Русскоязычная молодежь жила в Париже весело: из постоянного у нас была только повестка в префектуру за очередным годовым видом на жительство. Остальное же все было так же призрачно и эфемерно, как и наши надежды на десятилетний вид в отдаленной перспективе. Мы переезжали с места на место, меняли случайные заработки на запись в университеты и чаще всего были счастливы тем счастьем, у которого нет особой причины, кроме той, что ты молод.

Мы жили в крохотных девятиметровых студиях: в них едва хватало места развернуться хозяину и одному-двум собутыльникам. Эти студии были похожи одна на другую: обычно при входе сразу направо был душ и туалет, налево — раковина и плита. Единственное окно располагалось чуть дальше по боковой стене, и напротив него была кровать. Привилегированным сословием были те, у кого дома находилась ванна, — чтобы занимать такое помещение, нужна была либо помощь родителей, либо свой собственный неплохой заработок. У большинства же был душ, душный, узкий и со стенами, покрывающимися плесенью из-за плохой циркуляции воздуха. Фраза «у него есть ванна» означала, что тот, о ком говорилось, — если не самый счастливый человек на свете, то уж явно — достойный и респектабельный член общества.

Париж становился для нас малой родиной необычайно быстро, но совсем в ином смысле, как та далекая «настоящая» малая родина: родная улица или город. Когда с детства живешь в одном и том же городе, то начинаешь воспринимать его словно бы априорно, ведь все, что содержится в нем, — люди, здания, встречи, воспоминания, — содержалось там столько, сколько себя помнишь. Ты воспринимаешь его полностью, как единое и неделимое существо. Париж же являлся нам чистой картой, рассеченной, словно морщиной, Сеной. Когда приезжаешь, то видишь лишь рябь веток метро, Османову сеть бульваров и мечту, к которой стремился всю жизнь до этого момента, — Париж. Он пуст и даже мертв.

Но проходит время, и карта начинает заполняться, сначала медленно, потом все быстрее. Каждая станция метро начинает иметь, кроме названия, свой собственный, внутренний смысл, а многие улицы начинают быть связаны с вечеринками, встречами, этапами жизни, любимыми людьми. Вот на эту станцию я приезжал в университет, вот в этом клубе мы пили однажды, а на этой тихой улочке как-то говорил одному нежному созданию такие вещи, что и не вспомнишь без стыда. Этот процесс вбирания Парижа в себя происходит постепенно и незаметно, и вдруг вы снова берете карту, разворачиваете ее, смотрите, и — город оказывается родным, при этом не превращаясь в единое целое. Каждая станция — это отдельное событие, иногда целая глава жизни. Поделиться этими названиями и событиями — величайшее счастье, которым я не могу пренебречь.

Первым делом оказалось, что Галя никогда даже не знала лично моего знакомого. Тот делал одолжение какому-то своему однокашнику, которого и попросила Галина. Мне было приятно, что сеть людей, которым я нужен, уже охватывает не только моих знакомых. Хотелось прийти на помощь каждому, кто бы ни попросил.

Моя новая знакомая закончила филологический факультет в Москве. Училась ни так ни сяк, прилежно, вдумчиво, но без рвения, не вкладывая души в то, чем хотелось заниматься. Многие подружки пропадали в клубах, бесстыдно водили своих ухажеров за нос, были заняты поиском мужей или богатых спонсоров. Галиной натуре это было противно. Родители приучили ее все делать самой и гордиться своей самостоятельностью. «Зарабатывай все только своим трудом», «не завись от мужчин» — эти мантры она заучила с детства, а когда было одиноко — с чувством внутренней гордости повторяла их. При этих мыслях спина выпрямлялась, мысли становились яснее и проще.

Ей порою даже мерзко бывало встречать своих бывших товарок и просто случайных знакомых, если она знала, что они, по ее мнению, вели себя «нечестно». И тут же, бывало, вместе с ними ревела от обиды и неверности чужих мужчин. Конечно, круг знакомых постепенно сужался. Старшие подруги по факультету заканчивали и уезжали либо выходили замуж и совсем пропадали из виду, из одногодок были интересны всего две-три девушки, а с новыми Галина не сходилась.

Так она и жила пять лет. Зачем она поступила на филологический факультет, она уже давным-давно позабыла, а новых идей, куда пойти и что делать со своей жизнью, у нее не появилось. Хотелось сделать что-то, что оставило бы след в сердцах окружающих, в жизни страны: что-то значительное, может быть даже героическое. Она ждала. При мыслях этих сердце Галины сжималось, дыхание перехватывало, и вот оно, казалось, скоро придет, то, ради чего она готовила себя всю жизнь до той минуты… но время шло, а ничего значительного на ум так и не приходило. Напротив, голова была занята все больше мелочными вещами, всплывающими в суматохе: как прожить на зарплату, как сдать сессию. Первый иностранный язык у Галины был немецкий, хотя и в то время она уже с горем пополам понимала по-английски и по-французски, — одним словом, самый обычный набор языков у русских во Франции. Закончив вуз в Москве, она в тот же год уехала нянечкой в Нюрнберг, где и прожила год у какой-то семьи.

Она немедленно поняла, что иметь филологическое образование в чужой стране равносильно тому, что не иметь никакого. Пока была нянечкой, она подтянула немецкий и записалась в университет в Штутгарте. За время учебы там Галина овладела французским в достаточной степени, чтобы переехать во Францию: сначала — в Лилль, а потом — в Париж. Когда она рассказывала, она любила шутить, что путь до Парижа занял у нее три года и три шага. Здесь уже намечено жилье — съемная квартира за пределами Парижа, в Леваллуа, с друзьями по Лиллю и Германии.

Почти всю эту информацию Галина передала мне прямо там — в кафе перед Северным вокзалом. Я с удовольствием расспрашивал ее, а она открыто и честно отвечала. В ее рассказе не было ни самолюбования, ни горечи, а только факты — как будто она зачитывала наизусть чью-то биографию на уроке в школе. Моя новая знакомая не выдала своих эмоций ни нервным тереблением пальцев, ни частотой дыхания. Как я немедленно понял, она поведала всю свою жизнь вовсе не потому, что вдруг доверилась мне, — а просто в силу того, что было нечего скрывать: ее история была обыкновенна для нашей молодежи за границей, Галина не стеснялась этого. Да я и сам начал засыпать над ее рассказом на полпути: слышал подобные раз десять.

То время, пока моя собеседница была за границей, всеми ее занятиями, желаниями и планами руководила одна большая цель — остаться в Европе, ни в коем случае не уезжать. Галина подходила к делу последовательно: штудировала языки, преодолевая замкнутый характер, искала и поддерживала неинтересные, но нужные контакты.

Сказать, что она не любила Россию, было бы слишком резко. Вовсе нет. Она любила свою страну, тем паче что она была вдалеке, а любить на расстоянии проще. Она любила заграницу? Тоже нет. К «духу единой Европы» она относилась скептически. Буржуазным представлением о счастье вроде «муж — дом — машина — дети» тоже не могла похвастаться. Просто в какой-то момент на родине было проще уехать, отложить начало взрослой жизни на «потом». А «потом» стало страшно возвращаться назад — ведь нужно было вернуться к тому же этапу, как после вуза, то есть — сделать шаг назад.

Я сразу понял это: ведь отчасти и я был таким же. Такие люди, как мы, бесполезны дома и ноем, что нас никто не понял, а после уезжаем и за границей тоже бесполезны и ноем, что мы никому не нужны. Нельзя сказать, что эти стенания лишены оснований.

