Крошечное серое пятнышко, не крупнее веснушки, сидело на внутренней стороне пухлой ручки младенца. Малышка с хныканьем размахивала желтой резиновой уточкой, и пятнышко то появлялось, то исчезало.

Мать держала ее над старой керамической ванной. Маленькие ножки, задев поверхность воды, взбрыкнули сильнее.

– Ты можешь жаловаться сколько угодно, Долория, но тебе все равно придется купаться. Тебе самой от этого будет лучше.

Женщина опустила дочку в теплую воду. Малышка снова задрыгала ногами, расплескивая воду так, что брызги полетели на голубые обои над кафельной плиткой. Но вода удивила девочку, и она затихла.

– Вот так-то… В воде тебе грустить не придется. В ней грусти нет. – Женщина поцеловала Долорию в щечку. – Я люблю тебя, mi corazо́n[1]. Я люблю тебя и твоих братьев, и сегодня, и завтра, и каждый день, пока мы все не попадем на небо.

Малышка перестала хныкать. Она не плакала, когда мать купала ее, напевая, пока девочка не стала розовенькой и чистой. Она не плакала, пока ее целовали и закутывали в одеяла. Она не плакала, когда ее укладывали в колыбель.

Мать улыбалась, отводя влажную прядку волос с теплого лобика дочери:

– Спи сладко, Долория. Que sueсes con los angelitos[2].

Женщина протянула руку к выключателю, но не успела она коснуться его, как комната погрузилась во тьму. В другом конце коридора умолкло радио, прямо на середине фразы, словно по какому-то сигналу. В кухне вдруг потемнел экран телевизора, и в центре экрана сначала оставалась еще крошечная светлая точка, но потом и она угасла.

Женщина крикнула, обращаясь к кому-то наверху:

– Опять электричество отключилось, querido![3] Проверь предохранители! – Она снова повернулась к колыбели, старательно подтыкая края одеяла вокруг Долории. – Не беспокойся. Нет ничего такого, чего не смог бы починить твой papi[4].

Малышка засунула в рот кулачок с тоненькими, как дождевые червяки, пальчиками, когда задрожали стены и хлопья штукатурки закружились в воздухе, как конфетти, как новогодние ракеты.

Она моргнула, когда вдребезги разлетелись окна, а потолочный вентилятор сорвался с места и ударился о ковер, когда послышались крики…

Она зевнула, когда ее отец скатился вниз по лестнице, словно старая тряпичная кукла, чтобы уже не подняться.

Она закрыла глаза, когда на крышу дома дождем посыпались птицы.

И заснула в тот момент, когда перестало биться сердце ее матери.

– Дол? Ты как, в порядке?

Воспоминания угасли при звуке его голоса.

Ро.

Я ощущаю его какой-то частью своего сознания, безымянным местечком, в котором я вижу все, чувствую все. Вот эта искра – Ро. Я держусь за нее, теплую и близкую, как кружка горячего молока или огонек свечи.

А потом я открываю глаза и возвращаюсь к нему.

Всегда.

Ро здесь, со мной. С ним все в порядке и со мной все в порядке.

Со мной все в порядке.

Я повторяю эту фразу снова и снова, пока не начинаю в нее верить. Пока не вспоминаю, что реально, а что – нет. Физический мир медленно фокусируется вокруг меня. Я стою на сырой тропе на полпути к вершине горы и смотрю вниз, на миссию, где козы и свиньи на поле внизу кажутся маленькими, как муравьи.

– Все в порядке? – Ро касается моей руки.

Я киваю. Но я лгу.

Я снова позволила ощущениям – и воспоминаниям – завладеть мной. Я не должна этого делать. Все в миссии знают, что я обладаю даром чувствовать всё вокруг – чужаков, друзей, даже свинью Рамону-Хамону, знаю, когда она голодна, но это не значит, что я могу позволять ощущениям захватывать меня.

По крайней мере, так постоянно твердит мне падре.

Я стараюсь держать себя в руках, и обычно мне это удается. Но иногда хочется ничего не чувствовать. В особенности когда все так чрезмерно, так невыносимо грустно.

– Не ускользай от меня, Дол. Не сейчас.

Ро глядит на меня, размахивая крупными загорелыми руками. Его золотисто-карие глаза сверкают сквозь то и дело падающие на лицо темные спутанные волосы. Он уже мог бы забраться куда выше или спуститься вниз за это время. Удерживать Ро – все равно что пытаться удержать землетрясение или селевой поток. Или, может быть, поезд.

Но только не в эту минуту. Сейчас он ждет. Потому что он знает меня и знает, куда я провалилась.

Куда я ушла.

Я смотрю в небо, исполосованное серыми клочьями туч и оранжевым светом. Мне мало что видно из-под широких полей шляпы, которую я стащила с крючка за дверью кабинета падре. Но все же садящееся солнце светит мне в глаза, пульсируя сквозь облака, яркое и разбитое на куски.

Я вспоминаю, что мы здесь делаем, почему мы здесь.

Мой день рождения. Завтра мне исполняется семнадцать.

Ро приготовил мне какой-то подарок, но за ним нужно подняться на гору. Ро хочет удивить меня.

– Ты хоть намекни, Ро!

Я тащусь вверх по склону, оставляя кривую дорожку смятых сухих кустиков и грязи.

– Не-а.

Я снова оглядываюсь, чтобы посмотреть вниз. Я не в силах удержаться. Мне нравится, как все выглядит с высоты.

Все такое мирное. Маленькое. Как картинка или одна из тех невероятных головоломок падре, с тем отличием, что здесь нет недостающих частей. Далеко внизу я вижу желтоватое пятно поля, принадлежащего нашей миссии, дальше – полосу зеленых деревьев, дальше – темно-синие воды океана…

Дом.

Пейзаж настолько безмятежен, что ты как будто ничего и не знаешь о Том Дне. Вот почему мне так нравится здесь. Если не покидать миссию, то незачем и думать обо всем этом. О Том Дне, и об Иконах, и о Лордах. О том, что они управляют нами.

О том, насколько мы бессильны.

Здесь, вдали от главных путей, вдали от городов, ничто никогда не меняется. Эта земля всегда была дикой.

Здесь человек может чувствовать себя в безопасности.

В меньшей опасности.

Я чуть повышаю голос:

– Скоро стемнеет!

Ро уже снова далеко впереди. Потом я слышу в кустах шорох, звук катящегося камня – и Ро спрыгивает на тропу рядом со мной, проворный, как горная коза.

– Я знаю, Дол, – улыбается он.

Я беру его мозолистую ладонь, и мои пальцы расслабляются в ней. Меня мгновенно наполняет ощущение Ро. Физический контакт всегда делает нашу связь еще более сильной.

Он такой же теплый, как солнце за моей спиной. Настолько горячий, насколько я холодная. Настолько грубый на ощупь, насколько я гладкая. И в этом наше равновесие, просто одна из тех невидимых нитей, что связывают нас.

Это и есть то, что мы собой представляем.

Мой лучший и единственный друг – и я.

Ро засовывает руку в карман, потом что-то кладет мне на ладонь и внезапно смущается:

– Ладно, скажу кое-что. Вот твой первый подарок.

Я смотрю на это. Одинокая голубая стеклянная бусина перекатывается между моими пальцами. Она надета на тонкий кожаный шнурок.

Ожерелье.

Бусина голубая, как небо, как мои глаза, как океан.

– Ро, – выдыхаю я, – она безупречна!

– Она напомнила мне о тебе. Это как вода, видишь? И ты можешь всегда носить ее с собой. – Лицо Ро краснеет; когда он пытается объяснить, слова застревают на его языке. – Я знаю… Знаю, как ты ее чувствуешь.

Как нечто спокойное. Устойчивое. Нерушимое.

– Биггер дал мне шнурок. Выдернул из седла.

Ро умеет замечать подобные вещи – то, чего не видят другие люди. Биггер, повар миссии, тоже это умеет, и эти двое просто неразлучны. Биггест, жена Биггера, делает все, что в ее силах, чтобы не дать им обоим угодить в неприятности.

– Она чудесная.

Я обвиваю шею Ро руками и неловко обнимаю. Ну, это не совсем объятие, не такое, каким обмениваются близкие друзья и родные…

Но все равно Ро выглядит смущенным.

– Только это еще не весь подарок. Для остального придется подняться выше.

– Но мой день рождения еще не наступил.

– Но сегодня его канун. Вот я и подумал, что будет вполне справедливо начать уже сегодня вечером. Кроме того, мой подарок лучше выглядит после захода солнца. – Ро с хитрым видом взмахивает рукой.

– Ну же, Ро! Хоть намекни!

Я таращусь на него, и Ро усмехается:

– Нет, это сюрприз.

– Ты нарочно заставляешь меня тащиться через все эти кусты.

– Ладно, – смеется Ро. – Скажу. Это последнее, чего бы ты могла ожидать. Самое последнее.

Он слегка подпрыгивает на месте, и я без труда догадываюсь, что он готов одним махом одолеть подъем.

– О чем ты говоришь?

Ро качает головой и снова взмахивает рукой:

– Увидишь.

И я смиряюсь. Ничто не заставит Ро говорить, если он того не хочет. Кроме того, мне приятно идти, держа его за руку.

Я ощущаю биение его сердца, бешеный ток адреналина в крови. Даже сейчас, когда он спокоен и поднимается в гору; когда мы вдвоем. Ро – это сгусток энергии. Он никогда не отдыхает по-настоящему.

Только не Ро.

По склону горы скользит тень, и мы инстинктивно ныряем под прикрытие ближайшего куста. Корабль в небе. Гладкий и серебристый, он зловеще поблескивает в последних отсветах уходящего солнца. Я содрогаюсь, хотя мне совсем не холодно, а мое лицо прижато к теплому плечу Ро.

Я просто не в силах удержаться.

Ро что-то бормочет мне в ухо, как будто говорит с одним из домашних любимцев падре. Дело не столько в словах, сколько в тоне – так успокаивают испуганное животное.

– Не бойся, Дол. Он летит куда-то на побережье, может быть, в Голденгейт. Они никогда не забираются так далеко вглубь страны, только не сюда. Они не за нами летят.

– Ты этого не знаешь.

Мои слова звучат мрачно, но это правда.

– Знаю.

Ро обнимает меня, и мы ждем, пока корабль не исчезнет.

Но Ро ведь действительно не знает. Не знает наверняка.

Люди прятались в этих кустах многие столетия, задолго до нас. Задолго до того, как корабли появились в небе.

Сначала здесь жили индейцы чумаши, потом ранчеро, потом испанские миссионеры, потом калифорнийцы, потом американцы, а потом грассы. И я тоже грасс, по крайней мере с тех пор, как падре принес меня сюда, в Ла Пурисиму, нашу старую миссию в горах вдали от океана.

Вот в этих горах.

Падре рассказывает это как некую сказку. Он был в команде, искавшей выживших в умолкнувшем городе после Того Дня, только живых там не было. Целые городские кварталы были тихими, как кладбище. И вдруг он услыхал слабый звук – такой слабый, что падре подумал, будто ему почудилось, но там была я. Я плакала в своей колыбели, и мое лицо налилось кровью. Он завернул меня в плащ и принес к себе – точно так же, как теперь приносит бездомных собак.

И именно падре рассказывал мне историю здешних мест по вечерам, когда мы сидели у огня, как и о созвездиях в небе и лунных фазах. Он поведал о людях, которых эта земля знала до нас.

Может, так все и должно было быть. Может быть, все это – Оккупация, Посольства, вообще все – просто часть природы. Как времена года или как гусеница, которая заворачивается в кокон. Как круговорот воды. Как приливы.

Чумаши. Ранчеро. Испанцы. Калифорнийцы. Американцы. Грассы.

Иногда я повторяю названия этих народов, всех людей, которые когда-либо жили в моей миссии. Я повторяю и думаю: «Я – это они, а они – это я».

Я и есть миссия Ла Пурисима де Консепсьон де ла Сантисима Вирхен Мария, основанная в Калифорнии в день Праздника Непорочного зачатия Девы Марии, в восьмой день двенадцатого месяца года одна тысяча семьсот восемьдесят седьмого от Рождества Христова. Триста лет назад.

Чумаши. Ранчеро. Испанцы. Калифорнийцы. Американцы. Грассы.

Когда я повторяю эти имена, они все как будто не умерли, для меня – нет. Никто не умер. Ничто не кончилось. Мы все еще здесь.

Я все еще здесь.

И это все, чего я хочу. Оставаться здесь. И чтобы Ро оставался здесь. И падре. Чтобы все мы оставались здесь, все, кто живет в миссии.

Но когда я смотрю вниз с горы, то знаю: ничто не останется неизменным, а золотые вспышки в небе и опускающаяся тьма говорят мне, что солнце уже садится.

И никто не может его задержать. Даже я.

К тому времени, когда мы добрались до вершины холма, небо стало темным, как баклажаны в огороде миссии.

Ро тянет меня вверх по последним скользким камням:

– Еще немного. Закрой глаза.

– Ро, что ты тут натворил?

– Ничего плохого. Ничего настолько плохого. – Он смотрит на меня и вздыхает. – Ну, во всяком случае, не в этот раз. Идем, доверься мне.

Но вместо того чтобы закрыть глаза, я всматриваюсь в тени под чахлыми деревьями, где кто-то соорудил подобие хижины из обломков старых вывесок и ржавых жестяных банок. Тут же красуется корпус древнего трактора, прислоненный к поблекшему рекламному щиту, на котором изображено нечто вроде бегущих ног в ботинках.

«СДЕЛАЙ ЭТО».

Так говорят ноги без тела, и яркие белые слова словно выплескиваются с огромного фотоснимка.

– Ты что, не веришь мне? – спрашивает Ро, глядя на хижину так, словно демонстрирует мне свое самое драгоценное имущество.

Но я вообще никому не доверяю. И Ро это знает. И еще он знает, что я ненавижу сюрпризы.

Я закрываю глаза.

– Осторожнее. Теперь пригнись.

Даже с закрытыми глазами я знаю, когда оказываюсь внутри хижины. Я чувствую, как крыша из пальмовых листьев задевает мои волосы, и едва не спотыкаюсь о корни деревьев, окружающих нас.

– Погоди секунду. – Ро куда-то отходит. – Раз, два, три… С днем рождения, Дол!

Я открываю глаза. У меня в руке один конец длинной нити крошечных разноцветных огоньков, сияющих, словно звезды, свалившиеся прямо с неба. Нить слегка покачивается. Ро держит в руках другой конец. Сверкающие огоньки тянутся через все помещение.

Я хлопаю в ладоши, не выпуская нити.

– Ро! Но как… Это что… электричество?

Он кивает:

– Тебе нравится? – Глаза Ро сияют и вспыхивают точно так же, как горящие передо мной огоньки. – Что, удивлена?

– Да я бы и за тысячу лет до такого не додумалась!

– Тут есть и еще кое-что.

Он делает шаг в сторону. Рядом с ним я вижу странного вида штуковину с двумя ржавыми металлическими кругами, соединенными железной перекладиной и с облупившимся кожаным сиденьем.

– Это… велосипед?

– Вроде того. Это педальный генератор. Я видел его в одной книге у падре, ну, по крайней мере, его схему. Почти три месяца понадобилось мне для того, чтобы найти все необходимое. Не меньше двадцати разных деталей. И я смог восстановить этот старый велик. А сюда посмотри…

Ро показывает на два предмета, лежащие на толстой доске. Он забирает нить с огоньками из моей руки, и я подхожу ближе, чтобы коснуться гладкой металлической поверхности первого артефакта.

– Пан… а… соник? – читаю я вслух полустершиеся буквы.

Это нечто вроде коробки. Я беру ее и поворачиваю в руках.

Ро горделиво сообщает:

– Это радио!

Я сразу понимаю, о чем он говорит, и едва не роняю вещицу. Ро ничего не замечает.

– Раньше люди слушали с его помощью музыку. Но вообще-то, я не уверен, что оно работает. Я пока что не проверял его.

Я кладу радио на прежнее место. Я знаю, что это такое. У моей матери оно было. Я это помню, потому что оно каждый раз умолкает в моем сне. Когда наступает Тот День. Я машинально касаюсь своих спутанных каштановых волос.

Ро тут ни при чем. Он ведь не знает. Я никогда и никому не рассказывала о своем сне, даже падре. Потому что я ужасно не хочу помнить его.

– А это?.. – меняю я тему.

Я беру крошечный серебристый прямоугольник, совсем маленький, не больше моей ладони. На нем сбоку изображен одинокий фрукт.

– Это что-то вроде запоминающего устройства, – улыбается Ро. – Оно играет старые песни, прямо тебе в уши. – Ро забирает прямоугольник из моей руки. – Это просто невероятно, как будто слушаешь прошлое. Но работает только тогда, когда есть энергия.

– Не понимаю, – качаю я головой.

– Это подарок тебе. Энергия. Видишь? Я кручу педали, вот так, и от трения возникает энергия.

Ро встает на педали велосипеда, потом опускается на сиденье и яростно работает ногами. Огоньки ярко вспыхивают, сияя по всему помещению вокруг меня. Я невольно смеюсь от радости, это настоящее волшебство… и Ро выглядит таким забавным и вспотевшим от усилий…

Он спрыгивает с велосипеда и опускается на колени перед маленьким черным ящичком, к боку которого аккуратно прикреплена нить огней.

– Это батарея. Она накапливает энергию.

– Прямо вот здесь? – Я начинаю осознавать масштаб того, что сделал Ро. – Ро, но ведь нельзя, чтобы нас застукали рядом с этими вещами. Ты отлично знаешь, что использование электричества вне городов запрещено. Что, если кто-нибудь все это обнаружит?

– Да кто будет нас искать? И кто вообще может сюда явиться? В миссию грассов, по козьей тропе на вершину холма рядом со свиной фермой? Ты всегда говоришь, что хотела бы знать больше о том, как все было прежде, до Того Дня. Вот теперь и узнаешь.

Ро выглядит очень серьезным, стоя перед грудой железного хлама, проводов и ушедшего времени.

– Ро, – говорю я, пытаясь найти правильные слова. – Я…

– Что? – с вызовом в голосе произносит он.

– Это лучший подарок в моей жизни.

Вот и все, что я могу сказать, но слова не кажутся мне передающими мою мысль в полной мере. Ро сделал все сам, сделал для меня. Он бы починил каждое радио, каждый велосипед, каждое запоминающее устройство на свете ради меня, если бы мог. А если не смог бы, то все равно попытался бы, если бы подумал, что мне этого хочется.

Вот таков Ро.

– В самом деле? Тебе нравится? – Ро смягчается, расслабляется.

Мне это нравится так же, как мне нравишься ты.

Я хотела бы сказать ему именно это. Но ведь это Ро. Мой лучший друг. И он предпочел бы замазать уши грязью, лишь бы не слышать какие-нибудь сентиментальные слова, и потому я ничего не говорю. Я сажусь на корточки и рассматриваю остальные подарки. Из скрученной проволоки Ро соорудил рамку для моей любимой фотографии мамы – той, на которой у нее очень темные глаза и крошечный золотой крестик на шее.

– Ро… Какая красивая! – Я провожу пальцем по медным завиткам.

– Она сама красивая, – смущенно пожимает Ро плечами.

Так что я лишь киваю и перехожу к следующему подарку – старой книге рассказов, похищенной с полки падре. Мы такое не в первый раз проделываем, и я с видом заговорщицы улыбаюсь Ро. Наконец я беру музыкальный плеер и рассматриваю отходящие от него белые провода. У них на концах мягкие помпончики, и я засовываю один из них в ухо. Потом смотрю на Ро и смеюсь, протягивая ему второй.

Ро нажимает на круглую кнопку на боку прямоугольника. Пронзительная музыка взрывает воздух – и я подпрыгиваю, а мой наушник вылетает из уха. Возвратив его на место, я почти ощущаю эту музыку. Картон, фанера и жестянки вокруг нас буквально вибрируют.

Мы позволяем музыке заглушить наши мысли и погружаемся в пение и крики. Неожиданно дверь хижины распахивается, и ночь врывается внутрь. Ночь и падре.

– ДОЛОРИЯ МАРИЯ ДЕ ЛА КРУЗ!

Это мое полное имя, хотя вроде бы никто не должен его знать или произносить, но падре выкрикивает его, словно это какое-то оружие. Должно быть, он сердит не на шутку. По сравнению с высоким и загорелым Ро падре выглядит краснолицым коротышкой. Он так сердит, что буквально готов размазать нас одним словом.

– ФЬЮРО КОСТАС!

Но поскольку я отдала Ро оба наушника, а музыка невероятно громкая, Ро просто не может услышать падре. Он поет вслух, поет ужасно и еще ужаснее пританцовывает. Я застываю от ужаса, когда падре выдергивает из ушей Ро белые провода. Падре протягивает руку, и Ро опускает в его ладонь серебристый плеер.

– Вижу, Фьюро, ты снова устроил налет на хранилище.

Ро смотрит в землю.

Падре выдергивает нить с огоньками из черной коробки, и цветные искры гаснут. Падре вскидывает брови.

– Тебе просто повезло, что ты не сжег половину горы этой твоей контрабандой, – говорит падре, многозначительно глядя на Ро. – В очередной раз.

– Да уж, повезло, – фыркает Ро. – Я думаю об этом каждый день, прямо с рассвета, когда встаю, чтобы накормить свиней.

Падре отбрасывает нить с огоньками, как будто это змея.

– Ты осознаешь, конечно, что патруль может заметить огни на этой горе, в стороне от Трасс?

– Неужели вам никогда не надоедает прятаться? – ворчит Ро.

– Как посмотреть. Тебе никогда не надоедает жить?

Падре обжигает Ро взглядом. Ро молчит.

У падре такой вид, какой бывает в то время, когда он занимается подсчетами в миссии, согнувшись над бухгалтерскими книгами и заполняя их страницы рядами крошечных цифр. Но на этот раз он вычисляет, какое наказание окажется лучше всего, и умножает его на два. Я с видом раскаяния дергаю его за рукав… Этому я научилась еще в детстве.

– Ро ничего плохого не хотел, падре. Не сердитесь. Он сделал это для меня.

Падре берет меня за подбородок, и я чувствую его пальцы на своем лице. И внезапно ощущаю его самого. Прежде всего, меня охватывают его тревога и страх – не за себя, за нас. Он хотел бы стать стеной вокруг нас, но не может, и это сводит его с ума. Обычно он терпелив и осторожен; он похож на вращающийся глобус, на палец, прокладывающий маршрут на потрепанной карте… Его сердце бьется отчетливо, чисто. Падре помнит все, он ведь был уже взрослым человеком, когда явились первые Курьеры. В его воспоминаниях я вижу в основном детей, которым он помог. Ро, и я, и другие, кто жил в миссии, пока им не нашли семьи.

А потом перед моим мысленным взглядом возникает нечто новое.

Это образ какой-то книги.

Падре осторожно, тщательно заворачивает ее… Подарок мне.

Падре улыбается, а я делаю вид, будто понятия не имею, что у него на уме.

– О серьезных вещах мы поговорим завтра. Не сегодня. Твоей вины в этом нет, Долли. У тебя ведь завтра день рождения.

С этими словами падре подмигивает Ро и обнимает меня за плечи, и мы с Ро понимаем, что прощены.

– А теперь идем ужинать. Биггер и Биггест ждут, и если мы заставим их ждать слишком долго, Рамона-Хамона из гостя за нашим столом превратится в главное блюдо.

Мы спускаемся вниз по склону холма, и падре проклинает кусты, которые цепляются за его сутану, а мы с Ро смеемся, как дети, которыми были тогда, когда падре нас нашел. Мы бежим, спотыкаясь в темноте, спешим к теплому желтому свету кухни миссии. Я вижу, как мигают самодельные восковые свечи, как развеваются бумажные вымпелы на стропилах…

Ужин в канун моего дня рождения великолепен. Собрались все, кто только есть в миссии, – около дюжины человек, включая сельскохозяйственных рабочих и тех, кто трудится в церкви. Мы уселись вдоль нашего длинного деревянного стола. Биггер и Биггест собрали все до единой тарелки, даже треснувшие. Меня усадили на место падре, как полагается в день рождения. Мы едим мою любимую картошку с сыром и знаменитое сахарное печенье, испеченное Биггером, и поем старые песни у огня, пока луна не поднимается высоко в небо, а наши глаза не начинают слипаться, и я наконец засыпаю на своем обычном теплом местечке перед печью.

Когда я просыпаюсь от старого кошмара – я, мама, умолкнувшее радио… – Ро лежит рядом со мной на полу. К его щекам прилипли крошки, а в волосах застряли сухие веточки.

Мой похититель всякого старья. Мастер подъема на горы. Строитель новых миров.

Я прижимаюсь головой к его спине и слушаю, как он дышит. Я гадаю, что принесет с собой завтрашний день. Что падре хочет сказать мне.

Поговорим о серьезных вещах, так он заявил.

Я думаю о серьезных вещах, пока не становлюсь слишком маленькой и слишком усталой, чтобы о чем-либо заботиться.

Чувства – это воспоминания.

Именно так я думаю, стоя здесь, в церкви миссии, утром в день своего рождения. И падре так говорит. Он также говорит, что эта церковь превращает обычных людей в философов.

Я не обычный человек, но я пока что и не философ. В любом случае, то, что я помню, и то, что я ощущаю, – это две вещи, от которых мне не уйти, как бы того ни хотелось.

Какие бы усилия я к тому ни прилагала.

А пока что я велю себе не думать. Я сосредоточиваюсь на том, чтобы смотреть. В церкви темно, но проем открытой двери ослепительно ярок. Утро в церкви всегда выглядит именно так. От контраста у меня пощипывает глаза.

Как и в самой миссии, в этой церкви вы можете притвориться, что ничто не менялось уже сотни лет, что ничего не произошло. И ничего не происходило в Хоуле, где, говорят, все здания разом превратились в руины, а солдаты-симпы наполнили улицы страхом, и ты каждый день уже не мог думать ни о чем, кроме Того Дня.

Лос-Анджелес, так когда-то называли Хоул. Сначала Лос-Анджелес, потом – Город ангелов, потом – Святой город, а потом – просто Хоул, «дыра». Когда я была маленькой, я думала о Лордах как об ангелах. Никто ведь уже не называл их пришельцами, потому что они ими не были. Они были такими знакомыми… Мы их никогда не видели, но и мира без них мы не знали, по крайней мере Ро и я. Я выросла с мыслью, что они ангелы, потому что тогда, в Тот День, они отправили моих родителей на небеса. Так мне говорили миссионеры грассов, когда я стала достаточно взрослой, чтобы задавать вопросы.

На небеса, а не в их могилы.

Ангелы, а не пришельцы.

Но даже если нечто является с неба, это не делает его ангелом. Лорды пришли сюда с небес не для того, чтобы спасти нас. Они явились из какого-то дальнего созвездия, чтобы захватить нашу планету, явились в Тот День. Мы не знаем, как они выглядят там, в своих кораблях, но они точно не ангелы. Они уничтожили мою семью в тот год, когда я родилась. Какие ангелы стали бы творить такое?

Теперь мы зовем их Домом Лордов, а Посол Амаре постоянно твердит нам, что не нужно их бояться, но мы боимся.

Точно так же, как боимся ее саму.

В Тот День люди замертво упали в своих домах, так и не поняв, что их убило. Ничего не узнав о наших новых хозяевах, Лордах, и о том, как они могут использовать свои Иконы для управления энергией, которая течет сквозь наши тела, в наших машинах, в наших городах.

О том, как именно они могут ее остановить.

Как бы то ни было, мои родные исчезли. И не было никаких причин, чтобы я сама выжила. Никто не понял, почему это случилось.

Но падре, конечно, кое-что заподозрил. Именно поэтому он взял меня к себе.

Сначала меня, а потом Ро.

Услышав какой-то звук в дальнем конце церкви, я повернулась спиной к двери и прищурилась.

Падре послал за мной, но сам опоздал. Я бросаю взгляд на Деву Марию на картине на стене. У нее такое печальное лицо, и я думаю, что ей известно, что именно произошло. Я думаю, она знает все. Она ведь часть того, что Главный Посол Планеты Хиро Миядзава, глава Объединенных Посольств, называет старым путем человечества. Насколько мы верили в себя, настолько и оказались способны выжить. Когда мы смотрели вверх, мы думали, что там, над нами, есть кто-то.

Не что-то.

Еще на какое-то время я задерживаю взгляд на Деве, пока печаль не вздымается волной и меня не пронизывает болью. Она пульсирует у меня в висках, и я чувствую, как мой ум спотыкается, замедляется, подступая к краю беспамятства. Что-то не так. Что-то определенно не так, потому что знакомая боль налетела слишком внезапно. Я прижимаю ладони к вискам, пытаясь остановить ее. Я глубоко дышу, и наконец боль отступает и зрение проясняется.

– Падре?

Мой голос эхом отдается от дерева и камня. Он звучит так же слабо, как слаба я сама. Какое-то животное натыкается на мою ногу, одно из многих, входящих в церковь, и мои ноздри заполняются запахами – шерсть и шкуры, копыта и навоз… День моего рождения приходится на День благословения животных, которое начнется уже через несколько часов. Местные фермеры-грассы и ранчеро явятся сюда, как они делали это уже три сотни лет, чтобы падре благословил их скот. Это традиция грассов, а здесь ведь их миссия.

Падре, возникая в дверях, улыбается мне и идет зажигать церемониальные свечи. Потом его улыбка угасает.

– Где Фьюро? Биггер и Биггест все утро его не видели.

Я пожимаю плечами. Я не слежу за Ро каждую минуту днями напролет. Он может таскать сухие галеты из неприкосновенного запаса Биггера. А может гоняться за осликами Биггера. А может красться вдоль Трассы, пробираясь к Хоулу, чтобы купить какие-то детали для старого pistola падре, пистолета, который стреляет лишь в канун Нового года. Или встречается с людьми, о которых я не должна ничего знать, или учится чему-то такому, чего мне знать не следует. Готовится к войне, в которой ему никогда не придется сражаться, войне с врагом, которого невозможно победить.

В общем, занимается своими делами.

Падре, хлопотливый, как всегда, больше не обращает на меня внимания.

– Осторожнее…

Я хватаю его за локоть, не давая наступить на кучу свиного навоза. Едва успела.

Падре прищелкивает языком и наклоняется, чтобы почесать Рамону-Хамону за ухом.

– Рамона! Только не в церкви!

Но он произносит это чисто формально, на самом деле он ничего не имеет против. Огромная розовая свинья спит в его комнате в холодные ночи, мы все это знаем. Падре любит ее. Он любит Ро и меня так же, как Рамону, несмотря на все то, что мы вытворяем, и вопреки тому, что он сам же говорит. Он единственный отец, какого мы знаем, и хотя я называю его «падре», я думаю о нем как о своем папе.

– Но она же просто свинья, падре! Она идет, куда ей вздумается. Она вас не понимает.

– А, ладно. В конце концов, это ведь бывает только раз в году – благословение животных. А полы мы можем завтра отмыть. Все твари земные нуждаются в нашей молитве.

– Я знаю. И не возражаю.

Я задумчиво смотрю на животных. Падре опускается на низкую скамью и похлопывает по деревянному сиденью рядом с собой:

– Мы все-таки вполне можем несколько минут уделить себе. Иди сюда. Сядь.

Я повинуюсь.

Падре улыбается, касается моего подбородка:

– С днем рождения, Долли!

Он достает какой-то пакет, завернутый в коричневую бумагу и перевязанный шнурком. Пакет материализуется из его сутаны с весьма приличной для священника ловкостью.

Секрет, приготовленный ко дню рождения. Моя книга.

Еще вчера я узнала о ней из мыслей падре. Он протягивает мне пакет, но на его лице не видно радости.

Одна лишь печаль.

– Ты поосторожнее с ней. Не спускай с нее глаз. Она очень редкая. И она о тебе.

Моя рука, протянутая к пакету, падает.

– Долория… – Падре произносит мое настоящее имя, и я застываю, готовясь услышать слова, которых боюсь. – Я знаю, ты не любишь этого, но пришло время поговорить о таких вещах. Долория, есть люди, которые хотят навредить тебе. Я ведь никогда по-настоящему не рассказывал, как именно тебя нашел. Почему ты пережила нападение, а твои родные – нет. Думаю, теперь ты готова услышать это. – Он наклоняется поближе ко мне. – И почему я тебя прятал. И почему ты особенная. Кто ты есть на самом деле.

Я страшилась этого разговора с тех пор, как мне исполнилось десять лет. С того дня, когда падре впервые объяснил мне, как мало я знаю о самой себе и насколько отличаюсь от других. В тот день, сидя за столом с сахарным печеньем, жирным домашним маслом и золотистым чаем, он не спеша говорил о той печали, что нападает на меня, такой тяжкой печали, что моя грудь начинает трепетать, словно у загнанного зверя, и я не могу дышать. О боли, что пульсирует в моей голове или врезается в спину между лопатками. О ночных кошмарах, настолько реальных, что я боюсь, как бы однажды Ро не вошел утром и не обнаружил меня в постели холодной и неподвижной.

Как будто и в самом деле можно умереть от разбившегося сердца.

Но падре никогда не объяснял мне, откуда приходят ко мне чувства. Этого даже он не знает.

А мне хочется, чтобы кто-нибудь знал.

– Долория…

Он снова повторяет мое имя, напоминая, что ему известна моя тайна. Она известна только ему, Ро и ему. Когда мы наедине, я позволяю Ро называть меня Долорией, но даже он обычно зовет меня Дол, а то и Додо. А для всех остальных я Долли.

Но не Долория Мария де ла Круз. Не Плакальщица. И нет никакой крошечной серой метки на моем запястье.

Маленького кружка цвета моря под дождем.

Того единственного, что и есть настоящая я.

Моего предназначения.

«Долор» означает «печаль» – то ли на латыни, то ли на греческом, то ли еще на каком-то из языков, существовавших задолго, задолго до Того Дня. До Того Дня. ДТД. До того, как все изменилось.

– Открой пакет.

Я неуверенно смотрю на падре. Свечи мигают, по церкви пролетает легкий ветерок. Рамона подбирается поближе к алтарю, тыча рылом в разные стороны, вынюхивая следы меда…

Я ослабляю шнурок, шуршу бумагой. То, что лежит внутри, едва ли можно назвать книгой, это скорее нечто вроде тетради: обложка сделана из толстой кожи домашней выработки. Это Книга грассов, самодельная, незаконная. Скорее всего, она сохранилась со времен бунта, несмотря на все запреты и предписания Посольства. Такие книги относятся к вещам, которые Послы не желают видеть в оккупированном мире. Такие книги очень трудно раздобыть, и они чрезвычайно ценны.

Мои глаза наполняются слезами, когда я читаю слова на обложке: «Проект „Человечество“: Дети Икон». Похоже, это написано от руки.

– Нет, – шепчу я.

– Прочти, – кивает падре. – Предполагалось, что я должен буду сохранить ее для тебя и удостовериться, что ты ее прочла, когда достаточно повзрослела.

– Кто это сказал? Почему?

– Я точно не знаю. Я нашел эту книгу вместе с запиской на алтаре, вскоре после того, как принес тебя сюда. Ты просто прочитай. Пора. Никто не знает об этом больше, чем тот, кто написал книгу. Похоже, записи делал какой-то доктор, собственной рукой.

– Я знаю достаточно, чтобы не читать ее.

Я оглядываюсь, надеясь увидеть Ро. Я отчаянно надеюсь, что вот сейчас он появится в дверях церкви. Но падре есть падре, так что я открываю книгу на отмеченной им странице и начинаю читать про себя.

Икона Печали.

Долорус. Долория. Я.

Мое предназначение – боль, мое имя – Печаль.

Одна-единственная серая точка сказала мне это.

Нет.

– Не сейчас.

Я смотрю на падре и, качая головой, засовываю книгу за пояс. Разговор окончен. Моя история может подождать, пока я не буду к ней готова. У меня снова болит сердце, на этот раз куда сильнее.

Я слышу странные звуки, ощущаю нечто в воздухе. Я смотрю на Рамону-Хамону, надеясь на некую моральную поддержку, но она лежит у моих ног, словно заснула.

Нет, не заснула.

Под ней – лужа темной жидкости.

Холодный зверь у меня в груди просыпается и снова начинает дрожать.

Старое чувство возвращается. Что-то и в самом деле не так. Воздух наполняется легкими хлопьями.

– Падре, – зову я.

Но вот я смотрю на него – и это уже вовсе не мой падре. Вообще никто.

– Падре! – пронзительно кричу я.

Он не шевелится. Он – ничто. Он все еще сидит рядом со мной, все еще улыбается, но не дышит.

Его уже нет.

Мой ум работает медленно. Я не могу ощутить ничего. Глаза падре пусты, рот полуоткрыт. Ушел.

Все ушло. Его шутки. Его тайные рецепты – как сбивать масло, кладя в сливки круглые гладкие камешки… и ряды кувшинов с солнечным чаем… все ушло. И наши тайны тоже. Мои тайны.

Но сейчас я не могу об этом думать, потому что позади падре – позади того, что было падре, – стоят солдаты в масках. Симпы.

Сторонники оккупантов, предатели человечества. Солдаты Посольства, получающие приказы от Лордов, прячущиеся за масками из оргстекла и черной броней, стоящие прямо в свином дерьме и отбрасывающие длинные тени в мертвенно-мирную церковь. У одного на мундире золотые крылышки. Это единственная деталь, которую я замечаю, кроме их оружия. Автоматы молчат, но животные все равно в ужасе. Они кричат – и это нечто такое, чего я до сих пор не знала; я не знала, что животные умеют кричать.

Я открываю рот, но я не кричу. Меня рвет.

Я извергаю из себя зеленый сок, и серую пыль, и воспоминания о Рамоне и падре.

Я способна видеть только оружие. Я способна ощущать только ненависть и страх. Руки в черных перчатках смыкаются на моих запястьях, подавляя меня, и я знаю, что скоро мне не нужно будет тревожиться из-за моих кошмаров.

Я умру.

Мои колени подгибаются, и в моих мыслях остается лишь Ро и то, как он рассердится из-за того, что я его покинула.

Я жива.

Когда я открываю глаза, то понимаю, что я в поезде – одна в тюремном товарном вагоне, сером, как оружейная сталь; его толкает вперед старый паровой мотор, пожирающий уголь. Вокруг только стены, вдоль которых – металлические скамейки, привинченные к полу. Дверь слева от меня, окно справа. Куча старых половиков в углу. Вот так. Я, должно быть, на Трассе, и меня со свистом увлекают в Хоул. Тускло-синие воды залива Портхоул то возникают в поле зрения, то исчезают, ритмично перемежаясь со старыми вышками связи. Они торчат из земли, как многочисленные и бесполезные пальцы какого-нибудь скелета.

Я смотрю на свое отражение в окне. Мои каштановые волосы выглядят темными, они болтаются как попало, и на них налипли грязь и рвота. Кожа бледная, она едва прикрывает ту горстку костей, которая и есть я. А потом я вижу, как мое отражение вдруг колеблется, меняется – и вот уже я выгляжу такой же грустной, как Дева на картине. Потому что падре мертв.

Я стараюсь восстановить в памяти его лицо, его глаза, родинку на его щеке… Непослушные пряди его редеющих волос. Я боюсь, что потеряю все это, потеряю его – даже в памяти. Завтра, не сегодня.

Как и все остальное, падре не задержится в моем сознании.

Как и все остальное.

Я снова смотрю на залив и чувствую, что во мне закипает желчь, как могучий прилив. Обычно вода меня успокаивает. Но не сегодня. Сегодня, когда я сжимаю в руке голубую стеклянную бусину, висящую на моей шее, океан кажется почти незнакомым. Я гадаю, куда меня приведет Трасса. К смерти? Или еще хуже?

На скоростном шоссе, что тянется вдоль рельсов, я замечаю ржавые брошенные автомобили, ставшие ненужными, как будто жизнь остановилась и планета застыла на месте… Впрочем, практически это и случилось в Тот День. Когда явился Дом Лордов с их курьерскими кораблями и тринадцать Икон упали с неба, причем каждая опустилась на один из крупнейших городов мира.

Падре говорит… говорил, что прежде люди жили на всей Земле, от края до края. У них были маленькие деревни, небольшие городки, огромные города. Но теперь ничего нет. Почти все оставшееся население планеты живет в пределах ста миль от мега-города. Падре говорил, это случилось из-за того, что наш мир был почти погублен людьми, вода стала грязной, температура воздуха повысилась, начались то засухи, то наводнения. Часть планеты была загрязнена радиацией после больших войн. Люди скопились в городах, потому что больше просто негде было жить.

И теперь все, что нужно людям для жизни, производится в городах или рядом с ними. Энергия, пища, разнообразные приборы – все это привязано к городам. Что делает задачу Лордов еще более легкой.

Иконы управляют всем с помощью электронной пульсации. Падре говорил, что Иконы могут контролировать электричество, ту силу, что течет между генераторами и механизмами, и даже те электрические импульсы, что связывают мозг и тело. Они могут остановить все электрические потоки и всю химическую активность в любой момент. Это и произошло в Тот День с Голденгейтом. И с Сан-Пауло, Кёльном-Бонном, Пекином, Каиром, Мумбаи. Безмолвные Города. Именно поэтому мы сдались Лордам и позволили им захватить нашу планету.

Но в стороне от городов, в Землях грассов, вроде нашей миссии, у нас осталось больше свободы. Чем дальше ты уходишь от Икон, тем слабее их воздействие. Но Лорды и Послы даже там следят за людьми, потому что у них есть такая возможность. У них есть действенное оружие. А в Землях грассов нет силы, нет источников энергии. Но я все равно надеюсь. Падре всегда старался убедить меня в том, что всему есть свой предел. Все приходит к концу. И за границами городов и частотного излучения Икон жизнь продолжается. Они не могут выключить вообще все. Они не могут подмять под себя всю планету. Пока – нет.

В Землях грассов работает только то, что тянут лошади или крутят люди. Но мы, по крайней мере, знаем, что и утром наши сердца будут биться, наши легкие – вдыхать воздух, наши тела дрожать от холода. А это куда больше того, что я знаю сейчас о своем завтрашнем дне.

Куча половиков на полу застонала. Я ошибалась. Я здесь не одна. Какой-то мужчина, лицом вниз, распластался на полу напротив меня. Он выглядит как отсевок – так называют нас в Посольствах, – это еще один из никому не нужных отбросов вроде меня самой. Он даже пахнет так, словно живет рядом со свиньями – пьяными свиньями.

Мое сердце начинает отчаянно колотиться. Я ощущаю выброс адреналина. Жар. Гнев. И не только из-за солдат. Это нечто большее.

Где-то здесь Ро.

Я закрываю глаза и ощущаю его. Я не могу его видеть, но знаю, что он рядом. «Не надо, – мысленно говорю я, хотя Ро не может меня слышать. – Отпусти меня, Ро! Спрячься где-нибудь!»

Ро ненавидит симпов. Я знаю, что, если он последует за мной, за ним последует гнев, и его, скорее всего, убьют. Как падре. Как моих родителей и родителей Ро. Как всех остальных.

Но я знаю и то, что он последует за мной.

Мужчина со стоном садится. Он выглядит больным. Он прислоняется к покачивающейся стенке вагона. Я сосредоточиваюсь, выжидая у окна.

Вышки связи проносятся мимо. Трасса поворачивает, и теперь видна вся береговая линия залива Портхоул и сам Хоул за ним. Несколько убогих лодочек покачиваются на воде неподалеку от берега. А за ними, возвышаясь над водами, стоит Хоул, самый большой город на Западном побережье. Собственно, единственный город, потому что Голденгейт умолк. Я не смотрю на Икону, хотя и знаю, где она. Она всегда там, торчит на холме над городом, как нож, воткнутый в плоское небо. То, что некогда было обсерваторией, разрушено и преобразовано черной ненормальностью, торчащей из ее остова. Она заодно служит и напоминанием, эта тревожащая нечеловеческая метка, присланная нашими новыми господами, чтобы пронзить землю и показать нам, что все мы находимся под их постоянным наблюдением.

Что наши сердца бьются только с их разрешения.

Как только я теряю осторожность, то начинаю чувствовать их всех, всех людей в Хоуле. Они не спросясь заполняют меня. Все до единого в Хоуле, все до единого в Посольстве. И симпы, и отсевки, и даже Посол Амаре. Я желаю себе ничего не чувствовать, так как и без того уже ощутила слишком много. Я пытаюсь сопротивляться этому потоку. Если я впущу их, боюсь, я потеряю самое себя. Я потеряю все.

Чумаши. Ранчеро. Испанцы. Калифорнийцы. Американцы. Грассы. Я повторяю эти слова снова и снова, но на этот раз они не помогают.

– Дол!

Это Ро. Он уже здесь, прямо за дверью. Я слышу грохот и вижу голову симпы – она ударяется о дверь из оргстекла, а потом исчезает из виду. На месте удара остается след. Никто другой не мог бы уничтожить симпу вот так, голыми руками. Ро, должно быть, окончательно вышел из себя, раз ударил солдата с такой силой. А это значит, что времени у меня немного. Я вскакиваю на ноги и продвигаюсь к двери вагона. Она закрыта, но я знаю, что Ро где-то за ней. Я лишь замечаю какое-то движение в узком коридорчике за маленькой полупрозрачной дверью.

– Ро! Ро, не надо!

И тут я слышу крики. Слишком поздно.

Пожалуйста, прошу тебя! Ро, возвращайся домой!

Крики становятся громче, поезд дергается. Я отлетаю в сторону, чуть не наступив на другого пленника, на другого отсевка. Он перекатывается набок и смотрит на меня. Он выглядит как куча грязи и рванья, а его лицо так измазано навозом, что я не могу определить, кто он таков, откуда он. Кожа у него цвета древесной коры.

