами выбегали оставшиеся хозяева арсенала и тут же падали, срезанные очередями.
Не всё шло гладко — в южной части арсенала завязался упорный позиционный бой. Откуда‑то вылезла большая группа противника, неучтённая при осмотре территории — всё учесть невозможно, вздохнул Атаман, тем более без языка. Колян был раздосадован тем, что он поторопился — надо было несколько дней выждать, взять пленного, допросить, узнать полный состав гарнизона арсенала. Но он боялся спугнуть хозяев территории — они могли бы нагнать сюда гораздо больше защитников, да время поджимало, каждый день был на счету — война с тейпами была не за горами. Можно было попытаться, конечно, провести переговоры с «арсенальцами» на предмет добровольной сдачи оружия и сотрудничеств, но эту мысль Николай отбросил давно как глупую и вредную. Ну кто просто так отдаст свои сокровища? А что, если эти люди решат, что Рось достаточно слаба, чтобы пасть им в руки, как спелый плод? Положить всех своих людей в борьбе с захватчиками? Нет уж, лучше быть захватчиком.
Колян свято чтил закон «ты сдохни сегодня, ну а я завтра». Негуманно? Плевать. Государство никогда не действовало гуманно и по–людски. Каких только пакостей не творилось на благо своих граждан. Не зря во многих языках мира «чужой» и «враг»" обозначаются одним словом.
Южная часть арсенала возле въезда на базу полыхала автоматными очередями, гремели взрывы гранат. Колян собрался с силами и бросился туда на помощь погибающим группам захвата. Он понял, что там находилась крупная группа противника. Казаки двумя потоками вдоль колючки продвинулись к месту боя, прикрываясь за зданиями складов арсенала.
Светало. Солнце высунуло из‑за горизонта кусочек своей огромной красной головы, как кровавый медный таз на голубеющем небе. Утренний ливень превратил дорожки арсенала, заросшие травой, в хлюпающие скользкие лужи, к которые громко бухали ноги бегущих людей. От них валил пар. Люди были мокрые, как мыши, разгорячённые боем и грязные, как свиньи в хлеву. Бойцы Коляна сходу вклинились в ряды противника, зайдя с фланга, и завязалась рукопашная схватка — длительного позиционного боя нельзя было допускать, патронов у групп захвата было мало, в отличие от защитников.
Пулемётчики, выставленные казаками вместо убитых защитников арсенала, были уже мертвы. Видимо, их уничтожили первые же ответные очереди — спрятаться им было некуда. Две вышки начисто снесены выстрелами гранатомёта — арсенальцы постарались. Колян скрипнул зубами — лучшие его люди гибнут. Он крикнул:
— Шашки наголо!
Шашки у казаков были укреплены не на боку, как полагалось при стандартной конной воинской науке, а сзади — между лопаток, на сбруе, похожей на рюкзак, так, что рукоятка шашки торчала около затылка. Это было удобно для того, чтобы бесшумно лазить между кустов и деревьев. Бойцы выхватили шашки и налетели на поднявшихся арсенальцев — сопротивление группам захвата в южной части арсенала уже было почти подавлено и они отправились добивать противника.
Атака была неожиданной для осажденных, но часть из них уже успела переключить внимание на казаков, бегущих с Николаем, и первые несколько человек были буквально срезаны очередями в упор. Рядом с Николаем казаку снесло очередью голову, его мозги брызнули атаману в лицо. Безголовое тело пробежало несколько шагов и упало, дёргаясь в конвульсиях. Наконец, казаки врубились в ряды арсенальцев. Тут уже перевес был на стороне казаков — несмотря на то, что их было меньше, примерно один к двум, они были лучше вооружены для рукопашной борьбы. У тех были только ножи и сапёрные лопатки, не идущие ни в какое сравнение с шашками, молниеносно разрубающими человека почти пополам, притом что казаки всё свободное время посвящали воинскому искусству под руководством опытных инструкторов. Стрелять же при рукопашной арсенальцы не могли, боясь попасть в своих.
Через двадцать минут всё было кончено. Поле боя представляло собой грязную, покрытую кровавыми лужами площадь, которую покрывали тела, некоторые из котрых ещё шевелились и стонали в мучениях. Николай, угрюмый и опустошенный, смотрел на всё это, думая: «Ну вот — я опять выжил. Зачем? К чему это всё? Столько ребят полегло. Стоило ли оно того? Кровь… опять кровь. Когда я от этого избавлюсь? Когда сдохну, наверное. Но не берёт меня Смерть, любит, видать меня. Много я ей поставляю клиентов».
— Командиры, ко мне! — к нему подошёл Диман, придерживая правой рукой левую, перебитую ударом сапёрной лопатки. — Пересчитайте, сколько людей осталось. Раненых в помещение, перевязать. Отправить гонца в Рось за подкреплением. Лошадей сюда перегнать.
Через час подсчёты были закончены. Результаты были удручающими — из ста казаков, участвовавших в штурме арсенала, остались в живых сорок, из них десять человек были в тяжёлом состоянии и вряд ли доживут до вечера. Боеспособных осталось практически 20–25 человек. Нужна была срочная подмога из Роси.
Николай подумал, что ещё пару таких боёв и воевать будет некому. Он собрал казаков и обратился к ним:
— Ребята, мы одержали победу. Но победа досталась нам тяжело. Мы будем помнить каждого, кто погиб за наш народ. И война без потерь не бывает — на то она и война. Помните, всё что мы сделали, мы сделали для нашего народа. Без этого Рось была бы обречена. Перепишите имена погибших, мы им сделаем памятник, чтобы наши дети и внуки помнили тех, кто погиб за их будущее. А теперь займёмся обороной, чтобы удержать арсенал до прихода подмоги, иначе все жертвы будут напрасны. Вражеских раненых добить. Нам некогда заниматься их лечением, а оставлять за спиной живых врагов — это непозволительная роскошь. Оружие собрать под навес, пополнить патроны и занять оборону по периметру. Проход, сделанный в минном поле снова заминировать — минёр жив?
— Жив. Ухо ему осколком срезало, но в общем цел, — сказал кто‑то из толпы.
— Минёр установит мины заново, — кивнув, продолжил Колян. — Сосредоточимся на въезде на базу. Занять уцелевшие вышки, проверить пулемёты — дайте несколько очередей по случайным мишеням за территорией базы, пристреляйте цели. Только аккуратно, без фанатизма, а то сейчас начнёте палить по воронам, знаю я вас… — он усмехнулся уголками губ. — Дмитрий, назначь командиров вместо погибших, распредели по командам, выбери дежурных, остальным отдыхать. Пару часов на отдых, потом собираем трупы — врагов вон туда, к колючке, наших отдельно под навес. Хоронить будем после, как разберёмся с обороной базы и содержимым.
Солнце раздвинуло, наконец, утренние тучи, и на землю хлынул поток горячих, обжигающих лучей. Николай поднял голову, посмотрел в небо и подумал: «Трупы надо срочно хоронить, если не хотим заразы». Несколько часов казаки занимались тем, что стаскивали трупы в указанные им места. Жара и влажность уже делали своё дело — убитые начали смердеть. Пришлось копать ямы за территорией базы, благо, в одном из зданий нашлись лопаты. Всё равно это заняло много времени — трупов было много. Готовить каждому из погибших казаков отдельную могилу не было ни сил, ни времени, и потому пришлось положить их в братскую могилу, обернув тела в найденную на складе ткань. Имена их переписали — потом тут будет установлен крест и памятник, решил Колян.
До ревизии складов так дело и не дошло. Наконец, вымотанный Николай всё‑таки решил проверить, не за грош ли клали свои жизни. Он позвал Димана — у того была привязана раненая рука к деревянной дощечке–шине, взял наугад ещё двух бойцов, и они отправились по складам, прихватив с собой гвоздодёр и топоры из хозяйственного здания.
Арсенал представлял собой ряды зданий и навесов, ровными рядами стоявших посреди базы. Между ними находились валы земли, как и положено на военных складах. Под навесами лежали в ящиках снаряды к пушкам разного калибра — в основном, лёгким пушкам и миномётам. В зданиях со стенами и раздвигающимися дверями выстроились серо–зелёные ящики с оружием и патронами.
Это был один из восьмидесяти арсеналов, располагавшихся на территории СССР ещё с советского времени, — догадался копатель. В таких хранилось оружие ещё со времён Второй мировой войны. В них можно было найти всё, от винтовок Мосина и пистолетов ТТ, до автоматом Калашникова и винтовок Винторез. Всё хранилось в закрытых ящиках, промасленное, упакованное на совесть.
Никто не мог предполагать всемирного катаклизма, обошедшего весь мир. Здания, раньше целые и аккуратные, теперь представляли собой груду развалин, стены без крыши. Патроны были запаяны в герметичных цинках, а оружие густо промаслено и закрыто в ящиках — только это и спасло боеприпасы от коррозии и разрушения при механических ударах. Видимо, большинство оружия было разбросано по всей территории базы, а потом собрано в одно место владевшей ранее арсеналом группировкой. Николай не хотел задумываться о том, кем они были, эти люди — он и так взял на свою душу слишком много грехов. Одним больше, одним меньше — какая разница. Всё равно ему гореть в аду.
Единственное, о чем он подумал вскользь, это то, что среди трупов врагов не было женщин. Почему? Потому — что они тут НЕ ЖИЛИ. То есть, это был как бы сборный пункт и база какой‑то крупной структуры. Значит, где‑то есть город, большое поселение, может быть даже не меньше Роси.
Осмотр трупов дал ему мало информации немного — среди убитых были и лица кавказской национальности, и славяне, и монголоиды. Ясно было одно — если казаки в ближайшее время не организуют оборону арсенала, тут им и голову сложить. И подкрепления они могут не дождаться.
Осмотр складов его порадовал. Николай воспрял духом — при таком вооружении они могли спокойно выдержать атаку сил, превосходящих их в десятки, а то и сотни раз. Им повезло при штурме, повезло потому, что они не полезли в лобовую атаку, а как ниндзя проникли на территорию под покровом ночи, в самое глухое время. И то, при всех мерах безопасности и при наличии хорошо обученных и умелых бойцов, они потеряли 70 процентов личного состава. Да, по всем меркам военного искусства, при наступательном бое потери идут три к одному, то есть на одного погибшего защитника укреплённых позиций приходится три трупа наступающих. Но даже с учетом этого погибших было слишком много. И скоро Николай понял — почему.
Обороняющиеся были вооружены первоклассным современным оружием. Эта база явно ранее принадлежала МВД и вооружала дивизии внутренних войск, спецназ, войска специального назначения. Под крышей некоторх зданий находились первоклассные стволы — от пистолетов–пулемётов для спецназа МВД, до пистолетов ТТ и автоматов Калашникова 7.62. Хватало и пулемётов — тяжёлых и лёгких. Лёгкие были РПК-74, Печенег, а станковые, тяжёлые пулемёты были представлены несколькими видами — от станковых Утёса НСВ 12.7 и КОРДа 12.7 до пулемётов, устанавливаемых на технике. Нашлись и гранатомёты — автоматический АГС-30, ручные типа РПГ и РШГ, и ручные гранаты РГН, РГО, знаменитые Ф-1 — «лимонки».
Десятки и сотни тысяч выстрелов, миллионы патрон… Ценность сокровищ была просто невероятна. Николай был ошеломлён таким богатством, даже по прежним временами невероятным. Особенно порадовали его автоматы АК-47 под патрон 7.62. Этот автомат всемирно признан эталоном подобного оружия по надёжности и мощи. Он не зря прославил имя Калашникова во всём мире, а автомат Калашникова есть даже на гербах некоторых государств. Это — мощнейший автоматический карабин, пули которого могут пробивать и броню, и стены, и людей. Его производное АК-74 является глубочайшей ошибкой его конструкторов, больше сказать — полным идиотизмом, примером того, как из отличного конструкторского изобретения те же конструкторы по требованию власти, могут сделать полнейшую дрянь.
Ещё до Апокалипсиса, Николаю случайно на глаза попалась одна статья по стрелковому оружию, написанная толковым экспертом, одним из мамонтов науки, оставшихся в системе производства оружия с советских времён. Не секрет, что во времена перестройки, когда всё рушилось и разваливалось, были утеряны не только материальные ценности, но и канули в Лету плеяды специалистов, взращиваемых советской властью. Без интеллектуальных потерь не обошлась и оборонная промышленность.
Этот эксперт писал: «Задачей было уменьшить вес боекомплекта солдата, но с уменьшением внутреннего диаметра ствола «автомата» (АК). Дополнили массу дульным тормозом–компенсатором. Итого + 300 гр. металла. Маневренность оружия ухудшилась, вес, носимый солдатом, практически не сократился. Получился АК-74. Сегодня этот факт рассказывается на производственной практике студентам в Туле и Ижевске — неофициально и без конспекта. Забавно слышать рассуждения на тему об уменьшении отдачи за счёт использования «малоимпульсного» патрона в АК-74. Подобные рассуждения достойны начальной школы, но не украшают мужей с высшим инженерным образованием. Известно, что любое дульное устройство плохо для оружия. Происходит раскачка пули пороховыми газами при вылете из ствола (в периоде последействия), которые отражаются от стенок дульного устройства и кучность (точность) ухудшается. Спортивные винтовки, западные снайперские винтовки не имеют дульных насадок вообще и это правильно. Наша насадка на СВД имеет задачу скрыть наиболее яркую часть пламени от наблюдателя, но для точности стрельбы это не хорошо. Это — вынужденный компромисс. Теперь ещё раз посмотрите на АК-74. Что мы видим? Совокупность, дульная насадка, приклад, не совмещенный с осью канала ствола и большая подвижная масса ухудшают кучность (точность) стрельбы. Знаете, почему осевую линию ствола не хотят совмещать с прикладом? «Конструктор» настаивает, что боец меньше выступает над укрытием и его труднее поразить противнику. Только не совсем понятно, а что делать с магазином, который упёрся в землю и поднял оружие?! Выход нашли. В компоновке «буллпап» магазин вставляется в приклад. Так в чем выгода от перехода на 5,45 мм? Меньше упреждение при стрельбе, больше дальность прямого выстрела — настильная траектория за счет высокой скорости, меньше масса боекомплекта и почти полное отсутствие бронепробиваемости у пули. И где здесь достоинства самого оружия? Их нет. «Калашников» — это прежде всего АКМ, как его помнят наши отцы. АКМ сделал славу марке «Калашников», но не 5,45 мм. Возможно, что Федоров 100 лет назад не ошибся, выбрав японский патрон калибра 6,5 мм. Японцы ещё 100 лет назад показали вершины технической мысли в отличие от наших «конструкторов» 70 лет спустя».
Николай не понаслышке знал о том, какое оружие лучше показывает себя в бою, и был просто счастлив получить в своё распоряжение мощнейшее «старое» оружие в виде АК-47, с деревянным прикладом, пули которого пробивали бронежилеты как картонные. На складах МВД запас «бронников», конечно, тоже имелся.
Сокровища были невероятны. Николай даже не рассчитывал на такую удачу, но осознавал, что опасность возросла многократно. Он срочно собрал совещание командиров.
— Казаки, хотел бы дать вам отдохнуть, да нельзя, — сказал он соратникам. — Мы завладели сокровищем огромной ценности, надо ждать ответного удара. Нас осталось мало, организовать защиту нам будет сложно, но возможно. Гонцы за подкреплением уже скачут, через полтора дня они доберутся до места, через пару дней ещё прибудет подкрепление. Итого нам нужно продержаться четыре дня. Оружия у нас хоть залейся, вот продукты и воду надо запасти. Уверен, в казармах и складах есть консервы и другие продукты — ели же они что‑то? Воду доставим из реки рядом, поищите на территории подходящие ёмкости. Чтобы избежать подобного нашему захвата, надо создать огневые укреплённые точки и оборудовать их всем необходимым. Не надо забывать, что противник вооружён тем же оружием, что лежит тут. Сейчас делимся на три группы — одна займётся поиском продовольствия и воды, другая будет оборудовать огневые точки, вторая займётся сборкой оружия, чисткой и заряжанием. Часовые внимательно следят за окрестностями с вышек и если что сразу подают сигнал. Подступы у нас заминированы бывшими хозяевами. Но я опасаюсь, что в них есть тайные проходы, которые нам неизвестны, так что смотрите в оба. Вроде бы из бывших хозяев арсенала никто не ушёл, но вдруг придет смена караула. Я надеюсь, что у нас будет время подготовиться к визиту гостей.
Казаки нахмурившись выслушали речь Атамана, на их жёстких усталых лицах залегли складки. У них как будто на лбу было написано:
— Нам тут полечь? Неужели не доживём?
Почти все были или ранены, или контужены — в разной степени. Усталость последних суток давала себя знать.
— Так, господа — не расслабляться! Мы же всё‑таки казаки, а не голь перекатная! Мы готовились к войне, и вот она — война! Держимся и не скулим! — Николай яростно выкрикнул эти слова. — Все по местам, работаем. Я иду с командой «землекопов» обозначать позиции. Оружейная команда во главе с Дмитрием достаёт и собирает станкачи, гранатомёты АГС-30, автоматы. Да кто сунется — мы же его размажем нахрен, чего приуныли! Вы посмотрите, мы же дивизию сдержим, гранат, и патронов хватит! Бегом по местам!
Казаки, порядком приунывшие, оживились и зашевелились. Диман выкрикивал приказы, создавались команды и через пару минут все были заняты делом. Лопаты были найдены в хозблоке, бойцы начали копать огневые точки по основным направлениям — там, где наметил Николай. Здесь, под прикрытием куч земли, будут установлены автоматические гранатомёты АГС-30, которые накроют все подступы к территории базы. Тяжёлые пулемёты Утёс и Корд также закроют сектора. Для ближнего боя собрали пулемёты Калашникова 7.62 и автоматы АК-47. Специальные пистолеты–пулемёты трогать пока не стали — это оружие было незнакомо казакам, а АК привычен и прост. Уже к ночи наспех отрытые огневые рубежи были закончены, на них установлены гранатомёты и пулемёты, заправленные патронами, личное оружие было роздано бойцам, гранаты круглыми апельсинами лежали в каждой точке на случай близкого контакта с противником. Теперь можно бы и передохнуть.
Ночь прошла тихо, без эксцессов. Еда нашлась — несколько ящиков консервов. Когда‑то на складах были и сухари с галетами, но их уничтожили крысы и сырость. Бойцы спали вполглаза, никому не хотелось быть прирезанным во сне. Николай почти не спал, время от времени лишь проваливался в забытьё, и при каждом крике ночной птицы выныривал из беспамятства, как из тёмной глубины пруда.
Утренний дождь крупными каплями стучал по навесам из брезента. Колян окончательно проснулся, сбросил с себя ночную хмарь, и, выскочив под ливень голым по пояс, энергично проделал несколько упражнений, окончательно разгоняя затёкшее за ночь тело. Лагерь спал. Только на вышках, нахохлившись, сидели под навесами дозорные и смотрели по сторонам. Николай помахал им рукой, проходя вдоль стены колючки. Один, заметивший его жест, ответил ему.
Двигаясь вдоль колючки, Атаман опять думал о том, что их нападение удалось только благодаря фактору внезапности и покрову ночной тьмы. Так почему не предположить, что кто‑то сможет повторить их манёвр? Что они могут противопоставить этому? Его мозг напряженно искал решение. Электричества нет, освещать подходы нечем. Как заметить подползающего врага? Жечь костры сутками? В хлюпающей жиже один‑то костер разжечь ой как непросто.
Он прошёл дальше по территории, когда заметил что‑то вроде бывшей заправочной станции. Видимо, до апокалипсиса тут была заправка для машин части. Емкости вкопаны в землю, а значит, они могли остаться целы. Простое решение вспыхнуло в голове Николая, как факел.
День прошёл в подготовке. Вечером он мог уже заснуть спокойнее. Часовые были проинструктированы, люди накормлены и более–менее устроены. Можно немного и расслабиться.
Люди в лагере забылись тяжёлым сном больного после продолжительной, изматывающей болезни. Некоторые вскрикивали во сне и стонали. Колян потребовал, чтобы все тщательно обработали свои раны и царапины во избежание заразы. Но у некоторых всё‑таки началось воспаление — сырость и жара делали своё дело. Рука Димана распухла, как подушка, стала красная и толстая. Николай был серьёзно озабочен — у парня начиналась настоящая лихорадка, видимо рубящим ударом сапёрной лопатки в рану были занесены целые колонии резвящихся микробов. Требовалось лекарство, противовоспалительное и жаропонижающее — иначе скоро Коляну быть генералом без армии.
Лекарства не было. Медпункт базы был разрушен, разграблен, а те немногие лекарства, что оставались, постояв на жаре, воняли мерзко, как с помойки. Нынешний климат ну никак нельзя было назвать здоровым.
Николай подумал: «Пока мы привыкнем к тропикам, много народа загнётся — европейский человек не может выживать в таких условиях, не негры мы, однако. Впрочем, человек ко всему привыкает, в отличие от животных, наши дети и внуки приспособятся к этому климату не хуже негритят».
Он усмехнулся, вспомнив, что скоро и у него появятся «негритята». Он жил с двумя девушками. Первой была та самая Юлька, которую он встретил в компании с Диманом, а вторая была Ксюшка — молодая девчонка 19 лет, которая полгода ходила за ним по пятам, смотря на него влюблёнными глазами, как кошка. Он вначале с неодобрением зыркал на неё, ну что может найти такая мелкая сикушка с ангельским личиком и стройным, по–юношески неуклюжим телом, в сорокалетнем, покрытым шрамами и полуседом вояке, кроме мата и приёмов боя ничего в жизни не знающем.
Колян, конечно, кривил душой — впрочем, неосознанно. Ему казалось, что такое сатанинское отродье, каким он себя считал, никто полюбить‑то не может, особенно такие воздушные создания. К концу года незаметно для себя он понял, что не может мыслить себя без неё. И она оказалась в его постели.
Юлька, конечно, восприняла это в штыки и при первой же возможности попыталась набуздать интриганке. Колян, честно говоря, вначале с интересом смотрел, как две девки с воплями и визгами, пинаясь и кусаясь, дерутся за самца. Потом ему это надело, он схватил их за шкирку, вырвал из рук Юльки дуршлаг, которым она норовила треснуть Ксюху по башке, а у Ксюхи обломок швабры, следы от которой в виде наливающейся шишки красовались на голове Юльки, и сказал:
— Так, всем заткнуться и слушать. Ещё раз устроите мне такой спарринг, получите пистюлей и вылетите отсюда обе. Весь лагерь слушает ваши дебильные вопли, и я не допущу, чтобы вы меня позорили. Ищите компромисс. Хотите со мной жить — устанавливайте очередь, ведите хозяйство вместе. Если вас это не устраивает — уходите. И ещё — если будете смотреть на сторону, позорить меня — выгоню из города вообще. Мне не нужны слухи о том, что Атаман со своими девками‑то справиться не может, куда ему народом управлять. Всё поняли?
— Поняли! — девки нестройно пробурчали, тяжело дыша, поднимая крепки груди так, что Николай невольно залюбовался: а хороши, заразы. Даже с торчащими патлами хороши.
— Идите, умывайтесь, приводите себя в порядок. И хату приберите, амазонки херовы.
С тех пор девки если и не сдружились, то, по крайней мере, не пытались оскальпировать друг друга — что и требовалось. Одежда Коляна всегда была чистой, ухоженной, дома был уют и порядок, спал он с ними по очереди. Были мысли устроить с ними свальный грех, но останавливала такую соблазнительную мысль думка о том, что одна из них, видя скачущую на нём соперницу, может по ревности и не сдержаться и прибить обоих. Ему не хотелось запомниться народу голозадым трупом, зарезанным приревновавшей подругой. Впрочем, на любовные игрища у него было не так и много времени. Управление городом, насущные проблемы занимали все его мысли, и если бы не его железное здоровье и сила, неожиданная для сравнительно небольшого мужика, он бы слёг от перенапряжения. Куда уж там до свальных грехов и ночей разврата… не уснуть бы под скачущей на нём «амазонке», и то ладно.
Он опять усмехнулся — у обоих подруг уже заметно округлились животики, на третьем месяце обе как минимум. Даже ярости в них как‑то поубавилось… типа родня теперь. Скоро произведут ему маленьких Колянов или Ленок. Ленок… Он погрустнел. Колян любил за всю свою жизнь лишь одну женщину — Ленку, но не дал Бог им с ней детей. И вот теперь она сгинула где‑то в чужих краях, сгорела в жаре проснувшихся вулканов в Италии, или была смыта волной Потопа, или просто умерла от голода и болезней. Сердце его защемило и в серых, видавших смерть волчьих глазах, появились слёзы. Если бы она была рядом, он всё равно как‑нибудь смог бы её защитить. Если бы…
Он тряхнул головой и резко встал в ночной темноте, выбравшись из‑под брезентового навеса над станковым пулемётом: «Пройтись, что ли, проверить посты». Тучи ещё не затянули чёрное, бархатное небо. Нарождающаяся луна светила тусклым, узким месяцем. Над головой яркими бриллиантами сияли тропические звёзды. Он посмотрел в небо и вдохнул воздух, напоенный ароматом ночных цветов и примятой травы, потянулся и подумал:
«В детстве я мечтал — вот бы высадились инопланетяне и забрали меня далеко, к своей звезде. Я бы там был представителем Земли, вернулся бы домой такой важный, умный, на космическом корабле, и повёл бы землян к светлому будущему. Только бы уйти из этого заплёванного двора, с вытоптанной детской площадкой, усыпанной окурками и заплёванной зелёными соплями, от стен панельной пятиэтажки, промерзающей зимой до инея в углу, от перевёрнутых урн и кучи помоев на перекрёстке улиц Макарова и Геологической. От этой серой и мерзкой жизни, в которой шустрому, умному пацану нет места, нет возможности приложения своих сил и возможностей, только потому, что он имел неосторожность родиться в Заводском районе, как в песне Высоцкого: Час зачатья я помню неточно. Значит, память моя однобока. Но зачат я был ночью, порочно, И явился на свет не до срока. Я рождался не в муках, не в злобе, Девять месяцев — это не лет. Первый срок отбывал я в утробе: Ничего там хорошего нет».
Не забрал Коляна космический корабль. А вот корабль под названием УИТУ чуть не получил своего очередного клиента, если бы не участковый Михал Саныч, который будучи старым тёртым–перетёртым кадром, почему‑то не дал его в обиду и, прикрыв грешки, срочно засунул его в армию.
— Будешь хотя бы накормлен, одет и обут, дурак! А тут тебе конец — или подрежут, или сядешь надолго!
Его стараниями Николай и выжил, можно сказать.
«Честь тебе и хвала, старый «Анискин»«… Везде есть люди и падлы», — думал он, оглядывая окрестности базы. Николай развязал завязки своего комбеза и весело зажурчал струёй, подойдя вплотную к колючке, свитой спиралью Бруно. Внезапно его привыкший к темноте глаз заметил какое‑то шевеление у опушки леса. Вроде какое‑то чёрное пятно шевельнулось. Он завязал шнурок и быстро приложил к глазам бинокль, болтавшийся у него на груди. В который раз он подосадовал, что батарей для приборов ночного видения и биноклей уже нет — испорчены, разряжены, как и заряжаемые аккумуляторы.
В бинокль не было видно подробностей, но ясно было, что какие‑то скопления тёмных пятен передвигаются вдоль периметра базы. Он побежал к своей огневой точке как можно тише, не подавая сигнала голосом, только расталкивая попавшихся по дороге бойцов.
«Мало, очень мало народа, — в который раз подумал он. — Хрен знает, как продержимся. Одна надежда на хитрость». И хитрость сработала — жахнул взрыв при подходе к минному полю, вспыхнули, загоревшись от взрывчатки, брёвна, доски, полыхнул деревянный мусор, занялись стволы деревьев, автомобильные покрышки, наваленные днём казаками в определённых местах так, чтобы при возгорании освещать как можно больше пространства и щедро политые соляркой. В глубине этих сооружений стояли ёмкости с бензином. Тут уж было не до экономии драгоценного топлива.
Наблюдатели на вышках ожили и длинными очередями специально подготовленных лент с зажигательными патронами подожгли остальные кучи. Они были пристреляны ещё днём, когда готовился сюрприз. При подходе к базе везде были расставлены растяжки с гранатами, в которые нельзя было не вляпаться в темноте. Вот противник и вляпался. Николай закричал:
— Быстро с вышеееек! Уходииитее!
Часовые, не дожидаясь особого приглашения, горохом ссыпались вниз. И тут же в вышки врезались снаряды РПГ, снеся их начисто, только обломки полетели. Защитники арсенала заняли места у пулемётов и гранатомётов, заранее пристрелянных днём по секторам, и открыли ураганный огонь. Тяжёлые пулемёты калибра 12.7 в бою — страшное оружие, которое пробивает кирпичные стены и броню. Тяжёлые пули сносили не только нападавших, но и просто косили лес в зоне прямой видимости, как косой, только щепки летели. В свете костров казалось, что на лес напала какая‑то страшная чума, которая съедала его на глазах, превращая деревья в труху. Параллельно ударили автоматические гранатомёты АГС-30 — эта штука дико подпрыгивала на месте и выпускала тучи разрывающихся на земле снарядов, идущих под такой траекторией, что укрыться невозможно ни за каким бревном или пригорком. Николай так разместил точки, что не было ни одной непростреливаемой зоны, притом он старался не бить по минному полю — зачем портить свою защиту, укреплённую растяжками гранат, замаскированными в траве.
Через 15 минут боя нападавшие были практически полностью уничтожены. Те из них, кто уцелел, сбежали под защиту леса. Николай крикнул, чтобы продолжали стрелять в направлении возможного отхода противника, но то ли его не слышали сквозь грохот боя, то ли нет. Казаки продолжали вести ураганный огонь ещё минут десять, отправляя его вглубь леса, пока, постепенно, очереди не начали стихать, и не наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь кашлем бойцом и их тяжёлым дыханием.
В ушах звенело, их как заложило ватой. Николай не сразу услышал рокот и лязг, а услышав, не поверил своим ушам — танк! Они танк пригнали! Пока группа нападала на периметр, под завесой взрывов они пригнали сюда настоящий боевой танк, который сразу дал о себе знал — выстрел из танковой пушки снёс одну из огневых точек Николая вместе с двумя бойцами из пулемётного расчёта. Второй проделал дыру в колючке, и танк пошёл прямо по минному полю, впереди выставив приспособление для разминирования — что‑то вроде огромного тяжёлого культиватора, катящегося по земле и взрывающего все мины, по которым проехал. Следом за ним бежали нападающие.
«Ну вот нам и конец!» — подумал Колян и бегом кинулся к заранее подготовленному месту. Там, в заранее выкопанной ячейке, лежали пять заряженных и подготовленных к стрельбе гранатометов — только снять предохранитель, взвести курок, направить трубу в сторону цели и нажать курок. На курсах бойцов строго–настрого запрещалось переносить заряженные гранатомёты, их надо было разряжать, а перед боем проводить всю процедуру снова.
Война в Афганистане быстро отучила от такой роскоши, как неготовность к бою и по настоянию офицеров солдаты всегда были готовы сразу применить своё единственное противотанковое оружие. Николай заранее зарядил в гранатомёты тандемные бронебойные гранаты ПГ-7ВР, чему был несравненно рад. Он, конечно, не собирался воевать с бронетехникой, хотя и допускал возможность того, что нападающие применят, как он некогда, тяжёлую технику вроде бульдозера. И слава Богу, что он случайно, в общем‑то, угадал развитие ситуации. Впрочем — случайно ли? Он, Атаман, должен был предусмотреть всё, даже невозможное. Ну откуда, откуда эти черти выкопали танк Т-62, похожий на огромного плоского жука, плюющегося ядом?!
Огневые точки Николая перенесли весь огонь на танк и наступающую за ним пехоту. Следом за танком двигался БТР противника, огрызающийся очередями из вращающейся башенки. Его грёбаная 30–ти миллиметровая пушка палила непрерывно по позициям казаков, снеся ещё одну пулемётную точку. Наконец БТР встал, подбитый попаданиями тяжёлых пулемётов и гранатомётов, но не перестал поливать казаков очередями. Колян положил на плечо трубу гранатомёта РПГ-7, щёлкнул предохранителем, и труба, выпустив назад огромный язык пламени отправила длинную гранату в БТР.
Бах! БТР замолк и зачадил, выпуская тёмные языки пламени в клубах жирной копоти. Танк стал разворачивать пушку в сторону Николая. Следующая граната ушла в танк и разорвалась у него в катках. Стальная гусеница, как огромное членистоногое, сползла с разбитых катков.
«Эх, жаль что это не наша коробочка!» — мимоходом подумал Колян. Он схватил второй гранатомёт и направил его в борт машине, под урез поворачивающейся башни. Чёрное дуло танка было бездонным, как колодец. Тёмное, оно обещало вечный покой и отдых.
БАХХХ! Два выстрела слились в один и тугая волна воздуха подбросила Коляна, свила его жгутом и швырнула в воздух. Говорят, что когда приходит Смерть, человек вспоминает всю свою жизнь. Она проходит перед глазами, как огромная, многосерийная картина… Брехня. Всё, что успел Колян перед взрывом подумать, это: «Успел?! Ну всё, капец!», и бархатная прохладная тьма накрыла его щадящим покрывалом.
Запах. Запах пищи был дразнящим и желудок запротестовал, издав урчание. Колян попытался открыть глаза. С трудом, не сразу, ему это удалось. Перед глазами мелькали радужные пятна, он не мог разглядеть ничего. Попытался шевельнуться. Руки, как огромные неподъёмные гири не слушались его.
«Что это со мной? — подумал он в панике. — Я парализован? Где я?»
Он мучительно стал вспоминать события последних дней, стараясь изо всех сил сфокусироваться на мыслях, поймать ускользающее воспоминание в раскалывающейся от боли голове.
«Я — Атаман. Я был в арсенале. Что произошло?» — он вспомнил чёрное жерло танкового дула, как в замедленном, дурном сне поворачивающееся в его сторону.
«Танк! Они пригнали танк! Я в плену? Я парализован?» — он опять сосредоточился на фокусировке изображения. Действительность двоилась, была мутной и нечёткой.
«Двоится в глазах — тяжёлое сотрясение мозга. Возможно, голова проломлена. Только бы не паралич. Неужели с позвоночником что то…»
Он постарался шевельнуть пальцами левой ноги и ему это удалось. Правой — удалось. Значит позвоночник цел. От счастья из его глаз полились слёзы.
— Ну–ну, Николай Фёдорович, всё нормально! — тёплая рука, пахнущая луком и печевом осторожно вытерла слёзы с его глаз мягкой тканью.
«Юлька… — облегчённо подумал он. — Значит, всё нормально. Но почему я как прибит к лежаку? Почему не могу встать?»
Он попытался разомкнуть пересохшие губы и хриплым, еле слышным голосом спросил:
— Что с мной? Где мы?
— Мы в арсенале, тут Михаил, Дима, казаки.
— А почему я двинуться не могу?
— Ну как почему — попробуй пролежи без движения полтора месяца!
— Сколько?!!!
— Полтора месяца. Ты без сознания был неделю, мы уж думали всё, пропал. А потом начал шевелиться немного, мы кормили тебя с Ксюхой с ложечки бульоном, больше ничего нельзя было, ты исхудал сильно, кожа да кости, силы‑то откуда возьмутся. Ну, теперь на поправку пойдёшь.
— Сильно меня побило?
— Рёбра сломаны, голове сильно досталось, наверно трещина была, нога сломана в двух местах. Доктор тебе вправил всё, срастается, заживает хорошо, вот только никак ты очнуться не мог. Но ничего, мы с Ксюхой тебя подымем, не боись. Ребята заходят постоянно, вот только что Диман ушёл, жаль не застал ты его. Ну, ничего. Ещё придёт сегодня не раз — на мои сиськи пялиться.
Юлька захихикала.
— Сейчас я тебе мяса перетёртого дам с бульончиком, чтобы сил набирался. Давай вот, глотни ложечку, — она приподняла голову Коляна и осторожно заправила ложку ему в рот. Рот наполнился слюной и восхитительным мясным соком, приправленным какими‑то травами для вкуса. Он глотнул раз, два, три.
— Ещё ложечку — за Юууулю, за Ксюхуууу, шалаву чёртову, где бродит, хрен её знает, за смертью посылать только! За Кооолюуу, — Коляну стало смешно — она разговаривала с ним как с дитём. Он задумался — неужели он так отвратительно выглядит? И пришёл к выводу, что чувствует себя ещё отвратительнее, чем выглядит. С этой мыслью он стал засыпать, краем уха слушая бормотание Юльки.
Следующий раз он проснулся уже вечером. В помещении раздавался громкий мужской голос. Он открыл глаза, теперь это удалось ему полегче, сфокусировался… Диман. Тот заметил, что Колян очнулся:
— Здорово, атаман! Живуч ты, однако! — он схватил Коляна за руку и потряс. Тут Колян заметил, что потряс он его одной рукой, правой. Второй рукав был заправлен внутрь штанов.
— Что с рукой? — прохрипел Колян.
— Да что… Отрезали руку, мать их, коновалов наших. Сказали — если не отрезали бы, сдох, — на лбу всегда весёлого, неунываемого Димана пролегла глубокая складка. — Теперь я калека. Не выгонишь, Атаман?
Он напряжённо вгляделся в Николая, точно пытаясь выяснить, как тот относится к такому бесполезному существу, как однорукий калека.
— Диман, ты козёл. Ты что говоришь‑то! — Николай хрипло прошептал. — Лучше расскажи, что было за то время, что я валялся на боку. Я думал, что всё, кранты мне.
— Да и мы думали, что тебе кранты. Как танк по тебе жахнул — куда чего полетело- то. Уже днём тебя нашли — выкопали из‑под стены, когда снаряд разорвался, тебя присыпало, еле нашли. Хорошо, что балка упала и не дала тебя присыпать как следует, вот ты и дышал. Но она же треснула тебя по башке так, что чуть не раздавила кумпол. Мы даже не были уверены — очнёшься или нет. Девки твои ухаживали за тобой всё время, не отходили. Они прилетели с подмогой, ну чисто фурии, помещение нашли, уложили тебя, кормят, поют, моют. Горшки выносят — кстати довольно вонючие, — Диман заржал.
— Ты расскажи, сколько ребят живых осталось, не было ли больше нападений, как организована оборона, что с Росью — всё рассказывай…
Рассказ Димана затянулся на час, а то и больше. Колян впитывал информацию, которая стройными кирпичиками ложилась в его пустую, звенящую как медный котёл голову. После того, как танк бахнул по Коляну, его противотанковая граната всё‑таки достигла цели, и обездвиженная им ранее боевая машина замолкла навсегда, башню заклинило. Полезшие из нее танкисты были расстреляны сохранившимися огневыми точками — а осталось их 4 из 10. Половина коляновских бойцов погибла — кто под очередями автоматической пушки бэтэра, кто под снарядами танка. Оставшиеся, снабжённые заранее огромным запасом патронов и гранат, сумели удержать позиции до прихода подмоги.
Подмога пришла раньше — как оказалось, казаки сразу поднялись на коней и скакали днём и ночью, останавливаясь лишь, чтобы дать отдых коням и накормить их. Кроме того, они задействовали тяжёлые грузовики, которые где‑то нашли в окрестностях, заправили их последним горючим и, наполнив кузов людьми, примчались к арсеналу уже утром того дня. Слава Богу, или скорее Михаилу, за то, что они не рванули сразу через бреши, пробитые танком и минные поля к защитникам арсенала — те, не разобравшись, могли сразу положить их как курят.
Михаил вначале отправил гонца к вымотанным, очумевшим от боя и тягот казакам, и потом они уже въехали в арсенал. Теперь арсенал был под надёжной защитой. Бреши в колючке заложили баррикадами, восстановили минные поля, установили заново огневые точки, укрепив их как следует кирпичом и брёвнами. Подняли снова сторожевые вышки.
Нападавшие появились снова, но на этот раз с белым флагом. На переговорах они требовали отдать им арсенал, мотивируя это тем, что они первые его заняли и пришельцы должны убраться. На это Михаил и Диман с другими командирами заявили, что если они попытаются его взять снова, то жертв будет уже гораздо больше с их стороны, даже если он пригонят сюда танковую дивизию. Про танковую дивизию, они, конечно, преувеличили — у противников танк был явно единственным козырем в войне, тем более, что прокормить его горючим было очень проблематично при полном отсутствии оного, а уж о нескольких таких монстрах и мечтать было нечего. Переговоры закончились ничем, стороны остановились на том, что через месяц снова встретятся и поговорят. К тому времени Атаман встанет на ноги, а без его решения ничего предприниматься не будет.
Отсрочка казакам была на руку. Они хотели укрепить позиции и перевезти часть оружия в Рось. В арсенале сохранились ёмкости с горючим — с помощью такого количества солярки можно было доверху заправить найденные камазы и на них спокойно перевозить боеприпасы в город — конечно, под усиленной охраной. От бывших владельцев арсенала ожидали любой пакости, как и от случайных залётных мародёров. А такое сокровище обязательно привлекло бы внимание грабителей. Караваны с оружием всегда сопровождали два грузовика, с установленными на них автоматическим пушками и турельными пулемётами.
За всё время перевозок — а для грузовиков 200 километров не было серьёзным расстоянием — имело место лишь одно нападение, когда из лесных зарослей кто‑то начал палить по колонне. Ответным огнём коляновские бойцы выкосили посадки. Смотреть, кто в них стрелял, не пошли. Это было уже неважно. Кусочки нападавших уже свисали с оставшихся стоять под огнём пулемётов и пушек деревьев.
Караван с оружием регулярно отправлялся в город два раза в день, и теперь можно было не бояться, что Рось останется без защиты. Все бойцы проходили срочные курсы обращения с различными видами вооружения — всё‑таки, АГС-30, как‑никак, сильно отличался от арбалета и охотничьего ружья.
Николай переваривал полученную информацию после ухода Димана, который был вытолкан взашей из помещения бабами:
— Иди отсюда, рожа твоя наглая! Не трожь пирожок! Ладно, жри, только вали отсюда и не беспокой Николая Фёдоровича — пусть выздоравливает! А то я тебя сейчас шваброй тресну!
Перевозка оружия заняла бы год, не меньше, но надо ли ВСЁ вывозить, думал Колян. Расположение арсенала очень удобным, он находился прямо на перекрёстке магистральных дорог, откуда можно было контролировать движение с сервера на юг и по другим направлениям. А что если поставить казачьи заставы по дороге от Роси, через километров 50, или почаще, в ключевых местах, сделать что‑то вроде форпостов–постоялых дворов? В случае чего в них можно будет укрыться при нападениях. Создать там небольшие гарнизоны, сделать систему связи, например, с помощью системы зеркал, кодом передающих сигналы по цепочке друг от друга, а при отсутствии солнца — дыма от сигнальных костров или дымовых шашек.
«Систему кодов разработаем — не сложное это дело, — он усмехнулся про себя. Его мир возвращался во времена Средневековья — дымы, заставы, конные гонцы… — Ну а чего велосипед выдумывать, когда все технологии уже испытаны эффективной работой на протяжении тысяч лет? Кто виноват, что человечество отбросило на тысячу лет назад. Сам человек виноват».
После таких мыслей Коляна неудержимо потянуло на горшок и он негромко (голос так ещё и не восстановился) позвал своих женщин:
— Девчонки, на горшок бы мне надо. Помогите подняться.
— Ты чего придумал, Николай Фёдорович, — захлопотали вокруг него девушки. — Сейчас мы под тебя тазик подсунем, как раньше, вот и делай в него.
— Я сейчас вас покусаю, засранки! Ну‑ка, подымайте меня! Ещё я в судно не ходил…
— А что такого‑то? Полтора месяца ходил и не брезговал, а тут застеснялся… Вообще‑то мы тебя всяким видали.
— Давайте, давайте быстро!
Девчонки стали поднимать его, посадили на край лежанки, застеленной свежим бельем — видимо, пока спал, они поменяли его, а он даже не почуял. Голова у него закружилась, его резко затошнило и он чуть не свалился на пол.
— Вот! Мы же говорили! Ксюха, иди ко входу, чтобы никто не вошёл, я сейчас подложу тазик и сниму штаны с него. А ты давай не упрямься! Ты нам живой и здоровый нужен, а не развалина! Тебе лежать надо ещё с неделю, врач говорил.
Николай чувствовал себя унизительно. Но не делать же под себя — пришлось сдаться.
Тянулись дни после возвращения Коляна из небытия. Регулярно к нему забегал Диман, чтобы рассказать обо всём, что происходило в их мире. Пару раз заходил Михаил, с которым они решали насущные проблемы, пока у Николая не начинала болеть голова от умственных усилий или пока бабы не прогоняли зама от больного — в этом с ними никто не мог бороться, кроме врача, которого они слушали с почтением.
Врач был доцентом медицинских наук, пожилым мужиком семидесяти лет, очень приятным, интеллигентным и разговорчивым. Как оказалось, выжил он только потому, что во время апокалипсиса поехал на свою дачу — эдакий курятник на огороде. Постройку так же, как и многие другие, снесло ураганом и волнами, но курятник оказался крепко сколоченным и плавучим, что позволило пенсионеру выжить тогда, когда более молодые и здоровые люди погибали. Он с грустью вспоминал о своих детях и внуках, пропавших во время катаклизма. Доцент пробовал их искать, но безуспешно. Впрочем, он так и не оставлял надежду их найти, о чём нередко говорил. Тем и жил. В казачьем войске он, по настоянию Николая, открыл курсы обучения медицине всех желающих — и женщин, и мужчин. Он настаивал на том, чтобы передавать свои знания новым поколениям, иначе — случись что — травмы, ранения, что угодно — и лечить людей будет некому.
Было у него и своеобразное хобби. Хирург по специальности, он испытывал большое почтение к гомеопатии и народным траволечениям, что в нынешнее время было не просто важно, а жизненно необходимо. Конечно, Николай и сам знал несколько трав и кустарников, листья, стебли и ягоды которых могли служить лекарством при различных травмах или болезнях. Но его знания не шли ни в какое сравнение с энциклопедическими знаниями старого доктора.
Михаил с его фуражирами везде, где могли добывали медицинское снаряжение, инструменты, выкапывая их из‑под развалин, и у них уже набралось оборудование на несколько медицинских пунктов, даже была организована операционная. Анестетиком при операции был алкоголь, да мак с коноплёй. Больного опаивали до бессознательного состояния и практически наживо оперировали — ну а куда деваться, если ничего другого нет? И это‑то за счастье. Среди беженцев нашлось несколько медсестёр и врачей пониже классом, чем доцент. Благодаря его стараниям, в лес регулярно отправлялись специальные команды для поиска и сбора лекарственных трав — разумеется, под охраной, безопасность превыше всего. Но пока всё обходилось без эксцессов. Противник затих. Мародёры не навещали коляновцев и жизнь их текла мирно.
Через неделю Николай начал самостоятельно садиться на край лежанки, стараясь подольше находиться в вертикальном положении. Его мышцы, атрофировавшиеся за время бездействия, не хотели держать тяжёлое, мосластое тело, и он так и норовил завалиться назад. Но постепенно хорошее питание, отвары целебных трав, массаж девчонок сделали своё дело, и Колян уже мог при поддержке подруг перемещаться на скамейку у входа, чтобы впитывать солнечные лучи. Рёбра ещё ныли, нога при каждом шаге стреляла болью, но дурнота из головы выветрилась, глаза видели хорошо и мысли Атамана были чёткие и ясные. Девчонки наконец‑то оседлали его, утверждая, что врач рекомендовал это дело для поднятия его жизненного тонуса. Колян был совсем не против, он и сам чувствовал, что его мужское естество прямо‑таки оживает, когда они ему делали массаж. Они были очень осторожны, чтобы ненароком не задеть его помятые бока. А ему нравилось гладить их округлившиеся животики и набухшие груди. Он чувствовал, что силы возвращаются к нему уже не по дням, а по часам. Еще через неделю он сможет ходить сам и всё вернётся на свои места.
Сидя на скамейке у входа он наблюдал за движением в лагере. Там кипела бурная жизнь — загружались машины, тренировались казаки с оружием, по хозяйственным делам проносились взмыленные мужики и бабы. Заметив Атамана, они здоровались с ним и он с удовольствием отвечали им. Возле его дома Диман выставил пост из двух казаков, которые менялись днём и ночью — на всякий пожарный. Николай вначале протестовал, но потом решил — пусть будут. Хуже не будет, а случись что — помогут. Всё‑таки, две бабы у него на сносях.
Скоро он уже уверенно ходил по лагерю, немного прихрамывая. Его застывшее тело приобретало прежнюю форму.
Через месяц Николай уже вовсю тренировался с казаками. Только шрам, вертикально пересёкший висок у левого глаза, напоминал о той страшной ночи. Дела у казаков шли неплохо, больше крупных столкновений не было. Но Николай знал — это затишье временное. Или они налаживают контакт с крупными группировками, или воюют с ними — тут уж кто кого.
Ему не давали покоя реалии истории — мелкие княжества, крупные княжества… Империя. До Империи, конечно, было ещё далеко, но история всегда возвращается на круги своя. Будет Коляну и империя, и войны. Только надо подготовиться к этому как следует.
Пока его внимание целиком занимали простые бытовые проблемы. Раньше он не задумывался о том, какую одежду он наденет с утра. Если ему перестали нравиться джинсы или порвалась любимая рубашка, он просто шел в магазин и покупал первую приглянувшуюся вещь. В его новом мире магазина не существовало, как не было и денег, и новой одежды. Колян, правда, пару раз прикидывал, можно ли ходить голышом, но после тщательных раздумий этот вариант казался ему неподходящим. Гнус, ожоги от солнца, повреждения кожи от веток — всего этого можно было избежать с помощью одежды. Чтобы сшить одежду, требовалась ткань. Для изготовления ткани нужно было вырастить хлопок или лён, обработать их специальным образом. Каким? Вопрос, конечно, интересный…
Пока что людям хватало того барахла, что они находили в развалинах цивилизации, а потом что? Многие из найденных вещей сопрели от влаги и жары и были испорчены вездесущими неистребляемыми грызунами. Конечно, часть складов на базе была забита под завязку военной формой — это считалось тоже сокровищем. Для бойцов. А как же женщины и дети?
Природные условия позволяли им целыми днями разгуливать нагишом. Многие, кстати, уже начали этим пользоваться. И мужчины и женщины в домашних условиях ходили если не голыми, то в тряпочках вроде купальных костюмов конца двадцатого века — шортах, бикини. Колян подозревал, что скоро его войско будет выглядеть как эскадрон индейцев племени сиу — голые, с ружьями на конях. Эта мысль даже забавляла его — ему, по большому счёту, было совершенно наплевать, как будут выглядеть бойцы, лишь бы их эффективность их была прежней. И если нравится бабе ходить по улице с голыми сиськами — да пусть хоть целый день ими трясёт, лишь бы это не вызывало раздоров и скандалов ревности.
Во всем были виноваты ортодоксальные священники средних веков, заявившие, что здоровое тело и плотские желания — дело постыдное, запретное, отвлекающее от Бога. Непонятно, какое дело Богу до чьего‑то голого зада, думал об этом Колян. Как будто делать ему нечего. В пещерном веке вот не было понятия о порнографии, потому что не было никаких запретов и ограничений, как и времени для раздумий. Не умереть бы с голоду и не пойти на корм кому‑то более удачливому в охоте…
А сейчас разве что‑то изменилось? — думал Колян. Человек остался голым и беззащитным в открытом, неприветливом мире, без дома, электричества, бензина и Макдональдса. С него мигом слезла шелуха цивилизации и он стал, как и в день творения, наг, беззащитен… и чист. Чист от всего, что разрушало природу, планету, его среду обитания.
Цивилизация развивается по спирали. Виток — вверх, виток — назад, и так тысячи, миллионы лет. Не зря в пластах с каменным углём ученые находили отпечатки древних приборов, болтов и гаек, а рядом с окаменевшим отпечатком ноги древнего человека — отпечаток ноги динозавра, который вымер за миллионы лет до появления «царя природы». Теперь задачей выживших было удержать остатки цивилизации хотя бы на прежнем уровне, не скатиться до пещерного века, как уже бывало не раз.
Николай понимал это, он инстинктивно хотел сохранить часть того, прошлого мира, но как человек с невероятной выживаемостью, он знал, что подстраиваться под реалии жизни важнее. Слава Богу, что катастрофа пощадила немало людей, которые обладали знаниями и могли передать их человечеству. При поступлении в Казачье войско каждый человек проходил допрос на предмет умения или знания чего либо. Ценные специалисты распределялись в отдельные структуры, подчиняющиеся Михаилу, и из них комплектовались ремесленные группы, которые могли и обучать.
Человечество жадно требовало знаний. Обучить профессиональному убийству можно было практически любого, а вот хирургии или химии — уже нет. Казалось бы, кому сейчас нужны химики или астрономы? Для выживания достаточно метко палить из калашникова или арбалета и хорошо держаться в седле… но так только казалось. Государству всегда нужны учёные, потому что никакое государство не может развиваться без знаний. Знания — сила, и это становится ясно только тогда, когда знания теряются.
Зачастую за знаниями, советом или помощью народ обращался к Николаю, и тот должен был сделать вид, что всё ведает, хотя он частенько понятия не имел, с чем имеет дело. Впрочем, у него хватало ума найти людей, которые могли ответить на сложные вопросы, и постепенно машина власти заработала, хоть и со скрипом, но вполне уверено.
Перед походом на арсенал он дал задание инженерам наладить производство денег. Через два месяца после этого разговора были выданы на–гора первые партии медных монет различного номинала. Дело было очень непростое, монеты получились грубые и аляповатые, но это уже были деньги. Медь казаки собирали с электроподстанций, тащили с заводов заводов, фактически разграбляли их. Целые экспедиции фуражиров отправлялись просеивать развалины городов, ведомые схемами, нарисованными по памяти жителей, и случайно сохранившимися картами.
Теперь, с появлением денег, можно было выплачивать жалованье, собирать налоги. И — самое главное — эти деньги возобновлялись. Российские деньги для расчетов использовать было никак нельзя — во–первых, изготовить их на нынешнем уровне развития промышленности не представлялось возможным, а во–вторых, их мог использовать кто угодно, и тогда они не имели бы никакой цены. Их собирали ведрами как цветмет и использовали для переливки и изготовления новых монет.
Ккняжество Коляна медленно, но верно крепло и обрастало «мясом» в виде войска, чиновничьего аппарата и народа. Народ же занимался тем, чем занимался всегда, во все времена — жил, размножался и мечтал о будущем. Мечты их были простыми: крыша над головой, сытый желудок, спокойная жизнь.
Сытая жизнь, впрочем, была не вечной. На некоторое время после катастрофы хватило запасов из разрушенных городов и селений, а теперь запасы истощались, и люди скоро почувствовали недостаток продуктов. Всё, что можно было найти съестного в развалинах, оставленное насекомыми и грызунами, было уже найдено и съедено. Что оставалось? Как и в древние века — охота, рыбная ловля и земледелие. Что проще всего было растить? Картофель, пшеницу, рожь, овёс, кукурузу.
«Экономика» нового мира стремительно переходила на сельскохозяйственные рельсы. Слава Богу, что у казаков оказалось достаточно умных голов, которые предсказали такое развитие. Николай уже с первых дней жизни в Роси потребовал, чтобы в город доставили семена для посева картофеля и злаковых. Теперь недостатка в этих продуктах не было. Нынешний климат, дающий земле много влаги и тепла, был невероятно благоприятен для сельского хозяйства. Картофель рос с невероятной скоростью так, что можно было снимать несколько урожаев в год. Кукуруза тоже наливалась стремительно, будто энергия солнца переходила в неё не по дням, а по часам. Крупные початки с жёлтыми, похожими на янтарь семенами сушились в каждом доме. Имея такие продукты под рукой, можно было больше не бояться голода. Но работать для этого приходилось не покладая рук — посевы мгновенно зарастали буйной травой. Людям приходилось беспрерывно заниматься прополкой, окучиванием огородов — в общем, заниматься тем самым неблагодарным сельским трудом, от тяжести которого многие отвыкли, а иные и не привыкали вовсе.
С пшеницей, рожью и овсом дело обстояло сложнее — они не желали расти в сырых низинах, им требовались более–менее сухие участки земли, найти которые в лесах было достаточно непросто. Да и технология выращивания их была более трудоёмкой. Несмотря на это, Николай не хотел отказываться от привычных злаковых и требовал, чтобы хотя бы небольшие поля были ими засеяны. «В конце концов, приспособимся же мы сеять хлеб! Ну не дурнее же предков!» — думал он. Они, конечно, были не дурнее, вот только он иногда забывал, что климат изменился, изменились и растения, условия их существования. Менялось всё. Люди, их нравы, их жизнь, их обычаи…даже религия.
Никаких отправлений религиозных культов на людях — это был один из основных запретов в Роси. Хочешь молиться — пожалуйста, молись, но у себя дома. К ним прибивались люди разных вероисповеданий и национальностей, начни они демонстративно доказывать существование одного «истинного бога», не избежать междуусобиц и войн. Те, кто пытался протестовать, были поставлены перед выбором — принять правила игры или уйти. Готовых поменять сытую, спокойную жизнь на смерть во имя веры находилось немного. Но такие были. Николай их уважал, но выкидывал из головы сразу же, как они исчезали из поля зрения. И без них хватало проблем.
Теперь Рось была окружена прочной стеной, а со стороны озера её защищали автоматические пушки и станковые пулемёты. И, конечно, пираньи, которые размножались с пугающей скоростью. Эти гады не позволяли никому безнаказанно зайти в воду, приходилось даже коней поить только из ведра. Фактически Рось превратилась в подобие крепости с мощнейшими башнями из толстых брёвен, кирпича, с установленными на них огневыми точками. Территория перед крепостью была свободна от строений и от деревьев. Подобраться незамеченным к ней было невозможно. Кроме того, в определённых местах были заложены фугасы, которые можно было взорвать прямо из крепости — на случай нападения тяжёлой техники. Николай надеялся, конечно, что такого не случится, но он отлично помнил Т-62, который вынырнул из темноты во время битвы при арсенале, и не хотел повторения ошибок. Умные люди учатся однажды и запоминают на всю жизнь. Бережёного Бог бережёт… Пока противники затихли, но встретиться с ними придётся наверняка.