Вещи были собраны. Я вальяжно сидел на стуле и, положив ногу на ногу, наблюдал, как Галина мечется по комнате, проверяя последнюю мелочь. Вечером на прощальный ужин мы ждали друзей, и потому следовало уложить все заранее.

Я смотрел на девушку, и улыбался: какой же милой оказалась она в лучах света! Я пытался поймать Галинин взгляд, но она, словно нарочно избегая его, ходила по комнате и нашептывала вещи, которые следовало взять немедленно, а которые — отправить с будущей оказией. За пять лет странствий барахла накопилось порядком, и увозить все в один прием было немыслимо. Все лишнее оставалось у меня до лучших времен или ближайшей оказии.

— Может, не поедешь? — вдруг спросил я. Понятия не имею, зачем я это сделал. Просто захотелось, чтобы она осталась.

Галина остановилась посреди комнаты и в упор посмотрела на меня.

— Чего?

— Оставайся! Чего тебе уезжать? Тут так хорошо… Такой город, такая страна. Ей-богу!

— Да ну тебя, лучше б что-то умное сказал. — Она отвернулась и продолжила сборы.

— Я серьезно, оставайся.

Галина, посмотрев на меня из-за плеча, как-то странно занервничала и села на стул напротив.

— И что я останусь? И что будет? Расскажи, раз такой умный!

— Ну… не знаю, — потерялся я, — если долго мучиться — что-нибудь получится…

— Мы сто раз это обсуждали. У тебя есть какие-то новые предложения?

Я замялся. Теперь уж я совсем не понимал, зачем я затеял этот разговор. Вместо этого я сказал просительно:

— Оставайся, а?

— Ты больной, — категорически заявила Галина, — у меня уж и билеты куплены месяц назад, и все собрано. Раньше нельзя было подумать? Зачем ты сейчас мне об этом говоришь? Иди ты к черту, ты думаешь, мне легко было принять такое решение? Ты думаешь, я не передумала все, что только можно?

Глаза ее загорелись раздражением и отчаянием. Мне стало стыдно, и я попытался изобразить на лице улыбку. Видимо, получилось очень плохо.

— Тебе все смешно, — выпалила со злобой Галина, — ты живешь непонятно чем. Ветреник! Какие у тебя перед кем обязательства? Сам-то ты куда стремишься, на что надеешься? Но у тебя еще больше шансов, а вот я… не знаю.

Я молчал. В целом правду она говорила.

— Как мне быть теперь, — повышенным голосом спросила она, — куда пойти, как не домой?

— А разве домой — не значит признать поражения?

— А у тебя типичная ментальность «понаехала», — высказалась она, — мол, не знаю, для чего я это делаю, может, себе в ущерб, но буду бороться просто потому, что не умею по-другому. А я умею. Я хочу, наконец, спокойствия. Мне двадцать восемь лет, Даня! Ты знаешь, что такое для женщины двадцать восемь лет? У меня уж все подруги замужем и с детьми. А я одна. Куда мне деться? Я тоже детей хочу и замуж. Уж лучше в России что-то начать и пусть на скромном уровне, да жить как человек, а не здесь на вечных чемоданах!

Галина готова была расплакаться, у нее задрожали пальцы, и она потянулась за платком. Видно, мой неосторожный вопрос уж очень больно задел ее. И то правда — глупость я сказал. Надо было раньше думать.

Я опять молчал.

— Я уезжаю, — уже спокойнее сказала Галина, — мне надоела эта наша студенческая нищета. Надоело ходить на работу, которую я терпеть не могу, где мне платят треть МРОТ. Надоели шлюхи, которые сосут, чтобы получить гражданство. Надоело жить у тебя, стеснять тебя.

— Ты меня не стесняешь совершенно… — начал было я, ударяя на слове «совершенно».

— Знаю, не говори, — остановила она, — ты хороший. Но ведь ты это не из-за меня делаешь. Ты бы хоть с целым полком тут жил и ни слова бы не сказал — тебе ведь все равно.

Она резко, мельком подняла на меня глаза, а я оробел и отвел взгляд. Она это заметила, рывком встала со стула, остановилась у подоконника и, теребя занавеску и кусая губы, принялась глядеть во двор.

— Тебе все равно, — с досадой закончила она и чуть тише добавила: — Так что зачем оставаться? Зачем, а, Даня?

Галя обернулась и поймала-таки мой взгляд.

Я вздохнул, неловко встал, подошел к ней, взял ее ладонь в свою и поцеловал. Тем я пытался сказать то, в чем мне было стыдно признаться вслух. Думаю, ей было все понятно. Девушка помолчала секунд десять, а потом продолжала отсутствующим тоном, словно заговорила о чем-то совсем другом:

— Поэтому что толку оставаться? В следующем году опять запись в дурацкий университет? Я уже три года маюсь тут. Никуда на толковую работу не берут. С моей специальностью только в секретутки идти. А что мне делать? Нет, ты пойми меня, в голове просто идеи закончились. Может быть, я не вижу чего-то? Так ты скажи: я поработаю. Я ведь тоже человек упорный.

— Ну, можно получить какое-нибудь смежное образование, полезное, устроиться, я тебе помогу подумать, мы поговорим с выпускниками, на форумах в Интернете поспрашиваем… — начал методично перечислять я.

— Ах, — с досады и раздражения она махнула рукой, — другого я от тебя и не ожидала. И что это даст? Опять годовой вид на жительство, потом практику, потом временный контракт в лучшем случае. Опять на ограниченное время? Опять в префектуру таскаться каждый год, как эти черномазые? Я в этой стране уже три года, — повторила с нажимом Галина, — перепробовала все, что только возможно, и что же, что меня здесь держит? Какие перспективы? Какой смысл?

Она села с отрешенным видом и не глядела на меня. Явно расстроена. Я чувствую себя виноватым, хотя, по сути дела, на самом деле виновата — она. Кто же еще заставлял ее сидеть так долго в этой проклятой стране? Она могла уехать еще год назад — уже тогда было понятно, что ничего из этого не выйдет. Ну, по крайней мере, мне понятно. Но внутренне мне импонировала ее стойкость к неудачам. Я подбадривал ее, в частности, потому, что было ясно: на родине латиница сменится на кириллицу, а загранпаспорт — на паспорт гражданина, и на этом перемены для Галины закончатся.

— Самая большая твоя проблема — что ты уехала из России, но не приехала сюда. А теперь уедешь отсюда — но не приедешь в Россию, — предрек я.

— Я не знаю, — призналась Галина, — может, и так. Но я попробую. Здесь мне нечего терять. А там — может быть, я найду что-то.

Моего самого близкого друга в Париже почему-то все называли Эдвардом, на иностранный манер. Возможно, это было связано с его ранними публикациями в англоязычной прессе. На самом-то деле, конечно, он был Эдуардом, но это имя какое-то слишком официозное и одновременно — потасканное, а на «Эдика» или тем более «Эдичку» он всерьез обижался.

Эдвард прибыл в Париж на семь лет раньше меня и уже являлся счастливым обладателем французского гражданства. За эти семь лет он успел повидать многое, но не любил обо всем рассказывать. В свои теперешние тридцать два года иногда в шутку сетовал, что скоро — возраст Христа, а нечего предъявить вечности.