– Твой Ро угробит вас обоих, знаешь ли.

Голос звучит насмешливо. Мужчина говорит с акцентом, но я не могу понять, с каким именно… Ясно только, что он не из Калифорнии. А может, и вообще не из Америки.

Он снова шевелится, и теперь я вижу рубец, который тянется через все его лицо. Мужчину били, и я могу догадаться за что. Мне хочется врезать самой себе, потому что прежде я посмеивалась над Ро, но не могу. Я лишь плотнее заматываю повязку на своем запястье и на своей тайне.

Одна серая точка цвета океанской воды.

Падре больше нет. Теперь об этом знает только Ро.

А может, именно поэтому симпы и пришли.

Но сейчас не время тревожиться об этом, потому что мужчина отвечает сам себе странным фальцетом, и я догадываюсь, что он передразнивает меня.

– Я знаю. Мне очень жаль, приятель.

Я таращусь на него, на пронзительные синие глаза, светящиеся на грязном лице. А он продолжает говорить:

– Не слишком похоже на какой-то план, а? Долбани по этому старому плекси, сбей с ног еще нескольких холуев.

Мужчина поднимается и встает рядом со мной, усмехаясь. Он выше меня ростом, хотя это мало о чем говорит. Я замечаю, что его тело под рваным тряпьем мускулистое и поджарое. Он куда больше похож на настоящего солдата, чем симпы.

– Я Фортис, – протягивает он руку.

Я снова толкаю дверь, но она заперта. Фортис оглядывает вагон и снова принимается говорить сам с собой. Он кивает, опять отвечая фальцетом на собственный вопрос:

– Рада познакомиться с тобой, Фортис. Я малышка из народа грассов. Уж извини, что тут прямо за дверью невесть что происходит. Я не хотела тебя будить. Или убивать. – Он присвистывает.

Я не перебиваю его и не смотрю на него. Я слишком занята: прислушиваюсь к выстрелам. И пытаюсь уловить Ро, ощутить его в путанице яростных эмоций вдоль всей Трассы. Ро ведь не какая-нибудь искра, он не такой, как все, – он настоящее ослепительное пламя. Но сегодня вокруг слишком много огней ярости, больше, чем обычно. Их жар обжигает меня.

Но он здесь. Я закрываю глаза. Он все еще в поезде. Он не ушел… Я не могу слышать его, но я чувствую его…

Отсевок Фортис, кем бы он ни был, подходит ближе ко мне.

Я замираю.

– Вот такие дела, Грасси. Насколько я понимаю, ты сделала что-то уж очень особенное, раз тебя погрузили в этот чудесный, первоклассный товарный вагон и везут по Трассе. – Он кивает в сторону двери. – Ты не такая, как другие отсевки в вагонах позади нас, те, которых везут на стройку. Ты нечто другое.

Теперь я понимаю, что еще ощущала, помимо Ро. Почему его гнев так силен, что выделяется из других пылающих красных нитей. Ну конечно. Поезд набит отсевками, которых везут на стройку, в рабочий лагерь возле Посольства. Нечего и удивляться тому, что я чувствую так много ярости. Никто не знает, что они там строят в заливе. Но это нечто огромное, и оно сооружается уже несколько лет.

– Твой приятель Ро зря старается. Он не может в одиночку разрушить Трассу. Никто из грассов не может. Подходящих инструментов нет, так ведь? А я скажу тебе кое-что об этом местечке. Ты не можешь ворваться в него снаружи. Ты можешь только вырваться наружу изнутри. – Он распахивает потрепанное пальто, и я вижу внутри его массу всякого оружия, висящего в веревочных петлях. – Бум! – Он хлопает ладонью по пачке динамита и снова застегивает пальто, усмехаясь. – Старая школа. Ну а теперь попытаемся снова. Я Фортис.

– Кто ты такой? – наконец говорю я, и мой голос звучит хрипло и низко, совсем не так, как изображал его мужчина. – Я думала, ты из отсевков.

– Не совсем так. Я, правда, и не симпа, если тебя это волнует. Я предприниматель, и это – мое дело.

– Ты мерк?

– Какая тебе разница? Ты хочешь, чтобы я тебе помог, или нет?

Фортис явно в нетерпении.

– И сколько это стоит? – пожимаю я плечами.

Я не знаю даже, зачем вообще это спросила. Мерки – торговцы – славятся высокими ценами; им наплевать на все и на всех, они просто не могут себе позволить другого. А это значит, что они не работают бесплатно, но мне ведь все равно нечем платить.

– За сотню монет получишь небольшой взрыв рядом с Трассой. Пять сотен монет – и мы поговорим о полноценной диверсии. Тысяча монет… – Он усмехается. – Ты и твой парень никогда здесь не были. Вас вообще не было, и они никогда вас больше не увидят. – Он говорит быстро, как будто желает продать мне спиртное, или чудодейственный тоник, или краденый анестетик.

Но конечно, речь идет о чем-то куда более сложном. Прорваться с Трассы? Даже для мерков это уж слишком…

– Но как?

– Торговые секреты, Грасси.

– У меня ничего нет.

Он окидывает меня взглядом с головы до ног. Улыбается. Вопросительно протягивает ко мне руку, и я краснею, когда ощущаю его пальцы за поясом, прямо рядом с бедром. Я ударяю его по лицу.

– Ну ты и дрянь!

Фортис закатывает глаза и с торжествующим видом выдергивает из-за моего пояса книгу. А я и забыла о ней.

– Не думай, что ты такая уж соблазнительная, прелесть моя. Слишком костлява. – Он ухмыляется. – Целоваться с тобой – все равно что лизать сухую морковку. – Он пожимает плечами, сдерживая смех.

Я слыхала о девушках, продающих свое тело в Хоуле. Страшно представить такое.

– Заткнись!

Фортис не обращает на меня внимания, он листает книгу с таким видом, словно ее страницы сделаны из золота, а не из потрепанной бумаги.

– Дети Икон, а? Похоже, от руки написано. Дорогая вещь. И кстати, абсолютно незаконная. Забрав ее у тебя, я оказал тебе услугу. Тебе бы за нее ох как врезали, это же Книга грассов. – Он снова заглядывает в тетрадь. – Ты ведь не хочешь, чтобы Посол узнала, что ты заодно с бунтовщиками, а, Грасси?

– Это просто книга, – отвечаю я, но при этом в моем сознании звучат слова падре: Не спускай с нее глаз.

Я смотрю на драгоценную тетрадь в грязных руках мерка.

– Ты превратишься в груду косточек, не успев ничего объяснить. – Он глядит на меня поверх книги.

– Я не имею отношения к бунтовщикам. Я вообще ни с кем. Просто… – Я замолкаю, не находя слов, чтобы описать самое себя. Если они и существуют, я их не знаю. Я сдаюсь. – Просто никто. Просто Грасси, как ты говоришь.

И едва я произношу это, как понимаю, что мужчина прав. Без его помощи я, скорее всего, окажусь на стройке, или умру, или еще хуже.

И что теперь может значить эта глупая книга?

Настал момент, когда нужно принять решение, и я его принимаю. Я хватаю мужчину за руку и дергаю изо всех сил.

– Я никто, и меня никогда здесь не было. Я просто не существовала. То есть я и Ро, мы оба.

Он всматривается в меня, его синие глаза светятся на грязном лице.

Как море. Как мои собственные глаза.

Он кивает, но я хочу, чтобы он сказал это вслух. Хочу быть уверенной.

– Бери книгу. Этого достаточно. Договорились?

– Это не просто сделка, – отвечает он. – Это обещание. – Он прячет книгу за пазуху, и моя история исчезает среди пистолетов и самодельных взрывных устройств. – Твоя тайна в безопасности со мной, милая. Как и твоя книга. А теперь ложись…

И прежде чем я успеваю произнести еще хоть слово, Фортис достает динамитную шашку и поджигает фитиль.

Этот взрыв сделал куда больше, чем просто открыл дверь.

Он так встряхнул Трассу, что вагон, похоже, должен был слететь с рельсов. В ушах у меня звенело. Пол теперь был не подо мной, а сбоку. Крыша исчезла, и сквозь рваные дыры, возникшие на ее месте, я видела открытое пространство.

Я выбралась из-под обломков стенки, упавшего Фортиса и кусков пола, из-под всего, что недавно было тюремным вагоном, и ринулась в дыру.

– Спасибо тебе, Фортис! – крикнул Фортис мне вслед. – Да не за что, Грасси! Всегда к твоим услугам!

Я припускаю быстрее, бегу вдоль дымящихся вагонов. Судя по звуку шагов позади, кто-то из симпов гонится за мной. Похоже, их вокруг не меньше полудюжины… Но я не почувствовала, как они приблизились. Мне следует быть повнимательнее.

Но благодаря мерку у меня есть запас времени. Я должна бежать к воде. Только эта мысль и бьется в моей голове. Там я буду в безопасности, потому что знаю, чту найду там… и кого. Я резко поворачиваю на запад и исчезаю в зарослях высоченных сорняков. Я спотыкаюсь о камень, но делаю рывок вперед и не падаю. Я знаю, что солдаты недалеко, и даже не оглядываюсь.

Я бегу со всех ног, держась одного направления, бегу в ту сторону, где ощущаю огонь, который движется к берегу точно так же, как я. Это мой единственный надежный путь, мой главный шанс на спасение.

Ро.

Его рука хватает меня за лодыжку, я приседаю. Я чувствую, как его ладонь перемещается к моей талии, бросая меня в воду. Я падаю рядом с ним и оказываюсь лежащей на песке, на мелководье, и меня не видно со стороны Трассы, тянущейся вдоль поросшего травой берега. Я нахожусь в некоем подобии береговой пещеры.

Мы оба еще задыхаемся. Ро ведь очутился здесь всего на пару секунд раньше меня. Потом я слышу крики и всплеск, и следом за мной с невысокого обрыва падает симпа. Я откатываюсь в сторону, вода доходит мне до колен.

Я знаю, что будет теперь. Кто-то умрет, но это будет не Ро. И совершенно неважно то, что симпа вооружен, а Ро – нет. Ро его просто уничтожит.

И прежде чем я успеваю оформить свою мысль в слова, у Ро в руках уже пистолет свалившегося на нас солдата, и он колотит рукоятью по лицу врага. Кровь расплескивается по камням и стекает в воду. Ро замахивается, чтобы нанести очередной удар, но я хватаю его за руку, заставляя посмотреть на меня.

– Ро!

Он качает головой, но я не отпускаю его, и мы вместе вцепляемся в пистолет. Я не могу позволить Ро сделать это.

– Не надо, – говорю я.

Я смотрю на залитое кровью лицо лежащего без сознания симпы. Нос у него, скорее всего, сломан. Солдат выглядит молодым и почти красивым, и волосы у него золотистого цвета… Хотя сейчас трудно сказать, какое у него на самом деле лицо, потому что оно уже начинает чернеть от ушибов. Но я отвожу взгляд, потому что это меня слишком отвлекает. Я должна сосредоточиться на растущей печали внутри меня. Мне есть кого оплакивать. Свинью, и падре, и родных, которых я так и не узнала. Я швыряю пистолет в воду и протягиваю вперед руки.

Ро падает в них, в меня, как будто я его дом.

Так оно и есть.

Ро не пытается ускользнуть. Лицо у него красное, и ни один из нас не может справиться со своим дыханием. Мы дышим, как пара уставших собак миссии после охоты на койотов. Холодный трепещущий зверь в моей груди и горячий, неистовый – в груди Ро сталкиваются друг с другом, и на мгновение мы не одиноки.

Я прижимаюсь лицом к его шее, обхватываю руками напряженные мускулы, подрагивающие под кожей груди и плеч Ро. Он даже теперь пахнет землей. Я буквально ощущаю вкус жидкой грязи. Когда Ро улыбается, а такое случается только тогда, когда я рядом с ним, да и то в те моменты, когда уже все звезды светятся в небе, я почти ожидаю увидеть комки земли между его зубами.

Он грасс, грасс до мозга костей. В другом мире его сердце просто разорвалось бы. В этом я не сомневаюсь. Я провожу пальцами по волосам Ро и погружаюсь в него. Я вслушиваюсь в его дыхание и знаю, что он пытается делать то же самое. Для Ро это нелегко, он не умеет останавливаться на пути к цели.

Я слышу еще один взрыв, за которым следуют крики людей, бегущих к поезду.

Фортис.

Второй взрыв. А этот мерк умеет держать слово.

Ро осторожно выглядывает из-за обрыва, смотрит в сторону поезда, чтобы убедиться, что никто из солдат не ищет нас. Он кивает, давая понять, что на какое-то время мы в безопасности. Мы не разговариваем, пока крики не утихают вдали.

– Лучше нам спрятаться. Мы должны подождать. Пусть они уйдут. Дол…

По тому, как Ро произносит мое имя, я понимаю: ему известно о падре и Рамоне-Хамоне. Я знаю, что он боялся: вместе с ними там могла остаться и я. Я слышу все это в его голосе.

– Долория… – шепчет он.

Он говорит это так же, как я произношу свои заклинания, повторяя имена тех, кто некогда жил в Ла Пурисима.

Ро нуждается во мне. И я даю ему руку. Правую руку.

Ро берет меня за запястье и дергает полоску ткани, обернутую вокруг него. Он разматывает муслин, охвативший мою тощую руку так плотно, что я уже и забыла, что это не часть моей кожи.

Теперь мое запястье открыто, и Ро закатывает собственный рваный рукав.

Мы сплетаем пальцы, и Ро прижимает свое обнаженное запястье к моему. Я позволяю волне прокатиться по всему моему телу, от той точки, где встретились наши руки, и до ног, зарывшихся в песок.

На моем запястье – одна серая точка, цвета океана под дождем.

На запястье Ро – две красные точки, цвета огня.

Сходные метки наших сходных судеб, хотя мы и не знаем, что они означают. Но если мое имя Печаль, имя Ро – Ярость. Но что представляю собой я, что представляет собой Ро – это тайна. Нечто такое, что может убить нас обоих, хотя мы так и не узнаем почему.

Нечто такое, что, возможно, стало причиной смерти падре…

Я жалею, что не прочла книгу падре до того, как обменяла ее на свободу. И Ро нужно было бы ее прочесть.

Моя серая точка прижимается к красной точке Ро.

Мы оказываемся в мире, где нет никого, кроме нас двоих. Мы связаны метками на наших руках и в наших сердцах.

Ро оборачивает лоскут вокруг наших прижатых друг к другу рук, приникает ко мне всем телом, и я чувствую, как соприкасаются наши выпирающие ребра. Мы зеркальные отражения друг друга.

Печаль в ярости. Боль в гневе. Слезы в неистовстве.

Я становлюсь Ро, а Ро становится мной. Он впитывает мою великую печаль, то пугающее, что живет внутри меня. Он бы все сделал, чтобы прогнать это. А я впитываю его алую ярость. Я переполнена ею. Красная искра, которая есть Ро, теперь ушла на двадцать футов вглубь меня.

Я не могу удерживать ее долго.

Падре говорил, что Ро – это слишком для одного человека, что, если я буду продолжать это делать, если я позволю ему продолжать это делать, я могу и не найти обратной дороги. Но я позволяю его боли подводить меня к краю безумия.

Падре.

Я открываю глаза и обнаруживаю себя в объятиях лучшего друга. Это достаточно безопасное место, чтобы разрыдаться.

Слезы потоком вырываются из моих глаз и текут по лицу. У меня нет сил на то, чтобы остановить их.

Ро сжимает мою руку, давая возможность выплакаться.

Когда все выплакано и нам приходится отложить чувства на другое время, Ро помогает мне снова забинтовать запястье. Его кожа больше не обжигает, и он небрежно опускает на место рукав. Ро не так боится своей метки, как я – своей. Он не боится даже патрулей симпов, которые, как я знаю, не уйдут слишком далеко, как бы долго мы ни выжидали.

– Тебе бы следовало быть поосторожнее. Кто-нибудь может увидеть, – говорю я.

– Да? Ну и что?

– Они тебя увезут, как пытались увезти меня. Запрут где-нибудь там, в Хоуле. Будут тебя использовать. Истязать.

Я стараюсь не напоминать Ро, что это может означать для меня, как я боюсь этого.

– И что, нам теперь вот так и прятаться всю жизнь? Пока не умрем? – В голосе Ро слышится горечь.

– Может быть, это не навсегда. Что, если падре прав, и мы действительно особенные, и у нас больше сил, чем мы догадываемся? Что, если именно поэтому симпы явились за мной? – Я никогда ничего подобного не говорила, но теперь я в отчаянии. Мне необходимо поддерживать в Ро спокойствие, пока он не добился того, что его застрелят. – Мы ведь не можем больше считать миссию безопасным местом, Ро. Даже если нам больше некуда пойти. – Я нервно сглатываю.

– Но зачем прятаться, если мы такие уж особенные? Что, если мы предназначены для того, чтобы что-то совершить? Что, если только мы можем сделать это?

Ро ерошит волосы, он просто не может оставаться неподвижным.

Да, он только этого и хочет. Спасти мир и всех живущих в нем.

А я прямо сейчас хочу спасти только того единственного родного мне человека, который у меня есть. И неважно, хочет он сам или нет.

Я повторяю попытку:

– Падре говорил, что нас, таких, каковы мы есть, можно использовать против нас же, если мы не будем осторожны. Так что мы можем лишь ухудшить дело.

Ро теряет терпение. Мы оба уже готовы выйти из себя.

– Конечно, Дол. Но падре еще и то говорил, что правда освободит нас. Он говорил, что нужно подставлять другую щеку. Говорил, что надо любить ближних. А теперь он мертв. – Я отодвигаюсь от Ро, но он хватает меня за руку. – Я любил падре, Дол, любил так же, как ты.

– Знаю.

– Но он был из другого времени. То, что он говорил, то, во что он верил, – это ведь были просто фантазии. Он все это говорил, потому что не хотел, чтобы мы сдавались. Но и бороться он тоже не хотел.

– Ро, не начинай все сначала!

– Я не собираюсь бросать тебя, Дол, – смягчается Ро. – Обещание есть обещание.

Он помнит. Мы оба помним.

Точка к точке, так мы поклялись. Давным-давно, на берегу, после того случая, когда Ро впервые сбежал. Только я и смогла уговорить его вернуться.

Именно тогда мы обнаружили, что, связывая вместе наши руки, мы связываем и наши сердца. Что все то, что заставляет сердце Ро колотиться вовсю, разбивает мое сердце. Когда я мысленно пожелала засыпать нас обоих песком, чтобы притушить горящее в Ро пламя, он успокоился. Мы оба успокоились. Когда мы прикоснулись друг к другу – вот так же, точка к точке, – боль съела сама себя.

А огонь выгорел.

Тогда мы легли рядом, держась за руки, и наконец Ро заснул. И именно тогда я поняла, что мне не справиться с собой без Ро. А Ро и дня не проживет без меня.

В одиночку ему не совладать с пламенем. Он и пытаться не станет. И это было для меня самым тяжелым.

Ро скорее позволит пламени сжечь себя.

Я все еще предавалась размышлениям, когда услышала в небе шум вертолетов. Мы оба знаем, что это значит, но я первой открываю рот:

– Посольские вертушки. Надо бежать.

– Дай мне минутку.

Ро дрожит в мокрой одежде, и он еще не успокоился до конца. Я никогда не видела его таким взволнованным.

– Ты уверен, что с тобой все в порядке?

– Я ведь думал, что ты умерла, Дол.

Я протягиваю руку, чтобы коснуться его густых каштановых волос. Выдергиваю веточку, застрявшую за ухом. Я не говорю о том, что мне и следует быть мертвой, что именно так и должно быть. Свинья умерла, и падре умер. Так почему же они – да, а я – нет?

Да потому, что никто и не собирался меня убивать. Они явились, чтобы забрать меня.

Я пытаюсь понять.

Я пытаюсь понять, не повезло ли падре и свинье больше, чем мне? А потом выбрасываю из головы эти мысли и касаюсь Ро:

– Я не умерла. Я здесь.

Я пытаюсь улыбнуться, но не могу. Я могу лишь слышать треск вертушек, могу видеть окровавленного солдата у своих ног.

– А потом я подумал, что это я умер.

Ро вроде как смеется, но звуки, что вырываются из его груди, больше похожи на рыдания.

– Ты и вправду чуть не погиб. Нельзя же вот так просто взять и напасть на поезд и Трассу. Не знаю, о чем ты только думал. – Я дергаю Ро за ухо, точно так же, как дергала Рамону-Хамону. Только у Рамоны уши были мягкие, как тряпки. А ухо Ро покрыто засохшей грязью.

– Я думал, что спасаю тебя… – Ро смотрит вниз.

– Лучше бы ты этого не делал, – вздыхаю я и обнимаю его за плечи. – Ты ведь едва не погиб сам. Да и в любом случае кому-нибудь придется спасать обе наши жизни, если мы не уберемся отсюда раньше, чем эта штуковина приземлится.

Я пытаюсь сдвинуть Ро с места, но он притягивает меня к себе и обхватывает за талию.

– Да, ты не хотела, чтобы я пытался. Но ты знала, что я это сделаю.

– Знала, знала. – Я улыбаюсь, стараясь смягчить ситуацию. Пещера, лежащий без сознания симпа, шум вертушки… – Мы – это все, что у нас есть.

И это чистая правда.

Мы практически родные друг другу… Во всяком случае ближе нам уже не стать.

Но, произнося эти слова, я вдруг осознаю, что Ро не смотрит мне в глаза. Он смотрит на мои губы.

Искра, которая есть Ро, превращается в огненную бурю. Я чувствую, как мои ладони начинает жечь, глаза у меня расширяются. Я знаю, что чувствует Ро, и не могу в это поверить. Не могу поверить, что могу знать кого-то настолько хорошо и совершенно не знать его.

– Ро… – начинаю я, но умолкаю.

Я просто не представляю, что тут можно сказать.

Что я люблю его больше собственной жизни? Это правда. Что мы купались в океане полуголые и даже взгляда друг на друга не бросали? И это правда. Что мы раз сто в холодные ночи спали рядом на кафельном полу в миссии, в кухне Биггера, и были совсем одни… ну, если не считать тощих усталых собак и овец? Что я вряд ли могу его поцеловать как-то иначе, чем целовала свиней Биггера?

Но правда ли и это тоже?

Я закрываю глаза и пытаюсь представить, что целую Ро. Я представляю его губы на своих губах. Его губы, те самые, которые выплевывали зерна граната прямо в мои губы.

Они мягкие, вдруг вспоминаю я.

Они должны быть мягкими, проявляется другая мысль. По крайней мере, мягче, чем его уши.

Я боюсь открыть глаза. Я ощущаю руки Ро на своей талии, как будто мы танцуем. Я чувствую, как он легонько притягивает меня к себе.

И позволяю это.

Почти позволяю.

Но тут до меня доносится чей-то стон, и я вспоминаю, что мы не одни.

Солдат приходит в себя.

ОТЧЕТ ПО ИССЛЕДОВАНИЮ: проект «Человечество»

Гриф: Совершенно секретно / Для Посла лично

Кому: Послу Амаре

Тема: Новобранцы-бунтовщики и материалы по идеологической обработке

Перечень документов: Свидетельства, обнаруженные во время рейда в укрытие бунтовщиков

Согласно нашим сведениям, бунтовщики заставляют новобранцев заучить и постоянно повторять прилагаемые строки, утром и вечером:

ТРИНАДЦАТЬ ОГРОМНЫХ ИКОН

УПАЛИ НА ЗЕМЛЮ С НЕБА.

КОГДА ОНИ ОЖИЛИ,

УМЕРЛИ ШЕСТЬ ГОРОДОВ.

ПОМНИ: 6/6.

ИХ ПРОГРАММА – ПОРАБОЩЕНИЕ.

МЫ НЕ СВОБОДНЫ.

ТИШИНА НЕ ЕСТЬ СПОКОЙСТВИЕ.

ПОМНИ ТОТ ДЕНЬ.

СМЕРТЬ СИМПАМ,

СМЕРТЬ ЛОРДАМ.

УНИЧТОЖИМ ИКОНЫ.

ПОМНИ.

Я открыла глаза.

– Ро, – шиплю я.

Но пока я говорю, Ро отскакивает от меня и выхватывает из воды пистолет. Обломки песчаника под нашими ногами как будто стали намного острее, лужи, оставшиеся после прилива, – намного холоднее. Наше укрытие представляет собой всего лишь небольшую выемку в травянистом берегу и на самом деле ни от чего не защищает.

Уж во всяком случае не от Послов и их армии.

Надолго она нас не скроет.

Глаза симпы приоткрываются.

На них упали пряди мокрых волос, но все равно видно, что эти глаза того же цвета, что холмы за миссией, – зеленые и серые, но еще в них поблескивают золотистые точки. Надежда и печаль. Именно так смотрит на меня солдат. Он как будто редкая монета, наполовину зарывшаяся в океанский песок. Кусочек теплого металла, сумевший поймать отблеск света, хотя и лежит глубоко под толщей воды.

Я таращусь на него во все глаза. Я не в силах удержаться. Мое сердце колотится как бешеное. Я изумленно протягиваю руку к лицу солдата. Его черты представляют собой полную противоположность чертам Ро. Если в лице Ро все линии небрежны и грубоваты, то в лице этого юноши все аккуратно и красиво. Он мускулист, но строен, а Ро могуч и массивен. Тело юноши выглядит так, словно кто-то выковал его из драгоценных металлов, выдул из стекла.

– Эй! – вскрикивает Ро.

Он поднимает пистолет над головой, готовясь к удару. Я с трудом отвожу глаза от симпы и руку от его лица.

– Прекрати. Тебе незачем снова бить его. Он уже получил достаточно.

Ро опускает пистолет. И тут я понимаю, что он вовсе не слушает меня. Он целится.

– Пожалуйста, – говорит симпа, хотя его голова наполовину в воде и с губ срываются пузыри, когда он произносит слова. – Не убивай меня. Я могу помочь.

– С чего это ты будешь нам помогать? Ты из тех, кто за нами охотится!

На это у симпы ответа нет.

– Дол, отойди. Не мешай мне. Он просто играет с нами. Это трюк, обман.

– Откуда тебе знать?

Ро переводит взгляд с меня на солдата:

– Ты можешь что-нибудь в нем понять? Ощутить его?

Я наклоняюсь к симпе поближе, поднимаю из воды его холодную руку.

Я закрываю глаза и пытаюсь уловить его чувства.

Впервые я ощущаю нечто подобное искре Ро – в такой же мере сильное.

Ненависть и гнев – это идет от Ро.

Страх и растерянность – это от юноши.

И еще что-то…

Нечто такое, с чем я сталкиваюсь очень редко.

Оно вскипает внутри симпы, исходит от него, наполняя пещеру. Я буквально вижу это.

Я узнаю, что это такое, лишь потому, что чувствовала это к Ро и чувствовала это в Ро. В Ро и падре. И иногда в Биггере и Биггест.

Любовь.

В голове у меня гудит и стучит. Я роняю руку юноши, прижимаю ладони к вискам как можно крепче. Я заставляю себя глубоко дышать, пока не овладеваю собой, хотя бы слегка. Пока белое сияние не угасает.

Потом, задыхаясь, открываю глаза.

– Ро… – Мне трудно говорить.

– Что такое? Что ты поймала?

Ро придвигается ко мне, но его взгляд не отрывается от симпы.

Я не знаю, что ему сказать. Я никогда ничего подобного не ощущала, и я не знаю, как выразить это в словах, во всяком случае в таких, которые понял бы Ро.

И так, чтобы он захотел это услышать.

Я пристально всматриваюсь в солдата. Я сильно дергаю пуговицу на его куртке и отрываю ее. Пуговица латунная, и на ней выбит знак, который даже любой из грассов способен узнать. Пятиугольник, окружающий Землю. Золото на алом поле. Земля, заключенная в нечто вроде клетки для птиц.

Эта пуговица все меняет.

– Он не симпа.

Я чувствую легкую тошноту… и, даже обращаясь к Ро, не в силах оторвать взгляд от пуговицы в моей ладони.

– Что ты такое говоришь? Конечно, он симпа! Ты только посмотри на него! – В голосе Ро слышится раздражение.

– Он не просто cимпа. Он из личной гвардии Посла.

– Что?!

Я киваю, вертя пуговицу в пальцах. Она блестит, как золотая монетка, и стоит больше, чем все, что я имею. Что касается Посла Амаре, то мы до сих пор видели лишь ее лицо, изображенное на вагоне, проезжающем по Трассе. Ближе мы к ней подобраться не могли.

Пока не столкнулись вот с этим юношей…

Раненый симпа то открывает, то закрывает глаза. Он слишком слаб, чтобы говорить, но, думаю, понимает, о чем беседуем мы.

Ро садится рядом со мной на корточки, прямо в воду, и вытаскивает из-за пояса короткий нож, тот, которым до сих пор только свежевал кроликов и резал дыни в миссии.

Ро колеблется, смотрит на меня. Я опускаюсь рядом с парнишкой на колени… Он ведь действительно просто парень. Может, он и cимпа, но он так молод… Ненамного старше Ро и меня, судя по внешности.

– Значит, все это… все это имеет значение для Посла? – Ро прижимает нож к подбородку симпы. Глаза юноши открываются, на этот раз очень широко. – Забавно, знаешь ли, потому что все то, что имеет значение для посла, для нас не дороже обычного мусора. – Он проводит кончиком ножа по горлу пленника. – Верно, Дол?

Я тяжело сглатываю и ничего не говорю. Обнаруживаю, что мне трудно дышать. И не знаю, что думать.

У Ро такой проблемы не возникает. Никогда.

Он взмахивает ножом раз, другой, третий…

Я не могу на это смотреть, но вот Ро поворачивается ко мне и протягивает результат своих ужасающих действий. Горсть латунных пуговиц Посла.

– Что такое…

– Доказательство того, что мы заполучили. А теперь давай решать. Убьем его прямо здесь или возьмем с собой в Ла Пурисиму?

Ро подразумевает вовсе не миссию. Он говорит о восставших грассах.

Юноша, разбрызгивая воду, пытается сесть. Я подхватываю его под затылок и прислоняю его голову к своим коленям.

– Да как же мы протащим его назад вдоль всей Трассы? Ты разве не видишь, что там вокруг симпы? Нас обязательно заметят. Даже если Трасса снова начнет работать.

Ро погружается в раздумья, водя ножом по ноге.

– Ну да, а если ты права насчет этих медных пуговиц, дело для нас еще хуже.

– Вот именно, не слишком удачное сочетание.

Я стараюсь не думать о том, что будет с юношей, когда мы вернемся в миссию. Если мы вернемся в миссию. Что Ро сделает с ним. Что я позволю Ро сделать с ним.

Я качаю головой, чуть сильнее прижимая к коленям голову парня.

– Нет.

– Держись от него подальше, Дол!

– Нет.

– Сейчас же!

Голос Ро надламывается. Я вижу, что все это для него слишком уж сложно. Он теряет власть над собой, мы теряем власть над собой.

Ту, что у нас еще оставалась.

Все началось в тот момент, когда я увидела пуговицу.

– Пожалуйста, – обращаюсь я к Ро, но смотрю на юношу.

Его глаза встречаются с моими, всего на одно мгновение.

Он протягивает ко мне руку, и это жест отчаяния. Парень сейчас похож на одного из тех енотов, что попадаются в ловушку Биггера, он словно ударяется о железную дверцу клетки в последний раз перед тем, как сдаться.

Я замираю, а Ро поднимает пистолет.

Точка красного света – механизм прицеливания на собственном пистолете симпы – танцует на его переносице.

Юноша не реагирует.

Может быть, он думает, что Ро этого не сделает.

Но я знаю, что сделает. Он уже делал такое прежде. Симпы – это угроза его личному существованию. И моему тоже.

Рука юноши опять протягивается ко мне.

– Предупреждаю, эй! Не шевелись! – Ро почти рычит, и, как обычно, не слова, а тон говорит сам за себя.

Запястье юноши выпрямляется, пальцы медленно разгибаются, касаясь моего колена в воде.

– Ох, Пресвятая Дева…

Это все, что приходит мне на ум.

Там, под наполовину расстегнутой кожаной манжетой куртки, под порванным рукавом грязной рубашки военной формы Посла, под всей этой одеждой, пропитанной океанской водой…

Четыре голубые точки, образующие идеальный квадрат.

И в эту самую секунду мир, состоявший из двух человек, Ро и меня, трескается и становится миром троих.

Теперь я понимаю, чту именно я ощущала.

Теперь я понимаю, кто таков этот юноша. Или даже более того – что он такое.

Он – Дитя Иконы, как Ро и я.

Теперь нас больше.

Мое сердце колотится. Я знала, что велись разные разговоры… что ходят слухи о других Детях Икон, но никогда по-настоящему не верила, что есть и другие, кроме меня и Ро.

Знал ли об этом падре?

Если бы только я прочитала ту книгу, пока у меня была возможность…

– В чем дело?

Ро еще не видит.

Мысли вихрем несутся в голове.

Он показал мне свою метку.

Почему?

Он что, видел мою, здесь, в воде?

Может, он был в сознании, когда мы с Ро связывали руки?

Нет.

Я ведь была здесь, когда Ро ударил его по лицу его собственным пистолетом, сбив с ног.

Я была здесь, когда юноша упал.

Я видела, как закатились его глаза…

Нет.

Он показал мне метку, потому что знал обо мне.

Он знал о нас.

Он знал.

– В чем дело, что не так? – Ро крепче сжимает в руке пистолет.

– Они пришли сюда за нами, Ро.

– Конечно, за нами. Как ты думаешь, что там вообще происходило, в том поезде? Они прислали своих толстых ленивых солдат, чтобы притащить нас на свою дурацкую стройку, как и других отсевков. Я говорил падре, что нам необходимо вооружиться, что нам нужно наладить защиту получше. Но он меня не слушал.

Я качаю головой и начинаю сначала:

– Они нас обнаружили, Ро!

Я поднимаю руку юноши и разматываю тряпку на своей руке.

Сходство такое, что ошибиться невозможно. Одинаковы и расстояние от точек до ладони, и размер меток. Если их приложить друг к другу, они полностью совпадут.

Точно так же, как метки Ро и моя.

– Четыре точки. Ты понимаешь, что это значит? Ро, это больше, чем имеем мы. Намного больше.

Я гляжу на Ро.

Ро внимательно рассматривает юношу. Он не опускает свой нож. Он не опускает пистолет симпы. Наоборот, еще крепче сжимает и то и другое.

Я ощущаю раскаленное докрасна свечение чистой ненависти, какой никогда прежде не улавливала. Во всяком случае, не от Ро.

– Три, – наконец говорит он. Он показывает на меня. – Одна. – Потом на себя. – Две. – На юношу. – Четыре. А как насчет трех? Что они с тройкой сделали?

Юноша ничего не говорит, а только смотрит. Он беспокойно двигает головой, и через мгновение я слышу почему.

Вертушка Посольства почти над нами, ближе, чем прежде. Лопасти вращаются громко, низко. Они хотят убедиться, что мы знаем: они приближаются. И их много.

– Черт! Черт, черт… – бормочет Ро, отирая лицо рукавом. – Нам нужно еще время.

Я смотрю вниз, на раненого симпу, и чувствую, как в нем нарастает паника.

– Мы должны увести его отсюда. – Голос Ро звучит холодно и жестко.

– Зачем?

– Ро…

– Он один из них.

– Ро, посмотри на его запястье! Он не может быть одним из них, даже если бы сам того захотел.

– Это почему же? – Ро выглядит твердым, как обломок скалы, который ему хочется швырнуть в меня прямо сейчас.

– Потому что он один из нас.

Прежде чем Ро собирается ответить, юноша с трудом поднимается на ноги. Я пытаюсь поддержать его сзади, но сама чуть не падаю вместе с ним, словно он весит невероятно много.

– Дай мне мой пистолет, – хрипит юноша. – Скорее!

Ро смеется:

– Должно быть, я ударил тебя сильнее, чем рассчитывал. Ты болтаешь полную чушь.

– Верни мне пистолет! Это твой единственный шанс остаться в живых!

– В самом деле? Чем это ты мне угрожаешь? Оружием, которого у тебя нет?

– Я пытаюсь спасти тебя. Если они увидят тебя с моим пистолетом, ты умрешь. Оба вы умрете.

Он не смотрит на меня. Я опускаю руки, больше не поддерживая его. Но он уже, пусть и с трудом, сам стоит на ногах.

– Эй, как тебя зовут, Пуговица? – Ро улыбается, но в его улыбке нет ни малейшего признака доброжелательности.

Юноша колеблется.

Я касаюсь его плеча:

– Все в порядке. Мы ведь знаем, что ты из Посольства. Просто скажи нам, кто ты таков.

– Меня зовут Лукас Амаре.

Я изо всех сил прикусываю губу, чтобы не вскрикнуть.

Ро разражается хохотом:

– Ох, вот и отлично! Просто великолепно! Ты такая же человеческая контрабанда, что-то вроде беглеца, как и мы, и при этом твоя собственная мамаша – Посол?

Ро ухмыляется, глядя на меня, как будто мы оба поняли некую особо изысканную шутку. Ну, знаете, примерно так: «Вы разве не слышали историю о трех Детях Икон и После?»

И Ро повторяет снова, качая головой:

– Лукас Амаре – Дитя Икон? Дол, а ты-то думала, что у нас с тобой есть особая тайна!

Я не в силах произнести ни слова, просто молчу и таращу глаза.

Ро прав. Мы, конечно, не контрабанда в строгом смысле слова, но ощущаем себя чем-то в этом роде. Что бы мы собой ни представляли, падре считал необходимым приложить все усилия для того, чтобы это скрыть, и не только от послов, но и вообще от всех, даже от Биггера и Биггест. А теперь мы вдруг видим перед собой симпу, который тоже представляет собой Дитя Икон, но живет прямо в Посольстве?

В этом нет ни малейшего смысла.

Я понимаю, что должен сейчас думать Ро. Такого просто не может быть: чтобы сын Посла, сам дьявол во плоти, – ведь Хоул лишь земное звено, связующее нас с ГПП, Главным Послом Планеты Миядзавой, а через него – с Домом Лордов, – имел нечто общее с нами обоими. И неважно, сколько меток у каждого из нас.

Мир должен вернуться в ту форму, которая нравится Ро. Мир должен снова стать миром для нас двоих.

– Послушайте, то, где я нахожусь, не секрет. По крайней мере, для моей матери. Она знает, что я тут. – Лукас как будто пытается оправдаться.

– Вот здесь, в этой жалкой пещерке, по колено в воде? Или в компании ни в чем не повинных грассов? – Ро почти смеется. Он просто поверить не может нашей удаче, тому, что мы наткнулись на нечто столь ценное.

На кого-то столь ценного.

– Я узнал, что вас везут сюда, вас обоих. Я хотел… Я хотел помочь.

– Помочь нам? Или помочь им?

Юноша опускает глаза.

– Понятно, – ухмыляется Ро.

Шум вертушки становится громче. Кажется, что она приземляется прямо на нас. Я осторожно выглядываю из-за верхнего края пещерки и вижу лопасти винта совсем близко, наверное, футах в пятидесяти над нами.

– Им не понадобится довольно много времени… тем, кто в вертолете. – Симпа – Лукас – сказал то, что я и сама думала. – Хотя и придется подождать подкрепления.

– Это точно. Подкрепление им понадобится, – мрачно соглашается Ро.

Я встаю между парнями и кладу обе ладони на дуло пистолета.

– Отойди, Дол! – Ро сердито отдергивает пистолет.

– Не могу. Лукас прав.

– Ты теперь слушаешь эту Пуговицу?

– Его имя не Пуговица, и я ему верю. Я ведь могу его чувствовать, Ро. Ты сам меня просил это сделать.

Ро кривит губы. Ему не нравится мысль о том, что я заглядываю в голову Лукаса Амаре, это совершенно очевидно. Но я не обращаю внимания на недовольство Ро.

Я начинаю снова:

– Честное слово, мы можем ему доверять.

– Ты ничего не знаешь, Дол! Мы не знаем, как он действует, на что он способен. Может, эти метки – фальшивка! Может, он на тебя воздействует какими-нибудь особыми посольскими эндорфинами… На них же там, в Хоуле, все ученые работают, то одно оружие придумывают, то другое!

– Это тебе твои новые друзья рассказали, грассы из Сопротивления?

Ро злится, но и я теперь разозлилась.

– Может быть. Но в любом случае его прислали, чтобы притащить нас… Он ведь уже сам в этом признался!

Шум посольского вертолета уже настолько силен, что Ро приходится кричать. Но даже так я с трудом его слышу. И тяну за пистолет обеими руками.

– Отпусти, Ро!

– Не надо, Долория де ла Круз! Прошу тебя.

– Отпусти, Фьюро Костас! Пожалуйста.

Я тебя умоляю – вот что говорят глаза Ро, хотя он слишком горд, чтобы произнести подобные слова. Я тоже его умоляю, дергая за ствол пистолета.

Лукас наблюдает за нами:

– Я даю вам слово. Я не позволю, чтобы с вами что-то случилось.

– Заткнись, Пуговица! – Ро начинает паниковать, а это опасно.

Я кладу ладонь на его запястье:

– Мы можем с этим справиться. Мы должны. У нас просто нет выбора.

И тут я вижу, как в воду со всех сторон падают веревки, – симпы готовы посыпаться с неба вместе с дождем – и произношу слова, которые Ро уж совершенно не желал бы слышать:

– Мы должны довериться ему. Нам ведь больше некуда деваться.

– Дай мне пистолет, Ро! – Лукас уже кричит во все горло. И протягивает руки.

Я чувствую, как он тянется к Ро. Я чувствую, как растекается тепло, сильная волна его влияния.

Лукас буквально опьяняет.

Пальцы Ро слабеют. Ошеломленный, он делает шаг назад, пытаясь взять себя в руки. Но я уже знаю, что это бесполезно.

Ро отпускает пистолет. Я чуть не падаю от собственного усилия и почти сбиваю с ног Лукаса. Быстро сую пистолет ему в руку и отступаю в сторону как раз в тот момент, когда пещера наполняется симпами.

Вооруженными, в масках.

И красные огоньки прицелов уже на наших лбах, танцуют между бровями.

– А вы не спешили. Забирайте их, парни. Я устал. Вот ведь упрямые грассы! Пришлось держать их тут весь день. – Лукас выбирается из-за камней, разбрызгивая воду. Останавливается, набираясь сил. – Да, вот еще что. Я не желаю, чтобы кто-нибудь говорил с ними без моего разрешения.

Он бросает на Ро многозначительный взгляд. Не нужно уметь читать чужие мысли, чтобы понять его смысл. Заткнись и помалкивай!

Потом наступает моя очередь.

– И поосторожнее с девчонкой. Ей необходима медицинская помощь. Им обоим она нужна. Отправьте их прямиком к Доку, как только мы приземлимся.

Лукас говорит властно не по возрасту, говорит так, словно полон сил. И симпы салютуют ему, когда он проходит мимо. Но лишь мне известно, что он даже пистолет в руках удерживает с трудом.

– Мистер Амаре… – Злобного вида мужчина в увешанной наградами военной форме встает рядом с Лукасом.

Я узнаю крылышки на его мундире, и к горлу подступает тошнота.

Это он был там, в нашей церкви. Он один из тех симпов, что убили падре. Их командир.

Я тяжело сглатываю, пытаюсь наполнить легкие, но у меня такое чувство, словно в воздухе недостает кислорода.

Я наблюдаю за тем, как он говорит. Слова вполне приличные, но вот тон… Лукас краснеет, и я понимаю, что ему дают знать, что он вообще не солдат. Он лишь хочет им стать.

– Полковник… – кивает Лукас.

Мужчина обшаривает его взглядом, отмечает кровь на лице Лукаса. Мокрую одежду. Не обходит вниманием слабость, из-за которой Лукасу трудно стоять прямо.

Голова полковника совершенно лысая, гладкую кожу пересекает неровный шрам. Как будто кто-то взял нож и провел им по окружности, желая сделать подставку для лампы.

Воротник его мундира похож на воротник облачения священника, но я с одного взгляда вижу, что полковник не имеет отношения ни к одной из церквей ни на одной из планет.

Он нас не узнает, хотя и чувствует на себе мой взгляд. Я осторожно тянусь мыслью, чтобы заглянуть в его сознание, но меня тут же ошеломляет холод – будто окатило ледяной водой.

Полковник показывает пальцем на куртку Лукаса, лишившуюся пуговиц. Лукас молчит. Потом полковник медленно переводит взгляд на меня. Глаза у него цвета грязного льда.

Я вздрагиваю и бросаю попытки заглянуть за них, в сознание.

Лукас и Человек-Лампа поворачиваются к ожидающей вертушке. Вертолет гладкий, серебристый, разрисован разными буквами и цифрами, и от него как будто исходит ощущение богатства и важности. И он выглядит обманчиво маленьким.

Они поднимаются на борт, а я в этот момент замечаю худенькую девушку, стоящую рядом с вертушкой. На ней такая же форменная куртка, как на Лукасе, но волосы у девушки более светлые и жесткие, а на лбу – след удара. Я вполне могла бы и не заметить ее в толпе солдат.

Но я замечаю, и не только из-за ее внешности, уже самой по себе примечательной, а еще и из-за того, как ее глаза следят за Лукасом.

Это взгляд хищника, сосредоточенный на добыче. Взгляд королевской кобры или гремучей змеи.

Я закрываю глаза, но не могу добраться до этой девушки – вокруг слишком шумно, слишком велик хаос чужих мыслей.