Между Росью и Арсеналом, который они всё‑таки решили оставить в качестве второй столицы княжества, казаки в срочном порядке строили маленькие крепостцы, где могли бы разместиться мини–гарнизоны.
В суете и хлопотах прошло ещё три месяца после выздоровления Николая. Он уже практически восстановил прежнюю форму. Однажды к нему с докладом пришёл Дмитрий — командиры ключевых служб ежедневно докладывали ему о состоянии дел или присылали своих заместителей, если были в отъезде. В этот раз Диман явился неурочно, как раз после окончания утреннего ливня. Юлька как раз наливала Николаю в кружку чаю, задевая его круглым, торчащим как арбуз животом.
— Привет, Атаман. Доложиться хочу.
— Чего рано‑то как? Вроде не вечер на дворе. Чего случилось? Юль, плесни ему чаю.
Юлька налила в фаянсовый бокал с изображением кисти смородины тёмного травяного чая и подала Дмитрию. Тот отхлебнул и, поставив бокал на стол, вытер губы тыльной стороной ладони.
— Послы у нас в гостях. Бывшие хозяева арсенала. Разговаривать желают.
— Сколько их? Что за люди? Где предлагают разговаривать? У нас, у них, или на нейтральной территории?
— Людей приехало пятеро. На лошадях. Не начальники, точно. Говорят, что их шеф хочет поговорить с Атаманом.
— А на какой предмет — спросил?
— Ну, типа, как жить дальше вместе, как территории делить…
— Хммм… Интересно. Я ждал их. Долго же они шли. Почти полгода после захвата арсенала. Вообще — они где обитают‑то?
— Я спросил — говорят, тайна. Да какая там, нахрен, тайна? Я разведчиков рассылал в разные стороны — похоже, в 250 км от нас райцентр был какой‑то, вот они возле него и образовались. Собрали, вроде как мы, народ, и живут.
— А чем живут? Войной или миром? Чего они хотят‑то?
— Ты знаешь, мне показалось боятся они, — почесал в затылке Диман. — То ли нас, то ли соседей. Мы арсенал отбили, а вдруг теперь будем их мочить?
— Да проще, чем гадать поговорить с ними. И лучше на нашей территории. Как считаешь?
— Само собой на нашей, — проворчал Диман.
— Давай‑ка через час приведи их в конференц–зал, поговорим.
В раскрытые окна бывшего конференц–зала светило послеполуденное солнце. Николай и его соратники сидели у накрытого стола — чай, лепёшки из кукурузной муки, масло и мёд стояли перед ними. В зал вошли пятеро людей в сопровождении вооружённых казаков. Старший из них, мужчина лет пятидесяти со сломанным и неправильно сросшимся, немного набок, носом поздоровался, следом за ним нестройно поздоровались остальные гости. Николай предложил им присесть у стола, распорядившись налить им чаю. Приезжие покосились на поставленное угощение, было видно, что им хочется и пить, и есть, но они пока воздерживались, поглядывая на старшего.
— Добро пожаловать, господа — я Атаман, — сказал Колян. — Кто вы, откуда и зачем хотели меня видеть?
— Нас послал к вам шеф, Михаил Александрович, наш президент. Хочет с вами обсудить некоторые имущественные споры и компенсации.
— Эвона кааак… — протянул Николай. — Сам президент! Не хухры–мухры. И чего он нам предъявляет, президент ваш?
— Вы захватили наш арсенал, забрали оружие, убили наших людей. Вам не кажется, что это незаконно?
Казаки тихо засмеялись, и даже спутники старшего неодобрительно посмотрели на него. Он продолжал, как ни в чём не бывало:
— Мы хотим, чтобы вы вернули нам нашу собственность. Мы согласны, чтобы то, что вы вывезли из арсенала, осталось у вас, но остальное — наше. Мы первые его взяли. В общем, это наш арсенал! — выпалил старший.
Николай жёстко посмотрел на него:
— Ваш? Ну попробуйте его тогда взять… Уже пробовали, да? И? Ещё хотите? Не с того начинаете, господа. Арсенал теперь наш и нашим останется. Отнимать его не советую. Мы ведь ответим, а потом мы пойдём к вам и перебьём вас прямо в домах. Да–да, мы знаем, где вы обитаете. И народа у вас не так много. На каждого найдется по пуле, — он усмехнулся, отхлебнул чая и отправил в рот ложечку с прозрачным тягучим мёдом. — В общем, передайте вашему президенту, что мы готовы жить с ним в мире, если не будет нападений и провокаций. Мы готовы торговать, у нас есть свои деньги, налажено производство некоторых видов товаров. Если будет хотя бы попытка нападения с вашей стороны, мы посчитаем это за объявление войны и придём выкуривать вас из вашего муравейника. Вам всё понятно? Что же касается арсенала — вы бы его всё равно не удержали и его обратили бы против нас. А нам не нужна угроза под боком. Вы некомпетентны в отношении военных действий, что вы уже доказали. Лучше будьте с нами в союзе, а не воюйте. Иначе пожалеете.
Колян улыбнулся нарочито радушно:
— А пока располагайтесь. Попейте чайку — мы мирным гостям рады…
Он встал с места и пошёл прочь из зала. Голова его лихорадочно работала. Угрожать, что они выкурят врагов из дома, было, конечно, круто, но вот воевать в полную силу он позволить своим ребятам не может — и так при захвате арсенала положили почти сотню лучших бойцов, не хватало ещё пролить крови. Лучше худой мир, чем добрая ссора.
«Но арсенал они фиг получат, — сплюнул он под ноги. — Застращать их надо. Ну а коли их президент, этот пумпон, захочет переговоры вести — пусть приезжает сюда».
Гости уехали, пообещав вернуться с ответом через неделю.
Дозорные доложили о прибытии «делегации». Предложение послов было в следующем: в ста километрах от Арсенала есть место под названием Гиблая балка. Там протекает ручей, рядом — поле и луг. В Гиблой балке через пять дней и должны были встретиться договаривающиеся стороны.
Николай созвал своих соратников, чтобы узнать, что они все думают о предстоящем разговоре.
— Господа! Предстоят важные переговоры. Мне ли говорить вам, что полномасштабная война нам не нужна, мы ещё не готовы к ней — мало обученных людей, тем более что мы ещё не оправились после захвата Арсенала. Удержать наши позиции мы можем, без сомнения, но в случае войны нам предстоит свернуть планы по расширению территории, по освоению новых полей. Нашим уделом будут лишь постоянные нападения, стычки, засады. Но и уступить им мы не можем. Я уверен, что там нас ждет засада. С точки зрения войны это очень элегантно — перерезать нас, а потом уже диктовать свои условия оставшимся. Дело осложняется тем, что они знают, что мы из себя представляем, а нашей разведки нет в их городе. Дима, это твоя вина. Надо было заслать к ним людей.
— Виноват, Атаман. Пока мы нашли их город, пока его осматривали…
— Пока вы осматривали, они уже засланных казачков к нам закинули! Выказали мы себя полными лохами. Впрочем, это может и к лучшему. Есть у меня один план. Раз они считают нас лохами, солдафонами…
* * *
Жарко…
Николай привалился к стволу берёзы на опушке леса и, сорвав травинку, засунул её между зубов — проклятая курица была такой жилистой, что ее скорее можно было отнести по виду не к курам, а к страусам.
«Бегают куры много, — с досадой подумал он. — Вот и мышцы подкачали. Нет бы чинно клевать всякую дрянь по двору, так они носятся как сумасшедшие…»
Рядом с ним в разных позах лениво раскинулись остальные казаки, пообедавшие из взятых с собой запасов. Спиртное было на выездах под запретом, но квасу у всех хватало, и они лениво потягивали его из пластиковых бутылок.
«Когда человечество исчезнет с лица Земли, пластиковые бутылки ещё тысячелетиями будут находить какие‑нибудь разумные белки», — проскользнула мысль в голове Николая и утонула в мареве горячего влажного дня. Михаила и Димана он не взял с собой — Михаил нужен был на хозяйстве, а Диман в случае чего был только обузой — с его одной рукой. Хотя он ожесточённо доказывал, что без его участия никак не возможно, Колян оставил его за старшего.
Они ожидали прибытия той стороны уже два часа. Согласно договорённости, количество спутников Николая не превышало десять человек. Наконец, казаки услышали голоса и к опушке подъехали люди из Нового Владимира (так назывался их город). Они спешились, подошли к группе Николая и старший, тот, что приезжал на переговоры, объявил:
— Приветствую. Вот наш президент, звать его Владимир Борисович, он хочет с вами обсудить условия сотрудничества и мирного сосуществования.
— Приветствую. Я Николай. Я готов выслушать ваши претензии к нам — как сказал ваш человек, таковые имеются — и готов к сотрудничеству. Излагайте пока, а мы послушаем. Да вы садитесь, в ногах правды нет, как говорили наши умные предки…
— Требования всё те же — вы уходите из Арсенала, оставляете всё оружие и снаряжение, что там есть… То, что успели взять, ваше, мы воевать за это не станем, но арсенал не ваш и потому вы должны уйти.
— Не наш? — изумился Колян. — А чей? Он так же ваш, как и наш! Вы всю жизнь прожили в арсенале? Вы его купили? Вы каким образом приобрели на него права?
«Президент» побагровел. Ему очень не понравились слова Николая:
— Вам‑то какая разница, как мы приобрели на него права?! Вы пришли, поубивали наших людей, забрали нашу собственность, теперь ещё рассуждаете!
Николай, заметно было, забавлялся беседой. Он с ухмылкой спросил:
— А вы кого выбили из арсенала? Солдатёшек? Или кого? Арсенал изначально вам не принадлежал, с этим‑то вы согласитесь, надеюсь. Вы не смогли его удержать, теперь причитаете… В общем, я уже сказал вашим — арсенал наш и нашим останется, хотите его вернуть — придётся биться за него, и я вас заверяю — вы ляжете все, но туда не войдёте. Верите?
— Переговоры зашли в тупик, как я понимаю, — «президент», небольшого роста мужичок с холёными розовыми щеками, впился в Николая маленькими хитрыми глазками. — Тогда вы не оставляете мне ничего иного, как прибегнуть к последнему и главному аргументу.
Он достал свисток и громко свистнул в него пронзительной громкой трелью. Со стороны леса выскочило несколько десятков человек, вооружённых автоматами. Казаки вскочили на ноги, но под десятками прицелов замерли. Николай тихо сказал:
— Не кипешуйте. Спокойно. Главное чтобы все были целы — разрулим.
И, громче:
— Это как понимать, президент? Я так понимаю, что вы не торопитесь исполнять договоры и они для вас пустое место?
— Ну, не надо громких слов… Важно то, что важно для государства, — поморщился «президент». — Мы сейчас пригласим вас к нам в город, а там вы хорошенько подумаете и, может быть, раскаетесь в своих преступлениях, захотите загладить свои деяния.
— Вы что, политиком раньше были, уважаемый? Эти не спешат выполнить свои обещания.
— Ну, если и политиком, — раздражённо бросил президент. — Хватит болтовни. Ребята, грузите их на коней, обыщите как следует, свяжите.
Боевики президента сноровисто обыскали казаков. Видно было, что это им не впервой — скорее всего, они были в охране этого политика. Его лицо, подумал Николай, кого‑то ему напоминает из той, прежней жизни… С помощью быковатой охраны он, скорее всего, и взял власть — сам‑то этот пумпон из себя ничего не представляет. Впрочем, не надо недооценивать противника, одернул он себя. В уме ему не откажешь, это точно.
Обыск закончился, с казаков сняли всё оружие вплоть до перочинных ножей, связали руки, усадили на лошадей и связали ноги под лошадью. Лошадей взяли в поводу люди президента.
В Новом Владимире они были к вечеру следующего дня. Всё это время пленников не кормили и не развязывали, только давали попить воды из встреченного ручья. Видимо, хотели привести казаков в нужное психологическое состояние — голодный, страдающий от жажды и боли в перетянутых суставах человек легче поддаётся психологическому воздействию, на него проще давить. Их особо не били, не считая нескольких пинков и ударов плёткой, когда казаки пытались переговариваться между собой. Президент на их избиение смотрел без осуждения и неудовольствия — он сразу заявил, что они военные преступники, которые пошли против воли народа и находятся вне закона. И теперь их судьбу будет решать народный суд. На что Колян, зашедшийся в смехе, ответил, что знает, как судят народные суды под чутким руководством такого честного, добросовестного, выполняющего все договорённости человека, как президент. За что и получил несколько ударов хлыстом от телохранителей президента, ребят крупных и неприветливых.
Город мало чем отличался от других городов того времени по степени укреплённости, за исключением того, что на стенах, созданных из бетонных блоков, кирпича и брёвен, были установлены такие же современные огневые точки, как и в Роси и в Арсенале — источник вооружения был один и тот же. Внутри народ занимался своими делами, ворота были открыты, люди свободно входили и выходили из них и Николай отметил, что людей было не меньше, чем в Роси.
Лобовая атака на город была бы самоубийством. Впрочем, он заметил, что были допущены ошибки в планировке крепости. В отличие от Роси, где за 500 метров до крепости не было никаких строений, в Новом Владимире площадки возле крепости были застроены домишками, каким‑то складами, лабазами, что давало возможность практически вплотную подойти к стенам. На стенах находились дозорные, радостно крикнувшие, завидев караван с пленниками. Один умудрился даже плюнуть на проходивших внутрь ворот казаков и попал одному в лицо. Все местные боевики радостно заржали, а президент с усмешкой сказал Николаю:
— Ну не любят вас здесь, не обессудьте. Скоро судить вас будем за преступления ваши. Подумайте, как смягчить свою участь. За такие преступления, как у вас, расплата одна — смертная казнь. Вы можете смягчить участь — работать и искупать свою вину трудом, если захотите.
— Это что, рабство что ли? Искупать трудом? — проскрипел Николай через пересохшую глотку.
— Ну зачем так радикально… Впрочем — да, почему и нет? Вы потеряли право распоряжаться своим телом и имуществом, так как ваши преступления настолько велики, что искупить нанесённый вами вред может лишь тяжкий труд на благо общества.
— Вы случайно не коммунистом были в прежней жизни? Что‑то сталинскими лагерями попахивает» — сплюнул Колян.
— Ну а что было плохого в сталинских лагерях? Порядок был. Быдло знало своё место. Чуть что — в лагерь, трудись, искупай. Если сдадите своё и наше имущество, вам поставят на лоб клеймо государственных преступников, будете работать на общественно полезных работах. Будете хорошо трудиться, вас будут кормить, не наказывать, вы сохраните свою жизнь. Я считаю — это гуманно.
— И много у вас таких «государственных преступников»?
— Хватает… Народ не всегда понимает мудрость руководителей и приходится вдалбливать её железным кулаком!
Николай покосился на «президента» и подумал: «А ведь сучонок и взаправду полагает себя мудрым руководителем. Говорит на полном серьёзе, глазки раскраснелись, щёчки надулись. Ах ты ган….н штопаный».
— И что с нами дальше будет? — спросил он.
— Ваше будущее я уже в общих чертах обрисовал. Сейчас мы приедем в министерство внутренних дел. Там вы напишете распоряжения своим подчинённым, чтобы нас впустили в Арсенал, в вашу Рось, сдали оружие и явились ко мне. Их судьбу я уже буду решать на месте. Кто‑то будет, как и вы, искупать всю жизнь, кто‑то получит сроки поменьше. А остальной народ продолжит жить в правовом государстве.
— Ах, вон оно что — значит, мы живём не в правовом государстве, а вы — в правовом? А что тогда будете делать с другими «не правовыми государствами»? Впрочем, не отвечайте, всё итак ясно. Будете приводить в правовое.
— Оказывается вы не настолько тупы, как мне показалось, — слегка удивился «президент». — Тех, кто не захочет жить в правовом государстве, мы будем уничтожать. Максим Горький писал: «Если враг не сдаётся — его уничтожают».
— Знаете, президент, меня тошнит от вас. Я‑то думал, что уже не услышу этой комунякской хрени после катастрофы, что смыло вас очистительной волной — ан нет, вы как тараканы неистребимы.
— Ну хватит болтовни, — прервал Коляна розан. — Да и приехали мы уже. Давайте их сюда, в следственный изолятор, и всех следователей ко мне. А этого, — президент кивнул головой на Николая, — через час ко мне.
Казаков завели в тёмное помещение с решётками на окнах и начали по очереди забирать их, вытаскивая оттуда с руганью и пинками. Наконец настала и очередь Николая. Его привели в здание, ранее, видимо, служившее то ли конторой совхоза, то ли управой местной администрации. Президент сидел за длинным деревянным столом в кабинете, отделанном каким‑то чудом сохранившимися лакированными плитами фанеры. Впечатление портил только закопчённый потолок, следы копоти явно не украшали стены помещения. При отсутствии электричества освещались они свечами и керосинками, что не придавало особого шарма стенам.
— Ну, что надумали, Атаман, будете писать бумаги с обращением к своим соплеменникам? Насколько я знаю, у вас там большой авторитет, они вас послушают. Давайте, давайте, не тяните время, пишите.
Колян сидел на поставленной ему табуретке и молчал.
— Не надумали ещё? Ну придётся помочь, помочь. Как я не люблю это дело, но ради народа — что не сделаешь! Помогите ему, ребята, принять решение.
Хлесткий удар слева, прямиком по старому шраму, свалили Коляна с табуретки. Его сознание как будто замерло, сосредоточившись на одной мысли — расслабиться, не получить повреждений, главное чтобы не сломали ничего. Телохранители пинали его минут пятнадцать. Когда Колян перестал подавать признаки жизни, они остановились. Президент вышел в другое помещение еще перед началом расправы, видимо, направившись в комнату отдыха — он явно не любил этих кровавых игр. Как и большинство жестоких и подлых людей, он предпочитал делать грязную работу чужими руками.
— Что, перестарались, долбаки?! Тащите его в сизо, пусть отлежится и подумает. Завтра с ним ещё поговорим. Давайте сюда эту девку. Она всё хлюпает, что ли? Объясните ей, что она должна искупить вину своих родителей трудом на благо президента. Пусть потрудится над моим членом, — он мерзко хихикнул и пошёл опять в комнату отдыха. За ним следом привели плачущую девчушку лет пятнадцати, с синяком на щеке и порванным топиком, из под которого виднелся розово–коричневый девчачий сосок. Девчонку втолкнули в комнату, дверь захлопнулась, отрезав всхлипывания от внешнего мира и у дверей встал здоровенный телохранитель со «Стечкиным» за поясом и печатью вырождения на быкообразной физиономии.
Колян почувствовал, как его втащили в прохладное помещение и бросили на пол. Он осторожно приоткрыл глаза, один из которых заплыл под ударами рифлёных подошв откормленных президентских мордоворотов и осмотрелся. Потом приподнялся на колено, с непроизвольным стоном ощупал себя руками — всё вроде бы цело, не сломано. Умело долбили битюги. Впрочем, переломай ему пальцы — как писать будет? И морду повредить нельзя — вдруг пригодится в переговорах. Если вояка из президента был никакой, то в интригах он явно был, как рыба в воде. Николай отполз к стене и, заслышав шаги, замер, притворившись, что он лежит без сознания.
Дверь с лязгом открылась и в неё втащили двух избитых казаков. Бросив их на пол, конвоиры удалились. Прислушавшись, Колян определил, что они ушли уже достаточно далеко и подполз к казакам. Они дышали. Досталось им, конечно, сильнее, чем ему, тем более, что опыта получать побои у них не было и они не могли как следует сконцентрироваться и расслабиться во время экзекуции. Вначале Николай не мог понять — зачем их‑то мордовали, ведь целью служил он, а потом понял — это было психологическое воздействие на него, которое будет усилено, если он не пойдёт на уступки. Вначале ему нанесли побои, болезненные, но, в общем‑то, не искалечившие его, потом избили сильно его спутников. Далее они, видимо, будут пытать его товарищей и его, доводя до состояния полного подчинения, выбивая волю к жизни и сопротивлению.
Близилась ночь. В камере стемнело. Спутники Николая начали шевелиться, со стонами и кашлем — видимо, досталось дыхалке, отбили. Николай приподнял их и посадил у стены, постепенно приводя в чувство массажом шеи, рук, спины. Наконец они осмысленно начали смотреть на него.
— Ну, привет, пацаны. Живые, что ли?
— Да хер его знает, Атаман. Отбили всё, суки. Зуб выбили один падлы.
— Давайте, оживайте. Нас ждут великие дела. Сейчас поспите, отдохните, попозже начнём.
Николай закрыл глаза и расслабился, проверяя мысленно каждую мышцу своего организма, приводя в порядок, накапливая энергию. Время текло медленно и тягуче. Он слышал сквозь транс, как сменился караул у сизо, как переговаривались новые часовые, но его мозг сдерживал тело в трансе, сосредоточенно аккумулируя энергию и готовясь выбросить её в неистовом напряжении.
Город Н. Владимир затих, накрытый тропической ночью. Уснули и рабы, и рабовладельцы, и народ правового государства, который всегда для политиков был лишь ресурсом для производства рабов. Даже куры на насестах тихо уснули и нахохлились, не задумываясь своими безмозглыми головами о судьбах мира и человечества. Им было жить гораздо легче — их мозгов не хватало, чтобы понять, что, в конце концов, их ожидает куриный суп или жаркое. В отличие от них Колян прекрасно понимал, что живым ему не уйти, и пора бы брать ситуацию в свои руки. Он подполз к казакам, что‑то прошептал им, потом подполз к дверям, лёг набок и навзничь, изображая полную отключку, а оставшиеся казаки начали долбить в дверь, крича:
— Помогите! Срочно помогите — атаман помирает!
В «кормушку» заглянул постовой, потом дверь открылась, и в камеру вошли двое охранников, вооружённых пистолетами–пулемётами ПП-91 «Кедр». Вернее, вошёл один, а второй остался страховать его за порогом.
— К стене, уроды! Повернулись быстро к стене и руки за голову!
Казаки поднялись на ноги и встали у дальней стены, заложив грязные, покрытые запёкшейся кровью руки на затылок — верёвки сняли ещё по прибытии в сизо. Захватившие их опасались, что от длительного перекрытия притока крови к конечностям пленные могут вообще лишиться рук. Один охранник перешагнул через Николая и пристально смотрел на пленных у стены, направив на них ствол, второй подошёл к Коляну и стал щупать у него пульс. Тот, изображая крайнюю степень болезненности тихо стонал, пуская изо рта слюну вперемешку с кровью (пришлось разбередить разбитую охранниками губу) так, что казалось, что у него идёт кровавая пена и он вот–вот кончится.
— Гля, походу, он правда загибается. Может ко врачу его?
— Да ты офуел! Какой врач в два часа ночи?
Последние слова охранника как будто явились сигналом — как фраза «Над всей Испанией безоблачное небо» для Франкистского путча. Колян, глядевший на склонившегося над ним охранника сквозь полуприкрытые веки, буквально взорвался, как граната с замедленным часовым механизмом. Все годы учения войне, все часы, дни, годы, посвящённые рукопашному бою, вылились в один страшный удар, нанесённый им костяшками согнутых и прижатых к ладони пальцев — это называется в карате «хиракен». Охранник умер на месте, хрустнув перебитой шеей. Второй, стоящий к нему спиной, даже не успел ничего понять, но, заслышав шорох сзади, стал резко разворачиваться, одновременно подымая «Кедр» в направлении шороха. Он ничего не успел сделать — Колян как кошка подпрыгнул сбоку и, схватив его за голову, молниеносно повернул ее по направлению начатого им движения, одновременно приподнимая голову вверх. Охранник умер с свёрнутой шеей.
— Быстро! — прошептал Колян. — Оружие берём, наших освобождаем. Поехали!
Они выскользнули из дверей сизо, прислушались, выглянули из‑за двери. Ещё двое охранников дремали на лежанках возле щита с ключами от камер. На столе, покрытом крошками и каким‑то рыбными объедками, стоял недопитый стакан с какой‑то тёмной жидкостью — чаем или компотом. Николай подумал, что за такое несение службы он бы уже выпорол таких бойцов. Он лёгким шагом прошёл к спящим и двумя ударами вырубил обоих. Вот и ключи от дверей камер. Двери открыты и побитые, помятые казаки собираются в «вахтёрке».
— Все целы? Никого не покалечили? Всё идёт по плану. Первые номера к воротам, снимают охрану ворот, ждут сигнала. Вторые работают по огневым точкам на стенах крепости. Слава Богу, собак у них нет — похоже, их главный урод не выносит собак, это нам на руку. После того, как будет закончено с пулемётными расчётами, разворачиваете пулемёты внутрь крепости — уверен, они точно имеют возможность прострела внутренней территории. Президент должен был предусмотреть возможность бунтов — он не слишком‑то доверяет своим людям. Действовать только голыми руками и ножами — никакого шума. Успех операции зависит от скрытности и быстроты. Если не зашуметь не удастся — главный упор на открытие двери. Дмитрий с бойцами уже должен быть рядом с воротами, судя по времени. Ну, с Богом!
Казаки выскользнули во влажную ночную тьму. Звёзды сияли на тропическом небе, очищенном дождями, как бриллианты. Крепость спала, только на стенах, нахохлившись, сидели под навесами дозорные. Они клевали носом и смотрели какие‑то свои сны в полудрёме… досмотреть сны им не удалось. Время от времени то один, то другой силуэт постовых накрывался, как будто тёмным покрывалом, какое‑то время постового не было видно, затем он снова появлялся — место настоящего постового занимал боец Николая, чтобы со стороны было видно, что всё в порядке.
У ворот произошла короткая схватка. Николай опасался, что без шума обойтись во время операции не удастся, но отсутствие жёсткой армейской дисциплины сделало своё дело — из четверых охранников ворот двое спали в помещении, а двое несли службу вяло, сонно и были моментально убиты нападавшими. Как и те, кто в нарушение устава дрых в будке при воротах.
Мощные, окованные сталью ворота медленно раскрывали свои створки и в образовавшуюся щель серым ручьём влились нападающие. Всё происходило в полной тишине, только слышался лёгкий топот ног и ровное дыхание людей, привыкших бегать на большие расстояния.
— Десять человек за мной! Ещё по пять по остальным огневым точкам — по мере возможности, тихо, снимайте дозорных на пулемётах. Пошли!
Колян и люди с ним побежали к «резиденции» президента. На полдороге к зданию гулко ударил выстрел — видимо, бойцы Николая напоролись на кого‑то из охраны. Редко бывает, чтобы всё проходило гладко, но на такой случай был дополнительный план. Главное — бойцы вошли в крепость без единого выстрела, без потерь личного состава и теперь их было не удержать.
«Часовые» на стенах у ворот развернули пулемёты внутрь территории и начали поливать короткими очередями выбегающих из строений боевиков президента и те огневые точки, что не успели ликвидировать казаки. Пулемёты на стенах, пытавшиеся оказать сопротивление нападающим, сразу захлебнулись, а обороняющиеся были прижаты к земле и отползали в укрытия, под защиту стен зданий. Впрочем, это им мало помогало — вошедшие в крепость казаки методично выбивали их, они были лучше подготовлены, проинструктированы, в отличие от защитников города, в рядах которых началась паника. Многие просили о пощаде, были готовы сдаться без боя.
На этот счёт у Николая тоже было распоряжение — тех, кто бросает оружие, не убивать, брать в плен, по возможности — в горячке боя некогда было рассуждать. Чем разбирать, сдаётся ли противник или развернется и ударит в спину — легче было полоснуть его поперёк очередью и идти дальше. Что иногда и случалось, особенно если он только что палил по наступающим и бросил свой автомат только потому, что кончились патроны.
Не обошлось и без потерь. Пятеро казаков были ранены, двое в тяжелом состоянии и скорее всего не доживут до утра. Николай больше всего боялся, что в этой неразберихе ночного боя свои случайно перестреляют своих же. На этот случай все казаки были отмечены белой повязкой на левом предплечье, в темноте белая повязка хорошо выделялась и опасность случайно подстрелить своих была минимальной. До начала атаки повязка находилась под тёмной свободной рубахой, которая была надета на каждом бойце. Рубахи были сброшены после начала стрельбы. Всё это было заранее предусмотрено Николаем, когда он со своими соратниками разрабатывал план захвата города.
Он знал, что их ждёт засада. И это было главным козырем плана. А как еще можно было войти в крепость, не понеся катастрофических потерь личного состава и огромного расхода боеприпасов? Вход в крепость был только по пропускам, все, кто входил туда, отмечались, и чужой человек бы никогда без ведома охраны не смог бы проникнуть на территорию обитания президента. Тот прекрасно знал, как и все политики, что разбушевавшийся народ камня на камне не оставит от власти, если дать ему возможность добраться до своего «благодетеля». Возможность он давать не хотел. Таким образом, брать крепость можно было только штурмом или… или можно было заслать троянского коня. Точнее, троянских коней — Николая с дружиной.
Разумеется, существовала опасность, что их перережут ещё на месте встречи. Но он хорошо знал психологию президента — бывший политик, тот постарается предусмотреть все пути отступления, выгадывать с помощью заложников, манипулировать ими с целью получения наибольшей выгоды… а значит, заложники будут живы. Какие‑нибудь чеченцы на месте бы перерезали всех, а потом устроили пиршество с дикими плясками на трупах и шашлыком, но российский политик более труслив и предусмотрителен — на то и делалась ставка. И как показало время, Николай был прав. Сейчас он лёгкими прыжками нёсся к ставке президента — надо было вывести розовощекого тирана из игры, пока тот не смылся куда‑нибудь по тайным ходам. Не дай Бог, где‑то заложены фугасы возмездия — рванёт — и полетели все вверх тормашками, разбитые на кусочки…
Впереди ярко рванула вспышка. Колян отправил короткую очередь из «Кедра» по направлению вспышки. Дальше, дальше. Высокое крыльцо резиденции. Заперто. Очередь в замок. Не получается — дверь усилена сталью.
— Все назад!
Граната. Дверь в обломках косяка и обрывках кисеи занавески повисла на петлях. Ещё граната внутрь помещения! Стёкла, что блестящими зубьями торчали в раме после первого взрыва, вылетели окончательно вместе с клубами чёрного дыма и тёмным багровым огнём. Несколько очередей внутрь крест накрест — снизу вверх — на случай, если кто‑то залёг на пол.
— Вперёд!
В комнатах темно и противно пахнет сгоревшей взрывчаткой и кровью. На полу в различных позах лежат и тихо шевелятся четверо охранников президента. Один поднимает голову. Николай коротко спрашивает:
— Где?
Тот кивает головой на комнату отдыха. Николай бьёт ногой в дверь, она заперта и тоже усилена металлом. Очередь в неё ничего не даёт — пули только делают цепочку вмятин на стали двери, скрытой наклеенной бумагой «под дерево».
— Все назад! — бойцы выбегают за входную дверь, а цилиндрик гранаты подкатывается к закрытой двери.
Взрыв! Дверь открыта. Николай толкает её ногой и отпрыгивает в сторону — из темноты одни за одним бьют выстрелы из пистолета. Он ныряет туда головой вперёд, на пол и простреливает очередями пространство. При вспышках очереди он видит, как оседает у стены президент, покрытый красными пятнами попаданий. Наконец затвор пистолета щёлкнул, отведённый в крайнее положение — кончились патроны. Всё. Бой закончился.
На улице ещё в некоторых местах огрызаются автоматы и бьют одиночные выстрелы. Наступило хмурое, дождливое утро. По раскисшим, хлюпающим под дождём дорожкам крепости, деловито перемещались казаки, наводя ревизию и собирая пленных в одно место. Трупы пока лежали там, где их застала старуха с косой, ожидая похоронные команды.
Убитых среди казаков не было, только два десятка раненых. Результат операции «Троянский конь» был, по меркам войны, просто ошеломляюще успешным. Все благодаря хорошей организации акции и плохой военной подготовки обороняющихся.
Да и сама идея президента касаемо народа изначально была порочной. Он считал всю основную массу народа тупым быдлом, годным лишь для того, чтобы поставлять верхушке государства определенные материальные блага. Из числа этого «быдла» выбирались отдельные люди, которые получали определенные преимущества перед остальной массой, вот на них‑то и была сделана основная опора. Эти «начальники» были вооружены, чтобы сдерживать остальную массу, находившуюся практически в рабском положении, от бунтов. Речи о том, чтобы обучить каждого желающего военному делу, а уж тем более раздать оружие для защиты города быть не могло — они ведь могли обратить оружие и против власти.
Всё это резко отличало Казацкое войско от подобных структур. У казаков все служили не за страх, а за совесть, и хотя были и недовольные и не обходилось без конфликтов, но всё было достаточно прозрачно. Никто не мог сказать, что совершаемые властью действия не были направлены на благо народа. Воинская обязанность была всеобщей, обучались владению оружием все, вплоть до женщин и детей. Да, были постоянные регулярные военные части, которые выполняли полицейские функции и занимались охраной. Но при желании казаки могли выставить вполне обученное и хорошо вооружённое войско, превышающее размером основное в несколько раз.
К обеду всё было завершено — пленные рассажены по помещениям, трупы сложены в одну кучу для последующего захоронения, посты на стенах крепости Нового Владимира заняты постовыми казаков. Наконец Николай послал гонцов в поселение за пределами крепости. Люди уже с утра толпились у стен крепости с закрытыми воротами, гадая и переговариваясь, что там происходит и во что все это выльется — взрывы гранат и ожесточённая перестрелка, конечно же, не могли пройти мимо ушей поселенцев.
В 12 часов ворота открылись и на небольшую приворотную площадь вышел Николай в сопровождении охранников и части своих бойцов, занимавших крепость. Он поднялся на импровизированную сцену, сделанную из груды пустых ящиков и досок, посмотрел на толпу народа, с интересом и озабоченностью разглядывавшую неизвестного человека в полувоенной форме. Он видел перед собой примерно таких же людей, как и в Роси, только вот наряды были победнее, да и лица как‑то озабоченнее, что ли… Всё‑таки, казаки были более ухожены, более независимы и свободны в своей жизни. Если ты выполнял то, что хочет общество, никто не требовал от тебя ничего невозможного, никто не отнимал твоего имущества, твоей воли.
Здесь же всё было гораздо сложнее. В толпе было много лиц с позорным клеймом на лбу — государственные преступники. У всех этих людей не было причин доверять власти. После катастрофы они, вместе с новой жизнью, получили ещё худшую тиранию, чем могли бы придумать. Конечно, до них доходили голоса о том, что где‑то живут лучше, где‑то сытнее и свободнее. Но человек по сути своей консервативен и решиться на то, чтобы бросить всё и уйти от крыши над головой в неизвестность, было очень непросто. Тем более, что президент, умелый политик со стажем ещё до катастрофы, умело манипулировал общественным сознанием — его эмиссары, агенты влияния, распространяли слухи, что в других городах все голодают, что люди настолько озверели, что занимаются каннибализмом и убивают всех, кто приходит к ним со стороны. Это Николай узнал уже во время допросов пленных и бесед с местными жителями. И теперь эти люди с страхом ждали, что скажет им незнакомый мужчина с проседью в волосах и шрамами на суровом, жёстком лице.
— Приветствую вас, граждане! Я — Атаман казачьего войска. Сегодня ночью мы захватили и уничтожили ваше руководство, которое вероломно, в нарушение всех договорённостей, напало на нас. Власть в городе переходит к нам. Прошу вас не бояться и не предпринимать никаких действий, которые могут быть восприняты как недружелюбные и агрессивные в отношении наших бойцов. Мы не хотим причинить никому зла, более того — мы упраздняем все системы наказания прежнего руководства и освобождаем всех осужденных. Разумеется, после того, как переговорим с каждым лично и определим степень его виновности. Никому не будут чиниться препятствия в передвижении или месте жительства — те, кто захочет остаться и жить с нашим народом, будут приняты на равных правах со всеми правами и обязанностями, что и у наших казаков. С каждым будет проведена индивидуальная беседа, и мы вместе определим возможность и степень его участия в жизни города. Сохраняйте спокойствие и порядок. Мародёрство и самосуд будут пресекаться. Те, кто замешан в преступлениях против людей при прежнем режиме будут выявляться и подлежат суду при вашем участии. Возврата к прежнему режиму не будет. Мы проведём перепись, учтём каждого человека. Вы можете обратиться к руководству в лице вот этого человека за разъяснениями, — Николай показал на Михаила, — он вас направит к тем, кто решит ваш вопрос. Спасибо за внимание.
Николай спрыгнул с помоста и пошёл внутрь крепости. Толпа зашумела. Люди обступили бойцов, начали их расспрашивать, в общем, процесс пошёл. «Через пару–тройку месяцев их будет уже не узнать, — подумал Николай. — Люди всегда мечтают о стабильности, о лучшей жизни, о крепкой, но справедливой руке власти. Мы это им дадим. Теперь одной проблемой меньше, надо подумать, как из трёх городов сколотить государство». С этими мыслями он отправился в сохранившийся домик с выбитыми взрывной волной стёклами. Не раздеваясь плюхнулся на кровать и заснул крепким сном.
В воздухе пахло разнотравьем, мокрой парящей землёй. Горячий влажный ветер практически не остужал жилистое, покрытое шрамами тело, несущее на себе коротко стриженую, полуседую голову с серыми жёсткими глазами. Николай привычно покачивался в седле, краем уха прислушиваясь к стёбу своих молодых телохранителей, рассекающих воздух слева и справа от себя.
— Васька вчера пилюлей получил, — ржали они. — Наташку дёрнул за лифчик, он и слетел как ласточка. Только он рассмотреть ничего не успел — она с голыми‑то сиськами так ему набузадала, что не из чего смареть‑то было. Видишь, глаза заплыли!
— Да там нечего смотреть‑то! Сисек‑то нету! Больно надо была смотреть! — истошно защищался Васька по хохот соратников.
— Аха — то‑то он за ней ходил неделю, как приклеенный! От ворот поворот получил и теперь кабеницца — сиськи ему не те, ноги кривые, руки косые. Вот теперь рукам ему полная воля, трудись — не перетрудись! — все опять грохнули, смеясь над незадачливым Васькой.
Николай тоже засмеялся про себя. Историю о злополучном Ваське он знал не понаслышке. Вчера прибежала мать Наташки с жалобой на пацана, но Колян счёл, что дело закрыто хотя бы потому, что глядя на опухшую Васькину морду ясно было, что Наташка свою честь не так просто отдаст. Да и вообще — дело шло к свадьбе и нефиг старшим вмешиваться в склоки между молодыми. Молодыми? Он невесело хмыкнул. Ну да, молодыми. Ему‑то уже далеко за сорок, он даже не хотел считать — насколько далеко. Он прошёл огни и воды, закалился, как старое, прокалённое железо, но когда‑нибудь всё кончается. Даже жизнь. У своего народа он что‑то вроде… хмммм… не божества, конечно, но символа хорошей жизни, каким был Ленин для коммунистов.
Иногда такое положение дел приводило его в недоумение и раздражительное состояние духа — неужели не видно, что он такой же, как и все, простой мужик, со всеми слабостями и недостатками? Просто он не может себе позволить расслабиться, допустить слабину, показать, что он в чём‑то не уверен, что ему так же, как и всем, бывает страшно и тоскливо. Всю жизнь Колян считал, что главное не страх, главное — не позволить себе бояться. Как настоящий мужик он слишком за многих отвечал, брал на себя тяжкую ношу ответственности и не мог позволить себе расслабиться, бояться или же просто бездумно отдыхать.
Долгие годы после Потопа он жил в предельном напряжении сил и духа — надо было собрать и сохранить людей, для которых он являлся примером силы и честности, примером настоящего Мужчины. Прошло уже шесть лет с Судного Дня. Первые годы были чередой нескончаемых войн, смертей, голода и разрухи. Только сейчас мир пришёл в какое‑то равновесие, а оставшиеся в живых люди соединились в подобия небольших государств — так было легче выжить. Выросло новое поколение молодых, которые уже не знали другой жизни, кроме этой. Это были новые люди, они не смотрели телевизора, не пили кока–колу и не ели биг–маков, однако, в отличие от своих допотопных предков, они были здоровыми, сильными и ловкими. Они прекрасно владели оружием — от ножей и арбалетов до пистолетов–пулемётов «Кипарис» и автоматических гранатомётов АГС-30, они скакали на лошади, как кентавры, читали книги, учились астрономии и ведению домашнего хозяйства. Это была странная смесь высококлассных убийц и ботаников. Народы вернулись в своё прошлое, откинутые на тысячи лет назад.
Николай поставил целью при обучении молодняка обязательно сохранить всё лучшее, что пришло к ним из допотопного времени — понятия о гуманизме, чести. Для них это были рассказы о волшебстве, а люди прошлого представлялись едва ли не чародеями — сейчас электричества не было, самолётов не было, поезда не ходили, сотовых телефонов не осталось в природе. Жизнь замедлилась, как и тысячелетия назад. Путешествия занимали уже не часы и дни, а недели, а то и годы. На диких, покрытых травами и лесами просторах Земли теперь властвовали звери, птицы и насекомые. И звери в человечьем обличье.
До казаков доходила информация, что в нижнем течении Реки обосновалось рабовладельческое государство, Новая Орда. В его главе стояли выходцы с Кавказа, уже несуществующего, разрушенного ожившими вулканами, залитого лавой и засыпанного горячим пеплом. Многие из них в своё время мигрировали из аулов в Среднюю полосу и после Потопа они оказались достаточно умелыми, хитрыми, жестокими и деятельными, чтобы подмять под себя большие территории. Пока, кроме небольшого прощупывания и мелких наскоков якобы не подчиняющихся никому групп бандитов, контактов с Ордой у казаков не было. Они успешно справлялись с мародёрами, в большей степени успевая отогнать их или разбить на месте.
Для этих целей отлично служила сеть сторожевых постов, заложенных по настоянию Николая на самых высоких точках местности, и связанных между собой сигнализацией — дымными кострами и передаваемыми зеркалами сообщениями по типу азбуки Морзе, в своё время забытой, но теперь успешно применяемой людьми Казачьего Войска. Вокруг трёх городов — Роси, Арсенала и Нового Владимира — выросла большая сеть поселений — хуторов, деревень, выселок. Во время урбанизации, до Потопа, мелкие деревни благополучно скончались, уступив дорогу городам, крупным населённым пунктам.
Это было закономерно. Ведь почему раньше люди селились в маленьких хуторах и деревнях? Потому что им было невыгодно ездить на свои огороды за десятки километров, каждая такая поездка затягивалась на дни и недели. После Дня случился полный откат к прошлому. Люди стремились жить как можно ближе к полям, равномерно распылялись по территории. Началось возрождение деревни. Впрочем — а что ещё им оставалось? Единственным источником существования было сельское хозяйство. Охота? Да, охота и рыбалка были хорошим подспорьем, но зверьё и рыба, истреблённые до потопа человечеством, ещё не скоро восстановятся настолько, чтобы быть основным источником пропитания, как у древних людей. Да и менее эффективно это, чем вырастить стадо коров, забирать у них и масло, и молоко, и мясо, и шкуры для одежды и обуви, благо, что земля была покрыта невероятным ковром из разнообразных трав, на которых коровы жирели и наливались молоком круглый год. То же самое касалось и овец — простор для животноводства был невероятный.
Некоторые семьи уже владели десятками и сотнями единиц скота, начинался образовываться класс богатых животноводов. Пока земли хватало всем. Хотя уже были конфликты из‑за лучших пастбищ, территорий для выпаса, тем более, что часть земли была выделена под посевы кукурузы, ячменя и других злаковых. Хлеб стоил очень дорого. Дороже мяса. Если корова сама ходила, нагуливала вес, то для хлеба надо было вспахать землю, посадить зерно, собрать его, обмолотить, помолоть. Проще было с кукурузой, кукурузные лепёшки стоили дешевле — но и с кукурузой были свои проблемы. Очень сильно развилось коневодство — теперь кони были единственно доступным транспортом. Некоторые семьи прославились как умелые коневоды, выращивая коней и для пахоты, и для седла.
В городах после выпуска государственных денег, наладился рынок, открывались лавки для продажи товаров. Вначале новые деньги поступили в распоряжение регулярного войска казаков и чиновников административного аппарата, впрочем — как и всегда — вначале получают зарплату чиновники, бюджетные организации, затем она уже поступает, как в сообщающихся сосудах, в торговые сети и производителям товаров. В городах жили теперь те, кто связал свою жизнь с производством технических товаров, а также гарнизон, чиновники и сфера обслуживания — кафе, мастерских и т. д. Всё больше и больше жизнь людей подтягивалась к прежнему, допотопному уровню, если не считать отсутствия многих ранее доступных благ.
Климат очень помогал людям выживать. Ровная температура около тридцати градусов цельсия, отсутствие холодов, много влаги и солнца, благоприятно сказывались на росте растений. Отсутствие естественного врага — человека — хорошо влияло на восстановление поголовья диких животных и размножение рыб. Если бы не напасти в виде пираний, обосновавшихся в водоёмах, картина нового мира была бы идиллическая.
Стаи одичавших собак были реальной опасностью для мира. Эти существа, тысячелетиями жившие рядом с людьми и внезапно выброшенные на волю катаклизмом, обладающие умом, сообразительностью, бесстрашием и абсолютным непочтением к Человеку, размножились. Они сбились в опасные, нападающие на всё, что шевелится, стаи, ставшие настоящим бичом прерий. Люди время от времени устраивали на них охоту, после очередной кровавой резни овец, но борьба была безуспешной, удавалось убить лишь нескольких четверолапых мародёров. Остальные же уходили в леса и потом опять возвращались, принимаясь за своё грязное дело.
Структура коляновского государства представляла собой хорошо работавшую схему: во главе стоял Атаман Казачьего войска, фигура самодержавная, пока что самодержавная… Николай уже подумывал о том, что случись что с ним — а кто встанет во главе? То ли передавать власть по наследству сыну от Юльки. Петьке только недавно исполнилось пять лет (от Ксюхи у него была дочь Настя). Тогда это была бы настоящая монархия, со всеми вытекающими последствиями. Или должность Атамана сделать выборной (после его смерти, разумеется — он не собирался выпускать бразды правления пока жив…). Но выборность вещь сложная — как устроить выборы в условиях, где известие о событии доходят до людей на окраинах государства спустя многие недели? Какие тут выборы? Кто будет выбирать?
Он все больше склонялся к идее конституционной монархии, согласно которой власть передаётся или по наследству или по указанию предыдущего монарха, но ограничена конституцией, где прописаны чётко все права и обязанности всех структур власти государства. Конституционная монархия гораздо эффективнее в условиях нового, отброшенного на тысячи лет назад строя, жёсткая централизация эффективнее, чем долгие разглагольствования депутатов с принятием решений месяцами, а то и годами. Он уже дал указание свои юристам подготовить проект конституции и указа по поводу монархии — он знал, что шума будет много, но теперь он мог спокойно подавить любое недовольство и настоять на своём.
Дети–сироты, обучающиеся воинскому мастерству в элитных подразделениях, выросли и превратились в бесстрашных, эффективных бойцов, готовых жизнь положить за него и его семью. В этом духе воспитали их инструкторы, которых он сам подбирал для «янычарского корпуса». Этих воинов нельзя было купить, запугать, у них не было семьи, кроме Атамана и казаков, они не знали другой жизни, кроме как воевать и отдавать жизнь за своего Атамана. Колян иногда задумывался — а правильно ли он сделал, что воспитал из них ниндзя, преданных ему, как собака своему хозяину? И приходил к выводу, что это было сделано не напрасно — они всё равно или погибли бы от голода и невзгод, или стали бы рабами в других государствах. Здесь они считались элитой, они были сыты, одеты, обуты и имели всё, что нужно для безбедной жизни.
От тех военных, что были до потопа, они, конечно, отличались. Прежде всего тем, что их никто и никогда не обманет, не украдёт их еду и обмундирование. Не кинет напрасно ради своей прихоти или на поводу своей глупости в мясорубку войны. Да, они могут погибнуть, к этому их и готовили годы — умереть ради народа, ради государства, ради Атамана. Сейчас эти «самураи» ехали бок о бок с ним, улыбаясь смешным историям и подначкам товарищей, и вовсе не подозревали, что он думает о них.
Среди «самураев» было и процентов двадцать «самураек». Как ни странно, многие девчонки охотно шли на воспитание в этот кадетский корпус, хотя одним из условий службы было не заводить семью и детей до 30 лет. Это условие, впрочем, не мешало им грешить как следует где угодно и с кем угодно — но так, чтобы это не мешало службе — служба превыше всего.
Николай наклонился с коня к земле и сорвал травинку, чтобы пожевать. Чёрный как уголь конь Володя недовольно всхрапнул и постарался тяпнуть зубами его за плечо, мотнув головой — ему не нравилось, что всадник свисает на бок, как груша. Колян еле успел отдёрнуть руку, а то бы так и тяпнул жёлтыми здоровенными зубами. Володя помотал головой, как бы веселясь — напугал! Едущая рядом Катька–охранница, девчонка лет восемнадцати, с загорелым и упругим худым телом, захихикала, откинувшись в седле, так, что затряслись её молодые крепкие груди, обтянутые топиком из ткани.
Николай погрозил ей пальцем и невольно залюбовался, глядя на её длинные загорелые ноги в кожаных шортах с поясом, на котором висели всевозможные оружия убийства — нож, карман с сюрикенами, стальной небольшой арбалет, пистолет, обоймы с патронами. Набор настоящей светской дамы нынешнего времени. Он с завистью подумал: «Эх, где мои 18 лет…» и вспомнил, где они — в длинной казарме, с двухъярусными кроватями, полом, пахнущим карболкой и хозяйственным мылом. На плацу со скучающим командиром и орущими, выкатывающими глаза сержантами. На зелёнке, с этой серебристой проволокой растяжки поперёк травы. Там, чего уже нет и никогда не будет. И он об этом не жалел точно.
Он ещё раз глянул на Натаху: «Так и тянет на грех, засранка! Ну а почему бы и нет… Юльки–Ксюхи далеко. Тьфу, старый кобель, — ругнул он себя, — всё тебя тянет залезть на кого не попадя». Но тут же с удовольствием отметил про себя, что видно ещё не совсем уж рухлядь, раз тянет на молодуху.
Мысли его перескочили на дела насущные: они ехали на восточную границу государства Роси для встречи с представителями Орды, договариваться о сотрудничестве и обмене товарами. За эти годы у казаков назрели неотложные проблемы и главной из них была соль. В центральной России нет соляных промыслов, а те запасы соли, что были захвачены казаками по разрушенным городам, уже подходили к концу. Назрел соляной голод. А это страшная вещь…
Соль жизненно необходима человеку, как и всем прочим живым существам, она участвует в поддержании и регулировании водного баланса в организме. При хронической нехватке соли в организме возможна смерть. Без этой приправы пища кажется пресной. Соль — самая древняя из специй. Как люди узнали, что она им необходима, остается загадкой. Вероятнее всего, в глубокой древности Люди, еще не зная соли, ели обсыпанное золой мясо с приставшими к нему угольками, что придавало мясу приятный, солоноватый вкус. Чувство необходимости соли организму привело к ее добыче путем сжигания некоторых растений в кострах. Такой же вкус, но еще более острый, придавал пище белый порошок, который женщины случайно находили на камнях у берега моря или на берегах соленых озер.
Знакомство с солью в разных местах могло происходить по–разному. Охотники, выслеживая дичь, замечали, как дикий олень или лось лизал в траве прозрачный камень, похожий на лед. Этот лед не таял ни в руках, ни на солнце. А когда охотники пробовали его языком, подражая животному, то ощущали необычайно приятный и острый вкус. Они отламывали куски камня и уносили его с собой. Это была каменная соль, и есть ее было гораздо приятнее, чем есть золу. Иногда, утоляя жажду, люди находили соленый источник и замечали соленый вкус воды. Они макали в нее пищу, лизали соль, и после мяса, съеденного с такой приправой, чувствовали себя бодрее, ощущали прилив новых сил, и усталость проходила скорее. Кусок соли cделался драгоценностью племени. При каждой еде люди лизали соль, а когда она кончалась, отправлялись на ее поиски. Постепенно научились растирать соль в порошок и посыпать ею пищу. Открытие соли и начало ее употребления было эпохой такого же значения, как знакомство человека с земледелием. Как только люди узнали вкус соли, они стали чрезвычайно ею дорожить. Местности, где встречались ее залежи, быстро заселялись и делались собственностью какого‑нибудь племени. В обмен на соль приобретали такие предметы, которые ценились в местах ее добычи. Из‑за мест, богатых солью, шла постоянная борьба между племенами. Дело шло к тому, что реально могли начаться соляные войны из за обладание источниками соли, месторождениями соли.
Основным источником соли являлись в допотопное время озёра Эльтон и Баскунчак, что в низовьях Волги. Теперь они находились на недосягаемом расстоянии от Роси, но кроме того — были под контролем Орды. Были два способа получить соль — торговать или пойти на то место, где её добывали, завоевать и добывать. Рось не могла себе позволить остаться без стратегического, жизненно необходимого продукта, поэтому задача эта была первостепенна. Казаки уже не могли запасать ни мясо, ни рыбу — не было соли на засолку, а скоро и посолить обед будет нечем.
Николай наметил перед собой три цели. Первой были поставки соли Ордой после успешных переговоров, второй — поиск источников соли в пределах 200–300 километров и создание там солеварни. Наконец, необходимо было совершить поход туда, где ближе всего находятся месторождения соли и нет Орды — за тысячу километров, в бывшую Белорусь. Но это сопряжено с большой опасностью — наверняка кто‑то уже сидит на этих солеварнях — зачем ему отдавать золотую жилу? Конечно, всегда существует возможность договориться и сотрудничать, но на каких условиях и пойдут ли на это местные — можно было только гадать.
В любом случае, начинать надо было с Орды. Переговоры должны были прояснить, могут ли они поставлять соль и за какую цену. Казаки хотели знать, чего хочет Орда взамен. Оружие? Но дать оружие предположительному врагу было бы верхом идиотизма. Металл? У Орды тоже есть свои города, в которых можно сколько угодно найти металла, арматуры и конструкций для изделий. Скот и шкуры? Возможно. Вот только по какой цене? Скоро он узнает всё. До встречи оставался день пути…
Вечер застал отряд из тридцати казаков у родника в тихом перелеске. Здесь когда‑то очень давно была деревенька. В советское время, когда деревни умирали, уступая места городам и городкам, люди ушли отсюда, бросив и эти берёзовые рощи, и журчащий ручей, вытекающий их многочисленных источников, с хрустальной, ледяной водой. Это место было излюбленным местом бивака для поисковых отрядов и охранных разъездов казаков. Особой спешки не было, так что ещё до того, как солнце полностью утонуло за тёмным, курчавившимся лесами горизонтом, казаки уже хлопотали вокруг трещавшего сырыми дровами костра. В поход никто поваров не брал, посуды с мисками и чайниками тоже не было, каждый взял с собой сухой паёк, достаточный для того, чтобы прокормить себя в течение нескольких дней. Николай не особо заботился о том, что он будет есть и пить — уже давно об этом думали его подчиненные, охранники–телохранители по очереди ухаживали за ним, считая это честью. Только теперь он понял, как это удобно и как много времени у обычного человека занимают такие бытовые проблемы, как приготовление обеда, штопка и стирка одежды и т. д. Человек быстро привыкает к хорошему, и уже кажется, что по другому и быть не может.
Он сидел полулёжа у костра, бросающего блики на лица парней и девчонок и думал: «Если бы не всё это оружие, лежащее у каждого в пределах досягаемости и развешанное на них как игрушки на ёлках, можно было бы подумать, что это отряд студентов на археологических раскопках со своим руководителем или же туристическая компания на привале». Он перевалился на спину и поднял глаза в звёздное небо, где яркими, мерцающими клубками светился Млечный путь. Ему пришло в голову, что раньше, в средние века его называли «Чумацкий шлях», что означало «дорога чумаков», возчиков, которые возили соль. Соль просыпалась по дороге, вот и образовался чумацкий шлях. Он усмехнулся — их целью как раз и являлась соль, так что мысли в тему.
Костёр уже догорал. Он пошёл к стреноженному коню и снял с него скатки с одеялами, потом направился к заранее выбранному месту под сосной, на ковре из сухих опавших иголок, расстелил одно одеяло, другое подложил под голову, растянулся, сморщившись от щёлкнувшего сустава коленки и закрыл глаза. Где‑то звенели ночные насекомые, ёлка прикрывала шатром от скорого утреннего дождя. Через несколько минут сон стал охватывать его тёплыми мягкими лапами и он заснул. Сквозь сон он почувствовал движение рядом с собой. Не открывая глаз и не подавая виду, что он уже проснулся, Николай медленно протянул руку в темноте за своим старым булатным ножом, найденным ещё в пещере Кудеяра, потянул обмотанную сыромятной кожей рукоятку. Длинное, узорчатое лезвие медленно выскользнуло из потёртых ножен.
Ррраз! Он рванулся в сторону и прижал подкравшегося к нему человека всем телом, замахнувшись ножом и остановив движение вниз только в последний момент у груди. Грудь была упругая. Сосок, сморщенный от ночного ветерка и от трения о его рубаху, вызывающе смотрел ему в лоб.
— Катька! Дура! А если бы я тебя убил?! Разве можно так подкрадываться в темноте, не прудупредив?! А? Охренела?
— Ну не убили же! — Катька бесстыдно потянулась длинным обнажённым телом, покрытым налётом ночной влаги, и заложила руки за голову, от чего её крепкие, как у манекена, груди, поднялись ещё выше. Николай почувствовал, как восстаёт его естество и бес усиленно толкает его не под одно ребро, а под все сразу. Он несколько секунд оторопело глядел на неё, а потом подмял её извивающееся, похотливое тело со смешанным чувством стыда и наслаждения.
Утром, в седле, ему казалось что все охранники знают, что они там вытворяли с Катькой, но, честно говоря, он не заметил ни осуждения, ни насмешек. Да и какие насмешки могут быть над их кумиром — как бы ещё и не сами послали Катьку к нему ночью. От них всего можно ожидать, молодёжь ещё та. Нравы стали после потопа гораздо проще и… не то чтобы распутнее, а как‑то ближе к природе. Хочешь с кем‑то быть — будь с ним. Завтра уже может и не удастся. Жизнь человека скоротечна в этом мире и почему бы и не пользоваться тем, что даёт судьба. Располагала к свободе нравов и нынешняя одежда, практически не скрывающая тело — в жарком тропическом климате глупо думать о том, как закутать все части тела. Да и сам жаркий климат, как давно было замечено, заставлял раньше созревать и мальчиков и девочек — не зря на Востоке и в Африке девочки раньше выходили замуж а мальчики женились.