Эдвард был журналистом, специализировался на внутренней политике стран СНГ. Сейчас писал для французской левой и нашей либеральной прессы. Удивительным образом, его творчество шло на «ура» и там, и там. Также вел популярнейший дневник в Сети.

В свое время, когда была пора оканчивать университет и строить дальше свою жизнь, он, как и я, поступил в вуз в Париже и подал заявление на стипендию. Ему отказали: видимо, в мотивационном письме переборщил с эмоциями.

— Ах так, — решил Эдвард, — а я все равно поеду!

И он поехал — с одним только письмом о зачислении, десятикилограммовым чемоданом вещей и деньгами на три месяца вперед в кармане. Казалось, афера была обречена на поражение. Но поскольку Эдвард был сплавом уникального везения и фантастической верности своей профессии, она удалась.

Прежде всего, уже в самолете он познакомился с одним парижским профессором. Пожилой господин остался впечатлен силой духа русского юноши с горящими глазами, боготворящим «манифест 343 шлюх», и решил поучаствовать в его судьбе: пригласил на первое время пожить к себе, познакомил со своей семьей, некоторыми коллегами-профессорами. В университете удача продолжала сопутствовать ему. Среди французов, в большинстве своем крайних индивидуалистов, он нашел себе интересные и полезные знакомства, но в то же время — совершенно искреннюю дружбу. Эдвардова энергия была неистощима тогда — носился по своей жизни, как сумасшедший: он везде успевал, всюду бывал, писал в какие только можно издания, снова бегал, и снова успевал.

Вообще я не люблю посиделок с русскими, особенно малознакомыми людьми, потому что эти посиделки проходят по тошнотворно однотипному сценарию. Начинаются обсуждения, кто да откуда, да что делает во Франции. Потом, по мере увеличения количества выпитого, начинаются «серьезные обсуждения». Разговоры бывают о «нелегкой судьбе» (про Францию) и о «судьбах родины» (про родину).

К первой категории относятся следующие разговоры:

«Я вчера ходил в префектуру, и эти идиоты…»

«У кого когда заканчивается вид на жительство?»

«Кто куда поступил?»

«Вышла замуж за француза? Вот шлюха!»

«Я опять переезжаю… у кого есть друзья с автомобилем?»

Про родину тем обсуждения еще меньше. Начинается все с невинного «А у вас так говорят?» про местные словечки, а заканчивается все, разумеется, разговорами о «судьбах нашей родины»:

«А у нас во дворе…» (про беспредел властей).

«Как нам обустроить Россию (не возвращаясь туда)?».

Приехавшая молодежь по большей части либералы, поэтому накал страстей при обсуждении вопросов «про родину» может превышать все допустимые пределы. Кто-нибудь обязательно скажет нечто патетическое, вроде: «Писатель, если только он есть нерв великого народа, не может быть не поражен, когда поражена свобода» и т.п.

Потом пьют еще, потом начинаются песни вроде «Группа крови» и «Подмосковные вечера», польются пьяные слезы и в конце кого-нибудь особо впечатлительного обязательно стошнит.

При всем этом для меня посиделки с Эдвардом были интереснее прочих. Нет, мы все равно обсуждали все те же самые темы, что и обычно обсуждаются в таких случаях, но эти разговоры принимали совершенно другую тональность: после обсуждения текущих новостей мы вдруг попадали в анализ их причин, мы никогда не спорили, мы, скорее, посмеивались. При том что Эдвард был либералом, а я — реакционером, мы оба были нигилистами в том смысле, что не любили спорить всерьез.

Через полгода после того, как пришли в эту группу мы с Эдвардом, в ней появилась Ольга. Она пришла с каким-то французом, который, представляясь, особенно упирал на частицу «де» в своей фамилии, словно эта частица должна была произвести впечатления больше, чем все, что будет сказано этим господином позже. Так оно и было: представившись однажды, он избегал заговаривать со мной, потому что я не играл: это автоматически ставило меня на низшую ступень местной иерархии. По всей видимости, общаться со мной было ниже его достоинства, но я не горевал. Эдвард же, в силу своих аккомпаниаторских способностей, был принят гораздо более благосклонно.

«Господин де» — как я его прозвал — появился со своей спутницей, за которой он покровительственно ухаживал весь вечер: держал ее руку у себя на колене и довольно улыбался, когда она что-то шептала ему на ухо.

Господин приходил на каждый вечер, одеваясь с несколько неуместной роскошью. Он носил пиджак, рубашку по последней моде и запонки, на которые мне было совестно смотреть: один их роскошный вид словно бы подчеркивал частицу «де» в фамилии господина тремя жирными чертами и ставил на полях «NB», исполненную в самой каллиграфической манере. Гладко выбрит, а на голове — милейший беспорядок роскошных черных волос.

За время нескольких вечеров, что Ольга появлялась с «господином де», мы втроем почти не общались по-русски, хотя отлично знали, что могли бы. Однако общество было не достаточно большим, и нам не очень-то было ловко создавать внутри него «русскоязычную партию». Мы перекинулись лишь парой фраз, из которых стало ясно, что Ольга познакомилась с «господином де» случайно, на какой-то то ли выставке, то ли презентации. Больше Ольге ничего говорить не хотелось, да и было ясно, что говорить больше нечего.

Мы договорились отправиться в чешский джаз-клуб. Он находился в Пятом округе. Внутри было и вправду чувство, будто приехал в Прагу — в том смысле, что там могли уместиться все парижские чехословаки, вместе взятые, и еще столько же туристов, а пиво было дешевле воды. Я зашел забрать Ольгу и заодно на «аперо», то есть, грубо говоря, мы пили дома, чтобы, во-первых, сэкономить деньги, а во-вторых — к приходу к цели вечернего кутежа быть уже в нужной кондиции.

Я прошел из коридора в кухню. В квартире кроме Ольги были также два наших общих знакомых: Олег и Настя Лисовская. Они сидели за столом у наполненных бокалов, едва касаясь локтями. По всему видно было, что пили уж около часа. Вокруг них, как на посту, стояли пять пустых винных бутылок, но в силу привычки все еще были трезвы. В пепельнице валялась грязная стайка окурков. На тарелке с закуской одиноко тосковал последний лист салата. Лисовская поднялась для поцелуя, Олег подал руку и чуть привстал.

Олег во Франции бегал от армии. Он сам так всегда отвечал каждому новому знакомцу. Когда его спрашивали, не проще ли было дать взятку в военкомате, он отшучивался и говорил, что он давал, да никто не взял. На самом же деле история была самая банальная.

Как-то раз, еще будучи на втором или третьем курсе в вузе, Олег сдавал экзамен заведующему своей кафедрой. Заведующий был профессором старой закалки, массивный, высокомерный, не слушающий никого вокруг. Его тяжелая, военная поступь вводила в страх и студентов, и молодых преподавателей, которые с почтительной робостью отзывались о нем как об «уважаемом ученом» и дипломатично замалчивали человеческие качества. И в России, и за рубежом его знали и признавали как одного из лучших специалистов. Экзамен Олег не сдал, потому что не посещал, а переписать лекции у товарищей оказалось недосуг. Жизнь он вел тогда веселую, средства позволяли, душа жаждала деятельности, а не учебы.