А через секунду у меня и возможности для попытки не остается. Девушка разворачивается и исчезает в вертушке следом за Лукасом и полковником, и вертолет поднимается к облакам.

Я оглядываюсь на стоящего рядом со мной Ро. Солдаты надевают на него наручники, и Ро сопротивляется, но какой-то симпа пинает его сзади под колени, и Ро неловко падает на землю. Другой симпа дергает его за руку, угрожающе хмурясь:

– Что, парень, хочешь подраться?

Остальные смеются. Ро буквально кипит, он обвиняюще смотрит на меня. Я отвечаю умоляющим взглядом. Ро отворачивается и качает головой, когда его подталкивают к транспортному вертолету, уже севшему рядом с нами. Ро несчастен, его глаза потемнели и повлажнели. Я пытаюсь вспомнить, не в первый ли раз в жизни я вижу его в слезах.

Думаю, в первый.

Я надеюсь, что не ошиблась, доверившись Лукасу и позволив солдатам захватить нас. Я надеюсь, что Ро не прав.

Но сейчас, под дождем, забираясь в вертушку, я не испытываю никаких чувств, кроме страха.

– Дол, очнись! Ты уплыла куда-то…

Я поворачиваюсь и вижу Лукаса, его лицо с обеих сторон обрамлено неровными полосами воды.

– Где Ро?

Я пытаюсь найти его взглядом, но вижу только Лукаса. Его глаза и широкие полосы песка и моря.

– С ним все в порядке. Я беспокоился о тебе. – Он закатывает свой рукав и показывает мне запястье. – Я хочу, чтобы тебе стало лучше, Дол.

Четыре точки. Четыре голубые точки.

Крови на Лукасе уже нет. И рубашки тоже.

Лукас берется за нижний край моего свитера и тянет его вверх. Он вопросительно смотрит на меня, прежде чем осторожно снять с меня свитер через голову. Я дрожу.

Лукас как будто не замечает этого. Он сжимает в ладонях мою холодную обнаженную руку. Начинает разворачивать лоскут на запястье, и тот, ослабев, повисает. Там, где рука Лукаса касается моей кожи, на ней появляются пупырышки.

– Скажи что-нибудь. – Теперь Лукас сплетает свои пальцы с моими. – Я ждал тебя все это время. Я знаю, ты тоже это чувствуешь.

Он начинает обматывать наши руки тканью. Сначала соприкасаются наши локти, потом предплечья. Потом запястья… Лукас крепче переплетает наши пальцы. Он нажимает на тыльную сторону моей ладони все сильнее, притягивая к себе…

Пока я не сжимаю кулак. Потому что не могу позволить ему сделать это.

Между нашими метками осталось лишь несколько миллиметров воздуха, но точно так же между ними могло быть и несколько миль.

Я не могу допустить это. Я не могу поступить так с моим лучшим другом, с единственным человеком, которому я когда-либо позволяла ощутить, что такое – быть мной.

И вот уже не Лукас держит меня за руку, а Ро. И мы опять под отвесным обрывом, в пещере. Я слышу шум воды – везде, со всех сторон.

Ро склоняется ближе ко мне, глядя на мои губы, и вдруг от всех моих ощущений остается лишь одно: вкус зерен граната…

– Куда направляешься? – спрашивает Лукас и качает головой, почти незаметно. Он не сводит с меня глаз, и я сразу все понимаю. Сейчас мы не друзья.

– Кто – я? – Мой взгляд задерживается на оружии, висящем на поясах солдат. Я проклинаю себя за то, что не спрятала нагрудную сумку под свитер, как обычно. – Да мне просто показалось, что я услышала какой-то шум. Ну, ведь так оно и есть?

Мое сердце отчаянно стучит. Я не могу бежать. Я не могу вырваться на свободу. Что касается Лукаса… Доверься мне, – так он сказал. Я снова смотрю на него. Кого он дурачит?

Нос у Лукаса красно-синий, и поэтому незаметно, что он безупречной формы, под каждым зеленовато-серым глазом – полукружье синяка. Это Ро вчера приложил руку, насколько я помню.

– Не дадите ли нам минутку? – говорит Лукас, обращаясь к солдатам. Те повинуются и отходят футов на десять в сторону. Когда они уже не могут нас слышать, Лукас понижает голос: – Неужели ты думала, что за твоей дверью нет охраны? Я тут болтаюсь все утро. Они просто прилипли к тебе с того момента, как притащили сюда.

Конечно, они прилипли.

– И что мне делать?

– Делать?

Лукас шепчет, но я все равно слышу разочарование в его голосе. Потом он оглядывается на солдат и улыбается, протягивая мне яблоко. Самое настоящее яблоко, красное, круглое и блестящее, как будто его только что сорвали с дерева.

– Проголодалась? – громко произносит он, позволяя своему голосу долететь по коридору до солдат.

У меня урчит в желудке.

Лукас снова поворачивается ко мне, и его слова опять звучат тихо и быстро:

– Делать тут нечего. Ты просто не понимаешь.

– Ох, понимаю, – бормочу я себе под нос. – Прекрасно понимаю.

Он просил довериться ему, и вот мы очутились в ловушке.

– Послушай, даже если ты думаешь, что можешь сбежать, а я пожелаю тебе удачи, когда ты попытаешься миновать охрану, стены и ворота, а потом перебраться через залив Портхоул, их все равно не остановить. Они получают то, что хотят. Уж поверь мне.

– Она, – произношу я. Просто не могу удержаться.

– Что?

– Она. Посол. Твоя мать получает то, чего хочет.

Наши голоса становятся громче. Лукас напрягается, когда я произношу эти слова, а я делаю вид, что не замечаю, как дрожит яблоко. Парень испуган так же, как и я.

Он сжимает мои пальцы вокруг яблока:

– Возьми его.

Волна тепла, исходящая от Лукаса, вливается в меня, и я чувствую, как расслабляюсь, несмотря ни на что. И сую яблоко в карман.

Лукас вздыхает и предпринимает новую попытку:

– Послушай, я знаю, каково приходится вам, грассам.

– Знаешь? Что-то мне трудно такое представить.

– Дай мне закончить. Я знаю, каково вам приходится, но не все, что делает Посольство, приносит зло. Мы стараемся обезопасить людей. Ты должна воспользоваться шансом, хочешь ты того или нет.

– Нет. Не хочу. Не твоя вина в том, что ты не можешь понять, как все обстоит на самом деле. Твоя мать – Посол. Но у меня нет матери, а значит, нет и такой же проблемы.

Лицо Лукаса искажается гневом.

– Спасибо, что прощаешь меня. Ладно, сейчас тебе лучше съесть яблоко.

Он машет рукой в сторону солдат, и у меня все сжимается в груди, когда они двигаются ко мне.

– Почему? Что это значит?

Я машинально сосредоточиваюсь и напрягаюсь, как привыкла это делать за многие годы. С того момента, когда я проснулась, я мысленно представляла, что нового и ужасного может еще произойти. Какое несчастье. Какая беда. И прежде чем я покрепче упираюсь ногой в пол, я ощущаю все это в сознании людей, окруживших меня.

– Я пришел за тобой, Дол. Нас прислала Посол.

Кровь приливает к моему лицу, мне хочется бежать. Мчаться. Плыть, если придется. Каждая клеточка моего тела требует движения, но я знаю, что это бессмысленно. У меня нет ни малейшего шанса.

– Прямо сейчас?

– Вообще-то, предполагалось отправить за тобой только охрану. Но я сказал ей, что тебе лучше увидеть меня. – Он запускает руку в мой карман, скользнув пальцами по моим пальцам. Потом сует яблоко мне в ладонь. – Надеюсь, я не ошибся.

Я пихаю яблоко обратно ему, потому что он все же ошибся. Он ошибается.

Он ошибается во всем.

– Лукас Амаре.

Этот шепот пробегает как рябь по воде, когда мы входим в большое служебное помещение Посольства. Я не могу определить, кто произнес его имя первым. Да это и неважно. Примерно двадцать голов склоняются за примерно двадцатью столами, как будто это единая голова.

Я тихо спрашиваю Лукаса:

– Они знают?

Он чуть приподнимает брови:

– Что я сын моей матери?

– Нет. О другом.

Лукас слегка хмурится и отрицательно качает головой.

А как насчет меня? Что им известно?

Но я не могу заставить себя спросить об этом и сосредоточиваюсь на том, чтобы подавить в себе желание коснуться руки Лукаса, вскрыть его чувства. Я не должна знать, что он ощущает в данный момент. Я не должна знать, что сейчас чувствует кто-либо другой. Я должна быть сильной, а вступать в подобный контакт с людьми, особенно здесь, слишком уж утомительно.

Так что я держу руки при себе и только киваю.

Мы идем сквозь шепот, мимо рядов всяких администраторов и чиновников, дальше, через большое помещение. Большинство этих людей не смотрят на Лукаса, хотя я знаю, что они замечают его; их выдает как раз старание не смотреть. Но я вижу, как они таращатся, когда я оглядываюсь через плечо.

Их просто невозможно не ощущать.

Я не могу избежать острых углов их тревоги и жадного любопытства. Не могу скрыться от их желания угодить Лукасу, понять его. Они запускают ему вслед огненные шары своих чувств. И именно это делает Лукаса таким опасным.

Именно поэтому он такое Дитя Икон, которое имеет особое значение, думаю я, и думаю так, как мне не хотелось бы думать. Я ведь просто ощущаю разные вещи, чувствую, что́ в голове у людей, только и всего. Я знаю, что чувствую сама, что чувствуют другие вокруг меня, но ничего не могу изменить. А Лукас, похоже, даже и внимания не обращает на то, какую бурю он пробуждает одним своим присутствием. Я завидую ему.

И не из-за его матери люди сжимаются от страха, когда Лукас проходит мимо. Я тоже его боюсь, как будто и я одна из них.

Открывается внешняя дверь, потом внутренняя.

Мы шагаем бесшумно по толстому, мягкому ковру, что покрывает пол холла перед кабинетом Посла. И дверь этого кабинета закрыта.

Даже ее сын стучится.

Сквозь стекло я вижу, как Посол, сидящая за письменным столом, поднимает голову. Волосы у нее серебристо-белые, как шкурка зверька какого-нибудь исчезнувшего вида. Может, как у норки, хотя я видела норку только в какой-то книге. Но не волосы, а глаза убеждают меня. Глаза посла мерцают, как глаза зверя, попавшего в капкан, в тот момент, когда он собирается отгрызть собственную лапу. Что угодно, лишь бы сбежать. Что угодно, лишь бы выжить. Некая разновидность безумия, которое вовсе не есть безумие. Это всего лишь логично, учитывая обстоятельства. Невозможно этого не ощутить. И, как все в большом офисе, я понимаю это. Как все, мимо кого мы проходили.

Я гадаю, не действую ли и я на людей так же. Может, я просто ничего не замечаю?

Лукас толкает дверь, и я следом за ним вхожу в кабинет.

– Милый… Спасибо, что пришел. Спасибо вам обоим.

Она кивает мне и улыбается Лукасу. Я чувствую в ней ту волну, которую, похоже, Лукас возбуждает во всех, кто его видит. Только в ней это немножко по-другому, потому что это ведь она породила его. Она обладает им. И когда Посол смотрит на Лукаса, она чувствует удовольствие. Это та же самая любовь, которую она ощущает, глядя на себя в зеркало.

Если это можно назвать любовью.

Я не помню свою мать, по-настоящему не помню. Но я не могу вообразить, чтобы она чувствовала то же самое ко мне. Я не могу представить, что я была для нее только зеркалом и ничем больше. Ну, наверное, мне никогда не узнать этого.

– Ты знаешь, почему ты здесь? Почему я послала за тобой? – Посол смотрит на меня, заправляя за ухо выбившуюся прядь серебряных волос. Кожа у нее безупречная, ни морщинки. А глаза, звериные глаза, голубовато-серые и твердые как сталь. Как рельсы Трассы. – Почему мой собственный сын отправился за тобой, зачем он проделал такой путь, чтобы забрать тебя из миссии Ла Пурисима? Несмотря на то, что ему следовало бы лучше подумать, и вопреки моему желанию?

Ее взгляд на мгновение обращается к Лукасу.

– Нет, сэр… – Кровь отливает от моего лица при упоминании о моем доме и обо всем, что я потеряла. – Мэм… – Она смотрит на меня многозначительно. Я делаю новую попытку: – Я хотела сказать, мадам Посол…

– Садись, пожалуйста.

Я чувствую рывок вперед, как будто я собака на поводке.

Лукасу явно не лучше. Он падает на стул еще до того, как сажусь я. Я стараюсь смотреть на Посла, но теперь это гораздо труднее. Утренний свет слишком ярок, он прорывается сквозь жалюзи, бросая размытые полосы на наши лица, на стены. Как будто мир снаружи состоит из одного лишь света. Даже лампы на потолке, горячие и белые, льют свой жар прямо на меня. Я чувствую, что мой стул не случайно поставлен именно на это место, я как будто нахожусь в какой-то камере для допросов…

Я знаю, что так оно и есть.

– Долория. Могу я называть тебя Долли?

Я киваю. Только на это я и способна. Я стараюсь не думать о том, что сижу здесь, прямо напротив Посла, в армейских штанах и военных ботинках. Что она знает мое прозвище.

Я стараюсь не думать о том, что эта женщина могла бы уничтожить меня одним движением руки.

– Долли, ты когда-нибудь бывала за пределами поселения грассов?

Я качаю головой и только потом вспоминаю, что умею говорить:

– Нет. Мадам Посол.

Она ерзает в кресле и переводит взгляд с меня на Лукаса, на этот раз медленно.

– Полковник Каталлус? Будьте добры снять защиту с записи. – Посол смотрит на меня почти виновато. – Мой глава Службы безопасности. Чтобы вне плана провести загрузку материалов и использовать энергию, необходимо ввести два кода доступа.

Из тени за письменным столом Посла выходит мужчина; он скрывался за пальмой в кадке. Я вижу, что это тот самый – Бронзовые Крылышки. Он в военной форме, которая странным образом похожа на одежду священнослужителя. Я снова думаю о падре, о моем падре.

И отвожу взгляд.

Посол наблюдает за тем, как экран за ее столом оживает.

– Я не уверена, что ты понимаешь, Долория, каково это – служить двум господам. Но я именно это и делаю каждый день. – Она поворачивается ко мне спиной, глядя на картинки на экране. Мимо камеры проплывает серый городской пейзаж. – Дом Лордов полагается на меня в том, чтобы поддерживать полный порядок в Посольском городе, как они полагаются и на других послов. Хоул, так вы, грассы, называете этот город, а ведь он пятый из крупнейших Посольских городов на планете. И поддерживать в нем порядок – задача не из легких. Но еще важнее поддерживать работы на стройке, что весьма существенно для нашего выживания. – (Я лишь киваю в ответ.) – Наши Лорды вовсе не злые господа. Все то время, что они находятся здесь, они поступают весьма разумно. Они никогда не требуют того, чего мы не можем сделать. И на самом деле наша цивилизация во многих отношениях никогда не функционировала лучше. Именно поэтому ГПП Миядзава называет это нашим Вторым Возрождением… Ну, полагаю, тебе это известно.

Второе Возрождение. Грассы вовсе так не думают, но я не говорю об этом Амаре.

– Мадам Посол… – Полковник протягивает ей пульт.

Она берет его и нажимает одну из кнопок. Картины на экране меняются.

– Вот это и есть Дом Лордов. Серое здание на самом деле их базовый корабль. Ну, если использовать нашу культурную терминологию.

Вот оно как. Дом Лордов – темный, громадный паразит. До сих пор я лишь слышала о нем, но никогда не видела ничего подобного. Этот корабль размером с гигантскую дождевую тучу, опустившуюся на нечто вроде заброшенного правительственного здания рядом со старым зданием конгресса.

– Видишь под ним белые стены? Там располагался Пентагон. Ты помнишь Пентагон?

Я в страхе качаю головой, глядя на Лукаса, чье лицо совершенно ничего не выражает. Наверное, он видел это уже тысячу раз. Для него все это уже ничего не значит. Или, может быть, значит слишком много, и он не вправе позволить себе выразить хоть какое-то чувство… Иначе может потерять контроль над собой, как Ро.

Мне хочется это понять.

Голос Посла звучит зловеще.

– Явившись на Землю, Дом Лордов накрыл Пентагон снаружи, как будто включился в электрическую розетку. Вон там. – Она проводит пальцем по экрану, скользя вдоль стен здания под кораблем.

И я вижу.

Инопланетное нечто выглядит точь-в-точь как гигантский черный паук, усевшийся на здание и опутавший все его углы черными веревками. Пять сторон. Пять паучьих лап. Черное брюхо паука отражает очертания здания под ним. Как будто пришельцы одержимы симметрией или чем-то типа того.

Я запечатлеваю в памяти изображение корабля. Что-то во всем этом притягивает внимание, пугающе привлекает. Я хочу запомнить увиденное. Я осознаю, что дело не только в Пентагоне, но и в эмблеме Дома Лордов и Посольских городов. Пятиугольник вокруг Земли, золото на кровавом поле. Мир, заключенный в птичью клетку.

Тот же самый символ, что красуется на латунных пуговицах Лукаса.

Посол внимательно смотрит на меня, и я пытаюсь найти слова, чтобы выразить то, что чувствую. И снова смотрю на экран.

– Это Икона? Дом Лордов.

Глядя на него, я едва дышу.

– Строго говоря, нет. Как я уже сказала, это их база, корабль-носитель. Но ты, конечно, хотела спросить, испускает ли он импульсную волну? Думаю, да. ГПП Миядзава уверен, что это так, а он ведь лично отважился подобраться ближе всех к кораблю. Но никто никогда не пытался проникнуть в него и все выяснить.

Я вздрагиваю, подумав о том, что Главного Посла окружала какая-то совершенно другая форма жизни, которая, похоже, ответственна за наши смерти. В моем воображении эти существа выглядят как безликие серые тени. Пустые. Бездушные. Бесчувственные.

У них нет лица.

Я гадаю, могу ли я ощутить их. Надеюсь, что нет. Мне это не нужно. Я этого не желаю.

Посол пожимает плечами:

– Ну, во всяком случае, вокруг Пентагона нет ничего живого. Ничего такого, что мы могли бы заметить.

Она там бывала… Я бросаю взгляд на Лукаса. Его лицо все так же ничего не выражает. Мне хочется знать, был ли и он там.

Посол снова нажимает одну из кнопок пульта, и экран чернеет.

Не говоря ни слова, Амара жмет на другую кнопку. На экране появляются картины Безмолвных Городов. Темные кварталы. Пожары на улицах. Лица мертвых, лежащих рядами. Дети, упавшие на парты. Автобус, полный безжизненных тел, застывший на углу. Трупы на стадионе, согнувшиеся на пластиковых сиденьях во время бейсбольного матча. Навсегда замершие на месте, словно в некоем особом сне… насильственном сне, павшем на Землю вместе с Оккупацией.

Как падре, вспоминаю я, вдруг ослабевший на скамье рядом со мной.

Меня передергивает.

Мы молча следим за сменой картин. Первым заговаривает Лукас. Он смотрит на меня, и его глаза темны, как шторм над водами.

– Их сердца перестали биться. И они умерли там, где были. Тихо. Мгновенно. Каждый человек, любого возраста. Все, кто оказался достаточно близко к Иконам.

– Зачем? – выдыхаю я вопрос, хотя и знаю ответ. Просто не могу поверить, что есть какой-то смысл, какое-то особое значение в подобных разрушениях.

– Чтобы показать, на что они способны, – говорит Посол. – Что они могут.

Они и теперь могут. Мы все это знаем. Даже теперь, после всех этих городов, после всех этих лет. Надежды нет, остается лишь повиноваться.

– Именно это я имела в виду, когда говорила тебе, что служу двум господам. Я служу ГПП Миядзаве и Лордам, чтобы они были спокойны и счастливы. Но, служа Лордам, я служу и людям. Я позволяю себе некоторую роскошь, правда. Но куда более важно то, что вы позволяете себе просто жить. А я всего лишь пытаюсь сохранить вам жизнь.

Она улыбается мне, но ее улыбка ужасно холодная.

Лукас снова смотрит на меня, усмехаясь:

– Чтобы ничего подобного не случилось снова.

– А как насчет стройки? – спрашиваю я, думая о вагонах, набитых отсевками, теми, что везли вместе со мной по Трассе.

– Не поняла? – Посол хмурится.

– Отсевки в рабстве. Им кто служит?

– Но это не слишком большая цена за спокойствие Лордов. Тебе так не кажется? – Амаре наклоняется вперед. – Мы все в рабстве, Долория. Ты. Я. Мой сын. Даже ГПП Миядзава. Мы не можем ничего изменить.

От ее слов по всему моему телу ползут мурашки.

Я считаю Лукаса и его мать принадлежащими к Дому Лордов. Я думаю о них как о людях, заключивших соглашение с самим дьяволом. Но подсознательно я понимаю, что все куда более сложно, чем кажется.

Может быть, у нее точно так же не было выбора, как у меня.

Полковник, стоящий в тени, откашливается:

– Мадам Посол…

Посол нажимает кнопку, и картины на экране гаснут.

– Этого достаточно. – Ее тон меняется, как будто она уже все сказала. Мне велят уйти.

Как ни странно, я чувствую себя разочарованной, а затем мне становится стыдно за это.

– Зачем я здесь? – спрашиваю я так тихо, что и сама с трудом слышу собственные слова. – Что вам от меня нужно?

– Совершенно ясно, что тому есть какая-то причина. Я не делаю ничего такого, что не служило бы делу защиты Посольского города. Пока ты моя гостья. Но если окажется, что ты не желаешь сотрудничать, все изменится.

Вот в этом я уж точно не сомневаюсь; следы наручников на моих запястьях только еще начали бледнеть.

Посол обходит письменный стол и хватает мою тощую руку своей костлявой рукой. Я шарахаюсь от ее прикосновения, но все равно на меня накатывают образы. Амаре вся как будто состоит из стали и грубых заклепок. И все равно я ощущаю, как ее глаза оглядывают меня. Она говорит тихо, почти шепотом:

– Есть такие, кто не способен понять тонкую грань равновесия. И что такое компромисс. Некоторые не понимают, почему мы жертвуем тем, чем жертвуем, или что может случиться с нами в руках недовольных Лордов.

Некоторые. Группа грассов. Сопротивление. Ей незачем говорить это вслух.

– Ты должна нам помочь. Ты и мой сын. И даже, возможно, Бунтарь.

Ро. Где Ро?!

– Но почему?

– Потому что ты из тех, кому повезло. Не твоим братьям. Не твоим родителям. Только тебе.

Она знает моих родных. Тут я спохватываюсь. Конечно знает. Она же Посол. Она знает все.

Амаре поднимает другую руку. Ту, которая не прикасается к моей. В пальцах она сжимает какое-то ожерелье. Крест. Он золотой, очень маленький. Я мгновенно узнаю его. Моя мать никогда его не снимала, как с гордостью говорил мне падре.

Крестик присутствует всегда, когда я в своем воображении вижу маму.

Меня пронзает острая боль. Кажется, что по лицу потоком льются слезы, но их нет. Они текут лишь внутри меня. Они мчатся по моим венам, где прежде была кровь, они солонее океанской воды.

– Ты выжила, чтобы суметь заплатить долг.

Я?

Она повторяет это снова. Мне все труднее и труднее дышать.

Какой долг?

– Тебе необходимо сотрудничать. Ты понимаешь? Чтобы не случилось еще более ужасных вещей с другими людьми, которых ты любишь.

Это как будто угроза, и Посол, произнося эти слова, смотрит мне прямо в глаза.

– Мадам Посол… – начинает было Лукас.

– Не сейчас, – резко бросает она, заставляя его умолкнуть.

Я кидаю быстрый взгляд на Лукаса. Он глядит в сторону, изучая рисунок на ковре.

Посол улыбается мне:

– Это просто стыд, знаешь ли. То, что случилось с падре. После стольких лет служения людям.

Она наклоняется ближе. Я ощущаю запах духов, и пота, и застоявшегося воздуха…

Рефлекторно отстраняюсь.

– Он никогда не делал ничего плохого.

– У него было кое-что, принадлежащее мне, нечто очень важное. Ему следовало бы лучше соображать.

Меня тошнит. Но я выплевываю в Посла слова:

– Я вам не принадлежу. Я никому не принадлежу.

– Не ты, дитя, – смеется Посол. – Хотя и тебя прятать было весьма, весьма неблагоразумно. – (Я краснею от гнева.) – Нет, я говорю кое о чем другом. Мои солдаты перевернули всю вашу маленькую миссию, камень за камнем, пытаясь найти это для меня.

– Что?

Я стараюсь не смотреть на нее. Таращусь на какое-то пятнышко на стене над ее головой. Мое сердце отчаянно бьется.

– Это некая книга, – резко и отчетливо произносит Посол.

Нет…

– Книга о таких людях, как ты и мой сын.

Нет, нет, нет…

– Другой такой нет. Нет вообще в мире. Ее стащили у меня давным-давно, и мне бы очень хотелось ее вернуть.

Та глупая, проклятая книга.

О чем в ней говорится? Падре хотел, чтобы я что-то узнала, но что?

И зачем книга Послу? И где она теперь?

Я позволяю себе посмотреть на Амаре. Только разок.

– Не знаю, о чем вы говорите. Никогда не видела такой книги.

Она снова наклоняется ко мне:

– Подумай об этом, Долория. Не жалей на это времени. Уверена, ты можешь вспомнить.

Она резко сует крестик мне в руку и отпускает меня. Мои пальцы сжимают крестик, и мне хочется бежать, рыдая, из этого кабинета. Мне хочется кричать и плакать, сбросить все с ее полированного письменного стола, расшвырять обеими руками.

Но я не делаю этого.

Я беру крестик моей матери и ухожу. Оставляю позади Лукаса, оставляю Посла, оставляю Бронзовые Крылышки и Безмолвные Города. Мне кажется, что я задыхаюсь, но это не так.

Я понимаю.

– Стой, погоди! – кричит мне вслед Лукас.

Но я не собираюсь останавливаться. Он лгал. Я не должна была верить ему. Он не может меня защитить.

Я не Лукас Амаре.

Я не золотое дитя Посла.

Я просто осиротевшая девушка из народа грассов, которая здесь для того, чтобы ее использовали и выбросили, как ее падре, как ее родителей, как всех остальных на этой планете.

В тот самый момент, когда я выхожу из кабинета Посла, четыре солдата окружают меня.

Они передо мной, позади меня, с обеих сторон. Они придвигаются, толкаясь, они все ближе и ближе, и вот наконец я ощущаю тепло их пота и дыхания, их адреналин и страх – и уже не могу дышать.

Симпы увлекают меня в коридор с жужжащими голыми лампами и рядами запертых серых дверей из оргстекла. Здесь всё заперто. Здесь всё предназначено для того, чтобы запугать.

Меня впихивают в маленькое, почти пустое помещение с небольшим простым столом и двумя серыми стульями. Стены отражают – меня, пустоту, небытие комнаты.

Я одна.

Меня вдруг поражает мысль, что я не могу сделать или сказать что-то такое, что вытащит меня из этой неприятности, в то время как в Посольстве могут говорить и делать все, что им вздумается, пока держат меня здесь. Не понимаю, почему это меня удивляет.

Почему меня удивляет то, что я бессильна, как всегда.

Я разжимаю пальцы, чтобы посмотреть на крошечный золотой крестик и тонкую цепочку.

Моя мать.

Сначала родные, потом падре. Я гадаю, в самом ли деле выжила лишь я одна, как говорила Посол, выжила для того, чтобы рассчитаться за их смерть.

Я кладу цепочку с крестом на металлический стол перед собой.

Здесь, сейчас, когда рядом никого нет, меня переполняет тоска по родителям… по маме.

Сотни и тысячи утраченных моментов, того, что никогда не произойдет между нами, мучительно корчатся вокруг маленького креста, вокруг меня, пока комната не наполняется ими до отказа.

Я вижу младенца, хнычущего в колыбели. Вижу маму, смотрящую на умолкнувшее радио. Отца, падающего с лестницы.

Я закрываю глаза, но все равно вижу их. Я не могу избавиться от этой картины. Воспоминания завладевают мной, и я не в силах отогнать их, как ни стараюсь. Не сейчас. Они возвращают меня в прошлое, и я чувствую, как что-то ломается у меня внутри.

Я подхожу к двери и колочу в нее. Я не могу остановиться, пока не начинают болеть покрасневшие, распухшие руки, пока не хрипну от крика.

Вы не можете так со мной поступать вы не можете вот так обращаться со мной я ничего вам не сделала я человек…

Поток слов сам собой изливается из меня. Я не осознаю, что именно говорю, я лишь знаю, что чувствую.

Дверь вдруг плавно уходит в сторону, и я обнаруживаю, что луплю кулаками полковника. Его лысая голова блестит в резком свете ламп, и на мгновение неровный шрам, окольцевавший ее, становится похожим на черный нимб.

– Кричать совершенно не нужно. Все эти комнаты снабжены связью. Мы отлично тебя услышим, если ты будешь говорить нормальным голосом.

Я тупо таращусь на него. Комнаты снабжены связью…

– Мне хотелось кричать.

Это все, что я в состоянии произнести. Это непохоже на меня, но я и не чувствую себя самой собой.

Я слишком обозлена.

– Ну, значит, все в порядке. Полезные сведения. Я надеюсь, ты будешь с нами сотрудничать, мы ведь здесь именно для этого. – Он бросает на меня многозначительный взгляд.

– Полезные сведения? О чем вы говорите? – Я смотрю на него весьма недоброжелательно.

– Пожалуйста, сядь. Совершенно незачем утомляться. Мы получили вполне достаточно сведений о тебе, вот что я имею в виду. Спасибо за это маленькое представление.

Мне хочется швырнуть в него стул, но вместо этого я сажусь.

– Меня зовут полковник Каталлус. Я глава Службы безопасности и советник Посла.

Глава симпов-убийц.

– Я расспрошу тебя… – Мужчина поднимает немного вверх нечто вроде тонкой дощечки и помахивает ею передо мной. – Это просто цифровое устройство. Не приспособление для пыток. – Он улыбается, и зубы у него неестественно белые, белые, как кости. – Итак. Расскажи мне о твоей матери. То, что ты знаешь, пусть это совсем немного. Потому что она, похоже, и есть спусковой механизм.

– Спусковой механизм? – хмурюсь я.

Мне не нравится, как он это говорит. И его лицо мне не нравится. Я смотрю на его мундир, украшенный военными эмблемами. И медалями. Звездами. И снова – парой маленьких бронзовых крылышек.

– Все эмоциональные состояния имеют нечто вроде спускового крючка. Мы нажимаем на триггер – и ты загораешься. Именно так это работает.

Он улыбается, но не ради того, чтобы я почувствовала себя лучше. Ему что-то нужно. Вот только я не понимаю, что именно.

Пока не понимаю.

Я всматриваюсь в крылышки, наверное, целую вечность и лишь потом отвечаю:

– Я не ружье.

– Я этого и не говорил. – Он снова улыбается.

– У меня нет курка.

– Отлично. Ты не веришь в то, что он есть. Это тоже полезное знание. – Он опять улыбается, постукивая пальцами по цифровой дощечке, и мне хочется ткнуть ею ему в лицо. – Давай поговорим о твоем ожерелье.

Ожерелье. Я засовываю крестик в карман:

– Нет.

– Со стороны Посла было весьма добрым поступком устроить так, чтобы ты его получила. Как думаешь? – (Я не произношу ни слова.) – В Тот День ты потеряла обоих родителей. Я видел это в твоем файле. И еще вот это.

Он чем-то щелкает на своей дощечке и поворачивает ее ко мне. Там, на экране размером десять дюймов я вижу фотографию своего дома.

Того, что когда-то было моим домом.

И того, что когда-то меня окружало.

Когда-то я видела фотографии этой комнаты. Снимки больших рук, держащих в воде маленькую меня, темноволосого розовокожего младенца, больше похожего на лягушку. Но на этом кадре младенца нет. Нет резиновой уточки. Здесь вообще нет людей, по крайней мере, их невозможно увидеть.

Я вижу лишь край брезента, прикрывающего тела, и то мне приходится очень пристально всмотреться в черное пятно в нижней части снимка. Пятно почти сливается с темным рисунком порванных синих обоев.

Я отвожу взгляд.

Мои глаза наполняются слезами, и я ненавижу себя за то, что позволяю им течь. Слезы обжигают, сползая по моему лицу.

– Это ведь твой дом, так? Там ты жила со своими матерью и отцом?

– И с моими братьями, – машинально уточняю я, прежде чем успеваю себя остановить.

Полковник Каталлус широко улыбается, и я понимаю, что сказала что-то не то.

– Ну разумеется. У тебя ведь было два брата, верно? Пепи и…

– Энджел, – говорю я, закрывая глаза.

Я вижу их перед собой, их грязные коленки и нестриженые волосы, как на фотографии, но не могу рассмотреть их лиц. Уже не могу. Там, где следует быть лицам, видны лишь пустые черные пятна. И такие же черные тени – над их головами, над нашим домом, над нашим городом. И точно такая же тень – над всем миром, тень, что упала на нас однажды и так и не растаяла.

Эти тени подавляют меня. Я не желаю больше их видеть. Я не желаю говорить о них. Я хочу, чтобы Бронзовые Крылышки замолчал.

Я должна его остановить.

Я должна это сделать, и я могу это сделать.

Я снова внимательно всматриваюсь в сидящего передо мной мужчину. Мысленно изучаю его, проталкиваясь мимо холода, который возникает там, где я его касаюсь. Это некая стена из чистого льда, но должно же быть внутри нечто живое, и я ищу трещинку, что-нибудь такое, что позволит мне пробраться внутрь.

Как я и подозревала, лед этот ненастоящий, это просто фасад, и он отступает, как только я сосредоточиваюсь. Один толчок – и бумажная кукла, которая скрывает его сознание, падает, словно осенний листок, словно снежинка.

Она улетает прочь, и я остаюсь наедине с уродливой истиной уродливого ума. С уродливой жизнью.

Я ощущаю, как проникаю вверх и вниз, мимо него, сквозь него… Он мал и испуган, он сжался в комочек. Он скользкий и закомплексованный. Внутри, когда я добираюсь до самой глубины, нет ничего. Пустое пространство с маленьким камушком, что катается туда-сюда, издавая дребезжащий звук, – и это там, где бы следовало быть чему-то другому.

Сердцу. Душе. Но там ничего нет.

Кроме меня самой в настоящий момент.

– Что ты делаешь? – В голосе полковника звучит удивление.

Я не отвечаю.

– Долория!

Теперь он предостерегает, но я не останавливаюсь. Я делаю то, чего никогда не делала прежде. Я нашла новое оружие и хочу его использовать. Я хочу поразить им полковника.

Я вижу лица его мертвых матери и отца. Его кошек. Он тайком покупает для них еду на рынке Блэкхоул.

Бутылка крепкого алкоголя. Пустое кресло.

Но есть и что-то еще… Ну же, давай! Покажи мне! Я хочу увидеть все до конца.

И я вижу.

– Довольно!

Я открываю глаза:

– Какая-то девушка. Вы дали ей умереть. Почему?

Мысленным взором я вижу лицо мертвой девушки, ее язык вывалился изо рта, и я уже ни о чем другом не могу думать. Она умерла не так, как умер падре, – тихо, в церкви. Нет, ее сердце остановилось не потому, что кто-то его остановил. Кто-то причинил ей боль, намеренно. Чтобы заставить ее кричать. Страдать. Просто из жестокости.

Это сделал он. Вот этот человек. Ему нравится причинять людям боль, такую, что я и вообразить не могу. Теперь я увидела достаточно.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Он протягивает руку и нажимает какую-то кнопку на панели, отключая механизмы комнаты и, как я догадываюсь, отрезая нас от всего Посольства.

Теперь может произойти что угодно. Мы наедине в этой комнате. Он может меня убить, если захочет. Но я все равно не останавливаюсь. Я не могу.

– Кто она? Случайная знакомая?

– Никто, – отвечает он. – Ничто.

– Вроде меня?

Бронзовые крылышки вспыхивают, когда полковник Каталлус встает. Он побледнел от ярости, он так дрожит, что почти не в состоянии говорить.

– Прекрати, Долория! Я не Дитя Икон. Я здесь не для того, чтобы ты меня изучала. – Он глубоко вздыхает и скалит зубы, изображая улыбку. Так вот что он делает в гневе, этот полковник Каталлус. Он улыбается. – Если ты встанешь у меня на пути, я тебя убью. Мне это не составит труда.

Я внутренне содрогаюсь, потому что знаю: он говорит правду. Но я не желаю, чтобы он увидел это и порадовался.

– Так же, как вы убили падре.

– У тебя много спусковых механизмов, Долория Мария де ла Круз. Но ты не беспокойся. Я уверен, мы их все выявим. Так или иначе. – Его губы кривятся.

Пожалуйста, не улыбайся.

– Это будет веселая игра, разве не так?

Я таращусь на него.

Он наклоняется вперед, повышая голос:

– А теперь убирайся из моей головы!

– Заставьте меня.

– Убирайся! Ты меня этим не запугаешь! Я человеческое существо.

На мгновение он застает меня врасплох. Потом я осознаю, что он просто насмехается. Он повторяет мои слова, ну, как бы повторяет.

– Хватит. – Полковник пожимает плечами. – Я не знаю, что тебе там кажется, будто ты увидела, Долория, но ты никогда больше не будешь говорить об этом.

– Или что? – ровным тоном произношу я.

Полковник Каталлус опять улыбается, и мне хочется закричать. Он нажимает на кнопку сбоку от стеклянной двери. Стена прямо передо мной скользит вверх, и я вижу, что это вовсе не стена, а окно.

А по другую сторону окна – Ро.

– Или вот это.

Он нажимает на другую кнопку, и я вижу, как на длинном окне в комнате Ро проецируется мое собственное лицо. Я вижу, как бьюсь в дверь, изрыгая поток почти неразборчивых слов.

– У всех нас есть свои спусковые крючки, – выдыхает полковник Каталлус, явно снова чувствуя себя в своей тарелке.

Лицо Ро краснеет и покрывается потом.

– Ну, Долория? Я почти уверен, что он некое оружие.

Руки Ро сжимаются в кулаки.

По лицу стоящего у двери симпы видно, что ему отчаянно хочется очутиться вне этой комнаты. У него такая экипировка и вооружение, каких я прежде не видела. Но я знаю, почему он там, почему должен находиться внутри.

В пределах досягаемости Ро.

Нет!

Полковник Каталлус улыбается, сильнее нажимая на кнопку. Он наслаждается всем этим, я чувствую.

Долория в комнате Ро кричит все громче и громче. Ро зажимает уши, раскачиваясь взад-вперед на стуле.

Ро, не надо! Со мной все в порядке! Я здесь, рядом!

Стул летит через комнату, потом и стол тоже. Руки Ро уже сжимают горло симпы. Теперь и солдат взлетает в воздух. Он так надежно защищен, что его будет трудно убить. Думаю, это лишь сильнее бесит Ро.

Окно моей комнаты дрожит, когда симпа ударяется об него. Я морщусь, но окно выдерживает. Полковник Каталлус лишь еще шире улыбается.

– Прекратите это! Ро убьет его!

– Это наука, Долория. Ты знаешь, как много времени нам понадобилось, чтобы найти тебя?

– Нет.

Я не могу отвести глаз от Ро. Все остальное кажется незначительным, по крайней мере в этот момент.

– Ты просто не представляешь, какие ценные научные сведения даете нам ты и твой друг.

Объектив камеры, расположенной в углу потолка, следит за Ро, пока полковник Каталлус говорит. То есть я думаю, что он говорит, но я не слушаю его. Я наблюдаю за тем, как умирает симпа. Ро не понимает, что он делает, и остановиться не может.

Может быть, он и в самом деле – какое-то оружие.

Может быть, я действительно спусковой крючок.

Симпа снова ударяется о стену. Она вздрагивает так сильно, что мне кажется – стена вот-вот рухнет. Кровь брызгает на стекло между нами.

Даже полковник Каталлус выглядит слегка удивленным.

– Как я и говорю. Весьма ценно. Определенно того стоит.

Ро. Ради Пресвятой Девы, возьми себя в руки…

– Пожалуйста, – смотрю я на полковника Каталлуса, – остановите его. Я что угодно сделаю.

– Что угодно? – переспрашивает он с мрачным видом.

Я киваю. Конечно. Его ведь заботит только собственная шкура. Он хочет быть уверенным, что ему не нужно меня бояться.

– Я никогда больше не заговорю о вашей личной жизни. Клянусь, полковник!

Он открывает дверь, и я выбегаю наружу.

– Ро! – кричу я.

Солдат застыл в углу комнаты, давясь собственной слюной, хотя Ро к нему не прикасается. Да ему и не нужно это делать. Я вижу алые волны, исходящие от него, энергию, которая заполняет помещение.

– Ро!

Симпа переводит выпученные глаза на меня. Он издает булькающий звук. Полный отчаяния.

Я резко разворачиваю Ро лицом к себе. Из глаз симпы сочится кровь.

– Фьюро Костас!

– Долория… – выдыхает Ро.

Он повторяет мое имя как заклинание, снова и снова, концентрируя алые волны на мне.

Но я даже не вздрагиваю. Я никогда этого не делала.

Я обнимаю Ро, прижимаюсь к его рассвирепевшему сердцу, хотя оно обжигает нас обоих.

В полной темноте я слышу какой-то звук, что-то постукивает в дверь. Я пытаюсь ответить, пытаюсь просто открыть глаза, но не могу.

Это падре. Я проспала. Свиньи, должно быть, проголодались. Потом я снова погружаюсь в темноту, зная, что иногда даже свиньям следует подождать.

Ро их накормит.

Я могу положиться на Ро.

Тьма густа, и мягка, и тепла. Она твердит мне, что я права, и я засыпаю.

Немного позже я чувствую, как кто-то трясет меня. Должно быть, это Биггер. Я уже должна быть возле плиты.

Я открываю глаза. Я вовсе не в миссии. Я таращусь на дверь Исследовательского отдела № 9В. Я на полу, одной рукой вцепилась в решетку вентиляции. Ро стоит на коленях, глядя на меня сверху вниз, держа меня обеими руками.

– Дол, проснись! С тобой все в порядке?

Он одет, по крайней мере на нем штаны. Волосы стоят торчком. Под глазами у него синяки, а руки перевязаны.

– Должно быть, они тебе что-то подсунули. Я уж думал, ты никогда не очнешься.

Он выглядит больным. Я всматриваюсь в его глаза, пока он ждет, чтобы я все вспомнила. Того охранника, и ту комнату, и чудовищного полковника Каталлуса. Но я все помню.

Мне даже известно кое-что такое, чего не знает Ро. Они меня не одурманивали. Им это было ни к чему. То, как я сейчас себя чувствую – сломленной, опустошенной и истощенной, – пришло из-за того, что я допустила к себе чувства. Мои руки, и рот, и желудок, и глаза – все пересохло и горит. Я пытаюсь заставить взгляд сфокусироваться, но вижу только провода, снова соединяющие меня со стенами палаты.

Я медленно поворачиваю голову.

Поднос с едой стоит на столике рядом с кроватью.

Я поднимаю руку. И вижу повисшую между пальцами тонкую золотую цепочку моей матери.

Но это не имеет значения.

Я не чья-то дочь. Больше – нет, и только не в Посольстве. Я некое оружие, точно так же, как и Ро.

Одна-единственная слезинка выкатывается из уголка моего глаза. Я закрываю глаза, мне незачем видеть, как она упадет.

Потом я чувствую Ро, теплого, как утраченная печь в моей утраченной кухне, он опускается на пол рядом со мной, прижимается головой к моей спине.

– Тсс… Я здесь, Дол. Все в порядке. Мы с этим справимся. Я найду способ, мы вернемся домой.

Его большая ладонь сжимает мою, его крепкая рука прикасается к моей. Сегодня на его лице нет грязи, в волосах нет сора.

И снова я позволяю себе раствориться в далеком мире, где дети не плачут в колыбелях, где нет умолкнувшего радио, нет отцов, превратившихся в тряпичных кукол, нет лишенных крестов матерей.

И где все сердца бьются. Все до единого.

Я слышу, как щелкает дверной замок, и резко выпрямляюсь.

У меня есть всего одно мгновение на то, чтобы осознать: Ро спит, уронив руку на мой живот, придавив меня половиной своего тела.

Потом дверь отворяется и над нами встает Лукас:

– Ох… Виноват. Не думал, что помешаю.

Я вижу, как он беспомощно взмахивает рукой.

Тру глаза.

– Лукас? Что ты здесь делаешь?

Я растерянно смотрю на него, потом перевожу взгляд на Ро.

Ро похрапывает, одна его нога слегка дергается. Наверное, он во сне гоняется за кроликами или симпами. Я ощущаю запах Ро, запах пота, и грязных волос, и коричневой загорелой кожи. Неважно, каким чистым теперь стал Ро, он все равно пахнет как земля, как трава и как океан.

Я снова медленно поворачиваюсь к Лукасу, который отчаянно покраснел. Мне не хочется смотреть ему в глаза.

– Ты ничему не помешал. Мы просто крепко заснули. После… всего. – Я не могу заставить себя упомянуть о разговоре с полковником Каталлусом и обо всем прочем. Я лишь чувствую, как прищуриваюсь. – Но полагаю, ты и сам это знаешь.

Мне незачем объяснять свои слова. Я напоминаю себе, что у Лукаса нет никаких причин заботиться обо мне, точно так же, как у меня нет причин заботиться о нем.

Ро поворачивается, всхрапывая, и это совсем не помогает делу.