Кроме того, действовало отсутствие религиозных запретов — Николай постарался убрать все религиозные догмы и запреты из светской жизни. Наоборот — чем больше было связей, чем больше в жизни людей секса, тем больше народа зачиналось и рождалось, что было хорошо и правильно для государства. Численность людей стремительно восстанавливалась, и за основу демографической политики он взял жизнь людей Востока и цыган. У цыган никогда не было проблем с рождаемостью и они не считали секс чем‑то постыдным, их выживаемость всегда была как у тараканов. Люди же Востока плодились и размножались так, что европейцам и не снилось. Так что, в конце концов, демографическая политика была приведена в действие, несмотря на протесты некоторых ортодоксальных граждан — в большей части, достаточно преклонного возраста.
Эта политика дала свои плоды. Не без побочных эффектов, конечно — нравы были очень свободные. Пары сходились и расходились, были и союзы из трех и четырех — все смотрели на это сквозь пальцы. Одно правило соблюдалось неукоснительно — если ты завёл детей, ты обязан их содержать и обихаживать. Не можешь содержать — отдай ребёнка в Кадетский корпус, где из него воспитают элитную гвардию, а сам отработай определённое число дней в месяце для содержания своего ребёнка. Или оплати содержание его в Корпусе.
К вечеру они прибыли на место встречи с эмиссарами Орды, в место под названием Гусиный Лог. Здесь была сторожевая крепость на восточном направлении их территории. Ордынцы уже ждали их в разложенных на лугу шатрах по типу солдатских палаток, только украшенных какими‑то арабскими письменами — видимо, изречениями из Корана. Николай прошёл в казармы при сторожевой башне, напился холодного узвара из лесных ягод с мёдом и предложил коменданту крепостцы рассказать, как обстоит дело с послами.
Комендант, парень лет 26, основательный, серьёзный, с длинным резаным шрамом вдоль правого предплечья доложил ему обстановку:
— Прибыли они вчера, их двадцать человек. Главный — некто Бахтияр, так он себя назвал. С виду мужик хитрый, скользкий, улыбочка ласковая и вкрадчивая, но спиной я бы к нему не повернулся — вмиг горло перехватит. С ним ещё трое тоже нерусских — его свита или как там назвать — в общем, помощники. Охрана — семь человек, нации разной. Все — и Бахтияр, и охрана вооружены до зубов саблями, автоматами, пистолетами. Может и ещё что есть у них — не видал, в тюки не лазил. 10 человек рабов.
— Рабов?! Как определил?
— Ошейники у них. И татуировка на щеке. Тут трудно не определить.
— Как себя ведут эти бахтияровцы? Что говорят?
— Ну как себя ведут… как и все хачи. Чего‑то болбочут по своему, не поймёшь. Смотрят так, как будто им все должны. Ко мне ещё, как к начальнику, на равных обращаются, а на остальных как на грязь смотрят. Девок наших как видят, аж глаза горят — у них же открытое тело под запретом, наши девки для них как приманка. Я девок предупредил, чтобы не высовывались к ним — наши горячие, хачи девок зацепят, они их и покрошат в капусту. А потом будем разбираться кто прав, а кто виноват. Нам это надо?
— Правильно сделал, Пётр, молодец. Первым делом самолеты. Сейчас отправь к ним гонца, скажи, что переговоры будут завтра в полдень после окончания утреннего ливня. Подготовь нам навес от солнца, попить чего‑нибудь, угощения — мы же, типа, гостей принимаем, мать их. Будьте настороже. На провокации не отвечайте, но и себя в обиду не давайте. Наших, со мной пришедших, размести в казарме, пусть покормят горячим ужином — всё‑таки три дня в седле. Да и мне чего–нить похлебать надо.
Вечер прошёл тихо. Николай сидел на крыльце казармы и наблюдал за тем, как на тренировочной площадке бойцы упражняются в рукопашном бое, фехтовании. Он заметил, что кавказцы тоже следили за тренирующимися, одни с интересом как бойцы, другие жадными похотливыми глазами следили за девушками, на равных бьющимися с парнями. Тела самураек были едва прикрыты одеждой, и для горячих кавказцев было сущим наказанием наблюдать за недоступными прелестями русских «наташ». Николаю отвели отдельное гостевое помещение, где имелись всевозможные в нынешнее время удобства — широкая, покрытая матрасом кровать с полотняным бельём, пуховыми подушками и простынёй для укрывания, а также умывальник с тазиком, что само по себе было роскошью. Остальные удобства были на улице — на задах крепости, как шутили бойцы — пока добежишь обделаешься. Зато и воздух был чистый из‑за далёкого расположения сортира. Для мытья служил небольшой пруд за лугом, только надо было вначале черпнуть оттуда воду ведром, проверить её на отсутствие пираний — проклятые гады заполонили все водоёмы. Они заходили даже в небольшие ручьи — если позволяла глубина. Пираньи были довольно вкусными, и время от времени казаки устраивали большие рыбалки, вылавливая зубастых гадов огромными тралами, после чего рыбу солили и коптили впрок, высушивая предварительно под длинными навесами.
Ночью его опять посетила девчонка. Лишь уже войдя в неё он понял, что это совсем не Катька.
— А Катька‑то где? Вы чего, в лотерею что ли меня разыгрываете?! — Николай притворно рассержено уставился на лежавшую рядом, судорожно вздыхающую ещё Алку, не успевшую остыть от любовных потрясений..
— Я сегодня за неё! — засмеялась она. — Она проиграла мне в рукопашке и вы теперь мой приз.
Николай, не сдержавшись, заржал, отвалившись назад, на пуховые подушки:
— Я — приз — ха ха ха… Дожил, на старости лет! Приз!
— Прям уж и старости — вы вон какой могучий мужик. Куда там нашим малолеткам, — она провела ноготками по его паху, корябнув как кошка, он притянул её к себе, и вновь погрузился в наслаждения, отбросив мысли о завтрашней непростой встрече.
«Один раз живём!» — мелькнула у него мысль и утонула в стонах и всхлипах горячей, покрытой потом девчонки.
Под навесом из промасленной кожи стоял длинный стол — вернее два стола, составленные торцом друг к другу, табуретки из некрашеного дерева с прорезью посередине, для того, чтобы удобнее было брать их рукой и переносить с места на место. На столе красовалось угощение — компот из ягод, мясные блюда, грибы. В торце стола сидел мужчина лет пятидесяти, явно кавказской наружности, одетый в камуфляжную форму натовского образца, насколько помнил Колян. Форма была уже слегка потрёпана, но и в этом виде она считалась признаком богатства и благополучия — в новом мире, лишённом тканей.
Николай был одет в лёгкую полотняную одежду, перешитую из армейского камуфляжа, не стесняющую движений и неброскую. Его охранники стояли за спиной — всего пять человек, в качестве эскорта для поддержания имиджа — трое парней и две девчонки — Катька и Алка. Они ничуть не заботились о том, как они будут выглядеть на важных переговорах, парни были одеты в длинные шорты вроде бермудов, по пояс голые, девчонки — в короткие шорты и почти не скрывающие ничего топиках из тонкой ткани. Николай оглядел своих бойцов: «Ну, чистые индейцы».
Один из спутников Бахтияра что‑то пробормотал своему командиру, тот резко одёрнул его брошенной вскользь фразой. Острым слухом Николай ухватил суть их беседы — говорить по–чеченски он не мог, но вот смысл уловить — запросто, нахватался за время службы. И то, что они сказали, сильно его насторожило и напрягло.
Помощник Бахтияра:
— Гяурские сучки. Распять бы их как ту сучку по дороге. Сладкая была!
Бахтияр:
— Заткнись. Скоро все гяурские сучки наши будут. Дай срок.
Николай не подал виду, что их понял, но у него свело скулы от желания их убить на месте. Как они были врагами, так врагами и останутся, даже если будут годами распинаться в любви, в один прекрасный момент они воткнут нож в спину. В этом он был уверен совершенно.
— Здравствуйте, гости. Я — Атаман Казачьего Войска. Кто вы и зачем к нам прибыли? Меня звать Николай.
— Я Бахтияр, посланец великого Кагана Орды. Мы бы хотели наладить с вами контакты, договориться о сотрудничестве, торговле, о беспрепятственном проходе наших караванов через вашу территорию к северу. У нас есть соль, а мы знаем, что вы в последнее время испытываете трудности с солью. Мы могли бы вам поставить её. Вся соль что была в стране теперь у нас… Ну, да вы и сами знаете.
— Да, соль нам нужна. Только какая цена вашей соли? Сколько вы хотите за неё?
— Я знаю, что у вас много коней, коров, баранов. Можно было бы пойти на обмен. Одна корова — один мешок соли 50 килограмм, три мешка соли — один конь, 10 баранов — один мешок соли.
— Коней мы продавать не будем. А вот насчёт коров и баранов подумаем. Какое количество соли вы могли бы поставить и в какие сроки?
— Через два месяца придет первая партия соли, из расчёта на стадо в 300 коров. Потом ещё. Вас устроит?
— Дорого, конечно, но пока устроит.
— Ещё бы мы хотели, чтобы вы пропустили наши караваны с солью через вашу территорию к северу.
— Пропустим. Но вы заплатите пошлину за проход в размере 5 процентов от товара. И ещё — никакой продажи соли на территории Казачьего войска — вся торговля солью тут принадлежит администрации войска. Согласны?
— Хорошо, — Бахтияр недовольно пожамкал губами. — Пусть будет так. Ждите первые караваны с солью через полтора–два месяца.
— И ещё одно, уважаемые, — добавил Николай. — Никаких обид местному населению. Если я узнаю, что ваши джигиты нападают на местных, трогают местных девушек или отнимают имущество у людей — не обижайтесь — перевешаю всех на осине и товар конфискую. Это понятно?
— Вы уж больно жестко подходите к этому вопросу, уважаемый атаман! — рявкнул Бахтияр. — Люди молодые, горячие. Мало ли что может быть, а вы всех наказывать будете? Не по правде это будет.
— По правде. Это — наша земля, и если я узнаю о малейшем беспределе на ней — пеняйте на себя.
— Нехорошо начинать наши отношения с угроз, вам не кажется, уважаемый?
— Это не угрозы, я просто всё расставляю по своим местам, чтобы неясностей не осталось. Вы — гости, пришли в наш дом, вот и ведите себя соответственно и вам все будут рады. А начнёте хулиганить — мы найдем, чем «отблагодарить».
— Да, мы слышали о ваших успехах на войне, каган давал высокую оценку вашим бойцам. Они не хуже наших, — и Бахтияр впился чёрными глазами в Николая.
— Я надеюсь, что нам не придется сравнивать мастерство бойцов! — Николай хлопнул обоими ладонями по столешнице, как бы заканчивая разговор, — Давайте теперь выпьем напитков, поедим вместе, чтобы закрепить договорённости, и я надеюсь, что наше сотрудничество продлится долгие годы.
«Ага… — подумал про себя Николай. — Какие, епрст, годы, того и гляди друг друга перережем. Неееет, надо искать свои соляные копи, нельзя зависеть от этих вероломных скотов».
Стороны посидели ещё с час за одним столом, Николай почти не ел, вяло поддерживая светскую беседу, и вскоре удалился, сославшись на неотложные дела. Гости тоже ушли, сообщив о своём отбытии завтрашним утром. Николай же отправился к допотопной топографической карте, прикидывая — в какую сторону отправить экспедицию для поиска источников соли.
Под ногами мычащих коров поднималась пыль, визжащие и гикающие наездники направляли стадо на восток. Николай угрюмо смотрел на уходящий и скот и думал:
«Кровь, суки, выпили за свою соль. Кому скажи до Потопа — мешок за корову — засмеяли бы. А сейчас деваться некуда. Пока что некуда. Надо думать, как прекратить монополию. Стоит собраться с командирами».
Он резко повернулся и пошёл в здание блокпоста, где состоялся обмен товаром. По договорённости ордынцы привезли соль в обмен на скот. Цены были ужасны. Еще ужаснее было зависеть от своего потенциального противника в таком важном вопросе — а то, что это противник, не сомневался даже малолетний ребёнок, а уж бойцы… бойцы только и ждали, чтобы вступить в бой с извечными своими врагами. Но не время было ещё, не время.
Утром он выехал в столичный город Рось, сопровождаемый эскортом из двадцати всадников. Они шли всё время рысью, и к концу первого дня Николай, особо не утруждающий себя большими переходами, почувствовал, как у него внутри всё протестует против тряски и колыхания. Даже вечерний массаж, сделанный Катькой, не смог привести его в радужное настроение. Только недолгое кувыркание с ненасытной телохранительницей смогло немного расслабить его и привести если не в хорошее расположение духа, то хотя бы не в угрюмо–депрессивное.
Через два дня трясучей рыси с окончательно вытряхнутым нутром Николай со спутниками был уже в городе. Город встретил его суетой. Курились дымы из кузниц, хлопотал различный торговый люд, пронося какие‑то лотки, куски копчёного мяса, шкуры и всё остальное, необходимое для повседневной жизни. На пороге дома, охраняемого нарядом казаков, на него с визгом кинулись его дети. Они взахлёб рассказывали, как ходили к дяде Мише и он учил их стрелять и кидать ножи, как играли с Настькой и Валькой, которые прятались за кучей и дразнились, за что были подвергнуты наказанию метанием каменюки в лоб, а потом метатель был эскортирован к маме–Юле и маме–Ксюше для примерной экзекуции. Колян строго отчитал камнеметателя, хотя внутри ржал от души, вспоминая, как в детстве точно так же метнул каменюкой во вредную соседскую девчонку, дразнившуюся и спрятавшуюся за кучей выкопанной земли.
Николай расцеловал обеих своих жён, немного располневших после родов. Это даже шло им на пользу — они стали женственнее и из худых жилистых девчонок превратились в красивых молодых женщин с гладкой кожей, длинными ногами и плавной походкой танцовщиц. Все женщины казаков, вне зависимости от их возраста, проходили курсы боевой подготовки и рукопашного боя, так что в случае чего они спокойно могли со ста метров снять из автомата врага или сломать ему нос удачным ударом. Его жёны тоже были одеты в сверхлёгкую одежду, еле прикрывающую тело, и он сразу почувствовал шевеление в чреслах, когда они висели на нём, обнимая и прижимаясь гладкими упругими телами. Он с трудом освободился от взявших его в полон близких и уселся за стол, на который уже хлопотливо собрали ужин.
Больше всего в путешествиях ему не хватало хлёбова — щей. Иностранцы никогда не поймут, что для русского человека значат щи. В них и бульон, и витамины, и всё, что нужно организму для восстановления после тяжёлого труда. Колян привык годами питаться чёрт знает чем, лишь бы набить желудок и забыть о голоде, но русская кровь в его жилах давала о себе знать. Поколения предков, вскормленных на щах, пели внутри, когда ложка горячих, наваристых щей проваливалась в голодную глотку. Как некогда пел лидер одной из допотопных рок групп: «Знаешь, мать, с тобой мне хорошо, но решил жениться я ещё, Ты мне, мать, невесту подыщи, чтоб она варить умела щи, Я без щей и дня не проживу, в жёны даже дуру я возьму, Пусть она кривая и в прыщах, лишь бы разбиралась она в щах». Надо отдать должное обеим жёнам Николая — щи варить они умели, и не только щи. Хозяйки они оказались очень хорошие, да и характер у обеих был еще тот. После некоторого периода внутрисемейных войн за обладание телом мужа, они успокоились и действовали сообща, как Николай иногда со смехом говорил — организовали Антанту против него. Они больше не беременели — Николай подозревал, что бабы–казачки под руководством врача гомеопата уже нашли природное противозачаточное средство, иначе бы они рожали каждый год, как некоторые.
Ужин они закончили уже в темноте, при свете тусклых светильников. Детей отправили спать по комнатам, а Николай отдался в тёплые нежные руки Антанты, которая его с успехом победила.
На следующий день, ближе к обеду, Николай созвал совещание на уровне командиров подразделений. Вопрос стоял один: соль, где взять соль, чтобы не зависеть от Орды. Перед отъездом на восточный блокпост он дал задание своим учёным поднять архивы, все книги что остались, опросить людей — выяснить, где реально могут быть соляные копи, кроме как на востоке. Старый банкетный зал не изменился за эти годы. Так же стояли тяжёлые дубовые столы, так же их окружали деревянные стулья с высокими спинками — некогда дизайнер хотел стилизовать интерьер под рыцарскую старину.
Николай оглядел присутствующих и про себя хмыкнул — ну чисто махновцы… Публика была разношерстная: молодые ребята, командиры, жилистые и опасные даже на первый взгляд — большинство не расставалось с оружием ни дома, ни на улице, и люди уже в годах, но тоже продублённые ветром и жизнью. Их глаза жёстко смотрели на Атамана с немым вопросом, зачем он собрал всех, как это повлияет на их, и без того непростую, жизнь. Николай посмотрел на солнце, заливающее озеро и площадку перед Штабом, поморщился, когда прямые лучи солнца упали на него сбоку, ослепив на миг, и заиграли в хрустальных вазах посреди стола, отбрасывая блики на тёмные стены из дубовых панелей. Он сделал знак рукой и дежурный по штабу задвинул кисейную занавеску, послеполуденная жара отступила ненадолго. Крепкое здание из красного кирпича было спасением от жары, но, увы, кондиционеры давно не работали — электричеству неоткуда было взяться. А если бы и взялось, ему нашлось бы гораздо лучшее применение, чем охлаждать огромный бесполезный зал. Эти мысли быстро промелькнули в голове Николая и затерялись где‑то на периферии его сознания. Он посмотрел на собравшихся, оглядел каждого, достал руки из‑под стола и тяжело положил на стол тёмные, перевитые узлами набухших вен кисти:
— Казаки! На повестке дня один вопрос, очень важный. Давайте без церемоний, не вставайте, просто каждый выскажите своё мнение.
Казаки молча переглянулись — они явно были заинтригованы таким началом. Конечно, какая‑то информация до них уже доходила в виде слухов, но до конца они не знали, о чём будет речь.
— Итак, на повестке дня — соль. Вы знаете, запасы наши истощились, и того, что мы выменяли по грабительским ценам на скот, надолго не хватит. Кроме того, мы не можем зависеть от ордынцев. Сегодня они дадут соль, завтра не дадут, а послезавтра повысят цены в десять раз, и что мы будем тогда делать?! Сейчас Орда — это монополист. Основные месторождения соли остались у них — озера Баскунчак и Эльтон. Я дал задание нашим учёным исследовать, где на западе мы можем найти альтернативу восточным месторождениям соли. Геологи и историки составили доклад — с ним выступит Михаил. Такой проблемы у нас ещё не было. Всё можно заменить, от всего отказаться, но соль ничем не заменишь. Ну а теперь послушаем Михаила.
Михаил, мужчина уже в годах, тоже помолчал, видимо собирался с мыслями, потом медленно начал:
— Атаман обрисовал вам ситуацию, вот только он даже немного преуменьшил. Той соли, что мы получили, нам хватит месяца на два при строгой экономии — я уже не говорю про засолку продуктов — просто для еды. Мы, конечно, можем ещё купить, по таким же ценам. Но коровы — не крысы, они не размножаются со скоростью грызунов. Отдавая скот за гроши, мы рискуем остаться без нашего главного богатства, одновременно повышая благосостояние Орды. Соли у них хватит на тысячелетия, скота у нас хватит ненадолго. И это ещё при нынешней цене. Это я вам, как хозяйственник, говорю, чтобы вы осознали важность проблемы, если ещё не поняли. Теперь о сути. Месторождения соли на территории, в радиусе тысячи — тысячи пятьсот километров есть только на западе, в бывшей союзной Беларуси. Там есть …был городок, где добывалась и перерабатывалась соль в количествах, сравнимых с месторождениями соли на юге. Этой соли хватило бы на сотни и тысячи лет. До городка тысяча километров. Кто там сейчас, под чьей властью город и есть ли там власть, мы не знаем. Это — территория Беларуси, впрочем, теперь нет стран, есть только земля. Нам нужно туда идти, и захватывать городок. Хотим мы этого или нет. Есть, правда, и альтернатива — некогда в средние века добывали соль недалеко отсюда, из минеральных соляных источников. Но это очень трудоёмко, очень долго, хотя мы и не оставляем идею воспользоваться и этими источниками. У меня все.
— Спасибо, Михаил. Я ещё пару слов скажу, потом послушаем командиров. Ребята, я знаю, что путь в тысячу километров по нынешним временам — это как путешествие в космос, что там нас ждет неизвестность, да и большой отряд послать нельзя, оставляя наш город без защиты. Но и пара человек с заданием не справится — ведь надо ещё погрузить и привезти соль. Если там есть с кем договориться — будем договариваться. Если договорённости не помогут — будет драка. Нам не до сантиментов. Орда скоро возьмёт нас за горло, напасть впрямую они пока боятся, стараются удавить экономически, но всё еще впереди. Я предлагаю составить отряд из ста человек, самых отборных бойцов, тренированных и опытных. Знайте — вернутся не все. А может, и вообще никто не вернется. Я сам поведу отряд. Думаю — так будет больше шансов. Семьям всех, кто погибнет в походе, будет оказана материальная помощь, их дети будут взяты на воспитание в Корпус, или по желанию — в обучение мастерству у ремесленников. Жёны получат материальную помощь единовременно — размеры будут согласованы с Михаилом. До моего возвращения управлять будет совет моих заместителей: Михаил — он отвечает за хозяйственные дела, Дмитрий — за оборону и разведку, и Вячеслав — за подготовку личного состава и общие вопросы. Обращаться будете к ним. Если через три месяца от нас не будет вестей — выбираете нового Атамана. Подумайте, кого отправить в отряд, это должны быть лучшие бойцы, лучше всего добровольцы, без семьи и детей. И ещё — на время моего отсутствия должен быть усилен режим охраны — слухи разносятся быстро и можно ожидать попытки прощупать нас боем. Итак — какие вопросы и замечания? Начнём с Дмитрия.
— Да какие замечания?! Одно бесит — пойти с вами не могу! — и он потряс пустым рукавом рубашки. — Только обузой вам буду. Бойцов мы подберём — я думаю, всех молодых из Корпуса, и парней и девчонок.
— А может, девчонок не надо?
— Да ты что, Атаман, они же меня сожрут! Учти — они ещё ярее и злее парней, такие фурии. Сам их боюсь…
Казаки захохотали. Колян тоже засмеялся, однако глаза его были серьёзны и строги:
— Многие не вернутся, объясните это бойцам. Это — не прогулка от блокпоста к блокпосту, когда чуть что примчатся наши и всех порвут. Это — поход по вражеской территории, возможно гибельный. Никакой помощи. Всё своими силами.
— Да всё мы понимаем, Атаман! — казаки зашумели. — Деваться‑то некуда! Мы готовы.
— Неделя вам на подготовку — собрать сухой паёк, сушёное мясо в непроницаемых кожаных мешках, но в меру. Будем охотиться по дороге, много груза с собой везти нельзя нельзя — скорость замедлится. Из вооружения взять пистолеты–пулемёты, автоматы, гранаты. Лучшим стрелкам — снайперки. Каждому по арбалету и запас стальных болтов. Патроны будем экономить, охотиться придется с арбалетами и луками — луки тоже выдать самым умелым. Каждому выдать по лёгкому бронежилету, и пусть не вопят, что им жарко. Того, кто будет пыхтеть, оставим тут. Слушаться бойцы должны беспрекословно, выбирайте самых умелых и дисциплинированных. Подготовьте лучших коней — всех подковать, осмотреть, перековать если надо. Расходимся и за дело. Времени мало.
Все стали расходиться, обсуждая совещание. Николай остался сидеть, глядя на озеро за окном, наблюдая за солнечными бликами на мелких волнах. Ему было грустно, но в душе пели трубы — в дорогу! В дорогу! И ему вспомнились строки из старой песни бродяг–геологов:
Он медленно встал с дубового стула и пошёл к своему дому, к своей семье — осталось не так много времени, чтобы побыть с ними. Увидит ли он их ещё? Кто знает…
Вороной конь Володя плавно покачивался, от него пахло конским потом и свежим навозом. Николай всегда удивлялся, как это кони могут гадить не только на ходу, но и на полном скаку. Он посмеялся своим мыслям — ничего более умного и важного не пришло в голову, чем конский навоз. До места назначения было ещё семьсот километров. Дни шли за днями, пейзаж почти не менялся — заросшие травой прерии, леса с тучей бабочек, птичьим гомоном и лужами, в которых плескались утки.
Бойцы отряда передвигались каждый на своем коне, ведя в поводу вьючную лошадь, которая была и подменной, случись что‑то с основной. Конечно, это отнимало много ресурсов у Казачьего войска, но приз стоил того. Никаких особых происшествий пока что не было, если не считать охромевшей из‑за слетевшей подковы лошади или поноса у бойца, неосмотрительно съевшего ягоды прямо с куста. За это он был назначен в ночной дозор вне очереди, чтобы неповадно было совать в рот что не попадя.
— Тебе всё равно спать не придётся, животом же маешься — будешь гадить и смотреть по сторонам, гадить и смотреть! — под дружный хохот объявил незадачливому парню взводный.
Состав отряда был разношерстный, но в основном преобладали молодые воспитанники корпуса, крещеные в приграничных схватках с бандитами, сильные и крепкие. Им всем ужасно нравилась поездка в далёкую даль, они были преисполнены важности миссии и им, конечно же, не верилось, что они смертны. Это другие умирают, не такие ловкие и сильные как они, а с ними ничего не может случиться! Николай смотрел на них с грустью и лёгкой завистью — где его двадцать лет? Он готов был отдать всё, чтобы скинуть десятки лет, придавившие его тяжким опытом ошибок и испытаний, и стать снова молодым, задорным, весёлым парнем.
«Но чему быть, тому быть, — думал он. — Пожил я так, что на несколько жизней хватит. Видел и Крым, и Рим, прошёл всё, что можно было придумать, и выжил. Может и тут выживу. Хочется увидеть как дети вырастут, так же, как эти парни и девчонки, будут скакать на коне, весёлые и беззаботные. Для того я туда и еду. Жаль ребят, кто знает, что там впереди? Но они — солдаты. Они умирают, чтобы жили все остальные. Это было, это будет, пока существует человеческий род и войны. Человек по сути своей зверь, и доказывал это не раз».
Впереди Николай заметил кружившуюся стаю стервятников. Он подозвал командира второго взвода. Они вдвоем отцепили от своих лошадей вьючных, передали недоуздки другим бойцам и в сопровождении пяти человек повернули в сторону от бывшей федеральной трассы. Через триста метров Николаю в нос ударил запах гари и горелого мяса. Они подъехали к тому месту, где кружились стервятники. Раньше тут был фермерский дом, каким‑то чудом уцелевший во время Потопа — видимо потому, что находился в ложбине между двумя холмами, и волна почти не затронула его. Тем более, что сделан он был на совесть из кирпича и камня. Видимо, зажиточный был фермер… Был.
Николай уже видел поселения, разграбленные мародёрами, и каждый раз к нему приходила мысль — зачем они всё разрушают? Зачем разбивать то, что не можешь унести, поджигать, выламывать, вытаптывать огород и убивать живность? Колян ненавидел мародёров и вандалов. Его армейская сущность противилась этому бессмысленному разгулу варварства. Он не строил из себя ангела — солдат ангелом не был и никогда не будет, солдат может спереть то, что плохо лежит, чтобы поесть или надеть на себя, но вот так просто уничтожать, бессмысленно и глупо, могла только гопота. Ещё до потопа ему рассказывал знакомый таксист, как его дочь избили и ограбили на улице. Подонки изувечили её лицо так, что нужно было сделать десятки страшных и болезненных операций, чтобы вернуть ей миловидный облик — кости лица были сломаны в нескольких местах. Гопник выследил её. Когда она разговаривала по телефону на вечерней улице, сопроводил до уединённого места, а потом нанёс ей удар сзади, оглушив. Забрал телефон и какие‑то жалкие деньжонки. Затем он начал пинать беспомощную девушку ногами в голову, как в футбольный мяч. Этот тупой воспитанник интерната попался на том, что подарил краденый телефон своей тёлке и она вышла с него в эфир, вставив свою симку. Когда его поймали, его спросили:
— Ты забрал своё, ограбил, зачем ты ее пинал‑то?
Он ответил:
— Захотелось…
Вот и теперь «гопникам» захотелось вначале убить мужика средних лет, который сжимал в руке окровавленный топор и смотрел в голубое небо открытыми глазами, в которых отражалось оранжевое тропическое солнце. Они отрезали ему уши и, видимо, прыгали на нём, пока не проломили грудную клетку — она была вдавлена так, как будто по нему проехала машина. Он не зря отдал свою жизнь — рядом лежали трупы двух грабителей, которых он успел зарубить, защищая вход в свой дом. Но это не помогло хозяевам дома — внутри лежали трупики двух детей, примерно 7 и 10 лет, мальчика и девочки, убитых ударами ножа. В доме было всё перевёрнуто, сломано, вытряхнуто на пол, а посреди ранее дочиста вымытого пола была отложена свежая куча человеческого дерьма.
Колян услышал повизгивание и посмотрел за угол — большая овчарка ползла на передних лапах, волоча зад и оставляя за собой кровавые следы. Ударом топора ей перебили спину, за ней волочились кишки, но она всё ещё была жива. Николай подошёл к собаке, она попыталась оскалить зубы — было видно, что она тоже билась до последнего, её зубы и шерсть были в крови, видимо захватчики не прошли мимо нее безнаказанными. И точно — за углом лежал ещё один мародёр со следами зубов на горле. Уходя, грабители просто бросили своих «товарищей» как ненужный мусор, даже не озаботившись их похоронить. Николай подошёл к собаке, положил ей руку на голову и тихо погладил. Потом достал свой старый нож и, поглаживая пса, быстрым движением воткнул лезвие в сердце. Глаза пса затуманились и остановились. Николай очистил нож пучком травы, вдохнул железистый запах крови и огляделся.
Алка блевала, перегнувшись через перила крыльца. Остальные ребята заметно побледнели, но держались. Атаман покосился на блюющую девку и сказал:
— Судя по следам, их было человек десять. Может, чуть больше. Они сейчас нагружены хабаром, идут медленно, вышли не так давно — дерьмо не успело заветриться, да и пёс долго бы не протянул с такой раной. Значит, они вышли не более часа назад. Судя по следам, они пошли на юго–запад. Это нам не по дороге, но думаю — надо догнать. Алла едет к основной группе и предупреждает их, пусть нам вышлют подмогу, на всякий случай, а сами встанут на отдых до нашего возвращения.
— Атаман, а почему я должна ехать, я тоже…
— Потому, что я так сказал! — перебил Николай. — Хватит разговоров. Быстро к колонне.
Он жёстко сверкнул глазами, и Алка вихрем взлетела на коня, тут же пустив его в галоп, через минуту она уже скрылась из виду за деревьями.
— Проверили оружие, зарядили арбалеты и луки, шашки наголо, патроны беречь и стрелять только в крайнем случае. Под пули не подставляться, кто знает, может, у них и огнестрелы есть. Этих валить в первую очередь. Погнали!
Они вскочили на лошадей и пустили их быстрой рысью. Галоп — это неестественно для лошади, он выматывает и вреден для животного. В природе предки нынешних лошадей пересекали огромные пространства саванн быстрой рысью, покрывая большие расстояния. Николай и его спутники пустили коней по зараставшей асфальтовой дороге. Кони рысили уверенно и быстро, грохоча копытами по выщербленной и истрескавшейся поверхности.
Внезапно Николай остановился и, подняв руку, скомандовал всем стоять. Он прислушался. Потом вскинул руку с зажатым в ней арбалетом и пустил стрелу в гущу листьев огромного, не сломленного даже ураганом, старого дуба. Раздался вскрик и с дерева, ломая тонкие ветки упал мужчина. Тут же с дуба вжикнула стрела и ударила в грудь одному из бойцов так, что он покачнулся в седле. Ещё две стрелы полетели в ответ в листву и оттуда выпал мёртвый стрелок. Николай оглянулся на своего бойца — тот, морщась, вытаскивал из середины бронежилета арбалетный болт. Если бы Николай не распорядился заранее надеть эти бронежилеты, боец уже был бы мёртв.
— Так, ребята, мы обнаружены, и, видно, давно. Засаду сделали. В общем‑то, грамотно, но это — ловушка для лохов. Мы не лохи. Теперь мы по дороге не пойдём. Уходим с дороги, обгоним добычу по тропам и встретим их дальше. Поехали!
Они свернули в лес и, найдя звериную тропу, рысью пошли по ней, всё время рискуя напороться на сук и выбить глаз. Николай прижался к гриве Володи и думал только о том, чтобы увернуться от крупных веток и не получить сучок в ключицу. Мелькали деревья, кусты, разлетались брызгами лужи дождевой воды и взлетали шляпки мухоморов, сиявших красными зонтиками на полянке.
Через полчаса безумной скачки Николай наконец решил — стоп, теперь они должны гарантировано опережать грабителей. Казаки спешились и оставили коней пастись, привязав им уздечки к сёдлам. Кони были натренированными, не боялись выстрелов, так что казаки не опасались, что они разбегутся. Бойцы тихо, тенями скользили между деревьев, прислушиваясь к шорохам. Наконец, показался просвет между деревьями, и обнажилась ущербная, как коростой изъеденная дорога.
Атаман показал пальцами — двое на ту сторону, трое останутся тут. Они распределились, заняли свои места. Десять минут прошло в томительном ожидании. Внезапно вдалеке раздался топот копыт и громыхание телег по выбоинам в дороге. Телеги ехали быстро, коней понукали возницы, хлеща их нещадно поводьями и палками. Лошади, кося глазами и всхрапывая, пытались быстрее тянуть телеги, но выбивались из сил, так как мародёры нагрузили их добром по максимуму. За телегами бежали привязанные за руки две женщины — одна лет пятнадцати, практически девчонка, другая намного старше, явно мать и дочь. Обе были голые, покрытые потёками крови и синяками. Явно мародёры всласть поглумились над ними.
Николай окинул глазами состав грабителей — их было полтора десятка, публика разношерстная, возрастом в основном от 20 до 35 лет. Вооружение их составляли два ружья, какие‑то тесаки, типа мачете, явно самодельные. Других стволов не видно. Может, они и были — пистолеты или обрезы. Но раздумывать было некогда — Николай подал знак, что берёт одного с ружьём на себя, другого — на мушку командиру взвода, остальных разбирают сами. Группа поравнялась с местом засады. Стало видно, что мародёры боятся погони, старший — жирный круглолицый мужик под сорок со свинячьими глазками и ростом под два метра — фальцетом кричал:
— Быстро, быстро, уроды! Я же сказал — там сзади кто‑то за нами идёт, вам нужны проблемы?! Щас кто шевелить копытами не будет, в рыло получит!
Николай взял в прицел арбалета кривого, с косящим глазом, парня с двустволкой в руках и мягко нажал на спуск. Тетива арбалета дзинькнула и болт с глухим стуком воткнулся в череп бандита. Тут же ещё четверо упало со стрелами в груди и голове. Осталось десять, отметил Атаман. Он с шелестом вынул из‑за спины шашку, отбросил арбалет и быстрыми лёгкими шагами, стелясь к земле, пошёл к телегам. Бандиты бросили поводья и схватились за тесаки.
— Валите козлов! Их всего пять человек! — крикнул главарь и тоже выхватил здоровенный тесак, которым начал вращать как пропеллером.
Казаки молча сближались с бандитами. На Николая прыгнул один из них, широко размахнувшись, намереваясь сходу снести ему голову. Атаман экономным круговым движением отбил тесак и обратным ходом секанул ему по шее над правой ключицей. Отточенное лезвие шашки до половины погрузилось в податливое мясо и выскочило назад, сопровождаемое брызгами крови. «Минус один, минус три», — считал Николай, отмечая краем глаза, как его бойцы срубили ещё двоих. На него навалился вожак бандитов, с огромной скоростью и силой опуская свой викингов тесак. Первый удар чуть не выбил шашку из рук Николая и отдался у него в руке противным звоном, как будто ударили ломом, а не здоровенным ножом.
«Силён, сука, — отметил про себя Атаман. — Не принимать на шашку удары — переломит, соха здоровенная, тяжёлая, пусть устанет…»
Но гигант махал тесаком так резво, что, казалось, он будет это делать до завтрашнего утра. Николай отбивал удары круговыми движениями, не принимая прямых ударов. Улучив момент, он достал левой рукой нож из ножен и метнул его в здоровяка. Тот успел отпрянуть в сторону. Этот кадр обладал, при своей величине и лишнем весе, огромной скоростью и выносливостью, а под неопрятными жировыми складками таились стальные мышцы, ничуть не подточенные разгульной жизнью и выпивкой. Брошенный нож всё‑таки зацепил бандита, и на его плече расплывалось красное пятно.
Удар! Удар! Бандит вздрогнул — кончиком шашки Николай зацепил его ногу на бедре и нога вмиг окрасилась красным. Внезапно бандит резко повернулся и побежал в лес. Николай заметил боковым зрением, что драка уже стихает, практически все бандиты лежат в разной степени «готовности», только два мародёра отбиваются ещё спина к спине от его бойцов, стоя возле телеги.
Николай бросился за вожаком, чья спина мелькала между стволов, и поднажал, тот был всё ближе, ближе… Атаман перехватил шашку, как копьё, и с силой метнул её в спину убегающему. Шашка вонзилась ему чуть выше поясницы, острым концом выйдя у бандита из печени. Тот сделал по инерции ещё несколько шагов, потом глаза его закатились и он упал навзничь. Николай подошёл, осторожно повернул его голову ногой — он мог притворяться, что потерял сознание и в предсмертном усилии напасть на противника. Но нет, если он и не был сразу убит, то уже доходит.
Атаман с усилием выдернул из тела шашку, она вылезла с противным скрежетом по рёбрам и выпустила следом фонтанчик крови, тут же затихший и расплывшийся ручейком. Он обшарил труп, забрал с собой тесак и пошёл к месту схватки. Там уже всё закончилось. Последние бандиты лежали со стрелами в голове. Николай одобрил это решение — нечего устраивать героическое фехтование и гладиаторские бои, противник должен быть устранён максимально эффективно и безопасно. Это война, а не игры.
Бойцы еще подбирали оставшееся оружие, когда к ним подскакал отряд подмоги, ведомый Алкой. Она очень переживала, что выказала слабость, и не смотрела на Николая, пряча глаза. Один из бойцов неловко держал на весу раненую руку — стрела из засады попала в него, пока стрелков не посбивали с деревьев. Вожак бандитов был довольно неглупым и умелым солдатом, впрочем, ему это не помогло.
Бойцы отвязали захваченных женщин. Те бессмысленно таращили глаза, не понимая, кто их отвязал — то ли новые бандиты, то ли непонятно кто, еще. Они тряслись на солнцепёке, как от холода, видимо, пережитый стресс и насилие нанесли ущерб их рассудку.
Николай смотрел на них и думал: «Вот что с ними теперь делать? С собой взять? Они сейчас полусумасшедшие, а мы не можем себе позволить таскать с собой обузу. Бросить тут? На разорённой ферме? И дальше что? Или их звери сожрут, или залётные бандиты к рукам приберут. Ведь сколько уже твердили миру — надо селиться посёлками, под охраной войска, это вам не допотопные времена, мать вашу! Никак не могут взять в толк, что того мира уже нет, что всё изменилось! Ладно. Сейчас в лагерь пойдём, там отойдут и решим, что делать с ними».
Девчонки пошарились в телегах и нашли одежду для бывших пленниц. Те молча и покорно одели на себя то, что им дали, их посадили в телеги, и караван тронулся в обратный путь. Через пару часов они уже подъезжали к лагерю казаков. Он расположился на живописном берегу речушки. Горели костры, доносился аппетитный запах жареного мяса. Николай сглотнул сразу набежавшую слюну и подозвал взводных к себе:
— Как покормите людей, пошлите наряд к ферме, пусть похоронят как следует фермера и его детей. Этих двоих пусть вымоют девчонки — негоже им в таком поросячьем виде ходить, антисанитария сплошная. Напоите их, накормите. Как отойдут — ко мне. Я с ними хочу поговорить. Да — ещё — собаку пусть похоронят. Пёс честно бился за хозяев, заслужил, настоящий боец.
Взводные побежали исполнять приказ, а Николай со вздохом опустился по дерево, лёг на спину и стал смотреть в бездонное голубое небо, по которому проплывали пушистые перистые облака. Руки и ноги у него мелко зудели, как у пассажира, который ехал много дней в поезде и только что сошёл с него. Большая физическая и психическая нагрузка от боя всегда заканчивалась расслаблением и каким‑то накатом депрессии — вот и опять выжил, и ещё раз Смерть прошла мимо. Доколе? Он закрыл глаза и стал наслаждаться чувством живого тела — прикосновениями травинок, дуновений ветерка и щекотанием жучка, ползшего по его ноге. Он стряхнул жучка, поднялся, щёлкнув суставами, и пошёл к костру за порцией шурпы из кабана — охотники подстрелили его, когда тот, обнаглев, выскочил прямо перед отрядом на дорогу. Его тут же истыкали арбалетными стрелами, и теперь куски его ароматного мяса варились в котлах казаков.
Как Николай ни протестовал, бойцы всё равно набрали котлов для варки. Впрочем, он теперь думал, что они его не зря ослушались — без бульончика как‑то тоскливо. Янтарное хлёбово с разваристой картошкой и кусками кабанятины аппетитно колыхалось перед ним в походной эмалированной миске. Он зачерпнул ложку и с наслаждением втянул в себя горячий бульон, как всегда обжёгся, выматерился и решил подождать, пока остынет.
Мысли его крутились вокруг двух бывших пленниц. Их изнасиловали и они, скорее всего, забеременеют. Аборты у казаков запрещены. Так что им делать? Как быть в том случае, когда беременность на сто процентов нежелательная? Как они могут избавиться от плода насилия? А если не избавляться, то как, как они тогда смогут любить своего ребёнка, плод того толстого грязного бандита, который перед этим убил их мужа и отца? Атаман задумался, не внести ли изменения в законы по этому поводу.
Суп тем временем остыл, и Николай стал осторожно есть, вылавливая разварившуюся картошку и куски мяса. Насытившись, он закончил трапезу кружкой чая, заваренного баданом, которую ему принесла виновато косящая глазом как цирковая лошадь Алка.
— Чего глазом зыркаешь, подруга? Ничего нет стыдного в том, что ты сблевала от вида трупов, нет. Я тоже блевал когда‑то, потом привык. И ты привыкай. Давай ко мне этих двух подруг, поговорим с ними. Они успокоились что ли? Если нет — бестолку с ними толковать, время только тратить.
— Да вроде успокоились, — ответила повеселевшая Алка. — Щас доедят и я приведу их.
— Давай. Я как раз чай допью. Что там с мёдом у нас? Подсластиться надо маленько.
Алка с готовностью побежала и принесла горшочек с мёдом, Николай зачерпнул густого, засахаренного мёда и с наслаждением стал прихлёбывать горячий чай. Наконец чай был допит, он махнул рукой Алке, чтобы к нему привели двух отбитых женщин. Они были уже вымыты. Грязные, окровавленные волосы отмыли и расчесали, и женщины выглядели более спокойными, но бледными. Он обратился к старшей:
— Я не буду вас расспрашивать, что с вами было — и так всё понятно. Давайте решим, что с вами делать. Если мы оставим вас тут, вы все равно окажетесь в рабстве. С собой взять вас я не могу — боюсь, что вы будете нам обузой. Выделять вам на охрану бойцов я тоже не буду — у меня сил и так слишком мало, чтобы распылять их на каждом перекрёстке. Поэтому слушаю Ваши предложения.
Старшая женщина помолчала, потом подняла глаза на Николая:
— Если возьмёте с собой, мы не будем обузой. Я предлагаю в уплату за нас всё наше имущество, что есть в этих телегах, возьмите как взнос за наше присутствие.
Николай отметил про себя: «А баба‑то грамотная, образованная, речь слишком правильная для селянки. Непростая баба».
— Хммм… Я смотрю, вы женщина образованная. Как вы оказались на ферме?
— До катастрофы мы с мужем продали московскую квартиру, решили уехать в село жить. От тётки досталась квартира, в самом центре, мы её сдавали, получали хорошие деньги, на которые и жили тут в своё удовольствие. В селе на 2–3 тысячи баксов можно жить безбедно — сельские продукты все дешёвые, дом мы купили хороший у разорившегося фермера–немца, который в Германию уехал. В глушь никто не хотел ехать, а нам хватило и на дом, и на еду, ну чем не жизнь? Только мечтать о такой можно. И угадали — когда катастрофа снесла все города, глушь‑то и выжила. Мы собрали скот, что бродил бесхозный, стали разводить, и хорошо, в общем‑то, зажили, безбедно. Пока не начал кто‑то воровать у нас скотину, а потом вот эти уроды пришли. Муж с ними бился и мы тоже, как могли. Но что мы сделаем против толпы подонков? Вот и результат.
Она окаменела взглядом. Николай думал, что заплачет, но она сдержалась.
— Я вообще‑то по профессии врач–терапевт, работала в клинике, слыла хорошим специалистом, а потом все надоело. И мы с мужем всё бросили и решили на природе жить — воздух свежий, молоко парное, здоровый образ жизни. Муж романтик был… Вы похоронили его?
— Да, похоронили. И детей тоже, не беспокойтесь.
— Не беспокойтесь? — она закрыла лицо руками и зашлась в беззвучном плаче. Слёзы текли сквозь сжатые ладони, она не могла остановиться минуты две, потом решительно вытерла руками лицо. — В общем, я в тягость не буду. Буду лечить людей, надо будет — буду стрелять или готовить. Я всё умею, мы за это время тут всему научились и ничего не боимся. Дочь тоже не белоручка — белоручки тут бы не выжили.
— Да… Белоручки в этой глухомани бы не выжили, точно. А с дочкой всё в порядке? Отошла она?
— Нет, не всё в порядке, конечно. Шок у неё. Отойдёт, куда деваться. Она ещё молодая, стресс был большой, но время залечит.
Помолчав немного, она добавила:
— Эти грабители ведь не одни тут были. Я из разговоров поняла, что там, дальше, какой‑то лагерь, где их толпы! По разговорам — их вытеснили откуда‑то организованные части, они объединились в большую банду и теперь собираются жить налётами на селения, а потом и своё бандитское государство сделать. Тот вот здоровенный, жирный, был заместителем главного, у них какие‑то ненормальные были разговоры о Свароге, детях Сварога, какие‑то сказки о роде настоящих ариев… Жирного звали Дациг или Дацик, я не расслышала.
Николай был ошеломлён. Он вспомнил допотопные заголовки новостей о ненормальном хулигане и бандите по имени Дацик — это был чемпион по кикбоксингу, который был отправлен вначале в тюрьму, потом в дурдом. Он занимался грабежами и хулиганством, состоял в националистической группировке и называл себя сыном Сварога. Атамана взяла досада — хорошие, славные люди погибли в катаклизме, а такая тварь, ненужная миру, никчёмная и разрушительная, как термит, выжила и опять грызёт этот мир!
«Вернее грыз… Теперь не грызёт, — хмыкнул Николай. — То‑то я еле забил этого борова, кикбоксёра. Морда у него, правда, противная была… Косвенно, конечно, мы виноваты в бедах этой семьи — мы вытеснили со своей территории этих уродов, они переместились сюда и напали на фермера. И на других. Сколько таких было, мы не знаем. Они всего в трёхстах с небольшим километрах от Роси и, если их оставить за спиной, будут гадить, нападать, воровать. Нужно зачистку делать. Чёрт! Время, нужно время. Но и оставлять так дело нельзя. Надо послать разведку, пусть определят, где их лагерь, будем зачищать. Тем более, что нам нужен «Соляной путь» и не нужны проблемы».
— В общем так: мы тут пока постоим сутки, — сказал он женщинам вслух. — Вас как звать?
— Я Анна, дочь Алла…
— Ещё одна Алла… Ладно, вам сутки на раздумье. Если поедете с нами, то только на общих основаниях. Будете лечить, помогать, как можете. Старайтесь быть полезными, а не висеть обузой. Мы фактически в военном походе и неизвестно, чем он закончится. Можете и погибнуть вместе с нами. Пока я не спрашиваю у вас ответа, завтра скажете. И приводите дочь в порядок. В состоянии зомби она нам не нужна в походе. Если нужно — возьмите у взводных спиртного, влейте в неё, главное выведите из ступора. Позовите девушку, что вас привела — её, кстати, тоже Алла звать. Свободны. Отдыхайте.
— Спасибо вам за помощь.
Николай досадливо махнул рукой — чего там. Женщина, приобняв дочь, пошла к кострам, а к Николаю подбежала Алка:
— Что, Николай Фёдорович, звали?
— Давай ко мне взводных, совещаться будем.
Через несколько минут оба парня были перед ним. Он обрисовал им ситуацию — взводные, выбранные командирами отнюдь не только за умение стрелять и рубить шашкой, быстро сообразили что к чему:
— Да, сейчас вышлем разведку в ночь, пусть посмотрят.
Через полчаса четверо разведчиков, выбранные из самых шустрых и умелых «ниндзя» уже скакали по направлению, указанному Анной. Остальные расположились на отдых, охраняемые нарядами дозорных. Вечер накрыл лагерь тёмным покровом ожидания и тревоги.
К утру вернулись разведчики. Николай, который спал вполглаза, сразу вскочил подошёл к ним. Кони тяжело дышали, видно было, что разведчики шли галопом большую часть времени.
— Ну что? Где они? — нетерпеливо спросил он, срывая с дерева веточку и разминая её в пальцах руки. — Что увидели? Докладывайте.
— Лагерь в десяти километрах отсюда, нашли почти сразу. Посты выставлены, так просто не подойти. В лагере человек пятьдесят народа, сколько из них бандитов, а сколько пленных — не разобрали. Скорее всего, все пленные — бабы, которых брали для развлечения, мы слышали, как они там рыдают и кричат. Мужиков пленных, похоже, нет. Вооружение рассмотреть не удалось, но, похоже, огнестрелов мало, больше холодняка типа того, что было у той группы. Хватает луков и арбалетов, дубинки, ножи. В общем — как обычно у бродячих бандюков. Лагерь оборудован грамотно, есть посты, охрана. Похоже, главный их дрючит не по детски, охранники не спят. Много барахла лежит в лагере, видать награбили, свалено под навесы. Лошадей хватает, скот, телеги есть. Мы понаблюдали часа четыре, потом сюда помчались. Вот вроде и всё.
— Ясно. Командиры взводов ко мне на совещание. Разведчикам отдыхать, коней расседлать — на отдых. Всем кроме командиров — отбой.
Николай пошёл к своему костру, через пару минут к нему присоединились два его соратника.
— Так, парни. Утром рано выступаем, оставим в лагере охрану — двадцать человек — и вьючных лошадей. Остальные все на зачистку. Вначале применим луки и арбалеты, потом, когда шум подымется и нас обнаружат, стреляем из автоматов. Стрелять только одиночными и наверняка, патроны беречь. Никакого героизма, нам ещё будет, где его применить. Ну а там уже по обстоятельствам. Всех перебить, кроме пленных, конечно. Все мужики там — бандиты, так что не ошибётесь. В плен противника не брать — всех надо уничтожить. Нам некогда с пленными возиться и думать, всадят они нож в спину или нет. Считайте, что мы в тылу врага, а тут никаких сантиментов. Всё ясно? Если ясно — на рассвете выступаем. Сразу определитесь, кого оставите охранять барахло. Теперь отдыхать.
Перед рассветом, ещё только начало сереть небо, отряд рысью пошёл в сторону лагеря бандитов, оставив только охрану лагеря. Сил должно было хватить, тем более что вооружение и обучение бойцов не шло ни в какое сравнение с уровнем обучения и вооружения бандитов. Но Николай на всю жизнь запомнил уроки войны — нельзя недооценивать противника. Лучше переоценить, чем недооценить. За семьсот метров до места бойцы спешились и оставили пять человек охраны для лошадей. Глупо было бы лишиться имущества по своей беспечности, да и лошади, разбредшиеся по территории, могли легко демаскировать.
Казаки рассыпались двумя взводами — один должен был охватить базу мародёров с юга, другой с севера. Ни один бандит не должен был уйти. С анархией и бандитизмом надо было кончать раз и навсегда. Николай с опаской поглядывал на светлеющий горизонт — они должны захватить базу перед рассветом и закончить бой уже в светлое время. Люди спросонок наиболее уязвимы и наименее боеспособны, а в лучах солнца скрыться не удастся никому. Дневной свет позволит избежать лишних потерь — мало ли из темноты какая случайная стрела или пуля прилетит, не уследишь.
Группы казаков охватили подковой лагерь, посты были сняты передовыми разведчиками — кому‑то из них перерезали горло, кому‑то прилетела арбалетная стрела в затылок. Пока всё шло по плану. Ещё перед выездом все бойцы проверили снаряжение. Ничего не брякало, не болталось, всё было закреплено и не падало — для этого они попрыгали на месте и те, кто недостаточно хорошо закрепил снаряжение, были выматерены взводными и наказаны внеочередными нарядами. Так что никакого шума не было. Бандиты спали — кто под навесами, кто на открытом воздухе, у погасающих костров. Видно было, что они пытались выстроить что‑то вроде домов, но всё ещё было в начальном состоянии. Вокруг территории лагеря была устроена загородка, вроде грубой стены или баррикады из стволов, веток, камней. На возвышениях вроде сторожевых вышек стояли часовые с огнестрельным оружием — Николай не понял, с каким — там были или винтовки, или ружья. Арбалетов тоже хватало.
Бойцы заняли позиции в ожидании сигнала от Атамана. Он посмотрел на небо — оно светлело, в предутреннем чистом воздухе, освежённым легким ветерком, чётко просматривались силуэты охраны лагеря. Он решил ещё подождать минут пятнадцать, пока рассветет, как следует. Дождя ещё не было. Уже примерно год, как сырой климат с неизменными утренними ливнями медленно сменился на более здоровый, хотя и тропический — влажный и дождливый. Видимо, та влага, что пришла с потопом, всё‑таки распределилась по Земле, переносимая ветрами атмосферы, так что климат приблизился к африканскому. Пятнадцать минут прошли, заметно посветлело, и красный диск солнца уже должен был с минуты на минуту высунуться из‑за горизонта.
Атаман прицелился в ближайшего охранника и мягко нажал на спуск стального арбалета, с огромной силой посылающего стрелы–болты на десятки метров. Современные образцы боевых арбалетов служили для проведений специальных операций во многих странах мира. По некоторым характеристикам арбалет опередил огнестрельное оружие в специфических условиях применения. Во многом это объясняется его высокой убойной силой и бесшумностью. Звук работы частей арбалета при стрельбе существенно ниже, чем у пневматической винтовки. Отсутствие соприкасающихся металлических деталей устраняет лязг, характерный даже для самых совершенных образцов малошумного огнестрельного оружия. Таким образом, арбалет даже в 20–21 веке занимал своё место в арсенале подразделений специального назначения.
Увесистая стрела сбила охранника с его возвышения и тут же, с интервалом в секунду–две с «вышек» были сбиты остальные сторожевые. Они с глухим стуком врезались в землю — один успел закричать во время полёта, но, врезавшись в утоптанную многими ногами площадку, замолчал. Стрелы посыпались на спящих, гулко втыкаясь в кости и черепа, со звоном рикошетируя при попадании в металлические предметы и жужжа в воздухе, как злые шершни. В лагере началась паника, бандиты стали кричать:
— Напали! На нас напали! Вон они за изгородью!
Из отдельного домика выскочил высокий человек, по пояс раздетый, с автоматом Калашникова в руках, и начал стрельбу по засевшим за оградой бойцам.
Остальные бандиты, опомнившись, залегли за телегами и кучами брёвен и тоже начали огрызаться одиночными выстрелами и арбалетными стрелами. Пули впивались в дерево у головы Николая, и он решил — хватит средневековья — снял автомат, поставил рычажок на одиночную стрельбу и стал снимать особо злостных стрелков. Выстрел — один ткнулся в землю. Бойцы, для которых выстрел из автомата послужил сигналом, тоже перешли на огнестрельное оружие и начали отстреливать бандитов. Это была бойня. У осажденных не было никаких шансов, хотя огрызались они довольно умело и яростно — видимо, среди них затесались и бывшие вояки, заключённые. Они собирались дорого продать свою жизнь. Пленницы в это время визжали, привязанные к телегам длинными верёвками, как скот, и Николай с досадой подумал, что часть их поляжет при перекрёстном огне. Всегда, что бы ни делали спецслужбы, при штурме гибнет большой процент заложников — до тридцати процентов и более. Минимум тридцать процентов, и это считается хорошим результатом, так как в иных случаях сто процентов заложников могут лишиться своей жизни.
Бой продолжался уже минут двадцать. Особо злостные бандиты сидели крепко, забаррикадировавшись в центре площадки. Николай не хотел применять гранаты — тогда точно заложников посечёт осколками, но и подставлять своих людёй под пули он не собирался. Николай приказал зайти с другой стороны лагеря двум самым умелым гранатомётчикам с тем, чтобы положить гранаты внутрь баррикады максимально точно, не задев пленных женщин. Взводный скомандовал двум парням, они исчезли в лесу, а казаки по команде Атамана усилили стрельбу по баррикаде, отвлекая внимание бандитов на себя.
Через десять минут Николай увидел, как тёмные предметы полетели внутрь баррикады и тут же грохнули несколько взрывов один за другим. Бойцы применили наступательные гранаты с минимальным разлётом, в отличие от оборонительной эфки, у которой разлёт осколков составляет 200 метров. Стрельба стихла, казаки перемахнули через изгородь и побежали к центру лагеря, осматривая убитых и раненых мародёров. Некоторые ещё шевелились и стонали, а возле дома их вожака ещё слышались выстрелы — вожак сидел крепко и сдаваться не собирался. Николай послал бойцов закончить с ним, что и было проделано, судя по грохоту нескольких десятков выстрелов. Атаман подозвал взводных:
— Добейте раненых. Проверьте все трупы. Нам ни к чему в тылу живые бандиты. Выберите самых опытных, с крепкими нервами бойцов, пусть занимаются этим, добивают если нужно. Девчонок отправьте к пленным бабам, пусть успокоят и освободят, посмотрят, есть может быть раненые.