После провала какой-то «доброжелатель» надоумил Олега пожаловаться в деканат и требовать комиссии. Вышел конфликт. Высокомерный заведующий упрямо стоял на своем, а своенравный студент бегал и жаловался по всему вузу. Наконец, собралась комиссия и рассмотрела Олегов письменный ответ. Разумеется, оценку ему не повысили. Зато заведующий был в ярости такой, что с тех пор видеть Олега не мог. Никаких особенных последствий этот инцидент не имел, до тех пор пока не пришла пора поступать в аспирантуру. Олег был уверен, что случай забылся, что никто даже и не вспомнит о нем, но заведующий был до того оскорблен, что при виде Олега на экзамене сразу дал понять: этот не сдаст. Так и вышло.

Олегу пришла повестка из военкомата. Выходов на военных у семьи не было.

Ко всему прочему девушка Олега объявила ему, что беременна и намерена рожать.

И тут наступила пора решительных действий: Олег проявил всю силу своего характера и драпанул во Францию. Девушка, узнав такой поворот событий, долго ныла, пытаясь спровоцировать Олега одуматься, и даже приезжала стонать в Париж (я встречал в аэропорту), но рожать, само собой, мгновенно раздумала. Армия осталась и держала вдалеке от родины. Казалось, Олегу было и все равно: он не привык загадывать вперед и сейчас второй год учился в престижной высшей школе.

Олег был из обеспеченной семьи, всегда при деньгах, но постоянно у всех занимал. Родители помогали, но ему вечно не хватало — денег считать он решительно не мог. Друзья знали, что Олег отдает неаккуратно, но все, кроме самых прижимистых, занимали ему, потому что он был открытый и честный парень и надежный товарищ.

После концерта мы шли рука об руку по темным бульварам: Лея жила здесь же, совсем в центре, в мансарде с окнами на бульвар Бон-Нувель. Париж в этих местах предстает во всей своей открыточной красе. Типичные османовские здания теснят друг друга, как будто одевая всю жизнь своих обитателей серо-голубым цветом. Я догадывался — именно из-за этого цвета Лея и поселилась здесь.

Дело шло к двум ночи, и шум машин постепенно затихал, как присмиревший после бури океан. Париж уже даже не ложился спать, он был уже в постели и протянул руку, чтобы выключить лампу над кроватью. По углам, укрывшись от шума и ветра, спали бомжи. Окружающее казалось родным, задачи — выполнимыми, будущее — близким. Но конечно, для нас с Леей это не имело никакого значения. И тут я расслабился и сделал большую глупость.

— Ты самая лучшая моя девочка, — сказал я, вдруг остановившись и обняв ее.

— Что это значит? — Лея остановилась и повернулась ко мне. — Звучит двусмысленно.

Я замешался на секунду дольше, чем это было прилично в такой ситуации, смутился, почесал загривок и промямлил что-то неопределенное. Я просто неправильно выдержал паузу, не там поставил запятую. Разумеется, как и все женщины, она восприняла это по-своему.

— Ну-ну, — протянула она полушутя-полусерьезно, — все с вами ясно, молодой человек. Сколько у вас еще на примете девиц? Кто они? Может, вам пора уже идти, а то подзадержала я вас своей болтовней?

— Лея, ну как ты можешь так говорить, как не стыдно, — в праведном возмущении отозвался я, разводя руки, будто совершенно не понимая, о чем речь, — ты же знаешь, как я тебя люблю.

— Ты когда-нибудь можешь сказать ту же фразу без «ну ты же знаешь» и без ерничанья? У тебя вечно эти отговорки. Ты издеваешься надо мной? Ну, вот, попробуй сейчас: просто «я тебя люблю», — вызвала она меня, — ну ведь ты же не сможешь! Не сможешь же!

Я замялся: конечно, я не смог бы сказать ей в глаза такого. Я бы мог написать в сообщении по Сети или сказать, и облечь во всякие «но». И не то чтобы я соврал Лее, но физически совершенно не в состоянии был этого сделать. Это было даже странно: я — и вдруг люблю ее? Если бы завтра она попросила меня помочь ей в чем-то, потратить уйму времени на нее, набить кому-то морду, одолжить денег — я бы не раздумывая сделал бы все необходимое. Девушка передо мной знала это, но ей нужно было совсем другое: она ждала этих слов.

Лея смотрела на меня с выжидательным нетерпением. Дыхание ее сделалось чаще, звучнее. Я бы, не глядя, поручился бы за нее в любом деле, позаботился в болезни, отдал бы последнее в нужде. Но сказать этих слов я не мог.

Так прошло некоторое время, пока ей все не стало ясно.

— Слабак, — с презрением выпалила она, и была права. Как ни поверхностен я должен был казаться себе, а все же не нечестен.

Она выпростала руку из моей и, резко дернув плечом, пошла прочь в десяти метрах впереди меня.

Я чувствовал себя как кретин, как двоечник, и неспоро поплелся за ней следом. В желтом свете фонарей ее белая маленькая фигурка, шедшая уверенным, смелым шагом была сказочно-притягательной. Я любовался, как тени ветвей мягко скользили по ее плечам и падали на асфальт, как мигание рекламы и светофоров отражалось на ее волосах и одежде и тем, как в эту минуту словно бы вся деятельность полночного города сосредоточилась на ней. Она чувствовала мой взгляд и восхищение, и это давало ее походке еще больше уверенности, женственности и неповторимого изящества.

Я еле поспевал за Леей, но переходить на бег не хотел, потому что это выглядело бы еще глупее. На одной из скамеек сидел бездомный и попросил у Леи огоньку. Она остановилась, грациозным, видимо заранее заготовленным, движением открыла сумочку и, покопавшись в ней, достала зажигалку и дала прикурить. Потом вынула свои сигареты и задымила сама. Эта остановка дала мне возможность нагнать ее, и дальше мы пошли бок о бок.

Лея не заговаривала, курила, выпуская дым вверх, в небо, а я гадал, кокетство ли это или взаправду вспышка гнева, и если последнее, то чем я мог заслужить ее.

Мы подошли к двери ее подъезда и остановились, так и не сказав ни слова. Лея извлекла ключ и вставила его в скважину. Сделавши половину оборота, она остановилась и выжидающе взглянула на меня.

— Ну, че, стоишь-то? Иди, иди! — указывая подбородком в сторону от двери, настаивала она. — Тебя здесь совсем не ждут!

В ее голосе и в этом «че», которое она произнесла четко, даже как будто с улыбкой, я немедленно услыхал нотки, которые успокоили меня: гроза прошла. Я почувствовал почву под ногами.

— Милая моя, Леюшка! Ну как ты могла подумать… — тоном сущей невинности начал я, — ты удивительная девушка. Как ты можешь сомневаться во мне, ты ведь знаешь, как я к тебе отношусь…

Лея закатила к небу глаза и не ответила. Отвернувшись, она открыла дверь и вошла. Я протиснулся за нею. Включив освещение на лестнице, мы принялись подниматься в мансарду. Когда свет автоматически погас, на одной из лестничных площадок я обнял ее сзади и в наступившей темноте понял, что на сей раз я прощен.

Эдвард снял наушники и уставился в счетчик времени в правом нижнем углу экрана компьютера, подперев подбородок рукой. Он отодвинулся от экрана, навалившись всей спиной на спинку стула и задрав голову в потолок. Лампа интернет-кафе светила ровным белым светом. Пролетела муха. Шум ее полета приносил воспоминания детства.

— Зачем я здесь? — спросил он вслух.

Ответ на этот вопрос был очевиден до сих пор. «Моя работа — говорить правду», — повторял он всегда. Но теперь — эта правда потеряла всякий смысл.