– Верно. Все очевидно. Он ведь не мог спать. – Лукас смеется, но не улыбается.

Я понижаю голос. Никому не пойдет на пользу, если Ро проснется прямо сейчас.

– Лукас, я могу тебе чем-нибудь помочь? Ты сюда пришел по какому-то делу?

– Я хочу сказать, что очень сожалею. О том, что было. – В голосе Лукаса звучит настоящая боль. – Просто я знал, что остановить ее невозможно.

– Не надо! – Я вскидываю руку – не могу допустить, чтобы он договорил до конца.

– Они мне обещали, что с вами все будет хорошо.

Он не в силах сказать что-либо еще. Не может сказать, что я оказалась загнанной в ловушку, в угол, что меня изучали и что меня во всем постигла неудача. Что я не сумела ничего сделать для себя и Ро.

Потому что не сумела скрыть от них то, что мы делаем. Точно так же, как Лукас не смог бы остановить их, помешать им заставлять нас делать это.

Поэтому я просто пожимаю плечами:

– Наверное, они боялись, что это заразно.

– Заразно быть Детьми Икон?

– Быть грассом.

– А что, если это и вправду так?

Он долго, пристально смотрит на меня. Как будто на его вопрос есть какой-то особый ответ. Как будто его мать не Посол. Как будто он не знает, к чему приведет вся его жизнь.

Только не к грассам.

Я встаю, ловко выскользнув из-под тяжелой руки Ро.

– Это не так. Можешь сказать им, чтобы на этот счет не беспокоились. Скажи ей. Вы нам не нужны.

Я выталкиваю его за дверь и захлопываю ее до того, как заливаюсь слезами.

* * *

Прошло два дня после нашей, если так можно выразиться, беседы с полковником Каталлусом.

Они больше не присылали за нами. Ни полковник Каталлус, ни Посол.

Ни единого симпы.

Ро остается со мной, в моей комнате. Они должны знать, что он здесь, но если и знают, никто нам и слова не сказал.

В первый день мы были слишком измучены и могли только спать. Но к утру второго дня мы уже умирали от голода, однако никто не приносил нам еды.

Именно тогда мы с Ро решили, что пора обдумать стратегию. Нам необходим план, а не только гнев. Нам нужно найти способ выбраться отсюда.

Пора отважиться и выйти за пределы Исследовательского отдела Санта-Каталины № 9В.

Мы идем по длинным коридорам Медицинского крыла, глядя прямо перед собой, держась одной стороны коридора.

– Ни с кем не разговаривай, – предостерегает Ро. – Нам просто нужно найти какую-нибудь еду.

– Нам нужно гораздо больше, – возражаю я.

– Но сначала еда, – кивает он. – Нам, пожалуй, следует сделать запас. Мы ведь не можем просто выйти отсюда и не знаем, сколько времени уйдет на то, чтобы отыскать путь к бегству.

– Не надо об этом, – говорю я, понижая голос. – Не здесь. – Я показываю на круглые решетки в потолке.

– Понял.

В помещении, на дверях которого написано «Кафетерий», полно народу. Доктора, офицеры, охранники-симпы. Комната огромная, потолки в ней из органического стекла, укрепленного металлическими ребрами, – это напоминает мне скелет какого-нибудь животного, издохшего на нашем поле, чья плоть уже сгнила.

Окна пропускают внутрь свет, если это вообще свет. Снаружи видны только тучи. Так что стекла пропускают внутрь серость.

За столом почти в центре я вижу Лукаса. Один лишь его вид заставляет меня налететь на стул, мимо которого я как раз прохожу, но я беру себя в руки.

Ро позволяет себе коснуться моей ладони, давая мне ощутить его присутствие.

– Спокойнее, Додо. Мы только прихватим пару подносов с едой и исчезнем.

Я стараюсь скрыть улыбку. Ро ничего не спрашивал меня о Лукасе, не спрашивал напрямую, но ему и незачем было. Если честно, это очень не похоже на Ро, и все последние дни мне хотелось самой с ним заговорить. Но, видимо, его «беседа» с симпами была куда труднее, чем моя – с полковником Каталлусом.

В любом случае им больше не придется «говорить» с нами именно так. Не придется, если мы сумеем с этим справиться.

Лукас ловит мой взгляд. Он сидит, выпрямившись, рядом с девушкой с серебристыми волосами, той самой, из вертолета. Там она выглядела почти как привидение, да и здесь кажется не слишком реальной. Теперь, когда я могу рассмотреть ее получше, я вижу, что она тощая, как ствол дикого бамбука. Ее пальцы двигаются, когда она говорит, так и эдак подчеркивая жестами каждое слово. Они сами по себе говорят, ее пальцы, как говорит танец. Это завораживает.

Мое сознание тянется к ней, и я улавливаю ужасные вещи. Катастрофы и какие-то твари. Бури, и лавины, и пожары. Я отшатываюсь, а она поворачивается ко мне.

Странно.

Она не должна была ничего почувствовать, не должна была ничего уловить. Большинство людей этого не могут. Но тем не менее кажется, что она это заметила, точно так же, как заметил полковник Каталлус во время своего дурацкого испытания. Я знаю, что Ро может меня почувствовать, когда я связываюсь с ним. И Лукас, похоже, тоже может.

Но почему эта девушка?

Она болезненно красива, и только тогда, когда ее взгляд решительно устремляется ко мне, я осознаю, что пялюсь на нее.

Ро мягко тянет меня к прилавку с едой. Это напоминание. Он здесь, рядом. Я расслабляюсь, позволяя своему внутреннему теплу распространиться по всему телу.

Мгновение спустя, когда мой поднос нагружен едой, я уже иду следом за Ро к двери.

– Когда выйдем, бросай поднос, просто возьми столько, сколько удержишь. – Ро говорит тихо, слышу его только я.

– Быстрее, – отвечаю я.

Мне не по себе оттого, что мы говорим о нашем плане побега, но поскольку в комнате стоит обеденный шум, я не уверена, что Док может нас слышать.

– Куда это вы направляетесь?

Лукас стоит между нами и дверью. Вид у него самодовольный, как будто он застукал нас за каким-то антипосольским преступлением, что, в общем-то, так и есть.

– Никуда. Обратно в наши комнаты. – Я не улыбаюсь.

Ро придвигается поближе ко мне:

– Здесь слишком много холуев, Пуговица. Так и аппетит потерять недолго.

Лукас хмурится:

– Вы не можете выносить подносы из кафетерия. Это правило Посольства.

Он вызывает страх. И сам это знает.

Я вытолкала его за дверь. Он задет. Вот в чем дело.

Я мысленно тянусь к нему, но все, что ощущаю, – это холодная полоса черного тумана.

– Ну и что, ты собираешься пожаловаться на нас своей мамочке? – Ро почти рычит.

– Нет. Не ей. – Лукас улыбается. – Док? Можешь запереть дверь кафетерия? Здесь, похоже, собираются нарушить протокол.

Я слышу голос Дока до того, как успеваю что-либо произнести.

– Немедленно начинаю процедуру запирания. Двери заперты, Лукас. Персонал Посольства извещен о нарушении протокола. Офицеры вскоре прибудут на место.

Ро напрягается. Я вижу, что происходит в его мыслях. Он почти готов…

Я едва заметно качаю головой.

Нет. Не сейчас.

Мы должны выяснить, что здесь вообще происходит.

Мы должны понять, к чему все идет.

Лукас указывает на стол позади себя. Единственные свободные места в кафетерии за его столом. Ну конечно. Он наверняка сам это устроил.

Или, может быть, никто просто не осмеливается сесть рядом с ним.

Кроме девушки с серебристыми волосами.

– Ладно, поедим побыстрее, – вздыхает Ро.

Я не хочу есть.

Я знаю, что, если подойду туда, мне придется оказаться рядом с девушкой, в сознании которой содержатся ужасные вещи, и говорить с Лукасом, который притащил меня сюда, к своей матери.

И еще здесь много новых людей с запутанными жизнями и перемешанными эмоциями, людей, которых мне поневоле придется ощутить или предпринять изнуряющие усилия для того, чтобы их не ощущать.

Мне хочется бежать.

Но я иду за Лукасом к его столу.

Ро пинком отодвигает стул и садится за стол, почти роняя свои подносы, нагруженные хрустящими ломтями хлеба, кусками мягкого сыра, цельными фруктами и горстью орехов.

Лукас окидывает взглядом два подноса Ро, поставленные один на другой; на каждом из них горы еды.

– Не смущайся. Тебе действительно следует постараться что-нибудь съесть.

– А тебя, Пуговица, ждет блестящее будущее в качестве комедианта.

Ро откусывает основательный кусок хлеба.

Никто больше не говорит ни слова. Девушка выглядит так, словно ей хочется ткнуть вилкой в лицо Ро.

Я сажусь между Ро и Лукасом, напротив девушки с серебристыми волосами. Я гадаю, смогу ли съесть хоть что-нибудь, сидя так близко к настолько тревожащей персоне. Даже одежда у нее серая и серебристая, таких цветов, которые подчеркивают стальную холодность помещения вокруг нас. Как будто девушка надела нечто вроде установленного по форме камуфляжа.

Лукас игнорирует Ро и обращается только ко мне:

– Я рад, что ты чувствуешь себя лучше. Ешь. Мы тебя подождем, если хочешь. А потом можем показать вам тут все. Ну, я хочу сказать, если тебе захочется.

Он отпивает немного воды, делая вид, что все в порядке. Как будто не он запер нас в этом помещении или не он сдал нас Послу. Но я хочу напомнить ему об истинном положении дел.

Море бушует…

– Я не голодна.

Я умираю от голода, но знаю, что права; я точно так же не смогу ничего съесть в этой комнате, рядом с этими людьми, как не могу и сбежать.

Девушка с серебристыми волосами наблюдает за нами, но не перестает шевелиться, как будто она вся – сплошная совокупность движений, а не просто какой-то человек. Я отвожу взгляд, но все равно ощущаю ее. Внутри она вовсе не тихая и не счастливая. Я стараюсь держать глаза широко открытыми, не позволяя себе моргнуть. Я боюсь, что если моргну, то снова увижу за ее глазами все те несчастья. Она не желает, чтобы я их видела, это я отлично знаю. И гадаю, что именно она скрывает и почему.

– Ты та самая девушка, которую нашел Лукас. Я тебя видела – в тот день, на берегу. Рядом с Трассой.

Это звучит как обвинение в чем-то, почти в преступлении. Она произносит имя Лукаса так, будто это название какого-то посольского праздника, оно буквально звенит в огромном пустом пространстве.

Счастливого Рождества. С Новым годом. Лукас Амаре.

Насколько я знаю, его день рождения здесь и в самом деле праздник.

– Дол, – говорит Лукас. – Ее зовут Дол.

– В самом деле? Какое странное имя. – Девушка не улыбается, и я осознаю, что она не шутит.

– Вот как? – Я тоже не улыбаюсь. Впрочем, ей, похоже, все равно.

– Оруэлл? Расскажи нам об этой особе, Дол, пожалуйста. – Девушка поднимает голову, говоря это, и чуть повышает голос, глядя в центр стола.

Еще до того, как слышу ответ Дока, я замечаю круглую решетку в центре столешницы. Девушка обращается прямо к Доку и чувствует себя спокойно. Он не может причинить ей вреда, этот Док-без-тела. Так что вполне объяснимо то, что она предпочла бы его всем остальным.

– Конечно, Тимора. Что бы ты хотела узнать?

Док произносит ее имя с предельной четкостью, делая одинаковые ударения на каждом из слогов. Ти-мо-ра. Ро чуть не падает со стула. Он здесь уже три дня, но еще не привык к бестелесному присутствию Дока. Что ж, жизнь в землях грассов не приучает к такому.

Девушка окидывает меня изучающим взглядом, сверху донизу.

– Начни со списка ее преступлений, Оруэлл. Полагаю, он длинный.

– Начну прямо сейчас.

– Ти-мо-ра? Понимаю теперь, почему ты так чувствительна к именам. – Я пожимаю плечами. Просто не могу удержаться.

– Она просто Тима, – говорит Лукас, делая глоток из своей чашки. И бросает на Тиму многозначительный взгляд. – А она, как я уже сказал, Дол.

– Как угодно.

Мы с Тимой произносим это одновременно – и тут же изумленно таращимся друг на друга.

Ро поднимает взгляд от яичницы и картошки, которыми набивает рот, и замирает, чтобы посмотреть мне в глаза.

Тима берет серебряную чашку, и я впервые вижу ее руку. Она покрыта разноцветной вышивкой сложного рисунка. Рубцы от вышивки – куда более устойчивые, чем наколки хной или чернилами, – приподнимают каждую нить, выстраиваясь в тонкие линии, которые вскоре поглотят сами стежки.

Это кровавая татуировка. Я впервые вижу ее собственными глазами. Я не могу понять, что именно изображено на руке, но три цвета нитей закручиваются в три раздельные спирали. Нечто вроде инь и ян, только из трех частей.

Я поневоле представляю, как игла протягивается сквозь кожу, таща за собой нить. Боль просто чудовищная.

Мой пульс ускоряется. Тима видит, что я смотрю на ее татуировку.

– Кто это с тобой сделал? – От рисунка у меня болят глаза.

Тима проводит пальцем по нитям:

– Я сделала это сама.

Ро присвистывает:

– Да ты просто чокнутая! Мне даже есть расхотелось.

Тима не обращает на него внимания:

– Это триада, гностический символ. Три уровня бытия. Ты слыхала о мировой душе?

– Мир обладает душой?

Я ничего не знаю о мировой душе, но мне нравится, как это звучит. Тот мир, что знаком мне, выглядит как место довольно-таки бездушное.

– Некоторые люди уверены в этом. Привыкли так думать. – Девушка обжигает меня взглядом и снова постукивает пальцами по столу. Потом поворачивается к решетке. – Ну что, отыскал, Оруэлл?

– Де ла Круз, Долория Мария. Дата рождения – две тысячи семидесятый. Прошу прощения, Тима. Все остальные данные засекречены.

– Это интересно. Но ведь должно быть что-то еще. – Тима хмурится.

– Еще раз прошу прощения, Тима. Твой запрос отменен приоритетным сообщением для вас четверых. Инструктор просит явиться в классную комнату. Лукас, я отменяю твою команду и отпираю двери.

– Отлично, – говорит Лукас и раздраженно смотрит на Тиму.

– Понимаю, – вздыхает она. – Нам предложено не совать нос куда не следует. Но он мог бы и прямо мне об этом сказать.

– Кто? – спрашиваю я, и мое сердце тут же начинает биться быстрее.

Ро смотрит на меня так, словно может ощутить, как я приближаюсь к грани. Впрочем, подозреваю, он действительно может.

Лукас не отвечает. Он просто отодвигает свою тарелку.

– Кто? – повторяю я, хотя уже и сама все поняла.

Мне отвечает Тима:

– Ты с ним встречалась. Полковник Каталлус. Он называет себя нашим учителем, инструктором, но на самом деле он скорее тюремный надзиратель с садистскими наклонностями.

Мне хочется вырваться из этой комнаты, но я заставляю себя сидеть тихо. Я стараюсь успокоиться.

Я смотрю в тарелку Тимы. Тарелка почти пуста, на ней только одно вареное яйцо с одним аккуратным надрезом на верхушке. Вся остальная скорлупа абсолютно цела и совершенно пуста. Кто же это ест яйца вот так? Кого так сильно заботит правильный процесс поедания какого-то яйца? Ну а кто вышивает по собственной коже?

Я ловлю себя на том, что пытаюсь представить, что еще может сделать Тима.

– Нет, – безмятежно произносит Ро. Он даже вилку не опустил. – Мы не собираемся встречаться с тем психопатом.

– Это верно, – тихо говорю я.

Если бы мы даже не собирались уходить, все равно нам пришлось бы уйти сейчас. Разговор с полковником Каталлусом – не то, что мы могли бы рискнуть выдержать дважды.

– Что он с тобой сделал? – спрашивает Тима, отводя в сторону взгляд. Ее лицо кривится.

Серебристые волосы Тимы поблескивают, свет отражается от совершающих тысячи крошечных жестов пальцев, хотя Тима, похоже, не замечает, что делает. Она как птица. Как нервная, переменчивая птица.

Я не могу ей ничего рассказать.

– Ну, полагаю, мы с ним поговорили.

– Ты лжешь. Он не владеет собой, особенно теперь, с этой работой.

– Что?

– Вы ведь оба именно поэтому здесь, ты же знаешь. Для испытаний.

Тима смотрит на Лукаса, а тот, явно пристыженный, уставился в тарелку. Похоже, они оба точно представляют себе, что именно произошло между Ро, полковником Каталлусом и мной.

– Это правда, Пуговица? – Ро поднимает голову, продолжая улыбаться. Он старается не дать Тиме задеть себя.

Я сосредоточиваюсь сильнее – и вижу внутри Тимы вспышку ярких образов, они стремительно меняют друг друга. Тима, корчащаяся от боли, бессильно наблюдающая сквозь стекло за тем, как страдает в соседней комнате от собственных испытаний Лукас.

– Это правда, – говорю я, не глядя ни на кого из них.

Ро таращится на Тиму, и я чувствую в нем раздражение. И то, как нарастает гнев.

– Даже если он постарался и нам досадить, это не ваше дело, так что отстаньте.

Тима отвечает ему таким же взглядом. Она, которая боится столь многого, заполняющего ее сознание, совсем не боится Ро. И как мне ни противно сознаваться, на меня это производит впечатление.

Потом она наклоняется вперед, достает из кармана авторучку и на тыльной стороне собственных ладоней пишет два слова.

Она берет в одну руку свою тарелку, в другую – чашку и протягивает их мне:

– Грасс, ты не могла бы отнести это туда, в кухню?

Мне хочется швырнуть посуду в Тиму, но тут я вижу, что на одной ее руке написано «КУХНЯ», на другой – «ОТБРОСЫ».

Да, в кухне должна быть дверь. Куда-то же они выносят отходы. Это нечто вроде пути наружу.

Она пытается помочь нам бежать.

Я удивлена, но вижу в ее глазах вспышку ненависти и все понимаю.

Она испытывает к Лукасу такие же чувства, какие я испытываю к Ро.

Родство, которое не есть родство.

Любовь настолько сильная, что вы не можете сказать, где кончаетесь вы сами, а где начинается другой человек.

Я это понимаю.

Тима хочет помочь, но не потому, что испытывает к нам жалость, сочувствие, а просто потому, что хочет, чтобы мы исчезли.

Ро, тоже увидевший слова на ее ладони, вопросительно смотрит на меня. Лукас отодвигает назад свой стул, качая головой:

– В чем дело, Тима? Это же бесполезно.

Тима делает жест в сторону ближайшей решетки и повышает голос для удобства Дока:

– Дело в том, что она ничтожная грасс. И этот парень тоже. Им следует знать свое место. И пока они здесь, им следует вести себя как отбросам, поскольку таковыми они и являются. Пока кто-нибудь не выбросит их в контейнер вместе с прочими отбросами.

Контейнер для отбросов. Вот что я услышала. Есть способ выбраться с этого острова. Тима все это как следует продумала, пока мы сидели здесь. Они вывозят отбросы. Бегите, пока можете.

Тима повышает голос:

– Я сказала, возьми посуду! Сейчас же!

Я поднимаюсь из-за стола. Ро хватает тарелку и чашку Тимы и идет за мной.

Но прежде чем я успеваю уйти, Тима удерживает меня за руку.

Я не уверена в том, что промелькнуло между нами, то ли это был миг доверия, то ли гнева, то ли нечто совершенно другое. Но Тима позволила мне увидеть еще кое-что.

Она медленно повернула свою руку, и кровавая татуировка исчезла. Я ожидала увидеть другую такую же. Но никак не ожидала этого.

Три серебристые точки на внутренней стороне запястья.

Она одна из нас, но в то же время и не одна из нас. Как Лукас.

Она третье Дитя Икон.

Страх.

И тогда я начинаю понимать. Тима вполне могла и не бояться Ро, однако я была вправе бояться ее саму.

И даже если она выглядит испуганной, она смертельно опасна. Может быть, даже более опасна, чем Ро. Если я встану на ее пути, она нападет на меня. Расчетливо. Точно. По одному аккуратному стежку за раз.

Тима закрывает глаза, и я вижу правду.

Я вижу кровь, и смерть, и хаос. Я вижу то, что она способна сделать ради тех, кого любит.

Страх – очень опасная вещь.

Я хватаю Ро за руку и мчусь к кухне, пока Тима не передумала. Ро несется с такой же скоростью, как и я, а может, и быстрее.

Он тоже видел ее метку.

ОТЧЕТ ОБ ИССЛЕДОВАНИИ: Проект «Человечество»

Гриф: совершенно секретно / Для Посла лично

Кому: Послу Амаре

От: доктора Хаксли-Кларка

Тема: Мифы о Детях Икон

Подтема: Трус

Список приложений: Свидетельства, обнаруженные во время рейда в убежище бунтовщиков

На этой странице – копия одного из найденных листов толстой бумаги ручной выделки; видимо, это часть пропагандистского антипосольского текста «Дети Икон существуют!». Скорее всего, размножено от руки приверженцами культа Детей Икон или какой-то группой бунтующих грассов.

К копии приложен перевод.

ТРУС (Икона Страха)

Трус полагается на страх и тревогу, чтобы мотивировать веру в тактическое совершенство в сражении, хотя редко сам участвует в битве. Некоторые верят, что энергия и адреналин, производимые чрезвычайным страхом Труса, могут реально уничтожить окружающую атмосферу, создавая тем самым некую буферную зону.

ТРУС, ВЫЙДИ НА СВЕТ

И ПОМОГИ В НАШЕЙ БОРЬБЕ!

ТВОЙ УМ МОЖЕТ ОСВОБОДИТЬ НАС!

ТЫ НУЖЕН НАМ В НАШИХ РЯДАХ!

С нашей весьма выгодной позиции, из-за открытых дверей, мне было видно кухню – в десять раз больше нашей, в миссии, с плитами огромными, как самые большие печи, сооруженными из металла вместо кирпича и камня. Дым уходил в гигантские вытяжные трубы, похожие на серебряные пасти, здесь не было каменных дымоходов.

И не было Биггера, стоящего у котла.

Во мне начала нарастать печаль, но я отогнала ее.

Не сейчас.

Я присмотрелась к решетке в стене, рядом с вытяжкой. Док. Я огляделась по сторонам в поисках других признаков наблюдения, но в гигантском помещении слишком много всего происходило, чтобы можно было сказать наверняка.

Ро начал пробираться к задней части кухни. Я пригнула голову и последовала за ним, скользя под длинными металлическими столами-стойками туда, где находилось нечто похожее на оборудование для стерилизации.

Пока что нас никто не замечает.

– А теперь что? – прошипела я.

– Ты же видела ее руки. – Ро выглядывает из-за угла стойки, скрывающей нас. – Она очень странная.

– И?..

– Нам нужно найти место, где они складируют объедки.

Я пожимаю плечами:

– Ну, значит, нам нужно туда, откуда хуже всего пахнет.

Мимо нас проходит кухонный рабочий, волоча здоровенный черный мешок, от которого гадостно воняет. Ро морщит нос:

– Точно.

Смрад моментально приводит нас к площадке, заваленной мешками с отбросами. Я вижу ее сквозь вращающуюся дверь кухонного склада. Я вижу также и симпу, охраняющего выход.

– Как только дверь откроется снова, выскочим.

Ро выглядит куда более счастливым, чем за все последние месяцы.

Я киваю, потом касаюсь его руки:

– Ро…

– Что?

– Можно ли ей доверять?

– Кому, серебряной девчонке?

Я снова киваю:

– Слишком уж это просто выглядит. Вот это. – Я взглядом показываю на площадку. – Что, если это какой-то замысел?

– Но ведь это ты с ней соприкасалась, – вздыхает Ро. – Вот ты и скажи. Ты вроде должна была разобраться.

– Но я ведь и Лукасу поверила, и куда мы угодили?

Это с моей стороны просьба меня извинить, пусть и непрямая. Но это необходимо было сказать, в особенности перед тем, как мы ринемся на площадку, набитую отбросами и охраняемую по меньшей мере одним солдатом. За площадкой виден причал, у которого стоит баржа.

Ро подмигивает:

– Я тебя прощаю, красотка Дол.

И тут же, не добавив ни слова, он бросается вперед, и мне ничего не остается, кроме как последовать за ним.

Я бегу за Ро, низко пригнувшись. Мы стремимся к площадке и наконец проскальзываем между горами черных мешков, над которыми тучами кружат мухи и которые буквально выбрасывают из себя невообразимую гнилостную вонь.

Я закрываю глаза и замираю, ожидая, что симпа начнет стрелять.

Но ничего не слышу.

Ро высовывается из-за какого-то лопнувшего мешка. К его лицу прилипло нечто похожее на тухлую картошку.

Я сдерживаю дыхание. Мы не должны издавать ни звука.

Смрад ошеломляет, сидеть здесь куда хуже, чем ночевать в конюшне, и я занята только тем, чтобы удержать внутри себя то немногое, что сумела сегодня съесть.

Площадка под нами начинает вибрировать, гора мешков пошатывается. Где-то начинает реветь мотор, он постанывает и рычит, оживая, и площадка куда-то двигается.

– Она едет, – шепчет Ро.

Он улыбается, несмотря на вонь.

Я качаю головой и скрещиваю пальцы под кучей вялого подгнившего салата и заплесневевших хлебных корок.

А потом мотор умолкает.

И тут же мы слышим громкие голоса и топот ног в армейских ботинках.

Я разжимаю пальцы, когда мы с Ро глубже зарываемся в кучу черных мешков. Но почти сразу до нас доносится знакомый голос, слегка приглушенный слоями отбросов.

Каталлус.

– Долория! Фьюро! Боюсь, вы избрали неверное направление. Это вполне понятно, вы ведь здесь новички. Кто угодно может заблудиться по дороге к моей классной комнате.

Я выталкиваю себя на поверхность мусорной горы.

– Мы никуда с тобой не пойдем! – кричит Ро, поднимая голову над мешками и пытаясь выглядеть достойно, хотя весь измазан сгнившей едой.

Я вижу, что он оглядывается, ища что-нибудь такое, что можно использовать как оружие, но все, что находится в пределах нашей досягаемости, – это недоеденный завтрак посольских служащих.

Полковник Каталлус улыбается:

– Конечно… Вы вполне можете остаться там и предпринять небольшое путешествие, но я не уверен, что это лучше наших занятий. Куда, вы полагаете, отправляется вся эта дрянь?

– Погоди, дай подумать! В твой дом? – Ро скалится. – Нет… В дом твоей матушки?

Он не оставляет попыток. Он давно наплевал на то, что могут сделать с ним люди.

Я храню молчание.

– Видишь вон те столбы дыма по ту сторону залива, в холмах? Вот куда мы перевозим отбросы. Прямо в мусоросжигательные печи. Они питают энергией стройки. Наверное, было бы весьма любезно с вашей стороны сделать свой вклад в эти печи, но что-то мне кажется, мы могли бы найти и лучшее применение вашим талантам.

Полковник Каталлус взмахивает рукой, и площадка начинает двигаться назад, возвращаясь на прежнее место. От внезапного толчка полковник на мгновение утрачивает равновесие и подходит ближе к краю.

– Я удивлен тем, что Тима ничего вам об этом не сказала, в особенности с учетом того, что и сама совершила ту же самую ошибку, когда в первый раз пыталась сбежать отсюда.

Мы с Ро переглядываемся.

Подозрения подтвердились.

– Идем, Ро, – говорю я, пытаясь выбраться из мусора. – Нас обыграли.

И хуже того, мы оказались спасенными неким демоном.

Полковник Каталлус выдергивает из кармана белый носовой платок и прижимает его к лицу. Потом машет платком в сторону Посольства:

– Остальные вас ждут. Пришла пора поговорить. Прямо сейчас.

Конечно же, нам не позволяют помыться после мусорной неудачи. Полковник Каталлус преподает нам урок. По крайней мере, мне кажется, что он именно так думает.

Однако от этого ему же самому хуже. Мы-то привыкли к вони, Ро и я. Но не Каталлус. Вид у него такой, будто он готов потерять сознание просто оттого, что находится в одном помещении с нами.

И еще теперь все выглядит так, словно в Посольстве решили больше не дать нам ни единого шанса, потому что полковнику Каталлусу понадобились целых четыре охранника, чтобы сопроводить нас обратно. Или же он просто пытается нас запугать.

Это срабатывает.

Мне приходит в голову, что я могла бы заглянуть в их сознание, поискать другой путь к свободе, и я даже потратила несколько минут на то, что прикидывала, как именно могла бы «случайно» налететь на того, который шел впереди меня, чтобы усилить связь. Но вскоре я сдаюсь. Я очень устала, а это потребует много сил. И к тому же я слишком жутко воняю.

Но Ро как будто и не утомился. Он выпрямляется во весь рост рядом с симпой. Думаю, ему нравится выглядеть опасным.

Мы приходим в классную комнату полковника Каталлуса. Во всяком случае, он сам именно так называет свой вариант пыточной палаты. Это комната-выгородка со стеклянными стенами и круглым столом в самом центре посольской библиотеки.

По сути, просто тюремная камера.

Сквозь стекло я вижу Тиму и Лукаса, ожидающих нас внутри. Лукас уткнулся в какой-то маленький плоский экран. Тима рядом с ним, она читает что-то через его плечо, при этом дергая себя за концы серебристых волос. Здесь, рядом с Лукасом, она выглядит куда более спокойной, чем когда мы видели ее в последний раз, за завтраком.

Даже почти счастливой.

Я с трудом отвожу от нее взгляд и осматриваю комнату. Это скорее аквариум, чем класс, и мы пятеро едва в нем помещаемся. За стеклянными стенами, насколько хватает взгляда, я вижу книги и книги, их здесь больше, чем на всем черном рынке Хоула. Настоящие книги, бумажные книги. И еще на рядах экранов – цифровые тексты. Все вместе они заполняют огромное помещение, больше, чем кафетерий.

Я вижу наших охранников, напряженно застывших у входа в библиотеку.

Они выжидают.

Лукас не поднимает головы. На его лице играют отблески света с экрана. Потом мы подходим ближе, и Лукас с Тимой реагируют на нас так, словно им обоим внезапно врезали по физиономии.

– Что… Чем это… пахнет?! – почти кричит Лукас. Он зажимает нос и резко отодвигает свой стул.

– Отбросами, – с улыбкой произносит Тима. – А может быть, грассы сами по себе так пахнут.

Она отступает назад, нависая над сидящим Лукасом.

Я делаю шаг к ней и очень надеюсь, что вид у меня угрожающий, потому что чувствую я себя именно так.

– Значит, баржа с отбросами? Которая отправляется к мусоросжигательным печам? В самом деле? Это что, лучшее, что ты могла для нас придумать?

Ро хватает меня за руку. Лукас вскакивает, загораживая Тиму. Мы, все четверо, оказываемся как бы в тупике.

Противостояние нарушает полковник Каталлус:

– Эй, довольно! Садитесь. Адреналин – это очень мило, но утомляет. А мне сегодня не нужны новые данные о ком-либо из вас. – Ни один из нас не трогается с места. Полковник улыбается. – Или нам нужно позвать охранников прямо сюда?

Ро и Лукас таращатся друг на друга. Тима обжигает меня бешеным взглядом. Полковник Каталлус покачивает головой:

– Отлично. Не спешите. Я просто рад вас тут запереть, пока вы развлекаетесь. Мне-то все равно. У меня полно работы. – И он закрывает за собой стеклянную дверь.

Лукас и Ро уже в нескольких дюймах друг от друга.

– Ты ведь на самом деле не хочешь этого делать, так?

Лукас толкает Ро ладонью в грудь. Большая ошибка.

– Почему же, очень даже хочу. – Ро усмехается и сжимает в кулаке рубашку Лукаса.

Я через плечо Ро обращаюсь к Тиме:

– Тебе не следовало посылать нас прямиком к Каталлусу.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – фыркает Тима. – Я думала, вы ищете способ выбраться отсюда. Не моя вина в том, что вас поймали.

Ро рычит. Тима доводит его до бешенства почти так же, как Лукас.

Я смотрю на нее во все глаза:

– За что ты нас так ненавидишь?

Тима буквально выплевывает в меня слова:

– А с какой стати вы здесь? С чего это они начали испытывать каких-то грассов вроде вас?

– А почему бы тебе не спросить об этом свою мамочку? – Ро придвигается ближе к Лукасу.

Тима закатывает глаза, а я, чтобы не вцепиться в нее, кричу:

– Ты что, думаешь, мы хотели сюда попасть? Думаешь, у нас был какой-то выбор? В ту самую минуту, как у нас появится такая возможность, мы отсюда сбежим! Это я обещаю!

Глаза Лукаса прищуриваются, когда я это произношу. Ро остается рядом с ним, и я буквально ощущаю каждый дюйм расстояния между ними. Ро отчасти наслаждается. Какая-то часть его «я» по-настоящему упивается всем этим днем, даже купанием в объедках.

Но о Лукасе этого не скажешь. Я чувствую, как он отступает, когда Ро наваливается на него всей своей энергией. Битва – естественное для Ро состояние. Ему нравится бешеный ток адреналина, мгновения неуверенности, риск гибели. То есть если это не моя гибель. Угроза мне – единственное, что заставляет его нервничать, даже сейчас.

Ро подтягивает к себе Лукаса, поднимая кулак.

– Прекрати! – невнятно бормочет Тима, втискиваясь между ними.

И тут я замечаю, как на какую-то долю мгновения рука Тимы касается Ро, и он тут же с криком отпрыгивает назад.

– Ой! Это что такое? Ты меня током ударила!

– Я не ударяла тебя током. – Тима выглядит растерянной.

– Ударила! Вот, смотри…

Вокруг запястья Ро как будто след горящей веревки – красная обожженная полоса, охватившая его руку точно в том месте, где к ней прикоснулась рука Тимы.

Тима таращится на след.

Лукас пятится от них обоих, ото всех нас.

Тима бросает на него яростный взгляд:

– Я лишь хотела сказать, что вы просто дураки, если не понимаете, что он делает прямо сейчас. – Она поднимает взгляд к потолку и обращается к решетке на нем: – Оруэлл?

– Да, Тима?

– Ты можешь дать визуальную связь с полковником Каталлусом? Мне нужно кое о чем его спросить, с глазу на глаз.

– С большим удовольствием, Тима.

Позади девушки, на широком экране, занимающем одну сторону классной стены, появляется изображение полковника Каталлуса.

Он стоит в библиотеке, перед целым рядом экранов. И на каждом из них – наши изображения, с разных сторон. Он наблюдает за нами.

Ну конечно, он наблюдает.

– У Тимы Ли к вам вопрос, сэр.

Полковник Каталлус выглядит как будто испуганным, но тут же берет себя в руки и расплывается в вызывающей мурашки улыбке.

– И?..

– Я просто хотела спросить вас, прошли ли мы уже вашу маленькую проверку, сэр.

На лице Тимы выражение полной невинности, однако экран почему-то мерцает.

Через двадцать секунд полковник возвращается к нам, в классную комнату.

А я пытаюсь понять, означает это «да» или «нет».

– Я рад, что вы поладили между собой, – говорит полковник Каталлус. – А как твоя рука, Ро? Надеюсь, Тима ранила только твою гордость?

Никто не произносит ни слова. Я не улыбаюсь и никак не реагирую. Я ставлю перед собой задачу никого не подпускать близко к себе, не видеть ничего внутри полковника Каталлуса. Ни кошек, ни девушек, ни ледяных стен. Что бы там ни происходило в нем и с ним, я не желаю этого знать. Так безопаснее.

Вместо этого я сосредоточиваюсь на том, где нахожусь и что могу сделать. Тима все запутала. Она совсем не то, чего я ожидала, но мне не следует удивляться. Не следует удивляться больше, чем в отношении Ро, или Лукаса, или даже самой себя. Я не могу уже делать вид, что она не такая, как мы.

Мне неизвестны пределы наших возможностей, но ясно, что именно поэтому Посольство так нами интересуется.

Чего они от нас хотят?

Не знаю, чего я боюсь больше – попытки сбежать с риском быть убитой по дороге или пребывания здесь, с полковником Каталлусом и его болезненными испытаниями и желанием умереть из-за них.

Я съеживаюсь на своем стуле, на твердом синтетическом стуле, похожем на деревянный.

Полковник Каталлус откашливается:

– Мне нужно многое обсудить с вами. Теперь, когда я снова вижу вас, всех четверых, вместе. После стольких лет.

Он позволяет своим словам повиснуть в ярком освещении комнаты. Снова вместе. Все четверо. Столько лет. Но мы, мы четверо, никогда не были вместе. Мы никогда не встречались до Санта-Каталины. Никаких «снова» в этом сценарии просто нет.

И тем не менее нас действительно четверо. Но на самом деле всего ли нас четверо, как, похоже, думают в Посольстве?

Дети Икон.

– Это невозможно, – наконец произношу я.

Неважно, что я думаю, я не собираюсь больше ничего говорить. В особенности теперь, когда знаю, как пристально за нами наблюдают.

– Разумеется, это возможно. – Тима вскидывает голову, постукивает ногтями по столу, все быстрее и быстрее. – Ты не можешь знать, что возможно, а что нет, но это не ограничивает пределы возможностей. – Она делает большие глаза. – Это же очевидно.

– Очевидно, – передразнивает ее Ро.

Лукас изучающе всматривается в лицо полковника Каталлуса. Лукас явно так же растерян, как и я, он не притворяется.

– Вы просто скажите нам, полковник Кат. Что бы это ни было, вы можете высказаться. Мы здесь все друзья.

Ро ухмыляется, наваливается на стол рядом со мной:

– Говори за себя, Пуговица.

– Довольно! – Полковник Каталлус чуть наклоняется вперед. – Мудрость ее светлости Посла проявляется мириадами способов. Не думайте, что вы здесь просто потому, что можете что-то сделать для нас. – Он кивает. – Дело в том, что вы должны…

Видеоэкран за спиной полковника Каталлуса вспыхивает. Тот явно удивлен.

– Виноват… Минутку.

Мы четверо переглядываемся, в равной мере озадаченные. На экране появляется знак Посольства, он начинает мигать, что явно еще сильнее волнует полковника.

Каталлус говорит, глядя в экран:

– Да?

– Полковник Каталлус, вам сообщение из канцелярии Посла.

– Что там, Компьютер?

Мне требуется пара мгновений для того, чтобы понять: полковник говорит с Доком.

– Не могу сказать. Сервер, похоже, отправил сюда какое-то ошибочное послание или послание с ошибкой. Вас то ли требует к себе Посол, то ли это системный сбой.

Полковник не стал бы рисковать, разбираясь, ошибка это или нет. Мы все знаем, что через несколько секунд он уже будет за дверью.

– Может, это ничего не значит, – старается подбодрить его Док. – Пойдите туда.

– Да, пожалуйста. Идите, полковник Каталлус, – говорит Тима.

– Это ненадолго.

И, слегка подрастеряв важность, полковник вместе со своими бронзовыми крылышками исчезает.

Форт Каталины. Так Тима и Лукас называют эту часть Посольства. Но насколько я могу судить, глядя на потайной ящик, где только и есть, что несколько свечей да колода карт, – это просто местечко, куда они приходят для личных разговоров.

Дока здесь нет, потому что мы вышли наружу, на узкую дорожку, что бежит по верху стен Посольства. В стенах нет маленьких круглых решеток. И я знаю также, что виртуальный Док не может жить снаружи – пока не может. Ну, по крайней мере, так мы слыхали в краю грассов. А потом я начинаю осознавать, что мы вообще уже не знаем, где правда, а где ложь, – больше не знаем. Это теперь совершенно ясно. Вчерашние события все перевернули вверх тормашками. И если мы четверо не согласны во всем остальном, в этом, безусловно, единодушны.

Именно поэтому мы с Ро согласились прийти и выслушать, что хотят нам сказать Тима и Лукас, а уж потом решать, как и когда предпринять новую попытку покинуть остров. Побег не будет легким, в особенности теперь, когда симпы постоянно таскаются следом за нами. Этим утром Тиме понадобилось почти три часа, чтобы точно рассчитать моменты, когда нам следует подняться на определенные этажи, используя определенные лестницы, но ее вычисления верны, потому что теперь мы одни.

Форт не так стар, как другие форты в Калифорнии. Он лишь прикидывается старым. Это самая высокая часть огромной площади – комплекса зданий, окруженных стенами, которые и представляют собой Посольство. И эта часть действительно куда больше похожа на крепость, чем все остальное. Если верить Лукасу, форт – это те строения, где находятся казармы и тюрьма Посольства. Он занимает северную часть острова, и с этих дорожек, возвышающихся над крышами, я могу видеть все вокруг.

Кроме Хоула. Сегодня – нет. Я перегибаюсь через крошащуюся бетонную стену и всматриваюсь в темные бурные воды, омывающие остров Санта-Каталина. На мостках стоят старые бронзовые телескопы, но я не беру на себя труд глянуть в них. В тумане смотреть не на что. Я содрогаюсь. Я начинаю думать, что этот туман никогда не рассеется. Может быть, Посольство умеет управлять погодой, как оно управляет всем остальным. Может быть, этот туман и не туман вовсе, а некий созданный симпами оптический обман, который нейтрализует каждого, кто вступит с ним в контакт. Или, может быть, залив наполнен дыханием драконов, как говорили индейцы-чумаши задолго до того, как вообще появился Портхоул.

А может быть, это просто туман.

Я позволяю океану успокоить себя, как это бывало всегда. Если я долго смотрю на волны, наши сиюминутные проблемы выглядят не такими тяжкими, их можно выдержать. Почти.

– Что нам известно? – Лукас поворачивается к Тиме. – Ты у нас любишь всякие планы.

Она небрежно пожимает плечами и начинает говорить:

– Нам необходимо рассмотреть факты. Что изменилось? Почему Ро и Дол притащили в Посольство? Почему именно сейчас?

– Они хотели собрать нас четверых вместе. – Лукас прислоняется к стене, положив руку на ближайший телескоп. – Значит, им что-то нужно от нас. Или они что-то о нас узнали, как говорил мерк.

Тима расхаживает по дорожке перед Лукасом:

– Но наверняка мы можем сказать только то, что в Посольстве знают о нас больше, чем знаем мы сами. По крайней мере, больше, чем нам говорят.

Лукас садится:

– Не только в этом дело. О нас узнали участники Сопротивления.

Сын Посла предельно напряжен, это видно по его лицу. И я это ощущаю глубоко внутри его. В нем как будто катается множество мраморных шариков, сразу во всех направлениях.

И никто не может поймать их все сразу.

– И что? – спрашивает Ро, усевшийся поодаль. – Тут ведь нет ничего плохого.

– Но и ничего хорошего тоже нет, – отвечает Лукас, доставая из ящика колоду карт.

– Ты этого не знаешь. – Ро прислоняется спиной к стене.

Лукас выдергивает из колоды одну карту. Потом вторую.

Ему нечего сказать, потому что Ро прав. Что из всего узнанного нами – плохая новость? А что – хорошая? Мы не знаем, кому верить. Мы не знаем, кого винить во всем.

Тима открывает рот:

– Ладно. Что насчет Сопротивления? Если тот мерк работает на них…

– Мерки ни на кого не работают, – перебиваю ее я.

– Хорошо. Торгует с ними. В любом случае им известны наши имена, они знают нас в лицо, они знакомы с нашим расписанием. Они узнали, когда проще всего будет нас найти и где именно. Это единственное разумное объяснение. Как бы еще они обнаружили нас в классе?

То, что говорит Тима, и без нее понятно. Мы все уже уловили главное, а именно: мы не такая уж великая тайна, как нам казалось.

– Значит, мы должны принять как данность, что они способны проникать в Посольство. По крайней мере, виртуально. – Я вспоминаю Фортиса, лежащего в вагоне на Трассе. – А возможно, и физически, если им того захочется.

– Никто не может добраться до Санта-Каталины, если Посольство того не пожелает. Мы же проверяем все баржи. – Лукас кажется сильно задетым. Его гордость уж точно задета. – Даже те, что грузят отбросами, – добавляет он, как будто нам нужно об этом напоминать.

Мы с Ро поворачиваемся к нему, почти невольно.

– Мы? – резко бросает Ро. – Пуговица, ты имеешь в виду себя и свою мамочку?

– Заткнись!

– А разве не так? Хочешь спросить у нее разрешения? Выяснить, кто тут плохие парни?

Лукас багровеет.

– Довольно! У нас нет на это времени. Вам бы лучше помолчать, чтобы я могла подумать. – Тима смотрит на меня. – Этот Фортис… Ты ему доверяешь?

Доверяю ли? Я колеблюсь.

– На самом деле я не знаю его, знаю только, что он мерк, и все. Я заплатила ему за то, чтобы он помог мне бежать из тюремного вагона.

– Ты ему заплатила? Чем? Как?

Теперь уже Ро поворачивается ко мне и смотрит на меня во все глаза. Ему ведь прекрасно известно, что монет для мерка у меня не было. И подозревает дурное.

– Отдала ему книгу. Книгу грассов.

Ро застывает в недоумении.

Я начинаю сначала:

– Это был подарок падре на мой день рождения.

Последние слова я произношу с некоторым смущением, тихо. Однако Лукас и Тима реагируют так, словно я выкрикнула их во все горло. Как будто я внезапно ударила их обоих.

– Когда был твой день рождения? – спрашивает Тима.

Я пытаюсь сообразить. Сколько времени прошло после моего последнего дня в миссии?

– В День благословения животных. – (Лукас и Тима тупо таращатся на меня.) – В тот день, когда меня сюда притащили.