Взводные побежал рысью, раздали команды и бойцы пошли цепью по территории лагеря. Неожиданно один «труп» повернулся и выстрелил из пистолета в сторону Атамана. Пуля прошла мимо, порвав рубаху Николая. Сзади кто‑то тихо охнул. Он разрядил в «ожившего» автомат, сбив его двумя пулями, и оглянулся назад. Алка стояла побледневшая, прижав к животу руки. Между ними струился ручеёк крови. Она растерянно улыбнулась, потом глаза её закатились, и она мягко опустилась на заплёванную, затоптанную копытами и ногами площадку. Вот и всё. Была девчонка и нет…
Николай почувствовал, как у него ком встал в горле и зашумело в ушах, как после перепада давления в самолёте. Он кинулся к Алке, пощупал пульс. Бесполезно, видимо, она скончалась от болевого шока ещё до того, как упала на землю — пуля попала в печень. Он поднял её, такую тяжёлую, большую — почему‑то мёртвые всегда весят намного больше, чем живые, как будто наливаются свинцом — и понёс её к стене, положив на участок дёрна с травой. Ему показалось, что нельзя ей лежать вот так, изломанной тряпичной куклой на заплёванной грязной земле. Впрочем, он поймал себя на мысли, что ей уже всё равно. Ему хотелось плакать, но слёз не было, он уже разучился плакать. Проглотив комок в горле, он заставил себя перейти к делу.
Осмотревшись, он увидел, что бойцы уже прочесали практически весь лагерь, все бандиты были мертвы. В центре лагеря стояли телеги с награбленным добром, в загородке бегали взмыленные кони, напуганные выстрелами и взрывами, некоторые из них были ранены. Николай отдал приказание добить раненых лошадей — мучиться им было ни к чему, остальные должны были через некоторое время успокоиться. В другой загородке держался скот — коровы и бараны. Атаман задумался. Тащить скотину с собой за 700 вёрст было глупо. Оставлять просто так — еще глупее. Да ещё и пленных баб человек тридцать — бандиты подобрали для своих утех самых молодых и симпатичных, от 15 до 35 лет. Большинство из пленниц были в плачевном состоянии — грязные, побитые, измождённые, были и беременные, раненые. Он увидел убитых — около десяти.
Казаки посчитали свои потери — вместе с Алкой погиб ещё один боец. Шальная пуля попала ему прямо в лоб, когда он высунулся из‑за изгороди. Бойца положили возле Алки, они лежали рядом, как будто отдыхали, устремив лица с закрытыми глазами к небу. У бойца снесло половину черепа, только лицо осталось целым и молодым. Николай приказал накрыть их и положить в одну из телег, чтобы отвезти туда, где их похоронят. Тех пленных женщин, что могли идти, казаки выстроили за телегами, в которые посадили тех, кто был совсем плох и не мог сам передвигаться. Остальные телеги нагрузили товарами, награбленными бандитами, и, оставив в лагере трофейную команду для сбора оружия, вещей и боеприпасов, караван двинулся по направлению к ферме, с которой и началась вся заваруха. Пока они ехали — а дорога заняла больше двух часов из‑за медленной скорости телег, Николай думал, что делать дальше, и по прибытии на ферму планы его поменялись. Он размышлял так:
«Мы идём на бывший запад на поиски соляных копей. Надо учесть, что эта операция — не разовая, надо создавать «соляной путь», по которому караваны с солью пойдут в центр нашей территории. Для этого нужно основать поселения, фактории, перевалочные базы. Мы имеем бывшую ферму, несколько десятков женщин, молодых, детородного возраста, много товаров, густой лес вокруг и в целом благоприятный рельеф. Так пускай эта ферма и будет первой факторией на пути к соли. Мы оставим тут для охраны гарнизон из двадцати человек — это, конечно, нас ослабит, но ненамного. Эти двадцать займутся постройкой крепости — благо, что и инструменты, и всё необходимое для этого имеется. Построят склады, обустроят территорию и будут тут стоять охраной. Бабы будут помогать, и рожать детей. Тем самым наша территория расширится намного. Таких факторий надо несколько, каждые пятьдесят–сто километров, но начнём с этой. Как раз сразу двух зайцев убьём — освободимся от обузы в виде толпы перепуганных женщин, и заложим тут поселение. Назовём его, пожалуй, Красная Ферма. Дом же красный, и не только от кирпича. Женщинами заведовать поставлю Анну, фермершу — это её дом, ну а гарнизоном назначим кого‑нибудь похозяйственней командовать. Придётся ещё на день задержаться. Тем более, что надо ребят похоронить как следует».
У него опять сжалось сердце и подкатил ком к горлу — он вспомнил, как звонко смеялась Алка, и какое у неё было упругое, гладкое молодое тело. Она любила его, а он только о теле и вспоминает, зло оборвал себя Николай. Ему иногда казалось, что он как зачумлённый — везде разносит смерть. С этими невесёлыми мыслями он и въехал на площадку перед фермой. Трупы с неё убрали, у опушки леса чернели четыре холмика — три с крестами, один без — хозяин фермы, его дети и верный пёс, отдавший жизнь за людей.
«Скоро к ним прибавятся ещё несколько могил, — подумал он — Сколько ещё их будет?». Николай подозвал взводных и велел им послать гонца за оставшимися с вьючными лошадьми бойцами. Гонец вскочил на коня и запылил по гулкому асфальту. Николай объяснил взводным свое решение, они согласно кивнули в знак того, что поняли — Николай ещё раз отметил, что дельных взводных воспитал — и принялись раздавать приказания. Часть бойцов отправили назад в лагерь бандитов после того, как разгрузили телеги, за новой порцией барахла, остальные занялись обустройством лагеря и копанием могил. Через час вьючные лошади были уже у фермы, а Анна хлопотала у измождённых и избитых пленниц бандитов, по мере возможности помогая раненым. У казаков тоже были раненые, в основном легко — их и планировал оставить на ферме Николай. За ним тенью следовала Катька, заплаканная и переживающая смерть подруги. Николай задумался, не оставить ли всех девчонок на ферме. Потом всё‑таки решил — нет. Как раз лучше оставить парней — баб вон сколько, пусть размножаются. «Цинично? Зато практично…» — хмыкнул он.
День пролетел в хлопотах и суете. Вечером хоронили бойцов и погибших пленных женщин. Для женщин выкопали общую, а для Аллы и Вадима — отдельные могилы. Тела опустили в землю, постояли молча у пахнувших сыростью и травами зияющих отверстий в земле и навсегда закопали их, ушедших в Землю, смешавшихся с прахом своих предков. «Потом посадим тут по берёзе, — подумал Николай, — надо сказать оставшимся, пусть сделают». Девчонки плакали, а парни крепились, хотя слёзы тоже капали у многих и текли по щекам. Война оказалась не таким уж весёлым делом и каждый задумался о том, когда настанет его черед.
«Каждому своё время отмерено, — думал про себя Атаман. — Вот я скриплю и скриплю уже пятый десяток лет, и где только меня не носило, а живой. Судьба играет человеком. Кисмет, как говорят турки. Чему быть, тому не миновать».
Теперь их осталось меньше восьмидесяти человек. Для обустройства Фермы барахла хватало с избытком, было много и оружия, и боеприпасов, так что при желании гарнизон мог отбиться от многократно превосходящего его противника. Особенно, если военному делу обучить женщин. Это тоже было в планах оставшихся — Атаман подробно расписал, что они должны делать до их прихода. Главное — автономность, поэтому нужно удержать и полностью контролировать участок дороги. Если будут прибывать беженцы или просто желающие присоединиться — принимать после беседы и тщательной проверки.
Ночь прошла спокойно. Николай не хотел ночевать в доме, пропахшем смертью и тленом. Он спал под одеялами на лугу у ручья. Ночью к нему пришла Катька. Он ничего не хотел после стресса и потерь, но она хотела, чтобы её кто‑то успокоил. Волей–неволей после ее настойчивых ласк он возбудился, и они занялись тихим недолгим сексом, после чего она уснула, прижавшись к его узловатой спине.
Утро встретило небольшим кратковременным ливнем, который быстро прошёл, оставив за собой чертыхающихся бойцов, сушивших на ветерке свои одеяла. Взводные яростно материли их, справедливо указывая на то, что те должны были знать, что по утрам идут дожди. Теперь их одеяла недосушенные будут плесневеть, а они, придурки, будут спать с голой жопой, что, может, для баб и хорошо — все ими полюбуются, но вот на прыщавые жопы дураков мужского пола они глядеть не хотят! Не вызывают они у них эстетического чувства и притяжения!
Николай остановил поток красноречия взводных, предложив, чтобы одеяла сушили на ходу, покрыв ими вьючную лошадь. К смеху своему, он оказался в числе придурков прыщавожопых, намочивших свои одеяла — после ласк с Катькой он отрубился. Утром дождь вместе с толпой бойцов накрыл их с голой Катькой, ничуть не смущавшейся толпы и гордо продефилировавшей к ручью в чём мать родила. После завтрака, приготовленного женщинами из числа освобождённых и дежурными бойцами, отряд сел на лошадей и, ведя за собой привязанную сменную лошадь, опять направился в путь. Теперь их было 78.
Вокруг расстилались безбрежные леса. Поля, ранее возделываемые колхозами–совхозами, а потом прихватизированные фермерами и различными АО–ЗАО, заросли густой травой и ползучими кустарниками. За последние годы здесь всякая живность развилась неимоверно: бегало зверьё, разучившееся бояться людей, в придорожных канавах сотнями плескались в дождевой воде утки и гуси, подпускающие на бросок камня. Прежде, до потопа, они уже снялись бы с места с тревожным кряканьем и гоготом, теперь же им нечего было бояться канонады из охотничьих ружей и перекрёстной пальбы сотен стволов — никому и в голову не приходило потратить заряд пороха и дроби на такую ничтожную цель. Для этого была другая мишень — человек. Теперь человек охотился на человека, как в доисторические времена. Понятия «чужой» и «враг» — были равнозначны. Те немногие люди, что попадались по дороге казакам, скрывались в лесу, завидев издалека крупный отряд — все они предполагали, что это мародёры. Казаки были далеко от тех мест, где никто не бросался бежать, завидев их — вдали от территории, подвластной им и охраняемой Казачьим Войском.
Николай всё это отмечал про себя, прикидывая, где можно поставить крепости. Следы человеческой деятельности время от времени были видны то тут, то там. Не все люди погибли в Потопе — в основном уцелели те, кто жил за городом. Большие города, как рассадник порока, были сметены с лица Земли вместе с их содержимым. Те немногие, что выжили, переместились в сёла, где тоже хватало неприятностей, но выжить было гораздо легче, если ты не боялся труда и хоть что‑то понимал в сельском хозяйстве. Первые годы от болезней, голода и мародёров погибла ещё половина людей. Оставшиеся в живых волей–неволей научились выживать в этом изменившемся странном мире. Странном потому, что изменилось всё, все привычные для человека условия жизни. Вместо здорового климата средней полосы был влажный жаркий тропический климат с постоянными дождями, поливающими странные тропические растения, семена которых были занесены с потопной волной. Многие деревья, что раньше росли здесь, претерпевали изменения — гибли сосны, привычные к песчаной почве и сухости, они сменялись елями, которые могли выжить в гнилом влажном климате, а те в свою очередь заменялись тропическими влаголюбивыми растениями. Появились странные невиданные тут доселе лианы, обвивающие деревья, опутывающие их так, что они, с трудом удерживающие себя корнями в напитанной влагой почве, падали, покрываясь сразу толстым слоем мха, лишайников и грибов. Да и грибы были не такие, как раньше — многих видов люди и не знали, это были грибы тропических лесов Амазонки или Африканских джунглей, волей судьбы разнесённые спорами по всему свету и нашедшие благодатное пристанище в лесах средней полосы.
Проклятые пираньи заполонили открытые водоёмы так, что теперь только в ручьях, почти не имеющих соприкосновения с открытыми водоёмами и реками, можно было беспрепятственно искупаться. Да и то, каждый раз, когда люди плескались в мелких затончиках ручьёв, они внимательно и с опаской поглядывали в воду — никому не хотелось получить укус, сравнимый с порезом опасной бритвой. Эти мерзкие хищники уничтожили поголовье местных рыб, пожирая всё, что шевелится, в том числе и своих собратьев. Пострадали и водные животные типа выдр и бобров — их просто сожрали. Крупный рогатый скот и овцы быстро научились пить из рек, опасаясь покусов, и чаще предпочитали им болотце или родник, как и лошади.
Что касается последних — часть лошадей, вырвавшихся из загонов во время катаклизма, быстро одичала. Как когда‑то в американских прериях, они размножились, и теперь носились по полям и лесам небольшими группами, развевая на воле свои гривы. Условия для них были великолепные — невероятное количество травы, практически полное отсутствие естественных врагов, не считая одичавших собак — вот кто был настоящим хозяином этого мира. Эти умные твари образовали стаи, которыми руководили самые умные и сильные вожаки, и терроризировали всю территорию, где они обитали. Людей пока они не трогали. То ли на генетическом уровне у них остались воспоминания о том, что человек — это хозяин, то ли они пока просто не поняли, что человек — это тоже добыча, добыча сладкая и беззащитная, гораздо беззащитнее быка или оленя, который может поднять на рога.
Отряд день за днём продвигался по пустынным территориям. Вдоль дороги виднелись остатки строений, снесённых ураганом и Волной — их уже почти не было видно в пышном растительном ковре. Кое–где на дороге валялись стволы деревьев, уже почти превратившиеся в труху в парной жаре и служившие источником мелкой живности и насекомых. Николай заранее всех предупредил, чтобы были осторожны — размножилось огромное количество змей, против яда которых не было никакого антидота. В жарком климате змеи были очень активны, и яд их намного превосходил силой яд змей до потопа. Николай поймал себя на мысли, что он иногда оглядывается в поисках обезьян — только их ещё не хватало, чтобы завершить превращение леса в джунгли. Он хмыкнул про себя и подумал: «Мир сменился, только я хожу как живой раритет, осколок того мира. Мне до сих пор дико, что солнце встаёт там, где у нас раньше был север, а садится на юге. А им — молодняку — глубоко плевать, где что садится. Молодые быстро привыкают к новому. Тот мир, где я жил затянулся какой‑то пеленой, как не взаправду всё было. Самолёты, сотовые телефоны, корабли… корабли?!»
Николай вытаращил глаза, все казаки замерли, ошалело глядя вперёд. За поворотом дороги они увидели настоящий корабль, океанский лайнер, каким‑то чудом принесённый сюда гигантской потопной волной. Он стоял на киле, немного накренившись и уйдя в мягкую почву почти до ватерлинии. Зрелище было просто сюрреалистическое — посреди леса, утопая в зелени, стоял настоящий океанский корабль. Некогда белая окраска громадного корпуса облупилась, тут и там были видны потёки ржавчины. Но до сих пор эта громадина приводила не то что в изумление — в трепет. Это был как символ ушедшей цивилизации, как пирамида Хеопса — трёхсотметровый памятник человеческому разуму и умению. На бортах виднелась чёрная надпись на белом фоне: «Celebrity Eclipse». Откуда‑то у Николая всплыла мысль — «750 миллионов долларов». Он видел кадры, как эту громадину выводили из доков по узкой немецкой реке к голландскому порту. Мог ли он даже в самом странном сне увидеть, что он вот так встретится с этим великолепным кораблём? Вот так, посреди леса, в окружении елей…
Гигант уходил своими надстройками в небо, как будто кидал вызов Провидению, так жестоко с ним расправившемуся. В нынешнее время никто не смог бы его содержать и обслуживать. Его гигантские дизеля поглощали столько солярки, что обеспечить их кормом человечеству, отброшенному в средние века, было бы нереально. Спутники Николая замерли с отвисшими челюстями и благоговейно молчали. Наконец они зашевелились и стали бурно обсуждать то, каким образом эта махина оказалось тут. А Николай вдруг ещё припомнил кадры из одного старого фильма, где на дне высохшего, ушедшего моря, посреди растрескавшейся глиняной пустыни стояли ржавые корабли, как киты, выброшенные на берег.
Этот корабль мог нести 3000 человек… и его сразу озаботило — ГДЕ они? Ну, допустим, в момент катастрофы их не было на корабле — не всё время же он заполнен туристами. Но где команда? Куда они делись? Не было видно следов их деятельности — растительность вокруг корабля была пышной, не вытоптанной, не было ни дыма, ни шевеления. Иллюминаторы корабля были целыми, впрочем, они были рассчитанны на удары волн, сделаны из крепчайшего небьющегося стекла и плотно запечатаны. Отряд подъехал к монстру, люди задрали голову и смотрели вверх — высота корабля превышала двадцатиэтажный дом, может и больше.
Атаман дал команду всем спешиться — надо было обдумать, как использовать на благо своего народа найденный феномен. Непонятно было даже, как на него попасть. Чтобы взойти на этот корабль даже тогда, когда он стоял на плаву, использовали специальные причалы, переходы, по которым команда и люди попадали внутрь. Команда. Николай опять задумался: «Команда этого монстра составляла почти тысячу человек — где они? Как могла исчезнуть тысяча человек неизвестно куда? Спрыгнуть с высоты двадцатиэтажного дома они не могли, следов лестниц и верёвок для спуска нет, вроде бы. Корабль настолько большой, что они видят только его бок. Надо обойти его со всех сторон, осмотреть. Опять задержка — но это необходимо. Этот лайнер может ооочень большую пользу принести».
Бойцы стали разбивать лагерь, предварительно выставив посты. Николай со взводными и ещё парой бойцов вскочили на коней и поехали вокруг корабля. Через несколько минут он понял, куда девалась команда. С противоположного борта он заметил огромную шлюпку, вмещающую сразу несколько десятков человек. Раньше она свисала со шлюп–балки, с помощью которой она и спускалась на воду. Теперь она стояла возле корабля на земле, заросшая травой и перекошенная вылезшими прямо из‑под неё перекошенными берёзами — они накренили шлюпку почти набок. И даже шлюпка вызывала почтение — в неё могло вместиться не менее шестидесяти человек.
Николай запрокинул голову и посмотрел вверх — шлюп–балка была развёрнута на спуск, остатки канатов висели на половину корпуса, на высоте нескольких десятков метров. Их или обрезали, или отстрелили, чтобы никто не мог забраться на корабль. Наверное, ушедшие рассчитывали когда‑то вернуться на него. Кто знает, чего они думали, а вот казакам точно придётся забираться на корабль, и надо было решать, как это сделать. Такой приз как корабль, набитый драгоценными в этом мире сокровищами — предметами обихода, посудой, инструментами и другими вещами, стоил всех попыток им завладеть. Николай увидел, что он хотел и направился обратно к лагерю.
В лагере уже кипела работа, горели костры, на них устанавливались котлы для приготовления дичи. Несмотря на жгучее любопытство бойцов, дисциплина, вбиваемая в них годами, взяла своё, и они в первую очередь занимались тем, чем положено им было заниматься. Через час весь лагерь стучал ложками. Николай прихлёбывал горячее варево и думал: «Как удачно мы выехали в экспедицию. Это не корабль, это сокровищница на самом деле — в этой туше запасов на четыре тысячи человек. Те, кто ушел, не могли прихватить с собой много. И зачем ушли? Впрочем, ну не сидеть же им на корабле вечно. Тем более, что это не их страна, не их территория, они тут ничего не знают, не понимают. Может, там и оружие есть? Вряд ли… Скорее всего они взяли его с собой. Продукты? Да какие продукты — больше шести лет прошло, скорее всего, всё протухло уже, испортилось. Впрочем, крупы какие‑нибудь могли сохраниться. Сахар. Да… сахар — это здорово. Отвыкли уже. Как же туда залезть? Команда спускала шлюпку явно как положено — электрической лебёдкой. На таких громадинах ручного спуска и подъёма не предусмотрено — такие шлюпки вручную не поднимешь. Скорее всего, ещё работали двигатели, да и в аккумуляторных батареях — представляю какие там батареи, небось залы целые — ещё энергия была. Потом они отрубили канаты и доступ на лайнер был отрезан. Это хорошо. Мелкой группой и одиночкам тут не справиться, на то и расчёт был. Видимо, часть команды всё‑таки погибла при катаклизме, но даже тех, что остались было несколько сотен человек. Если бы они хотели, могли бы основать колонию тут и спокойно сидеть несколько лет. Задача ясна — подняться на высоту пятиэтажного дома без приспособлений, вертолётов и подъёмных кранов. У нас есть пятьдесят человек, верёвки, топоры. Нам надо добраться до канатов, свисающих над шлюпкой. По канату забраться наверх и спустить канаты до земли, чтобы по ним могли забраться остальные. Это вполне осуществимо — лишь бы свисающие канаты держали вес человека. А почему они не будут держать? Они шлюпку полную с людьми держат — ну провисели 6 лет, и что? И ничего. Они просмоленные, морскую воду терпят, так что вряд ли они трухлявые. Есть, конечно, риск, но можно и подстраховаться. А этот корабль будет ещё и великолепной базой — забраться на него почти невозможно, сжечь, пробить его — только взрывчаткой, да и то непросто. Поставить на него вооружение — да это неприступная крепость будет!».
Николай подозвал взводных, обрисовал в общих чертах им план. Бойцы побежали в лес, застучали топоры, предусмотрительно взятые с собой казаками — мало ли как они пригодятся: мост навести, дерево срубить. Теперь они точно пригодились. Через несколько часов всё было готово. Казаки срубили большую ель — выше пятиэтажного дома — у неё обрубили ветки, превратив в огромный шест, а потом все с гиканьем и шутками подняли ель, просунув под неё верёвки и неся с двух сторон, и потащили к кораблю. Ель уперлась вершиной в борт, часть людей поднимала ее специально вырубленными шестами с рогульками, остальные толкали шест вверх до тех пор, пока он не достиг спущенных канатов. Один из бойцов — выбранный за ловкость в лазании — стал осторожно подниматься по стволу, прижимаясь к нему телом (пришлось пожертвовать рубахой и штанами, вымазанными неоттираемой еловой смолой — иначе живот и ноги были бы ободраны корявым стволом до мяса). Боец достиг канатов, схватился за один рукой, подёргал, проверяя прочность, перехватился поудобнее и перемахнул на канат.
Все замерли в томительном ожидании. Казак медленно пополз по канату вверх, добрался до уровня борта, раскачал канат — шлюп–балка отодвинула канат довольно далеко от борта и, наконец, на махе зацепился одной рукой за борт. Попытался удержаться, но не смог и опять закачался на канате. Потом, видимо, догадался, и пополз выше, до шлюп–балки, зацепился за балку, подтянулся и оседлал её. Затем по балке он стал продвигаться к борту и, наконец, спрыгнул на палубу, скрытый ограждениями борта. Все радостно завопили, а взводные сердито зашикали на них — вам тут не цирк, не забывайте, что мы на неизвестной территории, вопите как дурачки!
Некоторое время «скалолаза» не было видно, потом с борта появилась верёвка, ранее обвивавшая за талию ловкача. К ней был привязан какой‑то предмет для веса, веревка доползла до низу, подёргалась, и с борта выглянул боец, помахав оставшимся внизу товарищам рукой. Теперь можно было поднимать верёвки попрочнее и устраивать подъём остальным. Быстро сформировав группу для высадки на борт, казаки втянули на борт верёвку потолще и попрочнее, и один за одним бойцы медленно поднимались наверх. Когда вверху уже скопилось человек пять, подъём стал проще — человека обвязывали верёвкой за пояс, а верхние уже втягивали его на палубу — он только упирался ногами в борт, чтобы не стирать с него грязь и отставшую краску. Так на борту оказалось уже человек десять. Последним пошёл Николай. Перед ним наверх ушёл один из взводных — второй остался внизу для обеспечения порядка. Николай медленно подымался вверх, как будто щагал по борту, презрев земное тяготение. Стальной борт глухо отзывался на его шаги. Наконец показался край ограждения и он перевалился на палубу, усыпанную кусками веток, птичьим помётом и брошенными второпях, уже испорченными вещами. Предстояло исследовать этот лайнер.
Корабль был нереально огромен. Николай, конечно, бывал на таких, но он уже забыл, как это — находиться на палубе круизного лайнера стоимостью 750 миллионов долларов. Надстройки корабля уходили в высь, как небоскрёбы — в нынешнем мире уже не осталось таких высотных построек. Спутники Николая тем более никогда не видели ничего подобного и даже разговаривали вполголоса, чуть не шёпотом, пребывая в благоговейном почтении перед этим памятником человеческой культуры. Задача перед людьми была непростая — электрооборудование корабля не работало, и надо было проникнуть в нижние и верхние этажи монстра, не используя лифтов. В общем‑то, на все этажи можно было попасть по запасным техническим лестницам — они всегда есть, на случай отказа лифтов. Вот только бегать в темноте по десяткам этажей было не очень приятно и, скорее всего, очень опасно.
Николай осмотрелся — вдоль борта так и висели оранжевые шлюпки, все они были практически целы. Экипаж спускался на одной, порциями по несколько десятков человек, вполне организованно, как отметил он про себя. Нужно было выполнить две задачи. Первая и самая главная — попасть в служебные помещения капитана. Там должна располагаться оружейная комната, нужно было посмотреть, что там осталось. Вторая задача — хотя бы поверхностно осмотреть корабль. Для изучения складов и помещений нужен был не один день, а, скорее всего, даже не одна неделя.
«Ну что же — глаза боятся, а руки делают…» — решил для себя Николай и они углубились в недра корабля. Везде были разбросаны какие‑то вещи, валялись стёкла, двери были выбиты ударом волны, а может быть и самим экипажем. На одной переборке проступали следы пуль — видимо, в экипаже вспыхнул конфликт. Экипажи таких судов всегда были многонациональными, и зачастую мелкие руководители, будучи представителями одной нации, старались зажать и ущемить другую нацию. Катаклизмы и стрессовые ситуации, как известно, могут сорвать покров цивилизации с любого человека. А если под руку воюющим сторонам еще и попадало оружие, результат мог быть непредсказуемым.
Он подумал, что, скорее всего, власть на корабле всё‑таки была восстановлена — судя по порядку, в котором были оставлены шлюпки. Иначе все спасались бы как могли. Спустить шлюпку мог любой — она опускалась вниз под действием силы тяжести, а вот поднять ее можно было только лебёдкой. Опустившись, команда корабля фактически отрезала себе путь наверх. Скорее всего, эти люди даже не предполагали масштабов катастрофы и решили добираться до цивилизации своим ходом, чтобы сообщить о произошедшем владельцам корабля. Где они теперь — затерялись ли в лесах, умерли ли от голода и болезней в пути или были убиты мародёрами — знает один Бог.
В углу Николай заметил кости, покрытые истлевшими лохмотьями, в которых легко распознавалась какая‑то спецодежда, видимо, корабельная униформа сферы обслуживания. Таких трупов он насчитал около десяти — такое впечатление было, что по толпе кто‑то стрелял очередями. Бунт? Может быть. Потом казаки находили ещё много мумифицированных трупов и просто скелетов в униформе — некоторые были со следами пуль, некоторые явно погибли при ударе Волны от летящих предметов и ударов о переборки.
Время шло. Группа продвигалась всё выше и выше, нащупывая лестницы и переходы. Через несколько часов блуждания в помещениях, заваленных сорвавшейся с места мебелью, разбитыми стёклами и посудой, они вышли к рубке управления кораблём. Она производила ошеломляющее впечатление и больше напоминала рубку космического корабля из фантастических фильмов. Множество приборов, панелей, экранов, кнопок и ручек переключения приводили обычного человека в состояние ступора. Казалось, что смертный не может справиться с таким чудом техники. И, возможно, так оно и было. На Земле уже практически не осталось инженеров, способных разобраться в электрических цепях корабля.
Николаю пришла в голову неожиданная мысль — а вдруг в недрах корабля ещё живы аккумуляторные батареи и можно завести двигатели этой махины? От двигателей зарядятся аккумуляторы, запустятся системы освещения, электрооборудования лифтов, лебёдок, компьютеров. Но он моментально отбросил эту мысль — во–первых, он не знал, как запустить двигатели, а во–вторых, чтобы их запустить, нужны были аккумуляторы, гарантированно разряженные за шесть лет простоя. Впрочем, тратить драгоценное горючее, чтобы завести гигантские газотурбинные двигатели монстра, было бы глупо.
Ещё какое‑то время они искали оружейную комнату — безуспешно, так как в помещениях корабля было темно, а светить им было нечем. Открытый огонь Николай боялся применять, опасаясь пожара, фонарей же у казаков не было. Потом он все‑таки решил рискнуть. Бойцы изготовили импровизированные факелы из свёрнутой в длинные рулоны то ли обёрточной, то ли упаковочной бумаги, и двинулись вглубь помещений. Николай примерно рассчитал, где должна быть оружейная комната — по логике, она должна размещаться рядом с корабельной рубкой, чтобы команда и капитан всегда могли быстро и вовремя вооружиться. Так оно и оказалось, впрочем, находка оружейной комнаты не сильно порадовала Атамана — всё оружие, как и предполагалось, было вынесено, остались лишь некоторые запасы боеприпасов, из которых можно было использовать лишь патроны 12–го калибра с картечью для дробовиков. Среди остальных запасов были патроны натовского стандарта, которые не подходили к отечественным стволам. Но и найденное было недурно — патронов много не бывает, пригодятся.
Теперь нужно было оценить качество и количество продовольственных запасов на судне. Время уже близилось к вечеру — вся возня с проникновением на корабль и его первичным осмотром заняла много часов. Николай решил пока не спускаться в недра махины, тем более, что это было опрометчиво. На корабле не было нормального освещения, кроме как на верхних палубах (а всего их было 17), не из чего было сделать факелы, а лезть впотьмах неизвестно куда, чтобы переломать себе руки и ноги, не входило в его ближайшие планы. Николай задумался — обследование корабля займёт недели, но их главной целью всё‑таки оставался город, где добывалась соль.
Хотя такой подарок судьбы, конечно, не мог не радовать. Столько на нем было вещей нужных, важных. Не корабль, а настоящая сокровищница! Поэтому нужно было её удержать в своих руках. Николай скомандовал всем возвращаться на землю. Казаки после долгих попыток разобраться с механизмом, задействовали спусковые механизмы шлюпбалок и с с комфортом опустились на землю в шлюпке. Потом эти канаты они используют как лестницы для подъёма. По толстым прочным канатам подняться будет довольно несложно.
После ужина Атаман собрал взводных:
Ребята, придётся оставить тут десять человек. Их задачей будет охрана корабля и инвентаризация запасов на складах. Я думаю, что на корабле имеются большие запасы жизненно важных нам продуктов — сахара, соли, круп, муки. Что‑то из них, может, и испортилось, но думаю, нескоропортящиеся продукты целы. Этот корабль мы используем как нашу базу на Соляном пути. Одна база будет в Красной Ферме, другая — Корабль. Эта махина — практически неприступная крепость, ее даже взрывчаткой не сразу возьмёшь. Корабль может простоять десятки лет, а при должном уходе и века. Мы поставим на него вооружение, с него хорошо просматривается местность на километры вперёд и назад. Главное нам его не проморгать. Пока от покушений на эту добычу спасло то, что находится корабль в очень уединённом месте, считай, в глухомани, да и попасть на него можно только объединёнными усилиями многих людей. Даже шлюпки нам пригодятся — можно на них ходить по рекам спокойно на любые расстояния, главное, дотащить эти громилы до воды… впрочем, это уже техническая задача. Корабль теперь тут на вечном приколе, и это НАШ корабль. Выберите дельных бойцов с технической смекалкой, пусть разбираются с механизмами, ищут склады, распечатывают, считают и налаживают. Уверен, внутри есть фонари. Верхняя, смотровая палуба, конечно, испорчена — видно, что выбиты стёкла, обстановка вся переломана волной, но все остальные целы. Звери тоже не могли туда попасть, так что вся обстановка новехонькая. Честно — у меня дух захватывает от мысли о том, что мы получили. Всё ясно? Если ясно — приступайте.
Взводные собрали бойцов, отсчитали десять человек — те явно были не против остаться. Впереди их ждала неизвестность, а тут стояло настоящее чудо. Николай подумал, и решил оставить и одного взводного — слишком важен был объект:
— Решайте, кто останется на корабле. Тот, кто останется, должен до моего возвращения решить проблему подъёма на корабль, провести его инвентаризацию, организовать его защиту. Не верится мне, что его вот так вот бросили тут. Влезть наверх никто не может, да, но кто‑то всё время тут вьётся вокруг, подсказывает мне чутьё. Поэтому будьте настороже. Кидайте жребий — один пойдет со мной, другой здесь останется сокровище сторожить.
Взводные недолго поговорили:
— Не надо жребия — Василий останется. Он в механике лучше всех петрит, пусть и разбирается. А я с тобой, Атаман.
— Ясно. Пусть будет так. Если я не вернусь через месяца два, вам нужно будет соединиться с группой на Красной Ферме и сообщить в столицу, понял, Василий?
— Понял… чего не понять. Сделаю как надо всё, Николай Фёдорович, даже не думай. Будь спокоен.
— Всё. Всем отдыхать.
Николай пошёл к большой ёлке, расстелил под ней одеяло, над головой соорудил навес от дождя. Потом решил отойти по нужде. Загляделся на громаду корабля, делая своё меленькое дело, и пошёл вдоль корпуса, касаясь его рукой и поглаживая толстый, высокопрочный металл. Было что‑то неправильное в том, что эта великолепная конструкция больше никогда не будет вспарывать белой мощной грудью волны Океана, что до конца своей жизни он будет служить складом и крепостью одичавших людей.
Он сделал еще несколько шагов вдоль борта. Краем глаза ему показалось, что за плечом мелькнула какая‑то тень. Он резко повернулся в ту сторону, но не успел — в голове вспыхнул фейерверк искр и сознание погасло.
Сквозь туман в голове он чувствовал, как его куда‑то волокут. Его ноги бились о пеньки, корявая ветка содрала ему кожу на предплечье, разорвав рубаху. Руки его были связаны сзади так, что кисти затекли и он их совсем не чувствовал. Глаза ему завязали, и это обнадёживало — если бы его хотели убить, не озаботились бы этим. Его взяло зло — старый тёртый волчара попался, как щенок. И ведь чувствовал же он — кто‑то есть рядом, бродит вокруг корабля. Наконец его мучительное путешествие закончилось и его, судя по ощущениям, бросили под дерево.
Потом кто‑то заговорил на непонятном языке. Это был не английский — английский Николай понимал и мог на нём с грехом пополам изъясняться, а что‑то восточное — то ли арабский, то ли…хммм…. иврит? Николай философски подумал, что всё равно скоро узнает, кто его похитил, так что нечего себе голову ломать, тем более что болит она невероятно — поленом, похоже, треснули. Внезапно его одолела тошнота и он провалился в спасительное забытьё. Его последней мыслью было, что за эти годы случилось как‑то слишком много сотрясений мозга.
Голова страшно болела. Николай сделал усилие и попытался утихомирить толчки боли в затылке. Сосредоточившись, он как бы погасил основные толчки боли, и она затихла, спрятавшись в затылке, лишь пульсировала где‑то на границе сознания. Не открывая глаз, он прислушался, потом сквозь полуприкрытые ресницы осторожно осмотрелся — он лежал на грязном полу в каком‑то строении. Рядом были грубо сколоченные нары, покрытые каким‑то тряпьём. За пыльными, засаленными стёклами оконца виднелись какие‑то фигуры, они резко и громко разговаривали не по–русски, перемежая речь русской‑таки бранью.
Николай открыл глаза и осмотрелся уже внимательнее — комната была пуста. Он пошевелил руками — они совсем онемели.
«Эти идиоты связали руки так, что через несколько часов я лишусь рук, если не развяжут, — с досадой подумал он — Попал я крепко, но они одного не знают — я не простая личность, мое отсутствие заметили точно, и наверняка уже разыскивают. Ну а как разыщут, им хана. Порвут их парни. Главное дожить до этого… Хорошо хоть раздеться не успел перед попадаловом — в своей обычной боевой рубахе с кармашком на спине, а в кармашке том кудеяровский нож».
Он пошевелился и стал медленно, скрипя зубами и суставами, передвигать связанные руки, заводя их к ногам, потом просунул ноги в кольцо рук и вот — руки были впереди. Николай завёл их за спину и вытянул нож из ножен. Поднёс его ко рту, взял в зубы рукоятку и стал пилить верёвку, стянувшую запястья. Верёвка, наконец, лопнула и он чуть не завопил от боли, когда кровь прилила к посиневшим кистям рук. Он, сжав зубы, тщательно разминал руки, пока они не стали чувствовать и не смогли держать нож. Он сунул нож сзади за пояс, подобрал верёвки, намотал их снова на руки и, зажав в ладонях, изобразил, что он связан и в отключке. Теперь нужно было только ждать.
Жаркий спор за окном закончился и в домишко вошли два человека. Один постарше, с жёстким, неприятным лицом и второй, помоложе, с курчавыми, чёрными волосами и яркими, васильково–синими глазами. Старший подошёл к «связанному» Николаю, навис над ним и сказал что‑то на непонятном языке:
— Кэлев, зэвэль шель бэн адам! — потом он пнул пленника пару раз с ожесточением и злобой, видимо, чтобы тот очнулся. Наклонившись к Николаю, изобразившему трудное пробуждение, он, ломая язык, сказал:
— Ти, сукин син, кто такой билят!? Русский свинья! Бэн зона! Откуда взялся, сука? — он ещё раз пнул Николая и тот глухо застонал. Синеглазый сделал останавливающий жест и о чём‑то бурно заговорил со старшим, явно предлагая помягче обойтись с пленником. Тот резко оборвал молодого и продолжил:
— Рассказвай, откуда ви пришли и сколько!
Николай подумал, и сказал:
— Предлагаю вам сейчас же отпустить меня во избежание больших неприятностей для вас. Не отпустите — будете мертвы в ближайшие часы. Время пошло.
Мужчины опять бурно заговорили на каком‑то неизвестном языке и старший сказал:
— Ти, сука, мне будешь диктовать условий? Ти умрёшь сейчас! Типэш! — он опять пнул Николая, попав как раз в больное, уже зашибленное место, что привело Атамана в ярость. Внешне на его сухом, угрюмом лице это никак не отразилось, он только сильнее напрягся и сжал зубы. Старший достал большой пистолет типа беретты и приставил к голове Николая:
— Говори, откуда пришли и что хочешь тут делать все вы! И умрёшь без проблем!
Николаю всё это уже надоело. В конце концов, так можно и пулю в башку схлопотать от неадеквата. Он нащупал рукоять ножа рукой и, резко раздвинув руки, разорвал видимость верёвки, почти незаметным движением воткнул нож в горло наклонившемуся к нему старшему, одновременно отбив его руку с пистолетом. Затем сделал нырок вперёд ко второму, сбил его плечом с ног и, навалившись, приставил ему нож к горлу — ему требовался заложник, так как из тюрьмы надо было как‑то выходить. Прибить он его всегда успеет…
Тот вёл себя на удивление спокойно, только замер и скосил глаза на нож:
— Прошу вас не делать поспешных выводов! Я на вашей стороне, я говорил Амосу, что надо провести переговоры, а не набрасываться на неизвестных людей. У него, похоже, крыша съехала после катастрофы, кроме войны ничего не признаёт, совсем спятил. Если вы уберёте нож от моей шеи, я обещаю никаких агрессивных действий с моей стороны не будет… Пожалуйста.
Николай посмотрел на лежащего под ним человека, на набухшую под булатной сталью ножа красную полоску, сочащуюся кровью. Подумал и сказал:
— Хорошо. Рискнём. Но при первой же попытке поднять шум или напасть ты умрёшь. Понял?
— Да, да, понял. Не беспокойтесь! Я же говорю — я был против вашего пленения, это Амос настоял. Он нашим начальником… был, — парень покосился на уже прекратившего дёргаться и булькать горлом Амоса.
— Нефиг пинать меня было. И по башке бить. Кто вы такие? Откуда взялись?
— Мы с корабля, израильтяне, служба безопасности. Когда все уходили, мы вначале тоже пошли, а потом поняли, что идти нам некуда. Мы ещё когда на корабле были, связывались с Израилем по спутнику, потом и спутника не стало. Израиля больше нет. Там море. Все разбежались, а мы остались у корабля, вернулись сюда. Дошли до того места, где у вас был Санкт–Петербург — кстати, мои родители оттуда…
— Так вот откуда у тебя такая правильная русская речь!
— Да, я учился в русской школе, пока мы не уехали. Да и потом, в Израиле, русские общались только с русскими. Местные нас не любили. Сейчас уже Израиля нет, Санкт–Петербурга тоже нет. Мы тут остались, кто захотел. Остальные разбежались кто куда. А куда бежать? Здесь хоть тепло… Мы по радио успели услышать что полюса сменились и теперь где было жарко, там морозы. Пол–Америки затопило, Англию затопило, у вас вместо тундры теперь болото, вернее, у нас. Мы побродили в поисках цивилизации — везде дикость, большая часть наших погибла, есть нечего, за кусок передрались между собой, как на корабле после катастрофы, вот и решили вернуться к кораблю, может сумеем забраться в него — там много продуктов, вещей всяких. А за вещи теперь убивают…
— Сколько вас человек? Почему в основном израильтяне?
— Нас 22 человека, в основном израильтяне, как вы уже заметили. Просто в службу безопасности лайнеров в основном берут израильтян — мы умеем воевать. Обучены военному делу, многие обстреляны в войнах с арабами. В последние годы случались нападения пиратов, поэтому на корабле всегда есть запас оружия. Возникала ситуация, когда его нужно было применить — тут за дело брались мы.
— Тебя как звать?
— Лев.
— В общем — слушай, Лёва. Вы ещё не поняли это, но вы уже покойники. Я не шутил и не преувеличивал, когда говорил это. Мои люди уже давно спохватились, что меня нет, и точно вас выследили. Несколько минут, и все ваши полягут. Мне не хочется лишних жертв, да и люди лишними теперь не бывают. Сейчас ты идёшь, срочно собираешь всех, они сносят оружие ко мне в комнату и сами выстраиваются к стене, руки на затылок. Иначе даю гарантию, что вы трупы. У нас почти 60 человек, в полном вооружении, а вы захватили их командира. Ты понял?
— Понял! Сейчас.
Лев выскочил наружу и начал что‑то громко кричать на иврите. К нему подтягивался народ, видно было, что они сильно обеспокоены и что‑то бурно обсуждали. Он им что‑то доказывал и, наконец, они стали оставлять свое оружие у порога. Лев заглянул в дом и осторожно спросил:
— Вы гарантируете всем жизнь? Люди волнуются.
— Гарантирую. Моё слово закон.
Лев бросил на пол несколько винтовок м-16, пистолеты, потом ещё приволок несколько стволов. На полу высился уже неплохой арсенал оружия. Николай с любопытством взял в руки большой, угловатый пистолет. «Глок, — подумал он, — Симпатичная штучка. Вот только патроны… Впрочем, там оставались ещё патроны в оружейке».
Он проверил патроны в магазине и стволе — патронов было мало. Похоже, дела у израильтян были швах. В лесах они жить не умели, с местными состыковаться тоже не смогли — сказывался языковой и культурный барьер. Наконец Лев затащил последние стволы в дом — набралась приличная куча.
— Всё, мы готовы.
Николай вышел из домика, морщась от боли в голове и моргая на солнце глазами. Постоял немного, подождал, пока глаза привыкнут к свету, и огляделся — израильтяне стояли, дисциплинированно положив руки друг другу на плечи и отвернувшись к стене избушки. Он сосчитал их — 21 человек. 22–й лежал в луже крови на грязном полу. Атаман досадливо поморщился:
«Ну кто мешал выслать парламентёра, переговорить нормально, ну что за пренебрежение к людям другой нации! Антисемитизм — зло, но и семитизм — полный отстой. Любой безумный национализм есть глупость. Впрочем, это не касается чеченцев — душить их надо. Враги всегда враги».
— Ладно. Все повернулись и сели на землю. Хватит стены подпирать. Эй, ребята, выходите, всё нормально! — кусты зашуршали и на площадке перед избушкой сразу стало тесно от подступивших казаков. Они все были до зубов вооружены. Катька подскочила к Атаману :
— А как ты догадался, что мы уже здесь, Николай Фёдорович? Откуда узнал?
— Да вы топали как слоны, чего там не узнать‑то, — поддразнил их Николай. — Чего так долго шли‑то?
— Да мы боялись, что они вас убьют, Атаман, — сказал взводный. — А так мы давно здесь. Случись что, мы бы затоптали их вмиг, как тараканов. За вас шибко боялись… Теперь никуда вас одного не отпустим, не дай Бог, что случится, что будем делать‑то?
— Прямо уж и никуда… По нужде, что ли, одному сходить нельзя мне? — засмеялся Николай. — Может, ещё и подержите?
— А и подержу! Чот, не держала, что ли, — охальница Катька зихихикала за спиной и остальные казаки тоже заржали, не опуская оружия и держа на мушке израильтян.
— Ну ты, Катька, зараза! — невольно восхитился Николай. — Тебе палец в рот не клади, до задницы откусишь, не завидую мужику с которым ты жить станешь. Заездишь нахрен.
— Ну и заезжу! Мужичонки‑то какие хлипкие пошли, чуть что — сразу спать! Это не про вас, Атаман, вы хоть куда. А я и туда и сюда с вами согласная!
Казаки окончательно покатились со смеху, Николай тоже не удержался и заржал. Отсмеявшись и вытерев слёзы с глаз, он скомандовал:
— Ну всё, разрядку дали и будет. Теперь к делу. Собирайте их стволы и пошли к нашему лагерю. Там и будем решать, что с ними делать.
Через полчаса смешанная процессия потянулась лесной тропой к кораблю. Спереди, сзади и с боков шли казаки, внимательно следя за действиями новых знакомых — так‑то они с виду мирные… вроде бы. Но осторожность не помешает.
Путь занял часа полтора, из чего Николай сделал заключение, что избушка израильтян была километрах в пяти–шести от корабля. Почему так далеко, он не задавался вопросом. Оставшиеся в лагере казаки, охранявшие лошадей, тоже были рады, что атаман вернулся, и засыпали пришедших вопросами, оглядывая пленников настороженным и любопытным взглядом. Последние сильно отличались от местного населения своими жгуче–чёрными кудрявыми волосами, большими носами с горбинкой и странной речью. Многие из бойцов выросли уже после Потопа, поэтому иностранцев они никогда не видели, и им всё было внове.
Николай распорядился приготовить обед, время как раз шло к полудню, а пока уселся беседовать с Львом и ещё одним израильтянином, которого Лев представил как Арона, заверив, что тот разумный и авторитетный у них человек. То, что они рассказали, в общем‑то, не было новым для Николая — он и так примерно представлял, что происходило на корабле после катастрофы. Новым было то, что он услышал об Израиле, о затоплении стран — некоторое время ещё действовали некоторые радиостанции, пока окончательно не ушли под воду. Океан отвоевал у земной тверди очень много площади. Ясно было, что все прибрежные страны были затоплены, уровень океана поднялся намного метров, в результате чего огромные территории были уничтожены. Человечеству ещё повезло — оно успело достигнуть того уровня развития, который позволял ему сохранить какие‑то остатки цивилизации, в отличие от предыдущих потопов, а то, что они случались не один и не два раза, сомнения не было. Команда корабля, вернее то, что от неё осталось, дошла до Балтийского моря — как оказалось, до него теперь не так уж и далеко. Фактически, Беларусь теперь стала прибрежным государством. Питер и прилегающие территории ушли под воду. В стычках с мародёрами команда корабля понесла большой урон, хотя израильтяне и вышли из всех передряг победителями — всё‑таки у них имелось хорошее оружие и они были умелыми воинами.
Вначале их вёл старпом корабля — капитан погиб при ударе волны, его убило о переборку, как и многих из команды. Одни погибли на месте, другие от внутренних кровоизлияний и переломов — после. Многих также смыло за борт, когда корабль било волнами. Часть команды погибло от столкновений с летящими предметами и стёклами. Они так и лежали внутри корабля. Это и было главной причиной быстрого ухода остатков команды с корабля. Люди не хотели жить рядом с трупами, десятками разлагающихся трупов, тем более, что некоторые ещё надеялись найти какие‑то города, какую‑то власть. Они просто не представляли масштабов разрушения цивилизации.
За несколько лет довольно крепкая и многочисленная группа растаяла, как сахар в стакане чая, и из двухсот человек, некогда сошедших с лайнера, осталось двадцать. И больше прочего им мешало нежелание ассимилироваться с местным населением, принять как данность то, что это теперь — их родина, навечно, и жить тут, как живут окружающие — заводить хозяйство, строиться, создавать семьи. Вместо этого они бродили по Земле в нескончаемых попытках обрести привычную цивилизацию. Теперь они даже рады были прибиться хоть к какому‑то берегу, лишь бы была стабильность.
Николай обрисовал им вкратце, кто такие казаки и откуда они взялись. Израильтяне повеселели — они мечтали найти какое‑то государство, власть, порядок.
— Да, уважаемый Атаман, теперь я понимаю — хорошо, что Амос вас не убил. Точно бы нам не жить. Я вам вот что скажу — остались у нас мужики крепкие, видавшие виды и порядочные, если поверите нам — мы за вас, как за себя будем воевать, не пожалеете. Устали мы бродить по миру уже…
— Ну а куда вас девать‑то? Ясно, будете с нами. На общих основаниях. Вот будет умора, — неожиданно засмеялся он, — Казаки–евреи, кто узнал бы до потопа — со смеху бы помер. А теперь нам каждый человек важен, маловато людей‑то осталось. Будете выполнять наши законы — всё будет нормально. У нас нет никаких притеснений по национальному, религиозному или какому‑то другому признаку. И земля будет, и девушек найдём — вон они у нас какие, девки‑то, — он показал глазами на проходящих мимо Катьку и Надежду и привычно залюбовался их точёными длинными ногами. А они, как нарочно, косясь на мужиков, глубоко вздохнули так, что их груди распёрли топики так, что, казалось, твёрдые соски пробьют ткань и вырвутся наружу.
Николай даже поперхнулся, подумав про себя: «Ну и оторвы! Нарочно ведь телеса демонстрируют. Война–войной, а природа берёт своё!». Он погрустнел, вспомнив Алку. Неженское всё‑таки это дело — война. Да куда деваться. Израильтяне тоже проводили глазами девушек и Лев сказал:
— Дааа… Даже забыл, о чём говорили.
— Ну вот, служите, и вам таких найдём, — засмеялся Николай. — Скорее всего, часть людей оставим тут, человек пять, они будут помогать разбирать вещи на корабле. Уверен, они хорошо знают, где что лежит, как туда долезть и так далее — подберите самых толковых. Да, надо, чтобы они ещё по–русски могли толковать, а то как объясняться будете? Остальные пойдут со мной. Оружие мы вам вернём, надо будет ещё патронов к вашим пушкам добыть в оружейке — там их полно. Учтите, моё доверие надо заслужить. Пока ещё я особо‑то вам не верю. Откровенно говорю. Если будут какие‑то непонятности — отказ выполнить приказ, нарушения закона — ответите по всем статьям. Вам всё ясно?
— Ясно, атаман! Мы не новички, привыкли выполнять приказы. Израиль всегда был полицейским государством, так что нам не привыкать. Думаю, вы не пожалеете, что нам доверились.
— Ну раз всё ясно — давайте обедать. А потом уже обсудим планы на завтра. Сегодня я отлежусь — какая сука так долбанула меня? Надо отдать должное ему — не все смогли бы подобраться так близко ко мне…
— Амос, он бывший спецназовец, как и многие из нас. Теперь уже не подберется — говорил же я ему, — вздохнул Лев.
Николай удостоверился, что молодой человек начал переводить соотечественникам содержание их беседы и пошёл к кострам, где раздавали похлёбку. Катька уже приготовила лежанку и сделала отвар от головной боли — трав они насобирали в лесу по дороге. Николай жевал мясо и думал, как лучше организовать дальнейший поход.
Лишние бойцы не помешают, тем более, что уже практически половина отряда осталась по дороге. Но можно ли верить израильтянам? Эта мысль не давала ему покоя. Николай выпил кружку какого‑то отвара, который ему приготовила вездесущая Катька, и улёгся под дерево. Надо было немного отлежаться — ехать в седле в таком состоянии он не мог, всё‑таки по башке он получил крепко. Девушки — Катька и Надежда — расположились рядом, как верные собаки, готовые загрызть любого, кто приблизиться к их обожаемому хозяину. Николай закрыл глаза, усмехнувшись, и подумал: «Охрана, как у Каддафи — из девок–телохранительниц». Плотная тень ели укрывала его от полуденного солнца и убюкивала.
Сутки назад потерялась за горизонтом громада выброшенного на землю Левиафана. Отряд казаков, пополненный пятнадцатью израильскими бойцами, продвигался к намеченной цели. Пятеро израильтян остались помогать на корабле казакам — кто, как не бывшие члены команды, лучше всего знали расположение всех служб, складов, хранилищ и механизмов. Служба охраны вообще должна была знать всё об этой махине.
Николай не захотел оставлять всех израильтян в найденной сокровищнице. Хватит и того, что их — 50 процентов от оставшихся на корабле. Осторожность превыше всего. Остальные угрюмо двигались рядом с ним на запасных конях казаков. Это немного замедлило продвижение отряда — запасные лошади, кроме выполнения функции переноски вещей, служили подменными для всадников. Если время от времени пересаживаться с основной, уставшей лошади на ведомую в поводьях подменную, то уставшая отдыхает на ходу и это увеличивает расстояние, которое можно проехать за дневной переход. Теперь это было невозможно, так как у лошадей израильтян подменных не было, да и ездили верхом они, честно говоря, неважно.
В первый же день большинство из них практически вышло из строя, разбив себе зад на жёстких сёдлах. Сёдла были изготовлены в мастерских Роси, по образцу сохранившегося седла какого‑то пастуха, чья лошадь бродила в полной сбруе, пока её не поймали люди. Впрочем, дети востока не жаловались, и даже повеселели. Они были привычны к жёсткому руководству, крепкой организации, и не боялись трудностей — в Израиле тоже жизнь была не сахар, и жизнь их проходила в ожидании терактов и нового залпа войны. Николай хорошо это понимал, вспоминая Чечню. С оружием израильтяне обращались уверенно, и видно было, что они срослись с ним давно и навсегда.
Это были такие же, как он, люди войны, которых Николай с первого взгляда отличал от обычных мирных людей по повадкам — зыркающему по сторонам в поисках противника глазам, уверенно–небрежному обращению с оружием, исключающего халатность. Их оружие всегда было начищенным и ухоженным, даже если сам его владелец упал в лужу или спал на земле. Оружие — это жизнь, и последние годы это доказали.
Пока они ехали бок о бок, Лев постепенно рассказал, куда подевалась основная масса людей с корабля. Они стояли на рейде в ожидании нового заезда туристов. Часть персонала корабля уволилась или уехала по своим делам, ожидая продления контракта, остальные как всегда были при деле. На лайнер завозили продукты, вещи, моющие средства, бельё и посуду — всё, что нужно для осуществления дальнейших путешествий с сытыми весёлыми туристами. Оставалась на рабочем месте примерно половина экипажа из тех специалистов, у которых были подобные должностные инструкции.
Весть о катастрофе прозвучала неожиданно. Загремели сигналы тревоги, корабль неожиданно стал отваливать от причала, даже не убирая трапов, только скинув причальные канаты. Все были в недоумении. Уже в открытом море, в достаточном удалении от берега, выяснилось — это и так было видно — море сильно вздулось, его уровень поднялся так, что волны стали заливать причалы, город, и потом пришла Волна. Корабль встретил её лоб–в–лоб, ударом вмяло стёкла смотровых площадок и рубки, снесло все выступающие надстройки, спутниковые антенны, сорвало часть шлюпок. Но это было не самое страшное — корабль накрыло толщей воды, и казалось, что он никогда из‑под неё не выберется. Его чудом не опрокинуло, он удержался в вертикальном положении только потому, что старый опытный капитан вывел лайнер из порта и направил его точно на Волну. Мощные газотурбинные двигатели новейшего корабля, спущенного на воду за пару лет до катастрофы, упорно, на последних остатках воздуха, толкали его вверх. Люди задыхались в воде. Скрипящий суставами лайнер, сбрасывая горы воды, выполз на поверхность.
Те, кто мог видеть, увидели вокруг бескрайнее море. Серые грязные волны куда‑то несли кучи мусора, дома, животных — всё, что могло плавать и не утонуло в первые же минуты. Корабль тащило в неизвестном направлении, двигатели работали средним ходом, удерживая корабль носом к волнам, которые и волнами‑то назвать было трудно — эти гигантские валы били по кораблю, с грохотом обрушиваясь на него, как молот Тора. Многие из людей на судне погибли в первые минуты после удара Волны — фактически, корабль на огромной скорости как будто врезался в стену, такое впечатление было от удара. Скорость Волны, помноженная на скорость корабля, привела к тому, что всё, что было не закреплено, полетело вперёд, пронзая, дробя, разрывая податливые человеческие тела. Куски выбитых стёкол, мебель, посуда и столовые приборы летели, как снаряды, убивая людей. Затем потерявших сознание и оглушённых людей накрыла вода — так задохнулись часть оставшихся в живых.
Выжили в основном те, кто находился внутри глухих стальных переборок судна — как Лев — он был старшим смены охраны, фактически, одним из руководителей службы безопасности корабля. Он тоже сильно ударился о переборку, потеряв сознание, но вода его не достала — герметичные помещения не допустили её внутрь. В живых осталось человек 250–300. Точно Лев сказать не мог, так как после всего случившегося началась паника, люди обезумели от ужаса и неразберихи. Беспрерывный сигнал тревоги, квакающий, с красными фонарями, заливающими безумным дьявольским светом коридоры внутренних помещений, никак не способствовали укреплению спокойствия и дисциплины на корабле.
Оставшиеся в живых охранники, следуя инструкции, побежали к корабельной рубке, где было назначено место сбора в экстремальной ситуации. Лифты уже не работали — видимо, механизмы повредило при ударе. А может, команда специально их отключила, чтобы замедлить доступ групп людей на верхние этажи. Им пришлось почти бегом подниматься на 17 палуб вверх, фактически, на 17–й этаж многоэтажного дома.
В рубке стоял беспорядок. В живых остались только трое людей из вахты. Одним из них, как ни странно, был капитан. Его лицо было залито кровью, один глаз был выбит — наверное, при ударе о стальную переборку, но он был в разуме и отдавал приказы. Начальник службы безопасности, повинуясь приказу, открыл оружейную комнату и получил оружие, все охранники также взяли себе по пистолету и винтовке м-16, м-18, полный боекомплект и встали на охране рубки. Потом охрана разделилась — часть её отправилась утихомиривать уцелевшую команду.