Отец, эх, отец…

Мы сидели в уличном кафе, как тогда, в первый раз. Я снова видел перед собой фигуру Галины, но не знал, о чем говорить. Удивительное дело — если у меня с кем-то разговор начинается с рассказов о том, как протекала жизнь, пока мы были врозь, то встреча скорее всего произведет на меня тягостное впечатление. Первая фраза обычно суммирует все дальнейшее повествование.

— Да а что рассказывать, Даня, — отвечала Галина на мой вопрос, — вот, буду теперь работать здесь, на проклятых фрицев, — она улыбнулась, — здесь веселее, чем дома.

— Это в Германии-то? Смеешься надо мной?

— Я тоже никогда бы не подумала, но вот так получилось.

— Ты сейчас в каком статусе?

— Студентка.

— А работать как собираешься?

— Мне контракт предложен, поменяю статус, как только смогу. Сейчас, соответственно, приходится работать бесплатно.

Я старался подобраться и так и эдак — Галина отвечала односложно, словно нехотя. Ее настроения я не понимал: это была не злость, просто глухое безразличие. Меня это задело: я ей ничего плохого не сделал, за что меня так? Повисло молчание.

Принесли вино.

— А как дома? — не выдержал я.

— Потрясно, — последовал невыразительный ответ.

Я понял — надо срочно выпить. Что мы и сделали.

Я принялся смотреть на людей вокруг, чтобы не показывать скуки и разочарования. На какой прием надеялся — черт разберет, но уж точно не на такой!

В конце концов, я привез ее шмотки!

Налил еще.

Потом еще.

И еще.

Все — в полнейшем молчании.

Потом третью бутылку. Я не собирался так просто сдаваться. В конце концов, может, она просто устала на работе. Пила Галина все так же с удовольствием. По старой памяти я знал, что две бутылки для Галины — в самый раз, а третья — перебор.

Так оно осталось и теперь. Галина чуть-чуть оживилась и сама вдруг, ни с того ни с сего, начала рассказывать.

— Что тебе рассказать, — повторила она, — все это время я прожила или у родителей, или в Москве. С переменным успехом удалось наладить нужные отношения с отцом и матерью, заставить их понять, что мне уж почти тридцать лет, что я сама все за себя решаю. Они, особенно мама, конечно, меня все замуж норовили выдать, но где уж им. Мама меня уж так ждала, так ждала! А я как приехала — наконец поняла отца: разве можно жить с совершенно безвольным человеком? Стареет она, и характер делается все более и более жалким, а отцов — все беспардоннее и беспардоннее. Тяжело было.

— Ну это и понятно.

— А мне не понятно. Я потому и здесь, что мне дома все непонятно. А ждать, пока станет понятно, я не стала.

— Не сомневаюсь, — съязвил я.

Мое замечание прошло мимо цели. Галина говорила, больше почти не обращая на меня внимания. Она продолжала общаться со мной, как с малознакомым, — как тогда, в первый раз, в кафе. Точно. Выверенно. Беспристрастно. Слушать ее было — будто ценный выпуск новостей.

— Встретилась с подругами. Но разговор иссыхал очень быстро: болтушки меня раздражают, все о какой-то мелочи говорят. А тихие — так из них слова не вытянешь. Все не то было в них, как я раньше общалась? У одной пеленки одни на уме, у другой — только как бы ими обзавестись.

Экология опять же. На улице вечно серость какая-то, — телеграфировала Галина — Проедет еще какой-нибудь на древнем КамАЗе и обдаст выхлопами. И ведь не придерешься. Зимою все холодно, во льду, весною — слякоть и говно собачье вылезает. Летом смог стоит, дышать нечем. Осенью как начнет лить сверху — так и не остановится.

— Будто ты про это не знала, когда два года назад уезжать собиралась. Плохая погода — так и на юг можно уехать, в Сочи там…

— Ты издеваешься надо мной? Какие Сочи? Что я там буду делать? Картошку продавать?

Я развел руками.

— Да я понимаю, что все это ерунда, все это терпимо. Но все вместе накладывается одно на другое… На работу устроилась — пока доедешь до нее, уже устанешь. Работают как-то по-дикому. Прибыль прячут… А транспорт! А дороги! За что ни возьмись — все плохо! И никто по сторонам не смотрит — всем «деньги-деньги-деньги»!

— Галин, но ты же ехала-то не в рай на земле, ты ехала потому, что не знала, куда еще податься! Неужели ж ты не нашла ни одной живой души? С твоих слов, выглядит просто как проклятое место! Ты с удовольствием общаешься с русскими здесь. Разве не потому люди и живут в еще худших условиях — потому что приросли там? Неужели не нашла места — прироста?

— Ну, — Галина замялась, — конечно, конечно, и там с замечательными людьми общалась… Всем ты интересна, все тебя видеть хотят — одно слово — домой приехала. Я нашла, но не в этом главное… Да, там все просто. Одним словом, я познакомилась с мальчиком. Таким, знаешь, хорошим, положительным. Заботится, до дому провожает, едва дышит на меня. Специальность, опять же, техническая — значит, меньше тараканов в голове. Успел уже женатым побывать, на два года. Но та была совершенная шлюха: видать, думала, у него деньги водятся, а потом бросила. А как разговор зайдет — он все ее защищает, мол, хороший человек, да только жадный больно. В общем, славный парень, не то что ты!

— Спасибо за комплимент.

— Не за что.

— Отношения у нас с ним начались очень бурные. Виделись каждый день. И даже чаще. Любил.

— Не удивительно. Ты же лучшая женщина на свете, — присовокупил я.

Галина нервно достала сигарету и, вальяжно раскинувшись на стуле, наконец сбросила самые последние ветхие одежды сдержанности. Теперь-то я узнавал ее.

— Дежурные комплименты прибереги для девочек-дурочек. Нисколечко не изменился! Все такой же ветреник!

Она отмахнулась, как от мухи.

— Съехались. Начались совместные вечера дома. Всякие там походы в магазины-кино. Дальнейшая жизнь была такой очевидной, такой понятной, знакомой. Я поглядела в эту бездну — и испугалась. Я вдруг увидела себя такой же мамашей, как мои подруги… так рано, показалось мне тогда, пусть даже и в двадцать восемь. А с другой стороны — поздно… у них уже у многих дети в школу собираются, а я как дура — только заводить хочу.

— С каких это пор тебе стало интересовать, что подумают другие?

— Да я не знаю, Даня. Тут все сложилось. И среда отвратительная, и спокойствие домашнее это идиотское. Все о нем мечтают — а как найдут — так воротит. А здесь мне всегда нравилось то, что никогда не поймешь — что тебя впереди ожидает. Это электризует, заставляет работать. У меня ведь амбиции, я человек дела. Мне эта мысль — уехать назад — начала приходить в голову, сначала немножко, а потом каждый день об этом думала. Представляешь? Надо было вернуться домой, чтобы осознать это! А меня как раз знакомые пригласили у них поработать. Работа — мечта! И ты знаешь — вдруг взяла да и подала документы на учебу, лишь бы въехать. Даже сама от себя не ожидала. Делала по чуть-чуть каждый день, собирала бумажки. Мне это делать уж не в первый раз, так что знала правила. Я подумала — ну, может, на сей раз получится! Документы приняли. Получила визу — и все!

— А что же мальчик?