Лукас резко выпрямляется:

– Погоди… В тот день, когда мы с тобой встретились, был и мой день рождения. И день рождения Тимы. Мы родились в один день. И только поэтому мне удалось добиться разрешения отправиться вместе с солдатами в вашу миссию.

То есть я стала чем-то вроде подарка к его дню рождения. Мы стали.

Отлично.

Лукас хмурится.

Тима наклоняется поближе к нему, глядя на меня:

– Мы родились в один день. В одном и том же году. Лукас, я и ты. Это должно что-то означать. – Она поворачивается к Ро, который теперь бросает камешки через стену. – А как насчет тебя?

– У меня нет дня рождения. – Ро даже не трудится посмотреть на нее.

– Ты хочешь сказать, что ты его не знаешь?

– Какая разница? Это одно и то же.

Ро, как и я, не слишком много помнит о своих родителях, но, в отличие от меня, у него даже фотографий нет.

Я соображаю.

Трое из нас родились в один день. А может, и все четверо.

Тима смотрит на Лукаса, потом поворачивается ко мне. И снова начинает задавать вопросы:

– Мы сейчас не можем в этом разобраться. Но что насчет той книги? Которую ты отдала мерку?

Я-то надеялась, что она не станет спрашивать об этом. Я понимаю, как все будет выглядеть. Но… лишь один разговор. Один честный разговор. Уж это я ей должна. Я бросаю взгляд на Лукаса:

– Ты помнишь, Посол спрашивала меня о какой-то книге?

– О той, которую она пыталась найти в миссии? – Лукас понижает голос и придвигается ко мне.

Тима и Ро выглядят слегка растерянными.

– О той, из-за которой убили падре.

Мой голос дрожит, когда я произношу это, а губы Ро сжимаются в тонкую линию. Лукас явно поражен.

Он понимает, в какой переплет я попала.

– Так это и есть твоя книга? Та, из-за которой Посольство перерыло половину Калифорнии? И ты отдала ее мерку?

Я начинаю излагать события так, как их понимаю, но, по правде говоря, уже чувствую себя ужасно из-за всего этого, так ужасно, что и представить никто не может.

– Симпы явились внезапно, я не успела ее прочитать. Но падре говорил, что это моя история. История Детей Икон.

Все смотрят на меня недоверчиво.

Тима вздыхает:

– Чего бы только я не отдала, чтобы заглянуть в такую книгу! Мы ведь очень многого о самих себе не знаем.

– Да в чем дело-то? – Ро встает между нами. – Это просто какая-то глупая книжка. Она ничего не значит.

Лукас явно поражен.

– Эй, она явно значит очень много, если мерк так хотел ее получить и Посольство так ее ищет. Подумай об этом. Дол отдала мерку книгу о самой себе… о нас, и после этого он появляется прямо здесь, в классной комнате Посольства. Посреди посольской библиотеки. В то самое время, когда Посол все усилия прилагает, чтобы эту книгу отыскать. И ты всерьез думаешь, что это простое совпадение?

– Может, дело совсем и не в книге. Фортис вроде бы не из таких. – Я пытаюсь как-то оправдаться, но не могу. Я не знаю Фортиса, не знаю, что такого важного в книге, которую ему отдала, или как эта книга ускользнула из рук Посла и очутилась у падре. – Кроме того, это была не настоящая книга. Скорее она походила на записную книжку или большой блокнот.

И еще я не имею ни малейшего представления о том, почему все так отчаянно желают ее получить. Или как объяснить то, что все остальное прежде казалось мне почти нереальным, потому что существовали только я, Ро и наша миссия, а потом я встретила этих двоих… Но теперь вроде бы вообще все потеряло значение.

Тима скрещивает руки на груди:

– Фортис не из таких? Что это означает? Откуда тебе знать, каков он, этот Фортис?

– Я просто знаю.

Почему я защищаю Фортиса? Разве я ему верила? Верю? Он ведь просто мерк.

И тем не менее.

Он ведь не должен был помогать мне. А теперь, когда он снова ко мне явился, я замечаю, что начинаю гадать: а не являюсь ли я частью какой-то его торговой инициативы? Судя по тому, что он говорил, замыслы у него грандиозные.

Я пытаюсь сменить тему разговора:

– Давайте пока забудем о книге. Вернемся к нашим дням рождения. Трое из нас предположительно родились в один и тот же день. Об этом должны были сохраниться какие-то записи, сведения.

– А как насчет всего остального? – спрашивает Лукас.

Я понимаю, что он имеет в виду. Ту часть, в которой говорится о том, что мы – серебряные пули, способные пробить броню Посольства. «Ты действительно думаешь, что Иконы вовсе не неуязвимы? Люди уже пытались нападать на них. И ничего не выходило. Ничего не изменилось».

Лукас не произносит этого вслух, но и так все понятно. Если можно сокрушить Иконы, то можно сокрушить и Посольства.

А заодно и Посла.

Меня вдруг охватывает сомнение в том, что подобный разговор следовало начинать при Лукасе.

– Первым делом самое важное, – говорит Ро.

Я пытаюсь понять, думает ли он о том же, о чем и я. Что лучше бы пока поговорить о чем-то другом, а не добираться до самой сути, до ответов на все эти вопросы. Просто отложить это на некоторое время.

Не навсегда. Просто на некоторое время.

– Сначала – Док и записи, – говорит Тима. – Если мы сумеем понять, почему мы родились в один и тот же день, возможно, сможем понять и остальное. Мне не нравится, когда другие знают обо мне больше, чем я сама. Мне не нравится быть пулей, вылетающей из чьего-то оружия. Так что начинаем выяснять, откуда мы взялись и почему. А потом свяжемся с Фортисом.

– Мы должны отыскать ту книгу, – вздыхает Лукас.

И вдруг – о чудо из чудес! – туман начинает подниматься. С того места, где мы находимся, мы видим тусклые коричневые очертания Хоула на фоне белесого неба.

Я смотрю в один из старых бронзовых телескопов, что стоят вдоль стены. Стекло треснуло, но я подкручиваю винт, и земля за водами залива становится отчетливо видимой.

Облака раздвигаются, и Икона нависает над городом, поднимаясь над холмом, как некое узловатое дерево, оставшееся на месте уничтоженного леса. Мы стоим на стене, все четверо, и смотрим на Икону. Осторожно, с опаской.

Как будто до сих пор не видели.

Этим вечером за ужином я сижу наедине с Тимой. Ро с полудня заперт в своей комнате, потому что охранник застукал его за попыткой пробраться в кладовые, и теперь я должна стащить для него еды. А где Лукас – понятия не имею. Может быть, занят тем, что разочаровывает свою мамашу.

Мы обе молчим.

На моей тарелке – гора безвкусных вареных овощей, и я с тоской вспоминаю миссию и наш сад. Я тоскую по ранней алой редиске и кроваво-красной свекле, и по золотистым цуккини, и по королевским бобам. Я так скучаю по желтым помидорам, я просто вижу, как они склоняют к земле ветки с тяжелыми плодами. А мелкие зеленые помидоры, что растут гроздьями, так малы, что их можно съедать по полсотни за раз. В Посольстве еда почему-то никогда не пахнет живой землей. Но для Тимы это не имеет значения. Она ест лишь тост, простой тост.

При этом она обшаривает взглядом столовую, глядя куда угодно, только не на меня.

Мне невыносимо это молчание, но в то же время я замечаю, что Тима меня притягивает, по крайней мере, пробуждает любопытство. Поскольку она – одна из нас.

– А вы, вообще-то, как давно здесь живете?

Вопрос звучит не совсем естественно, но это лучшее, что я могу придумать. Тима не из тех, с кем легко общаться. Сейчас она выглядит напряженной, и я понимаю, что она старается закрыться от меня. В ней вдруг вспыхивает легкая паника – нечто вроде маленького огонька, – она как бы взвешивает последствия. Но тут же берет себя в руки.

– Мне не хочется думать об этом. Я здесь очутилась, когда мне было, наверное, лет девять. – Тима умолкает и откусывает микроскопический кусочек тоста.

– Ну а откуда ты? – не отстаю я.

Тима начинает вертеть тост в руках, ломает его на все более и более мелкие куски.

– Полагаю, ты не здесь родилась? – Я пытаюсь втянуть ее в разговор.

Тима вздыхает, разочарованная тем, что ей приходится говорить, но в то же самое время я чувствую, что ей отчаянно хочется поболтать со мной, с кем угодно.

И терпеливо жду.

– Меня подобрали симпы где-то в северной части штата Нью-Йорк. Сначала я жила в посольском приюте для сирот, с другими отсевками. Это… это было не слишком радостно. Там случались всякие дурные вещи, но нам просто некуда было больше пойти. – Тима быстро моргает несколько раз. – Я… я то и дело попадала в неприятности. А потом кто-то заметил мое запястье и сообщил властям. Ну вот, теперь ты знаешь. – Она пожимает плечами. – Сразу явились симпы и притащили меня сюда.

– Должно быть, здесь все-таки было лучше?

– Нет, на самом деле куда хуже. – Тима поднимает взгляд от горы крошек на своей тарелке, и я вижу, что она борется с подступающими слезами.

Старается не вспоминать, но отчаянно хочет, чтобы кто-нибудь еще узнал обо всем. Хочет поделиться опытом.

Тима неловко тянется ко мне, сжимает мою руку. Она хочет, чтобы я все увидела. Потому что для Тимы, как ни для кого другого, это проще и не так болезненно, как излагать все в словах.

У меня перед глазами расползается туман, я вижу себя в кабине для испытаний рядом с Тимой. Я наблюдаю. Тима сидит в каком-то металлическом кресле, одна в комнате с белыми стенами, яркими флуоресцентными лампами и бетонным полом. Кресло повернуто к большому экрану на противоположной стороне, на котором видна точно такая же комната, где есть лишь стол с лежащим на нем шприцем.

Тима выглядит намного моложе. Она сидит в кресле, скрестив ноги, наклонившись вперед, положив голову на колени. Ладони она прижала ко лбу, как в молитве.

Ее хрупкое тело почти затерялось в простых белых штанах и белой футболке. Закрыв глаза, Тима слегка раскачивается. Я вижу, что ее только что привели сюда и она не понимает, что происходит. Она выглядит такой ранимой – как птенец, выпавший из гнезда до того, как научился летать.

В комнату входит Каталлус, он приносит с собой стул и садится перед Тимой. Я чувствую, как внутренне сжимаюсь, отшатываюсь.

– Привет, Тимора.

Тима напрягается. Она перестает раскачиваться, но не поднимает головы.

– Ты не против, если я буду называть тебя так?

Тима сидит совершенно неподвижно.

– Я уверен, тебе понравится твой новый дом. Здесь куда лучше, чем в сиротском приюте. И уж точно кормят вкуснее, надеюсь. – Он улыбается и касается руки Тимы. Она съеживается от страха. – Тимора, я уверен, ты пытаешься понять, зачем ты здесь. Я не могу сказать тебе всего, но мы постоянно ищем детей с… ну, скажем, с особенными качествами. Когда я увидел сообщения из Посольства в Нью-Йорке о том, что в одном из приютов возникают разные проблемы из-за чрезвычайно умного ребенка с некими необычными свойствами, я просто должен был лично с тобой повидаться.

Тима качает головой, почти незаметно, как будто уже знает, к чему идет дело.

– Видишь ли, мы думаем, что ты можешь представлять интерес для Посольства, как некая ценность, предположим. И потому мы хотим, чтобы ты пожила какое-то время у нас. Но нам сначала нужно кое-что проверить. Надеюсь, ты не возражаешь.

В комнату входит симпа со щенком в руках. Это помесь терьера невесть с кем, явно недокормленный, но полный энергии.

Тима слышит повизгивание и дыхание собаки и открывает глаза, но не поднимает взгляда.

– Тима, это Брут. Мы нашли его рядом со стройкой. Как видишь, его не слишком баловали.

Тима медленно поднимает голову и смотрит на собаку. Светло-рыжая шерсть. Нервное существо в руках симпы. Испуганные глаза. Сердце Тимы начинает биться быстрее, глаза слегка расширяются.

– К несчастью, у нас нет возможности заботиться о Бруте. А значит, нам придется его усыпить.

Лицо Тимы искажается от ужаса.

– Нет, – шепчет она. И садится прямо. – Нет, пожалуйста.

Ее глаза стремительно обегают комнату, как будто она ищет путь к бегству.

Каталлус грустно улыбается:

– Мне очень жаль. Неси его туда.

Полковник кивает солдату, и тот уносит щенка в соседнюю комнату. Симпа личным жетоном открывает дверь, и та сама запирается за ним. На экране видно, как он привязывает собаку к столу и готовит шприц.

– Нет! – кричит Тима.

Каталлус отскакивает, испуганный внезапным звуком.

Девушка спрыгивает с кресла, бросается к полковнику, оскалившись, и срывает с него личный жетон.

Каталлус, вытаращив глаза, падает.

Тима врывается в соседнюю комнату.

Симпа уже держит шприц с ядом над дрожащим Брутом.

– Пошел вон!

Девушка подбегает к столу, хватает извивающегося пса и забивается в угол, прижимая его к себе и тяжело дыша.

Солдат нажимает какую-то кнопку и подходит к Тиме, чтобы отобрать собаку.

– Нет! – снова кричит та, еще громче.

Лампы ярко вспыхивают, а симпа летит спиной вперед к дальней стене.

Через несколько мгновений в комнату осторожно входит Каталлус, он видит в углу Тиму, а у нее на руках – спящего Брута. В комнате стоит запах сгоревшей электрической проводки. Полковник тянется к девушке и собаке, но замирает, когда Тима поднимает голову.

Каталлус улыбается:

– Ну, это очень интересно. И даже полезно. Угроза заставляет создать защитный барьер. И довольно мощный. – Он склоняет голову набок, разглядывая Тиму и собаку. Потом смотрит на лежащего без сознания солдата. – Знаешь, думаю, я позволю тебе самой заботиться о Бруте. – Полковник разворачивается и уходит.

Тима продолжает сидеть в углу, глубоко дыша, рассеянно почесывая Брута за ухом.

Пес просыпается и облизывает ее щеку.

Тима смотрит на Брута, и ее взгляд смягчается, сердце распахивается. Я это чувствую, даже в ее воспоминании, потому что все вокруг нее становится как будто мягким и ослабевшим.

В это мгновение Тима почти улыбается.

На следующее утро мы все четверо встречаемся перед библиотекой, где, как думают наши охранники, ждем Каталлуса. Но вместо того мы прокрадываемся в самый темный уголок ближайшего коридора, как и планировали.

Минут пять мы просто ссоримся.

Снова.

– Нам необходимо разобраться, что здесь происходит, – говорит Ро. – Если мы им нужны, тому должна быть причина. Мы уже понимаем, что, возможно, способны помочь Сопротивлению разнести все это вдребезги.

– Тогда почему ты до сих пор здесь? Я думал, ты уже давно смылся. – Лукас бешено сверкает глазами.

– Скоро, скоро. Но кто знает, может, сейчас у нас есть отличный шанс узнать для начала всю правду.

Ро смотрит на меня, поскольку мы с ним только что вместе пришли к такому выводу. Я киваю.

– Мы и так знаем, что происходит. – Теперь Лукас уставился на меня. – Тот мерк болтается поблизости, потому что хочет продать некие сведения и заработать несколько монет. Это единственная причина, по которой мерки вообще что-либо делают.

Ро ежится, будто ему не по себе.

– Но это лучше, чем просто торчать здесь и позволять Посольству ставить на нас опыты, как на каких-нибудь крысах.

– Но они ведь не могут нас убить, – напоминает ему Тима. Она говорит быстро, ее взгляд бегает из стороны в сторону, как будто она следит за периметром, опасаясь хищников. Впрочем, так оно, должно быть, и есть. – Конечно не могут. Трупы не обладают эмоциями. Так что в мертвом виде от нас никакой пользы, правильно?

Мысль довольно мрачная, но Ро, похоже, рад тому, что девушка это говорит.

– Точно. Они нас используют. Даже Тима со мной согласна. Так почему бы нам не найти того парня, мерка, и не узнать у него кое-что? – Ро улыбается.

– Валяй, действуй. Ты что, намерен довериться какому-то мерку, который прорвался в Посольство и сумел заткнуть Дока просто для того, чтобы поговорить с нами? – Лукас явно раздражен, но он вовсе не защищает Посольство, потому что не может этого. – Тебе все это не кажется немножко подозрительным?

Лукас явно проигрывает схватку. Я кладу ладонь на его руку:

– Ты сам сказал… Зачем бы он стал это делать, если бы у него не было на то причины?

– Деньги – достаточная причина для любого мерка. – Тима встает на сторону Лукаса.

– Икона! Он же говорит об Иконе! – настаивает на своем Ро.

– Но мы не знаем, есть ли хоть доля правды в его словах. Мы не знаем, имеет ли все это отношение к нам. – Лукас резко качает головой.

Все умолкают. Мы стоим, прислонившись спинами к стене, в темной нише, глядя в сторону библиотеки. Наконец Тима переводит взгляд с Ро на Лукаса:

– Полагаю, есть только один способ все выяснить. Давайте-ка заглянем в архив.

– Прямо сейчас?

Я смотрю на охранника, пересекающего коридор перед главным входом в нужное нам помещение.

Тима вздыхает:

– Он скоро сменится. Я знаю их расписание. А другой не сразу узнает, где мы. Но я не могу гарантировать, что Док не следит за нами.

– С Доком я справлюсь, – говорит Лукас. – Всю жизнь только этим и занимаюсь.

– Значит, нам нужно только туда проскользнуть… и чтобы нас не спохватились достаточно долго. – Тима делает большие глаза и смотрит на Ро. – Мне надоело уводить вас из-под присмотра охраны. Но я начинаю сожалеть, что поначалу отправила вас на мусорную баржу.

– В самом деле? – усмехается Ро.

– Не совсем.

Тима фыркает и стремительно выскакивает из ниши, чтобы очутиться за открытой центральной дверью библиотеки.

– Я так и думал.

Ро подмигивает мне, и мы устремляемся следом.

Стеклянная центральная дверь не заперта, но мы попадаем лишь в холл. Тима машет рукой:

– Архив там.

Мы все смотрим в ту сторону.

– Если что-то когда-то случалось, Док это знает. Если Док знает, это есть в его базе данных. Если это есть в базе данных, то это скопировано в резерве.

– А дублирующие данные – в архиве? – Ро выглядит необычайно серьезным.

Лукас подходит к тусклой металлической двери, помахивая своей личной карточкой.

– Будем надеяться. – Он стоит перед дверью, но ничего не происходит. Лукас снова взмахивает карточкой. – Это странно… – Он смотрит вверх. – Док?

– Да, Лукас.

– Можешь сказать, почему дверь в архив, южное крыло, не открывается?

– Могу, Лукас.

Мы стоим перед дверью и ждем. Лукас выглядит раздраженным.

– Док, мы спешим!

– Виноват. Ты желаешь, чтобы я тебе это сказал? Просто вопрос был построен немного не так… Как бы не требовал прямого ответа.

– Пожалуйста!

– Твоя пластиковая карта более не предназначена для полного доступа. Согласно справочной системе, ограничения наложены тогда, когда ты вернулся с Трассы.

Вернулся со мной. В тот день, когда он нашел меня.

Я вспоминаю о Ро и слегка смущаюсь.

Когда он нашел нас.

– Ты это серьезно? – Лукас в полном недоумении прижимается лбом к двери.

– Это не шутка. Не желаешь ли услышать шутку? В меня загружено около двух миллионов семисот сорока двух тысяч шуток для постоянного использования.

– В другой раз, Док.

Лукас смотрит на Тиму:

– Не хочешь свою карту испытать?

– У меня никогда не было полного доступа.

Ро пожимает плечами и достает из кармана острую пластинку сланца. Это оружие грассов, знакомое ему с детства, – кусочек камня, заточенный как лезвие бритвы, им можно без труда перерезать человеку горло. Прежде чем остальные успевают хоть что-то сказать, Ро просовывает его в щель между дверью и косяком и проверяет сначала верхнюю часть, потом нижнюю.

– Если получится, можно просто найти, где тут датчики.

– Камнем? Ты собираешься обмануть посольскую систему защиты простым камнем?! – фыркает Лукас.

Ро через плечо бросает на него бешеный взгляд:

– Острым камнем.

Пластинка тут же ломается в его руке, и в ладони остается лишь кучка каменной крошки.

– Вот и нет его, – говорит Лукас, глядя на Ро.

– Нет, так не пойдет, – вздыхает Тима. – Так ничего не добиться. Мы не можем просто замкнуть датчики, нам нужна энергия, чтобы открыть дверь. Мы не можем и нарушить запрет, потому что они об этом узнают. Мы ничего не можем сделать. Нам остается лишь сдаться. – Тима уже близка к истерике.

– Мы не можем сдаться. – Я смотрю на них. – Это не наш выбор. Мы должны узнать, что здесь происходит.

В моей голове звучит голос Посла.

Ты выжила, чтобы суметь заплатить долг.

Кое в чем Посол была права. Я не могу отойти в сторону. Я должна слишком много слишком многим людям.

– Если у тебя есть идея получше, дай знать. Потому что, насколько мне известно, никто не может открыть эту дверь без пластиковой карточки общего доступа. – Лукас теперь стоит спиной к двери. Он готов отступить, я это чувствую.

Внутри появляется библиотекарша, она выглядывает из прохода между стеллажами. Мы тут же прижимаемся к двери. Попались. Я собираюсь с духом, готовясь услышать неизбежные вопросы.

Но она ничего не подозревает. Она слишком занята тем, что улыбается Лукасу. Они же всегда ему улыбаются, все до единого.

И тут меня озаряет. Лукасу не нужна карточка общего доступа. Лукас сам и есть такая карточка.

– Да, у меня есть идея получше, – говорю я.

Лукас не хочет этого делать. Но делает.

Он стоит в небрежной позе перед стойкой в главном зале библиотеки. Библиотекарша, то есть, если верить беджику на ее груди, директор архива, продолжает улыбаться ему. Лилиас Грин.

Она вытягивает шею в сторону Лукаса. Ее руки начинают нервно елозить по гладкой деревянной поверхности стойки.

– Лилиас, спасибо, что нашла время поговорить со мной. – Он чуть наклоняется через стойку к библиотекарше.

– Ну разумеется, мистер Амаре.

– Лукас, пожалуйста. Зови меня Лукасом. – (Она снова улыбается и кивает.) – Видишь ли, с моей карточкой что-то случилось. Ты знаешь, у меня полный доступ по всему Посольству. Я хочу сказать, Посол ведь обладает наиболее широким доступом, а она моя мама.

Мама. Я ни разу не слышала, чтобы Лукас произносил это слово. И слово делает его более мягким и юным, что, как я предполагаю, и составляет суть замысла.

Шея девушки вытягивается, библиотекарша подается к Лукасу:

– Разумеется. Должно быть, тут какая-то оплошность. Как неловко.

Улыбка библиотекарши кривится, я могу с уверенностью сказать, что она ждет просьбы.

Веки девушки тяжелеют. Зрачки расширяются.

– Видеть этого не могу, – бормочет Тима рядом со мной.

– Тсс!

Я просматриваю какой-то цифровой текст за столом поодаль, но не читаю, конечно. Я ощущаю каждое внутреннее движение Лукаса и девушки.

Ро стоит возле Тимы у терминала:

– Думаешь, у него получится, Дол?

Я закрываю глаза, мысленно тянусь к тем двоим. Тепло, исходящее от Лукаса, ослепляет и обжигает. Девушка просто извивается в этой волне; она не владеет собой. Она тянется к Лукасу, стараясь окунуться в головокружительные, опьяняющие мысленные волны, испускаемые им.

– О да.

Бедняжка. Мысль неприятная. И разве одной только этой девушке понравилось бы такое?

И есть ли во всем этом нечто настоящее?

Мои щеки загораются. Я смущена тем, что вообще об этом думаю. О нем.

Буквально через несколько секунд библиотекарша и Лукас проходят мимо нас. И Лукас даже не глядит в нашу сторону.

* * *

– Да, приятель, ты настоящий мастер! – Ро качает головой, потому что даже он не в силах отрицать искусство Лукаса.

Дверь архива широко открыта перед нами.

– Она, вообще-то, совсем не хотела этого делать, – с грустью произносит Лукас.

Он бледен, утомлен. Он буквально истощен, и мне очень даже хорошо знакомы эти ощущения. Ему жаль бедную Лилиас. Неприятно, что он вот так ее использовал.

Тима кивает:

– А это значит, что она должна была знать, что ей не следует помогать тебе. А это, в свою очередь, означает, что они должны были разослать некое официальное предупреждение. Вполне разумное предположение, так?

– В точку, – соглашается Лукас.

Мы с Ро переглядываемся, когда двери скользят и закрываются за нами. Куда ни посмотри, везде видны только настоящие стены из металлических стеллажей, и на коробках с файлами – наклейки с цифрами. Это все равно что заглянуть в пещеру, полную спящих серебристых летучих мышей; коробки как будто висят рядами, словно маленькие живые твари.

– Посольство хранит здесь наиболее секретные записи, и подобная закрытая информация вообще изолирована от всей сети, – сообщает Тима с важным видом. – Единственный способ заполучить эти данные – пробраться внутрь и использовать прямое включение. Обременительно, зато очень надежно.

– Обременительно? – смеется Ро.

Тима слегка растеряна.

– Ну да, именно это я и сказала.

– Да кто вообще так говорит? – Ро качает головой.

Тима улыбается, но я не знаю почему. Обременительное подключение лишь делает ее задачу труднее.

Как и шутки. И друзья.

Я присматриваюсь к коробкам и вижу, что на каждой обозначены некий день, неделя, месяц, год. Странно представить, что и все крупные события, и простые дни рождения, свадьбы, мелкие неприятности – все расставлено рядами в пронумерованных металлических коробках.

И мой день рождения.

И моих родителей. Моих братьев. И… и то, что противоположно их рождению.

Меня привлекает кое-что особенное.

Я тяну руку к одной из коробок с датой Того Дня. Такие коробки тянутся рядами, потому что в Тот День умерло очень много людей. Невозможно записать на один диск всю информацию такого рода. Ее слишком много.

Моя семья. Мой мир.

Безмолвные Города.

Это и сравнить не с чем.

Я чувствую, как остальные подошли и встали за моей спиной, уставившись на невероятную металлическую стену. У меня все расплывается перед глазами; сердце начинает колотиться о ребра. Меня охватывает такая необъятная печаль, что я могла бы взорваться или залиться слезами, которые уже никогда не остановятся.

Ро берет мою руку в свои и заставляет отойти подальше. Заставляет меня вернуться в собственное тело, в эту комнату. Его ладонь обжигает, но я не отпускаю ее. Гнев Ро то разгорается, то слегка утихает.

Я чувствую, как пятится Тима, охваченная ужасом, желающая исчезнуть. Только присутствие Лукаса поддерживает ее, точно так же, как я каким-то образом поддерживаю его самого.

Мы все вчетвером стоим рядом, и я впервые ощущаю, что мы как будто объединены, связаны друг с другом, хотим мы того или нет.

И мы все четверо смотрим на память о трагедии перед нами.

Пока Ро не разрушает эти чары.

– Это не просто обременительно. Это сумасшествие какое-то. Здесь слишком много всего. Если мы не знаем, что именно искать, то как поймем, куда вообще смотреть? – Ро хлопает ладонью по ближайшему ряду металлических коробок.

– Но мы ведь ищем не все, что случилось, а только одну вещь, которая тогда произошла, – говорит Тима, и я понимаю, что она приходит в себя.

– Или четыре вещи.

Я прослеживаю за ее взглядом – она просматривает годы. Семнадцать лет.

Мы тратим почти час на попытку повернуть время вспять. Один диск за другим – и все битком набиты тайнами. Записи о тысячах часов, дней – о рождениях и смертях и обо всех тех куда более обыденных событиях, что лежат между ними.

Я вынимаю из приемного устройства последний диск. Последний диск того дня, когда я родилась. Дня, когда родились трое из нас, если Тима и Лукас не ошибаются относительно своего общего дня рождения. Может, и все четверо родились в тот день, поскольку Ро просто не знает или не может вспомнить достаточно, чтобы рассказать нам.

– Должно быть, вот этот!

Ро явно взволнован. Тима пожимает плечами, а я несу диск к столу в центре комнаты, к приемному устройству. И роняю на стол.

– Открывай! – говорит Лукас.

Но я просто стою и смотрю на него. Я не знаю, о чем думаю: то ли боюсь узнать что-то, то ли боюсь, что ничего не узнаю.

Тима теряет терпение и засовывает диск в щель. Он открывается как цветок, пять квадратов возникают на большом экране, окружая ряды каких-то драйверов.

По крайней мере, это должны быть запускающие программки, судя по тем дискам, которые мы открывали за прошедший час. Но этот от них отличается.

Он пуст.

– Нет, такого не может быть, – говорит Тима, изумленно глядя на Лукаса. – Должно быть, тут какая-то ошибка.

– Нет, это не ошибка. – Я чувствую, как больно Лукасу признавать это. – Посольство таких ошибок не совершает. Просто это значит, что мы на что-то натолкнулись.

Ро торжествует:

– Это значит, что Фортис прав! Есть что-то такое, чего они не хотят нам сообщать, мы просто не должны этого знать. Что-то такое, что должно быть на этом диске.

Его догадка наполняет меня неуверенностью. Неужели я действительно всего лишь какая-то пуля? Секретное оружие?

– Что-то настолько важное, что она закрыла мою карточку, чтобы мы сюда не попали, а потом уничтожила файл. – Лукас мрачен и холоден, он произносит местоимение так, словно выплевывает его.

– Кто? – спрашивает Ро, хотя сам все прекрасно слышал, как и я.

– Известно кто, – мрачно откликается Лукас.

Я втискиваюсь между ними до того, как Ро начинает заводиться.

– Мы должны это выяснить. А что ты проделал с Доком?

– Он сейчас следит за полковником Каталлусом. Я ему сказал, что это игра. Прятки.

– Позови его.

Лукас смотрит на ближайшую круглую решетку в потолке:

– Эй, Док! Ты где? Выигрываешь?

Следует пауза, потом звучит знакомый голос:

– Уверен, что да, Лукас. Поскольку я – везде, а полковник Каталлус, похоже, не догадывается, что мы играем. Но это на самом деле куда интереснее, чем не следить за тобой, Лукас. Ты уже перестал прятаться?

– Почти, Док. Но сейчас я хочу взять нечто вроде тайм-аута.

– Оруэлл, – перебивает его Тима, тоже глядя в потолок, – мы в архиве. Ты это знаешь?

– Да, Тима, – отвечает Док. – Хочешь тоже поиграть?

– Как ты объяснишь отсутствие записей о том годе и месяце, когда мы родились, семнадцать лет назад? – Тима пристально смотрит на решетку, как будто изучая лицо Дока.

– Это выглядит так, словно в Посольстве случилась какая-то организационная или канцелярская ошибка. – Голос Дока звучит по-прежнему ровно.

– Ты считаешь это нормальным, Оруэлл, чтобы в Посольстве происходили организационные или канцелярские ошибки?

– Нет, Тимора.

– Я тоже не считаю.

– Док, – вмешивается Лукас, – что ты на самом деле думаешь о происходящем?

Снова возникает пауза, и я слышу мягкое гудение машинной жизни.

– Я думаю, Лукас, что определенные блоки информации, относящиеся к этой дате, были удалены из архива.

– Я тоже так думаю, Док.

Док снова делает паузу, прежде чем произнести:

– Это, возможно, шутка? Шутки могут быть удивительными.

– Нет, Док. Это не шутка.

Снова тишина. Потом Док предпринимает новую попытку:

– И это не игра.

– К несчастью, нет.

– Значит, это очень серьезно, не так ли?

– Да, Док, думаю, что так. Тебе известно, кто мог бы сделать нечто в этом роде? Удалить информацию из архива?

– Да, Лукас.

– Кто?

– Некто очень высокого положения. Некто с полным доступом. Некто с полным пониманием ситуации, связанной с этими данными.

– Кто, Док?

Лукас ждет, пока Док повторно обработает вопрос.

– Твоя мать, Посол, Лукас.

То тепло, которое исходило от Лукаса, когда он разговаривал с Лилиас, теперь кажется фантазией. Я гадаю, не собирается ли он вступить в спор с Послом.

Если они вообще когда-нибудь спорят.

Если она вообще когда-нибудь ведет себя как мать, а не как связующее звено между Хоулом и Домом Лордов.

У него, похоже, точно так же нет матери, как у меня.

А может, и того хуже.

У меня, по крайней мере, мама когда-то была. И я стараюсь за это держаться.

Это куда больше, чем есть у Лукаса.

Я наблюдаю за тем, как его губы сжимаются в тонкую линию.

– Тебе известно, это сделала она?

Машина молчит.

– Нет. Однако прямо сейчас я проверяю загрузку этих файлов. Прошу дать мне немного времени.

– Да, конечно.

– Лукас?

– Да, Док?

– Эти материалы были переклассифицированы на «личное пользование», ЛП, и переведены в собственный офис Посла. А полковник Каталлус из классной комнаты попросил меня связаться с тобой. Видимо, он не настроен на игру. Ты опоздал на занятие на шестьдесят семь минут и двадцать девять секунд. Тридцать. Тридцать одну.

– Оруэлл! – рявкает Тима.

Пора идти.

ОТЧЕТ ОБ ИССЛЕДОВАНИИ: Проект «Человечество»

Гриф: совершенно секретно / Для Посла лично

Кому: Послу Амаре

Тема: Набор новобранцев бунтовщиками и материалы по идеологической обработке

Подтема: Запрещенные детские стишки

Список приложений: Свидетельства, обнаруженные во время рейда в убежище бунтовщиков. Обрывки стихотворений

ВЕЗДЕ И ВСЮДУ, В ГОРАХ И В ПОЛЕ

СИМПЫ ИЩУТ ОТСЕВКОВ.

СИМПЫ СЧИТАЮТ, ЧТО ЭТО СМЕШНО.

ХЛОП! И ПОЙМАЛ КОГО-ТО.

ЯНКИ-ДУДЛ К НАМ В ХОУЛ ПРИШЕЛ,

РАСКАТЫВАЯ ПО ТРАССЕ,

ПЕРЫШКО В ШЛЯПУ СВОЮ ОН ВОТКНУЛ,

ГОНЯЯСЬ ЗА ВСЕМИ В МАССЕ.

ДЖЕК И ДЖИЛЛ НА ТРАССУ ЯВИЛИСЬ,

С СИМПАМИ КРЕПКО ОНИ СРАЗИЛИСЬ.

КТО УВЕЛ ДЖИЛЛ,

КТО УВЕЛ ДЖЕКА,

ТОТ СТИШОК СОЧИНИЛ,

ЧТОБЫ ВЕРНУТЬ ИХ ВНОВЬ.

ЭТО ДОЖДЬ, ЭТО ПОТОК,

НЕБО ОБРУШИЛОСЬ ПРЯМО НА НАС,

И В ХОУЛЕ ВСЕМ КРАСОТКАМ

ПОДОЛ ПОДОБРАТЬ ПРИДЕТСЯ.

ОДНАЖДЫ ЯСНОЙ НОЧЬЮ,

НАСТАВШЕЙ СРЕДИ ДНЯ,

КОРАБЛЬ СЕРЕБРИСТЫЙ ПРИБЫЛ

И ОСТАЛСЯ НАВСЕГДА…

– И что теперь? – спрашиваю я, хотя мы все думаем то же самое, пробираясь к выходу из тихого укрытия библиотеки и двигаясь в сторону нашей стеклянной тюремной классной комнаты.

Полковник Каталлус ждет нас. Мы видим его уже снаружи, сквозь прозрачную стену.

– Может, просто вежливо попросим Посла? Скажем: «Уж пожалуйста, будьте так любезны»?

Ро на ходу ведет рукой по стене. Когда мы проходим мимо архивариусов, они провожают Ро взглядами. Ро здорово умеет раздражать людей; он быстро определяет, что именно вам не нравится, и постоянно это делает. Это одна из многих его способностей.

– Заткнись, Ро.

Ро не нужно прилагать специальные усилия, чтобы разозлить Лукаса. Все в нем естественным образом раздражает сына Посла.

Ро и не думает останавливаться:

– Давай, наследничек! Должен же быть способ обойти это Пи-Пи предназначение!

– Классификация ЛП! – Лукас возводит взгляд к потолку. – Личное Пользование! Нет такого способа.

– А может, ты просто не желаешь о нем знать?

Лукас поворачивается к Ро, так медленно, что мне хватает времени на то, чтобы уйти с его дороги и прислониться к стене.

– Лукас! – предостерегающе произносит Тима.

Я молчу. Я лишь смотрю на Ро, мысленно умоляя его прекратить.

– Что ты такое говоришь, грасс? – шипит Лукас.

– Я говорю, Пуговица, что ты здесь совсем неплохо устроился, разве не так? Всех нас запросто могут отправить на стройку, но только не тебя. – И Ро делает шаг к Лукасу. – Видишь ли, наших родных вполне могут убить… Ох, погоди, их ведь уже убили, а вот твоих – нет. Тебе не хочется, чтобы что-то менялось. То есть на самом деле тебе необходимо, чтобы ничего не менялось. Потому что если Сопротивление победит, твоя мамочка останется без работы, а ты вполне можешь оказаться на какой-нибудь стройке, роясь в грязи ради того, чтобы выжить, прямо рядышком с такими, как мы.

Лукас наклоняется к Ро, и я уже не вижу ни одного из них, передо мной лишь белое облако с алыми вспышками.

– Ты меня не знаешь, – слышу я голос Лукаса. – Ты ничего не знаешь обо мне. Ты не знаешь, что знаю я или что могу сделать.

Я закрываю глаза и ощущаю, как сталкиваются две волны – с такой силой, что я пошатываюсь.

Я открываю глаза – и вижу, как Лукас исчезает в проходе между стеллажами, в той стороне, где находится выход из библиотеки.

Я не понимаю, что и почему делаю, но, прежде чем успеваю разобраться, уже бегу по проходу следом за Лукасом. Ро не бежит за мной.

– Дол! Если ты…

Если ты встанешь на его сторону…

Если ты бросишь меня ради него…

Если так… если это… мы изменимся…

Ро не нужно произносить все эти слова. Я ощущаю его раскаляющийся гнев, направленный на Лукаса, на меня, на всю вселенную. Но Ро не двигается с места.

Ро знает, что дело не в нем. И это его ранит. Он, пожалуй, знает и то, что мне очень жаль. И это не улучшает положения вещей.

Жизнь может обжечь тебя вот так, как сам Ро и сказал бы.

– Дол! Погоди! – На этот раз кричит Тима.

Мне бы и самой хотелось остановиться.

– Куда ты? – спрашивает Тима, поскольку Ро молчит – он не может задать вопрос.

А я не отвечаю, потому что не могу ответить.

Доки Портхоула кипят жизнью. Маленькие ялики, потрепанные прогулочные лодки, самодельные рыболовные плоты, оставшиеся еще с тех пор, когда здесь была рыба, выстроились вдоль берега. А дальше, в более глубоких, темных водах, видны только паромы симпов. Они настолько больше по размерам, и подвижнее, и серьезнее на вид, что все остальное выглядит почти комичным, – они как акулы в пруду с золотыми рыбками.

Мы приземляемся, и я выпрыгиваю из вертушки, как только затихает мотор. Лукас стоит рядом с кабиной и что-то говорит пилоту Фрили, а тот улыбается и устраивается поудобнее.

– Я ему сказал, что мы вернемся через пару часов. Надеюсь, ему до тех пор никто не позвонит и он не отправится нас искать.

Лукас достает из-под сиденья вертолета какой-то серый сверток.

– Кстати о тех, кто нас ищет… Помни, мы должны держаться незаметно. – Лукас натягивает на свою форму странную рубаху с капюшоном, накидывает капюшон на голову. – Здесь для нас небезопасно, а я не хочу рисковать. – Он бросает и мне такую же рубаху. – Надень.

Я делаю большие глаза:

– Поняла. Если ты не будешь осторожен, на тебя набросится целая толпа девчонок-отсевков и просто разорвет на тебе одежду. Но мне-то такое не грозит.

– Дол! Ты вообще когда-нибудь бывала в Хоуле? – (Я отрицательно качаю головой.) – Поверь мне. Тебе это понадобится.

Я натягиваю на себя бесформенную серую хламиду.

Потом я иду следом за Лукасом с посадочной площадки к шоссе. В доках толпятся попрошайки из отсевков и множество торговцев. Но тут же я вижу и парочку солдат, не спеша обходящих территорию. Один из них небрежно направляет ружье на какого-то торговца, и тот падает на землю, съежившись. Второй солдат смеется и роется в товаре бедолаги, продающего что-то съестное, и берет все, что ему вздумается. Эти стражи позволяют существовать рынку Блэкхоул и отворачиваются в сторону, чтобы не видеть нарушений, но только пока сами могут набивать свои животы.

Вся эта сцена просто ошеломляет, особенно жителя земли грассов вроде меня. Мы бы скупили здесь все в первые же пять минут, едва очутившись на дороге в Хоул, все без разбора. Одежду. Обувь. Бутылки настоянной на травах воды. Сушеное мясо.

У меня урчит в животе.

– Смотри, – показывает куда-то Лукас. – Стройка.

И правда. Вдали, прямо в заливе Портхоул, я вижу некое массивное сооружение. Высокие стены, увенчанные колючей проволокой, окружают гигантский комплекс, где живут рабочие из отсевков. Дымовые трубы извергают клубящиеся облака грязного серо-черного пепла. Подъемный кран поворачивается, перемещая невидимый нам груз.

Говорят, что дым здесь идет всегда, а подъемный кран никогда не останавливается. Что бы они там ни делали, они делают это день и ночь. Что бы они там ни строили, они строят это руками отсевков вроде Ро и меня. И это все, что кому-либо из нас известно. Никто не возвращается со стройки, однажды туда попав. Руководит этим строительством Посольство, но оно действует по прямым указаниям Дома Лордов. Если верить слухам, такие же стройки ведутся рядом с каждой из Икон, на разных побережьях по всему миру.

– Стройка гораздо больше, чем я думала, – говорю я, едва охватывая сооружение взглядом. Стальные опоры моста щетинятся острыми пиками, как будто и под водой тоже скрыто некое оружие. – Интересно было бы знать, для чего это…

Люди многое говорят об этих стройках. Что это будущие жилища Лордов. Или казармы для рабов, тех, кто выжил после того, как Лорды превратили большую часть мира в цепь Безмолвных Городов. Что это некие мощные помпы, предназначенные для того, чтобы высосать все соки из нашей планеты. Что это перерабатывающие фабрики, на которых из людей будут делать консервы. Список велик, и он растет с каждым годом.

Лукас молчит, а от этого моя фантазия разыгрывается сильнее. Он ведь сын Посла. И вполне возможно, что ему известно назначение этих сооружений или, по крайней мере, он мог бы это узнать. Но я не спрашиваю, а сам он не говорит.

Интересно, как это характеризует нас обоих.

Мы идем дальше.

За портом, на самой окраине Хоула, на скоростном прибрежном шоссе стоят пустые корпуса автомобилей, брошенных давным-давно. На что бы вам понадобился автомобиль, если его невозможно завести? Без электричества это все просто напоминания о свободе, которой люди больше не могут наслаждаться. В особенности вот такие люди.

Оборванная мусорщица таращится на нас, когда мы проходим мимо. Ее одежда истрепана, волосы сбились в колтун. Она прищуривается и наклоняется вперед, глядя на Лукаса в упор. А он замечает ее только тогда, когда она бросается бежать, лишь один раз оглянувшись через плечо.

– Она что, узнала тебя?

– Сомневаюсь, – пожимает плечами Лукас. – Может, просто спешит сообщить своим подругам, что ей кажется, будто она влюбилась с первого взгляда.

Лукас усмехается, а я качаю головой. Но замечаю, как быстро угасает его улыбка.

Он – сын Посла. Нам нужно быть поосторожнее.

– Дол… – Лукас вдруг останавливается и вскидывает руку. – Слушай…

Он закрывает глаза. Я смотрю на него, как на сумасшедшего, потому что он именно так и выглядит.

– Что такое?

Я ничего не слышу.

– Ничего. Абсолютно ничего. Тишина. Наилучший звук в мире.

Он снова трогается с места и с резким смехом направляется к шоссе.

Конечно, он прав.

Внутри Посольства всегда присутствует белый шум. Гудят экраны, жужжат лампы, звучит разная техника. Там есть Док. И даже когда он не считает нужным говорить, всегда ощущается, что он рядом. Даже пугает, как быстро я ко всему этому привыкла. Машинная жизнь обладает звучанием, как биение сердца, как дыхание. Имеет свой собственный пульс.

Но тишина становится совсем другой, когда она принадлежит только живым существам. Ваш слух адаптируется. Вы улавливаете звуки человеческих голосов, крики детей, шаги, отдающиеся от стен обветшалых домов. Вы слышите животных, саму землю. Вокруг так тихо, что можно слышать дуновение ветра. Солнце щекочет мою шею сзади. Ногам жарко в тяжелых ботинках.

– Стоп… – Лукас дергает меня за руку, заставляя пригнуться. – Кажется, вертолеты…

И я тоже слышу их.

Я смотрю вверх и вижу три вертушки, летящие строем, прямо в нашу сторону.

– И что нам делать? – Я стараюсь не впадать в панику.

– Стой на месте.

Лукас всматривается в небо. Вскоре вертолеты с ревом проносятся над нами и направляются вдоль шоссе куда-то в Хоул.

– Это не посольские. Все в порядке.