Основное беспокойство доставляли члены сферы обслуживания. В неё набирали людей со всего мира, было много арабов, индусов, африканцев, которые с недоверием относились к остальным членам команды, а особенно к охране, изначально набираемой из израильтян. Толпа попыталась напасть на охранников, и те открыли огонь. Так погибла ещё часть команды.
Лев рассказывал это с большим трудом, видимо, даже сейчас воспоминания об этом страшном дне были свежи в его голове. Больше всего в расстреле отличился Амос. Он положил не менее двадцати арабов, которых он и раньше недолюбливал — сказывалось участие в беспрерывных войнах, которые Израиль вёл с арабским миром. После этого расстрела, видимо, крыша у Амоса поехала совершенно, он уже не мог мирно решать проблемы с людьми — только с позиции силы.
После того, как бунт был усмирён, охрана взяла под контроль весь корабль. Его узлы работали, хотя рубка была начисто разбита и залита водой. Корабли такого типа и такого размера имеют очень большую живучесть — те волны что накатывали на него, для других кораблей, поменьше размером, были бы фатальны, но он всё так же упорно взбирался на очередной вал и спускался вниз.
Затем ветер стал стихать, вода стала постепенно куда‑то убывать, стекать, сливаться и корабль осел на своё вечное пристанище. За то время, что его били волны и ветер, он оказался так далеко от тех мест, откуда он начал своё путешествие, что вначале команда даже не могла понять, где оказалась. Тем более, что все методы определения местоположения по звёздам не давали никакого результата — даже солнце стало вставать не там, где ему положено.
У некоторых начался психоз, они бросились с борта корабля вниз и разбились. Сейчас и следов их не видно — видно, звери растащили всё. Капитан прожил неделю после катастрофы. У него началось заражение, раны были слишком тяжёлые. Он был хороший, дельный человек, он спас корабль… и тех, кто остался в живых. Когда спускали шлюпку, его тело взяли с собой и похоронили рядом в лесу. Потом команда разделилась — охрана и ещё человек пятьдесят ушли с Амосом, а остальные отделились и сказали, что пойдут в другую сторону, искать посольство. Люди не могли поверить, что прежнего мира нет. Оружия Амос им не дал. Все взяли то, что могли унести с собой — консервы, соль, сахар. Тех, что ушли отдельно — арабов, индусов, японцев — Лев и его товарищи больше не видели. Судьба их неизвестна — может, живы, а, может, их убили и ограбили оставшиеся в живых местные жители. Ушедшие были без оружия, абсолютно беззащитны перед любой опасностью, языка не понимали, одним словом, чужие. А чужим в этом мире места нет.
Охрана и присоединившиеся к ней члены команды — итальянцы, поляки, турки — прошли несколько сотен километров до того места, где был Санкт–Петербург, посмотрели на гладь грязного, полного мусора моря, и пошли вдоль берега в сторону бывшей Польши. Было много стычек с местными, в результате чего погибла часть людей. Затем Амос решил повернуть обратно к кораблю, а часть их группы откололась и пошла дальше. Что с ними было — также неизвестно. Вернулись к кораблю только 22 человека. Теперь их стало 21.
Когда Амос обнаружил, что на корабль всё‑таки проникли чужие, он разъярился и решил с ними воевать. Лев ему пытался доказать, что лучше договориться с чужаками по–хорошему, что конфликт может дурно кончиться, тем более что чужаков в три раза больше и они сильно смахивают на регулярную воинскую часть. Но их предводитель был слишком высокого мнения о себе, считал, что можно будет часть убить, часть запугать, заставить действовать в своих интересах. В общем — если Бог хочет наказать человека, он делает его безумным. Вот и допрыгался, как говорят у русских…
— Да, брат Лев, печальная твоя история. А как вы узнали, что Израиля больше нет?
— Радио слушали, пока оно ещё работало. Израиль полностью погрузился в море. Мы пытались выходить в эфир, связаться с кем‑нибудь. Везде было молчание. Японии нет, Тайваня нет, Италии, Испании, Португалии… в общем, все прибрежные страны стерты с лица земли. И штаты тоже — видно, сильно Бог на них разгневался. Пол России затопило, досталось всем. Мы пока искали цивилизацию много чего насмотрелись — и людоедство было, люди в городах зверели, болезни напали.
— Долго вы ходили! А чего сразу‑то не вернулись? Чего вы бродили столько лет?
— Да мы пытались как‑то наладить жизнь, основать свою колонию. Только вот Амос не умел с местными находить общий язык, презирал их, пытался переиначить по–своему всё. Люди уходили или нападали.
— А чего одни мужики у вас? Где женщины‑то, ведь было же в штате много женщин.
— Ну, не так и много — часть были на берегу, в отпусках. На корабле находились технические работники да обслуга складов, погрузчиков, чёрные работники, среди которых женщин мало. Часть потом погибла, часть ушла с другой группой. В общем, одни мужчины остались, — при этом Лев невольно покосился на голоногую Катьку, покачивающуюся рядом в седле. Она недовольно сверкнула глазами и фыркнула, обнаружив внимание к своей особе. Впрочем, ей явно было не так уж и неприятно внимание мужчины к своей персоне, но показывать этого она не собиралась.
— Ну что же, что‑то подобное я предполагал, Лёва… Можно я тебя так буду называть? А то «лев» как‑то двусмысленно и претенциозно звучит, — Николай хмыкнул и улыбнулся.
— Да пожалуйста. Лёва, так Лёва.
— В общем так, Лёва — идём мы далеко, дело у нас важное. Вкратце я уже вам о нем рассказывал. Посмотрим, кто из вас чего стоит в деле. Завтра к вечеру, ежели всё нормально будет, мы окажемся в месте, куда шли много дней. Что там нас ждёт — я не знаю. Но то, что нам там надо быть — уверен.
Николай замолчал и задумчиво посмотрел вперёд. Дорога, к которой подступал лес, тянулась к горизонту. Вокруг бегало, пищало, чирикало великое множество существ, обрадованных отсутствием человека. За те несколько лет, что исчезла прежня цивилизация, зверьё и птицы стали восстанавливать свои популяции. Его занимал вопрос — неужели в горах были уничтожены ракетные базы, глубокие подземные коммуникации? Может там кто‑то выжил, а может и нет — катастрофа вызвала мощные перемещения пластов земной горы, извержения вулканов, а эти подземные убежища в горах были рассчитаны на ядерные удары, а не на сдвиги земной коры. Скорее всего, люди на ракетных базах погибли. А если даже они остались жить в новом мире, им точно не до оставшихся выживать простых людей — что, впрочем, согласуется с понятиями власть имущих.
Всё равно история идёт по спирали, подумал Николай: возврат назад, полный оборот и снова вверх… И снова будут империи, войны, цивилизация и всё повторится. Так почему бы не пропустить период каменного века и раннего средневековья? Пока есть силы, есть умение, живы люди, надо установить власть над этими районами, создать государство. Людей осталось немного и, если сделать все по уму, Рось, как и планировалось, послужит ядром становления государства.
Впрочем, Николай уже думал об этом не раз. Он выбросил эти мысли из головы и сосредоточился на первоочередной задаче. Завтра они уже будут на месте. Место это вряд ли осталось без внимания выживших, поэтому за шесть лет у него точно объявился хозяин. Сто процентов. Хозяин встретит их недобро, как пить дать — зачем ему пришлые завоеватели? Значит, стоит ожидать войны. Вперёд пойдут израильтяне — пусть, во–первых, покажут, на что они способны, а во–вторых — пусть лучше гибнут они, чем казаки. Эта мысль была циничной, но верной. Он не собирался подставлять своих пацанов и девчонок, каждого из которых он знал с малолетства, хотя мог бы послать их в бой, не задумываясь. За ним стояло будущее всего его народа, так что он не мог позволить себе сантиментов.
На привалах и ночёвках казаки учили израильтян обращаться с арбалетами — в нынешнее время это умение было совершенно необходимо. Николай давно подумывал о том, что надо также развивать и другие умения, пришедшие из средних веков — метание копий, дротиков, владение пращой. Казаки умели в своё время владеть пикой, так что подобные умения совсем были бы нелишними. Израильтяне оказались вполне приличными мужиками, их холодность и настороженность мало по малу растаяли, и они стали общаться с бойцами. Многие из них неплохо говорили по–русски, а не только понимали его — сказались несколько лет бродяжничества по русской земле.
В последний день перед прибытием на место Николай был весь в мрачных раздумьях. Он даже не замечал, что бойцы от него практически шарахаются, настолько у него было жёсткое лицо и мрачный вид. В голове у него прокручивались десятки вариантов развития событий, он загонял себя мыслями до исступления, хоть и прекрасно понимал, что это бесполезно — прикидывать и так, и эдак, пока они не будут на месте и не станет ясно, что их ждёт.
Городок М. был практически на Российско–Белорусской границе, в нём находился комбинат по переработке соли, а, значит, были большие склады, запасы. Конечно, он был залит водой, но вся соль раствориться не могла, при том, что она просто окаменела бы, высохнув, и не испортилась бы. На больших складах было большое количество соли в мешках, и пока верхние слои удерживали влагу, нижние оставались сухими. Варианты, варианты… Скоро всё будет ясно.
Пули с визгом врезались в бетонную глыбу возле лица, осколки бетона больно секанули по щеке, раскровив её, покрыв точками разрезов, из которых заплакали тонкие потёки крови. Николай вжался в стену, осторожно отёр грязной рукой лицо и посмотрел на вмиг окрасившиеся ладони. В голове мелькнуло — не занести бы заразы…
Он собрался, подтянул ноги под себя и кувырком ушёл под следующую глыбу. Пулемётчики тут же начали истово садить по нему, но опоздали — он втянул ноги за глыбу и опять замер, переводя дух. Он видел пляшущие огоньки из стволов трёх пулемётов в проёмах стен бывшего солеварного комбината, но подобраться ближе для эффективного выстрела было очень трудно. Обороняющиеся не шли ни на какие переговоры и отвечали на любые призывы шквальным огнём. Уже были и убитые, и раненые. Троих убил снайпер за то время, пока они вычисляли его местонахождение. Николай снял его из снайперки. Тот сидел на остатках бетонного сооружения, то ли цеха, то ли вспомогательного какого‑то здания, довольно высоко, и эти причудливые руины сильно искажали звук выстрела. Это стоило жизни трём бойцам. Одним из них была Надежда.
Николай до сих пор гибель девушек–бойцов воспринимал гораздо болезненнее, чем гибель парней. У него в голове крепко–накрепко было вбито с давних времён: война — не женское дело. В воздухе пахло мокрой бетонной крошкой, хвоей и кровью. Этот железистый запах нельзя было спутать ни с чем. Ему стало интересно, надолго ли у обороняющихся хватит патронов — они садили с такой интенсивностью, что должны были уже несколько раз опустошить магазины. Впору было предположить, что у них несколько пулёмётов на одной точке: один перезаряжают, второй всегда наготове. Впрочем, может все и не так, как кажется, а они просто быстро вставляли готовые магазины. Били 5.45, похоже пулёмёты Калашникова. Не самое эффективное оружие, но голову поднять трудно.
Николай задумался — что дальше? Ну вот, он положил своих ребят, продвинулся на 50 метров. Дальше открытое пространство, нос высунешь — хана. Три гранатомёта были уже использованы — их зелёные трубы валялись у дороги. Двое бойцов погибли, пытаясь подавить пулемётные точки. Казаки ещё не встречались с такой грамотной обороной и это их неприятно удивило. Обычно их противниками были разношерстные бандиты, нерегулярные части. Скорее всего, в здании засели опытные вояки, притом уже не первый раз встречающие непрошенных гостей — соль, как золото дракона, привлекала толпы искателей сокровищ. Периметр вокруг комбината был весь перекрыт плотным огнём, не было никаких мертвых зон. Попытка взять комбинат в лоб и в дневное время явно провалилась по всем статьям.
Танк бы сюда… Он задумчиво хмыкнул: «Гранатомёты их не берут — только рикошетят от куч. Чтобы закидать их гранатами, надо подобраться поближе. Ночью? Они садят на любой шорох, а перед баррикадами навешана колючка с консервными банками, и явно всё пристреляно. Быстренько решето сделают, и добросить не добросишь — далеко от колючки. А если ещё осветительные ракеты есть, то полная труба. Крупнокалиберных у них нет, только 5.45. Что делать? Делаем танк!»
— Все отходим! Все отходим назад! — крикнул Николай и бойцы стали потихоньку перебегать от глыбы к глыбе, сопровождаемые неистовым пулемётным огнём. Он смотрел, как они по очереди скрываются за стоящими у дороги стенами каких‑то строений, откуда они начали свой штурм, с горечью заметил, что упал ещё один боец. «Бездарный штурм! — подумал он и выругался — Совсем бездарный. Мы расслабились, не привыкли к сильным противникам и вот результат — потери. Конечно, это научит остальных уму–разуму, но лучше бы не так».
Он тоже рванул в отступление, рывками перебегая от глыбы к глыбе так, как бежал до этого вперёд. Перед последней перебежкой он решил передохнуть подольше и уселся, облокотившись мокрой спиной к бетонному блоку. Ему опять вспомнилась статья специалиста–конструктора оружия, с интересом прочитанная им до Потопа. Оружейник писал: «Конструирование патрона — это детская задача для студентов, как редуктор. Достаточно определиться с техническим заданием. Пример: пуля должна последовательно пролететь 300м, пробить сосновое бревно диаметром 20–30 см, каску и поразить цель — человека, с потерей энергии 250 Дж. Это типовая курсовая работа в техническом ВУЗе. Примечание: бревно принимается в расчет в связи с тем, что бревнами традиционно укрепляли бруствер окопа. Доказательство ошибки конструирования: необходимо взять техническое задание на конструирование патрона 5,45 мм, где очевидно будет задача для студентов и назначаете судебную баллистическую экспертизу. Ставите вопрос: Соответствуют ли представленные на исследования патроны 5,45 мм ПС техническому заданию? Если ответ будет, что не соответствуют, то можно начать уголовное преследование лиц, которые сознательно подрывают обороноспособность России. Фундаментальные различия: охотничье оружие — пуля достигает цель и теряет всю энергию в первой преграде; оружие военного назначения — пуля пробивает все преграды и достигает противника. Учитывая, что 250 Дж достаточно, то пробивая всё, пуля 250 Дж всё равно оставит в среде типа «человек» на средней длине раневого канала 14 см. С учетом бронежилетов, эти требования обязательны для оружия военного назначения. Соответственно, 5,45 мм теряет много энергии в первой преграде, изменяет направление в среде, много рикошетов — перед нами брак конструирования. Это было ясно сразу после того, как первый раз 5,45 мм увидели специалисты. Перспективы использования бронежилетов были известны с 70–х и нет оправдания перехода на 5,45 мм после этого времени».
Николаю подумалось, как все‑таки полезно читать: информация вдруг всплывает в голове, когда она очень нужна. Главное, вызвать её из недр мозга, а потом применить, как следует. Решение всплыло само собой. Теперь надо было его реализовать.
Он рванулся в новом рывке и, сопровождаемый визгом пуль и рикошетами, наконец‑то вывалился за ряд бетонных стен у дороги, где собрался весь отряд. Люди сидели с угрюмыми лицами, тихо переговариваясь. Вытащить погибших они ещё не успели, и те так и лежали, избитые пулёмётными очередями — казалось, пулёмётчики специально терзают их тела, для развлечения. Он понял, снайперы пристреливали определённые точки, чтобы потом не тратить время на прицеливание.
Взводный доложил ему о потерях. Николай кивнул головой. Новым было только то, что погиб один из израильтян, что не прибавило им хорошего настроения. На их лицах было так и написано — стоило ли связываться с этими людьми, чтобы гибнуть за чьи‑то интересы? На этот счёт Николай мог бы много чего им сказать: что и интересы их общие, и что всё равно они бы не выжили в одиночку — местные так и так бы их растерзали в конце концов, ведь патроны не вечны… Скорее всего, их уже не было бы в живых, если бы за них взялись его бойцы у избушки. Но он промолчал — иногда лучше промолчать, чем говорить правду.
Молчали все. Кто‑то жадно глотал из пластиковой бутылки воду, вытирая со лба грязный пот, кто‑то бинтовал товарища, перетягивая простреленное предплечье.
«Хорошо, что из свд саданули! Если бы 5.45 попала — могла бы выйти из головы, или из задницы», — мелькнула мысль у Николая, но он откинул её и сказал:
— Внимание, бойцы! Начали мы не очень хорошо, но это не катастрофа. Есть задача — подойти к пулемётным точкам на бросок гранаты. Есть открытое пространство, которое мы пересечь не можем — всё простреливается на–раз. Ночью подойти тоже не можем — колючка, сигнализация из банок, хорошо хоть мин нет… У кого будут предложения как подобраться к пулемётам? Давайте, думайте, вы не только приложения к автоматам. Надо мыслить. Есть предложения какие‑то?
Один из бойцов громко сказал:
— Есть. Танк надо.
— Танк? Давай. Беру! — бойцы невесело рассмеялись. — А что смеётесь? Парень дело говорит. Нужен танк. Танка нет. Где взять? Давайте, в порядке бреда — где взять танк?
— Сделать! — сказали несколько голосов. — Может там где‑то бульдозер есть? Как вы когда‑то штурмовали крепость, нам рассказывали…
— Запомнили? Значит, не всё при обучении выскочило из головы, что‑то удержалось. Увы, бульдозера у нас нет, горючки тоже нет — если бы мы и нашли таковой аппарат. Какие ещё предложения? Нет? Никаких нет? Тогда я кое‑что вам расскажу. Слушайте внимательно: против нас несколько пулемётов, которые садят беспрерывно, головы не поднять. Вернее — поднять можно, а вот опустить — уже вопрос. Пулемёты 5.45 АПК-74, насколько я понял — то есть, калибр у них 5.45 и используют они патрон старый, с пустотками, тот самый, который называли «со смещённым центром тяжести». Если этот патрон попадает в человека, то в теле он изменяет траекторию при ударе и может выйти из задницы, попав в руку. Впрочем, из наших задниц он, скорее всего, не выйдет — они сплошная мозоль после седла, — бойцы приглушённо засмеялись. Николай внимательно следил за настроением отряда, от боевого духа тоже много зависело, следовало вывести их из ступора и расшевелить.
Он продолжил:
— Только вот у патронов 5–45 есть одно гадкое свойство — это плевалки. Если они попали напрямую в человека — тому будет плохо, очень плохо. Но и при попадании в любую, даже минимальную преграду, эти пули изменяют направление, рикошетят, идут чёрт–те куда и совсем не выполняют своей главной цели — убить или вывести бойца из строя. Наши соратники израильтяне вооружены винтовками м-16, теми самыми, которыми некогда американцы воевали во Вьетнаме — у них точно такие же малокалиберные пули, только калибр чуть больше — 5.56, а так ничем не отличаются. А вьетнамцы были вооружены нашими АКМ, и американцы гибли тысячами из‑за того, что в джунглях их пули летели куда угодно, только не в противника, рикошетируя от веток и стволов. Теперь у вас появились какие‑нибудь мысли по поводу танка?
— Ясно, атаман! Надо делать щиты! — крикнули несколько голосов, из них даже два женских — Николай узнал и Катькин голос.
— Да. Щиты. Надо сделать толстые бревенчатые щиты, по типу черепахи, из толстых стволов, получится что‑то вроде сруба, а внутрь поместим штурмовую группу, чтобы они толкали этот «танк». Сзади его будут прикрывать снайперы — не дай Бог у этих кадров найдутся гранаты! Пулемёты не пробьют толстые брёвна, а если и пробьют — урон будет не таким страшным, как при лобовой атаке. Главное, чтобы гранатомётчиков не проморгали — я сам буду прикрывать вас со снайперами и автоматчиками. Будем палить во всё, что шевелится. В штурмовой группе пойдут израильтяне, все девятнадцать человек и двадцать бойцов–казаков. Остальные прикрывают. Теперь мы все идём к лошадям в лесу, достаём инструменты и начинаем валить деревья, строить «танк». Штурм будет завтра. Взводному выставить дозоры — наши противники могут сделать вылазку. Всё, задача, думаю, ясна, пошли, ребята.
Повеселевшие бойцы поднялись и пошли в лес, скрываясь от взглядов засевших пулемётчиков развалинами строений и придорожными канавами. Наконец они углубились в лес и расслабились. Николай шёл спокойный, всем видом вселяя уверенность в завтрашнем бое в своих соратников, хотя на душе у него было очень неспокойно. Подавить пулемёты и влезть внутрь комбината — это полдела, настоящий бой начнётся внутри, где им поможет только удача и скорость реакций — страшный скоротечный рукопашный бой, после которого точно прибавится могил в чужом краю.
Еще до того, как казаки начали валить деревья, ему пришла в голову мысль — а как доставить тяжеленный щит к комбинату? Нет ни колёс, на которые его можно было бы поставить, ни катков. Да и замучались бы его тащить из леса до развалин на колёсах да катках по джунглеобразному лесу. Значит, надо доставлять брёвна к развалинам и собирать щит там. Но это демаскирует казаков. Противники их — совсем не дураки, как они уже доказали, могут и вылазку устроить, и гранатами закидать, подкравшись ночью… Казакам пришлось выставлять дополнительные дозоры и следить за передвижением противника. К ночи сруб, сложенный из толстых, сорокасантиметровых стволов, был готов. Он представлял собой этакую загородку, в виде положенной на спину буквы «П». Бойцы двигали его вперёд, упираясь в переднюю стенку и толкая за специально оставленные внутри короткие остатки сучьев.
Ночь прошла беспокойно, после полуночи отряд из леса обстреляли — видимо всё‑таки решились на вылазку. Но после ответного плотного огня нападавшие скрылись и больше не беспокоили. Видимо, это была проверка боем. Николай приказал всем не отвечать, стреляли только десять бойцов — лучше ввести противника в заблуждение в отношении их количества, так как вылазка, скорее всего, и была рассчитана на выяснение численности нападавших.
Хмурое дождливое утро медленно выползало из‑за дождевых туч. Утренний ливень прошёл незаметно — все мысли бойцов были поглощены предстоящим боем. Николай приказал не завтракать — так было лучше, вдруг в бою кто‑то получит ранение в живот, с пустым желудком и кишечником было больше шансов остаться в живых. Наконец дождь сменился ярким солнцем, мгновенно подсушившим одежду бойцов. От земли шёл пар, как от тарелки с кашей. Снайперы были расставлены по местам, штурмовая группа заняла место у «танка».
Николай предварительно ещё раз проиграл в голове возможные сценарии развития боя и приказал взводному снять десять человек с поддержки и, разделив их на три группы, направить их в тыл и на фланги. Это было необходимо. Если противник зайдёт им в тыл, или с флангов, а хуже всего, и в тыл и с флангов сразу, то они обречены на верную гибель. На месте осажденных Николай сделал бы именно так — вывел бы группы в тыл противника, а впереди оставил бы минимальную защиту — пулемётные расчёты. Там много народа не надо. А остальных бы напустил на тыл и фланги нападавших. Тогда те были бы зажаты между четырёх огней и уничтожены.
Задача заградительным группам была разъяснена — держаться в случае чего до последнего, но не допустить врага в тыл. Людей было недостаточно, Николай это понимал, но он надеялся, что при быстром результате можно будет сразу после уничтожения пулемётных точек ударить по десанту противника — а то, что тот будет, он не сомневался. Также он понимал, что скорее всего заградительные точки долго не продержатся и погибнут в первые минут пятнадцать–двадцать боя. То есть — на всё про всё у них есть максимум двадцать минут. Все запасы гранат были переданы штурмовой группе. Всё было готово к штурму. Николай подал сигнал, и неуклюжая тяжёлая конструкция двинулась из‑за придорожных развалин на открытое место, местами заваленное остатками бетонных блоков, выщербленных ударами многочисленных пуль.
Тяжёлая конструкция толчками двигалась вперёд. Пули вышибали из неё щепки и шмелями, жужжа в полёте, проносились над головой.
«Только бы у них не было гранатомётов! — подумал Николай и тут же заметил приподнявшуюся над укреплениями фигуру человека, державшего что‑то в правой руке. — Гранатомётов, может, и нет, а вот гранатомётчики точно есть», — мелькнуло в голове, и он, выцелив фигуру в прицел снайперки, мягко нажал на спуск. Фигуру отбросило назад и сразу громыхнул взрыв.
— Не давайте поднять голову гранатомётчикам! — крикнул Николай бойцам и сосредоточился на обдумывании операции — с флангов, как он и предполагал, вспыхнула стрельба. Били явно его бойцы, экономно, одиночными выстрелами и короткими очередями. Патроны надо было экономить, вся эта бодяга могла затянуться надолго. Его группа била по всему, что шевелилось на баррикадах. Он с болью в сердце видел в прицел, как некоторые пули врага всё‑таки достигали цели, попадая в прячущихся за щитом бойцов. Видимо, они как‑то пролетали между стыков брёвен. Либо, скорее всего, достигали цели пули, выпущенные нападавшими с флангов — как ни сдерживали их поставленные заставы, но часть пуль на излёте всё‑таки достигла цели. На дороге к баррикаде уже лежало человек пять, то ли мёртвых, то ли тяжело раненых, которые не могли идти. Тащить их тоже не было возможности — оставшиеся с трудом двигали вперёд конструкцию.
Через двадцать минут щит уже придвинулся на расстояние броска гранаты и за баррикаду полетели смертоносные яйца. Взрывы громыхнули, практически слившись в один, бойцы выскочили из‑за укрытия и бросились вперёд, встреченные хоть и сильно поредевшим, но всё‑таки смертоносным огнём защитников укрепления. Ещё трое упало, остальные перемахнули через баррикады.
Николаю не было видно, что там происходит, но ожесточённая стрельба, быстро закончившаяся, не оставляла сомнений в исходе дела. Ему уже было не до того — обошедшие с фланга нападавшие, скорее всего, добивают его бойцов в заставах. Он скомандовал оставшимся с ним, и они бегом, укрываясь за остатками зданий и деревьями, направились в обход перестрелки. Через десять минут бега со скоростью как на спринтерской дорожке они, обогнув по широкой дуге место боя, зашли с тыла к нападавшим. Убавив шаг, осторожно, продвинулись вперёд, пока не стали различимы спины людей в форме хаки, ползком и перебежками шедших вперёд. Их было человек двадцать, передвигались они умело и явно ими кто‑то руководил. Николай сразу выцепил взглядом командира, жестом показал своим — он мой! — остальные ждали его команды.
Он унял выпрыгивающее из груди сердце, судорожно толкающее кровь после спринтерского бега, взял в прицел командира, отрывисто подающего команды своим боевикам и… тот с разбегу ткнулся головой вперёд, как будто его огрели по затылку поленом. Следом упали ещё десять человек — с опозданием в полсекунды их положили казаки. Остальные заметались между двух огней, в их голове никак не могло уложиться, что они уже мертвы. Через минуту их не стало. Некоторые ещё шевелились. Если их руки сжимали оружие, тут же следовал выстрел, и больше шевеления не было. Бойцы не могли позволить себе оставить в тылу живого противника, да ещё и с оружием. Стрельба стихла.
Николай и его группа поднялись и пошли к трупам, держа оружие наготове. Он крикнул бойцам в заставе, чтобы не посекли своих, не приняли за чужаков. Те тоже поднялись и пошли к ним. В живых осталось двое, и это было чудо. Они почти полчаса удерживали тридцать человек и сумели уложить десяток. И эти двое были ранены. У одного кровь заливала лицо. Он вытирал её куском ткани, потом просто обмотал её наподобие банданы — раны в голову, даже касательные, всегда очень кровоточивы, хотя и не всегда опасны. Второй придерживал левую руку правой, с неё часто капала кровь, оставляя за ним дорожку из тёмных капель. Сзади грохнул выстрел, все обернулись, вскинув стволы. Один из бойцов помахал рукой успокаивающе — раненый пытался выстрелить им в спину, но его опередили. Николай приказал собрать оружие, патроны, обшарить трупы. Через пятнадцать минут всё было закончено, и они побрели, нагруженные тяжёлыми стволами, к цитадели, которую они штурмовали.
Комбинат был превращён опытной рукой в подобие крепости — все окна были заложены и завалены, вход был только один, со стороны административного здания, примыкающего к цехам. Баррикада, которую они видели и за которой прятались защитники «крепости», была сложена из кирпичей и кусков бетонных блоков. Внутри здания были сделаны печи для приготовления пищи, у стены, трясясь и моргая глазами на окровавленных и усталых бойцов, сидели двое связанных людей, видимо, выжившие из числа защитников комбината. Николай покосился на них и устало сел у стены, оперевшись спиной о прохладную бетонную панель. Цель была достигнута — а дальше?
— Взводный жив? Взводного ко мне.
Взводный, как оказалось, выжил, хотя тоже был ранен. Он подошёл к Николаю, который похлопал по полу рядом, тяжело опустился и тоже прижался к стене спиной.
— Ну что, цели мы достигли. Теперь надо удержать всё это, выжить, организовать оборону, иначе все эти смерти бесполезны. Сейчас выставь посты, соберите всё оружие, что есть, сделайте его ревизию, лошади и охрана с ними пусть так и остаются в лесу. Пусть люди передохнут немного, потом надо послать разведку. Мы сейчас допросим этих кадров — кто они и откуда взялись, потом подумаем, что делать дальше.
Взводный кивнул, тяжело поднялся и ушёл. Через час поле битвы приобрело более–менее приемлемый вид — трупы оттащили в дальний угол, на точках сидели бойцы со снайперками и пулемётами, дежурные растапливали печи, готовясь к обеду. Николай приказал привести к нему одного из пленных, того подняли на ноги и подтащили к нему, толкнув на пол. Пленный тяжело свалился, ушибив, вероятно, плечо — связанные руки не давали возможности смягчить удар. Николай тяжело, долгим взглядом посмотрел на противника, потом тихо и весомо сказал:
— Сейчас ты будешь отвечать на мои вопросы и говорить всё, что знаешь, без утайки. От этого зависит твоя жизнь. Ответишь мне — может, и останешься жив. Не ответишь — точно умрёшь. И возможно мучительно. Ты всё понял?
— Понял, — пленный побледнел, было видно что его того и гляди вырвет от страха.
— Кто вы? Откуда тут взялись?
— Дак кто откуда… В основном бывшие вояки, есть погранцы. Главный был майором. Вон он лежит, — пленный кивнул головой на кучу трупов. — К нему и прибились все, тем более, что оружие у него было, откуда он взял его — не знаю. Вроде как на службе добыл, погранец или мент что ли… Я точно не знаю.
— А чем жили эти годы? Чем пропитание добывали?
— Да ну чем… Крышевали крестьян, брали у них еду, да мародёрничали, чем мы ещё можем добывать? Охотились понемногу, кто умел. Случайно набрели на комбинат, кто‑то вспомнил, что тут соль добывали, вот и решили тут обосноваться. Майор говорил, что типа теперь мы монополисты будем — соли‑то нету нигде больше.
— А почему нас сразу обстреляли? Ни переговоров, ни условий, просто начали палить и всё. Это же тупо на самом деле! Ваш покойный майор, вроде как, и не дурак — про соль‑то сообразил, а что, переговоры вести у него мозгов не хватило?
— Не знаю я. Приказал стрелять. Ему говорили, что, может, стоит узнать, чего хотят пришедшие, но ему как вожжа под хвост попала, стрелять и всё тут! А мы что… У него разговор короткий. Вояка, или в рыло даст, или свинцом нашпигует. Был такой случай, один начал залупаться, так он ему башку прострелил и всё тут. Наверно, замкнуло у него — мы не встречали за это время тех, кто мог бы нам сопротивляться долго — вояка он был опытный, да и стволов у нас хватало. Вот про ваш щит он не сообразил. Да если бы и сообразил — что сделал бы? Вы нас убьёте? — он с тоской в глазах поднял голову и взглянул на Николая.
— Не знаю ещё. Вы по нашим ребятам стреляли, сколько положили, сволота. Нет бы переговорить, обсудить, может, все бы сейчас и живы были. А теперь чего? Эти вон валяются колодами, наши тоже погибли. Вот нахрена надо это было? Так, ладно. Ещё есть вопрос — у вас все люди здесь? Или ещё где‑то есть?
— Нет. Все тут. Майор много не держал, а пятьдесят человек в наше время — это много, такую толпу еще прокормить надо. Фермеров мало осталось живых, на то и расчёт был, чтобы солью приторговывать.
— Ну, сука, — Николай с досадой покачал головой, — Мы ведь и приехали налаживать контакты, соль искать, договариваться… Ладно. Я проверю твои слова. Катька, давай сюда второго.
Катька подбежала к второму пленному, пнула его в бок, подняла за шкирку и почти волоком подогнала его к Атаману.
— Ну–ну, полегче! Забьёшь супостата, кто нам на вопросы ответит? Вот не станет отвечать, я его тебе отдам, отрежешь ему что‑нибудь лишнее. Отрежешь, Катя?
— Отрежу падле всё — лишнее и не лишнее, я из‑за этих сук уже сутки не мылась! — бойцы засмеялись, прислушиваясь к беседе Атамана. Николай задал все интересуеющие его вопросы — в общем‑то, второй пленный подтвердил сказанное первым. Николай вздохнул с облегчением. Бойцы, скорее всего, не понимали — если бы за спиной этих вояк оказалась такая структура, как Казачье войско, вся их операция, всё их путешествие было бы провалено. Да, можно было бы собраться всем войском, прийти сюда и уничтожить всех — и детей, и женщин. Ну не басурмане же они в самом деле… А даже если бы они и решились на такое дело, потери были бы таковы, что победа была бы равна поражению. Они бы ослабли настолько, что Орда сожрала бы их с потрохами. Конечно, было бы хорошо, если бы комбинат был бы пуст и тут бы никого не было, но нет в мире совершенства. И мир это доказал, как и всегда. Теперь нужно было осмотреться, ради чего они тут умирали.
Атаман взял двух подручных, чтобы отправиться на осмотр комбината. Потом подумал немного, отдал команду, и к нему привели первого пленного.
— Сейчас я развяжу тебе руки, и ты нам покажешь, где тут у вас что лежит, где склады, где соль, где запасы — вы ведь питались чем‑то, воду пили. Наверняка оружейка есть, всё показывай. Может, и пригодишься ещё…
Пленный повеселел:
— Всё покажу, тут много чего есть! Соли много! Упакованная! Там дальше склады, они полностью забиты, майор говорил тонны запасов, на десятки лет вперёд есть. Всё упаковано в полиэтиленовые пакеты для развоза по магазинам, видно, вода не повредила ничего — а чего ей сделается в пакетах‑то, соли! Немного окаменела, конечно, но это ерунда — мы пользовались, растолочь ее и всех делов‑то. Соль как соль.
Он повёл Атамана с подручными по складам. Здание комбината устояло перед Волной и Ураганом — железобетонные крепкие конструкции местами покосились, но остались на месте. И везде были ряды, ряды, ряды поддонов с солью… У Николая дух захватило от вида этого богатства. Они сделали факел, чтобы осматривать помещения, но он не понадобился — в щели покосившихся конструкций проникало полуденное солнце и лучи пронзали воздух, падая на пыльные, грязные мешки. Запасы продуктов были небольшие — явно хозяева жили не шибко хорошо, но патронов и оружия хватало. Николай ещё раз подумал — хорошо, что у осажденных не было гранатомётов, иначе кисло бы казакам пришлось. Они вернулись к остальным, Николай повысил голос и сказал:
— Ребята! Увиденное мной превосходит все наши ожидания. Мы не зря сюда шли. Давайте сосчитаем наши потери — сколько раненых, сколько убитых. Раненые сразу лечиться, на перевязку, вы мне нужны здоровыми, нам ещё организовать всё тут надо. Сейчас питаться, потом будем отдыхать. Всё ясно?
— Ясно! — казаки радостно загомонили, хотя сквозь их оживление проглядывала печаль о погибших и озабоченность — а что там дальше? Ведь кому‑то тут придётся остаться, к гадалке не ходи. Николай подозвал серого от ранения и усталости взводного и они взяли у дежурных по миске похлёбки с мясом и картошкой — благо, в этих местах с картошкой никогда не было проблем. Не зря местных называли иногда бульбашами — от бульба — «картошка». Они уселись рядом, неторопливо глотая горячую ароматную жидкость и разгрызая волокнистое, застревающее в зубах мясо.
— В общем, смотри что: тут надо оставить как минимум половину бойцов, держать комбинат — мало ли кто ещё налетит. Скорее всего оставим раненых — отлёживаться, лечиться, организовываться. Сколько погибло? Посчитал?
— Считал. Пятнадцать человек полегло. Из них пятеро израильтян.
— А чего их так много?
— Ну, те уже отвыкли от войны, наши пошустрее да поопытнее будут. Да и я старался посылать их вперёд, свои‑то дороже… — взводный исподлобья взглянул в лицо Николаю, как бы проверяя его реакцию. Тот слегка кивнул, и взводный продолжил. — Половина, как минимум, ранена. Тяжёлых раненых нет. Если наши падали, то просто не выживали, они их добивали.
— Ясно. В общем, давай так — я с остальными бойцами пойду назад, ты будешь держать комбинат до победного. Я сильно надеюсь на тебя — ты должен во что бы то ни стало удержать соляные копи, это — залог нашего будущего. Понимаешь?
— Понимаю. Тяжко только, атаман… домой хочется.
— Ну мне, брат, много чего хочется. Например, чтобы вот этой хрени с катаклизмом не было. Чтобы я мог прийти в бар, выпить кружку ледяного пива и посмотреть комедию по ящику. Мало ли что нам хочется. Надо принимать то, что есть. Мы не выбирали себе эту жизнь. Вопросы есть? Вопросов нет. Давай, доедай и потихоньку приступай к организации. А мне надо решить, как соль доставлять будем. Машин нет. А если где‑то они и есть, их завести невозможно, аккумуляторы давно сдохли все, осыпались. В общем, похоже, надо к местным идти — пленные сказали, что кого‑то крышевали, значит, тут есть народ, надо поговорить с ними насчёт телег. До вечера все отдыхаем, отлёживаемся (кроме нарядов), завтра будем искать транспорт.
Николай хлебал варево, не замечая его вкуса, и думал:
«Всё, в общем‑то, удалось — соль нашли, комбинат взяли, только вот расстояние до него огромное по нынешним меркам. Что делать? Из транспорта — только лошади. В день на них можно не больше сорока километров пройти, в крайнем случае, пятьдесят. Плюс привалы на отдых и питание. Значит, на дорогу уйдёт 3 недели… Ой–ей, три недели на путешествие в один конец. Раньше можно было сделать это расстояние за один день на машине. Значит так: сорок — пятьдесят лошадей, на каждой по сто килограммов соли. Итого за раз пять тонн. За раз — мало, но если поставить на поток — нормально. Каждые три недели по пять тонн соли. Наладить караваны, прикрепить к ним охрану, человек десять. Грузятся, и пошли вперёд. Промежуточные базы уже есть — Красная ферма и Корабль. С кораблём еще бы разобраться — там много ценного ещё осталось… И как крепость он практически неприступен, а сверху всё видно как с башни, отстреливай кого хочешь. Базы расположены примерно в неделе пути друг от друга и от Роси. Очень удачно вышло с солью, если не считать могил бойцов. Надо похоронить всех скорее — в такой жаре может зараза завестись какая‑нибудь. С утра часть пойдёт со мной по фермерам, а часть будет хоронить своих и врагов. Глупо они поступили всё‑таки, ведь договорились бы всё равно… Крыша у майора точно поехала, как ещё объяснить».
Он потянулся, доел похлёбку, отставил чашку в сторону и посмотрел вокруг сытыми, затуманенными усталостью и нервным напряжением глазами. Бойцы доедали похлёбку, кто‑то уже закончил ужинать и суетился у бака с водой, закреплённого на крыше — тут у гарнизона комбината был душ. Парни и девки разделись догола, не стесняясь друг друга, и, толкаясь, лезли под струи воды. Их загорелые тела, покрытые шрамами, свежими ранами и ссадинами, контрастировали со светлыми полосами на бёдрах от шорт, а ещё больше с цветом кожи трупов, лежащих бесформенной кучей у стены в дальнем углу. Молодость быстро отходит от страшных напряжений: девки визжали и со всего размаху хлопали по голым крепким задам демонстративно сексуально–озабоченных парней, хихикающих и пытавшихся увернуться от сильных рук девчонок. Николаю подумалось, что и Катаклизм, и постоянная близость смерти срывают с человека много покровов цивилизации, наносного и условного. Те же девчонки и парни, которые прошли через смерть, скоро уединяться и займутся сексом, и никто не увидит в этом ничего предосудительного — всё нормально, всё естественно. Неестественно было бы, если бы парни занялись сексом с парнями, а девки с девками — у казаков строго пресекали такие отношения. Николай считал, что любое проявление гомосексуализма есть болезнь, а если болеешь — не разноси её по окружающим. Живи как положено: размножайся, люби, рожай детей.
«И насчёт детей, — внезапно подумал он. — Чем же интересно они предохраняются, ведь среди девчонок–бойцов практически нет беременных. Надо будет поговорить ради любопытства с врачом в Роси…» Он хмыкнул — вот какие дурацкие мысли занимают, ну не беременеют и ладно, захотят — забеременеют. Он покосился в сторону от хохочущих и визжащих бойцов разного пола и вдруг заметил, как жадно созерцают девушек оба пленника. Руки им развязали — всё равно их долго нельзя держать связанными, гангрена начнётся от тугих пут, но пока что их особо не подпускали к общему столу. Николай не склонен был особенно‑то им верить, но в этой ситуации обе стороны прекрасно понимали, что деваться‑то им некуда. Одиночек в новом мире не привечали, их могли и убить, и взять в рабство. Можно было выжить только группой, где все держатся другу друга.
«Интересно, а где их бабы? Как они жили вообще без баб‑то? Гомосеки, что ли?» — его сильно заинтересовала эта мысль и он показал на пленного, которого он допрашивал самым первым, подозвав его к себе.
— Садись рядом. Ну‑ка расскажи мне, как вы тут с бабами обходились. Я же вижу, как вы на наших девок пялитесь. Среди убитых нет женщин. Как вы жили без женщин?
— Хммм… Ну, кто как… — уклончиво проговорил пленный, опустив глаза.
— Так, хорош темнить. Гомики, что ли? Я слышал, в Афгане духи держали при себе напарников, трахались другу с другом. И вы что ли?.. — Николай брезгливо поджал губы. При всей его терпимости ко всем проявлением человеческой сущности, он недолюбливал гомиков. Ему было наплевать, что они делают друг с другом, пока они не лезли в его жизнь и не мельтешили перед глаами.
— Я лично не гомик, — ответил со вздохом солдат. — Но были и такие. Майор точно был гомиком, были у него фавориты, или как их там назвать. В общем, это дело поощрялось. Наставничеством называлось. Наставник тебя может иметь, как хочет.
— Типа, дедовщина, или… гомовщина? — хмыкнул Николай.
— Ну да. Типа того. Видно, он эту идею из армии вынес. Те, кто не хотел наставничества, были на плохих должностях, как мы с Валеркой — должны были готовить, убирать, выполнять всю чёрную работу.
— Ну а вы‑то как с этим делом справлялись? С Валеркой‑то? Ну не хотели вы гомосячить, и что?
— Ну что. Дуньку кулакову гоняли или к фермерам шастали — там есть бабы, вот только нам нечасто перепадало. Я уж и не помню, когда последний раз… Конечно, у нас глаза на ваших девчонок разгорелись, сами понимаете.
— Вы глаза‑то поберегите! Девки у нас такие чувствительные — могут и вырвать. Вместе с руками и хренами.
— Да я понял уже, — хмыкнул парень и засмеялся. — Вы не думайте чего плохого — мы верно будем служить и работать, нам тут не особо хорошо было, да только деться некуда — куда мы пойдём? Жить как‑то надо. Фермеры нас не берут — своих ртов хватает, да и куда денешься из бригады — поймают, как дезертира отдерут во все дыры, потом грохнут. Было уже такое. Даже вспоминать не хочется…
— А фермеров много в округе?
— Всего семь хозяйств. Майор обложил их налогом, половину продуктов забирал. Но им деваться тоже некуда с своей земли, опять же — жена, дети, а тут такая сила. Он одного фермера разорил и всех в его доме перестрелял, чтобы остальные были податливее — это ещё до меня было, мне рассказывали.
— А ты откуда пришёл к ним? Откуда взялся тут?
— Я в городе жил. Был еще пацаном, когда Волна пришла. Меня унесло, я на доске какой‑то плавал долго, потом оказался в лесах, чуть не помер. Попрошайничал у фермеров, потом Майор подобрал. Тут вот и тусуюсь уже несколько лет.
— Я гляжу, ты образованный парень — речь правильная, мысли излагать умеешь… Учился где?
— На медицинском три года отучился на хирурга, недоучился. Но кое‑что умею. Я время от времени лечил своих, если несложное что‑то было. Сложное всё равно не вылечить — тяжёлые раны сразу гноятся на жаре и влажности. А лекарств у нас не было.
— Гноятся, если сразу не промывать и не дезинфицировать. Что, ваш гомосек этого не знал, что ли? Не мог найти дезинфектанты? Вояка, тоже мне… — Николай презрительно сморщился и сплюнул. — Ладно, иди тоже отдыхай. Вас покормили? Ага, вижу, что покормили. Завтра поведёшь нас по фермерам — знакомиться будем. Если можешь — помоги ребятам перевязать раненых. Там видно будет, если вы дельные мужики — приживётесь. И семья будет, и дом свой, и жизнь нормальная. Всё в ваших руках. Старайтесь.
Николай жестом показал парню уходить, прикрыл глаза и слегка прикемарил, утомлённый тяжёлой физической нагрузкой и нервным напряжением. За заботами незаметно подкралась ночь. Николаю сделали лежанку в углу, подальше от трупов. Он пошёл к душу, где ещё оставалось много воды, разделся и с наслаждением вымылся. Вода в бак явно поступала дождевая, благо её хватало с избытком — с навесов по системе стока она поступала прямо в горловину бака. Вода стекала с натруженного тела тёплыми струями, нагретая за день солнцем. Он прополоскал в воде пропотевшую рубаху, бельё и, завернувшись в одеяло, пошёл на своё место, растянулся на подстилке и закрыл глаза. Через некоторое время он почувствовал, как к нему прижалось упругое тело — Катька пришла и сразу активно занялась эксплуатацией его организма, в чём он не противился. Через полчаса обоюдоприятных физических упражнений они уснули. Катька засопела, уткнувшись ему в подмышку острым носом, а его мозолистая, жилистая рука лежала на её твёрдой, почти мальчишеской груди.
Утро прошло в бурной беготне. Одна команда занялась копанием могил, раненые занимались более лёгким трудом, а Николай, взяв с собой охрану и проводника Юру, как выяснилось, отправился смотреть на фермеров. Через час езды на лошадях они оказались у большого дома. Раньше тут, похоже, жил вполне зажиточный человек — во дворе валялись остатки большого джипа, сплющенного об огромную ветлу, росшую у запруды. Фермер, мрачный мужик лет за пятьдесят, встретил гостей настороженно и недобро. Чего можно в наше время ожидать от вооружённых людей — только грабёж и беспредел. Молча он выслушал новость о том, что Майора теперь нет. Ему было явно всё равно, кто его грабит, только вот от Майора он знал, чего ожидать, а что захочет от него новая власть было под вопросом. Николай заверил его, что беспредела не будет. Налоги, конечно, будут, но в разумных пределах, как со всех граждан — десять процентов. И если что — можно обращаться к казакам за помощью. Теперь это территория контролируется Казачьим войском, анархии пришёл конец. Фермер выслушал всё это молча, без комментариев, явно было видно, что он думает: «Там посмотрим, кто и что контролирует».
Гости немного ещё поговорили о хозяйственных делах, с трудом выяснив у односложно отвечавшего фермера, что основной вид хозяйствования — посадка картошки, как и до Потопа. Растёт она тут великолепно, ей же и откармливают скот — свиней. Всё хозяйство у них натуральное, есть коровы, куры, в общем, всё как обычно. Хозяйственные вещи они или натаскали сразу после Потопа, или выменяли у жителей других мест.
Фермер тоже был не местный. Всех сюда принесло Волной. К нему прибилось несколько женщин, подростков, на дворе бегали маленькие дети. Дом уцелел, как и многие из таких строений, благодаря массивной постройке и укрытию в ложбине: залить его залило, но сбить стены стихии не удалось. Крышу же починили уже позже. Всё это напомнило Николаю о множестве таких же историй, слышанных им ранее.
В этот день они успели объехать четыре фермерских хозяйства. Везде их принимали настороженно, с опаской — кому приятно отдавать своё кровное каким‑то бандитам? Все, кто носил оружие, были для фермеров бандитами. Николай, как мог, рассказал, что ждёт их в будущем, какая власть и какие отношения, но опять не увидел понимания — слишком были побиты жизнью эти люди, чтобы верить в прекрасные рассказки неизвестных. Он и не настаивал на братской любви — хорошо было и то, что на казаков с вилами наперевес не бросались, чего можно было ожидать после правления Майора.
К себе в лагерь они попали ближе к вечеру. Там заканчивались работы по обустройству крепости и завершались захоронения своих и чужих бойцов. На могилах своих они установили простые кресты по православному обычаю. Хотя религия и была не в почёте в их государстве, православие оставило свой след в сознании людей, и крест оставался символом чего‑то вечного. Николай задумался — а правильно ли они запретили проявления своей веры? Может, всё‑таки стоит разрешить постройку церквей? Вакуум в голове людей на месте веры может заполниться гораздо более странными и очень неприятными верованиями — от друидских и идолопоклоннических обрядов до сатанизма.
«Нам только жертвоприношений не хватало, — подумал он. — Надо что‑то делать. Вера‑то никуда не ушла, значит, будут тайком собираться, бесконтрольно, пусть лучше уж в одном месте собираются — в церкви, как положено. Объявлю православие официальной религией — всё‑таки, мы казачье войско, а казаки были православными».
Через час после того, как были закончены похороны, Николай собрал всех у могил павших бойцов.
— Бойцы! Я собрал вас тут, чтобы почтить память наших соратников, погибших за счастливое будущее нашего народа. Мало они пожили, видели только бой, кровь и тяжёлые испытания. Все мы прошли через это, и всем нам ещё предстоит многое испытать, пока наша жизнь не станет мирной и безоблачной. Мы всё делаем, чтобы наш народ жил, и если надо умрём за это, как наши братья и сёстры, лежащие в этих могилах. Не забывайте своих товарищей. Земля им пухом. Прощайте, ребята… Салютовать не будем — патронов мало, надо беречь. Наша задача — сделать так, чтобы их жертва была не напрасной.
Николай повернулся и пошёл в крепость. В горле стоял комок, но слёз не было. Он знал каждого из погибших, знал ещё с их детских лет, воспитывал, учил. Многие из бойцов, что слушали его речь, плакали — девчонки навзрыд, у парней катились слёзы по щекам. Одно дело думать, что кого‑то убьют, другое — видеть, как товарища, с которым вчера шутил, ел и пил рядом, теперь опускают в землю. Это казалось таким несправедливым, таким вопиюще неправильным. Впрочем, для долгих проводов не было времени. Они уже давно находились в походе, им нужно было возвращаться в Рось. Этот поход был успешным и важным, даже более успешным, чем можно было бы ожидать.
Следующий день прошёл в сборах — надо было упаковать как следует в перемётные сумы соль. Также нужно было организовать караван — людей он брал с собой немного, остальные оставались держать крепость. Итого в караван вошло 20 лошадей верховых, несущих всадников, остальные животные несли соль и снаряжение бойцов. Грустно было расставаться с теми, кто прошёл с ним все тяготы этого нелёгкого похода, но дело есть дело и теперь надо было чётко организовать Соляной путь. Наконец всё было готово — соль упакована, груз уложен, всё обговорено, на следующее утро караван уходил в дорогу. Бойцы прощались друг с другом — кто знает, когда ещё увидятся вновь и увидятся ли.
Ночь прошла спокойно. Люди никак не могли угомониться, разговаривая допоздна, и лишь команда взводного успокоила всех и лагерь засопел. Утро встретило привычным мелким дождём. Неразбериха с погрузкой, суета, ржание лошадей, нагружаемых солью — животным это явно не нравилось, короткое прощание, и длинный караван побрёл на родину. Лошади были привязаны к друг другу уздечками. Зрелище, конечно, было забавное — длинная–предлинная змея, состоящая из недовольных лошадей, медленно тянулась по дороге. Кони за время простоя отвыкли носить грузы, они всхрапывали, иногда пытались брыкаться, осаживаемые бойцами, но скоро всё пришло в норму. Караван пошёл.
Следующие несколько дней тянулись скучно и обыденно, к удовольствию Николая, страстно желающего, чтобы хоть в ближайшее время приключений и волнений не было. Они становились на ночь у ручьёв и речек, поили лошадей, пускали их кормиться, одевая путы, снимали с них груз, для чего приходилось каждый день нагружать и сгружать несколько тонн, готовили еду, охотились и засыпали, чтобы проснуться и опять проделать всё то же самое. Рутинная работа усыпляла, мозг успокаивался, отрешённый от вопросов жизни и смерти. Каждую ночь к Николаю приходила Катька, осуществляя сразу и охрану его тела и ублажение его — о чём она с хихиканьем ему как‑то заявила. Ему нравилось проводить время с ней, от неё он как будто заряжался молодостью и оптимизмом. Молодые не могут долго думать о смерти, они не верят в собственную смерть — они в какой‑то мере бессмертны. Это старики только думают и говорят о ней. Ему нравились Катькина наглость и бесстыдство: она получала от жизни всё, что могла, жила одним днём.
Как‑то он сказал ей, что если его жёны узнают, что она с ним кувыркается — побьют ведь! Она со смехом ответила, что, во–первых, пусть он не будет наивным — все всё давно знают, и его жёны не против, чтобы в походе его ублажали симпатичные охранницы.
— Они сказали, что здоровее будет, не сотрётся у него…
Тут он поперхнулся чаем — вот бабьё! Уже всё обсудили и утрясли, пока он сомневался и переживал. А во–вторых — продолжила Катька, сделав вид, что не заметила его реакции, — раз Атаман кувыркается с девчонками, значит, силён ещё и может управляться с народом, честь ему и хвала. В походе он может спать, с кем захочет, она лукаво покосила глазом — и с теми, кто захочет с ним. Конечно, желающих хватает, вернее, все желают, и если Атаман хочет, она пригласит ещё парочку напарниц в постель. Но только после неё, когда она насытится. Она опять прыснула и, прижавшись к нему длинным упругим телом, провела ногтем черту по его животу так, что чуть кровь не пошла. Он вздрогнул, шлёпнул по её крепкой бесстыжей заднице, она запрыгнула на него и всё продолжилось снова и снова. Пока они спокойно не уснули, глядя в чёрное бархатное тропическое небо, покрытое яркими сияющими звёздами.
Через несколько дней на горизонте показалась громада Корабля. Этот левиафан возвышался над лесом, как пирамида Хеопса, как всегда внушая почтение и оторопь даже тем, кто уже видел его и был на его борту. Их караван был давно замечен сторожевыми поста и уже на подходе к кораблю их встретил наряд казаков. Они были веселы и довольны. Работы с кораблём продвигались хорошо, запасы на судне были огромны — имелись и мука, и сахар, и соль, и множество всякой одежды для персонала, и посуда, настоящие сокровища. У Корабля караванщики позволили себе отдохнуть два дня, давая коням восстановить силы. Это время Николай посвятил осмотру сокровищ, найденных на судне. Там было всё, что нужно для жизни.
Наконец караван продолжил свой путь. Дни проходили рутинно, тихо и без приключений, что немало радовало Николая. Вокруг было спокойно, шумел лес, кричали птицы и шныряли различные звери. Каждый вечер они готовили жаркое из дичи на костре, ночи прерывались лишь вскриками парочек — в общем, сплошная идиллия и, если бы не постоянные разгрузки–погрузки, путешествие можно было бы назвать курортным.
Красная Ферма встретила их радостно. Вечером они устроили совместный ужин, поминали погибших и радовались встрече и успеху экспедиции. По рассказам оставшихся на Ферме, разбойники их не беспокоили — выбили их всех наглухо, жизнь входила в свою колею. Они с жадностью слушали рассказы пришедших о походе, с вытаращенными глазами восприняли рассказы о Корабле и с удивлением косились на оставшихся в живых израильтян — те резко отличались от казаков курчавыми чёрными волосами.
Лев остался в живых — он пришёл с Николаем на ферму, как и остальные выжившие израильтяне. На следующий день после прихода казаков на Ферму, во время обеда, он подошёл к Атаману и попросил его аудиенции. Они отошли в сторону, присели под большим, кряжистым дубом на травку и он заговорил:
— Атаман, у нас есть к вам просьба. Мы много скитались, воевали и до Катаклизма, и после, нас осталось совсем мало. Нам бы хотелось осесть, завести свои дома, семьи. Просим оставить нас жить тут. Я видел, тут много женщин, им нужна помощь, нам нужны семьи. Устали мы. Как вы смотрите на это?
— Да я не против. Только и тут вы будете не всегда в безопасности. Тебе уже рассказали, как мы освобождали этих женщин и что тут было? Покой нам только снится, учти.
— Да, я в курсе. Но мы будем защищать свои дома, свои семьи, а не только свою жизнь. Нам не привыкать, а Ферма напоминает мне кибуц в Израиле. Скорее всего, мы — последние израильтяне, оставшиеся в мире, растворимся в местном населении, но хоть частичку своей крови оставим.
— Ладно, я понял тебя. Я поговорю с казаками, часть их снимем с Фермы, думаю, они будут не против. Ну а вы останетесь тут. Только сразу скажу — это означает, что вы подчиняетесь всем уставам и законам казачьего войска. Все обязанности и права у вас будут как у обычных рядовых казаков. Это ясно?
— Ясно, конечно, — Лев повеселел и бодрым голосом продолжил. — Вы не пожалеете, атаман. Мы и воевать умеем, и хозяйство вести, и торговать — это у нас в крови.
— Здесь, Лев, будет одна из перевалочных баз, факторий по торговле солью и другими товарами. Ну, шагай.