— Мы, конечно, наобещали друг другу ждать, решили, что это на год-два, ради опыта, слез пролили, когда расставались. Но конечно, оба понимали, что это навсегда.

— Да ты просто не любила его. Потому тебе так кажется. Соврала, просто чтобы на душе камнем не лежало. А потом сделала все, чтобы отношения не продержались, — и совесть спокойна.

— Нет, любила, только, уж конечно, не так сильно, чтобы в России из-за него застрять. Годы-то уходят… Скоро тридцать уж.

— Это значит — не любила, — настаивал я.

— Называй как хочешь

Вот и поговорили.

Глупо. Зачем я тащился за пятьсот километров? Услышать очередную скуку про то, как сложно вернуться домой? Такими историями многие разрешаются.

— Зачем ты сейчас здесь? — не унимался я. — То ты говоришь, что ты не понимаешь жизни дома, а здесь все понятно и нет отечественной непредсказуемости, и тебе это нравится, то ты сетуешь, что, мол, как тут замечательно и неожиданно, а у нас скука и погибель. Мне кажется, ты не понимаешь ни себя, ни своей жизни. Зачем ты здесь?

Галина не заинтересовалась моими умозаключениями. Видать, она уже их обдумала не раз.

— Затем же, зачем и ты: я не знаю, где быть еще. Меня везде встречают друзья, но отовсюду гонит тоска. Как ты там говорил? «Уеду из Франции, но в Россию вернуться не смогу?» Мечусь-мечусь, а где остановиться — не знаю. Дома — я не принимаю, здесь — не принимают меня. И наоборот: дома меня не принимают, здесь — не принимаю я. Ты же из того же теста сделан, знаешь мои проблемы.

— Только не надо меня сюда приписывать, — возмутился я, — у меня все решено! Видал я в гробу эти ваши декадентские проблемы. Все потому, что реальных трудностей в жизни нет.

Галина только отмахнулась:

— Реальных трудностей вообще не существует, только тс-с-с-с, — она приложила палец к губам и посмотрела в сторону, как бы озираясь, — об этом никто не знает. А то, что ты называешь реальными трудностями, — так их не бывает только у мертворожденных младенцев. И я тебя «приписываю», — она сделала движение двумя пальцами обеих рук, — из-за того, что сейчас я — это ты. Я бросила всю эту дурацкую тоску, весь надрыв, надломленность, которые мы себе воображаем… хм! Народ-богоносец! Я стала — как ты: диалектике не чужда, но буду работать, жить, пытаться что-то сделать. Живу здесь, потому что так больше нравится. Климат приятный. Вся ересь «как нам обустроить Россию», и вся патетика мне обрыдла совершеннейше! Она и всегда мне не нравилась.

Услыхав эти слова, Эдвард был бы восхищен!

— Да я не такой же!

— Такой-такой, ты просто не знаешь еще этого. Поверь мне: я старше.

На это было нечего ответить.

— За Францию!

И мы выпили.

Я смог познакомиться поближе с Майей, когда мне пришлось прожить у нее несколько месяцев, когда самому мне некуда было больше идти. Моя подруга снимала комнату в коммунальной квартире в Песках.

В то время у меня начались трения с матерью, потому что мне, разумеется, требовалось больше свободы, обуревали юношеские желания и порывы. Конечно, мать во все эти мысли никак не вписывалась и потому становилась помехою.

Жили мы очень скромно, в двухкомнатной хрущевке, в комнатах друг напротив друга, была еще проходная гостиная. Деньги я зарабатывал и мог сам себя прокормить, оплачивал половину коммунальных счетов, еду, одним словом, все, что требовалось, по-честному помогал матери, как мог. Но конечно, о том, чтобы разъехаться или хотя бы мне на время снимать что-то вместе с приятелями, нечего было и думать.

Мать понимала мое состояние, стремилась войти в положение, уезжала на дачу на выходные, не спрашивала, когда я вернусь вечером и вернусь ли. Но мне и того было мало: в порыве чувств я хотел еще и еще. Я часто был груб, невежлив, часто у нас были ссоры, часто, слишком часто, я слышал, как она плачет за стенкой. Мне становилось совестно, но пойти и извиниться я не решался. Что сказать? Как утешить? Для меня тогда это было совершенною загадкой. Старенькая мама уже была тогда. Но теперь уж нечего о том вспоминать.

Так или иначе, однажды я поставил мать в известность перед фактом, собрал вещи и уехал к Майе. Теперь мои финансы стали еще более скромными: я продолжал помогать матери, но надо было еще платить свою часть за Майину комнату.

Она отвечала ласковым отказом на все мои попытки завязать более интимные отношения. Когда я приехал, уже в тот же вечер она даже переодевалась не у старушки-соседки, а в той же комнате в углу за шкафом и не просила меня отвернуться, как бы давая понять, что мы совершенные друзья и в физиологическом смысле друг для друга не существуем. Когда я посмотрел на нее удивленно, она только улыбнулась и, томно закатив глаза к потолку, потянулась через кровать и щелкнула мне по носу.

Так я и остался «с носом» до конца нашего знакомства.

Ей вообще не нравились такие люди, как я. Нет, ей нравились молодые бездельники, которые нетерпеливо давили на звонок, а войдя в комнату, покачивая телом вверх-вниз и вытягивая вперед голову, грубым глухим голосом говорили:

— Ну что, пойдем, что ли?

Они были патлаты, худы и с кожаными напульсниками. Эти напульсники бесили меня больше всего. Как приходил такой кадр в комнату — если он носил напульсник, то сразу ставил неудовлетворительный диагноз и никогда не ошибался. Рукопожатие их было вялым и влажным, мне приходилось делать усилие, чтобы тут же не обтереть руку о штанину.

Первый раз зайдя в комнату, они стеснялись, но уже со второго раза осваивались и со мной, и с убогой обстановкой и смело, по-барски, разваливались на единственном стуле у компьютера. Я их терпеть не мог.

Конечно, это была ревность. И я не мог начать серьезного разговора с Майей об ее ухажерах, потому что уверен был, что она так — неправильно — и воспримет мои увещевания.

Иногда, конечно, были и талантливые люди, особенно летом. Видать, гастролировали: какие-то ребята из каких-то непонятных городов с историями про музыку, автостоп, природу, слеты, сходки и наркотики. Эти рассказы были как окно в другой мир — мир мятежный, мрачноватый, где-то беспросветный и беспробудный, но — другой и оттого — манящий. Между прочим, один такой «одаренный музыкант», рассказывал, как выращивал на балконе коноплю. Жаль, что я забыл все записать.

Подобных людей я на входе в комнату чуял по походке, даже по свету глаз, и тогда вытягивал из морозильника «малышку» и с безмолвным энтузиазмом направлял горлышко гостю: дернем, дескать?

Ну, мы и «дергали».

Внезапно за этим гостем вырисовывался дикий табун их друзей и знакомых, которые «мимо проходили».

Помню, как-то раз заявился какой-то парень с невообразимых размеров собакой, как утверждал — своей. Тем не менее ему требовались большие усилия, чтобы удержать порывающуюся убежать псину. От обилия рук, кинувшихся ласкать животное, оно начало восторженно оглашать весь дом зычным визгом.

— Какая порода? — спрашиваю.

— Мы с Полканом не признаем никакого помета, кроме птичьего, — гордо ответствовал хозяин, — и «плана Путина». С этими словами он игриво подмигнул, ловко скрутил невесть откуда появившийся в руках косячок и, затянувшись, смачно выругался. Судя по нестойкой походке, сказать о нем, что он был живой человек, в ту минуту было бы крупным преувеличением.