Он притягивает меня поближе к себе, и мы стоим, провожая взглядом вертушки, пока они не исчезают.

Теперь Лукас спешит, он идет, опустив голову. Я следую за ним, а он выбирает тропу вдоль шоссе. Он как-то умудряется постоянно держаться впереди, как будто ему невыносимо шагать рядом со мной. Или он просто не может?

– Куда мы идем? – спрашиваю я, глядя ему в спину, однако ветер уносит мои слова в другую сторону, и я сама почти не слышу их.

– Увидишь.

– Лукас! Не так быстро!

– Надо торопиться. Тебе не следовало присоединяться ко мне, сама знаешь.

Я хватаю его за руку, и он останавливается.

Мы стоим там, одни в солнечном свете. Я оглядываюсь на воды залива Санта-Каталина, на пройденный нами путь. Ветер усиливается, он бросает мне волосы на лицо, он колотится в мои барабанные перепонки, как волны прилива.

– В чем дело? Почему я тебе так не нравлюсь? – Я произношу эти слова, не успевая осознать, что именно говорю. – То есть я имею в виду – мы.

Лукас изучает меня взглядом. В его лице что-то меняется, в ярком дневном свете оно выглядит агрессивным, неприятным, и я пытаюсь угадать, не кажусь ли и я такой же.

– Ты мне нравишься.

Мое сердце подпрыгивает и начинает биться немножко быстрее.

Лукас отводит взгляд.

– Я хочу сказать, ты мне не не нравишься. Мне все нравятся. И уж вам-то это известно лучше, чем всем другим.

Ох… Ну да, понимаю.

– Это неправда. Ты ненавидишь Ро и терпеть не можешь меня.

Лукас долго смотрит на меня, прежде чем ответить.

– А ты ненавидишь Посла и ненавидишь меня. Тебе ненавистно то, что она сделала с падре, и ненавистно то, чего я не делаю.

– И чего ты не делаешь?

– Не останавливаю ее.

– И почему же?

Мы таращимся друг на друга. Инстинкт требует от меня бежать, однако ноги не двигаются с места.

– Забудь. Это все неважно.

Я краснею. Опять. Как всегда рядом с Лукасом.

Зачем он так со мной поступает?

Лукас как будто поражен.

– Но это важно, Дол! – Он тянется к моей руке. – Мне самому отвратительно то, что приходится просто смотреть, как причиняют вред ни в чем не повинным людям. Это меня убивает.

Я отдергиваю руку.

– Но все равно ты здесь. И безусловно, жив.

Он снова тянется ко мне, хватает меня за запястье:

– Ты не понимаешь. Дом Лордов… даже Посол его боится. И ГПП Миядзава тоже. Мы все боимся, а если кто-то говорит, что ему не страшно, он просто врет.

Я не понимаю.

– Лукас, когда я думаю о После, «страх» – это не то слово, которое приходит на ум первым.

– Знаю. Это трудно объяснить. Она боится – и она пугает. Понимаешь, я ведь не могу броситься к родителям, когда что-то не так. Моя мать не совсем мать, не такая, какой была бы твоя.

– Если бы я ее знала, – тоскливо отвечаю я.

– Если бы ты ее знала, – соглашается Лукас.

Я ее не знала. Но и он свою никогда не знал.

Наверное, существует множество способов потерять родных. И я только теперь начинаю осознавать, насколько их много.

И поэтому позволяю Лукасу взять меня за руку.

То, что он пытается мне объяснить, – чистая правда. Я это чувствую в каждом его слове.

Лукас пристально смотрит на мою руку и некоторое время молчит. Потом бросает на меня странный взгляд, как будто пытается сообразить, как сказать мне что-то.

– В чем дело?

– Ни в чем. Ну, то есть, наверное, кое в чем. Я должен тебе кое-что сказать. Показать. – Он осторожно берет вторую мою руку. – Мне тогда было лет тринадцать, наверное.

Лукас закрывает глаза, и я позволяю его ощущениям найти меня, и вот уже вижу то, что он думает. Я тоже закрываю глаза, и из темноты передо мной возникает комната для испытаний в Посольстве.

Я резко распахиваю глаза:

– Нет, Лукас! Я не хочу этого видеть! Только не снова!

Он крепко сжимает мои руки:

– Пожалуйста… Я никогда и никому об этом не рассказывал. Я знаю, что ты мне не доверяешь, но я тебе верю.

Мне больше нечего сказать. Я качаю головой, но снова зажмуриваюсь.

Я опять в этой комнате – и вижу перепуганную девочку, лет, наверное, двенадцати или тринадцати, в грязной, рваной одежде. Она сидит на металлическом стуле, засунув ладони под ноги. На ее лице следы слез, волосы коротко подстрижены. Она выглядит почти как я в таком же возрасте.

Там же я вижу и Посла Амаре, только чуть более молодую, а за ее спиной прячется нервный Лукас. Он очень худ, почти костляв, с короткими волосами. Он выглядит таким невинным.

Посол Амаре усаживает Лукаса напротив девочки и встает между ними, скрестив руки на груди. Очень долго она ничего не говорит.

Лукас смотрит на нее снизу вверх:

– Зачем я здесь, мама?

Посол одним взглядом заставляет его умолкнуть.

– В этой комнате я Посол, а не твоя мать.

Она поворачивается к девочке, а та вытирает слезы, снова покатившиеся из глаз. Ей явно очень страшно видеть Посла.

– Извини, ма… – Лукас нервно сглатывает, – мадам Посол.

Голос Лукаса надламывается.

Его мать крепко сжимает губы, пытаясь изобразить улыбку.

– Мы уверены, что эта девушка – коллаборационистка, она из бунтующих грассов. Ее отец широко известен как предатель и террорист. Но нам нужны доказательства.

Глаза девочки расширяются.

– Нет, прошу вас… Это неправда! Мой отец – простой фермер, он не преступник!

Она пытается встать, и только теперь я замечаю цепи на ее талии и ногах, они удерживают девочку. Посол бросает на нее бешеный взгляд, и девочка садится, рыдая.

– Лукас, мне необходимо, чтобы ты добился от нее признания. Ее отец уже в тюрьме, но нам хотелось бы получить твердые доказательства до того, как мы предъявим ему обвинение. – Лицо Лукаса искажается от охватившей его паники. Посол не сводит с него взгляда. – Я знаю, ты и сам хочешь поступать правильно. И сейчас мне только и нужно, чтобы ты это доказал. – Посол коротко кивает Лукасу, а потом поворачивается и уходит.

Лукас не произносит ни слова.

Девочка смотрит на него умоляюще:

– Вы должны мне поверить! Я не знаю, почему мы здесь. Мой отец выращивает клубнику. Он много работает и заботится о нас. Он бы никогда и никому не причинил зла! Пожалуйста!

Я чувствую, как буквально разрывается сердце Лукаса. Он знает, что девочка говорит правду. Но его мать так жестко его держит, что он едва может дышать. Я ощущаю, как его переполняет все это, как желание добиться одобрения матери постепенно сжигает чувство вины.

Через мгновение-другое он спрашивает:

– Как тебя зовут?

Она отвечает не сразу, сначала с опаской присматривается к Лукасу:

– Елена.

– Елена. Мне нравится это имя.

Лукас запихивает свою совесть в какой-то темный угол и внимательно смотрит на девочку.

Мое сердце начинает бешено колотиться. Я не могу поверить в то, что делает Лукас. Мне невыносимо это видеть.

Но все так и есть. Зрачки Лукаса расширяются, он втягивает в себя девочку. Девочка сначала теряется, потом на ее лице отражается смущение.

– Елена, уверена ли ты, что твой отец никогда не имел дел с бунтовщиками-грассами? Я имею в виду, откуда тебе знать, что это именно так? Я не могу тебя винить за то, что ты хочешь его защитить. – Лукас встает и придвигает свой стул к Елене, и та содрогается от такой близости.

Лукас отлично знает, что делает. Он садится прямо рядом с девочкой.

– Я… я…

Елена окончательно смущена, почти опьянена силой воздействия Лукаса.

– Ты знаешь, что бунтовщики-грассы причиняют зло множеству ни в чем не повинных людей. Людей, для которых мы стараемся, которых желаем защитить от Лордов. Я говорю обо всем человечестве.

Елена смотрит на него расширившимися глазами, потом кивает:

– Наверное, да…

– Ты могла бы оказать огромную услугу и самой себе, и всем нам, если бы просто сказала нам правду. Что твой отец действует против человечества. Что он принадлежит к бунтовщикам.

Я чувствую, как Лукас с огромным усилием обливает девушку горячей волной. Елена сопротивляется, как только может, но она уже проигрывает битву. Лукас на мгновение отводит взгляд, просто чтобы собраться с силами. Если сейчас он хоть чуточку усомнится, то не сможет этого сделать.

Снова повернувшись к девочке, он медленно говорит:

– Твой отец – бунтовщик.

Лукас смотрит прямо в глаза Елене и кладет ладони на ее руки.

Сопротивление девочки сломлено. Ее взгляд меняется, глаза стекленеют. Она уже совершенно спокойна.

– Мой отец бунтовщик.

– Он причиняет зло невинным людям.

Девочка кивает, уже ничуть не возражая:

– Невинным людям.

Лукас отодвигается от девочки и прижимает ладони к собственным вискам, покачивая головой.

– Нет. Елена, погоди…

Но уже слишком поздно. В это самое мгновение в комнату решительным шагом входит Посол. И молодой Каталлус, а следом за ним – отряд солдат-симпов. Каталлус ухмыляется и кивает Лукасу.

– Не надо… – Лукас готов умолять.

Посол делает короткий жест, и солдаты подхватывают Лукаса под обе руки.

Елена улыбается, ничего не понимая, она не отводит глаз от Лукаса. Она радуется, что сделала то, чего он пожелал.

Лукас смертельно бледен.

– Заберите ее! – рявкает Посол, и двое других солдат выволакивают Елену из комнаты вместе со стулом и цепями.

Девочка при этом все так же улыбается.

– Казнить ее и ее отца за государственную измену!

Я роняю руку Лукаса и открываю глаза:

– Лукас!

Он не смотрит на меня. На его ресницах повисли слезинки, но он не позволяет им упасть. Чувства вины и тоски так сильны в нем, что мне кажется, будто на меня свалилась гора.

– Я не знал, что она отдаст такой приказ.

Он говорит правду.

– Я просто хотел, чтобы она меня любила. Смотрела на меня как на сына, а не как на пешку в той игре, которую она ведет. Каждый заслуживает того, чтобы иметь мать, Дол. Даже я.

Я пытаюсь справиться с потрясением. Меня переполняет отвращение к женщине – матери! – которая способна вот так поступить с ребенком.

С собственным сыном.

Я содрогаюсь всем телом.

– Я… Я не знаю, что тут сказать.

Лукас вытирает глаза тыльной стороной ладони:

– И не надо. Мне просто нужно было, чтобы ты знала.

Я знаю куда больше, чем может вообразить Лукас.

– Я понимаю, Лукас. Действительно понимаю.

Наш разговор окончен. Наверное, нам пора идти. Но я не шевелю ни единой мышцей. Вместо этого я пристально смотрю на Лукаса, желая, чтобы он придвинулся поближе ко мне.

И самым чудесным, волшебным образом он это делает.

– Пожалуйста, Дол…

Позволь мне.

Я чувствую, как его кожа прикасается к моей, легко, как дуновение ветерка. Лукас просовывает пальцы под мою повязку и, не отводя от меня глаз, сдвигает тонкую полоску муслина. Я задерживаю дыхание.

– Я не один из них. Я не такой, как она, – говорит Лукас. Он дергает вверх свой рукав, снимает кожаный браслет и обнажает запястье. – Я такой же, как ты, Дол…

Четыре голубые точки, цвета чистого неба.

– Ты мне нравишься, Дол. Рядом с тобой я чувствую себя лучше.

Ты мне тоже нравишься, Лукас. Но вслух я этого не говорю.

– Я тоже могу помочь тебе почувствовать себя лучше.

Яркий дневной свет становится еще ярче. Я не слышу ничего, кроме гудения ветра и воды в ушах.

Я позволяю своей повязке ослабнуть в его руке. На моем открытом запястье – полоса светлой кожи, выделяющаяся на фоне остальной руки, и на нее падают теплые солнечные лучи.

Но я все равно вздрагиваю.

Лукас смотрит на меня. Это вопрос… Снова все тот же вопрос, просьба.

Позволь мне.

Он прижимает свою руку к моей и начинает медленно обматывать их тканью. Точно так, как в моем сне. Соприкасаются наши локти, потом предплечья. Запястья. Я закрываю глаза и чувствую тепло Лукаса. Оно совсем не похоже на резкую, обжигающую волну, которая исходит от Ро. Это опьяняет. У меня колотится сердце, я дышу с трудом.

Лукас прижимает свои пальцы к моим сильнее. Пытается переплести их с моими, все приближаясь и приближаясь…

Только на этот раз наши руки настоящие, и я не сплю. Теперь в моей жизни ничто даже отдаленно не походит на сон – больше не походит.

И вот уже из глубины поднимается волна печали. Она давит на мои глаза изнутри – и слезы вскипают, желая выплеснуться наружу. Мне кажется, что я могу вот-вот утратить власть над собой, словно мои слезы могут меня затопить. Я вижу свой дом, вижу Ро… вижу все, что уже потеряла и еще могу потерять, если позволю…

Я не могу позволить.

Я не готова к этому.

И я сжимаю пальцы в кулак. Опять.

– Лукас… – Я отдергиваю руку. – Я не могу.

– Что? Почему? – Он поражен. Растерян.

– Не знаю.

Но это ложь. Я знаю. Это ложь ради некоего имени, и имя это – Ро.

На лицо Лукаса набегает тень.

– Хорошо…

– Не надо так говорить, Лукас. Ничего тут нет хорошего. Я ведь все чувствую, помнишь?

– Я сблизился с тобой. Мне хотелось, чтобы тебе стало лучше. Если ты сама того не желаешь, это твой выбор. – Лукас бросает мне мою повязку. Он разозлен. – Нам надо идти. Я сказал Фрили, что вернусь до наступления темноты.

Он поворачивается и идет к дороге. Я, спотыкаясь, спешу за ним, быстро сокращая расстояние между нами. Я стараюсь сменить тему:

– Как ты это сделал? Ну, этот фокус с Фрили и документами. Ты что, действительно оформил бумаги?

Лукас сбавляет ход:

– Не знаю. Я и сам удивился не меньше тебя. Я, вообще-то, собирался вытолкнуть его из вертушки и лететь без него.

Лукас лжет, по крайней мере, в последней части.

Я останавливаюсь:

– Ты ведь знаешь, что это означает, верно?

– Что я везучий ублюдок?

– Нет, что ты идиот. Кому-то известно, что мы здесь.

– Тоже мне новость. Я единственный сын Посла Амаре. Кто-нибудь каждую секунду знает, где я нахожусь.

– Ох… верно. Я забыла.

– Ну и ладно. А я никогда не забываю.

Дальше мы идем молча.

Я сначала думаю о том, как мы все похожи. Все остатки человечества, те, кто выжил. Потом задумываюсь над тем, не правдивы ли все истории о существовании других Детей Икон… и доведется ли мне с кем-то из них встретиться… и что мы могли бы абсолютно понимать друг друга, как это случается между мной и Ро.

Но прямо сейчас, шагая по заброшенному пустынному шоссе, я вижу лишь то, как мы различны. И как на самом деле у Лукаса мало общего со мной, девушкой, о которой никто никогда не знал, и никогда не помнил, и за которой никогда не следил.

Обычно не следил.

Я пытаюсь придать голосу утешительные нотки:

– Может, ты и прав. Может, это ничего не значит.

– Я этого не говорил. Это всегда что-то значит. – Он смотрит на меня с едва заметным намеком на улыбку на лице. – Просто это никогда не бывает тем, чего тебе хочется.

ОТЧЕТ ОБ ИССЛЕДОВАНИИ: Проект «Человечество»

Гриф: совершенно секретно

Кому: Послу Амаре

Тема: Листовка о поимке Амаре

Список приложений: Свидетельства, обнаруженные во время рейда в убежище бунтовщиков

ПО ПРИКАЗУ СОПРОТИВЛЕНИЯ ГРАССОВ

РАЗЫСКИВАЕТСЯ

ЖИВЫМ ИЛИ МЕРТВЫМ

ЛУКАС АМАРЕ

Вознаграждение: 1000 монет.

Ложные сообщения недопустимы.

Чтобы получить вознаграждение, принеси доказательства любому офицеру Сопротивления.

СМЕРТЬ ЛОРДАМ!

СМЕРТЬ ПОДПЕВАЛАМ!

СВОБОДУ ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ!

По шоссе мы дошли до авеню, ведущего в город. Лас-Рамблас. Я остановилась, когда шоссе перед нами превратилось в площадку на вершине холма.

– Ты хоть представляешь, куда мы идем?

Лукас показывает рукой:

– Все основные дороги в Хоуле тянутся с запада на восток. Лас-Рамблас туда нас и приведет.

Я лишь киваю, хотя и немало поражена. Я ведь знаю только основное: что Лас-Рамблас всегда славился многолюдностью и что теперь ничего не изменилось.

Людской поток вызывает головокружение, во всяком случае у меня. Я не в состоянии думать, по крайней мере, не в состоянии отделить свои мысли от того, что думает мир вокруг меня.

– Ты говорил, что собираешься здесь с кем-то встретиться? – Мне трудно связать слова воедино.

Лукас кивает, но ничего не говорит.

– С кем, Лукас?

– Сама увидишь, когда доберемся до места. Сюда.

Лукас поворачивает, и теперь мы шагаем в восточном направлении.

Мы проходим под гигантскими баннерами, которые трепещут на ветру на всех городских улицах. Их текст я запомнила, пройдя всего несколько кварталов: «Лорды щедры. Посольство проявляет доброту. Люди счастливы. Будущее прекрасно». Огромное изображение Посла со строгим лицом, в алой форменной куртке красуется на стенах заброшенных зданий. Я могу без труда пересчитать золотые пуговицы с птичьей клеткой, каждая пуговица – размером с мою голову… Порывы ветра влетают в разбитые окна, прокалывающие портреты Амаре.

Все ли города выглядят так же, как наш?

Я этого, конечно же, не знаю, я ведь смотрю сейчас на то, чего никогда прежде не видела, а другие Безмолвные Города мелькнули передо мной лишь на мгновение, когда их показывала мне Посол. Посольские средства связи так жестко контролируются, что невозможно узнать что-либо наверняка. Иногда, когда Ро, бывало, приходил ужинать в Ла Пурисима, его глаза горели безумным огнем, и он рассказывал нам обрывки новостей, до которых добрались грассы. Что Лорды вытворяют с нами. Как Посольства позволяют им это.

Черное и белое. Для Ро весь мир поделился на две половины. Он видит вещи не так, как я. Передо мной возникают миллионы перспектив, причем все сразу. Нет единого правильного ответа, его не может быть, когда все кричат одновременно. Именно поэтому мне так трудно разобраться в этих ощущениях. Это так изматывает. И в половине случаев я соглашаюсь со всем, что чувствуют люди, каждый, с кем я встречаюсь.

Пробираясь по запруженной толпой улице рядом с Лукасом, я наконец осознаю, что он совсем не боится своих ощущений, напротив, хочет чувствовать все это – все вокруг, меня, вообще все. Он впитывает это, принимает глубоко в себя.

Не так, как Ро.

Для Ро существует только черное и белое, хорошее и дурное – и он прав. Ему наплевать, согласны вы с ним или нет. И на самом-то деле для него только лучше, если вы не согласны.

Ро просто горит желанием драться.

Прославленные торговцы едой с выстроились вдоль обочин. Маисовые лепешки жарятся на перевернутом железном мусорном контейнере. На соседнем контейнере шипит картошка с луком. Я вижу сыр и хлеб, вижу сушеное змеиное мясо, но быстро отвожу взгляд, когда в стороне возникает частокол с насаженными на него почерневшими головами.

– Что ты так кривишься? – Лукас смотрит на меня со смехом.

Я содрогаюсь, качаю головой, и он расслабляется и касается плечом моего плеча.

Со стороны глядя, можно подумать, что мы обычная семнадцатилетняя пара на обычной прогулке по совершенно обычному городу. Но ни одно из этих утверждений не верно. Я сбежала из военной зоны на недозволенное свидание с кем-то неизвестным в весьма опасном городе.

Да еще и с сыном самого Посла.

Отчасти я рада тому, что здесь нет падре, что он не видит всего этого. Он бы очень встревожился. Как и я тревожусь.

Мы добираемся до конца авеню Лас-Рамблас, и хотя Лукас ничего не сказал, я вижу рельсы и понимаю, что мы собираемся поехать по Городской Трассе – впервые для меня. Городская Трасса, в отличие от калифорнийских Трасс, идущих вдоль побережья, ограничена пределами города.

Десять минут спустя мы уже направляемся на восток. По крайней мере, так сообщает знак на двери нашего вагона, почти пустого. Городскими Трассами разрешено пользоваться только сотрудникам Посольства. И хотя пластиковая карточка Лукаса не смогла открыть перед нами двери в архив, достаточно было одного взмаха ею перед скучающим симпой, чтобы мы очутились на Трассе. К счастью, солдат не стал присматриваться к фамилии на карточке.

На конечной станции я выпрыгиваю из вагона через заднюю дверь следом за Лукасом и иду за ним сквозь толпу по огромному, широкому вестибюлю. Выстроившиеся в ряд солдаты провожают нас взглядами. Я стараюсь не смотреть в их сторону, как будто если не буду их видеть, они перестанут наблюдать за мной.

Этот вестибюль просто бесконечен. Мое сердце колотится, а выходящие на улицу двери, кажется, не ближе мили от нас. Обитые толстой кожей скамьи стоят группами, как коричневые коровы. Под ними изумительный пол, мозаичная плитка в центре помещения образует сложный рисунок, словно это некий огромный нарядный ковер.

Окна здесь высоченные. Я думаю о картинках в календаре, который видела в кабинете падре. Сквозь окна льются солнечные лучи, но в них я вижу в основном пыль – и ничего больше.

Но наконец мы распахиваем двери в реальный мир.

Я покидаю Общество Благожелателей, мчась со всех ног. Краем глаза вижу строй солдат-симпов, шагающих по середине улицы.

Почему симпы стреляют в меня? Почему именно сейчас?

Я разрезаю толпу, которая уже стремительно редеет. Я слышу звуки новых выстрелов. Люди кричат, отчаянно разбегаясь во все стороны. Я не останавливаюсь.

Лукас. Где Лукас?

Зачем бы симпам стрелять в него?

Я поворачиваю за угол, в какой-то переулок, и ныряю за мусорные контейнеры. Несколько минут спустя в тень рядом со мной прыгает Лукас.

Мы лежим там, тяжело дыша, а солдаты бегут мимо нас по ярко освещенной улице.

– Почему? – Это первое слово, которое я в состоянии выговорить.

– Не знаю.

– Они ищут тебя или меня?

Я надеюсь, что ответа у него нет.

Лукас молчит. Я думаю о старике, который предсказывал мне будущее, о том, как кровь сочилась из его груди, о том, как опрокинулось его тело.

Я трогаю свой карман, ощущая твердые комочки нефрита. Теперь все передо мной расплывается, и я пытаюсь смахнуть слезы с лица, но они продолжают течь.

– Ты знаешь, зачем придумали Дока? – спрашивает Лукас.

– Он виртуальный врач. – Док сам мне это говорил.

– В пять лет я нашел в своей постели гадюку. Когда мне было одиннадцать, мой преподаватель выпил стакан молока, предназначенный для меня, и тут же упал замертво от цианида. В тринадцать кто-то выстрелил в меня прямо среди бела дня, и тогда мы перебрались на Санта-Каталину.

– Это ужасно.

– Док не просто медик. Он мой телохранитель. Людей, которые хотят, чтобы я жил, столько же, сколько тех, кто хочет, чтобы я умер. Это часть моего повседневного существования. – В голосе Лукаса такой же ужас, какой ощущаю я.

– Но ты по-прежнему здесь, разве не так?

Я прислоняюсь к нему спиной, прямо посреди мусора, в тени, в переулке. Я позволяю теплу Лукаса перетекать в меня и обратно.

– Мне очень жаль, Дол. Мне жаль, что я втянул тебя в это. Мне следовало быть поосторожнее. Мне следовало отправиться сюда одному.

Но он этого не сделал, да и не должен был. Во всяком случае, именно это он чувствует. И я его понимаю. А потому не произношу ни слова.

Немного погодя мы осторожно выходим обратно на улицу. Мы идем, опустив головы, и держимся в тени. Народ уже снова заполнил мостовую и тротуары, и временное затишье после инцидента с солдатами сменилось обычным гамом и суетой. Толпа и шум теперь лишь успокаивают. Страшна только тишина. И я рада, что она кончилась.

Вскоре мы добираемся до какой-то стены, сооруженной из песчаника, – она тянется на целый квартал, а то и больше. Я провожу пальцем по гладким прямоугольникам светлого камня, уже искрошившегося. Я смотрю вверх и вижу ряд позеленевших бронзовых колоколов. Кое-где еще можно рассмотреть медный цвет под патиной времени. Местами. Изредка.

– Здесь, – говорит Лукас. – Вот это я и искал.

В стене есть калитка, и она закрыта, несмотря на то что здание выглядит заброшенным.

– И что теперь?

– Вот это.

Лукас толкает калитку, и давно заржавевшее железо подается под его рукой. Калитка, как и почти все в Хоуле, представляет собой нечто сломанное и бесполезное и всего лишь сохраняет слабое воспоминание о той предназначенной для определенных целей вещи, какой была когда-то.

Мы входим в запущенный двор, откуда широкие низкие ступени ведут к массивному зданию из песчаника слева и к пустому, пересохшему фонтану справа. Там же, справа, но дальше, виднеется ряд строений – разоренные магазинчики с настежь распахнутыми дверями.

Лукас шагает позади, направляя меня к какой-то лишь ему известной цели. Я чувствую его руки на плечах, две теплые точки, но в целом мне холодно, хотя и светит солнце.

– Сюда, вот сюда. А теперь… посмотри вверх!

Я поднимаю голову к небу – и в голубой воздух передо мной взвивается фасад какого-то собора.

И она тоже здесь. Теперь я понимаю, зачем мы сюда пришли. И Лукас прав. Она более чем прекрасна.

Каменная статуя – печальная Дева – смотрит на меня сверху вниз.

– Богоматерь Ангелов. Так когда-то называлось это место. Очень, очень давно, – объясняет Лукас.

– Она изумительна.

Лукас вскидывает голову – так, чтобы мы смотрели на Деву под одним углом.

– Посмотри на ее нимб. Там наверху дыра, и он как будто сделан из самого неба, видишь? Мне это нравится больше всего.

Я не знаю, то ли это действительно Дева, то ли какой-то ангел. В любом случае в каменной крыше над головой фигуры и в самом деле круглая дыра, и я понимаю, что Лукас прав.

У нее небесный нимб.

– Тебе это нравится? Она нравится?

Голос проникает в мое ухо, но я не отвечаю. Я не могу говорить.

Ее нимб сделан из неба. Из того самого неба, которое прислало к нам монстров, самих Лордов.

Дева и монстры. Мир и смерть.

Ангелы и пришельцы.

Дева укутана апельсиновым цветом и алой бугенвиллеей, беспорядочно разросшейся над фонтанами и камнями площади.

– Лукас…

Это все, что я в силах произнести. Его ладони скользят по моим плечам, и вот уже он обнимает меня за талию, и я прислоняюсь к нему…

– Это ведь и есть настоящая Икона, да?

Я узнаю этот голос. Лукас отдергивает руки, и мы испуганно оборачиваемся.

– Я хочу сказать, это вроде как позволяет посмотреть на все под другим углом.

Площадь перед собором уже не пуста. Рядом с нами стоит Фортис. А за его спиной – ряд людей, которым я не нахожу определения. Это не симпы. И они не похожи на грассов. Они – нечто другое.

– Мои друзья по Сопротивлению. Я подумал, что вам пора наконец встретиться. В особенности теперь, когда вы сами пришли в их дом. – Фортис делает широкий жест рукой. – Славное местечко, а? Мне здесь нравится, все эти фонтаны и цветы… – Он срывает цветок бугенвиллеи. – Рыжий, как моя первая жена. Мне всегда нравились рыжие.

Я смотрю на Лукаса:

– Он? Так мы для того и пришли? Встретиться с Фортисом?

Я не могу в это поверить. И уж конечно, я не ожидала ничего подобного от Лукаса.

Тот пожимает плечами:

– Это ведь ты говорила, что веришь ему, верно?

Мерк усмехается:

– Ну же, вперед, мисс леди! Мои друзья сказали, что весь день следили за тобой. А потом потеряли, после той неприятности с джентльменом из Общества Благожелателей. Просто позор!

– Заткнись, Фортис!

Мне не нравится то, каким тоном он говорит. Как будто все имеет один вес и ничто не значит больше, чем другое. Этот цветок красный. Этот человек мертв. Для него все это всего лишь слова. Наверное, все мерки таковы, предполагаю я.

– Но они просто хотят кое о чем с тобой поговорить. Так что меньшее, что ты можешь сделать, это войти и съесть одно-два печенья и выпить чая.

Я понемногу начинаю различать лица в толпе. Та женщина с площади, что продавала сласти. Старик, помогший мне купить питье у красной телеги. Женщина, продавшая нам напиток. Даже несколько стариков из Общества Благожелателей стоят здесь же в толпе. Я узнаю их зеленые ватные куртки.

Странно видеть здесь всех их – некое пестрое сборище потерянных душ во дворе разрушенной церкви посреди водоворота Хоула.

– Один глоток, – говорит Лукас, и это решает все.

Мы с Лукасом следуем за Фортисом и входим через огромную дверь в то, что некогда было церковью. Я бросаю последний взгляд на Богоматерь, но она не произносит ни слова. Однако, словно подавая некий знак, ее небесный нимб превращается в облачный.

Я говорю себе, что не следует верить знакам, и позволяю тяжелой двери захлопнуться за моей спиной.

Но это ложь.

Потому что знакам я верю.

Внутри церкви никакой церкви нет. На самом деле это здание – кафедральный собор или когда-то было кафедральным собором. Потолок взмывает вверх, помещение словно расширяется, пока я наконец не осознаю, что мы вошли с другой стороны. Я стою, глядя вдоль центрального прохода в апсиду, где стены крестообразно разрезают пространство. Как в нашей миссии, только в сто раз больше. Я вижу, что здесь все просторно и величественно. Остатки чего-то вроде позолоты, в глубине – резная усыпальница. Я представляю, что некогда здесь стояли ряды скамей, заполненные молящимися людьми. Не животными, с улыбкой думаю я.

Если бы у них тут были свечи, я бы зажгла одну в память Рамоны-Хамоны.

Но сейчас скамей нет, есть лишь ряды коек. Столы, на которых расстелены карты. Группы ребятишек и взрослых людей тут и там. И здесь тоже царит своего рода хаос, как на рыночной площади, и в торговых рядах, и в самом Хоуле.

Только стены хранят молчание. Огромные квадраты камней неподвижны, а мы рядом с ними так малы.

Фортис ведет меня в какую-то нишу, где на полу расстелен толстый ковер и разбросаны вышитые подушки. Полосы шелковой ткани с ярким рисунком свисают сверху, прикрывая вход, который на самом деле – просто брешь в стене. Я позволяю себе сесть рядом с Лукасом перед низким столиком, уставленным искусно сделанной медной чайной посудой. К чаю прилагается блюдо довольно сухих с виду печений.

Фортис устраивается напротив нас.

– Спасибо, что пришел, приятель. Я был удивлен, получив твое сообщение.

– В самом деле? После того, как ты явился к нам? И что же удивительного в том, что мне захотелось нанести ответный визит?

– Твое любопытство меня не удивляет. Куда более удивительно то, что ты смог отправить мне весточку. Я не из тех, кого легко отыскать.

– Кстати о визите, а как ты вообще нашел это место? – спрашиваю я, с подозрением глядя на Лукаса.

– Я расспрашивал, – пожимает он плечами.

– Расспрашивал кого? – не отстаю я.

– Так, всех вокруг.

Он смотрит на Фортиса, и тот усмехается:

– Я постарался оставить несколько намеков. Эта проклятая программа, твой дружок в Посольстве… Черт знает как трудно было ее взломать, но это моя лучшая работа, пожалуй.

– Ты говоришь о Доке?

Конечно, это должно быть так. Лукас просто не мог ничего сказать кому-то другому. Он должен был попросить Дока выследить Фортиса.

Я поворачиваюсь к Лукасу – просто не могу удержаться.

– Нечего тогда и удивляться, что люди в точности знали, где мы находимся весь день. И ясно, почему появились солдаты и убили старика, с которым я разговаривала. Я не знаю, как работает вся эта справочная система в Посольстве, но наверняка же если что-то известно одной ее части, то и все остальные части тоже это знают.

– Нет, это был не Док. Он куда умнее. Ты не знаешь его так, как я. – Теперь в голосе Лукаса звучит вызов.

– Он не умный. Он даже не человек.

Не знаю почему, но уже в третий раз за этот день я чувствую, как начинаю моргать, смахивая горячие, жгучие слезы.

– Это, милая, всего лишь вопрос семантики. – Фортис наполняет свою чашку.

– Док ничего бы не сказал обо мне!

Лукас хватает нечто вроде сладкой булочки и запихивает в рот.

– И ты знаешь, почему это так?

– Он Док!

Фортис поднимает чашку. Это некий тост.

– Мне кажется, что это верно относительно старого ублюдка.

Он опустошает чашку. Я подозреваю, что это вовсе не чай.

– Технически это не может быть верным, поскольку термин «ублюдок» широко используется в жаргоне применительно к ребенку, рожденному вне законного брака. – Знакомый голос исходит от Лукаса, который нажимает какую-то точку на черном кожаном браслете, который он носит на запястье, скрывая свои метки. – Я не был рожден вне брака, не был ребенком и, если уж на то пошло, вообще не был рожден в традиционном смысле этого слова.

– Док?!

– Да, Дол.

– Так ты все это время был здесь?

– Строго говоря, нет. Если под «быть здесь» ты подразумеваешь физическое присутствие. Я на самом деле ни здесь, ни там. Так можно выразиться на разговорном языке.

– Ох, приятель, ты меня утомляешь! – Фортис поднимает чашку в сторону бестелесного голоса. – Cogito ergo sum[9], приятель. Cogito ergo sum.

– Спасибо, Фортис.

– Лукас носит тебя на себе? – Это звучит глупо. Но я не против.

– Это переносное устройство. А в ухе у меня наушник. Я же говорил тебе. Он что-то вроде моего телохранителя. Как, ты думаешь, я весь день находил дорогу? Откуда я всегда знаю, где найти тебя?

– Просто ты умный. И подвижный. Просто ты уже бывал в Хоуле, а я никогда не бывала.

Я продолжаю упрямиться. Мне не нравится осознавать, что именно происходит вокруг меня.

Но тем не менее, вопреки всему, мне нравится Док, – и при этом какая-то часть моего «я», глубоко внутри, не знает, что я чувствую по отношению к Лукасу. Сразу многое, думается мне. Я просто не могу разобраться, что из всего этого имеет наибольшее значение.

Фортис откидывается на подушки:

– Если вы, влюбленные пташки, дадите мне возможность кое-что сказать, я, пожалуй, смог бы вам помочь.

Лукас хмурится:

– Ты хочешь сказать, тебе кажется, что мы могли бы помочь тебе?

– Разве я сказал именно это? – Фортис вздыхает. – Я рассудительный парень. Я делаю разумное предложение. Я всего лишь говорю, что вы должны меня выслушать и потом сказать, что вы об этом думаете, хорошо?

– Откуда нам знать? – Лукас отодвигает от себя чашку.

– Знать – что? – Фортис вскидывает брови.

– Что ты рассудителен. Или что нам следует тебя слушать.

– Или что симпы – или кто там стрелял в нас – не движутся сюда, чтобы снести нам голову прямо сейчас? Пока ты нас тут держишь и заставляешь слушать свое вранье? – Я просто не в силах сдержаться и выпаливаю все это одним духом.

– Что скажешь, Док? – Лукас не сводит глаз с Фортиса.

– Это было бы логично, да. Даже желательно, чтобы цели торговца были поставлены в сравнение с целями особ, ответственных за сегодняшнее дневное насилие.

– Зачем, например?

Становится ясно, что Лукас и Док тесно общаются уже очень, очень давно.

– Готов процитировать. Троянская война. Демосфен. Смотри также Сун Чу, «Искусство войны», раздел «Создание стратегических возможностей».

– Ладно, это уж слишком. Мне бы не хотелось спорить с Сун Чу.

– И тем не менее, – продолжает Док, – если ты считаешь, что денежное вознаграждение является конечной целью любого торговца при любом раскладе, это не так. Я не верю, что именно прибыль является его мотивом.

– Это почему же? – Улыбка Лукаса гаснет.

– Потому что, – отвечает Док, – Фортис вообще не торговец. Это лишь уловка, личина. Выдумка.

– О? – Я таращусь на мерка, и правда доходит до меня точно в тот момент, когда я слышу слова. Лишь на короткое мгновение я их опережаю.

– Он руководитель Сопротивления.

СУД ПОСОЛЬСКОГО ГОРОДА ВИРТУАЛЬНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ: Описание личных вещей покойного (ОЛВП)

Гриф: совершенно секретно

Проведено доктором О. Брэдом Хаксли-Кларком, виртуальным доктором философии

Примечание: Выполнено по личной просьбе Посла Амаре

Исследовательский отдел Санта-Каталины № 9В

См. также прилагаемый отчет о судебном вскрытии

ОЛВП (продолжение; см. предыдущую страницу)

Список на момент смерти включает:

35. Несколько агитационных листовок Посольства, приложены копии текстов:

СТРОИМ РАДИ ЛУЧШЕГО ЗАВТРА —

ЭНЕРГИЯ ДЛЯ ЛЮДЕЙ!

СПАСИБО ЛОРДАМ!

ОБЕЗОПАСИМ БУДУЩЕЕ!

БУДЬТЕ БДИТЕЛЬНЫ

В ПОИСКЕ ВРАГОВ ДОМА ЛОРДОВ.

ТЕХ, КТО ВЫСТУПАЕТ ПРОТИВ МИРА В ПОСОЛЬСКИХ ГОРОДАХ.

СПАСИБО ЛОРДАМ!

РАБОТАЙТЕ УСЕРДНО!

БУДЬТЕ БЛАГОДАРНЫ!

ЗА ПОСОЛЬСТВА, ЗА МИР ВО ВСЕМ МИРЕ, ЗА БУДУЩЕЕ —

СПАСИБО ЛОРДАМ!

– Ты… кто? – Лукас наваливается на стол.

Думаю, он бы удрал, если бы мог, но между ним и дверью стоят ряды бунтующих грассов.

– Разве это было так уж необходимо, Хакс? Мне бы следовало тебя отключить. – Фортис качает головой.

– Хакс? У тебя какое-то свое имя для Дока?

Я не знаю, почему я так растерялась: из-за того, что этот мерк каким-то образом подружился с Доком, если это можно так назвать, или из-за того, что этот мерк оказался и не мерком вовсе.

– Прошу прощения, Фортис, если я что-то сказал по ошибке.

– Это действительно так? Или не так? Сказал по ошибке? – Лукас смотрит на свое запястье, как будто Док где-то там.

– Я уверен, мы с Фортисом солидарны в том, что в некоторые моменты бывает весьма полезно открыть определенные сведения о себе, – сообщает голос.

– О себе? И что ты можешь сказать о себе, Док? Или у тебя куда больше имен, чем мне известно? – Лукас явно раздражен.

– Меня называли примерно сотней производных от моего полного имени. Желаешь услышать их? Тогда нужно задать правильный вопрос.

Знакомая фраза успокаивает меня.

– Вообще-то, нет. – Лукас ставит на стол чашку.

– Оставь Хакса в покое. Он вполне хороший парень. Просто я утверждал, что ты не согласишься на встречу со мной, если будешь знать, кто я таков на самом деле.

– Но зачем все это? Кто ты такой?

Я вижу, как внутреннее смятение Лукаса расплескивается вокруг, на всех. Он так же заражает, как всегда, только сейчас то, что он передает мне, ближе к ледяному холоду, чем к чему-либо другому.

– Да разве на самом деле это имеет значение? Ни в коем случае. А вот что может иметь значение для тебя, так это вот что: ты и я, все мы – мы собираемся отключить Икону.

– Не понял.

– Икона – там, где прежде была обсерватория. Давно пора что-то с ней сделать.

– Ты ошибаешься. Мы не можем ничего сделать. Икона не может быть разрушена. Ничто не работает и не выживает рядом с ней. Никто не может подобраться к Иконе настолько близко, чтобы прикоснуться к ней, – не покупается Лукас на слова Фортиса.

Фортис спокойно продолжает:

– Я знаю куда больше, чем ты в состоянии вообразить, но можешь кое-чему научиться, если умолкнешь и будешь слушать. Икона – это то, с помощью чего Посольство управляет Хоулом. Икона – это то, посредством чего Лорды управляют Посольством. Управляют всем. Все упирается в Иконы. – Фортис качает головой.

– Не все, – возражает Лукас.

– На самом деле Икона контролирует все. – Фортис подмигивает мне. – Но не всех, Долория.

– Все и всех! – настаиваю я. – Даже нас. Мы тут сидим совершенно бессильные. Нас контролирует Посольство, как и всех прочих.

– Сейчас я не стану с тобой спорить, Дол. Но подумай вот о чем: откуда взялось твое имя? Долорис, Печаль, Плакальщица?

– Это из-за того, что она пережила Тот День? – Лукас хмурится, глядя на Фортиса.

– Не только из-за этого.

– Значит, потому, что она обладает особым даром? – делает новую попытку Лукас.

Фортис пожимает плечами.

– Так о чем ты говоришь, Фортис? – Лукас разочарованно проводит ладонью по своим длинным светлым волосам.

Я теряю терпение:

– Я ничего не знаю об Иконе, но даже если бы и знала, мы все равно не можем подобраться к ней достаточно близко. Мы просто умрем, как и все другие.

Картины Безмолвных Городов снова всплывают в моей памяти, и я сосредоточиваюсь на стоящей передо мной чашке, стараясь не видеть их.

– Может быть. А может, и нет. Я вот что вам скажу. Мы навестим Икону. Ты сама там оглядишься, на месте, и дашь мне знать, что обо всем этом думаешь.

– Сейчас?! – Я просто ушам своим не верю. Я не хочу! – Хватит играть с нами, Фортис! Расскажи, что тебе известно. Какое все это имеет отношение к нам? Что мы такое?

– Ты ощущаешь все вокруг, Дол. Вы все четверо ощущаете. Вы воспринимаете мир совершенно особенным образом. Видите больше, чем другие люди. Больше, чем кто-либо.

– И что?

– И это не случайность. Эти чувства, эти эмоции и есть то, что дает тебе силу. И потому я прошу лишь о том, чтобы ты там слегка осмотрелась. Ты можешь и сама удивиться.

– Да откуда тебе знать, что мы найдем возле Иконы? Как ты вообще можешь быть уверен хоть в чем-то?

Я переполнена чувствами и так устала. Я не знаю, хочется мне кричать или плакать.

– Не могу. Но я знаю о тебе больше, чем кто-либо другой, милая.

И Фортис вытаскивает из-под куртки книгу – мою книгу.

– Видишь ли, ее написал я. Ну, мы с Хаксом, если точнее, а потом она попала к тебе.

Книга обо мне. Книга Икон. Книга, из-за которой Посол убила моего падре.

Ее написал какой-то доктор. Так говорил падре.

Неужели он имел в виду Дока?

Мои мысли несутся водоворотом, и я тянусь к книге, но Фортис отдергивает ее.

– Если хочешь получить обратно свою драгоценность, ты должна ее заработать. Сначала немножко прогуляйся со мной.

– С чего бы это?

Я прищуриваюсь. Лукас неловко ворочается рядом.

– Потому что ради тебя я взорвал Трассу. Чуть пальца не лишился. А сделка есть сделка.

– Хорошо.

Я это сделаю. У меня нет выбора.

Фортис, может быть, и не мерк, но он, безусловно, корыстен. И никакой книги я не получу, пока не отправлюсь с ним к Иконе. Книга исчезнет так же быстро, как и появилась.

– Сначала прогуляемся. – Фортис стремительно поднимается на ноги.

Но я не могу просто так сдаться.

– Фортис. Я должна знать. Что такого важного в этой дурацкой книге?

– Не сейчас. Сначала прогулка на чистом воздухе. Мы проверим нашу Икону, проведем небольшую разведку. А потом уже можно и почитать, сколько тебе будет угодно.

Спорить с Фортисом бесполезно, по крайней мере, продолжать спор прямо сейчас, и потому уже через несколько минут мы шагаем по пыльной улице, прямиком к подножию холмов.

– Он все время идет за нами, ты его заметил? – Я нервно оглядываюсь через плечо.

Поход к обсерватории занял несколько часов, и в последние из них за нами следует некто.

Невысокий, оборванного вида парнишка появился из тени на той же стороне улицы, что и мы, только в квартале позади. Он выглядит как отсевок, он татуирован и грязен. Но он шагает уж слишком целенаправленно и на ходу буквально не спускает с нас глаз.

– Тот парень, – повторяю я.

– Не обращай внимания.

Фортис идет теперь еще медленнее, если такое возможно. Я присматриваюсь к его походке, пытаясь разобраться, не пьян ли он. Ведь то, что мы делаем, можно объяснить только опьянением или безумием.