Николай поднялся и, жуя травинку (никак не мог избавиться от этой дурной привычки), пошёл к казакам. Собрав их всех, он обратился к ним:
— Бойцы! С нами пришли израильтяне, их осталось немного, они хорошо послужили нашему делу. Почти половина их сложила голову за наш народ. Я думаю, они заслужили быть принятыми в наши ряды на общих основаниях. Им хотелось бы обосноваться тут, на ферме, вести хозяйство, завести семьи, в общем, поселиться тут основательно. Я согласился на это. Но нам нужно найти замену в караван, на их место. Я знаю, что вы уже тут прижились, не хочу насильно кого‑то утаскивать — выберите на замену израильтянам по человеку, который уйдёт со мной и будет так же нести службу, как и раньше. В крайнем случае — совсем забирать вас отсюда не будем, и если кому хочется здесь жить, после прихода в Рось мы отправим его обратно. Главное довести караван до места, там всё наладим. Те, кто пойдёт со мной, пусть обозначатся взводному, послезавтра в путь. Разойтись. Отдыхайте.
Казаки стали расходиться, обсуждая выступление Атамана. Все сошлись на том, что он как всегда прав, да и они ещё слишком молоды, чтобы тут засиживаться. Караванщики были набраны уже через час, а израильтяне обсуждали с Николаем организацию обороны Фермы, ее структуру, в общем, всё, что нужно для нормального поселения. Николай в глубине души даже вздохнул с облегчением — по всему было видно, что будущее Фермы в надёжных руках — они будут защищать её не за страх, а за совесть и никуда не денутся от казаков. Лишних профессионалов не бывает. Это — не та Россия до катастрофы, в которой профессионалы никому не были нужны, и лишь чиновники–хапуги всё набивали и набивали карманы, пока Земля не смыла их с своего лика, как присохшее дерьмо.
Эти мысли пронеслись у Атамана в голове и ушли далеко–далеко, затянутые илом повседневных проблем и забот. Что там в Роси? Как Орда поживает? Враги рядом, о них не забыть, столкновение неизбежно. Вся суть таких государств, режимов, основана на агрессии, на праве сильного творить то, что он хочет — это показывала вся история кавказских войн, дореволюционных и в новой России. Николай не верил им не на грош, и знал — если хоть чуть–чуть дать слабину, поддаться им, показать, что могут победить — всё. Считай, жизни не будет — они будут лезть и лезть, как жирные зелёные мухи на падаль. Их можно только убить. Они понимают только силу. Не сказать, что он не уважал их — ему нравилось уважительное отношение их детей к старшим, но надо заметить — только к СВОИМ старшим, русского старика или старуху они могли унижать, бить, избивать — гяуры для них были никто, хуже грязи. Он отдавал должное их силе духа и мужеству. Они были сильными и умелыми воинами, всегда держались вместе и вступались за своих, в отличие от русаков, которые могли смотреть, как те же кавказцы унижают и избивают русака, и ничего не сделать им.
Он ненавидел их. И, дай ему возможность нажатием кнопки уничтожить их всех вместе с их потомством — он бы сделал это. Не задумываясь. Всё‑таки в голове у него прочно укоренилось, что чеченец — суть враг. И так будет всегда. Ну а то, что часть людей из Орды не были чеченцами, а представляли другие народности Кавказа и обращенных в веру или просто примкнувших к ним бандитов — сути не меняло. Во главе Орды всё равно стояли чеченцы, а, значит, всё будет по–чеченски.
Его сильно беспокоило, как там, в Роси, живут оставленные им сограждане. Взять Рось Орда не сможет, уж не говоря про Арсенал. Тот был просто нашпигован оружием, оборона его организована грамотно, а жители Роси могли вообще годами не выходить из города — и воды, и еды хватало, благо озеро под боком. Но лучше осады не допускать. Время покажет, удастся ли ему это сделать.
Николай заметил, что хозяйство фермы поправилось, оставшиеся казаки сделали много для обустройства поселения. Многие женщины, узнав, что бойцы уходят, плакали. Некоторые из них утешились, что на замену им остаются другие мужчины, курчавые и темноволосые.
Караван медленно, но верно продвигался к Роси. Места были знакомые, можно сказать родные. За эти годы Николай объездил их вдоль и поперёк, тем приятнее было узнавать леса, поля. Неожиданно его нос учуял запах гари. Атаман насторожился — запах был не такой, как от костра. Он поднял руку и караван, замедлив ход, остановился. Прислушался — ничего слышно не было, но явно тянуло пожарищем. До города оставался один день пути, и к вечеру они уже должны были быть на месте. Радостное настроение улетучилось, как дым. Он подозвал двух бойцов, молча указав на них рукой и махнув — ко мне! Они, не мешкая, подъехали. Николай приказал отвязать вьючных лошадей и скакать вперёд на разведку. Что‑то было не так, он чуял это всей своей душой.
Разведчики быстро скрылись из глаз. Караван замер в тревожном ожидании. Лошади всхрапывали, отгоняли мух и роняли конские яблоки на тропу. Бойцы нервно и настороженно смотрели по сторонам, приготовив оружие и сняв его с предохранителя. Николай тоже держал автомат под рукой, поставив его на автоматический огонь. Патронов у них уже было не так много, но на двухчасовой бой, если что, хватит. До прибытия подмоги…
«Что случилось? — он судорожно размышлял. — Рядом с дорогой уже давно не было никаких банд, всё было зачищено, фермеры спокойно работали, разводили скот. Нападение на Рось? Это бесполезно, если только нападавшие не пришли туда с танками и бомбардировщиками, да и то…»
В обороне города были предусмотрены, как ни странно, и такие форс–мажоры — казаки не могли противостоять бомбардировщикам, конечно, но тяжёлую бронетехнику они бы не подпустили. Ожидание было томительным. В воздухе пахло гарью, запах был какой‑то противный, сладкий. Через полчаса появился разведчик. Он нахлёстывал коня, как будто за ним кралась сама Смерть. Он подлетел галопом к Николаю и вначале не мог произнести ни слова, глаза его были вытаращены, лицо бледно. Наконец он отдышался и славленым голосом проговорил:
— Атаман! Там смерть!
— Нападение? Кто напал? Город целый? Люди? Да говори ты, чёрт тебя побери!!! — Николай взревел яростно и наклонился вперёд к луке седла, едва сдержавшись, чтобы не ударить разведчика по физиономии. Потом опомнился, взял себя в руки. — Давай чётко, обстоятельно, без эмоций и по военному, докладывай! Как учили.
— Атаман! Я доехал до самой Роси, ворота в город закрыты, вокруг, в прилежащем посёлке, многие дома… — разведчик опять поперхнулся и закашлялся, — многие дома сгорели дотла, некоторые ещё догорают. Я хотел подъехать к городу, но со стен дали очередь поверх головы, и я не стал проверять, кто стрелял — быстро уехал. Доехал до домов, зашёл в уцелевшие — там все трупы, вокруг блевотина. Некоторые, видно, померли недавно, а часть трупов уже кишит червяками.
Разведчик перегнулся и вывалил содержимое желудка на придорожную траву. Его долго рвало желчью, он никак не мог остановиться, затем снял с лошади фляжку и прополоскал рот водой.
— Я смотрел поверхностно, ран от пуль или чего‑то ещё — нету. Отчего умерли неясно. Я повернулся и поскакал к вам. Вот и всё.
Николай задумался.
«Газовая атака? Эпидемия? В любом случае — пока в город не войдём, не узнаем». Он подозвал взводного и в сопровождении Катьки, не пожелавшей отстать от него, рысью отправился к городу. Через двадцать минут лес кончился. Казаки оставили лошадей, привязав их к деревьям, и пошли дальше пешком. За изрытой воронками землёй показались стены Роси. И стены, и ворота были избиты свежими следами пуль, закопчены, деревья на опушке леса порублены очередями крупнокалиберных пулемётов и пушек. Николай намётанным глазом прикинул, что здесь была нешуточная пальба, видать, город выдержал осаду. Даже два пролома в стене были совсем недавно заложены, забаррикадированы камнями и каким‑то хламом.
«Похоже, из гранатомёта или лёгкой пушки пробили», — подумал он и тут же крикнул своим:
— Ложись! — и тут же над головой ударили пули из крупнокалиберного пулёмёта.
«Охренеть! В стольких заварухах выжили, не чужие, так свои прибьют…» — он стал раздумывать, как поступить. В это время Катька вскочила на ноги, сорвала с себя рубаху и, по пояс голая, размахивая ей как флагом, побежала к городу.
— Стой, дура! — Николай вскочил на ноги, с трудом догнал её, повалил на землю и сам вжался. Накрыв её своим телом, он приготовился ощутить рвущий спину кусок раскалённого металла. Проходили секунды. Две, пять, пятнадцать… Наконец он сообразил, что выстрелов нет, открыл глаза и осмотрелся. Ворота в двухстах метрах от него открылись и к ним бежали люди. Катька под ним хихикнула:
— Хорошо лежим, Атаман. Как голубки!
Он только сейчас сообразил, что лежит на голой девчонке на виду у всего города, отпрянул от неё и поднялся на ноги, ожидая подбегающих. Люди приближались, впереди них бежал Дмитрий с пустым рукавом и свежей повязкой на лбу. Михаил, прихрамывая, тащился сзади. Много знакомых лиц. «Слава Богу, живы. Теперь всё наладится». Предчувствия у него были самые нехорошие.
— Привет, Атаман! Прости, что не узнали. Если бы не Катькины сиськи… — Дмитрий неловко обнял его одной рукой, видно было, что он очень рад возвращению Коляна. — Тут война у нас. Орда напала. Мы вас ждали дня через два. Как раз недавно бой был, думали, опять болтаются у стен супостаты. Только когда Катька сиськами засверкала, поняли, что свои. У них бабы не воюют, только для работы и траха нужны.
Диман говорил сбивчиво, радостно. Казаки обступили Николая и натянувшую рубашку Катьку, бледного взводного, обнимали их, хлопали по спине, тискали, отчего Катька притворно взвизгивала и кричала:
— Задавите, лоси хреновы! Осторожнее! И за сиськи не хватать — они вообще спасители Атамана! — при этом она тоже смеялась радостным смехом.
Николай вытащил из толпы взводного:
— Собирай наших, веди в город. Мужики, сопроводите его. Мало ли что, раз тут бой был, могут, правда, шататься в окрестностях уроды всякие. Не хватало ещё по–глупому попасть.
Диман и Михаил быстро распределили толпу Часть бойцов с оружием на изготовку двинулась со взводным, остальные вместе с Николаем и счастливой Катькой пошли в город. Город встретил его запахом гари, выщербленными пулями стенами, озабоченными лицами жителей. Они радостно встречали Атамана, кричали:
— С возвращением!
Мол, Атаман тут, теперь всё будет хорошо.
«Мне бы вашу уверенность», — угрюмо думал Колян, но внешне не выказывал беспокойства, здоровался со знакомыми и незнакомыми, улыбался, всем видом изображая уверенность и хорошее настроение.
— Дим, мои как там? Нормально всё? — он хотел произнести «живы?!», но не стал — накаркаешь ещё…
— Норма всё, Атаман! Мы сразу всех, кто не военнообязан, спрятали в укрытиях.
— Потери есть?
— Как без потерь, есть. 20 человек. В основном осколочные ранения. Они когда начали садить из гранатомётов, не все успели укрыться. Да и как укроешься — стрелять‑то надо.
— А по кому стрелять‑то? Кто это был?
— Да кто… Ясно кто. Орда. От них подарочек. Прощупывали, видно, разведкой боем. Ну и нагадить хотели, пожгли поля. Ладно, суки, просто бы пограбили фермеров, а то уничтожили всех и свалили. Теперь шатаются шайками по окрестностям, пакостят. Вреда много принесли, твари. А вы‑то как? Успешно, нет? Где народ остальной? Есть потери?
— Успешно, Дим. Очень успешно. Но потери есть. Тяжко нам пришлось, честно говоря. Но мы должны были всё суметь и сумели. Через пару часов совет собирай, будем говорить о походе, вы доложите об обстановке вокруг города. А сейчас к семье.
— Атаман, мы перевели их из вашего дома в основной корпус. Негоже Атаману в домишке крохотном жить. Считай, ты теперь император. А императору во дворце надо жить. Мало ли что случится. Пришлых много появилось, от Орды сбегают, может и лазутчики там есть.
Николай вытаращился на Дмитрия:
— Ты чего? Какой нахрен император‑то? Е…нулись тут что ли?
— Атаман, мы тут совещались, и решили, что без сильной централизованной власти не обойтись. Ну да поговорим потом, как отдохнёшь. Пошли все! — крикнул Дмитрий. — Не надо тут на виду болтаться, не хватало шальную пулю получить. Главное, наш император вернулся, теперь всё в норме будет.
Николай опять поперхнулся. Этого ещё не хватало. Колян, чёрный копатель, мародёр и вояка — и вдруг император. Он задумался, шагая через куски отброшенной взрывами земли и камни, и внутренний голос ему сказал: «А чего ты хотел? Сам к тому вёл, сам централизованную власть организовывал, не ты ли всё и сделал? Может, к тому и стремился?» Он яростно заспорил с внутренним голосом: «Да не к тому ни хрена! Я просто старался выжить, выжить во что бы то ни стало, выжить, вопреки всему! Я что, хотел власти?! Мне она в хрен не упёрлась, эта власть!»
«Не ври себе, тебе приятно, что люди тебя сочли достойным абсолютной власти, что верят тебе. Колян, не п…ди уж самому себе‑то…»
«Заткнись! Заткнись!! Я делаю то, что нужно, и себя не жалею, не ради власти как таковой!»
Он поднял глаза и увидел ворота крепости. Стальные пластины, наваренные на тяжёлые ворота, были все в вмятинах и щербинах от пуль, зияла дыра на месте, куда ударил снаряд гранатомёта. Но ворота уцелели, не зря Николай дал указание перед отъездом укрепить их как можно сильнее, как и стены города. Ворота были распахнуты наполовину, люди втягивались в город, их встречали выбегающие жители. Николая обнимали, что‑то спрашивали. Потом охрана незаметно, но настойчиво оттеснила встречающих в сторону литыми плечами, и Атаман в сопровождении своих соратников быстрым шагом, почти бегом, пошёл к штабу, который теперь будет его резиденцией. Через час, после бурной встречи с домочадцами, облепившими его как муравьи и не желающими слезать с плеч («Подождут твои мужики! Мы тебя год ждали! Наговоришься ещё!») Николай пошёл в конференц–зал, где всегда проходили их совещания.
Люди его уже ждали. Место во главе длинного дубового стола было свободно, казаки сидели, тихо переговариваясь. Стол был натёрт до блеска, стояли графины с квасом, тарелки с мёдом, какие‑то плошки со снедью — Николай сразу почувствовал дикий голод, он ел последний раз утром. Пахло свежим хлебом, до одури и слюнотечения. Ему вспомнилась статья из Допотопного журнала, в которой говорилось, что самым вкусным запахом, который нравится людям во всём мире, является запах свежеиспечённого хлеба. Видимо, этот запах олицетворяет собой и пищу, и надёжный приют — Дом, в котором человек находится в безопасности, покое. Это воспоминание мелькнуло у него в голове и исчезло в глубине мозга, накрытое нахлынувшими мыслями и насущными проблемами.
Он сел во главу стола, медленно и внимательно оглядел людей, сидящих за ним. Некоторых он не знал. Николай повернулся к сидящему справа Дмитрию и вопросительно посмотрел на него, подняв брови. Тот зашептал ему:
— Это наши законники — те, кто работал над законами, потом посмотришь, что они придумали. Вон тот, к примеру, седой, историк — профессор до Потопа, сейчас преподаёт. Все проверенные, все при делах. Мы их в совет ввели.
Николай кивнул и поднялся на ноги:
— Итак, сначала я коротко расскажу вам об итогах нашей экспедиции, а потом вы, пока я тут корочку хлеба пожую, (все зашевелились и заулыбались), доложите о положении дел в государстве. Наша экспедиция завершилась полным успехом. Мы захватили соляные копи, практически неисчерпаемые, хватит нашему народу на тысячи лет вперёд. Если, конечно, удержать их сумеем… По дороге к копям основаны опорные пункты, в которых находятся наши люди. Эти пункты будут взяты за основу при организации охраны соляного пути, а в дальнейшем вырастут в города. Без потерь бойцов не обошлось, но могло быть и хуже. О подробностях расскажет взводный, если что будет неясно — я поясню. У него же есть списки погибших и выживших. Вот, вкратце и всё.
Люди за столом одобрительно зашумели, поднялись на ноги. Николай остановил их жестом:
— Не время сейчас для радости, я смотрю, у вас тут не всё ладно было. С хорошими вестями мы всегда разберёмся, теперь давайте, расстраивайте меня… — он криво ухмыльнулся, сел на место и подтянул к себе ближайшее фарфоровое блюдо с ломтями копчёного мяса, потом пододвинул корзинку со свежим, ещё тёплым хлебом и демонстративно спокойно стал налаживать бутерброд.
Поднялся Дмитрий:
— Ну что сказать… Первое время после вашего отъезда было тихо, недели две жили как обычно, без проблем. На торги в город приезжали люди со стороны, с Орды — не с Орды — да кто их знает. Теперь понимаем, что разведчики, наверное. Потом к нам дошли известия, что хутора кто‑то грабит, какие‑то банды совсем рядом с нами бегают. Конечно, мы выслали туда летучие отряды, кого‑то поймали, перебили, кто- то убежал, вроде все затихло. Но ещё через три недели положение сильно ухудшилось — видимо, подошли крупные отряды. Они вырезали и угнали в рабство хуторян, угнали стада скота, были даже попытки отбить коней, пресечённые казаками. Разумеется, были потери с обеих сторон. Почему мы решили, что это Орда? Да больно всё чётко организовано, и оружие у них приличное, и автоматы есть, правда, и луков с арбалетами много. Сабли восточные. Опять же — те немногие, кто сумел сбежать из рабства, рассказывали, что гонят всех на юг, в ставку Орды, в Новый Сарай, так у них теперь это называется. Руководители соединений все как один мусульмане, из кавказцев или турков, хрен их поймёшь. В общем, все чёрные, придерживаются строго исламских канонов, русских называют неверными свиньями и рабами. Жизнь они нам, конечно, сильно осложнили. Тем более что ещё, сволочи, моду взяли — подбрасывают нам заразу какую‑то. Начали биологическую войну — вы видели, наверно, мёртвых на хуторе, тех как чума взяла… а, может, и чума. Наши врачи хотели посмотреть, от чего перемёрли все — я запретил, а дома приказал сжечь. Незачем заразу в город тащить. Город сейчас переполнен, с окрестностей сбежались фермеры, под защиту стен. Были попытки взять Арсенал, но обломились.
Николай мрачно взглянул на него, и Дмитрий продолжил:
— Налёт был серьёзный, с гранатомётами, но нападавших быстро вымели оттуда как метлой, 150 врагов под стенами осталось, с тех пор туда не суются. Сюда они пробовали прорваться. Как раз после того, как заразы накидали — видно, думали, что мы тут уже вымираем. Так мы им прикурить дали, сколько полегло, не знаю, они своих вытащили, но человек 50, думаю, точно осталось лежать. Ну и нашим досталось, в основном мирным. Эти козлы ведь неожиданно напали, гранаты прямо в центре города разорвались. Да ещё напасть — хрень какая‑то в озере завелась, крокодилы что ли огромные, только с щупальцами, уже несколько людей пропало. Пришлось огородить территорию и со стороны озера. Одно хорошо — с этой стороны ждать нападения нам точно не стоит — чудовища лодки топят, суки. В общем, весело мы тут зажили, время покоя кончилось.
Дмитрий сел на место. Люди за столом нахмурились. Описанная картина не располагала ни к веселью, ни к благодушному настроению. Николай прожевал кусок хлеба с мёдом, запил из чашки парящим чаем, который ему подлила незаметно подошедшая сзади девушка, и проговорил:
— Пока что мне всё ясно, давайте попьём чаю и подумаем, как быть дальше. А пока думаем, кто‑нибудь расскажет мне, что за хрень вы тут придумали насчёт Императора и для чего это всё нужно.
Дмитрий встал:
— Докладывать будет профессор, историк, Оболенский Сергей Михайлович. До Потопа он преподавал в университете историю, теперь преподаёт у нас в кадетском корпусе и в школе. Он обратился в наш совет с предложением, которое мы не могли не рассмотреть и в итоге признали весьма разумным.
Из‑за стола поднялся огромный, как шифоньер, мужчина с окладистой седой бородой, похожий на Микулу Селяниновича их иллюстраций к детским сказкам. Голос его был под стать фигуре — гулкий и басовитый. Николай подумал: «Ни хрена себе профессор, ему бы булаву и щит — вылитый Пересвет. Ему же положено быть хилым, в очочках и с козлиной бородкой». Он хихикнул про себя и подавил смех. «Пересвет» хитро покосился на Николая, как будто прочитав его мысли, и заговорил басом:
— Как следует из докладов руководства, мы, в настоящее время находимся, фактически, в состоянии войны, смуты. В это время может выжить только жёсткая, строго централизованная власть, перешедшая на военное положение. Почему же только самодержавие может выжить в такое время? Я прочту уважаемому совету и нашему Императору, — он опять хитро покосился на Николая и слегка поклонился, — выдержку из труда допотопного, более того — дореволюционного — философа Николая Черняева. Труд называется «Русское самодержавие».
Он поднял со стола синюю, потрёпанную книгу с портретом какого‑то бородатого мужчины на обложке, раскрыл заложенные страницы и хорошо поставленным голосом прочитал:
— Если бы у нас не было самодержавия, Россия никогда не сплотилась бы в один политический организм. Не случайно, а в силу разумной необходимости собирателями русских земель сделались самодержавные московские князья. Не стесненные ни капризами народа, ни аристократическими притязаниями бояр, они могли неуклонно следовать раз усвоенной системе и добиваться своих целей из поколения в поколение, пользуясь всеми выгодами своего положения. Это давало им громадные преимущества перед соперниками и врагами. Взять хотя бы, в виде примера, с одной стороны, Новгород и Псков с их народоправствами, а с другой стороны — московских князей с их неограниченной властью. В Новгороде и в Пскове господствовал какой‑то странный республиканский режим, сильно смахивавший на анархию. Князья призывались и изгонялись по прихоти веча. Их владычество бывало обыкновенно кратковременно, вследствие чего даже самые даровитые из них оказывались бессильными сделать что‑нибудь существенно полезное для уврачевания тяжких внутренних недугов обоих городов. Вече, этот верховный решитель судеб Новгорода и Пскова, зачастую превращалось в разнузданную и дикую толпу, решавшую дела дракой, причем, конечно, не обходилось дело без подкупов и закулисных интриг. Верховодя всем де–юре, вече было в действительности лишь орудием богатых и влиятельных граждан, подкапывавшихся друг под друга и составлявших из голытьбы свои партии, по большей части во имя узкоэгоистических целей. Всем этим искусно пользовались иноземные державы в своих интересах. Очевидно, что при таких условиях ни в Новгороде, ни в Пскове не могло быть ни устойчивой политики, ни твердой власти. Немудрено, что обе республики не могли устоять при столкновении с Москвой; неудивительно, что и другие русские княжества, в которых центральная власть была стесняема то боярскими притязаниями, то вмешательством народа в дела правления, тоже не выдержали соперничества с Москвой и лишились политической самостоятельности. В московском самодержавии заключается разгадка и того торжества, каким закончилась многолетняя борьба России с ее исконными врагами — татарами и поляками. Если бы в Польше королевская власть не пала так низко, России нелегко было бы сломить Посполитую Речь и сначала отторгнуть от нее Малороссию, а затем приступить к разделу остальных земель польской короны. Россия вела борьбу с Польшей, действуя как один человек, беспрекословно повинуясь велениям царской власти; поляки же связывали своих королей по рукам и ногам, бесчинствовали на сеймах и, дорожа всего более шляхетскими вольностями, довели свои вооруженные силы до сущего убожества. Очевидно, что расшатанная внутренними смутами Польша, с ее буйными и своевольными панами, рано или поздно должна была пасть под ударами бедного, слабонаселенного и малокультурного, но прекрасно дисциплинированного Московского государства. Так и случилось.
Профессор поднял глаза от книги и внимательно оглядел всех присутствующих:
— Так что, господа казаки, как видите — ситуация такова, что нам нужна сильная власть, монархия, чтобы народ мог сплотиться вокруг Императора. Нами, группой законотворцев и историков, подготовлены соответствующие законы по коронации императора, престолонаследию, изменены соответственно монархическому строю все юридические законы. Вопрос ещё в том, что рядом с короной обязательно должна стоять духовная власть, подчиняющаяся Императору, как было некогда сделано императрицей Екатериной. Я понимаю, что нам, потомкам советских людей, для которых царь и Сатана — суть одно и то же, трудно принять мысль о монархии. Но наши дети и внуки всё это воспримут как должное, как будто так было всегда. Наши потомки через тысячи лет, а может, и раньше, сами решат — нужна ли им монархия, или не нужна, но нам, в настоящее время, без неё не выжить. И я склоняюсь именно к самодержавию, а не к конституционной монархии, то есть к самому жёсткому и централизованному устройству власти. Время этого требует.
В комнате воцарилась тишина. Николай сидел, ошеломлённый и подавленный. Только сейчас он стал понимать, насколько большая ответственность на нём лежит. У него мелькнула даже предательская мыслишка — а надо ли это ему? Что, он без императорства не проживёт? На кой хрен такой груз на плечах? И тут же отмёл эти мысли — а как же семья, дети, жёны… Друзья и соратники — может ли он бросить их в такой момент? Да и самому‑то пожить ещё хочется, а одному в этом мире не прожить. Аргументы профессора были чёткими и ясными, вот только в глубине души все равно зашевелился Колян с его совковым отрицанием всего сказанного и ощущением нереальности происходящего. Он внутренне сжался, ожидая, что сейчас ему скажут:
— Да мы пошутили! Ты что, губы раскатал? Какие императоры–цари, ерунда какая!
Тянулись минуты. Никто не засмеялся. Все выжидательно смотрели на своего лидера и, затаив дыхание, ждали его приговора. Николай медленно встал, сглотнул подступивший к горлу комок и с трудом, немного скрипуче сказал:
— Ну что же… надо, так надо. Император, так император. Коронуйте, мать вашу! — он ещё раз хмыкнул и, криво усмехнувшись, сел допивать чашку чая. Попытался взять её за ручку и только теперь заметил, что ручка чашки осталась у него в руке. Он так сжал чашку, что хрупкий фарфор не выдержал, ручка отломилась, и на её месте остались два твёрдых неровных бугорка.
Николай шёл по коридору своей резиденции — бывшему главному зданию туристического комплекса. Деревянные полы по–прежнему были покрыты гостиничным ковром зелёного цвета.
«Зелёная миля», — подумал он и глупо хихикнул. Впереди его ждал разговор со своими жёнами, наедине, без свидетелей.
«Интересно, — думал он, — как дальше всё будет развиваться? Раньше я как‑то не задумывался о престолонаследии, о том, кто будет моим наследником первой очереди, а кто нет, кто из жён — законная, а кто нет, — он опять хихикнул. — как они между собой разберутся. Не поубивали бы друг друга… Обе бабы злостные, сильные и харАктерные. Не дай Бог начнётся свара, самого бы не придушили».
С этими мыслями он подошёл к столу дежурного охранника. Стол перегораживал коридор, оставляя узкий проход между стеной и углом этого сооружения, и был больше похож на железный ящик — довольно уродливый видом, но вполне способный выдержать удары пуль лёгкого стрелкового оружия, а может и чего покрепче. Охранник вскочил из‑за стола, вытянулся, вскинул руку к виску и стал громким голосом докладывать о том, что происшествий не было. Взгляд Николая остановился на крупной капле пота, скатившейся по покрасневшей коже щеки из‑под зелёного берета, лихо напяленного на бритую голову парня.
«Волнуется, — автоматически отметил Николай — Неужели так страшен Колян?» — улыбнулся он про себя и махнул рукой — вольно, дескать… Михаил, сопровождавший его в коридоре, досадливо сказал:
— Стол, конечно, уродливый, но крепкий. Скоро переделаем тут всё, не дай Бог, кто из засланных прокрадётся к тебе, ваше величество, ты теперь наше знамя, нам не надо чтобы тебя прирезали ночью.
Николая как кнутом хлестнуло. «Ваше величество» — охренеть и не встать!
— Слушай, Михаил, зови меня лучше как прежде — атаман или по имени–отчеству, ну не могу я никак к этой хрени привыкнуть — ну какое я к чертям собачьим «ваше величество», когда я Колян с улицы Загорной! Меня аж корёжит!
— Ну и что же, что корёжит. Для дела это нужно, атаман, и потерпеть тебе придется… а потом, глядишь, и привыкнешь.
— Давай так — наедине пусть будет всё как прежде, в ближнем кругу, а на людях уж называйте меня как хотите.
— Нет, ваше величество, не пойдёт. Людей надо сразу приучать, поверь мне. Ладно, если только мы вдвоём будем, так и быть! — Михаил улыбнулся и продолжил, — Мы создали тут комплекс помещений для императорской семьи — у каждого, в том числе и у детей, по отдельной комнате. У тебя, атаман, бывший номер люкс. У твоих жён по комнате. Как с ними обходиться ты сам уже решишь, тебе это не в новинку.
Николай иронично покосился на говорящего, но тот и глазом не повёл.
«Вот собака! Даже тени улыбки нет, научился над начальством глумиться на военной службе», — он засмеялся про себя, но перебивать своего хозяйственника не стал.
— Все комнаты укреплены, окна закрыты стальными ставнями, вентиляция идет через щели в ставнях. Понимаю, что внутри будет жарко, постараемся что‑нибудь придумать с кондиционированием — мужики обещали ветряки запустить скоро, плюс к тому мы думаем сделать привод генераторов от движения воротов, раскручиваемых тягловыми животными. Срамота, конечно, но куда деваться — горючее жалко. А мы пока не можем наладить работу электростанций на двигателях внутреннего сгорания — тут есть такие. Пока можно только приспосабливаться — двери оборудованы сеткой от мух и москитов, ставни продуваются через узкие щели. Слышимость, конечно, в коридоре, довольно велика. Но охранники у нас привычные ко всему и хорошо проинструктированы. Все евнухи.
Николай аж споткнулся и вытаращил глаза на Михаила:
— Ты чо, охренел?! Какие евнухи?! Вы чем тут без меня занимаетесь?!
Михаил заржал и, вытирая слёзы смеха, сказал:
— Да шучу я, атаман, какие евнухи, не переживай. Нормальные ребята у нас в охране — парни и девки из твоего элитного подразделения. Считают за честь охранять императора. А ты чего, правда подумал что мы их тут кастрируем?
Его опять накрыл приступ смеха:
— Ой, не могу, прости. Видел бы ты свои глаза, вот вытаращились. Небось так не таращились, когда танк по тебе шарахнул!
Николай представил это и тоже заржал. Так они дошли до его апартаментов. Миахаил остановился и показал на дверь рукой:
— Ну вот твоя спальня. Там тебя уже ждут. Не напугайте своими криками евнухов‑то наших.
Он, похохатывая, удалился на выход. Николай толкнул дверь и оказался в бывшем номере–люкс. Дверь перегораживала тонкая кисея, полностью закрывавшая дверной проём и спадавшая мягкими складками к полу. В помещении было немного душно и явно жарче чем на улице, но когда он открыл дверь, из открытого окна потянуло вечерней прохладой — недавно прошёл вечерний дождичек и температура тропического вечера немного понизилась.
Николай осмотрел номер. Посреди него, между двумя открытыми окнами, под большим зеркалом, стояла огромная кровать. Под атласным покрывалом на ней лежали розовые пышные подушки (Колян поморщился — вот ведь подушки выбрали, небось, девки постарались засранки!). В полутьме горели небольшие масляные светильники, распространявшие сладкий запах каких‑то трав, добавленных, видимо, в масло. Света они давали не очень много, но всё‑таки позволяли рассеять ночной сумрак. Он кинул взгляд налево–направо… никого. Сделал шаг к кровати и вдруг на него свалилось сзади какое‑то тело, крепко сжав его за горло и обхватив ногами. На автомате он сделал движение вперёд, поднырнул и резко сбросил нападавшего на кровать. Из ножен на предплечье сам собой выскочил нож, он сделал замах:
— АЙ! Это я! — перед ним лежала Юлька, голая, как Ева в райском саду и испуганно таращила глаза.
— Ах, ты… — дальше, как говорилось в допотопной комедии, следовал непереводимый итальянский фольклор.
— А я ей говорила не надо! А она — давай сюрприз устроим, давай сюрприз устроим.
Ксюха вышла из другой комнаты, ехидно улыбаясь в неверном свете ламп.
— Дуры! Устроили бы вы сюрприз! Ну и дурры! Вы что, не понимаете, что мы в состоянии войны живем, а если бы я вас положил сейчас? Как мне жить‑то потом с этим прикажете? — Николай опустошённо опустился на колени перед кроватью.
— А ты положи нас, положи, Николай Фёдорович. А мы, может, и хотим, чтобы ты нас положил или поставил… Мотаешься хрен знает где, а мы тут в чёрном теле сидим, — Ксюха подошла сзади, прижалась к его вспотевшей спине полными, налившимися сосками. Затем, положив голову ему между лопатками, обхватила руками за пояс и стала тихонько распускать его. Николай шутливо хлопнул по её шаловливым рукам:
— Ну‑ка не баловать! Помыться мне с дороги надо. Есть тут где?
— Есть, пошли скорее! — бабы потащили его за руки в проём двери слева, где обнаружилась довольно приличная ванная комната. Они с визгом стащили с него одежду, затолкали в ванну, как бы невзначай прикасаясь к нему разгорячёнными гладкими телами и этак ненароком проводя по его покрытому шрамами телу своими крепкими ладонями. Они поливали его из ковшиков тёплой водой, терли мочалкой, пока наконец, он чистый, как новоотчеканенный рубль, не был увлечён на кровать–сексодром. Всё, что он успел спросить — где дети и чем занимаются, на что ему было заявлено, что пообщаться с детьми он успеет и завтра, а сейчас они уже спят и нечего отвлекаться. Потом он вспоминал эту ночь с дрожью и сладким томлением в чреслах, как говорили наши предки. Девки, сексуально оголодавшие за время его отсутствия, чуть не заездили его до утра, да два раза чуть не передрались из‑за обладания достойным призом. Только его жилистый кулак останавливал их, иначе бы драки не миновать. Наконец, под утро они все уснули, накричавшиеся, утомлённые любовными ласками и физическими упражнениями. Колян уснул с мыслью: «А ещё есть порох в пороховницах, не совсем в старого пердуна превратился…»
Утро встретило его солнцем, щебетанием множества птиц, голосами на рыночной площади, зазывающими покупателей. В дверь тихонько постучали. Он бесшумно поднялся, осмотрев разметавшихся молодых баб на своей постели, и пожалел, что ему надо уходить.
«Впрочем — будет ещё время», — подумал он и заторопился, подгоняемый нахлынувшими мыслями о делах.
У дверей его ждал Диман. Николай поздоровался, тот хмуро ответил:
— Привет, Атаман… тьфу… Ваше Величество. Проблема у нас. Новый Владимир обложили. Арсенал они взять не смогли, дак они на Владимир ушли. Пожгли фермы вокруг, народу много побили. Те заперлись в городе, неизвестно сколько еще продержатся. Конечно, город укреплён, но… много их. И командир у них какой‑то серьёзный. Сотни рабов пригнали, заставили подкопы делать, а наши по своим стрелять не могут, рука не поднимается. Если рабы отказываются копать, их убивают зверски. С троих кожу содрали живьём, прямо перед воротами Владимира, специально, чтобы запугать, думаю. Теперь висят на столбах, вкопанных у ворот.
У Николая сжалось сердце.
— Собирай командиров. Я сейчас схожу, увижусь с детьми, через полчаса собираемся в зале.
Дмитрий быстрым шагом пошёл на выход, Николай повернулся и пошёл к комнатам детей. Он осторожно открыл дверь одной комнаты, подошёл к кровати, посмотрел на розовеющее ото сна лицо дочери. Тонкая ниточка слюны тянулась из уголка рта к подушке. Во сне она чему‑то улыбалась. Николай тоже улыбнулся, костяшкой пальца вытер её слюнку, ещё немного посмотрел на неё и тихо закрыл за собой дверь. Сын уже проснулся и сразу вскочил на постели:
— Папка! Папка! Папка приехал! — он запрыгнул на отца и обхватил его руками. Потом они посидели на постели и говорили ни о чём. Обо всех тех маленьких глупостях, которые торопливо рассказывал ему маленький наследник трона. Время незаметно вышло, и наконец Николай, нехотя оставив сына, пошёл в зал на встречу с командирами. За столом в зале сидели всё те же — Николаю на миг даже показалось, что никакого путешествия на север и не было, как будто он вернулся на несколько месяцев назад. Он сел во главу стола:
— Приветствую всех. Давайте без церемоний. Ситуация мне понятна. Думаю вам не надо объяснять, что если падёт Новый Владимир, мы потеряем треть населения, как минимум, плюс нанесем огромный удар по нашему престижу. В настоящее время наши бойцы рассеяны по большой территории, которую мы контролировали, пока не появились захватчики. Чтобы собрать людей для войсковой операции, нужно время, а времени у нас нет. Значит, нужно действовать малыми силами, осторожно… и дерзко. Доложите данные разведки: сколько у них бойцов, сколько стволов — всё, что удалось узнать. Давайте сюда гонца, я сам его допрошу.
Дмитрий вполголоса отдал распоряжение вестовому, тот галопом убежал за дверь, и через несколько минут в проёме показался мужчина средних лет с перевязанной кистью руки и разорванной, сшитой скобками мочкой правого уха, распухшей и воспалённой. Он чётким, почти строевым шагом подошёл к Николаю, отдал честь забинтованной рукой и доложил:
— Рядовой пятой роты четвёртого полка Кузнецов прибыл по вашему приказанию, ваше величество!
Николай поморщился:
— Давай к делу. Докладывай, что там случилось.
— Новый Владимир в осаде. Численность осаждающих примерно две тысячи человек. Из них основных бойцов — половина, они хорошо вооружёны — автоматами, автоматическими карабинами, гранатомётами. Остальные — легковооружённые, прислуга и рабы. У них есть пистолеты и арбалеты, холодное оружие — сабли, тесаки. У основных тоже у каждого холодняк. Обложили по всем правилам, нас из города вышло трое в разные стороны. Двоих поймали, сняли кожу живьём. Я видел это издалека. Я ушёл только потому, что у меня есть опыт войны в джунглях, спецназ до потопа, хотя и меня немного зацепили. Кроме бойцов ещё много рабов, согнанных с окрестностей. Женщин используют для сексуальных развлечений, мужчин заставляют копать под крепость. Детей собрали и увели на юг. Наши вначале не стреляли по копающим, теперь приходится садить по своим — иначе стены повалят. Но и достать их теперь сложно — они ушли под землю. В общем, времени мало осталось.
— Кто командует осаждающими?
— Какой‑то чеченец. Асланбек его звать. Они, чеченцы, всегда у ордынцев на главных должностях. Как элита. На низших должностях — разные наёмники, пушечное мясо. Да вы знаете… Но командир у них дельный, осаду ведёт грамотно, за стены высунуться нельзя — тут же снайперы снимают. Мы уходили через подземный ход, но они нас и там ждали. Я чудом ушёл.
— Ясно. Можешь быть свободен, отдыхай. Как звать?
— Николай.
— Шагай, тёзка, лечись.
Спецназовец отсалютовал и вышел. Николай посидел молча, потом поднял голову и спросил:
— Кто‑то хочет высказаться? Какие будут мнения по действиям? Давайте, советники, быстрее думайте. А то останемся без городаг. Никакие пушки не помогут. Да ещё и им достанутся, а нам только этого не хватало… Дмитрий, Михаил, не молчите.
Дмитрий поднялся, помолчал, потом угрюмо сказал:
— Чтобы собрать такое количество бойцов, нам придётся оголить границы, и всё равно времени это займёт не менее 10 дней, пока всех соберём и подтянем к Владимиру. За это время город падёт.
— Сколько мы можем выставить бойцов?
— Вместе с кадетами пятьсот человек. Кадеты необстрелянные, их двести. Оружия хватает с лихвой, запас большой.
— Как быстро мы сможем добраться до Владимира?
— Часть мы сможем перебросить на грузовиках, примерно к вечеру — три камаза, 6 взводов, итого 150 человек. Остальные на лошадях, дня за два–три. Если быстрее ехать — лошади падут. Основные грузы — боеприпасы — довезем на камазах.
— Дима, мне жаль лошадей, но город и людей жальче. Берёте вторую лошадь в поводу и гоните, не останавливаясь. Спать, есть, справлять нужду — на конях. Лошадей меняете в дороге. Я поеду с камазами. Быстро всех собирайте, через час выезжаем. Все встали. Вперёд.
Николай поднялся и быстрым шагом пошел на второй этаж в свои апартаменты. В голове роились планы, воспоминания, мысли. Как, как с пятью ротами, из которых полноценных три, перебить две тысячи мародёров. Кое‑что пришло ему в голову, он повернулся, спустился во двор и отдал распоряжения подошедшим командирам. Потом опять пошёл в дом, прощаться с семьёй… в который уже раз.
Камазы натужно ревели двигателями, собранными из остатков разбитых грузовиков. Время не делало их лучше, да и солярки не становилось больше, хотя в Арсенале и был запас горючего — ёмкости и цистерны, закопанные в землю на глубину нескольких метров, хранили сотни тонн соляры, в нынешнее время являющейся настоящим сокровищем. Нескоро ещё заработают нефтеперерабатывающие заводы на Земле… да и заработают ли вообще? Николай не заботился этим вопросом, его больше волновало, успеют ли они добраться до Владимира, пока не рухнули стены города. Перед треснутым стеклом кабины метались ветки разросшихся деревьев, с них на машину падала какая‑то мелкая нечисть — зверьки, насекомые, гигантские многоножки с острыми жвалами и отвратительным полупрозрачным жёлтым брюхом. В кузове грузовика, плотно забитом вооружёнными бойцами и мешками с боеприпасами и провизией, стояла ругань — хотя кузов и был накрыт тентом, эта нечисть умудрялась всё‑таки влететь и приземлиться на людей. Они с хрустом давили поганцев и, по солдатскому обычаю, ругали дорогу, командиров, врага, а потом сосредоточенно обсуждали, сколько им осталось ещё ехать, будет ли привал и когда же они наконец пожрут.
С собой Николай взял самых опытных и обстрелянных бойцов, костяк всего боевого подразделения. В него вошли и те, кто прошёл с ним тысячи километров дорог в опасном походе на север. Выбора у него не было — пришлось задействовать всех, кого можно. В Роси осталась небольшая охрана — только те, кто был необходим для обслуживания огневых точек на стенах города. Впрочем, и женщины, и подростки Роси были обучены обращаться с оружием — детей учили этому с 10 лет, а женщины не уступали во владении оружием мужчинам. А уж чего–чего, оружия в городе хватало.
Николай расположился на лежанке отдыха водителей позади сидений и, прикрыв глаза, думал о предстоящем, иногда недовольно морщась визгам и смеху сидящих на сиденье личных охранниц Катьки и Машки, отбивавшихся от заигрываний водителя. «Дуры вы дуры, ни хрена не понимаете, что многие не вернутся оттуда, а может быть и вы там сгинете», — думал он. Колян в своей жизни слишком часто видел, что для смерти всё равно — старый ты или молодой, больной или здоровый, успел ты пожить и полюбить, или нет. Почему его не брала смерть? Ему иногда казалось, что Смерть считает его своим посланцем, жнецом, собирающим для неё обильный урожай, потому он и жив до сих пор. Зачем убивать курицу, несущую золотые яйца? Эта крамольная мысль частенько приходила к нему в голову после очередной встречи с Жнецом. Да, он был умелым и знающим бойцом, но сколько таких же умелых и знающих удобрили своими телами поля в чужой земле.
Мысли его перескочили на предстоящую операцию:
«Две тысячи врагов. Стоят они лагерем и нападения, судя по всему, не ждут. Хотя… может и ждут, но вряд ли окопались по всем правилам — окопами в полный рост, огневыми ячейками. Конечно, посты выставлены — судя по описаниям, этот басурман, их командир, профессиональный вояка. Значит, нужно ждать неожиданностей — мины, растяжки, замаскированные стрелки- »кукушки». А что, если танк пригнать из Арсенала? Его давно отремонтировали, потопчем уродов. Хотя… мы смогли его остановить, и они смогут, только сожжём зря — у них рпг есть, да и горючки на него надо немерено, а пока в Арсенал доберётся гонец, пока танк притащится — уже поздно будет. Значит, справляться надо своими силами. Дождёмся остальных, если что — бой завяжем, отвлечём их от города. Эх, хрен их отвлечёшь, если это профи. Ты сам‑то отвлёкся бы? Как бы не так — тут же бы просёк фишку. Значит, они за нами пошлют карательный отряд, а сами ускорят работы по подкопу. Нееет… так не пойдёт. Надо бить сразу и наверняка. Зажать их у крепости и врезать со всех стволов. Тогда покажется, что нас гораздо больше, чем на самом деле. У страха глаза велики. Опасность только в том, что их командир может перехватить инициативу, подавить панику. От личности руководителя многое зависит, что ни говори. Значит — надо как то его устранять».
Через несколько часов утомительной тряски и нескольких остановок для расчистки дороги от упавших стволов, отряд приблизился к Новому Владимиру на расстояние в пять километров. Дальше рисковать было нельзя. Казаки покинули транспорт, заняли круговую оборону, а автомобили загнали в лес, укрыв их срубленными ветками деревьев и маскировочной сеткой. Под прикрытием сетки несколько человек стали устанавливать на грузовики автоматические пушки и гранатомёты, предварительно сняв тент и открутив дуги. Борта автомашин укрепили стальными листами, которые могли выдержать попадание автоматной пули 7.62. Ясно было, что как только пушки начнут стрельбу, весь огонь врага сосредоточится на автомашинах. Ясно, что после этого машины уже будут негодны, но как неподвижная огневая точка продержатся достаточно, чтобы нанести ощутимый ущерб.
Николай засомневался, глядя на эти приготовления — наряды, которые останутся при пушках, имеют мало шансов выжить, если по ним врежут из гранатомётов. Впрочем, высовываться им незачем. Надо быстро подъехать, встать под прикрытие деревьев, а там через них палить почти вертикально из автоматических гранатомётов — враги же достать из рпг не смогут — им нужна прямая траектория полёта, в пределах видимости. Опасность в этом случае будут представлять только диверсанты, которых точно пошлют на уничтожение огневых точек. Для того и будут скрытые посты поддержки. Так что всё разумно. Он успокоился, вздохнул и подошёл к взводным:
— Предупредите всех — боевая готовность через час. Орудийные расчёты и группы поддержки остаются у машин. Выставьте скрытые посты на расстоянии километра в разные стороны. Не стрелять из огнестрелов, использовать только холодняк или арбалеты! Если кто спугнёт противника — сам придушу, своими руками! Чтобы все крались как ниндзя, не дай Бог, враг узнает о нашем присутствии — все поляжем. Внедрите эту мысль в головы личного состава, а то некоторые, — он покосился на двух охранниц сзади, виновато потупившихся, — воспринимают нашу поездку как пикник. Отберите человек пять самых опытных лазутчиков, я пойду с ними к городу. Катька, Машка — здесь остаётесь. И не делайте такие рожи непростые — узнаю, что потащились следом — сильно накажу. Вы поняли?
— Поооняли… — уныло протянули девки и побрели к машинам, кося на Николая влажными глазами, как длинноногие беговые кобылки.
— Хватит нюниться, ещё успеете повоевать! Мне там опытные лесовики нужны, а вы ещё своими сиськами все деревья посшибаете, — смягчился он, глядя на обиженные физиономии охранниц.
Девчонки хихикнули и побежали к машинам, перешептываясь.
— Атаман, группа готова. Вы бы не ходили сами‑то, — взводный, с которым он ходил в Соляной поход, укоризненно посмотрел на него. — А вдруг что с вами случится? Нам что потом делать‑то? Не надо бы вам идти.
— Надо, надо. Ничего, всё норма будет… — проговорил Николай рассеянно и, достав из мешка со снаряжением зелёный, покрытый нашитыми тряпочками маскхалат с капюшоном, стал одеваться. Надел, подумал, сорвал несколько сочных зелёных листьев с дерева, растёр их в ладонях, зачерпнул из придорожной лужи сочной грязи, перемешал с зелёной кашицей и, закрыв глаза, намазал получившейся смесью все незакрытые части тела — лицо, кисти рук. Остальные бойцы–разведчики сделали то же самое. Пояса с навешанным оружием были скрыты маскхалатами, похожими на копны травы. Николай заставил бойцов попрыгать на месте — ничего не гремело. Мягкие подошвы кожаных сапог, по типу мокасин, не стучали и не скрипели, смазанные жиром.
«Жарковато в костюмах, потом изойдём», — подумал Николай и подал команду. Шестеро зелёных бесформенных теней втянулись под сумрачную сень тропического леса. Лес жил своей жизнью, не обращая внимания на людей, тихо крадущихся между деревьев. Зудели насекомые, громко орали птицы, хлюпала и булькала вода в дождевых лужах, взбиваемая лапками невидимых зверьков. Травы и кустарники росли настолько густо, что местами разведчикам приходилось делать крюк, чтобы обогнуть непроходимые заросли. Николай для себя отмечал положение солнца, впитывал очертания деревьев, кустов — заблудиться в таком лесу раз плюнуть. Через минут сорок он, шедший первым, почувствовал что‑то впереди. Он вскинул руку, отряд тут же остановился. Он прислушался, принюхался. Точно. Впереди кто‑то был, и этот кто‑то недавно курил что‑то вроде анаши — сладкий запах конопли, смешанный с табачным дымом, донёсся до казаков.
«Какой бы ни был дельный командир, обязательно найдётся урод, который будет курить на посту, даже если ему строго прикажут не делать этого. На наше счастье», — подумал Николай. Он снова поднял руку, отставил один палец, махнул вправо, сжал кулак, опять отставил один палец, махнул влево. Два бойца молча скользнули влево и вправо. Николай постоял минут десять, потом двинулся вперёд, останавливаясь через несколько шагов и прислушиваясь. Через некоторое время впереди раздался приглушённый вскрик, и из‑за деревьев показалась рука в маскхалате, подзывающая их.
За деревом, в оборудованном «гнезде» под корнями засохшей ели, лежали две фигуры в военизированной одежде — смеси армейского обмундирования и награбленного барахла. Оружие у них было приличное, у одного — калашников 7.62, у другого — автоматический карабин. У каждого — по здоровенному тесаку, по типу мачете, а еще ножи, разгрузки с магазинами и патронами. Выглядело всё довольно профессионально.
«Вот только дисциплины этим воякам не хватило — надо быть идиотом, чтобы курить в тайном дозоре, — подумал Николай. — Обнаглели, суки, расслабились. Никакого уважения к противнику. Ну ничего, научим».
Он носком сапога перевернул лежащего на земле боевика, убедился, что тот труп — горло было распахано до самого позвоночника, а на земле скопилась большая красная лужа, вытекшая из перерезанных сосудов. Николай вопросительно посмотрел на ближайшего из бойцов и поднял брови, кивнув на второго. Боец одними губами сказал:
— Живой. Оглушён.
Николай жестом спросил:
— Вокруг осмотрели?
Боец жестом же ответил:
— Чисто.
Атаман кивнул головой и негромко сказал:
— Заткните ему рот, свяжите. Допросим. Сильно приложили? Говорить сможет?
— Сможет. Десять минут и очнётся. Я ему по затылку врезал, но не насмерть бил.
Через минут пятнадцать боевик, мужчина лет 30–35 с европейскими чертами лица, довольно крепкий и явно видавший виды, вздрогнул, зашевелился и открыл глаза. Рот его был завязан, он заморгал и дёрнулся, вероятно, не понимая, где он и что с ним, потом понимание пришло к нему, и он уставился на бойцов, обводя их диким взглядом.
— Лежи тихо, сейчас мы снимем повязку, ответишь нам на вопросы. Если закричишь — он выколет тебе глаз. И ты потом всё равно будешь отвечать на вопросы. Только уже слепой.
Николай кивнул и один из бойцов опустился рядом с захваченным боевиком, вынул нож из ножен и приблизил его остриё к глазу лежащего. Тот с ужасом покосился на чёрное, воронёное лезвие.
— Ты всё понял?
Боевик закивал головой — понял! Понял!
— Снимите повязку.
Боец сдёрнул повязку со рта мужчины, тот облегчённо вздохнул.
— Как звать?
— Сергей.
— Что тут делаешь?
— В засаде сижу. Охраняем подступы к лагерю. Командир сказал, что должны прийти к городу казаки, вот мы их и ждали тут. Говорил этому дебилу — не кури, видать, вы нас по запаху и нашли.
— Соображаешь! А как оказался в Орде?
— Какая разница, где воевать, лишь бы пожрать было, бабы и барахло пограбить. Почему бы и не Орда… Я — профессионал, воюю давно, ещё до потопа контрактником был, в Чечне.
— Как же ты, сука, против своих воюешь, с чехами вместе! — один из бойцов не выдержал и пнул лежащего ногой. Тот вздрогнул и сморщился от боли.
— Ну вы спросили, я ответил. Чего теперь, в душу лезть, что ли, будете. Всё равно живым не оставите. Я прекрасно всё понимаю.
— Ты правильно понимаешь, я врать не буду, — сказал Николай, — но ты можешь уйти быстро и практически безболезненно, либо с такими мучениями, какие тебе и не снились, ты понимаешь? Ты же профи, должен догадываться. На войне как на войне.
— Догадываюсь. Спрашивайте.
— Давай расклад: кто тебя должен сменить на посту, сколько людей поблизости, сколько всего в осаде, вооружение, уровень обученности — всё говори. По ходу я проверять буду. Мы многое уже знаем, соврёшь — сильно пожалеешь.
Через полчаса Николай знал, всё, что ему нужно было для операции. Положение дел было ещё хуже, чем он предполагал. Осаждающие имели запас взрывчатки, достаточный для того, чтобы разнести стены города, подкоп вёлся усиленно, днём и ночью, рабов не щадили, ожидая, что в городе рабов будет много, чего этих жалеть. Их практически не кормили, как только выбивались из сил — убивали. Лагерь охранялся плотно, имелась система паролей, менявшихся раз в сутки. Сменить этот наряд должны были через два часа, так что оставалось времени немного. Командир осаждающих жил посреди лагеря в большой белой палатке. Охранялся он усиленно днём и ночью, у входа всегда стояли двое чеченов с автоматами, внутри тоже находилось минимум два охранника. Даже если бы казаки и смогли попасть внутрь, без шума бы не обошлось, а значит, это верная гибель посреди вражеского лагеря.
«Этого урода надо как‑то убирать, пока только непонятно, как», — думал Николай. Он кивнул бойцу и отвернулся. Сзади прозвучал придушенный короткий вскрик, а потом раздался звук, как будто пятки скребли по сырой земле. Разведка не может позволить роскошь оставлять живых врагов за спиной. Двое бойцов остались в засаде ждать смену наряду, а Николай с трёмя остальными последовал к лагерю осаждающих, обходя по дороге указанные боевиком посты.
Через часа полтора они уже были под стенами города, замаскировавшись в кустарнике на опушке лесной вырубки. Атаман достал армейский зелёный бинокль и осторожно стал рассматривать лагерь.
Три зелёных кучи травы и мусора не привлекали лишнего внимания, только лесные зверьки тонким нюхом чуяли, что от сплетения зелёных стеблей исходит опасность. От них пахло человеком, пахло кровью. Николай осторожно приподнял бинокль и в который раз осмотрел лагерь. То, что он видел, ему сильно не нравилось. Лагерь был организован по всем правилам военного искусства — все подходы к нему охранялись вооружёнными нарядами боевиков, наблюдатели стояли на сколоченных вышках, по типу лагерных сторожевых, пешие патрули регулярно обходили территорию лагеря. Как сказал «язык», пароли менялись каждое утро, на этот день пароль был «джихад». Утром в 9.00 пароль сменят. Палатки стояли симметрично, окружая главную центральную палатку, в которой жил вождь.
«Или, как там у них, курбаши, что ли, — мелькнуло в голове Николая. — Попасть в лагерь почти невозможно. Проползти нереально. Ночью тоже — скорее всего, они жгут костры по периметру. Подобраться к их предводителю практически невозможно. Обстрелять из гранатомётов палатку? А если его там нет? После обстрела вся эта толпа навалится на нас, руководимая злым и опытным командиром. Значит, бить его надо наверняка. В упор. Время есть до девяти утра, чтобы войти в лагерь. Преимущество в том, что их много, а, значит, не все знают друг друга в лицо, есть шанс войти внутрь. Войти‑то можно, но как выйти? Ещё хочется пожить… Чечены не дураки, шагу не успеешь сделать к их боссу — изрешетят. Чистое самоубийство».
Проходили минуты, часы. Время утекало, как вода в пересохший песок. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Николая тихо тронули сзади за плечо. Он скосил глаза, увидел жест бойца, медленно–медленно, как минутная стрелка, повернулся и отполз в глубь зарослей. Двое его спутников последовали за ним. Там, возле уничтоженной засады, их ждали двое бойцов. Николай вопросительно посмотрел на обоих и кивнул головой, требуя доклада. Один из бойцов, мужчина лет 35, с хищным худым лицом, чем‑то напоминающий Николая, шелестящим шёпотом сообщил:
— Были трое, разводящий и два сменщика, одного взяли живым, допросили. Сведения, полученные раньше, подтвердились. Времени у нас до девяти утра, если мы хотим попасть в лагерь. Только надо ли нам туда, Атаман? Смысл какой?