Ни он, ни другие вовсе не были исключительно замечательными или даже интересными людьми. Зачем я проводил среди них время? Они весело отзывались на мое предложение выпить, и только, после двух-трех неумелых Майиных аккордов ласково, но совершенно безапелляционно вырывали гитару и играли сами. Играли без ложной скромности, свое творчество вперемешку с рок-хитами детства: «Агату Кристи», «Сплина», Земфиру. Не раз все заканчивалось тем, что, утомленные многочасовым боем по батарее, соседи делегировали здоровенного амбала утихомиривать нас в тот самый момент, когда мы начинали глумливо скандировать: «Путин — наш президент». Мы откупались новым литром водки.

Еще чаще я вдруг поднимал голову от затяжки и обнаруживал, что нас в комнате трое — я, Майя и ее ухажер. Причем мое присутствие, очевидно, нежелательно. Тогда я уходил — и оставался наедине с любимым городом.

Общение, концерты, попойки и белые ночи были, конечно, замечательными. Моя жизнь в ту пору — перед моим большим рывком во Францию — подходила как нельзя лучше к последним годам и месяцам безответственности. Скоро она должна была кончиться, но я понимал, каким будет следующий этап, а Майя — нет.

При всей беспечности, при всем ее жарком желании жить, я чувствовал, что Майя потерялась. Она неслась по своей жизни вперед, ни на чем особенно не задерживаясь, всем на свете помогая, утешая, любя, потом плача. Как будто маленькая девочка, которая долго беспечно бегала по темному лесу и, уже зная, что заблудилась, стремилась еще хоть ненадолго оттянуть момент, когда она устанет, остановится, отдышится и лес обступит ее со всех сторон, склонит над ней шуршащие в высоте кроны, а девочка осознает, что совершенно потеряла дорогу назад и куда теперь идти — нет представления. Майя балансировала у порога прямо перед этим моментом. Она не имела понятия ни о своих ближайших, ни о последующих планах. Когда я пытался завести об этом разговор, когда указывал на то, что нельзя жить в мире, как будто он создан только для тебя, когда я старался пробудить в ней тщеславие — или совесть, — она отмахивалась. Меня это огорчало больше всего, ведь я искренне любил девушку.

Я вернулся жить к матери через полгода, а через год я уехал. Наши контакты с Майей почти оборвались.

Я видел, как Майя возвращается в Германию. Как в поезде ею владеют неприятные мысли. Как она едет от вокзала домой, как заходит в квартиру. Я увидел и Владимира: он как будто был мною, только чуть-чуть постарше, черты лица порезче, голос пониже. Они с Владимиром принялись ужинать. Майя, как обычно в вечерний час, особенно остро чувствовала, что она-то, в отличие от матери, сейчас не одна. И это было самым нестерпимым, ведь где-то далеко родному человеку становилось все хуже и хуже с каждым прожитым часом.

Эта проблема была постоянной болью. Я понял эту боль вдруг, в этой полудреме. О матери я слышал и раньше, Майя уехала в шестнадцать лет, оставив родителей в глухом городишке между степью и небом. Отец со скуки пил, мать устраивала скандалы. Сейчас Майя чувствовала, как вина разъедала ее спокойствие, как ежедневно ее мысли вращались вокруг только одной мысли: мама.

Я помнил, что еще в Петербурге Майе порой казалось, что было естественным уехать из умирающего города, что она как могла не забывала и заботилась о семье, постоянно приезжала на каникулы, как могла со всем вниманием следила за их жизнью.

То вдруг кляла себя за почти предательскую слабость, за то, как почти не слушала утомительные материны рассказы о своем однообразном быте, за то, что упустила отца: тот спился окончательно и умер. Этих мыслей было тем больше, чем хуже становилось матери. С годами что-то случилось с памятью, она переставала помнить людей, события, не ощущала разницы между реальностью и своим вымыслом. Чаще всего все было хорошо, но выпадали очень тяжелые дни. Поговорят они с дочерью по телефону минут двадцать, и вроде бы все в порядке, но вдруг упомянет давным-давно мертвую подругу или расскажет, как настоящую, историю, которую услыхала лет пять назад. Чудно и страшновато тогда делалось Майе. Мороз по коже пробегал от таких слов. Содрогнется Майя, распереживается, позвонит соседке материной. Благо та — добрая женщина, сходит проследит. А Майя положит трубку и заплачет. И поехать к ней нельзя — ведь неизвестно, надолго ли это все, и привезти мать невозможно — границы, да денег нет. А куда денешься? Люди придумали границы отгородиться от врагов, а получилось — отгораживают друг от друга частички людей. От границ все проблемы. И куда идти маленькому иностранному человеку?

Мы отправились бродить по острову. Почти не разговаривали. Потом вернулись к булочной на причале и пообедали. Профессионально улыбчивая торговка продала нам круассаны с сыром и по два крошечных подогретых киша на двоих. Ели прямо на причале, свесив ноги к черной воде. Все это время я пытался сообразить, почему Лея позвала меня сюда. Она, как всегда, не стала ничего объяснять, просто предложила съездить одним днем, чтобы ввечеру уже дома, — и я согласился.

Распогодилось, и даже солнце по временам просвечивало сквозь пелену туч, как бы проверяя — стоит выходить или нет, есть ли что-то достойное освещения внизу?

Северная природа хмура и всегда трогает меня. Бедные, едва живые растения еле-еле пробиваются сквозь монолит камней. Скромные, нежные цветки, как первая девичья молодость, искренне, удивленно и вместе с тем смело смотрят на раскинувшуюся вокруг них бесконечную даль океана. Не пугает она их, не заставляет сжаться сердце. Как и любая северная природа, она лишена красок, буйства разнообразия цветов и трав. Такая природа — как кроткая женщина или как вода — безвкусная, но желанная.

В колебании океанских вод мне слышался призыв вдаль, в путь. Какой путь — я не ведал, но порыв к вечному движению с новой силой просыпался во мне, когда я видел серые океанские волны, погоняемые отчаянным ветром.

Я поделился этими мыслями с Леей. Словно томясь от моих слов, она заерзала на месте, перевела взгляд с одной вещи на другую и, наконец, встала.

— Пойдем, — резко шепнула она, — отвратительное место.

Я понял, что мое лирическое настроение не соответствовало ее мыслям. Девушка пошла по дорожке, я следовал рядом, в ногу с ней.

— Я получила отказ в зачислении в «Париж первый».

— Как, давно?

— Две недели тому.

— И ты мне не сказала?!

— Ну вот сейчас говорю, — раздраженно ответила Лея, — да и какая разница?

— Как какая разница? — остановился я в недоумении. — А что теперь делать? Я же тебе говорил, что надо было продумать эту возможность! Как вид будешь получать?

— Да ничего я не буду получать. Отстань. Что вы все, как сговорились! Будто свет клином сошелся на вашей проклятой Франции!

— А в другой не хочешь записаться, на следующий год попытаешься? — упрямо допытывался я.

Лея не удостоила меня ответом. Мы молча дошли до косогора и присели на землю.

Лея до смерти хотела попасть в «Париж первый» — университет, который считался одним из лучших по ее специальности. Несмотря на все мои уговоры предусмотреть «план отхода» на случай, если битва за место в нем будет проиграна, Лея отказывалась записаться еще в какой-нибудь университет или на курсы просто ради получения документов. Она была уверена, что все должно получиться.