– А что, если он вооружен? – говорит Лукас, и я чувствую, как ускоряется его пульс. – Один раз сегодня в нас уже стреляли.

– Только один раз? Это прямо-таки разочаровывает, тебе не кажется? Если учесть, сколько времени мы уже идем, а?

Фортис достает из недр своей длинной куртки носовой платок и промокает лоб, а я гадаю, что еще может скрываться в его карманах.

– Все будет в порядке. Мы уже почти пришли, верно, Хакс? – Фортис смотрит на Лукаса, но обращается вовсе не к нему.

Док отвечает с легкостью, как будто вопрос ему задал Лукас:

– Еще один поворот, Фортис. Тебе следует быть осторожным, пока не достигнешь периметра.

– А поле?

– Все системы в действии. Импульсная волна передается в обычном режиме, точно от Иконы.

Сейчас голос Дока звучит как бы издали, потому что мы находимся на улице, вне помещения.

Хотя, конечно, он и в помещении не находится рядом с нами – в буквальном смысле.

Должно быть, он тронулся с места еще до того, как я упала на землю, потому что не прошло и секунды, как он напал.

Тот парень.

Лукас бросился на него с одной стороны, Фортис с другой. Но оба опоздали. А я только и увидела, что нож.

Ножи.

Я визжу и колочу руками и ногами изо всех сил. Мгновением позже нападавший скатывается с меня. Сверкающее лезвие падает в пыль.

– Пресвятая Дева! – визжу я снова и снова. Просто не могу остановиться.

– Дол! – Лукас бросается к изгороди, но Фортис хватает его за ворот рубашки.

– Погоди-ка.

Я наконец умолкаю. И сдерживаюсь, подавляя все еще рвущийся наружу крик. Мое дыхание становится быстрым и прерывистым, но все-таки теперь я молчу.

Парень лежит неподвижно. Хотя его лицо наполовину уткнулось в землю, я различаю, как закатились его глаза. Я придвигаюсь поближе к нему. Он не дышит. Как будто жизнь покинула его тело.

– Похоже, он мертв.

– Любой, кто пересекает линию этой изгороди, умирает. Такое Икона проделывает с любым из нас, – громко сообщает Фортис, но, говоря это, сам пятится от изгороди. Его лицо теперь выглядит изможденным, нервным. – Думаю, мне лучше держаться немного подальше.

Я во все глаза смотрю на внезапно умершего парня, лежащего под сеткой изгороди. Он даже не успел полностью пробраться под нее.

Лукас тащит его за ноги, выволакивая наружу. Потом распахивает на парне куртку, проверяет карманы. И достает какой-то помятый лист бумаги, сложенный пополам. Но прежде чем Лукас успевает его развернуть, Фортис выхватывает у него лист и читает сам.

– Судя по всему, это награда за твою голову. Всего тысяча монет? Дешево. Они так нам весь рынок обрушат. – На лице Фортиса написано отвращение. – Грабитель с большой дороги, вот он кто.

– Фортис!

– Да. Должно быть, он тебя узнал и подумал, что может срубить несколько монет.

– Да кто бы стал платить за мою голову?

Лукас тянется к бумаге, но Фортис отводит руку в сторону. И листок исчезает, как и многое другое, в необъятных складках его длинной куртки.

– Думаю, за этим стоит вовсе не Посол. Она, скорее всего, и не знает ничего.

– И что в таком случае это означает? – хмурится Лукас.

– Возможно, ничего. Разве что тебе следует помнить Юлия Цезаря.

– Почему бы это?

– Не врагов в Сенате следует бояться. Больше шансов получить удар ножом в спину от кого-нибудь из самых близких.

– Отлично. Мне сразу стало гораздо легче. – Лукас явно рассержен.

– Не стоит благодарности. Но тем не менее я буду присматривать за тем, что происходит вокруг тебя, и сообщу, если что-то пойдет не так. Пожалуй, стоит заплатить Каталлусу. Он уж точно головорез, это я отлично знаю. – Фортис сминает в ком свой носовой платок и засовывает его обратно в карман. – Бедняга. Он, наверное, решил, что это и для него безопасно. Он ведь видел, как Дол сунулась под сетку. – Фортис еще немного пятится, подальше от меня. – Ну, давайте не будем больше тратить на него время. Вам пора идти, вам обоим. А уж я к вам не присоединюсь, спасибо за приглашение. Придется вам самим о себе позаботиться.

Я чувствую, как стремительно работает его мозг. «Они могут войти внутрь, – думает он. – Они могут выжить внутри Иконы. У них иммунитет. На них Икона не действует».

Я ощущаю все это, и на моем лице отражается сомнение.

Фортис смотрит на меня с усмешкой:

– Ох, извини. Иной раз я забываю, с кем имею дело. Что ты можешь заглянуть в мое сознание так же легко, как в хрустальный шар.

– Это не так действует. Не всегда.

– Вот и отлично. Значит, как в симпатичный большой стеклянный стакан. Малость треснувший, как и сам старый Фортис.

– Фортис, что все это значит? – Я внимательно смотрю на него. Мне хочется, чтобы он хоть разок был просто с нами откровенен.

– Что все это значит, я элементарно не знаю. – Фортис ни на мгновение не задумывается. – Может, ты мне скажешь, когда вернешься. Так что вперед! Вверх по склону, моя храбрая малышка Грасси! – Он делает жест в сторону Лукаса. – Впусти в ворота своего дружка – и вперед!

– И что мы будем делать там, наверху? – Я смотрю в сторону Иконы, хотя и не могу ее видеть. Не отсюда. Нам нужно подняться вверх по склону.

– Не знаю.

Лукас поднимает руку и обращается к своему запястью:

– Док, хоть ты имеешь представление о том, что мы ищем?

Голос Дока потрескивает – связь плохая:

– Основываясь на том, что нам известно, ты должен суметь отыскать некое физическое пространство, ориентировочно – пункт управления, Лукас. Некий источник энергии, который связан со всем зданием. Даже если технология не имеет ничего общего с техническими характеристиками энергоснабжения Посольства.

Фортис хватает Лукаса за руку и сдвигает повязку с запястья:

– Старина Хакс прав, но он не слишком-то сможет тебе помочь, особенно за оградой. Там зона радиомолчания. Влияние пульсации Иконы.

– Все понял.

Лукас окончательно освобождает свое запястье. Потом нажимает кнопку на манжете, и вокруг становится как будто еще тише.

Док исчезает.

Фортис хлопает Лукаса по плечу:

– Помни вот что. Там все не из нашего мира. Не ожидай, что увидишь нечто такое, что будет похоже на знакомые тебе вещи.

– Я уже сказал: понял!

Лукас так же злится, как и я. Когда я отпираю ворота изнутри, он едва не спотыкается о какую-то старую кость.

– Поосторожнее, – предостерегаю я, но он лишь ожигает меня бешеным взглядом.

Что ж, ситуация такова, что у кого угодно испортится настроение.

Но мы не останавливаемся. Мы не можем. Поэтому мы молча шагаем. Наконец пустые дома расступаются перед идущей вверх дорогой, потом дорога превращается в широкую тропу, а тропа переходит в узкую стежку на склоне горы. Мы идем и идем, пока все вокруг не дичает окончательно. Высохшие остатки некогда густого мха и сгнивший папоротник навалились на мертвые деревья по обе стороны извивающейся тропинки. Теперь я понимаю, откуда взялось название той улицы – Мшистый Папоротник.

В висках у меня начинает стучать.

Лукас показывает на остатки деревянного указателя. Видна часть стрелки и буквы «РИЯ».

– Там. Там самый крутой подъем, должно быть, он и ведет к обсерватории.

– Что ж, веди.

К тому времени, когда мы добираемся до подножия холма, у меня болит сердце, стучит в висках, в ушах стоит звон, из них сочится кровь. Фортис исчез.

– Проклятый торгаш!

Лукас в бешенстве, да и я тоже. Моя книга – моя тайна – исчезла вместе с мерком. Но, по крайней мере, он оставил браслет Лукаса, повесив его на изгородь.

Лукас показывает в небо, и тут я слышу звук. Фрили приземляется прямо за воротами. Воздух бешено несется по пустынной улице, шум становится таким громким, что я зажимаю уши ладонями. Вертушка сдувает сухие листья вокруг нас, и я не хочу смотреть туда и видеть, сколько еще новых костей откроется взгляду.

– Должно быть, Док послал ему координаты! – кричит Лукас сквозь грохот мотора, и мы выскальзываем за изгородь.

Мгновением позже дверь вертолета уже с лязгом задвигается за мной, и мы взлетаем и мчимся прочь от парка. Я начинаю дрожать – так сильно во мне чувство облегчения и так тяжело было ощущать действие Иконы.

Я вижу, как Лукас откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза. Он теперь тоже это ощущает. Освобождение. Пространство. Икона неохотно отпускает нас, хотя и не хочет. Я очень остро это чувствую, но мы взлетаем в небо, как последняя везучая птица.

За ужином вечером этого дня мы все четверо почти не смотрим друг на друга.

Тима не разговаривает ни с Лукасом, ни со мной. Ро не разговаривает с Лукасом. Лукас не разговаривает со мной. Я не говорю с ним. И, окончательно ухудшая дело, к нам направляется полковник Каталлус. Как будто чтобы бесповоротно лишить нас аппетита.

Чудесно.

– Хочешь рассказать им, что мы сегодня обнаружили? – Ро смотрит на Тиму, запихивая в рот яблоко почти целиком. – После того, как они сбежали и бросили нас тут?

– Ро! – предостерегающе говорю я. – Тише.

Вряд ли Ро решится сказать что-либо в присутствии полковника Каталлуса. Здесь мы несвободны в разговоре. И он это знает.

Лукас таращится на Ро.

– Вообще-то, нет. – Тима кладет вилку – еда на ее тарелке нетронута.

Полковник Каталлус окидывает нас испепеляющим взглядом и устраивается за нашим столом, рядом с Лукасом.

– Слышал, Лукас, ты сегодня покидал территорию Посольства. – Полковник берет острый нож и втыкает его в кусок мяса, утопающий в бледной подливке. – И ты тоже, Долория. Хотя должен сказать, я был удивлен тем, что ты позволяешь себе такую же свободу, как мистер Амаре. Не имея такой же… следует сказать – защиты… как у него.

Угроза. Ну конечно.

Полковник ест, а я слышу, как чмокают его губы и постукивают зубы. Мне хочется посоветовать ему, чтобы он ел руками. Это выглядело бы более цивилизованно.

– Да, кстати, Лукас, ты обсуждал свое маленькое дневное приключение с Послом?

– А надо?

– И немедленно. Ты разве не получил ни одного из моих сообщений?

Лукас с усталым видом поднимает руку с кожаным браслетом:

– Как будто я мог осмелиться снять этот наручник! Вы бы тогда послали за мной целый взвод охраны.

Полковник Каталлус не улыбается. Его губы сжимаются в тонкую злобную линию.

– Она весь вечер пыталась поговорить с тобой.

– Забавно. Вы ведь нашли меня без труда.

– Лукас, прекрати!

– Я не доволен. Но я здесь, если я ей нужен. – Он сегодня так же раздражен, как Ро.

– Она сильно встревожена, и я понимаю ее. Не представляю, какая мать была бы рада слышать, что ее единственный сын сбежал в посольский город только для того, чтобы в него стреляли бунтовщики-грассы.

Кусок хлеба застревает у меня в горле. Это что, правда? В нас стреляли грассы?

Полковник Каталлус кивает в мою сторону. Но я его не интересую, сейчас – нет. Не так, как интересует Лукас.

Я снова изучаю медали и ленточки на мундире полковника. Сверкающие бронзовые крылышки на лацкане отражают свет.

Ро ставит на стол свою кружку:

– Это были не грассы.

Он смотрит на полковника Каталлуса, а тот отвечает яростным взглядом.

– Я рад, что у вас есть мы и что мы можем побеспокоиться о вашей безопасности, Фьюро. Именно поэтому я провожу вас в ваши комнаты, как только вы поедите. И никто не покинет свои помещения до тех пор, пока мы не разберемся окончательно в этом маленьком дневном происшествии. – Полковник улыбается нам холодной, как зима, улыбкой. – Понятно? Потому что я могу подобрать для вас несколько камер в тюрьме, если вам покажется, что там надежнее.

Тюрьма. Еще одна угроза.

С этими словами полковник Каталлус уходит, предоставляя нам сидеть, надувшись.

Тима складывает свою салфетку и кладет на стол перед собой:

– Ро, хочешь зайти в мою комнату после ужина? Уверена, никто не станет возражать, поскольку не только у нас здесь неприятности.

Ро замирает, не донеся до рта половинку печеной картофелины.

– Я? С тобой? Что я такого натворил?

– Ничего. Я подумала, мы могли бы немного поболтать, получше узнать друг друга. Поскольку нам сегодня пришлось так много времени провести вдвоем. – Тима пытается поиграть ресницами, но выглядит это так, словно ей в глаз попала соринка. – И добавлю, что подразумеваю кое-что большее, если ты еще не понял.

Она скрещивает ноги, и я вижу, что она сделала татуировку на лодыжках. Выглядит так, словно на ней надеты носки. Стежки ровные, каждый похож на маленькую скобку. Красное и белое, желтое и зеленое. Новая татуировка заставляет меня задуматься.

Тима сходит с ума?

Ро сдерживает смех.

– Ладно.

Он бы никогда не прикоснулся к ней, и у него на то свои причины. Но Лукас этого не знает, и я подозреваю, что Ро не возражает, чтобы тот предположил нечто эдакое.

– Тима… – начинает было Лукас.

Но она перебивает:

– Отлично. Идем. Можем поговорить. И я уже сказала, что возможно кое-что еще. Не разговоры. – Она встает.

– Сядь! – делает новую попытку Лукас.

Тима не подчиняется.

Ро переводит взгляд с меня на Тиму:

– Конечно. Мы вполне можем поговорить. Мне это нравится. – Он усмехается и тоже встает, сминая свою салфетку и позволяя ей упасть прямо на тарелку.

Я качаю головой. На лице Лукаса – отвращение.

– Послушай, Тима… Я же сказал, мне очень жаль.

Тима не обращает на него внимания. Они с Ро покидают столовую.

– Ну? – спрашиваю я Лукаса.

– Что – ну? – пожимает он плечами.

– Мы должны пойти за ними.

– Я так и подумал. Док?

– Да, Лукас?

– Запри личную комнату Тимы. Сделаешь? Боюсь, я там оставил кое-что токсичное, и мне необходимо ее предупредить. – Лукас вздыхает, а я стараюсь сдержать улыбку.

– Начинаю сканирование комнаты на предмет токсинов.

– Нет-нет. Док, там нет ничего такого, что можно обнаружить сканированием. Это… Это другой тип яда. Нечто новое. Незаметное. – Губы Лукаса дергаются, и я начинаю думать, что он ужасно веселится.

– Понимаю. Лукас, есть ли у этого яда название? Мне нужно внести его в каталог и в краткое руководство справочной системы Посольства.

– Да. Он называется… Amici Nex. – Лукас смотрит на меня, приподняв одну бровь. – И это настоящая заноза в заднице.

Снова звучит голос Дока:

– Я понимаю. Смерть Друга. Странное название, не так ли? Не похоже на все прочие. Oleandrin. Nerine. Nitriles. Isocyanides. Methanidiol.

– Знаю. Но он действительно не похож на все остальное. Он тебя достает тогда, когда ты меньше всего ожидаешь, и определенно смертелен.

Тишина. Потом из решетки доносится голос Дока:

– Дверь заперта. Я наложил на вход десятый уровень защиты по общей классификации. Желаешь ли ты, чтобы я предупредил Тимору?

– Нет, я сам. Спасибо, Док. Ты настоящий спасатель.

– Учитывая природную чувствительность Тиморы к опасным воздействиям, я понимаю, тебя это должно огорчить. Прошу, Лукас, приступи к предупреждению.

– Я это и делаю. – Лукас встает и кивает мне: – Идешь?

Я смотрю на ряд солдат-симпов, выстроившихся у двери.

– Конечно. И я, и вся армия твоей матери.

Мы с Лукасом – и не меньше пяти солдат – отправляемся к комнате Тимы, которая находится по пути к нашим собственным комнатам. И тут слышим крик на лестнице, двумя этажами выше. Когда мы добираемся до нужного коридора, я сквозь прозрачную дверь вижу, что Тима и Ро стоят перед комнатой Тимы и Тима злобно уставилась в потолок.

Лукас останавливается на лестничной площадке и оборачивается к охранникам.

– Оставьте нас, – говорит он медленно и отчетливо, низким ровным тоном. – На пять минут. Именно столько мы будем отсутствовать. А потом каждому, кто спросит, вы ответите, что мы в своих комнатах. Все четверо.

Мне невыносимо наблюдать за Лукасом, когда он сосредоточивает взгляд на солдатах. Его зрачки начинают расширяться, и я просто отвожу взгляд, когда ощущаю знакомое уже теплое притяжение.

Теперь, когда я знаю, чего это стоит Лукасу, мне трудно такое видеть.

– Вы можете поклясться, что заперли нас и выбросили ключи. Потому что вы так и сделаете. Вы знаете, что это правда. – (Я улавливаю последний след ослепительной улыбки Лукаса.) – Я все понятно объяснил? Есть вопросы?

Ни у кого никаких вопросов нет. Их никогда ни у кого не бывает.

Дверь скользит, закрываясь, и я осматриваю комнату Тимы. Я замечаю знакомые круглые решетки, но они вырваны с корнем, из дыр свисают провода.

Тима прослеживает мой взгляд и пожимает плечами:

– Не люблю, когда меня подслушивают, будь то люди или машины.

– Согласен, – одобрительно кивает Ро.

– В любом случае здесь мы можем говорить.

– Так говори, – ровным тоном произносит Лукас.

Он не хочет ничего слышать, но не может в этом признаться. Перед нами не может.

Тима бросает на него обиженный взгляд:

– Говорю. То есть скажу. Слушайте. Наши дни рождения – это один и тот же день, потому что нас изготовили в одной и той же лаборатории в одно и то же время.

Тима хватает пульт маленького цифрового экрана, дрожа от страха и возбуждения.

Брут облизывает ее руку, и девушка почесывает его за ухом.

– И вот, основываясь на этом открытии, а не просто на пустых размышлениях, должна добавить, – Тима делает паузу, чтобы окинуть всех нас взглядом, – я и сделала несколько предположений насчет того, почему все мы здесь. Почему отличаемся от других. Думаю, у нас гораздо больше общего, чем просто день рождения.

Мы сидим на полу, а открытое серебристое устройство лежит между нами. Еще четыре находятся неподалеку, сложенные в стопку.

– Погоди, давай еще раз. Ты сказала – изготовили? Ты имеешь в виду – слепили, как котлеты? – Это говорит Ро.

– Я просто поверить не могу, что не додумалась до этого прежде. Это же все объясняет, по крайней мере, объясняет наш день рождения. Мы все – из одной лаборатории!

– Только не я, – возражает Ро. – У меня нет вашего дня рождения.

– Ты просто о нем ничего не знаешь. Но вот здесь есть документы о неких Костасах, я тебе покажу.

Она вставляет в паз маленькое записывающее устройство. И тут же на экране появляется текст, и Тима, продолжая говорить, начинает быстро его перелистывать. Слова буквально летят по экрану.

– Я не знаю, почему отсутствуют полные отчеты. Справочная система ничего не объяснила.

– Конечно, они отсутствуют, – мрачно произносит Лукас.

Вид у него изможденный, как будто он уже понимает, что совершенно не хочет слышать ничего из того, что собирается сказать Тима.

– Но я отыскала документы о плате нашим родителям. Венди и Руперт Костас. – Тима смотрит на Ро. – Мария Маргарита и Фелипе де ла Круз. – Она смотрит на меня. – Питер и Лия Ли – это мои родители. – Тима поднимает голову. – И некая Лета Амаре. Думаю, мы все знаем, кто это.

Брут гавкает.

– Мы – какой-то научный эксперимент? Нечто вроде… исследования? – Ро обхватывает голову ладонями, как будто боится, что она взорвется. – И я просто еще одна частица технологии симпов?

– Нет, не симпы, – очень медленно произносит Тима. – Это человеческая технология. – Она окидывает нас взглядом. Ждет.

Лукас соображает первым:

– Это не могут быть симпы. Мы все родились за год до того, как явились Лорды, – тихо говорит он.

Медленно, очень медленно суть этой истины начинает доходить до всех нас.

– А это значит, что кто-то знал о том, что должно случиться, знал задолго до того, как все произошло. – Я почти не могу поверить, что эти слова вырвались из моего собственного рта.

– Кто-то знал, что к нам явятся эти ублюдки! – Ро присвистывает.

Тима продолжает:

– Есть и еще кое-что. Когда я заглянула в файлы Каталлуса, то обнаружила нечто похожее на личный тайничок. Там была большая папка под названием «Дети Икон». Поскольку файлы в ней имели гриф «Для Посла лично», я предположила, что Каталлус их просто украл. Файлов там множество, и у меня хватило времени скопировать лишь несколько из них. О нас. И о Лордах. – Тима берет другую флэшку и вставляет в приемное устройство под экраном.

Я замечаю, что не дышу.

– Некоторые из них выглядят так, словно это результат сканирования каких-то страниц… Полагаю, из той самой книги, которую потеряла Дол. Если это так, она права, книга действительно похожа на какую-то тетрадь.

Тима выделяет и увеличивает несколько страниц. Я вижу, что это напоминает рукопись какого-нибудь безумного ученого – на страницах кляксы, какие-то рисунки и схемы, которых я не понимаю.

– Это действительно исследование очень высокого уровня, оно превосходит все то, что я изучала. Математические формулы, электрические схемы, генетические коды и множество отрывочных рассуждений о ДНК.

– Ну, теперь ты просто несешь какую-то чушь, – качает головой Ро.

– Отлично, позвольте все разъяснить попроще. Для Фьюро. – Тима вздыхает и очищает экран. – Кто-то действительно заранее вычислил появление Лордов. Кто-то узнал об Иконах и о том, что они могут сделать. – Тима выводит на экран другой файл. – Вот посмотрите. Насколько я могу понять, это запись сообщений от Лордов. Кому-то на Земле. До того, как они сюда добрались.

Лукас присматривается:

– Что? Но разве такое вообще возможно? В Тот День произошло совершенно неожиданное нападение. Никто не понимал, что происходит, пока не стало слишком поздно.

– Не знаю, – качает головой Тима, – у меня не было времени прочитать все файлы. Но все выглядит так, словно кто-то действительно общался с Лордами и решил им помочь.

Ро наклоняется вперед, его лицо мрачнеет:

– Кто? Каталлус?

– Невозможно определить. Но кто бы ни составлял вот эти заметки, он также очень многое знал о работе человеческого мозга. Знаете, как Иконы убивают людей и уничтожают все вокруг себя? Посмотрите сюда. – Она выводит на экран что-то новое. – Здесь сказано, что с небольшой помощью люди могут делать то же самое. Или, если точнее, нечто противоположное. И думаю, мы для того и предназначены.

– Значит, мы нечто вроде анти-Икон? – Я задаю этот вопрос, и Ро недоуменно смотрит на меня.

Тима кивает:

– Тот, кто знал, что к нам летят Лорды, вычислил и то, как создать людей, не только обладающих иммунитетом к Иконам, но и способных отключить их.

– Но такое невозможно… – Лицо Лукаса заливает смертельная бледность.

– Безумие какое-то, – поддерживает Ро, качая головой.

– Вы хотите сказать, это неслыханно, – вздыхает Тима.

Я искренне восторгаюсь ею и одновременно пытаюсь осмыслить услышанное.

– Хорошо, но если подумать, сколько времени могло понадобиться, чтобы создать четыре человеческие эмоциональные бомбы? Сколько нужно было провести экспериментов?

– Если все правда, то дело должно было занять много лет, прежде чем завершилось созданием нас четверых. – Тима говорит, а ее взгляд мечется из стороны в сторону. – Представьте только, какие были нужны ресурсы, сколько нужно было разработать планов и программ, сколько потребовалось информации для того, чтобы понять, как именно нас сотворить, не говоря о том, когда. Необходимо было знать, когда мы понадобимся для борьбы.

– Ты думаешь, наши родители все знали? – У меня кружится голова.

Для Ро все это уж слишком. Он буквально дымится.

– Мои родители погибли в Тот День. Они не имели отношения ни к каким секретным планам. Они бы ни за что не стали связываться с Посольствами!

– Откуда тебе знать? – огрызается Лукас. – Если учесть, что они давно мертвы и все такое?

– Да лучше уж им быть мертвыми, чем работать в Посольстве ради этих безликих паразитов! Не знаю, как бы я тогда жил, Пуговица! Если бы я оказался на месте вроде твоего…

Лукас бросается на него, но Ро готов к атаке. Через секунду они уже катаются по полу, сбивая стопки книг, разрушая аккуратное гнездышко Тимы. Брут, отчаянно лая, носится вокруг них. Тима хватает видеоприставку. Ро наваливается на Лукаса.

– Прекратите! Прекратите! – кричит Тима, пытаясь втиснуться между ними.

Но им не до нее, и потому Тима плотно закрывает глаза, готовясь к удару.

Ро с Лукасом почти налетают на нее – и вдруг оба с шумом падают на спины.

Я замираю, потрясенно глядя на них. Парни растеряны не меньше, чем я.

У Ро течет кровь из носа, а у Лукаса разбита губа.

– Это что такое?

– Это то, что вы оба идиоты.

Брут рычит, и Тима подхватывает его на руки. Хотя он уже взрослый пес, размерами не превосходит щенка.

– Ты меня сбила с ног, даже не прикоснувшись. – Ро смотрит на Лукаса, тот пожимает плечами. – Нас обоих.

– Вы заслужили. Тот, кто смастерил вас в лаборатории, явно забыл вложить в вас мозги, в вас обоих.

У Тимы такой вид, будто ей хочется самой отлупить и того и другого. Я осторожно подхожу к ней и подбираю с пола упавшую железную коробку. В моей памяти вспыхивает картина: Тима в комнате для испытаний. Я не знаю, как она это сделала, но похоже на то, что она и не пыталась анализировать свои способности.

– Тима, забудь! Они просто придурки.

Лукас хмурится:

– Ты действительно думаешь, что нас кто-то нарочно создал, да еще и в одно и то же время, чтобы мы стали чем-то вроде тайного оружия?

– Во всяком случае, похоже на то, – кивает Тима.

Ро явно обрадован.

– Ну, мне только и надо знать, кого и что мы вроде как должны уничтожить – где, когда и как. – Он смотрит на Лукаса с насмешливой улыбкой. – И у меня есть отличная идея, от кого и чего я был бы рад избавиться в первую очередь.

Я бросаю на него бешеный взгляд:

– Прекрати его задирать!

Ро подмигивает мне:

– Да кто задирает? Я готов! Наверное, можно сказать, я просто родился готовым к драке!

Настроение Ро улучшается с каждой минутой, и я догадываюсь почему. Но Ро ничего больше не может сказать, потому что Лукас его перебивает:

– Это просто глупость. Нет никакого тайного заговора. Почему вы решили, что вся планета погибла для того, чтобы мы выжили?

– Лукас! – Тима кладет ладонь на его руку.

– Да, мы все родились в один день. Но это и все! Все, что нам известно. Дата. И что она может означать? Ну, кроме того факта, что нашим матерям понадобилась помощь при нашем рождении? Моя мать находилась в людном офисе в момент, когда я решил родиться. Конечно, ей обеспечили наилучшую медицинскую помощь, отвезли в больницу. Это не преступление!

– А никто и не говорит. Но ты должен всмотреться в факты, Лукас, – с грустью произносит Тима.

– Мне известны факты, Тима! Ты только что их сообщила.

– Я не об этом. Не о том, что мы были выращены в какой-то лаборатории. Подумай о том, что это означает.

Я вижу, как стремительно мчатся ее мысли. Вижу, как она выстраивает связи – от идеи к идее, от пункта к пункту.

– Кто-то в нас нуждается, – медленно произношу я.

Тима кивает. Она ничего не говорит, но я знаю, что она думает. У нас есть некая цель. Мы имеем какое-то значение. Мы можем что-то сделать, даже если кому-то всего лишь кажется, что мы можем это сделать.

Ро мрачнеет:

– Значит, мы должны просчитать наш следующий ход. Потому что он нам предстоит. Кто бы нас ни создал, он создал по какой-то причине. И нам нужно только разобраться, что это за причина.

Ро многозначительно смотрит на меня. Он хочет, чтобы я рассказала Тиме о том, что мы видели возле Иконы, и я намерена это сделать. Хотя по-прежнему не вижу в том никакого смысла.

– Но почему именно Посол? – говорю я. – Зачем бы ей захотеть создавать нас, когда и ей, и всему Посольству только того и хочется, что управлять нами? Мы для них угроза. Мы всегда были угрозой.

Я думаю о сегодняшнем дне. Мы единственные Дети Икон, насколько нам известно. Только мы можем противостоять Иконам и Дому Лордов.

– Может быть, они боялись, что мы все кончим тем, что окажемся в рабстве. Может быть, они – или кто-нибудь из них – скрывали свои истинные цели. И они подготовили нечто вроде тайного запасного варианта, на тот случай, если Тот День будет не таким, как предполагалось. На тот случай, если явятся Курьеры и разрушат весь наш мир. – Тима говорит медленно, но мои мысли несутся стремительно, в том же темпе, что и мысли Тимы.

– Так оно и вышло… – бормочет Ро.

– Но кто? – спрашиваю я, хотя уже знаю, что ответа у Тимы нет.

И никто из нас не знает ответа, пока не знает. Но мы его найдем.

– Вы все с ума посходили вместе с ней, – говорит Лукас.

Я касаюсь его руки:

– Лукас… Она права.

Лукас не желает ни на кого смотреть.

Тима вскидывает руки:

– Но ведь для вас неважно, что именно я говорю, так? Это нелогично. Вы просто не хотите меня слушать, вы даже ее не хотите слушать!

Мне требуется чуть ли не целая минута, чтобы сообразить: Тима говорит обо мне.

Лукас смотрит на меня и качает головой:

– Ты неправильно мыслишь. Ты видишь то же, что вижу я, но ты не понимаешь. Никто из вас не понимает.

– Так объясни. Помоги мне понять, Лукас.

– Нет смысла. Ты не в себе, ты сумасшедшая. Вы все сумасшедшие. Я не желаю никак в этом участвовать.

Лукас прав. Я действительно чувствую себя не в себе.

Я ощущаю множество всего, но безумие в это число не входит.

В эту ночь я не могу уснуть. Я боюсь, что, если засну, мне начнут сниться сны. Я боюсь, что, если мне начнут сниться сны, я увижу Тот День. Только теперь я уже знаю, как выглядят Иконы, знаю, как они ощущаются, и знаю, что мне не пережить такого сна.

В эту ночь я беззащитна. В конце концов я засыпаю, сидя в постели, щипля себя за руки, пытаясь остаться бодрой.

И мне снится Тима.

Мы все трое сидим в мрачной, серой камере посольской тюрьмы, в точности как предполагал Лукас. Бетонные стены, основательная железная дверь, отвратительная раковина и унитаз – вот наша единственная компания.

Мы ждем в холодной, сырой тишине.

Именно я нарушаю ее:

– Мне бы следовало сообразить. Мы не можем сбежать от симпов.

– Почему это? Сбегали же раньше, – пожимает плечами Ро.

В моей памяти звучат шаги охранников, выходящих из тени под лестницей. Перед мысленным взором стоит лицо Лукаса, пытающегося воздействовать на них. Его глаза изумленно расширяются, когда он понимает, что не в состоянии как следует сосредоточиться.

Я смотрю на грубые наручники на своих запястьях. Кожа под ними розовая, воспаленная. Да, вот я и снова сижу в кандалах, точно так же, как в ту ночь, когда впервые очутилась в Посольстве.

Слова Тимы звучат очень тихо:

– Нет. Она права. Ты побежишь, и они убьют тебя.

После того как я видела гибель падре, после безжизненно упавшего рядом со мной предсказателя, после мгновенной смерти моего преследователя там, в парке, я даже и пытаться не стану сбежать. Но, сидя здесь, я гадаю, а не должна ли я это сделать?

– Мне очень жаль, – в отчаянии говорю я.

– Да? Конечно. Я-то никогда не доверял им.

Ро пристально смотрит на меня поврежденным глазом и морщится от боли, когда наклоняется вперед. Его рубашка изорвана и окровавлена.

Я отвожу взгляд:

– Мне просто невыносимо видеть тебя таким.

– Таким? Да ладно, ерунда. А вот тот парень… те парни – их состояние определенно похуже моего.

Ро пытается поднять руку над головой в своем жесте победы, но наручники не позволяют ему сделать это, и Ро сдается.

Тима сидит, опустив голову, сжавшись в комочек. Она говорит сама с собой:

– Я не могу здесь оставаться. Мне нужно вернуться к Бру. – Она таращится на наручники, дергает их туда-сюда. Когда она наконец заговаривает громче, то словно бы и не замечает меня. – Дол знает, почему мы здесь, Ро. Она прошлым вечером была с Лукасом, а его здесь нет. Даже ты в состоянии вычислить, в чем тут дело.

Ро смотрит на Тиму:

– Или, может быть, наш супершпион Док уже разобрался в библиотеке. Ты ведь не вернула на место все те коробочки?

Я повышаю голос:

– Ты и сама ничего такого не думаешь. Лукас пришел, чтобы предостеречь меня… предостеречь всех нас, только он опоздал.

– Если он так хотел предупредить нас, то почему оказался в твоей комнате, а не в моей или Ро? Мы ничего не сделали. Мы не должны быть здесь! – Глаза Тимы сверкают.

– Он… Лукас… – Я продолжаю говорить, сама не веря собственным словам. – Он все рассказал Послу. О том, как мы ходили к Иконе, и о том, что Тима узнала из архивных записей, и о планах Фортиса. Все.

Рот Тимы открывается сам собой.

– Д-должно быть, у него были веские причины… – бормочет она. – Множество причин. Он не хотел, чтобы мы в это ввязывались. Не хотел, чтобы его жизнь изменилась. Не хотел, чтобы мы причинили вред его семье…

– Тима, ты сама-то себя слышишь? Очнись! – Ро встает и принимается шагать по камере. – Я так и знал, что ему нельзя доверять. Это он все подстроил. Чтобы все погубить. Нас, Сопротивление, Фортиса. Нас просто продали! – Он колотит в дверь.

Я вижу, как проминается и кривится металл. Я вижу, как кулаки Ро становятся красными от крови. Но я слишком измождена, чтобы остановить его.

Пока мы сидим в полутьме, я обдумываю наши возможности.

– Послушайте… Я знаю, что нам всем не хочется говорить об этом, но Лукас…

– Грязный мошенник? – Ро снова ударяет в дверь.

– Но думаю, мы должны обсудить. – Я смотрю на них по очереди. – Тима, есть ли хоть самый малый шанс уничтожить Икону?

Тима смотрит в пол, собираясь с мыслями:

– Вообще-то, да. Очень небольшой. Тут слишком много переменных. И нам понадобится помощь. Я не люблю рисковать, но я бы попыталась.

– Кстати о риске. Что, если Лукас прав и Лорды в таком случае отомстят? Подумайте, какое множество людей может погибнуть. Не только мы одни подвергнемся опасности.

– Об этом я уже думала, – возражает Тима. – Но что, если Лорды нуждаются в нас или, по крайней мере, в ком-то из нас? Подумайте об их стройках. – Она некоторое время молчит. – И если рассуждать тактически, для нас лучше всего сделать ход прямо сейчас, пока мы еще остаемся элементом неожиданности. То есть уже не совсем, но хотя бы частично.

Я смотрю на Ро. Он сидит с закрытыми глазами, прислонясь спиной к двери, прижав к себе разбитые руки… служащие ему отлично.

– И?.. – Я бросаю на Ро многозначительный взгляд.

– Ну, Дол, тебе незачем спрашивать меня, что я думаю. Я всегда хотел ухватить шанс сразиться с этими Безликими. И если он нам подвернется, я не упущу его и не стану оглядываться. – Ро снова ударяет кулаком в дверь, чтобы подчеркнуть свои слова.

– Согласна, – киваю я.

Мы знаем, что думает Лукас. Теперь мы знаем и то, что думает каждый из нас.

Потом раздается стук в дверь снаружи. Ро замирает, уставившись на нее. Я чувствую знакомую волну тепла и гадаю…

Чей-то голос прорывается в камеру:

– Эй, поспокойнее там! И перестаньте ломиться в дверь. Ро, если ты проломишь ее над моей головой, Ро, я не сумею ее открыть.

– Фортис?

Я вскакиваю, прижимаюсь ухом к железу. Никогда не была так рада слышать голос мерзкого мерка.

Ро ухмыляется. И даже Тима, похоже, испытывает облегчение.

Я слышу, как Фортис возится с замком по другую сторону двери.

– Хорошо, что я пришел не с пустыми руками. Эта штука довольно упряма. Даже создается впечатление, что все ушли, а вас там надежно заперли… Не слишком-то гостеприимно.

Я слышу щелчок, как будто удар кремня, а может быть, это зажигается спичка – снова и снова, – а потом следует слабая вспышка света. Запах серы проникает в щель под дверью.

– Отойдите-ка от двери, милые.

Я шагаю назад, отталкивая заодно остальных.

Потом что-то хлопает и вспыхивает свет… Из-под вздрагивающей двери ползет дым. Дверь медленно открывается…

И я вижу в проеме Фортиса и Лукаса.

– Так сказать, кавалерия прибыла!

Фортис выглядит непохожим на себя в полном обмундировании солдата-симпы. Лукас, стоящий рядом с ним, в собственной форме смотрится все же немного лучше.

Никто не произносит ни слова.

Фортис склоняет голову набок и говорит сам себе:

– Спасибо тебе, Фортис. Мы обязаны тебе жизнью. – Он улыбается. – Привет всем, и конечно же, вы очень благодарны.

Я бросаюсь к нему и обнимаю, хотя в моем сознании и мелькает мысль о том, что, когда я видела его в последний раз, он просто бросил нас с Лукасом в Грифф-парке. Но теперь, полагаю, Фортис сравнял счет. Однако никто ничего не говорит Лукасу. Даже Тима.

– Что он тут делает? – рычит Ро.

– Спасаю вас. – Лукас скрещивает руки на груди. – Но, разумеется, если вы предпочтете остаться здесь, милости просим.

– Дай-ка подумать. Предложение серьезное. – Глаза Ро сужаются.

Лукас смотрит на меня:

– Это тебе следует хорошенько подумать. То, что ты делаешь, – самоубийственно.

Фортис вскидывает брови, Ро – кулак.

– Лукас… – начинаю было я, но он меня перебивает:

– Нет! Ты готова сделать именно то, что может уничтожить всю планету. Должен быть способ получше.

Фортис весьма вовремя встает между Лукасом и Ро.

– Эй, все в порядке, детишки! Довольно! Я здесь потому, что ваш друг Лукас сообщил обо всем моему другу Доку, и тот разбудил меня и заставил вытащить из теплой постели мою тощую задницу, чтобы по жуткому холоду добраться сюда и спасти вас, балбесов. – Он машет рукой в сторону двери. – Ну а теперь, если не возражаете, хватит болтать. Лучше двигаться. Идите за мной, или я оставлю вас гнить здесь.

Я ощущаю всплеск адреналина и тревоги. Охранники приближаются.

– Он прав, надо спешить.

Мы идем по коридору, и Фортис отпирает дверь, ведущую в другой коридор – и в тупик. Я смотрю на мерка:

– Это и есть твой план?

Он небрежно откликается, оглядывая стену:

– Ну да, так и есть, вообще-то. Думаю, я с этим справлюсь. – Он посматривает на меня. – Ох, кстати говоря, эта стена, малышка Грасси, – наружная.

Я едва успеваю упасть на пол, когда стена взрывается и я ощущаю, как вокруг меня летят обломки бетона.

Я кашляю. Пыль наполняет мои легкие и щиплет глаза. Я поднимаю голову и вижу, что Ро и Тима уже пробираются сквозь стену, то есть сквозь дыру, которая возникла на ее месте. А Лукас сидит неподвижно, глядя на покрывшую его серую пыль.

Я смотрю на него, но он не обращает на меня внимания.

Отлично.

Я шагаю к дыре, но Фортис перехватывает меня за руку прежде, чем я успеваю нырнуть в пролом.

– Еще кое-что… Хотя я и знаю, что нам надо бежать. Симпы уже недалеко.

– Они узнают, что ты был здесь, Фортис. Что, если мы подвергаем опасности все Сопротивление?

Фортис пожимает плечами:

– Они только и поймут, что сюда явился какой-то мерк и взорвал тюрьму. И что? Это же и есть наш хлеб с маслом, милая. А мерк Фортис никогда бы не упустил столь роскошной возможности. – Он смотрит на Лукаса. – А Медная Пуговица, что сидит вон там, стоит того, насколько все знают.

– Отлично. – Лукас откровенно подавлен.

– Такие уж дела. В плане есть еще одна часть, которая тебе явно не понравится. – Фортис смотрит мне прямо в глаза. – Ты не переживешь побега. На самом деле ты позволишь Хаксу убить себя.

– Не понимаю? – Я вижу, что Фортис не шутит. – Но это бессмысленно. Хакс меня не убьет. Ни Хакс, ни Док, ни Оруэлл, если уж на то пошло. Он даже не живой!

Фортис понижает голос. Впервые он говорит так серьезно, как того требует обстановка:

– Ты ведь не можешь думать, что сбежишь отсюда и после того будешь на свободе бродить среди цветочков, нет? За тобой уже гонятся серьезные псы. Ты, Долория, должна умереть. Ты слишком много значишь. – Он кивает в сторону Ро и Тимы. – Больше, чем остальные. Поверь мне, я это знаю.

И тут меня осеняет. В памяти вспыхивает нечто знакомое.

Я просто не понимаю, как не додумалась до этого прежде.

– Ты хочешь сказать, я должна умереть так же, как ты?

– Это как?

Он знает, о чем я спрашиваю, но желает, чтобы я сама сложила все кусочки головоломки.

– Это ведь ты создал Дока, так? Ты его друг, единственный, кто у него остался. Который как бы умер.

Я пытаюсь припомнить точные слова, но не могу. Я лишь помню, что у Дока был друг и Док его потерял. Фортис. Это должен быть Фортис.

Мерк пожимает плечами, но я не останавливаюсь:

– Это ты дал ему имя. Книжки научной фантастики… и шутки… и латинский язык… все это ты! Док – твой.

– Ах, какая чудесная история, милая моя! Просто прелесть. Но у меня есть к тебе маленький вопросик.

– Какой?

– Ты умеешь стрелять?

Не добавив больше ни слова, он сует мне в руку пистолет и с силой толкает сквозь дыру в стене.

Тут же слышится громкий хлопок – и стена рядом с тем местом, где я только что стояла, начинает обваливаться.

По другую ее сторону – симпы.

Я бросаюсь бежать, а Фортис стреляет. Когда я огибаю угол, то уже знаю, что за моей спиной звучат шаги не только Фортиса.

Краем глаза вижу, что рядом с ним мчится Лукас.

Мы не возобновляем разговора до тех пор, пока не видим впереди лодку Фортиса – ну, по крайней мере, ту лодку, которую он позаимствовал у охраны. Над нами воздух перекрещивают прожектора, разрезая ночь с лазерной точностью.

Я стараюсь не смотреть на пристань, где лицом вниз лежат два солдата, прямо в пене набегающих волн.

– На войне как на войне, – мрачно произносит Фортис.

Он идет по мелководью, по камням, невдалеке от того места, где мы с Ро стояли вчера.

– Вперед! Поспешите, они движутся быстро и их очень много. Они быстрее нас и, к несчастью, лучше вооружены.

Фортис уже в ялике – машет нам. Полы его длинной куртки полощутся на ветру. Ро прыгает в лодку, едва не опрокидывая ее. Я карабкаюсь сначала на камни, потом тоже забираюсь внутрь и сразу осторожно отползаю от борта. Тима и Лукас стоят на берегу.

– Ты идешь? – Тима смотрит на Лукаса, потом на нас.

Он не произносит в ответ ни слова.

– Лукас?

Он качает головой:

– Нет, я не пойду с вами.

Тима кивает.

– Мне очень жаль, – говорит Лукас.

Она бросает на него долгий взгляд, ее серебристые волосы разлетаются на ветру.

– Я понимаю. Но я должна идти.

Тима тянется к Лукасу, чтобы поцеловать его в щеку, а он неловко обнимает ее. Они прижимаются друг к другу, всего на мгновение, но мне приходится отвернуться. Это нечто очень личное, а значит, мне не нужно этого видеть. Или чувствовать.

Может быть, они куда больше похожи на Ро и меня, чем я думала.

Я протягиваю руку Тиме, и Тима принимает ее. Мы не подруги, но и не враги. Больше не враги.

Я тяну ее, помогая забраться в лодку, а Тима через мою голову кричит Лукасу:

– Позаботься о Бруте! Ради меня…

И слышу, как он отвечает:

– Обещаю!

Брут. Только в этот момент я осознаю, что, теряя Лукаса и собаку, Тима теряет единственную семью, какая у нее когда-либо была.

Я оглядываюсь на Лукаса. Его серо-зеленые глаза встречаются с моими серо-голубыми.

Мы не прощаемся. Мы не можем.

Но, очутившись в лодке, я чувствую Лукаса, его как бы тянет обратно, в форт. Именно в этом схожи наши различные пути.

Моя мать могла остаться в прошлом, но она все равно держит меня по-своему. Его мать живет в настоящем, и она тоже держит Лукаса.