— Смысл вот какой: структура ордынцев строго централизованна, она основывается на элитности чеченцев как главной руководящей силе. Если руководство исчезнет, будет замешательство, и войско превратится в неорганизованную банду, а с бандой расправиться легче. Итак, первоочередная задача через подземный ход надо попасть в город и предупредить об атаке гарнизон, чтобы они вовремя поддержали атаку. Вторая задача — убрать их командира, так как только это деморализует осаждающих и, возможно, приведёт к борьбе за власть. У нас нет времени дожидаться остальных на конях, придётся воевать теми, кто есть. До утра всё должно быть решено. С подземным ходом всё ясно — двое пробираются туда и входят в город. Инструкции таковы: как только мы ударим, основная масса откатится в сторону крепости, тогда они ударят со стен и вышлют десант, чтобы преследовать отступающих. Теперь о главном: как убрать главнюка. Подойти к нему незаметно невозможно, живёт он отдельно, охрана мощная, и не оставляет его ни на минуту. Даже сортир у него отдельный — чёрная палатка в 50 метрах от командирской, как сообщил нам «язык». Между лагерем боевиков и крепостью есть защита из деревьев — иначе они давно бы расчехвостили их из снайперок и пулемётов. Есть сторожевые вышки, «кукушки» на деревьях, перемещающиеся вдоль периметра патрули. Теперь слушаю ваши мысли по этому поводу.
Николай достал из нагрудного кармана полоску вяленого копчёного мяса, завёрнутого в полоску светлого полотна и начал сосредоточенно жевать дубовую мясную пластинку — только сейчас он понял, как проголодался. Он откинулся на замшелый ствол умершей, покрытой паутиной и мхом сосны, закрыл глаза и сосредоточился на ощущениях. Бойцы молчали. Николай прожевал и сказал:
— Ну так что, будут какие‑нибудь предложения? Мысли какие‑то? Есть лагерь, посреди него охраняемый объект, который никогда не остаётся без охраны, никогда не бывает один. Как к нему подобраться и уйти живым после ликвидации? Принимаю все самые фантастические идеи. Ну, ну, дерзайте! Неужели ничего не приходит в голову? Пятнадцать минут на размышления, потом идём и всех вырезаем.
Николай подмигнул бойцам и скривился в усмешке. Они немного расслабились, и тоже заулыбались, сверкнув белозубой улыбкой с чёрно–зелёных лиц.
— Ладно. Давайте так: где остаётся человек один? Где ему не нужна помощь, если, конечно, он не больной и не нуждается в сиделке?
— Сортир! В сортире он остаётся один! Точно, Атаман!
— Да. И скорее всего, они не стоят рядом — зачем, если сортир посреди лагеря, везде охрана, усиленные посты? Ему же не хочется терять лицо и пугать охрану звуками своих дефекаций?
— Чем пугать? Дефе…чего? — с недоумением спросил один боец.
— Болван — срать он не хочет при всех! Вот чего, — другой боец с усмешкой хлопнул первого по затылку. — Атаман, всё понятно. Кого пошлёте?
— Давайте так — кто лучше всего ползает, скрывается и лучше всего стреляет из арбалета. Выбирайте — предприятие очень опасное, пойдёт доброволец. Шансы вернуться — пятьдесят на пятьдесят. Требуется проползти через посты охраны, забраться в выгребную яму сортира курбаши и завалить его на толчке. Задание вонючее во всех смыслах. Но другого выхода нет. Если он не сдохнет, помрет много наших. Ну, кто?
— Да чего там думать… Я пойду! — второй боец пожал плечами. — Не завалим его — плохо будет. Ну а скрадывать добычу я умею.
— Видел. Умеешь. Но ты понимаешь, что геройству тут нет места, что ты должен не с честью пасть, а завалить урода и вернуться?
— Ну, пасть с честью в дерьме как‑то нет желания. Вернусь. Не из такого дерьма выбирался.
— Хорошо. Значит так — ты и ты, — Николай показал пальцем на бойцов, — идёте в крепость. Ваша задача — организовать поддержку из города. Ты идёшь к отряду и передаёшь приказ выдвинуться на исходные. Ты, Виктор, идёшь в лагерь противника. Обрати внимание, что сторона лагеря, обращённая к лесу, охраняется слабее. Тебе надо обойти со стороны крепости и сделать то, что нужно. Ты, Паша, остаёшься со мной и прикрываешь мне спину. Сигналом к атаке будет моя очередь по вышке с охранниками. Тогда выбираем цели и валим всех, кого достанем. В первую очередь охранников на вышках и тех, у кого автоматическое оружие. Как только начнётся стрельба, камазы должны быстро выдвинуться по дороге на расстояние выстрела из пушек и открыть массированный огонь. Итак, все разошлись. С Богом!
С этими словами Николай снова надвинул на голову капюшон камуфляжного костюма и пополз к точке, с которой он наблюдал за лагерем раньше. Бойцы тихо растворились в джунглях.
Томительно тянулись часы. Было темно, и только неверный свет факелов и костров в лагере противника подсвечивал деревья вокруг. Лагерь спал, но работы по подкопу велись интенсивно — туда–сюда перемещались группы рабов, подгоняемые пинками и матом охранников. Колян с давних пор удивлялся тому факту, что многие нерусские — кавказцы, казахи, киргизы и другие — предпочитали ругаться именно русским матом. Чабан, еле–еле объясняющийся по–русски, крыл стадо таким отборным матом, что русским только поучиться. Почему именно русским матом? Да кто ж его знает… Видимо, подсознательно, они выбирали самые «крутые» слова народа–победителя, народа, который правил. Другого объяснения Колян так и не смог придумать.
Слышимость в ночном влажном воздухе была великолепная, до казаков доносились крики, ругань, женский плач, идущий от палаток, стоны избиваемых людей. Николай скрипнул зубами от ненависти — его народ избивали, его женщин насиловали. Он уже давно не отделял себя от своего народа, он казался себе частью большого тела, именуемого народом «Казаки», и боль, причиняемая этому телу, была его болью.
Под утро в лагере возникло шевеление — все забегали, наконец образовался отряд человек двадцать и направился к выходу из лагеря, в ту сторону, откуда пришли Николай и остальные бойцы. Он всё понял. Жестом подозвав Пашу, он приказал ему срочно бежать с соблюдением всех мер безопасности, к основной группе — обнаружилось отсутствие разводящих наряда и отряд направился на их поиски. Теперь отсчёт пошёл на минуты.
Паша исчез, Николай посмотрел на лагерь и заметил, что суета в центре лагеря усилилась, видимо, подняли и курбаши, который начал всех расставлять по местам. Теперь всё зависело от Виктора, сумеет ли тот его завалить.
Рядом затрещали сухие ветки и кустарник под весом вышедшего из лагеря отряда. Атаман вжался в землю, накрыв собой бинокль, и замер, представляя собой кучу травы и мусора. За шиворот тут же предательски поползла какая‑то букашка. Николай матерился про себя, не имея возможности покарать её за несанкционированное посещение его тела, но не двигался. Он выжидал. Наконец шум от отряда затих, он с наслаждением поймал мерзкую тварь и мстительно раздавил её между пальцами, подумав: «Вот так бы со всеми врагами!» Потом опять углубился в изучение лагеря, отбросив все остальные мысли.
По поводу прошедшего поискового отряда он не беспокоился — его встретят как надо. Только бы шуму не наделали. Через полчаса сзади раздалась автоматная очередь, потом ещё одна. Николай скривился с досадой — всё‑таки не обошлось без шума. Да оно и понятно, двадцать человек — это не два человека, тем более, скорее всего, на поиски послали не самых лохов. Чего теперь досадовать. Он поднёс к глазам бинокль — лагерь оживился. Вдруг раздались вопли, крики, началась пальба в воздух и по лесу. Рядом засвистели пули, одна чвакнула в ствол рядом с ним и оторвала большую щепку.
«Похоже, всё‑таки Виктор сработал. Вот забегали, как в муравейник палку сунули. Теперь главное, чтобы наши на исходные вовремя вышли». Сзади тихо тронули его за плечо — Паша неслышно подполз и прошептал:
— Всё готово.
— А чего шум был?
— Один успел стрельнуть. Один легко раненый у нас, потерь нет.
Николай всмотрелся в лагерь — все бегали, суетились, пинали рабов, несколько сразу застрелили. Похоже, эта вакханалия могла продолжаться долго, пока всех не перебьют. Надо заканчивать, пока не опомнились.
«Сейчас у них неразбериха, не могут понять — то ли свои пришили курбаши, то ли враг уже в лагере, надо мочить, пока возможно. Заложники пострадают. А что делать? Не побьём уродов в лагере, выйдут — много наших покрошат!»
Он достал из‑за пазухи короткий автомат, снял его с предохранителя, поставил на автоматический огонь, прицелился и дал две очереди по три патрона. Выждал и выдал ещё одну очередь пять патронов. И тут лес как будто взорвался — залп из полутора сотен стволов, плюс автоматические гранатомёты и тяжёлые пулемёты буквально выкосили десятки людей сразу. В этом месиве было непонятно, кто жив, а кто уже нет. Лагерь закрылся чёрным облаком пыли и грязи от взорвавшихся мин.
Николай опять с болью подумал о рабах, которые тоже попали под удар. Основная масса, конечно, была на работах у крепости, но многие были в лагере прислугой. Потом он отогнал все мысли и сосредоточился на мелькании фигур в прицеле.
Толчок в плечо — очередь в три патрона — упал — ещё толчок — два патрона — упал. Упал, упал. Ветку срезало над головой. Перед носом взвились фонтанчики из взметнувшейся земли. Он быстро откатился вбок. Рядом бухнула граната из гранатомёта, левое плечо дёрнуло осколком.
«Дебилы. Какого хрена они по одиночке палят из рпгэшек, им надо было бы огонь на машинах сконцентрировать». Ордынцы как услышали его. Справа рвануло несколько раз — видимо, по машинам садили. Один тяжёлый пулемёт затих, но остальные били так же, страшно и эффективно вычищая территорию лагеря. Николай прикинул — на территории лагеря лежали уже пятьсот трупов, но огонь с той стороны вёлся плотный, патрон не жалели.
«Видно, не только мы арсеналы захватывали, — с тоской подумалось Николаю. — Где подмога из крепости?»
Первый шок у врага прошёл, и ордынцы крепко залегли под прикрытием деревьев и кустов. Автоматические гранатомёты продолжали очередями долбить по лагерю, но эффективность их снизилась — на открытом месте остались одни трупы. Видно, не прошли в крепость парни. Погибли. Он пополз к основной группе, нашёл взводного, отдал распоряжение. Несколько десятков бойцов, прекратив огонь, поползли влево, обходя по дуге лагерь.
«Не успеют! — с досадой подумал Николай — Светает уже!» И действительно — вокруг уже посерело, отчётливо просматривались очертания деревьев, фигуры бойцов. «Через полчаса солнце должно взойти. Порежут наших», — он с яростью врезал по трухлявому стволу дерева перед собой, положил на него ствол автомата, и опять принялся истово палить по фигурам, угадывающемся на противоположной опушке.
Внезапно с тыла огрызающегося очередями врага поднялась мощная пальба. Из леса показались деморализованные мародёры. С фланга по ним ударила группа, ранее посланная Николаем. Пушки с автомашин прямой наводкой били по толпе. Толпа рассеялась, оставив на утоптанной земле лагеря сотни трупов. Разгром был очевиден. Около шестисот–семисот человек ушли, прорвавшись из огневых клещей. Их, конечно, не преследовали — нельзя загонять врага в угол, иначе он будет сопротивляться упорно, истово, борясь за свою жизнь. А так — ушли и ушли… Потом время будет, можно ими заняться.
Бойцы поднялись и осторожно, следя за ранеными, лежащими на земле с оружием в руках, пошли вперёд. Время от времени раздавались выстрелы — добивали тех, кто не бросил оружие. Были и случаи выстрелов по казакам. Такое подавлялось жестоко и сразу — разорванные очередями тела добавились к остальным трупам. Николай передал приказ — патроны экономить, хватит палить почём зря.
Он пошёл к камазам, стоящим на боевых позициях. Во время суматохи, поднятой после убийства вражеского вожака, машины сумели на малых оборотах подобраться на бугорок над лагерем, с которого предварительно разведчики сняли огневые точки врага. Глупо было бы думать, что главенствующая над местностью высота не будет занята — там оказались два пулемёта со всем расчётами. Николай похвалил себя, что заранее подумал об этом. Камазы стояли в ряд, в 20–30 метрах друг от друга. Средний камаз чадил, кабины у него практически не было. Прямое попадание гранаты разнесло передок так, что казалось — вместо кабины был распустившийся цветок из изогнутых лент железа. Все грузовики стояли на дисках — покрышки были разорваны в клочья пулями и осколками.
Орудийные расчёты были живы, но сильно изранены осколками — не только от гранат, но и осколками от броневых листов, закрывавших борта на полтора метра. Двое казаков были контужены, из ушей текла кровь — видимо, их оглушил взрыв гранаты в среднем камазе. Спасло автомашины то, что они встали за пригорком, покрытым кустарником. Обзору с машин это не мешало, тем более, что гранатомёты били навесом по площади, а вот по машинам стрелять было из лагеря труднее. Жалко было автомобили — их берегли для особых случаев, собирали из многих разбитых машин.
«Вот он, особый случай и настал, — думал Николай. — Ещё можно хоть пару восстановить. Печально, что ещё очень нескоро люди опять научатся делать такие машины. Но не до философии и плача — надо посмотреть как там дела у остальных».
Он пошёл к лагерю. Кровь, нечистоты, куски растерзанных тел покрывали всё пространство лагеря. Казаки бродили между трупами, собирали оружие, заглядывали в палатки оккупантов. Откуда‑то появились группы рабов, бывших рабов — которые с ужасов смотрели на эту мясорубку. Колян чувствовал опустошение, его немного мутило от запаха крови.
«К нему невозможно привыкнуть, как ни старайся, — думал он. — Пусть это — кровь врагов, но почему всегда так противно… Кто там говорил, что труп врага хорошо пахнет? Вот этого урода бы взять, да рожей в эту кучу кишков и крови. Тьфу!» — он повернулся и пошёл к своим бойцам.
Тёмная тень медленно, как минутная стрелка двигалась к частоколу лагеря. Всё вокруг молчало. Только тропические насекомые стрекотали, в кустах кто‑то шуршал, шелестел, двигался. После вечернего дождика земля была влажная, парила, пахла тленом и ночными цветами.
«Что‑то вроде ночной фиалки», — отстранённо подумал Виктор и медленно–медленно подтянул ногу. Пляшущий свет костров, освещавших границу лагеря врага, кидал отблески на бугорки, кусты и деревья, придавая им гротескные, фантастические очертания. Виктор отметил это в подсознании. Как у смертоносного механизма, запрограммированного на одну цель — убивать — все ресурсы его организма, все мысли были направлены лишь на то, чтобы добраться до чёрного строения, палатки, стоящей поодаль от командирского шатра. Это был пресловутый сортир, который регулярно посещал курбаши. Виктор сам вызвался на эту, практически самоубийственную задачу. Если кто и мог её выполнить, так это он, да, может быть, ещё Атаман. Но Атаману, само собой, не пристало, как простому бойцу ползать по сортирам. Виктор это вполне понимал. Слишком много людей от него зависят.
Бывший подводный пловец, диверсант по профессии, и по призванию души, он медленно полз, как червяк, по влажной земле. Убить‑то этого ордынского командира было не так уж и сложно, сложно было потом уйти живым. А Виктор собирался ещё пожить лет пятьдесят, по крайней мере. Да и Атаман никогда не одобрял эти порывы — Уррряяя! — грудью на амбразуру. Людей осталось немного на планете, все наперечёт, гибель каждого казака ослабляла остальных, уменьшала их шансы на выживание. Напутственными словами Николая было: «Мы на тебя надеемся! Вернись живым!» А он умел выполнять приказы человека, которого бесконечно уважал. Впрочем, он немного завидовал Атаману: добиться такого уважения и поклонения мог только настоящий лидер. Мужчина с большой буквы. Все знали, что тот не гнушался подставлять свою грудь под пули, и мог сделать больше, чем все остальные.
Виктор медленно прополз между кольев, воткнутых в землю и связанных чем‑то вроде плетня. Ещё из леса он заметил, что в этом месте плетень из кольев и лиан был сделан неаккуратно — между лианами и землёй остался промежуток, достаточный для того, чтобы проползти, почти не коснувшись спиной ограждения. Бугристая земля укрывала его от внимательных взглядов часовых. Он знал, что человеческий глаз через многие часы наблюдения «замыливается», бдительность у клюющих носом сторожей теряется, и быстрое движение может привлечь их внимание.
До сортира было еще метров тридцать голой, утоптанной земли плаца. Альтернативы не было, нужно было рисковать. Мимо него прошёл очередной наряд. Один из врагов остановился, оглядывая забор, расстегнул ширинку и начал журчать струёй, чуть не попадая на замершего Виктора. Виктор вжался в землю. Брызги мочи стучали по капюшону, похожему на пучок травы. Спецназовец яростно матерился про себя, мечтая сейчас же взять этого урода за вонючий отросток и отхватить его по самое горло. Потом его неожиданно пробило на смех и он начал ржать про себя, хотя и понимал, что в ситуации комичного не было ни на грош — видимо, давала о себе знать нервная нагрузка.
Наконец охранник застегнул ширинку и ускорил шаг, догоняя напарника. В запасе у Виктора было секунд 10 до тех пор, пока наряд часовых не пойдёт обратно. Он приподнялся на колено, вскочил, согнувшись и бесшумно, как волк из засады, понёсся к нужному строению. Через 4 секунды он был там, ещё через две он приподнял полотно и втянулся внутрь.
«Всё. На месте, — подумал он. — Теперь надо обдумать, как встретить засранца. Сидеть тут — гарантированная смерть. Перед посещением сортира командиром охрана сортир осматривает. Значит — только в яму прыгать».
Его перекосило от отвращения, но Виктор зажал волю в кулак, отключил все чувства, кроме мысли о необходимости выполнить приказ и выжить, и стал искать способ, как попасть в выгребную яму. Стало понятно, что через дырку в настиле он не пролезет. Беглый осмотр дал результат — настил из досок и толстой фанеры, видимо, собранной из разграбленных домов фермеров, накрывал яму. Над центром ямы громоздилось что‑то вроде стульчака, покрытого по краям ковром. Над стульчаком, по мусульманским обычаям, висел кумган, наполненный водой для подмывания. Настил не был жёстко прикреплён к земле, он покрывал яму, держась в квадратном углублении.
Виктор подцепил довольно увесистый настил и стал протискиваться под него, матерясь и надеясь, что эта сволочь не успела много нагадить за время осады. Наконец он скользнул в яму, плюхнувшись ногами в полуразложившееся в тёплом климате и кишащее насекомыми дерьмо. Даже его, привыкшего к любым запахам бывалого вояку, потянуло блевануть. Он с трудом остановил подкатившее к горлу содержимое желудка, задержал дыхание и постарался отрешиться от вони, войдя в состояние наподобие транса. Это помогло, через какое‑то время нос притерпелся, и вонь стала не такой ощутимой. Виктор развязал завязки маскхалата, достал из‑за пазухи небольшой, но мощный стальной арбалет, натянул тетиву и вложил арбалетный болт. Он ещё в допотопное время умел хорошо обращаться с арбалетами — они стояли на вооружении спецслужб, так как были мощным, высокоточным и бесшумным оружием. Он с сожалением вспомнил свой пистолет ПСС, оставшийся в далёком прошлом — с ним всё было бы намного проще. Но что есть, то есть. Хорошо хоть арбалеты стали массово производить — спасибо Атаману.
Время тянулось медленно. Виктор стоял, оперевшись спиной на стену ямы в полутрансе, держа в вытянутой, расслабленной руке заряженный арбалет, ноги его упирались в противоположный край неглубокой ямы. Наконец вверху зашумели, что‑то загыргыкали на неизвестном языке — видимо, по–чеченски, затем в палатку заглянули двое охранников, осмотрели помещение, вышли. Виктор напрягся и замер. Послышались шаги человека. В тишине звякнула пряжка ремня. Виктор присел на корточки, чуть не касаясь задом испражнений (тут уже было не до нежностей), посмотрел вертикально вверх, направив туда арбалет. Над дыркой мельтешился зад курбаши, тот явно целился усесться на стульчак. Виктор изобразил шипящий звук, курбаши изменил траекторию приземления зада и испуганно заглянул в дырку стульчака.
На секунду в дырке мелькнули чёрные глаза на заросшем бородой безусом лице. Диверсанту хватило этого времени за глаза — арбалетный болт сорвался с загудевшего тетивой оружия и пробил череп курбаши через глаз, застряв в затылочной части черепной коробки. Враг не успел крикнуть, чтобы подать сигнал, и лишь ткнулся лицом в дырку стульчака, нависнув над ямой и капая на Виктора кровью из раны. Струйка чёрной крови залила одежду, кровь капала на шевелящийся ковёр насекомых.
Ещё не прошли последние судороги по телу убитого, как Виктор начал в срочном порядке эвакуироваться из вонючей ямы. Он попытался поднять настил, но курбаши был довольно тяжёлым и его попытки не увенчались успехом. Виктор запаниковал — ему не хотелось подыхать в яме с дерьмом. Он с невероятным усилием в отчаянии приподнял настил и скользнул наверх, раздирая одежду щепками и торчащими в них гвоздями.
За стенами палатки пока было тихо. Он облегчённо вздохнул, ужом прополз под палаткой и выбрался на плац, освещаемый не только кострами, но и встающим утренним солнцем. Через секунду он наткнулся на наряд охранников, изумлённо взирающих на странную бесформенную фигуру, залитую кровью и воняющую, как три сортира. Эта двухсекундная задержка спасла Виктора — он пружиной взметнулся с земли к стоящим столбами часовым, выхватил из рукавов два острых, как бритва, ножа — они ждали своего времени в пристёгнутых к предплечьям ножнах, и вот один из часовых уже прижимал обе руки к шее, из которой струилась тёмная кровь, а в глазнице второго торчал нож. Виктор выдернул нож и спринтерским рывком бросился к изгороди. Счёт шёл уже на доли секунды.
Он сходу рыбкой перелетел плетень под гортанные крики и выстрелы сзади — видимо, его заметила личная охрана курбаши. Больно ударился о землю, так, что из груди выкинуло весь воздух и сознание замутилось. Не позволяя себе расслабиться, он после падения перекатился вправо. Тотчас же в то место, где он упал, ударило несколько автоматных очередей. Скрываясь за буграми и деревьями он быстро пополз в глубину леса, где можно будет подняться и бежать. Через несколько десятков метров он понял, что поднять голову невозможно — сзади вёлся плотный огонь из автоматического оружия. Крики преследующих были всё ближе. В душе Виктора защемило — неужто всё?!
Он залёг за большим бревном, приготовил пистолет и гранаты — уж если подыхать, так нескольких духов с собой хоть унести. Всё равно живым им даваться нельзя — он видел, что духи делают с пленными. Лучше смерть. Виктор дёрнул чеку гранаты, подождал, удерживая скобу, потом, дождавшись приближения карательного отряда, по широкой дуге кинул в их направлении смертоносный плод. Эфка разбрасывает осколки на 200 метров — некстати вспомнилось ему, и он вжался в землю за бревном.
Грохнул взрыв. Над головой с визгом пронеслись осколки гранаты, отрикошетив от замшелых булыжников. Голоса гортанно закричали, кто‑то застонал и что‑то быстро заговорил визгливым стонущим голосом. Виктор взял вторую гранату и опять метнул в том же направлении. Грохнул еще один взрыв. Гранат больше не было. Казак достал Стечкина и поставил его на стрельбу очередями. Виктор любил этот пистолет, мощный, очень удобный для ближнего боя. Конечно, было и оружие скорострельнее и современнее, но у всех есть свои тараканы в голове, так и он считал Стечкина одним из лучших пистолетов и управлялся с ним виртуозно. Благо, что Стечкиных и патронов к ним в Арсенале было очень много — видимо, после того, как пистолет сняли с производства в 1958 году, большая часть уже сделанных пистолетов отправилась на стратегические склады. Там они и дождались своего часа, лежа сотнями тысяч в промасленной бумаге. Вода Потопа не смогла их испортить — оружие упаковывали на века.
Впереди мелькнула тёмная фигура преследующего. АПС выпустил очередь из двух патронов, тяжело толкнув Виктора в руки. Он стрелял, стоя на коленях за деревом, держа тяжёлый двадцатизарядный пистолет двумя руками. Ещё очередь… ещё… ещё… ещё… Пули хлестнули в дерево, за которым он укрывался. Виктор упал на землю и откатился в сторону за другое дерево, судорожно дыша и наблюдая, как пули взрывают чащу там, где он укрывался до того. Тёмные фигуры с гортанными криками наступали, паля впереди себя так, что Виктор не мог поднять головы, и только отстреливался в направлении наступающих, чтобы хоть как‑то их придержать.
«Осталась одна обойма, — отстранённо подумал он. — Кранты, похоже… Чего наши‑то молчат?!» И тут, словно в ответ на его вопрос, впереди, откуда шли враги, прорвался ад. Поднявшихся на ноги врагов, бежавших к нему, как будто снесло ураганом. Осколки гранат, тяжёлые пулемётные пули косили лес. Летели щепки, падал, как подсечённый гигантским серпом кустарник. Виктор, вжимаясь в землю, быстро пополз вглубь леса — преследователем было уже не до него — начался основной этап операции. Через несколько десятков метров он уже смог встать на ноги и быстро побежал, огибая по дуге лагерь, уходя из‑под огня своих.
Когда рядом перестали свистеть пули, Виктор вышел к ручейку, текущему в небольшом овражке. Он тяжело опустился на берег возле тихо журчащей, прозрачной струйки, обрамлённой пышными оранжевыми цветами, откинул с плеч маскхалат и упал навзничь, прижимаясь щекой к сочной траве. Через час он очнулся от дрёмы, до конца стащил с себя вонючий, залитый кровью и измазанный дерьмом костюм, и кинул его в ручей — пусть отмокает. Стянул сапоги, вымазанные по колено в содержимом выгребной ямы, и его опять чуть не вырвало. Он подполз к ручью и, борясь с приступами рвоты, стал отмывать обувь — ходить‑то надо в чём‑то, а теперь не то время, чтобы разбрасываться обувью и одеждой. Не пойдёшь же в гипермаркет покупать новые кроссовки.
Через полчаса сапоги кое‑как были отмыты, а вот маскхалат так и вонял, как куча говна, сколько бы Виктор не полоскал его в ручье. Он отчаялся отмыть одежду, плюнул, повесил маскхалат на ветку дерева (Атаман простит), оставшись в обычных, пропотевших насквозь, мокрых полотняных широких штанах и рубахе армейского болотного цвета. Подумал, разделся догола и тоже выполоскал их, зайдя выше того места, где стирал маскхалат и мыл сапоги, решив — всё равно мокрый, так лучше не от пота, а от воды. Тем более, что замёрзнуть было невозможно — скорее вспотеешь. Тропики есть тропики…
Можно было, конечно, ходить и голым. Но каждая царапина, нанесенная насекомыми или ветками деревьев, во влажном тропическом климате грозила перерасти в полноценный нарыв. Потому плотная полотняная рубашка и штаны в лесу были просто необходимы. Цвет же их обычно был камуфляжным. Яркие, кричащие цвета у бойцов не поощрялись. Любитель всего яркого тут же становился предметом насмешек и порицаний со стороны опытных казаков.
Виктор выжал одежду, похлопал ей в воздухе как кнутом, выбивая последние остатки влаги, оделся, морщась от прикосновений холодной одежды к разгорячённому телу, нацепил на себя арсенал личного оружия — два ножа на предплечья, нож в ножнах, приделанных к рубахе на спине у воротника (он перенял это у Атамана). Потом вложил в самодельную кобуру скрытого ношения Стечкин, прикрепил справа арбалет и болты к нему. Попрыгал, проверяя — не болтается ли что из навески и не гремит ли, демаскируя его в джунглях. Задумался — куда идти? «Надо в тыл к нашим идти — иначе можно попасть под огонь, сейчас, после резни, враги рванули в лес, можно напороться на группу и пропасть не за грош». С этими мыслями Виктор сориентировался на местности по солнцу и по течению ручья и тихо, по–звериному зашагал в нужном направлении. Через три часа скольжения через лес он услышал впереди голоса и конское ржание. Выйдя из‑за дерева, он поспешил к своим — подходила основная группа, спешащая на подмогу на взмыленных, усталых конях. Операция продолжалась.
Ещё не успели остыть последние трупы врагов, как прибыла подмога из Роси. 350 человек, измученные переходами, на выбившихся из сил лошадях. Николай осмотрел прибывших и решил — сегодня войны для них не будет. Лошадей расседлали и под охраной отправили пастись, бойцы занялись осмотром лагеря врага, сбором трофейного оружия и боеприпасов, выставив вначале плотные заградительные группы — возможность того, что враги очухаются и вернутся с желанием отомстить слишком велика. Впрочем, решил Атаман — вряд ли такое может случиться. Они деморализованы, разбиты, сильного вожака у них нет. Время покажет — прав он или нет.
Вокруг ранее осаждённого города творилась суета. Ржали лошади, в ворота, покрытые вмятинами и выщербинами, входили и выходили люди, стаскивалось барахло из лагеря противника. Похоронные команды собирали убитых, стараясь складывать трупы осаждавших в одну сторону, а трупы рабов и защитников города — в другую. Часто они не могли определить, кто есть кто в этой мясорубке. Над полем боя тучами жужжали мухи, за деревьями подозрительно суетились тени каких‑то животных. К вечеру все трупы и части тел были собраны и уложены на приготовленные заранее штабеля из сухих брёвен — количество нуждающихся в захоронении было таково, что не было ни сил, ни возможности закапывать их в землю. Тем более, что в тропическом влажном климате существовала опасность возникновения эпидемии болезней — кто знает, какие болезни могли занести с юга пришельцы. Запылали костры и над лесом потянулся удушливый запах сгоревшего мяса. Он отдаленно напоминал запах шашлыка, но только этот запах был каким‑то сладковатым, удушливым и навевал память о фашистских концлагерях с их крематориями. Люди пробегали возле города, зажав нос и рот платками, намоченными в воде, но ничего не помогало от всепроникающей смердящей жути.
«Долго ещё останется в памяти людей эта мясорубка. Обрастёт фантастическими подробностями, приукрасится и все забудут этот тяжёлый запах горелого человеческого мяса» — думал Колян. Он не позволял себе расслабиться и спал только урывками. Пока по лесу бродит полтыщи разъярённых бандитов — тут не спать, тут к бою надо готовиться. И он готовился. Ночь и следующее утро прошли в подготовке к облаве. Наконец все подразделения были окончательно выдвинуты на стартовые позиции, пошёл отсчёт времени. Начало облавы наметили на 13.00. Николай обдумал всю операцию заранее, обсудил её с командирами взводов и собрал всех за полчаса до выхода возле ворот города:
— Начало операции 13.00. Идём цепью, пешком, без лошадей. Оружие на одиночные выстрелы. Стараться больше пользоваться холодным оружием, чтобы не зацепить выстрелами своих, по возможности. Если возможности нет — всё как обычно. Пленных не брать — наша задача очистить леса от бандформирований, а не кормить потом кучу пленных, которые того и гляди ударят тебе в спину. Впрочем, если будут сдаваться сразу, без выстрела и агрессии — кучкуйте их где‑то, будем рассматривать возможность сохранения им жизни, если они не запятнали себя зверствами. Я, правда, сомневаюсь, что такие там есть. Командиры взводов строго следят за тем, чтобы цепь бойцов не рвалась, а в тылу не остались группы боевиков. Всё. Время пошло. Ответственный за операцию — командир второго взвода Сазонов. Связь держим через вестовых.
Николай повернулся и пошёл к крепости, сопровождаемый охраной из двух казаков и неизменных девушек, которые расслабленно стояли возле него, демонстративно полуприкрыв глаза, и с улыбкой Монны Лизы рассматривали окружение вокруг Атамана. Их расслабленность была нарочитой — глаза бегали по секторам, не останавливаясь долго ни на одной цели, а руки находились близко от пояса с кучей навешанного на нём смертоносного оружия. Из‑за спины торчали рукоятки мечей типа катаны — девушки предпочитали их другому виду холодняка — казацким шашкам. Шашки были более тяжёлыми, массивными и больше подходили мужчинам, чем этим гибким красоткам.
Колян хмыкнул про себя: «Красуются, засранки, перед толпой мужиков. То‑то они все глаза сломали на их сиськи и задницы. Надо построже цыкнуть на них, а то совсем что‑то распоясались, чуть не голышом уже бродят. Стареешь, что ли, Колян? Когда это тебя так заботила нравственность и способ, которым девки сиськи прикрывают?» — он слегка загрустил и, сопровождаемый эскортом, вошёл в ворота.
Пройдя метров двести по улице, Николай заметил вывеску «Таверна золотой гусь». Ему вдруг ужасно захотелось выпить чего‑нибудь, пива или хотя бы морса, и он решительно толкнул двери заведения. Внутри было довольно шумно, хотя места и были.
На вошедших почти никто не обратил внимания. Николай пошёл к дальнему от входа столу и сел за него лицом к входу. Парни из охраны остались снаружи, у выхода, девушки сели с ним рядом, настороженно разглядывая зал харчевни. Осада как‑то мало сказалась на веселье людей, а, может, как раз и подстегнула безудержное пьянство. В отличие от Роси, больше похожей на законопослушный столичный город, Новый Владимир наводняло множество всякого криминального и полукриминального народа. Николай давно уже не был тут, с тех пор как организовывал захват города, и то, что он увидел, напомнило ему Заводской район Города, в котором он вырос до Потопа. Какие‑то жёсткие, шпанские лица, бегающие глаза, подозрительные разговоры. От персонажей из прежней жизни их отличало только то, что практически все имели на поясе ножи или холодняк вплоть до сабель, у многих были арбалеты или огнестрельное оружие.
К Николаю подошла официантка принять заказ и сообщила, что может предложить им только яичницу, куриную лапшу и морс — как бы извиняясь, посетовала, что подвоза после осады ещё не было, только солонина да куры. Атаман, конечно, солонину не захотел, поэтому заказал себе и своим охранницам яичницу. Официантка предложила выпить чего‑нибудь покрепче — в меню был местный аналог водки или, точнее, самогон, он отказался.
Через несколько минут глиняные тарелки с яичницей, соком и хлебом стояли перед ними. Расправляясь со своей порцией, Николай ощутил сильный голод и с наслаждением рвал зубами горячий белок с оранжевыми глазками. Совсем некультурно, с удовольствием собрав остатки яичницы кусочком хлеба, он откинулся назад на деревянном грубом стуле со спинкой и стал прихлёбывать колодезную воду с раздавленными в ней лесными ягодами.
«Облава должна пройти нормально, — думал он. — Духи деморализованы, рассеяны по лесам. Конечно, всё это продлится не один день, глупо было бы думать, что сейчас их всех переловят. Там ребята опытные, ещё не один наш поляжет, прежде чем их выковыряют из чащоб. Как ни старались, а несколько бойцов всё‑таки полегло… Ну, да против тысячи с лишним их трупов несколько человек — ничто. Но почему же так щемит сердце? Никак ты, Колян, не научишься терять своих».
Через его лоб пролегла тяжёлая складка. Он в очередной раз отхлебнул из кружки с грубым рисунком, и неожиданно насторожился. В харчевне явно назревал скандал — пьяные мужики о чём‑то громко спорили, потом начали виртуозно материться. Николай стал прислушиваться к предмету разговора и вдруг с удивлением и досадой понял, что хают как раз его и его бойцов. Несколько здоровенных оболтусов кричали, что этого урода Атамана надо подвесить за яйца, что они сами тут в своём городе должны управляться, а не налоги платить, и что они должны свои деньги чеканить, а не эти «николашки». Для него явилось открытием, что деньги, производство которых давно уже наладили в Роси, прозываются николашками.
— Прикинь, Ваван, я повёз мак, хорошо бы наварился на югах! Я с хачами дагаварился, двух тёлак туда ещё повёз, они харошее бабло мне бы атстегнули, а эти уроды с поста всё забрали, девак забрали, саломку пажгли! Я бы етава Никалашку за яйца подвесил!
— Да казлы внатури. Хачи бы вошли в город, мы бы тут нармально жили… Припёрлись эти, суки нежданные.
Николая не удивили эти проявления человеческой подлости — после потопа кого только не выбросило волной на размокшую землю. Увы, порой совсем не тех, кому бы следовало жить. Они творили свои пакостные дела потихоньку — кого‑то ловили, судили и безжалостно истребляли, кто‑то затаивался. Эти твари только по закоулкам бродили и гадили, как крысы. Крысы разносили заразу, заразу бунта, неповиновения, разложения власти. Это надо было пресекать при каждом удобном случае.
Николай тихо закипал, сжав в руке кружку. Сбоку замерли девушки охраны. Он впился взглядом в болтающих ублюдков — их в компании сидело человек шесть, все крепкие, возрастом от двадцати до тридцати пяти лет. Кто‑то из посетителей сделал им замечание, попросив разговаривать потише, да и вообще — какого черта они хают казаков, которые освободили их от осады! Те начали поливать матом мужика, обратившегося к ним, а один полупьяный урод неожиданно разбил кружку о его голову. Оглянулся, радостно заржав и заметил тяжёлый взгляд Николая. Сначала он, было, замер, ему показалось странным, что этот седой худощавый мужик далеко за сорок смотрит на него, как будто ничего не боится и видит перед собой мокрицу, потом алкоголь захлестнул тупой агрессивный мозг и парень крикнул Коляну:
— Чо уставился?! Мужика что ли не видал давно?! Так ща покажу, — и он заржал, поддерживаемый своими быдлоганами–дружками.
— Да нет, гандон, мужиков я вижу каждый день, а вот говорящее гавно нечасто…
— Чо ты сказал, покойник ходячий?! — группа шпанюков с грохотом поднялась с места и подалась в его угол. — Щас мы тебя вместе с твоими тёлками отымеем!
— Прикрывайте спину, — негромко проговорил Николай, и девушки напряглись в ожидании. Он подвинул стул из‑за стола так, чтобы ноги свободно лежали в проходе, дождался, когда говорливый бандит попытается с разгона ударить его ногой в грудь, пропустить ногу вбок и, приподняв, дёрнул вверх. Парень упал, как подрубленный, ударившись головой о выскобленный пол, хакнул, выпуская из приложившейся о пол спины воздух, и закатил глаза в обмороке. Николай, не прерывая движения, крутнул ему ступню ноги, сломав ее у самого ботинка, и тут же добил ударом пятки в шею. Шея хрустнула, парень дёрнулся и затих. Все замерли столбами, глядя на эту картину. Потом какая‑то женщина визгливо и страшно завопила:
— ААААААА, убивают! — и бросилась из кафе. Это сработало, как спусковой механизм, и один из спутников убитого закричал:
— Гля! Он, сука, завалил его! Вали их, пацаны! — и потянул из‑за спины обрез ружья, страшное в ближнем бою оружие. Колян сунул руку за спину, мелькнуло узкое серебристое лезвие метательного ножа, и уже бандит с лупарой забыл о ней и схватился за горло, из которого торчала острая серебристая рыбка. Тут же глухо тренькнули арбалеты справа и слева и ещё два бандита упали с болтами в глазницах. Спутницы Николая прыгнули вперёд, как куницы к несчастной жертве, дугой мелькнули из‑за спины блестящие катаны, и оставшиеся двое негодяев рухнули, захлёбываясь в своей пузырящейся как шампанское крови. Николай отстранённо подумал — лёгкое девки перерубили.
В дверь ворвались двое охранников, остававшихся снаружи — крик официантки всполошил всех в радиусе ста метров.
«Она вопит, как пожарная машина, спешащая на вызов», — отметил Николай и усмехнулся про себя. Вряд ли уже кто‑то помнит, как сигналила пожарная машина, а вот как трубит слон или ревёт тигр, многие знали — в последнее время стали доходить слухи о появлении этих животных в степи. Благо, и корма и дичи было много, а всё зверьё Потопом разбросало по свету.
Охранники ошеломлённо осмотрели поле боя, посмотрели на Атамана, спокойно достававшего из кармана кошелёк, на двух девушек, похожих на злобных Горгон, с окровавленными клинками в руках, с которых стекали капли крови на ещё не залитый тёмно–красной лужей участок пола. Один из них вдруг почему‑то спросил:
— Вы всё, пообедали?
От неожиданности Николай, девчонки, а за ними и залегшие на пол посетители харчевни, начали истерически смеяться. Буквально ржать, смахивая слёзы. Катька в приступе смеха, опёршись на меч, выдавила:
— Пообедали… А это вот десерт! — и опять зашлась в смехе.
Николай немного посмеялся, заставил себя успокоиться. Смешного‑то было мало — людей поубивали, какой смех, но никак не мог ощутить вину или раскаяние — таких уродов давить нужно. Эту «пятую колонну» никак нельзя было оставлять в тылу. Такие вот и бьют в спину…
Послышался топот, в кафе ворвался вооружённый отряд казаков, видимо, вызванный кем‑то из посетителей. Девушки опять подняли мечи, прикрывая Николая, но казаки узнали Атамана. Старший наряда рассказал, что к ним прибежала женщина, которая с криками и плачем рассказала, что в кафе передрались бандиты между собой и всех убивают. Вот они и приготовились к худшему. Николай подозвал боязливо выглядывающую из‑за плеч казаков официантку и спросил:
— Сколько с меня?
Она дрожащими губами назвала сумму, причитающуюся за заказ. Николай выудил из кошелька несколько серебряных монет с гербом Войска и оставил их на столе. Потом указал пальцем на лежащие в луже крови трупы и сказал:
— Обыщите их — деньги пусть официантка заберёт за уборку и ущерб заведению. Оружие и боеприпасы соберите, трупы пусть похоронная команда заберёт.
Охранницы вытерли лезвия катан об одежду убитых, текучим шелестящим движением воткнули мечи назад, в ножны за спиной, и Император с группой сопровождающих лиц последовал дальше, размышляя о том, что только соберёшься спокойно морсу попить, так нет — обязательно какие‑то суки испортят настроение. Всё равно, как в говно наступил — вроде и оттёрся, а вонять еще долго будет.
Внезапно он развернулся и опять нырнул в кафе, подошёл к одному из трупов и выдернул из его горла метательный нож. Потом тщательно его оттёр и вернул в ножны рубашки — какого хрена его бросать тут, привык уже к лезвию, без него как голый.
Так и закончился первый день Атамана в освобождённом городе. Николай шёл и думал — всё как всегда — жизнь налаживается. И тут, как обычно, появляются какие‑то уроды, которые обязательно хотят эту жизнь испортить. Неймётся им.
«Этак скоро и до переворотов доживём, — угрюмо прикинул он. — Ой, неспроста эти брожения, неспроста, вполне может оказаться, что среди тех, кто примкнул к Войску Казачьему, есть засланцы из Орды. Не впрямую нас взять хотят, так изнутри развалить. Надо поговорить об этом с Диманом. Не нравится мне всё это».
Николай шёл по улице Владимира в раздражённом состоянии. В голове всё время вертелось:
«Что, пора начать репрессии? Ну а ты что, Колян, хотел, чтобы все тебя любили, все радовались жёсткому порядку и тебя славили? Почему ты до сих пор не организовал свою полицию? Димановские агенты не в счёт — всё‑таки, он армейская спецслужба, а не менты. Ментов захотел развести на улицах? Только гаишников не хватало», — он фыркнул и тихонько засмеялся. Охранники покосились на него удивлённо — чему командир смеётся, ведь вокруг вроде ничего смешного нет, потом опять сосредоточились на сканировании улиц, по которым они шли и осмотре людей, которые попадались навстречу.
Николай шёл довольно быстро, ходко переставляя ноги в мягких кожаных ботинках. Неосознанно он тоже следил за проплывающими мимо справа и слева домами, за переулками, в которых шла какая‑то городская жизнь. Кто‑то куда‑то спешил, пробегали мальчишки в трусах по своим важным делам. Шли женщины, едва прикрытые кусками ткани, многие в широких соломенных шляпах, которые вошли в моду в послепотопное время — они хорошо защищали от солнца кожу, обгоравшую на солнцепёке у бледнокожих европеек. Какое бы ни было время — до потопа или после потопа — женщин всегда беспокоило наличие веснушек или облезшей кожи на своём носу. Вдоль длинной, прямой улицы выстроились ряды лавок, продающих всё — от продуктов питания до башмаков и холодного оружия, выкованного самодеятельными кузнецами. Мир скатился в средневековье. Когда закончатся последние боеприпасы к огнестрельному оружию, оставшемуся с допотопных времён, регресс продолжится ещё быстрее.
Николай думал над этим — нужно было в кратчайшие сроки преодолеть период Тёмных времён, как он для себя обозначил время между Потопом и новым подъёмом цивилизации. Он уже не задумывался над тем, надо ли ему это или нет. Если он хочет выжить, он не сможет сделать это в одиночку в новом мире, значит, нужно объединить своих соратников и с их помощью подмять под себя этот мир. И плохо будет тому, кто будет противиться изменениям — Колян давно приучил себя поступать ЦЕЛЕСООБРАЗНО, то есть так, как необходимо, даже если со стороны кажется, что это негуманно и жестоко. В ближайшее время ему предстояло выловить максимальное количество ушедших в леса бандитов и истребить их, а также отправить разведчиков в разные стороны, под видом торговцев или просто бродячих искателей счастья.
К вечеру все, кого застигнут с оружием, будут убиты, а те, кто просто убежал, охваченный всеобщим ужасом — рабы, притащенные с собой захватчиками, местные жители, которых тоже превратили в рабов — те будут собраны в фильтрационном лагере на месте лагеря осаждавших до расследования. Надо было выделить из их числа скрывшихся в массе людей боевиков и уничтожить.
Торговцы регулярно приносили известия о том, что творится на территориях, подвластных казакам, а так же о тех местах, которые не попали в зону влияния Орды и Казаков. Населения там было мало, а власти и вовсе не было никакой. Эти белые пятна могли принести много неожиданностей и, вполне вероятно, неприятных. У Николая возникла мысль разослать группу ловких бойцов для исследования этих территорий, не опасаясь, что они погибнут там, как большинство из простых людей. Этаких одиноких рейнджеров, ниндзя–ковбоев, задачей которых был бы сбор информации для нужд Войска Казачьего.
Первым, кто пришёл ему на ум, был Виктор. После того, как он ликвидировал курбаши и вышел живым из передряги, Николай был уверен, что если кто и может соответствовать требованиям Атамана, так это он. Найдутся и ещё такие одиночки, для которых дисциплина в тягость, а тяга к путешествиям, бродяжничеству и приключениям неодолима. Мужчины 25–35 лет, не обременённые по каким‑то причинам семьёй и детьми, были редкостью — к этому возрасту у казака уже давно имелись семьи и дети, за исключением бойцов особого корпуса, связанных контрактом. Нужны были те, кто мог бы выжить в одиночку без поддержки власти, но притом был совершенно лоялен ей.
Мысли Николая снова сходились на корпусе «янычар», функционировавшем уже давно и очень успешно. Проблема была только в том, что кадеты были слишком молоды, неопытны, и направлять их в свободный поиск было бы опрометчиво. Половину корпуса составляли девушки — тем вообще нечего делать в одиночной разведке, Николай был в этом совершенно уверен. Вид соблазнительной одинокой девушки в диких местах неизбежно вызовет агрессию и желание ей обладать. Кому известно, что девушки–кадеты владеют оружием и рукопашным боем совсем не хуже парней, а иногда и лучше? Взять, к примеру, охрану атамана, которая по уже сложившейся традиции набиралась из выпускниц корпуса.
С этими мыслями Николай дошел до здания управления местного отделения казаков. Атаман, не глядя на вытянувшихся при виде командира охранников здания, быстро взлетел на высокое крыльцо, прошёл по вытертому паркету к кабинету начальника гарнизона и распахнул высокую деревянную дверь так, что она хлопнулась о стену. Комендант сидел за столом и вскочил на ноги при виде сердитого Атамана.
— Сидишь, мать твою! А у тебя по городу разгуливает шпана! Людям жить не даёт! Мне что, самому тут чистку устраивать?! Ты нахрена мне тут сдался? Тебя отправить коней пасти, если ты такой болван?
Комендант краснел, бледнел, пытался что‑то сказать, но Колян не давал ему произнести и слова, нависнув над ним и опираясь руками на большой дубовый стол, который не смогла испортить даже сырость Потопа.
— Ты что, скотина, развёл тут сепаратистов? Ты или никакой комендант, или… — Стоп. Николай замолчал и задумался. Что‑то не стыковалось. Как охрана города могла пропустить и не заметить вооружённых людей, которые не состояли в казаках, вели себя откровенно вызывающе и свободно перемещались по городу? Он обернулся:
— Ребята, ну‑ка прикройте дверь и возьмите её на прицел! Что‑то тут нечисто… Снимите автоматы с предохранителя.
Охрана достала из‑за спины «кедры» и распределилась — девушки прикрывали спину Николая, двое парней взяли на прицел дверь, закрыв её.
Николай снова обернулся к коменданту. У того бегали глаза и все лицо покрылось красными пятнами:
— Сдай оружие. Быстро, но аккуратно. Иначе девчонки тебе башку снесут.
Комендант с ненавистью посмотрел на Николая, достал пистолет — обычный макаров, с потёртым воронением ствола — видимо, ещё из запасов отделения внутренних дел. Николай осмотрел пистолет, поставил его на предохранитель, выщелкнул обойму, поглядев на тупые округлые концы пуль, загнал её обратно и сунул макаров за пояс сзади.
— Теперь поговорим. Я не верю в такие совпадения. С чего это осада была именно на этот город? В городе бродят неизвестные шпанские личности, нас, считай освободителей, приняли как‑то прохладно. Действий против осаждающих, насколько я понял, не было — все отсиживались, изображали бурную деятельность. Что это значит? А значит это, что какая‑то сука организовала заговор. Сепаратисты. Насколько я понял. И без коменданта это не обошлось, да, Олег? Тебя Михаил рекомендовал на эту должность, я с него ещё спрошу. А пока с тебя. За дурака меня держали? Колись, что тут за шалман развёл. Иначе сейчас уши отрежу нахрен, — Николай потянул из ножен на предплечье булатный «кудеяровский» нож и шагнул к коменданту, справа обходя стол.
Это его спасло. Комендант, видимо, нащупав приделанный к крышке стола снизу пистолет, нажал на спусковой крючок и дважды выпустил пули в сторону Атамана. Если бы Николай вовремя не шагнул в сторону — случайно, впрочем, тупоносые пули, пробивающие лёгкий армейский бронежилет, размозжили бы ему тазовые кости, вылетев через зад. В который уже раз в жизни его спасла удача, а Смерть не забрала его. Одна из пуль всё‑таки рванула левое бедро, оставив глубокую царапину, сразу засочившуюся кровью. Следом за этим комендант нырнул вниз, за прикрытие огромных тумб стола, взорвавшихся фонтаном деревянных щепок. В комнате как будто включилась огромная циркулярная пила — девушки молниеносно открыли огонь из автоматов. Николай отпрыгнул к окну, чтобы не попасть под перекрёстный огонь охранниц, прижался к стене, одновременно вырывая из‑за пояса пистолет коменданта. Он направил пистолет на место, где сидел комендант.
Коменданта не было. Подойдя к тому месту, где он сидел, Колян обнаружил в полу люк. Его было еле заметно, срабатывал он при нажатии на кнопку, врезанную в пол и скрытую под тумбой стола — это было обнаружено при осмотре. Только вот теперь кнопка не работала — видимо, была заблокирована с другой стороны.
— Так, ребята. Похоже, мы влипли. Главное выбраться отсюда, мы не знаем, сколько их тут в здании. Берегите патроны, поставьте на одиночный огонь. Пошли в коридор, все аккуратно. Стрелять наверняка. И без героизма давайте. Ну, пошли! — Николай открыл массивную дверь кабинета, высунул голову и осмотрелся. Рядом с головой впилась в дерево пуля, а справа и слева слышался топот множества ног.
— Заходи! Они там зажаты, им некуда деться! Атаман попался!
Николай отпрянул назад — коридор был заблокирован. Он схватил деревянную швабру, стоящую в углу, вставил её в ручки двери и крикнул:
— Быстро сюда двигайте шкафы, дверь блокируем! Скорее! — в дверь начали бить ногами, потом несколько пуль, отрывая длинные щепки, прошили её. Охранники двигали тяжёлые, наполненные какими‑то папками и документами шкафы, скрежеща ножками по паркету. Один шкаф, другой — наконец, удары в дверь стали глуше, зажатая тяжёлыми шкафами, она перестала колебаться от ударов снаружи, а выстрелы стихли. Нападавшие затихли — видимо, решали что делать. Обратного пути у них не было. Ясно было, что Атаман так просто это не оставит, не спустит на тормозах. Верные власти люди в городе были — в основном, они находились на боевом дежурстве у огневых точек на стенах и в казармах рядом со стеной, но добраться до них заблокированным казакам было невозможно, как и предупредить. Николай с грустью вспомнил о сотовой связи и усмехнулся про себя — чего только в голову не придёт в трудный момент. Голова у него, как случалось обычно в критических ситуациях, работала быстро, мысли были хрустальны, ясны и холодны.
— Ребята! Нам отсюда надо быстро выбираться! Эти уроды затихли, и я уверен, что они побежали за гранатами. Через окно мы не уйдём — там нас точно ждут. По крайней мере, я бы так сделал, а они не дурнее нас. Принесут гранаты — дверь вынесут, потом закидают нас. В замкнутом пространстве шансов спастись от осколков практически нет. Итак, у нас один выход — вниз. Там они, скорее всего, нас не ждут. А если и ждут — им же хуже. У кого есть гранаты?
Побледневшая Катька шагнула вперёд:
— У меня две…
— Ещё есть у кого? У тебя? — вторая девчонка кивнула и протянула одну гранату.
— Как всегда, женщины запасливее мужчин, — Николай улыбнулся и осмотрел своё «войско». Бойцы были бледны, но спокойны и решительны. Никаких следов паники и растерянности. «Хорошо мы их воспитали, молодцы. Жаль, если погибнут не за грош. А чего это ты раскудахтался, Колян?! И не из такого дерьма выбирались. Хватит ныть — время идёт!» — сказал он себе.
— Всем отойти в угол, лечь навзничь и максимально закрыть голову и тело. Быстро!
Парни и девушки отбежали в угол наискосок от стола, под которым находился люк, улеглись и прикрыли головы автоматами. Николай убедился, что все готовы, выдернул чеку из противопехотной гранаты и аккуратно поставил цилиндрик на люк под стол. Он надеялся, что тяжёлый, усиленный стол примет на себя осколки, и никто не пострадает. Поставив гранату, Колян отбежал в тот же угол, где лежали охранники и тоже улёгся, зажав уши руками — взрыв был таким, что в ушах зазвенело и потом как будто кто‑то забил их толстым слоем ваты. В комнате плавал пироксилиновый кислый дым, раздирая горло сухим кашлем, глаза слезились.
Он осмотрел себя и своих ребят, вроде все были целы. Люк зиял провалом — крышку выбило вниз ударом взрывчатки — запоры не выдержали. Николай кинул вниз какую‑то папку со стола — тут же снизу ударили несколько разрозненных одиночных выстрелов, как будто люди снизу в истерике палили куда придётся. Колян выдернул чеку ещё одной гранаты и метнул ее вниз. Потом ещё одной — туда же. Два взрыва прогремели почти одновременно. Всё затихло.
— Давайте ребята, быстро вниз! Не отставать! — Николай спустил ноги в отверстие люка и, изогнувшись по–кошачьи в полёте, прыгнул в дымящееся квадратное отверстие.
Пятки Коляна больно ударились об пол внизу, он упал, перекатился через плечо и тут же что‑то ткнулось ему в бок. Он с отвращением заметил, что это была оторванная рука с пистолетом. Особо рассуждать было некогда — сверху, как патроны из магазина, выщёлкивались охранники. Последний, Василий, приземлился неудачно, взвыл от боли — похоже, сломал или сильно подвернул ногу. Это всё осложняло. Второй охранник, пока Николай осматривал ногу, высунулся в коридор и сказал:
— Пока чисто.
Комната представляла собой какой‑то технический склад, видимо, специально, заранее, подготовленный для отхода сепаратистами. Николай был ошеломлён заговором. Насколько глубоко он пустил корни в систему власти? Зачем они разваливали налаженную систему?
«А зачем дебилы разваливали СССР? — усмехнулся он своим мыслям. — Власти захотелось, хапнуть кусок побольше. Вот, Господи, похрену нам Потопы и моры, похрену Страшный суд — человек всегда будет гадить, подличать, воевать, отнимать кусок у ближнего своего! Как заставить человека соблюдать закон? Только репрессиями. Только жёсткой централизованной властью. И шаг влево, шаг вправо — расстрел».
С этими бодрыми мыслями Колян выбрался в коридор. Осторожно оглядевшись, он махнул рукой остальным. Двое девушек побежали вперёд с автоматами наизготовку и скрылись за поворотом тёмного коридора, перевитого трубами и кабелями, ранее проводившими воду, ток и телефонные разговоры сильных мира прежнего. Охранники тащились сзади — один висел на другом, скривившись от боли, нога его распухла и посинела. «Похоже всё‑таки перелом», — мелькнуло у Николая, но он тут же забыл об этом. Впереди послышались частые одиночные выстрелы — девчонки вели бой.
Колян взял у больного охранника «кедр», сунул ему макаров с двумя обоймами и рванул в сторону выстрелов, прижимаясь к стене и вжав в плечо откидной приклад автомата. Проверил на бегу — кедр установлен на одиночный огонь.
Выскочив из‑за поворота, Колян сразу же распластался на мокром покоробившемся линолеуме. Из‑за угла дверного проёма, выводящего к выходу из здания, палили из пистолетов и полуавтоматических карабинов, возможно калашниковых. Стреляли одиночными — тоже берегли патроны. Девчонки лежали на полу, одна ещё стреляла, вторая — Катька, слабо шевелилась и тяжело дышала. На её лопатке сквозь топик расплывалось красное пятно и струйка крови уже натекла лужицу под ней.
Колян на мгновение закрыл глаза от боли: «Катька… Это же Катька! Выживу — сука, на части порву всех!»
«Только вот ещё надо выжить, — сказал ему холодный голос внутри головы. — Попробуй выживи». и засмеялся. «Смерть? Сука это ты? Неееет, шалишь…» — Николай подхватил автомат Катьки, выщелкнул магазин. Он был почти полон, видимо, она успела его поменять, проверил автомат охранника и тихо сказал второй охраннице и доковылявшим двум парням:
— Держите дверь на прицеле и палите по всему, что там появится. Как я рвану — прекращайте огонь, а то и меня зацепите.