— То есть ты уехать хочешь? — задал я глупый вопрос.

— Конечно. Здесь мне все отказали. Что, сидеть штаны просиживать? Я в России сейчас на любую, какую хочу, работу могу устроиться. Связей — полно!

— Но ты же всегда мечтала о Франции? Ты ведь только об этом и говорила! Зачем же надо было тогда сюда приезжать вообще?

— Ну, вот теперь не мечтаю, — опустила глаза Лея, — не мечтаю, понимаешь? Тут большая часть не едет домой потому, что их никто не ждет. А меня дома ждут, а здесь я никому не нужна.

Это последнее замечание было специально для меня. Я смотрел на океан, но почувствовал на себе ее взгляд. Обернулся к нему. Милые глазки, скажите мне — почему это опять со мной происходит? Почему всем мало просто любви, просто каждому человеку заботиться о соседе, не примешивая к этому чувству никакого собственничества? Милые глазки, разве вам мало меня сейчас? Почему вы хотите приковать меня к себе?

Разве не сказано, что любовь не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит? Разве не эти строки будоражат сознание каждого человека?

Я старался любить именно так. Я всегда стремился помочь, не жалел ни времени, ни сил. Мне казалось, что главное для каждого человека — чтобы рядом был кто-то, на кого можно положиться. Отчего же такая любовь никому не принесла счастья? Ни Майе, ни Галине, ни Лее? А Эдвард и Ольга, а Майя и Владимир, все — сущие собственники, были все по-своему счастливы. Как же так? В чем я ошибаюсь?

Я вышел из кафе и направился к руинам арен Лютеции, римским развалинам, находящимся здесь совсем недалеко. Там целый час смотрел на игру соседских мальчишек в дворовый футбол. Мы бывали тут как-то с Леей. Она говорила, что эти обсаженные деревьями и цветами, местами забетонированные арены больше похожи на дворик между хрущевками где-нибудь в России, чем на памятник древнеримской архитектуры. Отчего-то это было ее любимое место в городе. Я давно заметил, у всех приезжих, у кого в Париже есть любимое место, — оно любимое потому, что напоминает дом. Те же, кто дома не скучает или просто мечтает о нем, как я, — воспринимают город полностью.

Я еще раз перечитал письмо. Лее удалось залезть мне в голову — даже после того, как она уехала. А еще она говорила, что не знала меня! Мне стало завидно — а я-то, наоборот, недооценил ее способности.

Мальчишки кричали, гоняя мяч. Их крики терялись среди открытого пространства, и эта картина действительно стала напоминать сцену из детства.

Наконец, мы прошли в квартиру. Я немедленно засуетился с выпивкой и посудой. Мой товарищ, сняв пальто, прошел за мною следом.

— У меня отец умер, — заявил он сразу, как будто в изнеможении разваливаясь на диване.

— Ужас какой, — я остановился на полпути со стаканами в руке, — как?

— Идиотская ситуация. Напился, и машина сбила.

Я поставил стаканы на стол и остановился перед ним, стараясь заглянуть в глаза.

— Да ты собирай, собирай, сейчас выпьем, — поспешно ответил он, — со мной уж все в порядке.

Я ушел на кухню нарезать колбасу.

— И что ты теперь будешь делать? Матери помочь нужно? — спросил я оттуда.

— Да я ездил, только сегодня приехал, из аэропорта вот как раз сейчас. И одному тошно, и к Ольке не поедешь. Она и не знает, дуется на меня из-за какой-то ерунды опять.

— А мама как сейчас?

— Известно, переживает. Поехала к родственникам на Кавказ. У нее там два брата с семьями.

— Тебе ведь как-то нужно будет ее поддерживать, по первости тем более?

Эдвард не ответил. Я старался не думать, что значит это молчание: нарезанные продукты свалил в миску и поставил в комнату. Потом, избегая смотреть на Эдварда, вышел обратно и принес из морозильника водку.

Я сел за стол, напротив, и молчал. Я теперь рассмотрел его, Эдварда, так, как мне всегда хотелось. Мы оба не двигались, и я заметил, что брови его начинают срастаться, что одна чуть выше другой. Я заметил крупный шрам на виске и еще один на подбородке, легкую небритость, сильное спокойствие его рук и цепкость чутких, настороженных пальцев. Почему-то раньше я никогда не видел его. Мы разговаривали, глядя друг другу в глаза, чокались, глядя на стаканы, и брали закуску, стараясь не уронить бутылку. Когда мы ходили на концерты, мы смотрели на исполнителей, на окружающую публику, но не друг на друга. Он смотрел на Ольгу, я — на своих пассий.

Теперь же я разглядывал, как он сидел, положив ладони на колени, словно по-русски, на дорожку, и глядел перед собой. Через полминуты безмолвия Эдвард встряхнулся.

— Ну что, начнем, — потянулся он к бутылке.

— За родителей, — провозгласил я с неуместной торжественностью, но тут же осекся, и закончил уже тише, — они нам все возможности дали, не наша это заслуга.

Эдвард кивнул в знак согласия.

Мы выпили по первой.

Девять месяцев я мотался по всей Европе. Девять месяцев у меня из вещей был только чемодан с одеждой и утюгом да компьютер. Из одного места я сразу ехал в другое, нигде, даже в Париже, у меня не было дома. Работа меня выматывала: каждый вечер я приходил в номер очередной гостиницы, принимал ванну и обессиленно ложился на кровать. Часто по выходным я даже не выходил из комнаты: все, на что мне хватало сил, было переключение каналов телевизора и чтение. Периодически я спускался в приемную гостиницы и наблюдал за проходящими господами в опрятных костюмах. Они пили кофе, прохаживались в ожидании друг друга и внимательно прислушивались к речам собеседника, чуть подавшись всем корпусом вперед или же наклонив голову вбок. При этом господа чуть заметно кивали головой и сосредоточенно улыбались.

«Неужели это — жизнь? Неужели я — такой же?» — думалось мне в иные дни. Неужели я так же опрятно выгляжу и веду такие же беседы тихим, вкрадчивым голосом? Разве в этом смысл моей жизни? Я родился, чтобы носить опрятные костюмы? Ходить уверенной походкой, чуть приподняв подбородок? Рассекать воздух уверенным взглядом? А для чего еще, если не так, сразу же отвечал я. Это русская черта — искать глубинный смысл в жизни и каждый день ходить в засоренный туалет. Я терпеть этого не могу. Разве нынешняя моя жизнь — это не есть обязательный атрибут профессионализма? Дело, которое я делаю, — не останется в веках, но я же выполняю его на совесть! Я не виноват, для этого дела нужно быть таким.

Я сравнивал их с теми людьми, что я видел в вагонах парижских электричек, и спрашивал себя, почему здесь я нашел жизнь, а там нет? Я такой же, как они. Самообман — верить в то, что ты «другой». Само желание быть «не таким как все» делает каждого до тошноты одинаковым.

Нет, не всех людей. Я припоминал серьезное лицо Эдварда, когда он говорил о своем отношении к работе и своему предназначению в жизни и видел, что вот в его-то жизни есть большой смысл, не то что в моей. Он не задумывался о том, такой ли он, как все, а просто честно исполнял то, что считал своим долгом. При этом он-то был другим, а я — просто малахольный кобель.