Так что мне остается лишь уйти. Это все, что я могу сделать.

Лукас выглядит таким маленьким на пустынном берегу, и он становится все меньше по мере того, как мы удаляемся.

– Ты это серьезно говорил… Я хочу сказать, насчет моей смерти?

Я пробираюсь по лодке, пока не оказываюсь рядом с Фортисом. Так близко, насколько позволяют мокрые скамьи.

Тима пристально смотрит назад, на Санта-Каталину. Ро – в другую сторону, на Портхоул.

Фортис не сводит взгляда с береговой линии, одной рукой управляясь с мотором, пока говорит:

– Я это проделал, правда давно. Чертовски трудно, с учетом того, как много у Посольства способов выследить кого-либо. Твои цифровые характеристики, они же везде! Но Хакс может это сделать. Он уже справлялся с такой задачей.

– Один раз? – спрашиваю я, глядя на Фортиса.

Тот кивает:

– Я уже говорил, ты не сможешь быть свободной. Нет, пока не умрешь.

– Ты так легко говоришь.

Фортис поднимает руку, показывает мне запястье. На нем я вижу кожаный браслет, точно такой же, какой носит Лукас.

– Так ты… – Я показываю на кожаную полоску.

Фортис снова кивает:

– Это одно из моих первых изобретений. – Он чуть повышает голос, обращаясь к запястью: – Что скажешь, Хакс? Можешь подогнать все детали?

– Да, Фортис.

Глядя за борт лодки, на темные воды, я думаю о том, как много раз была близка к тому, чтобы цифровые сведения о моей смерти стали настоящими. Та сбившаяся с пути пуля могла настигнуть меня вместо старика-предсказателя. Икона могла убить меня вместо парнишки у изгороди. Я вполне могла бы даже утонуть вот в этих темных водах, погружаясь все глубже и глубже, пока меня не поглотили бы холод и тишина.

Мне повезло, что я умру не по-настоящему. Кто знает, что ждет меня впереди?

Я отгоняю эти мысли и возвращаюсь к реальности. Я так держусь за скамью, что у меня побелели костяшки пальцев.

– Сколько времени это займет, Хакс? – Вид у Фортиса мрачный.

– Долория умрет через четыре минуты. Это отразится в данных.

В борт лодки ударяет волна, и я еще крепче вцепляюсь в скамью.

– Отлично…

– Кстати, в качестве покойной, каким бы ты предпочла видеть сообщение о твоей смерти? Как некую героическую историю? Или пусть это будет смерть в сражении? Чтобы тебе досталась вечная слава воина, как в Древней Греции?

Я секунду-другую размышляю:

– Нет, что-нибудь попроще.

Простая смерть простой девчонки из поселения грассов.

– Возможность выбора велика, – учтиво сообщает Хакс. – Казнь на электрическом стуле. Отсечение головы. Утопление, что, я уверен, выглядит наиболее подходящим.

Я рассматриваю все варианты по очереди, и меня захлестывает волна чувств. Я не отвечаю.

– Я включу в цифровой отчет запись о твоей нагрудной сумке. Мы найдем ее на месте происшествия. Говоря цифровым языком.

Я не знаю, что сказать.

– Пожалуй, спасибо.

– Хорошо. Я понимаю. Это сарказм. Рассуждения о прекращении человеческой жизни считаются неприятными для людей.

– Именно так. – Я поворачиваюсь к Фортису. – Вот еще что. Почему именно я? Почему ты сказал, что я значу больше, чем остальные?

– Ты еще не сообразила? – (Я качаю головой.) – Просто подожди. Ты поймешь, Долория Мария де ла Круз. – Он усмехается, но его глаза серьезны. – Есть нечто такое, что ты несешь в себе. Наиважнейшее. То, что, как я надеюсь, спасет всех нас.

В моем сознании снова вспыхивает образ старого предсказателя и то, что он говорил о некоей девушке. О той, которая только и имеет значение, но это не я. Я выбрасываю ее из головы, потому что в этой лодке, в этом заливе нет места для чего-либо другого.

– И именно поэтому я должна умереть?

Фортис ничего не поясняет, просто продолжает:

– Они тоже это знают… или узнают вскоре. А когда узнают, то не остановятся, пока не найдут тебя. Поверь мне, малышка Грасси.

Доверься мне, Дол.

Я знаю, что Фортис что-то говорит, но в моей голове звучит голос Лукаса.

– Долория, – окликает меня Док.

– Да?

– Я оцифровал и систематизировал содержимое твоей нагрудной сумки, согласно данным на твою последнюю ночь в Посольстве. Все будет занесено в справочную систему Посольства.

– Хорошо, – говорю я.

– И, Долория…

– Да?

– Мне будет жаль прерывать твою жизнь.

Я улыбаюсь и смотрю на Фортиса, который кажется мне все больше и больше похожим на человеческого двойника Дока. Или, может быть, на его брата.

– Я знаю, Док. Мне тоже жаль.

Я понимаю, как все это горестно, пусть даже моя смерть будет простой формальностью.

Возможно, Фортис прав. Возможно, во мне действительно что-то есть, что-то такое, что заслуживает внимания.

Я надеюсь, что это так.

– Я проверяю все свои программы, чтобы найти подходящие слова, достойные этого события.

– Вряд ли в классике найдется нечто применимое к нашей ситуации, Док.

– Как насчет «прощай»?

Я качаю головой:

– Не люблю это слово. Иногда мне кажется, это вообще единственное слово, которое я знаю.

Мои глаза наполняются слезами. «Наверное, это от ветра, – думаю я. – Я бы ни за что не заплакала на собственных похоронах». И в то же время я ощущаю новую связь со своими родителями и с миллионами тех людей, которые умерли после пришествия Лордов. Я думаю о бессмысленности их смертей.

Я обещаю себе, что моя смерть будет иметь значение.

– Никаких прощаний, Док. – Я откашливаюсь, но мой голос все равно звучит хрипло.

– В таком случае как насчет «привет»?

Я беру кожаный браслет, который Фортис давно уже держит в руке, и подношу к своему уху. И просто киваю.

– Salve, Долория Мария де ла Круз. Мы скоро увидимся снова.

– Salve, Док.

– Дело сделано. Твои файлы устранены и заменены. И насколько теперь известно миру, Долория Мария де ла Круз скончалась сегодня ночью. В этом обвинят бунтовщиков.

Я не свожу глаз с темной бурной воды и гадаю, окажется ли Док прав.

Фортис поворачивается ко мне:

– А теперь открой-ка свою сумку.

– Зачем?

– Мне нужно посмотреть на тот обломок.

– На что?

– Отломившийся кусок Иконы. Который ты принесла в Санта-Каталину.

– Откуда ты об этом узнал?

– Первым это заметил Хакс. Думаешь, можно принести нечто такое в Посольство без того, чтобы не сработали все защитные системы и не начался грандиозный переполох? Он сканировал обломок для меня сразу же, и мы хотим использовать данные для разработки плана нападения.

Я открываю сумку.

Он там, он слегка мерцает в свете луны. Кусок не слишком большой, но я ощущаю его необычный вес с того самого момента, как взяла в руки.

– А, вот он… – говорит Фортис, и его глаза вспыхивают.

Я протягиваю ему обломок. Фортис вертит его в руке, а потом целует.

– Этот маленький красавчик невероятно важен. Мы не знаем, что он в точности такое, но испытаем на нем все виды взрывчатки. Думаю, мы наконец разберемся и придумаем что-нибудь, что достаточно легко нести, но с такой взрывной силой, чтобы проделать наш фокус.

Ро наклоняется вперед на скамье:

– Что-нибудь военное? Рядом с миссией есть заброшенная база, и там я нашел много отличных штуковин.

Фортис кивает:

– Уж поверь, Фьюро, я отлично осведомлен о твоих связях с Сопротивлением грассов. Половина этих шельмецов уже работает с моими людьми. – (Ро усмехается.) – Да, отлично, план мы разработаем уже там. Когда доберемся до кафедрального собора, ты сможешь обсудить с нашей снабженческой командой, как все собрать вместе. И как разнести вдребезги Икону.

Тима нервно дергается всем телом:

– Я много думала о том, как работают Иконы, и совершенно уверена, что все они каким-то образом соединены между собой.

– Мы тоже так думаем, – соглашается Фортис.

Тима глубоко вздыхает:

– Я читала о начале вторжения, о том, что Иконы приземлились за несколько дней до 6/6. До Того Дня.

– Чтобы успеть наладить связь между собой, – задумчиво произносит Фортис.

– Они как паутина, покрывшая всю планету, – замечает Тима. – И как только они объединились – все закончилось.

Я поворачиваюсь к Тиме:

– Когда я была там – по-настоящему близко, – у меня возникло мерзкое ощущение, что эта штука живая. Она как будто знала обо мне, ну или что-то в этом роде. – Я прекрасно понимаю, как звучат мои слова, но при этом уверена, что просто должна все сказать. – А… живое ведь может умереть, так?

– Умная девочка, – согласно кивает Фортис.

Тима от возбуждения подпрыгивает так, что едва не вываливается из лодки:

– Я не понимаю, почему мы раньше этого не поняли! Все же очевидно! Мы должны разорвать связь между ними!

– Возможно, ты и права. – Фортис поглаживает подбородок.

Ро поднимает голову:

– То есть ты считаешь, что, если мы уничтожим их один за другим, вся сеть ослабеет. И постепенно разрушится.

– Насколько нам известно, – уточняет Тима.

– Но сколько их всего? – Ро смотрит на Фортиса.

– Тринадцать, – хмурится Фортис.

Это слово звучит для меня как смертный приговор. Но я отказываюсь его принять. Я ведь уже умерла сегодня.

И потому я улыбаюсь:

– Отлично. Номер первый, а вот и мы!

Но мы ни слова не говорим о Доме Лордов. О серебристых кораблях, разрезающих наш горизонт, скользящих над городом и поперек нашего солнца.

И о весьма реальной перспективе неудачи мы тоже не говорим, и о том, что можем оказаться в ответе за превращение Хоула в Безмолвный Город.

За смерть людей от рук нелюдей, причем в катастрофических масштабах.

Мы не говорим о возмездии.

Я стараюсь даже мысленно не произносить этого слова.

Да и зачем бы мне? Что значат слова для Безмолвных Городов?

Но то, чего мы не произносим сегодня, звучит гораздо громче, чем то, что мы говорим.

Не знаю, как долго я сижу, онемевшая и потрясенная.

Брут скулит, пока наконец не заставляет меня вынырнуть из тумана, и только тогда я оглядываюсь по сторонам.

Плотный серовато-белый пепел осел везде, покрыл сухие деревья, камни, землю. Черный дым клубится в воздухе, и я вижу лишь на несколько футов вокруг.

Ро стоит молча, глядя на вершину холма.

Я думаю об огромной ране, которую мы нанесли этой горе, о людях, которым пришлось умереть здесь из-за Лордов, и о том, сколько может умереть теперь, из-за того, что мы сделали.

Если Лукас прав.

Если он был прав.

Что ты натворила, Долория Мария? Ведь теперь начнутся расправы. Последствия. Дом Лордов не оставит это безнаказанным. Если они найдут тебя. Если ударят.

Если.

Все снова и снова возвращается к этим четырем маленьким буквам. Если я сделала то, что, как мне кажется, я сделала. Если Лорды сделают то, что, как думал Лукас, они должны сделать.

И тут я разворачиваюсь и начинаю подниматься вверх по холму, по тому пути, который уже прошла.

Я ничего не вижу, пока не добираюсь до вершины холма. И тогда уже я вижу все.

Или, скорее, почти ничего.

Ни зданий. Ни Иконы. Ни друзей.

Лукаса нет нигде. Я не нахожу никаких признаков его или Тимы.

– Лукас! Тима! – кричу я, хотя и знаю, что это бессмысленно.

Слезы высыхают на моих щеках, размыв грязь, покрывающую мое лицо, и мне требуется несколько мгновений для того, чтобы заметить: я не ощущаю боли или давления энергии Иконы.

Я закрываю глаза.

Сквозь все горе я чувствую невероятную волну облегчения. Наш план сработал.

Икона разнесена вдребезги, стерта с лица земли, и Лорды утратили свою власть над нами.

По крайней мере, здесь, по крайней мере, пока.

Но теперь мы знаем, что можем это сделать. Сделаем это.

По одной Иконе за раз.

Лукас и Тима… Их самопожертвование что-то значит.

Должно значить.

Я опускаю Брута на землю, и он бежит вперед, в дым. Там, где всего несколько минут назад стояла Икона, остался лишь черный кратер. Это выглядит так, словно некий гигант схватил Икону и выдернул ее из земли, а потом ею же расколотил все вокруг. Там, где остались еще какие-то части здания, горит огонь. Мертвые деревья вокруг лишились верхушек. Все – небо, обломки бетона и то, что осталось от сухих коричневых кустов, – все пахнет дымом.

Пепел падает с неба, словно снег. Он сыплется на разбросанные куски бетона и остатки Иконы, медленно укрывая землю. Он создает почти мирное впечатление.

Почти.

Я подхожу ближе к эпицентру взрыва, к тому месту, где стояла Икона. Где находился детонатор.

Где был Лукас.

Все, что осталось от него и Тимы, – это пепел, плывущий в воздухе вокруг меня.

Они исчезли.

Как падре, как Рамона-Хамона.

Как все, что я любила.

У меня начинает жечь глаза.

– Мы не можем их оставить.

Я произношу это вслух, потому что чувствую: Ро стоит позади меня. Должно быть, он сразу побежал вслед за мной на холм.

Я ожидаю, что Ро будет торжествовать. Огонь и сила взрыва разнесли Икону – именно так, как он того и хотел.

Но, обернувшись, я вижу, что Ро плачет.

Я иду мимо него к остаткам смотровой площадки, туда, где обрушившийся каменный балкон дает возможность увидеть обгоревшие, дымящиеся склоны и молчаливый город внизу. Моя нога обо что-то задевает, и я останавливаюсь. Это острый осколок бывшей Иконы. Точно такой же, какой я нашла прежде.

Я поднимаю его, ощущаю его вес в ладони.

Я чувствую, как он тлеет и гудит, все еще испуская биение своей собственной тихой жизни.

Меня переполняет чувство потери Лукаса. Я ощущаю самопожертвование Тимы. Я чувствую всю ту боль, которую заперла в себе. Мои родители, мой падре, Рамона. Миллиарды людей, которых больше нет в мире. Родители, дети, бабушки и дедушки… Теперь это невидимая история.

Миллиарды забытых лиц. Миллиарды непрожитых жизней. Миллиарды причин ненавидеть и убивать.

Искра внутри меня разрастается. Обломок Иконы разогревается в моих ладонях.

Я чувствую огромную печаль, но я чувствую и ярость тоже. Я чувствую страх, но я ощущаю и любовь, и она куда сильнее, пожалуй, сильнее всего. Я чувствую все, что научилась чувствовать в каждом, и я наполняюсь любовью.

Я протягиваю руки к небу, и к городу, и к далеким водам. Я не отталкиваю их. Я хочу все ощущать, я хочу позволить себе почувствовать все, что только можно. И всех.

Я отшвыриваю назад обломок.

Всю свою жизнь я боялась, что чувства могут захлестнуть меня. Что они слишком сильны для меня, а людей так много, а боль так велика. И каждую минуту каждого часа каждого дня я тратила на то, чтобы защититься от ощущения всей этой жизни вокруг меня.

Потому что чувства – это воспоминания, а я не хочу помнить.

Потому что чувства опасны, а я не хочу умирать.

Но этой ночью все иначе. Теперь все иначе. То, что мы потеряли, мы потеряли вместе. Я хочу ощущать эту потерю. Я хочу ощущать Хоул. Я хочу ощущать великую ценность жизни, всего, что осталось, когда исчезла Икона.

Я хочу ощущать все это.

– Дол? Ты в порядке? Что происходит? Тебе нельзя там стоять.

Я ничего не говорю. Я не могу.

Мне кажется, что мои руки охвачены огнем. Между ладонями, в которых я держала обломок, разрастается огромный шар энергии. Он покидает мое тело и растекается над холмом, над городом, над горизонтом. Энергия пульсирует ярко, словно искра самой жизни.

Я и есть Икона.

Не Икона Дома Лордов, а ваша Икона.

Почувствуйте то, что чувствую я.

Почувствуйте, что вы собой представляете.

Ваша печаль так же велика, как моя. И ваша любовь, и ваш гнев, и ваш страх. Это наши дары, и это наши дары – для вас.

Я слышу пульсацию энергии, когда та разлетается от меня, нарастая в бурном темпе, мчится волнами, словно взмахи птичьих крыльев. Словно общее биение сердца всего города.

Я распространяюсь, как какой-нибудь вирус. Не я… чувство. Идея. Я улыбаюсь себе, думая, что кто-нибудь должен донести об этом полковнику Каталлусу. Я более чем опасна. Я заразна. Он и понятия не имеет, насколько я заразна на самом деле.

Теперь я понимаю это. Я знаю, что делать со своим даром. Он мне казался слишком большим для одного человека, потому что таким он и был.

Это чувство принадлежит не только мне.

Я предназначена для того, чтобы делиться им.

Я беру свой дар и выпускаю его наружу. Я не Плакальщица, не сейчас. Мы все – одно. Мы все – Плакальщики, и Бунтари, и Возлюбленные, и Трусы.

Постигните это.

Постигните и будьте свободны.

Я принадлежу вам. И это все – вы сами.

И вот я ощущаю их, одного за другим. Удивленно. Медленно.

Они недоверчивы и дышат с трудом. Они всхлипывают и боятся. Они встревожены и осторожны. Их били, как собак, и они боятся, что их будут бить снова. Они больны. Они бедны. Они потеряли своих матерей, своих сыновей, своих братьев. Они жмутся друг к другу на голых матрасах в темных комнатах с зарешеченными окнами. Им больно дышать. Им больно надеяться.

Но они в состоянии это ощутить.

Вы именно таковы. Именно это придет к нам. А эта великая боль и есть жизнь. И эта радость, и этот страх, и этот гнев.

И эта надежда.

Все это принадлежит нам.

Чумаши. Ранчеро. Испанцы. Калифорнийцы. Американцы. Грассы. Лорды. Хоул. Мы.

Этот образ принадлежит нам.

Мы снова здесь, как были наши матери и их матери до них. Мы жили и умирали. И жили снова.

Мы были здесь первыми. И мы будем последними.

Почувствуйте то, что вы потеряли.

Почувствуйте то, что вы потеряли, и не теряйте этого снова.

Прислушайтесь к самим себе.

Мы не безликие.

Мы – не Безмолвный Город.

Позвольте вашим сердцам биться.

Будьте храбрыми. Будьте живыми. Будьте свободными.

Мои руки падают, и я бессильно прислоняюсь к остаткам каменной стены передо мной. Волна иссякла.

Покинула меня.

Я ощущаю, как по моему лицу бегут слезы. Даже Ро плачет рядом со мной. Я знаю это так же точно, как если бы смотрела на него.

– Бог мой, Дол! Что ты такое сделала?

Я не нахожу слов. Я тянусь к нему, и Ро привлекает меня к себе, обхватив сильными руками. Я истощена.

Я плачу на его коленях, не как Долория Мария де ла Круз, Дитя Иконы, но как Долория Мария де ла Круз, просто девушка.

Я есть и то и другое.

Я слышу, как лает и скулит Брут позади меня.

– Бру, ты что, застрял там?

Я иду на звук, пробираясь в дыму между обломками.

Ро следует за мной.

Я вижу Брута, роющегося в земле и обломках. Он оглядывается на меня и продолжает копать.

– Давай-ка я тебя уведу отсюда. – Я тянусь к псу, чтобы поднять его. – Идем, Брут!

Но когда я наклоняюсь, мое сердце на мгновение останавливается, я не могу дышать.

Я вижу чью-то руку в провале между камнями. Запястье с тремя точками.

Они там.

Я уже не замечаю своих слез, лишь чувствую резкую боль в груди.

– Ро… – тихо произношу я.

– Я знаю. Я вижу, Дол. Мне очень жаль.

Ро осторожно поднимает расколотую опорную балку, которая, похоже, накрыла Лукаса.

Я узнаю кафельные плитки, разбросанные вокруг, и понимаю, что мы рядом с тем местом, где был установлен детонатор.

В яме под балкой темно.

Там, в тени, мы видим Тиму, свернувшуюся рядом с Лукасом. Они не превратились в пепел, но они и не шевелятся. У них такой вид, будто они просто спят. Безжизненные и застывшие.

Слезы льются по моим щекам, а Брут вырывается из моих рук и спешит к Тиме, чтобы облизать ее лицо.

Она лежит в яме совершенно неподвижно, однако пес словно ничего не замечает. Он не желает отходить от нее.

А потом Тима вздрагивает и отталкивает Брута.

Прежде чем она успевает произнести хоть звук, мы с Ро уже рядом с ними. Я держу Тиму за руку, когда она открывает глаза.

Мгновением позже мы уже держим руки Лукаса, и его глаза тоже открываются. Я не отпускаю их обоих и читаю картины в их сознании, словно листаю страницы книги.

Лукас, заново устанавливающий детонатор.

Тима, обнимающая его.

Яркая вспышка – и потом ничего.

Я улыбаюсь, но слезы продолжают течь.

Они не прекращаются ради всех нас.

Постепенно, один за другим, зажигаются огни. Ро замечает их раньше меня.

– Ты видишь? Что это такое? – Он показывает куда-то через верхушки обгоревших деревьев и дымящегося холма.

Тима смотрит в ту сторону:

– Факелы, наверное. Или сигнальные ракеты.

Лукас щурится, стоя рядом со мной:

– Да у кого там могут быть сигнальные ракеты?

Я изумленно всматриваюсь в даль:

– Что там происходит?

Мы смотрим на огни, все вспыхивающие внизу. Один, другой, и наконец целый огненный поток течет по улицам-венам Хоула, словно кровь, заливая все. Огни продвигаются по извилистым дорожкам Грифф-парка. Они покрывают Лас-Рамблас, и переулки, и улицы.

Ничто их не останавливает.

Ничто и никто.

У них есть сила. Они и есть сила. И теперь они это чувствуют.

Они идут десятками, сотнями. Старики с темными глазами и сухими руками с почерневшими ногтями, с выступающей на губах слюной. Старые женщины с коричневой кожей, без зубов, едва передвигающие ноги. Седые волосы связаны сзади в низкие узлы. Они напряженно переставляют ноги, как будто каждый шаг причиняет им боль. Что, скорее всего, так и есть. Мир состоит из этих мужчин и женщин, думаю я, из целой армии таких людей. Женщин, которые родили детей и похоронили их. Мужчин, которые выдержали все превратности жизни и продолжают держаться.

А потом появляются молодые мужчины и молодые женщины, в платках и соломенных шляпах, с мускулистыми ногами. Кто-то идет, кто-то бежит. Кто-то толст, кто-то худощав. Даже маленькие дети бегут между ними. И всех их объединяет то, что они движутся вперед, да еще выражение их глаз.

И этого достаточно.

Мы наблюдаем за тем, как огни движутся через город, и в этом нет ничего паранормального, ничего сверхъестественного. Лишь нечто совершенно правильное, нечто абсолютно человеческое.

Только…

Облака освещаются электрической вспышкой. Мы смотрим на небо. На лице Тимы отражается опасение.

– Что это… молния? Но грозы нет.

Земля начинает дрожать под нашими ногами.

– Дол? Ты чувствуешь… – кричит Ро.

Я падаю на одно колено, прижимаясь к земле.

Я не чувствую ничего, ничего человеческого.

Только энергию в ее чистейшем виде. Жар, и мощь, и некое соединение. Я взмахиваю рукой, быстро, отгоняя это, дрожа от жара.

– Я не знаю. Что-то не так.

Лукас в ужасе смотрит в небо:

– Это они. Они уже здесь.

И тут облака раздвигаются – и появляются серебристые корабли. Они повисают низко над городом, скользя поперек горизонта, закрывая луну.

Это то, чего мы сильнее всего боялись. Но я не ожидала, что они прилетят так быстро. Лорды бросили на нас свои корабли, как это было в Тот День. Они явились, чтобы подавить восстание. Преподать нам урок.

Они явились, чтобы использовать свое самое мощное оружие – наш величайший страх.

– Могут ли они это сделать без Иконы? – шепчу я.

Никто не решается ответить.

Достаточно ли мы сделали?

На Хоул опускается тишина. Люди на улицах замерли в неподвижности.

– Ро! Лукас! – Я протягиваю к ним руки, но Тима уже прижалась к телу Лукаса. Ро бросается ко мне, как будто может защитить меня от самих Лордов.

– Не смотрите! – кричит Лукас.

Как будто так можно предотвратить повторение Того Дня.

Мое сердце бешено колотится.

Я не свожу глаз с кораблей.

Мое сердце бешено колотится.

Я наблюдаю за тем, как Курьеры выстраиваются над Хоулом в безупречный круг.

Мое сердце бешено колотится.

Я наблюдаю за тем, как в небе вспыхивает ослепительный белый свет, такой яркий, что глазам больно.

Мое сердце перестает колотиться.

Мое сердце останавливается.

Мое сердце…

Мое…

Звук, подобный грому, раскатывается по небу. Я чувствую, как удар энергии проносится сквозь меня, почти сбивая с ног. Как будто вся мощь кораблей Лордов мчится сквозь все население Хоула ко мне. Мы все связаны. И я принимаю это. Я вбираю в себя всю силу – и отправляю ее обратно в небеса.

Тучи разверзаются, воздух наполняется дождем.

Я выдыхаю, и медленно, медленно мое сердце вновь начинает биться.

Молчание.

А потом я с трепетом вижу, как корабли медленно, неохотно поднимаются к облакам и исчезают.

Город внизу взрывается восторгом, улицы поют и кричат, хохочут и улюлюкают.

Они проиграли. Лорды. Они отступили.

Ро сжимает меня в объятиях, огромных, как целый город, и мы скачем по обломкам, как щенки.

Потому что Хоул выстоял.

Тима запрыгивает на спину Лукаса, вопя во всю силу легких. Я слышу, как ее голос разносится над холмом и над городом. Брут гавкает, бешено носясь вокруг Тимы.

Потому что сегодня – не Тот День.

Лукас наскакивает на Ро, а Тима валится на меня, и мы все четверо превращаемся в кучу перепутанных рук и ног, мы хохочем.

Потому что мы – не Безмолвный Город, не сегодня – и больше никогда.

Мы лежим на спине в пыли, таращась в небо, задыхаясь. Я замечаю, что лежу между Лукасом и Ро, и одна моя рука запуталась в золотистых волосах Лукаса, а вторая засунута под спину Ро.

Сегодня, прямо сейчас, они чувствуют то же, что и я.

Они ощущают себя живыми.

Еще на несколько мгновений мы замираем вот так. В спокойствии. Потом Тима садится и вскидывает руки, приветствуя дождь.

– Даже небо радуется за нас.

Ро улыбается мне с изумленным видом.

– Что ты такое сделала, Дол? – Тима поворачивается ко мне, полная любопытства, ее серебристые волосы растрепались, глаза расширены.

Я пытаюсь выразить свой ответ в словах:

– Не знаю. Думаю, что каким-то образом передала им всем наш иммунитет.

Лукас резко садится:

– Всему городу?

– Через это, – киваю я и показываю им обломок Иконы, почерневший в моей руке.

– И через это, – говорит Ро, касаясь моей груди у сердца и понимающе улыбаясь.

Невозможно не улыбнуться ему в ответ.

– Теперь это наш город, – говорит Тима.

Лукас кивает, но, когда он поворачивается к побережью и к Санта-Каталине, я вижу его глаза и чувствую то, что чувствует он.

Есть много способов потерять семью.

Ро встает и протягивает мне руку:

– Ну, с этим покончено. Осталось всего двенадцать.

Я принимаю его руку, а вторую протягиваю Лукасу, а он хватает за руку Тиму. Мы поднимаемся все вместе.

Когда мы спускаемся с холма, мы держимся за руки, и я знаю, что все изменилось.

Теперь невозможно остановить демонстрации. Люди будут говорить, что хотят. Они будут говорить правду, и ничего больше.

Стройки опустеют, думаю я.

Посольство станет бессильно, надеюсь я.

По крайней мере, в Хоуле.

Потому что сейчас, на мгновение – вот на это мгновение, – Хоул обрел собственный голос.

* * *

Нам известен план. Мы делаем то, что должны сделать, как нам и говорили. К рассвету мы уже пробираемся обратно к собору, мимо костров, и факелов, и поющих людей, и празднества. Когда я оглядываюсь на обсерваторию, то вижу, что она до сих пор освещена костром – таким же огромным, как сама Икона.

Когда мы входим в ворота собора Богоматери Ангелов, Тима так счастлива видеть Фортиса, что с разбегу обнимает его и целует в обе щеки, хотя он уже держит в обеих руках по фляжке.

Ро окружает плотная толпа друзей по Сопротивлению. Они хватают его, подбрасывают в воздух, и он исчезает в куче тел, и все это словно превращается в единый шар одинаковой бешеной энергии.

Мне незачем слушать, как Ро старательно приукрашивает нашу историю и как она становится все затейливее с каждым словом.

Пусть его.

Я тащусь к остальным, но обнаруживаю, что ноги меня больше не держат. Я настолько измождена, что не могу говорить, не могу двигаться.

Еще до того, как я шлепаюсь на каменный пол, Лукас замечает, как подгибаются мои колени. И, не говоря ни слова, подхватывает меня и несет сквозь толпу. Он знает. Грудь у него теплая и крепкая, несмотря на то что его обожгло и исколотило взрывом. Я слушаю биение его сердца до того момента, когда он оставляет меня на низкой койке.

– Вот так, – говорит Лукас, укрывая меня до подбородка тонким армейским одеялом. И смотрит на меня с нежностью.

Вот так.

Я дома.

Сейчас я ничего не могу сказать ни Лукасу, ни кому-либо другому, да он и не пытается заговорить со мной. И я просто лежу в полутьме, отупевшая и неподвижная, пока меня не будит Фортис. Пришла пора покинуть Хоул.

В свете луны мы снова добираемся до Трассы. Там сейчас нет полных вагонов оборванных отсевков, которых везут на стройку. Но симпы все же в высшей мере насторожены, и Трассы по-прежнему опасны. Мы проскальзываем в последний тюремный вагон Посольства, где некий мерк и целое море детонаторов и четыре тысячи пакетов взрывчатки обеспечивают возвращение четверых измученных пленников в давно забытую миссию в землях грассов.

Ла Пурисима.

То, что от нее осталось. Поля сожжены. Стада разбежались и исчезли. Деревья превратились в черные палки.

Но у Биггера и Биггест все равно есть и хлеб, и молоко. В окнах выбиты стекла, однако Биггер затянул их джутовыми мешками. Биггер роняет свою чашку на стол, так он удивлен. Я не могу сказать, кто из нас больше рад встрече.

Биггест, как всегда, просто внимательно смотрит на меня – и тут же начинает готовить постель возле печи.

Козы слизывают пролившееся молоко, а я пытаюсь сказать хоть что-то, чтобы познакомить Биггера и Биггест с моими друзьями.

В эту ночь я сплю рядом с Ро, и Тимой, и Лукасом, и Фортисом – на теплых плитках кухонного пола. Я просыпаюсь лишь для того, чтобы обнаружить, что Фортис накрыл меня своей странной курткой, битком набитой всякими чудесами и тайными приспособлениями. Я настолько измотана, что могу только лежать там и дышать. И лишь одна мысль пробивается на поверхность моего сознания.

Они несовершенны. Их немного. Они не носили меня в своем животе или не растили в лаборатории. Я не знаю о них всей правды и не знаю, что скрывается за этой правдой.

Но это не имеет значения. К лучшему или к худшему, мы здесь. И у нас есть только мы сами.

Это и есть теперь моя семья.

СУД ПОСОЛЬСКОГО ГОРОДА ВИРТУАЛЬНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ: Описание личных вещей покойного (ОЛВП)

Гриф: Совершенно секретно

Проведено доктором О. Брэдом Хаксли-Кларком, виртуальным доктором философии

Примечание: Выполнено по личной просьбе Посла Амаре

Исследовательский отдел Санта-Каталины № 9В

См. также прилагаемый отчет о судебном вскрытии

ОЛВП (продолжение; см. предыдущую страницу)

Список на момент смерти включает:

45. Пропагандистская листовка бунтовщиков, копия прилагается.

ТЫ НЕ МОЖЕШЬ

ОПУСКАТЬСЯ НА КОЛЕНИ ПЕРЕД ЛОРДОМ,

КОТОРЫЙ НЕ ПОКАЗЫВАЕТ СВОЕГО ЛИЦА.

ТЫ НЕ МОЖЕШЬ МОЛИТЬСЯ БОГУ,

КОТОРЫЙ НЕНАВИДИТ РОД ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ.

Птицы обычно пищат, как резиновые игрушки, те, что даешь какой-нибудь собаке. Они бормочут, как стремительный порыв ветерка или бумажный веер. Как звонок велосипеда, который издает один и тот же звук на одном и том же месте, при повороте, снова и снова. Как обезьяна в дурном настроении, ну, по крайней мере некоторые из обезьян. Как старый матрас в тот момент, когда ты на него садишься. А иногда, ранним утром, они издают сразу все эти звуки.

Так говорил мне падре.

Я думаю об этом, соскребая грязь с рук и ног у подтекающего крана в амбаре. Я хватаю еще одну пригоршню соломы и улыбаюсь, вспоминая горячий душ и сверкающие краны в Посольстве. Но мой желудок буквально переворачивается при мысли о После, и я закрываю глаза, желая отогнать эти воспоминания.

Лукас куда-то пропал на целые сутки, он отсутствует уже почти двадцать четыре часа. Он отправился разузнать о своей матери, если еще есть что узнавать или у кого спрашивать. Когда я говорю с собой честно – по-настоящему честно, – я не могу сказать, вернется ли он вообще когда-нибудь.

Я заставляю себя снова думать о птицах.

Птицы.

Я гадаю, доводилось ли моему отцу слышать множество птиц. Этим утром я почти час роюсь в письменном столе падре, выясняя все, что возможно, о моих родных, начиная со старых фотографий, которые падре сохранил для меня. Старые фотографии и старые бумаги. Мой отец работал лесником в Калифорнии. Видимо, ему приходилось много времени проводить в центре земли грассов, чтобы уберечь деревья и животных от лесных пожаров. А моя мать рисовала его, сидя под каким-нибудь деревом.

Мой отец ожидал беды, но смотрел не в том направлении. Он не смотрел в небо. Он наблюдал за деревьями.

Я закрываю едва капающий кран.

Одеваясь и выжимая воду из волос, я пытаюсь понять, что заставило отца выбрать такую службу?

Может быть, его подтолкнуло к ней то же чувство, что свело его с моей матерью. Я представляю множество рассветов и закатов, которые они видели вместе, которые все мы видели вместе в той жизни, которую я потеряла, не прожила.

Мама могла бы научить меня рисовать. Отец мог бы научить меня, как пользоваться биноклем. Я могла бы слушать голоса многих тысяч птиц.

Я гадаю, что именно я потеряла, когда все это исчезло. Как птицы. Что будет, если ничто не поможет нам, или городу, или Сопротивлению?

Ро и Лукас. Когда они не ссорятся друг с другом.

Руки Тимы.

Фортис и его волшебная куртка.

Док и его шуточки.

Я думаю обо всем том, что мы потеряли, и обо всем том, что оставили нам Лорды.

И получается, что потерять можно еще очень многое.

В тишине я прислушиваюсь к птицам, когда вдруг за моей спиной раздаются шаги. Я чувствую знакомое тепло, текущее ко мне снаружи, а потом изнутри меня вовне.

Я не могу в это поверить, но другого похожего ощущения просто не существует. Значит, это должно быть правдой.

– Лукас! – произношу я еще до того, как вижу его, и бросаюсь к нему, прижимаюсь к нему. – Я уже начала думать, что ты погиб.

Но слова не выражают того, что должны выразить, в них нет настоящего веса. И не может быть. Это ведь просто слова. Они не могут причинить такую же боль, как неизвестность.

– Нет, – улыбается Лукас. – Я здесь.

Жар распространяется от моего сердца на щеки.

– Но что случилось? – Я поднимаю голову и смотрю на него, крепче обхватывая его за шею.

– Я добрался до берега напротив Санта-Каталины, но не смог попасть на другую сторону. Говорят, в Посольстве никого нет. Я там не мог особо задерживаться, но мне понадобилось время, чтобы оттуда выбраться. Дол, они окончательно закрыли Трассы. На следующий день после взрыва.

– А твоя мать? – Я сдерживаю дыхание.

– Она уехала. ГПП Миядзава отозвал ее в Пентагон. Я не знаю, что теперь будет.

Новость мрачна, однако предсказуема.

Превратности войны, так обычно говорит Фортис. Я понимаю, что для Лукаса это значит нечто другое. Какой бы она ни была, она все-таки его мать.

– Мне очень жаль. – Я прижимаю ладонь к его щеке.

Губы Лукаса изгибаются в улыбке. Отчаянно беззащитной.

– Ты мне нравишься, – говорит он. – Как долго еще я должен буду вести себя так, словно это неправда?

– Ну, у тебя, вообще-то, не слишком хорошо получается. – Я улыбаюсь ему в ответ.

– Вот как? – Вид у Лукаса удивленный, и я смеюсь.

Я закидываю голову так, чтобы наши взгляды встретились.

– Ты тоже мне нравишься, Лукас. – Я снова улыбаюсь.

Мы целуемся.

Мы по-настоящему целуемся.

Целовать Лукаса – все равно что целовать сам поцелуй. Это невозможно объяснить как-то иначе. Да я и пытаться не хочу.

Все, что мне хочется делать, – это целовать Лукаса.

Это больше, чем просто поцелуй. Это все реально и происходит со мной.

Это свалилось на меня так же внезапно, как корабли с голубого неба. Как чудовища. Как ангелы.

Я чувствую руку Лукаса, когда та ослабляет мою повязку, разматывает длинную тонкую полосу муслина на моем запястье.

Я позволяю ему это делать. Я хочу, чтобы он это делал. Я даже второй рукой сама помогаю высвободить запястье.

А потом его крупная рука накрывает мою руку, и Лукас останавливает меня перед тем, как моя повязка падает на пол.

– Долория…

Я поднимаю голову, и смотрю на него, и впитываю то, как его длинные светлые волосы падают ему на лицо. На порезы и синяки, которые он заработал во время взрыва. Тревогу в его глазах и заботу в его улыбке. Он для меня так же прекрасен, как обсерватория, как кафедральный собор, как сам Хоул. И он здесь, в амбаре миссии, что значит: он не в Санта-Каталине.

– Все думают, что ты умерла, ты ведь знаешь.

Я грустно улыбаюсь ему:

– Может, они и правы. Может, так оно и есть. Может, я стала кем-то другим.

Как бабочка и кокон. Как круговорот воды. Как племя чумашей.

Лукас кивает. В нем всегда есть нечто такое, что понимает те слова, которые я не могу произнести.

А потом моя улыбка угасает, потому что краем глаза я замечаю вдали Ро, наблюдающего за нами. Он один на лугу, а мы одни в амбаре.

Но даже издали я вижу чувства, отразившиеся на его лице, – открыто и бесстыдно.

Он хочет убить Лукаса.

И так же яростно, как болит мое сердце, я понимаю: есть вещи, которые никогда не изменятся.

Чувства – это воспоминания. А воспоминания – это чувства. Я теперь знаю: то, что мы чувствуем, и есть все то, что мы имеем. Это та наша единственная вещь, которой никогда не будет у Дома Лордов.

Я хочу помнить все, когда мы этим вечером движемся по старой дороге номер шестьдесят шесть, через темное сердце пустыни Мохаве. Пустыня прячет в себе последние оставшиеся вертушки Сопротивления. Фортис говорит, что мы доберемся до Неллиса, чтобы встретиться там кое с кем. Наши ослики устали, они идут медленно, но мы не останавливаемся, а я не прекращаю вспоминать и чувствовать.

Облака опустились и устроились на вершинах гор, словно шляпы, словно кудряшки. Они висят низко над рыжеватыми кустарниками, и на холмах под ними бегут тени. Они серые, и зеленые, и серебристые в кустах, а землю видно лишь между зарослями. Красно-коричневая дорога ведет к красно-коричневым пыльным холмам вдали.

Мы едем, а вокруг становится темнее. Все разделяется и выстраивается в аккуратные линии, повторяющие очертания безголовых гор. Снег падает на пыльные склоны холмов белыми полосами. За долиной, по другую сторону шоссе и линий электропередач, белый снег и красная почва очерчивают края горного плато. Немножко белых снежинок ложится на верхушки кактусов, на кусты.

Мы достигаем знака, отмечающего начало Долины Смерти. Знак этот сооружен вручную, он стар, это одинокий остаток не столь запутанной эпохи, времени до Того Дня.

Потом я думаю о книге в моей нагрудной сумке, той самой, за которую убивали симпы, за которую умирали грассы. Той самой, которую Фортис вернул мне всего несколько дней назад. Той, которую я буду нести с собой, куда бы ни привела меня дорога.

Другие люди ждут нас верхом на лошадях, это пустынные грассы. Когда мы поворачиваем к их лагерю у Фернес-Крик, я снова думаю о знаке, о том, каким древним он выглядит. Как некое очень важное воспоминание, которого у меня нет, – воспоминание о семейном путешествии, в котором я не бывала. Как место, куда я могла бы поехать вместе с моими братьями, повернись все иначе.

Но теперь уже неважно, случалось это со мной или нет. Это было с кем-то из нас, а значит, было и со мной. Теперь я это знаю. И принимаю.

Потому что это и есть я.

Я это помню точно так же, как помню…

Чумаши. Ранчеро. Испанцы. Калифорнийцы. Американцы. Грассы. Лорды. Хоул.

Может быть, Тима права в том, что обзавелась своими татуировками. Может быть, в конце концов, существует такая вещь, как мировая душа.

Я помню все.

Я помню моих родителей, моих братьев, боль неведения. Падре, и миссию, и Рамону-Хамону. Биггера и Биггест в Ла Пурисиме. Дока. Фортиса. Тиму с серебристыми волосами за обеденным столом. Ро, засыпающего рядом со мной, теплого, как солнечный свет. Лукаса с улыбкой на губах и затуманенными глазами.

И более всего я помню это чувство.

Я хочу помнить это чувство.

Я помню надежду.

ОСОБАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ – МОИМ СОБСТВЕННЫМ ЛИЧНЫМ ИКОНАМ.

Мои Иконы – это мудрая Сара Бернес из «The Gernet Company», которой в свою очередь помогал всегда разумный Логан Гаррисон. Международное представление состоялось благодаря неутомимым Ребекке Гарднер и Уиллу Робертсу. Для съемок фильма «Иконы» представлены уверенной Салли Уилкокс.

Редактором была несравненная Джулия Шейна, помогала ей неутомимая Пэм Гарфинкел. Редактурой руководила щедрая Альвина Лин. Арт-директором выступил талантливый Дэйв Каплан (такая обложка! такая обложка!). Шрифты для обложки разработаны прогрессивным Шоном Фриманом. Подготовку к печати и корректуру осуществляла весьма (о да!) терпеливая Барбара Баковски. Рекламой занималась бесстрашная Хэлли Паттерсон под присмотром сообразительной Мелани Чан. Маркетинг – это всегда оригинальная Дженнифер Ла-Брасио. Поддержку библиотек и школ обеспечили уникальные (дважды уникальные!) Виктория Стэплтон и Зои Людериц. Издание осуществили Меган Тингли и вице-президент Эндрю Смит, каждый из которых является иконой на свой лад.

Сценарий фильма создан моими гениальными друзьями из «Alcon Entertainment» Бродериком Джонсоном и Эндрю Коcовом, а еще Эрвином Штоффом из «3 Arts» и Молли Смит из «Belle Pictures», которые с радостью продолжили сотрудничество, начатое нами во время работы над фильмом «Прекрасные создания».

С самого начала работы над книгой мои наброски читали и обсуждали в хронологическом порядке: Ками Гарсия, Мелисса Марр, Рафаэль Саймон, Элли Конди, Кэрри Райан и Диана Петерфройнд. Спасибо вам всем!

Интерактивным продвижением занималась Виктория Хилл из «Giant Squid Media». Фотографии для веб-сайта сделала Эшли Штоль.

Книга написана благодаря льстивым уговорам Дейва Штоля, Бартона Штоля и Мэрилин Штоль, Вирджинии Сток, Джин Каплан, «Cabo Collective» и всех читателей – рок-звезд, библиотекарей, учителей, студентов, журналистов и блогеров, которые поддерживали меня еще со времени «Прекрасных созданий».

Преемственность изданий обеспечена «Linda Vista Local 134», а точнее Мелиссой де ла Круз, под псевдонимом Бош, и Деб Харкнесс. А также я благодарна Хилари Рейл, Гэйлу Форману, Льву Гроссману. Еще меня консультировали Джонатан Санчес, Вания Стоянова и все до единого в «YALLFest».

Особая благодарность – доктору Саре Линдхейм за проверку латинских выражений.

И конечно, я особенно благодарна моим замечательным родным – Льюису, Эмме, Мэй и Кэйт Петерсон и Моти Штолю, которые всегда были и всегда будут самыми главными.

Мое сердце (исп.). – Здесь и далее прим. перев.

Пусть тебе приснятся ангелы (исп.).

Дорогой (исп.).

Папочка (исп.).

Волчки (исп.).

Иностранец (кит.).

Оробланко – гибрид грейпфрута и помело.

Юдзу – естественный гибрид мандарина и лимона.

Я мыслю, следовательно, я существую (лат.).