Он подышал носом, проветривая лёгкие для броска. Дождался, когда стволы впереди исчезли, опасаясь быть разбитыми плотным огнём охранников, и рванул вперёд с таким ускорением, что у него затрещали мышцы на ногах. Через полсекунды он уже был на дверях. Из‑за угла опять появились руки с пистолетами и автоматами, наугад стреляющие в направлении коридора — видимо, таким слепым выстрелом и зацепило Катьку. Он рыбкой нырнул вперёд, в воздухе переворачиваясь и приземляясь на спину, приподняв голову, прижав подбородок к груди — не дай Бог удариться затылком о мраморные ступени террасы. Его тело с разгону плюхнулось на каменные, местами выщербленные гладкие пластины, выдавив из груди весь воздух. С этого момента жизнь пошла как в замедленном кино. Столпившиеся у дверей люди медленно–медленно убирают оружие от проёма двери, потом поворачиваются с вытаращенными как на картине «Последний день Помпеи» глазами, опускают оружие. На их груди и животах медленно разрастаются красные кляксы. Вылетают брызги, похожие на капли вишнёвого варенья, которое варила бабушка Коляна.
Медленно–медленно пятеро опускаются по стене, отброшенные на неё ударами девятимиллиметровых пуль. Николай откидывает назад голову и ему бросаются в глаза ещё четверо, стоящие внизу, на земле, у лестницы. Они медленно–медленно поднимали стволы своих карабинов. Он откатывается в сторону, пули рикошетят от плит и уходят с визгом вверх. Ему даже видны тёмные силуэты свинцовых пчёл, с жужжанием и искрами улетающих в небо. «Трассирующие?», — думает он отстранённо и с двух рук до полного истощения магазинов садит по толпе внизу.
Двое упали наповал. Одному практически снесло полчерепа — брызги полетели на товарища кусочками жёлто–кровавой плоти. Четвёртый, раненый в бедро, пополз в сторону. Мир снова пришёл в движение, в уши ударил шум, ноздри Коляна ощутили знакомый запах сгоревшего пороха. Он вдохнул его, с радостью подумав: «Могу нюхать — значит, жив! Ещё подрыгаемся!». В голове опять прогрохотал голос: «Подрыгаешься… ха ха ха… Когда‑нибудь опять встретимся!» — и замолк. «Похоже, я спятил», — Колян засмеялся и вспомнил фрекен Бок из мультика про Карлсона — «А я сошла с ума, я сошла с ума… Какая досада!» Но ему некогда было заниматься воспоминаниями и ассоциациями.
Он подлетел к оставшемуся в живых бандиту, воткнул ему нож в основание шеи у затылка и выхватил из дёргающихся рук вымазанный кровью и грязью автомат калашникова. Выщелкнул магазин, проверил наличие патронов — почти полный, автоматически вставил его на место и выпустил очередь по окнам здания, заметив там какое‑то движение. Взлетел по лестнице — навстречу уже бежали охранники. Впрочем, бежали — сказано громко. Один парень висел на другом, белый как мел, с закатывающимися глазами, а охранница волокла Катьку, с трудом приподнимая ее и напрягая тонкие мускулистые руки. Бесчувственные и мёртвые тела весят гораздо больше живых — некстати подумал Колян. Кинул через плечо, на шею пустые кедры — не оставлять же уродам! — схватил Катьку и как мешок картошки перекинул её через спину.
— Помогай ему! — он яростно указал на парней. — Бегите за мной и не отставайте!
И Николай рванул с лестницы с грузом так, как бегает человек в смертельной опасности, подгоняемый желанием жить и страхом за своих близких. Они тяжёлым коротким бегом удалялись от здания администрации, а вслед им били несколько стволов. С ужасом Колян ощутил, как тело Катьки вздрогнуло два или три раза — она, как щит, приняла на себя предназначенные ему пули.
«Суки! Падлы! АААААА! Твари!» — его переполняла ярость, горе и ненависть. Глаза заливал пот, ноги сводило от напряжения. Лёгкие были готовы разорваться, будучи не в силах пропустить воздух, достаточный для того, чтобы обеспечить работающие на пределе мышцы кислородом. Сквозь туман он заметил дверь харчевни, ворвался туда с автоматом наизготовку и крикнул:
— Все нахер отсюда! Быстро!
Потом аккуратно снял с плеч бесчувственную Катьку, смахнув со стола какие‑то плошки, и уложил на стол. Харчевня была почти пустая, трое забредших в неё посетителей порскнули ко входу, как зайцы. Потом один остановился и, глянув опасливо на залитое кровью лицо Атамана, сказал:
— Атаман, это я, Пётр, помните меня? Может, помощь нужна?
В глазах Николай появилось понимание, потом он хрипло засмеялся, как закаркал:
— Ясно дело, нужна. Оружие есть?
— Есть карабин.
— Тогда жди тут. Я наших встречу. Охраняй Катьку. Кто приблизится — стреляй.
Он выбежал из харчевни и увидел, что метрах в тридцати от него из последних сил ковыляют, вяло отстреливаясь, его охранники. Видно было, что и вторую девушку зацепили, и она лишь волочится, едва переставляя ноги за парнями. Сзади по ним били плотным огнём несколько преследователей, а также высунувшиеся из окон здания сепаратисты. На глазах Николая несколько пуль выбили фонтанчики брызг из хромающего Василия, он обмяк и сполз с плеча товарища в пыль на дороге. Колян прислонился к косяку и стал точными одиночными выстрелами выбивать из толпы палящих особо злостных стрелков — после второго упавшего остальные кинулись в разные стороны под прикрытие домов и деревьев. Он перенёс огонь на окна администрации, где мелькали люди и шевелились в окнах стволы. Раненная вторая охранница и задетый охранник доковыляли до входа в таверну.
— Атаман, Василий мёртв.
— Я так и понял. Давайте, ребята, баррикадируйте двери, а я с Петром наверх.
Хозяин кафе и официантки с поварами с ужасом смотрели на рваных, закопченных бойцов, покрытых потёками крови. Пётр с изумлением спросил:
— Атаман, что тут происходит? Это что было‑то вообще?!
— Бунт, брат Петруха. Чуть не полегли мы. Видимо, всё было рассчитано заранее, только мы сломали планы, осада слишком быстро прекратилась, да я тут коменданта разоблачил, вот и началось раньше, чем они планировали. Теперь нам надо продержаться до прихода наших, только вот предупредить их надо. Ты как, в силах повторить свой подвиг? — он намекнул на то, что Петр сообщил в Рось об осаде, прорвавшись через заслоны осаждающих. — Беги к нашим, сообщи, что в городе заговор, и кто примкнул к бунтовщикам, а кто свой — непонятно. Пусть осторожно просачиваются в город. Разбежавшихся бандитов потом добьём, сейчас не до них. Надеюсь на тебя. А мы пока тут будем держаться, сколько сможем. Не подведи, ага?
Он испытующе глянул на Петра. В глубине душе предательски мелькнула мысль «А если и он?». Но потом он её отбросил — кому‑то верить надо… Парень ему с первого взгляда понравился, может и не предатель?
— Атаман, я знаю, о чём вы думаете. Я не предам. И я не в курсе, чем они тут кружили. Я лазил по лесу и резал чучмеков, как и до Потопа. Так что — не сомневайтесь.
— Петь, я не буду нагнетать, но если нас тут завалят — будет большая смута, ты понимаешь?
— Понимаю. Русские своих на войне не бросают. Всё, говорим много, ушёл я, Атаман. Постараюсь быстрее.
Пётр подошёл к краю плоской крыши. После Потопа многие здания в городе строились исключительно с плоской крышей, ограниченной высокими, в половину человеческого роста стенками. Каждый день шёл послеобеденный ливень, обильный и регулярный, как включение водопровода. Крыша служила водосборникам — с помощью покатости к центру, где имелось отверстие, вода стекала в ёмкости, а когда они были полными — на улицу в водостоки. Это решало проблему водоснабжения, что при отсутствии электричества было жизненной необходимостью. Кроме того, плоские крыши служили площадками для стрелков — если бы враги ворвались в город, их встретило бы ожесточённое сопротивление. Каждый дом был крепостью.
Конечно, Николай мог бы уйти вместе с Петром и никто бы их не остановил, но он не мог бросить раненых ребят и Катьку. Русские своих на войне не бросают. Потому альтернативы не было: или довериться Петру и ждать, или… другого «или» не было.
Пётр скользнул за стенку, повис на руках и спрыгнул. Укрываясь за домом, он быстро пронёсся по улице, меняя направление движения и петляя, как заяц. Вслед ему бухнуло несколько выстрелов, которые быстро затихли. Видимо, стрелявшие решили, что он не имеет отношения к Атаману, а просто случайный прохожий, спасающийся от заварухи.
Николай высунулся за парапет крыши и сделал пару прицельных выстрелов. Ранив или убив одного из сепаратистов, он снова спрятался, укрываясь от пуль и крошки, отколовшейся от кирпичей. Вынул магазин, посчитал патроны. Магазин был почти пуст. Пошарился за поясом и неожиданно нашёл два полных магазина к автомату. Он удивился — видимо, когда забирал автомат, обшарил трупы и собрал боеприпасы совершенно автоматически, так, что это не задержалось у него в голове. Он обрадовался, ещё раз осторожно выглянул и выпустил несколько пуль в осаждавших. Потом вынул пустой магазин и вставил новый. «Надо проверить, что там у ребят», — и, как бы отвечая на его мысли, по лестнице наверх кто‑то затопал, он передёрнул затвор и направил его на люк — оттуда крикнули:
— Атаман, это мы! — он узнал голоса охранников и облегчённо вздохнул. Те выползли из люка, опираясь на руки. У охранницы голая нога, простреленная навылет, была перетянута тугими повязками, сквозь них сочилась кровь, но кость вроде бы была цела — она хоть и с трудом, но опиралась на ногу. Парень был голый по пояс, пуля сломала ему ребро, войдя сзади и выскочив через широкое отверстие впереди. На молчаливый кивок Николая он ответил:
— Жить буду… Если не убьют.
— Ну раз шутите, значит не всё так плохо. Вы Катьку одну там оставили? Что с ней?
— Живая пока. Перетянули её. В неё попали ещё три раза, но всё в ноги, вроде ранение не опасно. Дышит, без сознания.
— Трактирщик там не напакостит?
— А мы его связали, на всякий случай. Если он не при чём — потом извинимся. Обслугу заперли в подвале. Двери заложили столами, бочками. Она тяжёлая, толстая, запирается изнутри брусом — без взрывчатки не взять. У трактирщика забрали карабин — нам нужнее. Патроны есть.
Николай повеселел:
— Живём, ребята! Патроны есть, жратва есть, питьё тоже. Пасите уродов, постреливайте, только берегите патроны. За помощью я послал, нам только время протянуть надо. Думаю, наши недалеко, только бы продержаться… Кстати о жратве — пойду я найду что‑нибудь нам перекусить, заодно ногу промою и перевяжу. Не хватало еще заразу занести, — он глянул с отвращением на воспалённую рану на бедре под вспоротой пулей штаниной и, прихрамывая, спустился вниз.
Катька лежала на столе. Топик с неё сняли. Она хрипло дышала, с трудом проталкивая воздух в лёгкие. Он присмотрелся к её воспалённым губам — пузырей крови не было. Лёгкие не задеты. У него отлегло на душе. Есть шанс что выживет, хоть она и получила столько ранений, организм молодой, здоровый, тренированный, выживет… если они выберутся. С этой мыслью он пошёл в кладовку, нашёл бутылки с каким‑то содержимым — оказался самогон двойной или тройной перегонки, обрадовался, зубами открыл деревянную пробку, звучно хлопнувшую в тишине, и начал, скрипя зубами и матерясь, лить спиртное себе на рану. Жгло, как будто раскалённым железом. Борозда была глубокая и воспалённая, но вроде не успела поймать заразу — просто воспаление от удара и раскалённой пули. Он нашёл относительно чистые полотенца, разорвал их на бинты и завязал рану, попробовав — может ли нормально передвигаться и не затекает ли нога. Потом пошарился по закромам трактирщика и с радостью обнаружил банку мёда, засахаренного, но такого желанного. Николай развязал повязку, черпнул из банки мёда и, шипя, намазал липкую массу на рану. В народной медицине мёд занимал одно из главных мест — он был и антибактериальным, и ранозаживляющим средством.
Затянув снова повязки, Атаман подхватил банку и пошёл к Катьке. Он снял все наложенные повязки, промазал раны и снова затянул их. Пошарил в кладовке снова, собрал копчёного мяса, немного зачерствевшего ржаного хлеба, несколько бутылок то ли пива, то ли морса, уложил их в плетёную корзину и тяжело поднялся на крышу. Нога всё‑таки давала о себе знать — дёргало, как щипцами. На крыше всё было спокойно — охранники доложили, что всё затихло, преследователи чего‑то ждали. У Николая неприятно защемило пол ложечкой — неизвестность всегда страшит. Лучше бы потихоньку постреливали и ползли. Тишина настораживает. Но пока затишье — этим надо пользоваться. И он стал перевязывать ребят.
Тянулись минуты. Наконец, Николай заметил какое‑то движение на улице. По ней продвигалось некое сооружение — что‑то вроде щита, конечно, не такого монументального и мощного, что он приказал соорудить в Соляном походе, при взятии копей, но это было что‑то подобное, сколоченное из досок и листов жести. Картина ему не понравилась. Гранат уже не было и раздолбать эту черепаху было нечем.
«Если они подберутся вплотную, — подумал Колян, — нам точно трендец. Там мёртвая зона, над входом есть козырёк. Выглянуть нельзя — сразу снимут. Под козырьком начнут дверь долбить — долго она не выдержит».
Он лихорадочно думал. Если бы он был один, он давно бы ушёл, но не мог Атаман оставить своих бойцов — там тяжелораненая Катька лежит, и эти двое не то, что бегать не могут — ходят‑то еле–еле. А предатели не оставят следов — слишком они глубоко увязли. Сейчас ведь какой расчёт — Атаман погиб при вылазке ордынцев, надо искать замену. А кто на замену? Николаю даже не хотелось об этом думать. Предательство всегда вызывает отвращение, особенно предательство людей, которые бок о бок с тобой бились долгие годы, выживали, хлеб–соль ели вместе.
«Ну, с этими потом разберёмся — надо вначале продержаться до подмоги», — решил Николай, вглядываясь в медленно ползущую конструкцию. Он отметил, что закрыта она не со всех сторон, только сверху, спереди и с боков. С боков стенки были недлинные и иногда мелькали части тел нападающих. Этого было недостаточно, чтобы подстрелить кого‑то, ну если только совсем случайно, а в основном пули пойдут мимо. Он лихорадочно думал:
«А если сейчас слезть с крыши и обойти их с фланга — как потом залезть назад? Харчевня забаррикадирована изнутри. Хорошо хоть гранатомёта у них нет или гранат. Всё равно с фланга придётся брать. Но назад только через дверь харчевни, больше никак».
Он принял решение:
— Ребята! — сделаем так: я сейчас спущусь с крыши, зайду им во фланг и начну стрелять. Они побегут в разные стороны. Ты — он показал на девушку, — аккуратно выбиваешь всех бегущих, экономя патроны. Ты, — он показал на парня, — сейчас идёшь вниз, разблокируешь дверь, оставив только запорный брус, и потом, когда мы их раздолбаем, я побегу ко входу и ты будь готов тут же меня впустить. Опоздаешь — я там и лягу. Учти. И все мы ляжем. Всё поняли?
— Поняли, Атаман! — лица ребят были бледны — потеря крови, стресс, опасность. Но в их глазах Николай не увидел ни капли трусости или слабости — только решимость сделать то, что нужно, и будь что будет.
Он кивнул им и приступил к выполнению плана. Гранат больше не было. Он еще раз зачем‑то пересчитал патроны, поставил автомат на предохранитель и погладил рукоятку ножа за спиной. Так просто он им не сдастся — если он и повидается со Смертью наконец, то точно не в гордом одиночестве. Колян закрыл глаза и медленно выдохнул, пытаясь сосредоточиться и войти в легкий транс. Через минуту он резко встал с места и растворился в тенях.
Его чувства были максимально обострены, мышцы были натянуты, как струна, и адреналин толчками разгонял кровь по разгоряченному телу. Он медленно полз к краю крыши, стараясь слиться с ее поверхностью. Все запахи ночного города ударили ему в нос. Сочная зелень, распустившиеся сладкие тропические цветы, мягкая взрытая почва — запахи жизни пробивались даже через ржавый запах крови, смешанный с холодным ароматом стали оружия. Он некстати подумал, что именно сейчас, когда Старуха с косой подобралась к нему ближе, чем обычно, он совершенно не хочет умирать. Он хочет набрать воздуха в легкие, закрыть глаза и лежать, чувствуя, как ночной бриз ласкает кожу. Даже запах бензина был ему почти родным, напоминал о прежней жизни, свободной от тревог и смертельных угроз.
Стоп. Бензина? Колян невольно вздрогнул. Он уже дополз до края крыши и был готов свеситься с ее края на руках, когда услышал внизу тихий всплеск. Тут же запах бензина стал сильнее. Замерев от плохого предчувствия, Колян осторожно выглянул из‑за крыши. Так и есть. По периметру здание обливали бензином из чудом найденной канистры. Видимо, никто так и не решился штурмовать легендарного Атамана, подставляя себя под нож. Его просто хотят выкурить оттуда, как крысу, или заживо сжечь.
«Там же Катька, другие раненые… Они не смогут спастись», — задохнулся от ненависти Колян. Он змеей протянул руку за спину и схватил холодную рукоять ножа — старого товарища. Поджигателя нужно было убить незаметно, иначе весь план пойдет насмарку. Времени, впрочем, на это было в обрез.
Он кошачьим прыжком свалился на поджигателя, выкинув руку с ножом вперед. Лезвие с едва слышным чавканьем впилось в горло человека и он рухнул на землю, погребенный под Коляном. Одной рукой на всякий случай Колян зажал ему горло, пока тело не перестали бить судороги. Он обыскал теплый труп, под которым уже натекала лужица крови, отражавшая яркие тропические звезды, и нашел за поясом «Кедр» и боевой нож. Закрепив оружие на ремне, он секунду подумал и рывком стащил с еще не окоченевшего трупа куртку с капюшоном. Облачившись в куртку и накинув капюшон, он взял канистру и, стараясь слиться с тенью дома, осторожно пошел по его периметру. Его чуткий слух улавливал мужские голоса, явно чем‑то обеспокоенные.
Внезапно перед ним выросла тень. Он изобразил, что поливает из канистры фундамент дома и шаг за шагом подходил все ближе к человеку.
«Только бы успеть…» — пульсировала в голове Коляна мысль, — «Успеть. Успеть. Успеть…»
— Ну что, обложили нашего волка! — рассмеялась фигура. — Ты, давай, Игорек, бензина‑то не жалей, чай, не каждый день хату Атамана‑то поджигаешь.
Колян рассеянно кивнул и сделал еще шаг. Его желваки заходили на лице, а костяшки пальцев, сжимавшие рукоятку ножа, побелели. Внезапно он одним рывком оказался у тени. В лунном свете вспышкой мелькнуло тонкое, но прочное лезвие, которое за доли секунды погрузилось в широко раскрытый глаз ублюдка. Колян с удовольствием ощутил, как нож вышел из затылка, немного подтянул его к себе и еще раз провернул лезвие.
— Рано меня, суки, хороните, — тихо проговорил он в самое ухо трупу. — Я‑то волк, а вы вот — шакалы, и сдохнете в муках, как того заслуживаете.
Он плавно опустился на землю вместе с телом, которое продолжало булькать, захлебываясь кровью. Колян практически бесшумно обыскал труп и прислушался. Мужские голоса, которые доносил легкий ночной ветерок, раздавались недалеко — видимо, «танк» с предателями боялся сунуться ближе и выжидал, когда поджигатели закончат свое дело. Он скинул куртку, чтобы ничего не мешало движениям и быстро, крадучись, отправился в обход противника.
К счастью, яркая луна, свет которой обычно в деталях позволял разглядеть каждый листок на дереве даже глубокой ночью, спряталась. «В Городе Сочи — темные ночи», — почему‑то крутилось у Коляна в голове. Он хмыкнул про себя и ощутил тот самый прилив адреналина, как перед атакой во время чеченской резни.
Его движения напоминали кошачьи — он шел, почти бежал, на приличной скорости, но при этом ни одна ветка не треснула под его ногой. Добежав до построек, он забрался на первую попавшуюся по сточной трубе. Распластавшись на плоской крыше, он замер на несколько секунд, прислушиваясь. И только потом приподнял голову, быстро огляделся и пополз вперед.
Вдалеке он заметил конструкцию, которую искал — материалы, из которых был создан «танк» сепаратистов, довольно легко было разглядеть в темноте. Под ними острый глаз Коляна различил несколько теней. Внезапно вся конструкция осветилась вспышкой.
«Факел, — похолодел Колян. — Сейчас вспыхнет».
Он медленно, стараясь не торопиться, положил автомат на прохладную поверхность крыши и прицелился в фигуру человека, ярче всего освещенную светом факела. Колян плавно выдохнул и спустил курок. Выстрел привычно отдался ему в плечо.
Снова припал к прицелу. Конструкция покосилась на один бок, а факел валялся уже под ногами нападавших. Тени зашевелились и их напуганные крики были хорошо слышны даже на таком расстоянии. Видимо, они в панике пытались решить, что было безопаснее — бросить импровизированный щит и бежать, что есть мочи, или же оставаться на месте и обороняться, скрываясь за мощью «танка».
— Что, суки, нежданчик? Ловите еще подарочек от Атамана!
Колян снова приник к прицелу и дал очередь чуть ниже «крыши» конструкции. Наконец животный страх взял верх над людьми, как это обычно бывает, и они, выпрыгнув из‑за конструкции, скачками понеслись в разные стороны к другим укрытиям. Грянули новые выстрелы, уже со стороны дома. Пара человек упала, как подкошенные.
«Молодцы, ребята, все идет по плану, — с одобрением подумал Колян. — Теперь бы добраться еще живым обратно».
Он спрыгнул с крыши и рывками, по кошачьи припадая к земле, побежал в сторону харчевни, навстречу разбегавшимся сепаратистам. Они еще не успели справиться с паникой и даже не пытались обороняться — просто разбегались в стороны, как распуганный косяк рыб.
«Ну, чистые шакалы, трусливые, подлые», — с отвращением подумал Колян.
Он услышал громкий топот и замер в тени ближайшего дерева. Навстречу ему бежал один из сепаратистов, тяжело задыхаясь от бега. Его глаза были вытаращены от ужаса, а на лице лежали брызги крови — видимо, остатки его сотоварищей, разорванных стальными «подарочками» Коляна.
Колян, дождавшись, пока тот поравняется с ним, резко выставил руку на уровне горла бегуна. Тот, не поняв, какое препятствие так внезапно появилось перед ним, задыхаясь от боли, упал на землю. Колян со всей силы ударил его прикладом по голове, а потом для верности перерезал глотку. Схватив автомат, выпавший из рук сепаратиста и лежавший неподалеку (тщательно обыскивать труп было некогда), Колян снова припустил в сторону харчевни. До харчевни оставалось еще 50 метров. Но эти 50 метров были самые опасные.
Секунды — вот что отделяло Коляна от спасительных стен, за которыми можно было спрятаться. Пока сепаратисты напуганы, в панике, и еще не успели добраться до безопасных по их мнению укрытий, чтобы начать огрызаться очередями, у него есть шанс. Только бы успеть.
Колян, пробегая мимо конструкции, увидел лежащий труп сепаратиста. Он упал на землю за «танком» и подтянул к себе погибшего. Затем взвалил его себе на плечи и побежал к двери харчевни. Труп болтался сзади тяжелым мешком и все сухожилия Коляна трещали от его тяжести. Он рычал, но двигался вперед, упорно переставляя ноги, и наконец подобрался к двери.
— Ребята, открывайте, это я, Атаман! — Колян крикнул в дверь, но никто не ответил.
Он дернул за ручку — дверь по–прежнему была заперта изнутри.
Глаза заливал пот. Труп сзади вздрогнул — видимо, от попавшей в него пули, но Колян не слышал выстрелов, в его ушах шумела кровь.
«Ну вот и все, — подумал он. — Они ТОЖЕ предали меня. Меня предали все. Подмоги не будет. Больше ничего не будет».
Он тяжело выдохнул и прислонился к холодному дереву двери лбом. Труп сепаратиста больше ему не был нужен — он медленно сползал вниз, а потом плюхнулся на землю кучей тряпья.
Внезапно дверь подалась, заскрипела, щель приоткрылась, и Колян выпал внутрь харчевни. Две крепкие руки затащили его в комнату и дверь захлопнулась. Колян с удивлением смотрел, как охранник с трудом засовывает запорный брус на место и поворачивается к Коляну:
— Атаман, атаман, прости… Я спешил как мог, но брус очень тяжелый, прости, прости, прости, — взрослый мужик рыдал, по–детски размазывая слезы по грязному лицу, и не мог остановиться.
— Все хорошо, все хорошо, теперь все хорошо, — пробормотал Колян, у которого внезапно пересохло в горле.
Он похлопал парня по руке и сказал:
— Ну, буде. Как там наши раненые?
Глаза парня приобрели осмысленность и он ответил:
— Живы пока. В отличие от наших врагов, — и он улыбнулся уголком рта.
— Ну и отлично, — сказал Колян. — Вот что, иди на крышу помогай девке, а я пойду Катьку проверю. Никого не подпускайте к зданию — фундамент облили зажигательной смесью, если хотя бы один враг прорвется к нам с факелом, нам конец. Мы сгорим заживо.
— Понял, Атаман, — парень вроде немного пришел в себя от потрясения и был готов действовать дальше.
— Раз понял, иди, выполняй! — скомандовал Колян, и охранник быстро поднялся на ноги и взлетел на крышу.
Колян подошел к Катьке, которая все еще дышала, судя по вздымающейся груди. Он пощупал пульс и еще раз внимательно осмотрел ее. Катька еще больше побледнела с последнего осмотра, но держалась молодцом.
«Вот ведь бабы какие живучие, — подумал с облегчением Колян. — Парень бы давно бы коньки откинул, а девка держится, молодчина. Где же помощь?»
Он нашел бутылку с водой, лежащую на полу и сделал судорожный глоток. Снаружи доносились крики и выстрелы — видимо, его ребята продолжали попадать по целям. Колян глубоко вздохнул и сделал еще глоток. Запах гари никак не проходил — наверное, факел не погас при падении, а продолжал чадить где‑то рядом.
— Атаман! Атаман! — сверху кубарем скатился охранник, за ним сбежала девушка. — Атаман, мы горим!
— Как горим?
— Я не знаю, полыхает со всех сторон — видимо, они стрелу пустили зажженную, — парень был белым, как полотно, и губы его тряслись.
«Что за игры ты со мной ведешь, Старая Сука?! — с ненавистью подумал Колян. — Для того ты меня спасла, чтобы я здесь задохнулся от гари или заживо сгорел в этой заплеванной харчевне?»
От мыслей Коляна отвлекло движение, которое он уловил краем глаза. Катька шевельнулась. Ее глаза, воспаленные от боли и лихорадки, внимательно и как‑то спокойно смотрели прямо на него.
— Атаман, — чуть слышно произнесла она.
— Что, Катюш? — он наклонился к девушке.
— Обними меня, — прошептала она.
Он наклонился к ней совсем близко так, что ощутил ее дыхание на своем ухе.
— Атаман… Вам со мной не спастись… Ты обо мне не волнуйся, уходите скорее, бегите, спасайтесь.
— Ну что ты, дурочка, — на глаза Коляна навернулись слезы. — Что ты такое говоришь, сейчас мы тебя перетащим поближе к выходу и что‑нибудь придумаем.
— Атаман… — прошептала Катька. — Я люб…лю… любила и буду тебя любить. Будь счастлив, Атаман. Жи…ви…
Она сделала резкое движение рукой к сердцу и, дернувшись, затихла. Колян оторопело смотрел на рукоятку своего боевого ножа, который торчал у нее из груди. Он, все еще не веря в происходящее, закинул руку за плечо и ощутил там пустоту. Охранники молча в ошеломлении смотрели на девушку и застывшего Атамана.
— АААААА!! — взревел Колян и схватил девушку в охапку, как когда‑то схватил раненую и избитую Ленку. Ему показалось, что в чертах Катьки проступает ее лицо — нежный овал, ровная кожа, упрямо вздернутый носик и искривленные болью губы. — АААА, ЧТО ЖЕ ТЫ НАДЕЛАЛААА… СУКИ!!
Крики и выстрелы приближались к харчевне. Запах гари с каждой секундой становился все более и более невыносимым. Дым начал постепенно заполнять комнату, но Колян этого не замечал. В дверь послышались громовые удары — видимо, ее выносили снаружи плечами или бревном.
Колян баюкал девушку на руках и слезы катились по его испещренным шрамами щекам. Руки девушки безвольно бились о заплеванный стол, и тонкий ручеек крови струился сквозь его щели прямо на пол. Охранница упала на четвереньки и закашлялась, ее рвало.
Дверь, сотрясаемая ударами, упала. Колян повернулся к ней с рычанием и одной рукой выдернул из‑за спины автомат.
— Атаман, это мы! Свои! Все кончено! — из дыма выплыло лицо Димки, и Колян устало уронил оружие на пол, подхватив Катьку двумя руками.
Через месяц после событий, всколыхнувших всю Рось, с предателями было покончено. По закону Коляна они не были изгнаны из государства, они были уничтожены. Вычислили их достаточно быстро — несмотря на увеличившееся население государства, несколько допросов пленных, а также показания свидетелей, вскрыли довольно большую группировку сепаратистов.
Разумеется, без Орды дело не обошлось. Восточная хитрость нашла свое применение в «бомбе замедленного действия»: сепаратисты под видом торговцев проникли в город и там уже на месте, пользуясь неограниченными деньгами и щедрыми обещаниями, вербовали граждан. Кого‑то запугивали, обещая вырезать всю семью, кому‑то рисовали горы золотые — в общем, цель была достигнута, и к тому времени, как Колян раскрыл предательство, план Орды был практически выполнен. Еще немного, и не стало бы ни Императора, ни его Империи.
Это была война, жестокая война, и казаки это отчетливо понимали. Больше не было никаких прикрытий и добрососедской торговли. Были враги, которых надо было уничтожить. Был суровый мир, который пытался сожрать их с кишками и выплюнуть их кости, удобряя ими вновь расцветающую землю.
Колян сидел на могиле Катьки, скрестив ноги, и задумчиво жевал соломинку. Он никак не мог отделаться от этой привычки, но она помогала ему сосредоточиться на главном.
«Как же так получается, что как бы земля ни очищалась от скверны, новые и новые войны будут питать ее кровью и удобрять трупами? — думал Колян. — Я всегда бежал от войны, пытаясь обрести мир, и никогда не находил покоя. Наверное, покой меня ждет только на том свете. Но пока я жив, я не предам свой народ. Я не предам жизнь, я не сдамся смерти, скуля от страха. Я буду жить, даже если целый мир будет против этого».
Подул теплый ветерок, трава вокруг зашумела и закачалась. В его голове эхом отозвались слова Катьки:
— Живи, Атаман. Живи. И будь счастлив.
Источники: сайт кладоискателей reviewdetector.ru, специализированные форумы.
Старинка, копнуть по старине — съездить за предметами древнего быта людей. Встречаются на местах старинных поселений, старых дорогах. Составляет в основном монеты и украшения.
Копнуть по войне — съездить за военными трофеями.
Трофейщики, черные — копатели по войне.
Хабор, бутор, хабар — совокупность различных предметов, являющимися вожделенными для поисковика и коллекционера.
Цветняк — цветной металл, наиболее уважаемый поисковиками сигнал о нахождении под землей предметов из меди, бронзы, алюминия, золота, серебра и т. д.
Черняга, чернина — предметы из черных металлов, обычно плохо сохраняющиеся во влажной почве. Преимущественно встречаются на полях сражений.
Копарь — поисковик.
Черные, красные, белые, зеленые следопыты — люди, которые копают на местах боев. «Черные» работают исключительно ради наживы, «красные» или «белые» (почти уже не встречаются в природе) занимаются официальным перезахоронением останков и поиском экспонатов для музеев на добровольных началах, «зеленые» копают для собственного удовольствия и пополнения личных коллекций.
Дискрим — способность металлодетекторов различать цветные и черные металлы.
Пальчики — цилиндрические батарейки в форме «пальчиков», служащие для питания детекторов.
Нулевый — хорошо сохранившийся предмет.
Катуха — поисковое кольцо металлодетектора.
Рыжики, рыжье — золото,
МД- металлодетектор,
Коп — мероприятие по поднятию артефактов, проводимое на местности,
Сопутка — датированный металлический материал, сопровождающий интересные артефакты.
Абориген — любой гражданин родного государства, иностранный гражданин либо лицо без гражданства, появляющийся в поле зрения копача, занятого своим любимым занятием. Любой встреченный на месте копа абориген по умолчанию принимается за «источник повышенной опасности». В этой связи каждый копач обязан в кратчайшее время после попадания аборигена в поле зрения напрячь свои члены, собрать волю и интеллект в кулак «дабы при возникновении напряга достойно выйти из ситуевины».
Жопа мира, ЕПеня, Пердь, Подмышка вселенной — трудно досягаемая местность.
Щуп — инструмент для пронизывания грунта на разную глубину и выявления хабара.
Сохран — состояние найденого хабара.
Разведка — поиск местности для копа.
Кругляш — монета (преимущественно медная), которая из‑за длительного пребывания в почве, агрессивной к данному виду металла, полностью утратила (или почти утратила) надписи, позволяющие ее идентифицировать. Слова–синонимы: убитая монета, ухлопыш.
Чуйка — чувствительность
Ямка, лунка — безразмерная величина, все, что меньше шурфа, — остается после вытаскивания земли лопатой в месте, указанном МД.
Шурф — разрытая яма со стороной более 0,5 на 0,5 метра.
Раскоп — разрытая яма по площади 10 кв. м или больше.
Ложка — ложное срабатывание МД.
Комрады — товарищи по копу.
Жоржик — монета с изображением Георгия Победоносца. Он же Коняшка.
Обмылок — остатки монеты без признаков чекана (сгнившая, затертая).
Говны — убитая в хлам дорога, где без лебедки и домкрата не проедешь.
Серебрушка — серебряная монета.
Курица — медный пятак (Катя, Лиза).
Лежак — кладбище.
Сброс — место скопления трупов солдат погибших на поле боя и сброшенных в ближайшую траншею/окоп.
Поросенок/поросята — неразорвавшиеся снаряды.
Пляжники — вид копателей в основном ищущих на пляжах.
Архи — археологи.
Квота/Квота доллар (Quarter Dollar) — 25 центов США.
Буханка — авто марки УАЗ.
Безхабарье — отсутствие интересных откопанных вещей.
Короста- толстый слой окислов и грунта прочно покрывающий свежеподнятую монету.
Конина — деталь конской упряжи.
Шмурдяк — цветной мусор.
Цубылки — крепкие стебли травы (как правило сухие), мещающие движению катушки.
Семечки, чешуя — серебряные монетки допетровского времени
Чепышилы/синелобики — местные алконаФты/спившиеся аборигены.
Гаденыш — часть медного ободка от снаряда.
Кувыркун — место кувыркания нетрезвого предка, в ходе которого на небольшой территории было утеряно несколько монет мелкого номинала.
Залипуха — монета, которая при чеканке предыдущей монеты не ушла из‑под пресса, а прилипла к одному из штемпелей. Таким образом, одна из сторон прилипшей монеты сама стала штемпелем, который ударил по следующему кружку. Естественно, что изображение на монете стало зеркальным.
Святая вода — водка (иногда помогает при общении с аборигенами).
Металломусор — все, что не представляет интереса для поисковика
Последний чекан (для царской россии) — монеты, выпущенные до революции 1917 г.
Белон (билон) — монета из низкосортного серебра
Легенда — сказка, впариваемая аборигену о цели поиска (пропавший в дюнах трактор или метеорит, прилетевший из системы Альфа–Центавра).
Пылесосить поляны/бегать по верхушкам — исследовать с помощью металлодетектора поляны/поля.
Двундель — монета 2 копейки образца 1812 года
Пятачура — монета 5 копеек Катьки или Лизки
Гадючка (от слова «гадить») — сомнительная цель, требующая выкапывания
Поднимать фундук — раскапывать фундамент
Родной/родняк — оригинал, подлинник;
Раритет (от англ. «Rare» — редкий) — редко встречающаяся вещь;
Артефакт — очень ценная вещь;
Сохран — степень состояния и качества вещей, существуют следующие виды сохрана: муха (муха не ебл@сь, мухач, мухачевый, музейный) — высшая степень сохранности — идеальная, вещь не ношенная и не пользованная, пять с плюсом по пятибалльной системе; нулевый/нульсен — прекрасная сохранность, пять; чердачник — средняя сохранность, четыре балла, юзаный — бывший в употреблении, но годен к использованию, оценка тройка; блиндажник — средняя по качеству вещь, при этом подлежит восстановлению, на три с минусом; убитый — изношенный, почти не годен к применению — твердая двойка; гнилой — вещь, найденная в земле, восстановлению не подлежит; труха (в труху) — однозначно единица, рассыпается в руках.
Новодел (реплика, репродукция) — точная или почти точная копия предмета.
Фуфел/фуфло — подделка, отсюда: «Фуфлыжить» — старить вещи, «Фуфельщик» — производитель подделок.
Левак — аналог, но чуть похуже, в исполнении «Фуфла».
Туфта — совсем «левая» вещь.
Голимая (вещь) — неудачная подделка.
Бодрый (про вещь) — предмет или вещь в хорошем состоянии.
Жабная (вещь) — хорошая вещь, с которой жалко расставаться или хочется купить, слово появиось от выражения «Жаба давит».
Сливочная — вещь на продажу, для «слива» (от выражения «слить» — продать).
Пустотка — бесполезная вещь.
Затратный — дорогой.
Ченьж, ченьжануть — (от англ. «сhange») обмен, обменять.
Вдуть — продать (вещь).
Впарить — всучить (продать) «Фуфло», «Туфту» или «Левак» под видом «родняка».
Халява — добиться чего‑либо без усилий, купить дешево.
Антураж — внешний вид.
Пошиться, шиться — собрать (собирать) комплект обмундирования и снаряжения.
Чекуха/чека — клеймо производителя или приемки.
Шняга — фурнитура под снаряжение, вообще любая металлическая мелочевка.
Снаряга — снаряжение.
Клифт — мундир, верхняя одежда.
Калики/кальсики/лысые — кальсоны летние.
Волосатые — кальсоны зимние.
Кепель/кепарь — армейское кепи «Muetze» с козырьком.
Камок — камуфляж.
Носки Тимошенко — гамаши.
Рогач — немецкая каска периода Первой Мировой войны. Скорлупа/котел/горшок/колпак — каска. Среди немецких касок различают «Тридцатьпятку» (обр. 1935 и 40 г. г.), которые отличаются исполнением вентиляционных отверстий, и «Сороковку» (обр. 1942 г., без обвальцовки по краю). Орех — экспериментальный образец каски Вермахта на конец войны, был принят на вооружение Народной армии ГДР и использовался до распада Варшавского договора. Фриц — современная каска НАТО, напоминающая внешним видом «Stahlhelm» (принят на вооружении в США в 1980 г. под обозначением PASGT‑H, аналогичные каски используются в армиях ФРГ и Франции.
Адриан/адрианка — первый стальной шлем Красной армии по типу «Шлема Адриана» (французкий шлем 1916 г.), более точно применимо к «Русскому Адриану» обр. 1917 г.
Халхинголка/гребехатка/ушастая (более правильно «Хасанка») — советская каска обр. 1936 г. (СШ-36) с виду полусферическая с отбортовкой наружу, подшлемник держится на 3–х клепках сверху и представляет собой обруч на 3–х пружинах с холщевым или кожанным подшлемником по типу немецкого.
Василек/трехклепка — советская каска обр. 1940 г. Полсферическая, с отбортовкой наружу, официальное название, подшлемник крепился на трех клепках, правильное обозначение СШ-40;
Победительница (укр. «Переможница», «Шестиклепка») — советская каска обр. 1943 г., отличается от «Василька».
Копанина — добыча, которую можно реализовать.
Лежак/мертвяк/могилятник — военное кладбище или место массового захоронения.
Бойник/навал/где маслались — место активных боев.
Мешанина/мешанка — нанесенная земля на месте раскопа.
Пол — уровень земли, который соответствует времени постройки предмета раскопок.
Блин — блиндаж.
Одиночка — индивидуальная ячейка.
Линейка — линия окопов.
Чердак — череп, относиться в том числе и к эмблемам танкистов и СС.
Коробочка — череп.
Арматура — кости.
Фарш — трудно идентифицируемая мешанина деталей.
Ржачка — ржавые металлические предметы.
Свежак — только что добытые предметы и вещи.
Минак — миноискатель, металлоискатель.
Фонить/звонить — работать с металлоискателем.
Вздуть — полностью (до дна) перекопать землянку, ячейку и т. п.
Поднять — откопать какую‑либо вещь.
Пошакалить — пройтись с миноискателем быстро, «по верхам».
Фашик — немецкий солдат.
Краснюк/совок — советский солдат.
Сбруя — полный комплект пехотного снаряжения.
Плечи — солдатская портупея.
Допник — дополнительный ремень для крепления предметов амуниции. Термос, бачок — коробка от немецкого противогаза.
Намордник — противогаз.
Лопасть/лягуха/ляга — подвес для штыка.
Сухарка — сумка для продовольственного пайка.
Кирпичи — подсумки для винтовки.
Трапеция — первое значение: немецкий «штурмовой ранец» или «А–ранец», основание для крепления «окопного вьюка». Второе значение: единая нашивка с орлом и кокардой для головного убора.
Катушки — армейские петлицы.
Полотно — ремень.
Язык — кожа для крепления пряжки на ремне.
Обшива — комплект служебных нашивок для униформы.
Курица/птица/ворона — немецкий орел.
Фура — фуражка.
Капуста — кокарда на фуражке.
Краб — кокарда на фуражке ВМФ.
Секель — треугольный шеврон на рукаве гимнастерки РККА.
Консервы — мотоциклетные очки.
Крюк/зацеп — крючки на потрупее.
Мороженное мясо — медаль за зимнюю компанию 41–42 года на Восточном фронте.
Яичница — орден Немецкого креста.
Железка — Железный крест.
Шинкель — Железный крест, от нем. «Schinkelform».
Отечка — орден Отечественной войны.
Каракатица — орден Красной звезды.
Паук/хакен — (второе слово от нем. «Hakenkreuz») — свастика.
Глаз/глазок — кокарда национальных цветов на головной убор.
Розетка — металлическая кокарда на фуражку.
Ленточка — знак отличия медали или ордена, в виде цветной ленты,
продевающейся во вторую петлицу кителя.
Болт — перстень с печаткой.
Гайка — кольцо.
Бычий глаз — значок НСДАП.
Таблетка — знак свастика в венке, например на гарде офицерского кортика.
Тошнотик — значок из легкого металла.
Разник — значок классности или разряда.
Фрачник — значок военной награды для ношения на гражданской одежде.
Гвозди/маслята/патрики — патроны.
Моська/Мося/Мосинка — винтовка Мосина.
Карабаха/карамультук/карамультэ — карабин.
Папаша — пистолет–пулемет Шпагина.
Деготь — ручной пулемет Дегтярева.
Пряник — дисковый магазин.
Рожок/рог — рожковый магазин.
Лапти — снаряды и бомбы крупного калибра.
Огурец — снаряд небольшого калибра.
Ствол — оружие.
Эмгач — пулемет MG.
Збырь — чехословатский пулемет CZ.
Раскладушка — станок для пулемета.
Улитка/улита — штурмовой магазин к пулемету MG.
Пятачок, Пятак — 5 см миномет.
Морковка — мина к 5 см миномету.
Накатник — затвор.
Колобаха/колотушка/колотуха — ручная граната с ручкой, в немецкой армии называлась Картофелемялка или Толкушка.
Яйцо — ручная граната без ручки, типа советской Лимонки, но без ребрения
корпуса.
Мышеловка — противопехотная мина.
Рвачка — взрывоопасные предметы.
Очко — место для установки взрывателя.
Взрывак — взрыватель.
Кругляк — накол на гильзе от бойка винтовки или карабина.
Овал — накол на гильзе от бойка пулемета ( Мгачевский, Збыревский .
Растяжак — мина–растяжка.
Обезжиренный (ствол) — холощенное оружие.
Мики Маус — танк Т-34 обр. 43 года (нем.).
Лейб Горшок/горшки — дивизия Grossdeutschland.
Лаха — дивизия LSSAH.
Черепа/черепки — дивизия Totenkopf.
Ряха/ряшка — дивизия Das Reich.
Норды — дивизия Nordland .
Люфт — военнослужащий Luftwaffe .
Паратропер — (от англ. Paratrooper) парашютист.
Штафельник — (от нем. Schutzstaffel) СС–овец.
Лягушки (нем. Der Frosch) — так во время войны немецкие солдаты–фронтовики называли СС–овцев, за расцветку их камуфляжа.
Томми — британские солдаты во Второй Мировой войне.
Айти — (от англ. IT) итальянцы.
Янки — американские солдаты во Второй Мировой войне (одно из выражений).
Бош/ганс/фриц — собирательные имена германских солдат во Второй Мировой войне, первое белее характерно в употреблении французами. Отсюда в наши дни Гансовский и Фрицевский обозначает — немецкий.
Румыняк — румын.
Гирлянда — пулеметная лента
Чиж, пионер — начинающий поисковик
Хабарка — сумка для хабара.
Пройтись по головам, грудям, ногам — копанина определенных частей скелета на лежаке.
Лопатник — кошелек, снятый с бойца.
Залупа — большая ружейная кумулятивная граната.
Кнопка — осколочная граната.
Полтинник — 50мм артмина.
Потроха — запчасти к оружию.
Закрывашка — затвор от винтовки.
Погон — милиционер и копанный офицер как советский, так и немецкий.
Клыки — зубы.
Окуляры — биноколь, очки.
Допинг, духовная пища — алкоголь.
Хабар–сити — московское название Питера.
Гудло, нагудеть — соотв. прибор, найти с помощью прибора.
Жирняк — жирное (богатое) место.
Буряк — минометка, дергать буряки — то за что Ч. Швед люлей дает, соответственно — дергать — поднимать.
Труба — ствол, чаще сменник.
Какалить — ходить без прибора, подбирать брошенное другими копарями.
Девайс уставший — убитая находка.
Курица с цыплятами — любое атоматическое оружие с патронами.
Банка маслят — цинк с патронами.
Банка огурцов — яшчик с минометными минами.
Дутка — любая винтовка.
Шишка — граната Ф1.
Завтрак туриста — РПГ — 40 или РПГ — 43.
Сгущенка — РГ-42.
Мертвяк — солдат Тотенкопфа.
Гранулы — порох.
Флайш/флейш — медаль Мороженое мясо.
Железка — ЖК.
Труба — миномет.
Мыло — тол.
Чертова кухня — мыловарня, место водяного дезактива.
Вонючка — сброс бойцов с жировоском, т. е. воючие трупы.
Напикать — вызвонить что‑нибудь верховым прибором.
Гмохи — злые и пакостные духи полей сражений, селятся на болотах.
Монетчик — искатель старины, по войне не роет.
Шпринг — С. ми.35, С. ми.44.
Тарелка — противотанковая мина.
Свинью жарить — снаряд в костре запекать.
Букрын — место паломничества.
Иван, совок, зольдат, мужик — труп советского солдата.
Жаба, жмур, гансюк — фашист.
Киндеры — дети, которые собирают патроны.
Небель, ванюша — немецкий реактивный снаряд.
Корыто, газенваген, колеса — то, на чем до места доезжаешь.
Помойка — сброс разного хлама, от каски до винтовки.
Лежак — немецкое кладбище.
Погост, цвынтарь — обычное кладбище.
Снаряд — литр пива или 0.7 водки цельсий.
Хмырь(несвежий) — еда(просроченая).
Нагой — револьвер Наган.
Макароны — артилерийский порох.
Спагетти — английский кордитный порох.
Бублик/допник — дополнительные порохове заряды к минометному выстрелу.
Иприк — немецкая противогазовая накидка.
Корова — авиобомба, реактивный снаряд.
Вонючка — химический боеприпас.
Капутник — убитый немецкий солдат.
Ручник — ручной пулимет.
Руди — ручная граната Рдултовского.
Джерри — убитый немецкий солдат.
Пишчялка — металодетектор.
Фугас — бутылка самогонки.
Фосген — грязные носки.
Иприт — горчица.
Колбасник — немец.
Люми — алюминий.
Копф — боец Тотенкопфа. знакразличия мертвая голова.
Монокль — прицел орудия.
Окуляр — оптический прицел для винтовки.
Циклоп — минометный прицел.
Бомбач — миномет.
Балон — Валонский доброволец.
Перкелье — эстонский доброволец.
Рыжий — скандинавский доброволец.
Татарин — восточный доброволец.
Фишка — жетон немецкого солдата.
Гономаг — джип 4Х4.
Тигр — немецкая утопленная бронитехника.
Четверка — нарудный знак panzerkampfabzeichnen, нарукавный знак за подбитый танк.
Руль — знак шофера.
Флак — нагрудный знак Флакабцайхнен или Флак кампфабцайхнен дер Люфтваффе.
Фашик — итальянский солдат.
Палец — испанский доброволец.
Гидра — нагрудный знак Банденкампфабцайхнен.
Холодняк — холодное оружие или Nahkampfspange.
Голяк — снаряд без гильзы. граната без запала. Второе значение: место без перспективы на коп.
Лом — черный ненужный металл.
Помзик — противпих мина ПОМЗ.
Гроб — противопих или противотанк мина в деревянном корпусе.
Тара — гильзы от снарядов.
Сюрприз или сюрпрайз — МД 5, ZZ 42, ZZ 35, Ф1.
Игрик — немецкая Y портупея.
Гнус — деревенский стукач, который сдает копарей.
Пика — штык от трехи.
Пепсикола, пепсик — ППС.
Касторез — МГ 42.
Вдова — мина–ловушка.
Глазастый — спец по копарям.
Лесной шоумен — омоновец.
Тортилла — тротил.
Казна — схрон драгаценностей.
Кака — детонатор или капсуль–детонатор.
Лейбовец или лаговец — солдат лейбштандарта СС.
Макаронник — итальянский солдат. Тухлый макаронник — мертвый итальянский солдат.
Свинокол, свинорез — любой штык или штык–нож.
Сейвер — немецкий нож–стропорез.
Желтуха или пикринка — пикриновая кислота.
Велиг — солдат из Великой Германии.
Азбука/готика — буквы, которые используют на погонах.
Сундук мертвеца — ящик с документами или наградами.
Фуфлогон/сусанин — человек, который знает, где зарыт танк.
Дрессировщик — человек, который знает, где спрятаны Тигры.
Штофф — 20–литровая немецкая канистра.
Кладовщик — человек, знающий, где закопан хабор или солдат.
Огненная палка — любая винтовка.
Трамбон — тубус от фауст патрона или панцерьшрек.
Дубина, фауст, стальной кулак — фаустпатрон.
Цукерница — сахарница.
Последний аргумент — саперная лопатка.
Слоник, слоник с фильтром или хоботом — противогаз.
Газонокосилка — любой пулемет.
Сигара — торпеда или снаряд «катюши».
Гросс спичка — фаустпатрон.
Канцелярия — ящик с наградами.
Вспомогач — пистолет 6,35.
Чувырла — снаряд большого калибра.
Чика–пика — дошиватель, автомат мп-40.
Шершавчик — осколок.
Зеленый паразит — кусочек медного ведущего ободка от снаряда.
Слон, самовар — фугасный огнемет.
Кочерга — ствол.
Гандон/гидрач/тирпиц — гидрокостюм.
Мутант — малая ружейная кумулятивная граната.
Кнопка — осколочная ружейно–ручная граната.
Треха, трехкилограмовка — минометная мина калибра 80–82мм.
Килуха, килограмовка — минометная мина калибра 50мм.
Барахло — предметы солдатского быта.
Потроха — запчасти к оружию.
Ганс — Маузер 98к или 33/40.
Лужа — маленькое озеро.
Чекуха — маленькая табличка от чего либо, или выбивка на чем‑либо.
Чудная вещица — барахло особой ценности.
Чуни — чулки от ОЗК.
Раскладушка — немецкий реактивный миномет обр.40 (станок 40).
Трупоед — чел специализирующийся на копании останков в поисках коронок.
Света — СВТ38 или СВТ40.
Карандаш — запал от РГД.
Макулатура — листовки, документы.
Залупомет — ружейная мортира.
Миноплюй — миномет.
Труба — ствол.
Грибок — капсюль детонатор.
Стакан — дополнительный детонатор.
Пфел (Пфэл) — сигнальный патрон.
Мухомор — красный до мозга костей поисковик.
Крот — поисковик, специализирующийся на копании.
Капля — противопехотная мина изготовленная из 82мм минометной мины.
Иди пули собирай — способ вежливо «послать» человека.
Тэха — ТТ.
Бердыш — лопата, которой копаешь.
Дрын — винтовочный ствол.
Апельсин — Ф1.
Концерва, концентрат — РГ-42
Фасоль — пистолетные патроны.
Туфта — не представляющая большой ценности бытовуха.
Стол, столешница — степь или поле, перепаханное настолько, что следов позиций не видно вообще.
Крыж — металлические флажки — указатели мин.
Цимуса — мелкие находки из блина (блиндажа).
Цимусный слой — слой земли3–5см от пола блина.
Лис или Лиса — хитрый копарь котторый не показывает хаборные места.
Медведь — копарь работающий в один сезон.
Лесоустроитель — копарь–професионал, знающий хаборные леса и места боев.
Черный пид@р — копатель, который копает в забитых кем‑то хаборных местах или в лесах, которые разрабатывают другие.
Волк, волчара — копарь–одиночка.
ЗыЗы — специалист по войскам СС.
Историк — копарь не профессионал любитель с богатым информативным багажом.
Вампир — гнус, клещь, комар или другая кровососущая тварь. Второе значение: копарь–специалист по мертвым солдатам.
Жетон — коллекционер солдатских медальонов.
Ицык с гвоздями — цынк с патронами или ящик с хабором.
Гондурас — партизанский лагерь.
Контрас — представители МВД.
Мюллер — представитель оргонов госбезопастности спец по копарям начальники РОВД.
Унитас — члены обединения поисковых отрядов
Ежик — противопехотная мина ПОМЗ.
Фальшивоминетчик — реконструктор немецкой армии и РККА (реконструкторы). Второе значение: торговец новоделами.
Камикадзе — копарь специалист по ВОПам.
Гвоздодер — сабератель стреляных гильз и тот кто патроны в ММГ превращает
Похоронка — МД 5.
Голова — дистанционная трубка.
Shit keeper — собиратель детонаторов.
Броник — стальной нагрудник 42 года.
Бубби/бобби — мина–ловушка, взрывак на не извлекаемость, МД 5.
Bullseye — оптический прицел.
Schwanz — артилерийский снаряд от мелкого до среднего калибра.
Pussy — противопехотная мина.
Arsch — детонатор, авиабомба.
Лось — копарь–непрофиссионал, который лапает все ВОПы подряд.
Вьетконг — мина–ловушка, противопехотная мина.
Кольцо — место окружения войск.
Мочилово — место крупного сражения.
Блиндаж — саперный сброс немецких противотанковых мин.
Hellboy — авиобомба или минометная мина, противотанковый снаряд с МД 5 или другим аналогом.
Керосинка — обломки сомолета или солдатская самодельная лампа.
Zünd — взрыватель.
Ларец — клад.
Чемодан — арт снаряды крупного калибра.
Доппи — дистанционная трубка.
Матюгальник — полевой телефон, рация или радио.
Тухлый фугас — паленая водка или плохой самогон.
Консервы — схрон с оружием или сброс оружия. Второе значение: сброс ручных гранат М24, М43, РГ-42, РГД-33, РПГ.
Косметичка — сумка с медикаментами или патронташ.
Ящик лимонов — сброс ручных гранат Ф1.
Заяц — невнимательный копарь, копарь–халявщик.
Рис — реактивный снаряд.
Пиво — бутылка с горючей смесью или пустая бутылка.
Рог — РГ 42 или рожок.
Круасан — рожок.
Тула — оружие тульского производства.
Бенгальский огонь — порох или огнепроводной шнур.
Ленивец — копарь, пропустивший хорошую вещь.
Чемергесс — автомобиль копаря.
Глаз — фара.
Разносол — разный перемешанный хабор.
Свинарник — мусорная яма.
Десерт — немецкая награда.
Бандерлоги — конкуренты.
Свистун — человек, который не знает, где хабор, но при этом всем доказывает, что он там зарыт.
Финита ля комедия/гейм овер — подрыв, батарейки сели в МД.
Герника — место артиллерийского обстрела.
Дрезден — сожженное оружие.
Котел — место больших потерь войск.
Ад — Демянский котел или любое другое место кровопролитных боев.
Коридор — место прорыва.
Джем — немецкая коробочка для варения или масло.
Облом — бесценная вещь.
Бронебой — бронебойный снаряд.
Колыбель для танка — ПТР, фауст–патрон.
Шрек — панцирь шрек или выстрел к нему.
Валгалла — место захоронение солдат войск СС.
Лампас — место захоронение генерала.
Рагнарек — место гибели солдат войск СС на восточном фронте.
Месиво — сброс убитых солдат.
Тряпье — остатки гнилой униформы.
Морзер — снаряд от крупнокалиберной мортиры.
Забор — сетка на каску.
Сашка — любой советский стальной шлем.
Нитруха — нитропорох.
Кордик — кордитный порох.
Моцарт — маузер.
Бах — любой ВОП.
Тендр — ТЭН.
Газон — автомобиль ГАЗ.
Вазик — автомобиль копаря.
Клип — обойма.
Гоша — пулимет Горюнова.
Доза — любой взрыватель семейства Dz.
Kopfer — Kopf zünder.
Лейхтер — трасер.
Плетка — любая снайперская винтовка а также СВД.
Дешка — пулимет ДШК.
Пепедешка — ППД — 40.
Штурмак — Штурмгевер.
Блестяшка — цветмет.
Швах — ШВАК.
Шкасон — ШКАС.
Душегубка — любой ВОП, огнестрел, холодняк.
Крагеншпигель — петлицы.