Журнал «Наука и жизнь» 2010 г., № 4, стр. 66-72
1.0 — создание файла — Гриня
— Давайте поговорим об этом. — Голос доктора Шеррарда, психоаналитика, звучал монотонно, как голос гипнотизёра. — Говорите, что придёт в голову, — о цветах, например, о сегодняшнем утре, о бывшем муже…
О бывшем, да. Эйни помнила день, когда узнала, что Джош изменяет ей с этой дурой Мери Хадсон, которую трижды бросали мужья по причине её занудства и глупости.
Эйни лежала на кушетке, смотрела в потолок, спать от монотонного голоса Шеррарда совсем не хотелось, вспоминать тоже, но тогда зачем она пришла?
— Я помню, как убила Джоша, — сообщила Эйни, и голос Шеррарда на мгновение прервался. Должно быть, доктор соображал, придётся ли ему звонить в полицию или слова пациентки — плод воображения, ложная память, которую он должен будет подавить испытанными методами психоанализа. — Я их увидела через окно в кафе на Стренде, они сидели рядышком, обнимались… Я тогда работала в лаборатории у Мейсона, фармацевтическая компания «Эрнокс», знала… знаю толк в препаратах и хорошо помню, как изготовила… жидкость, желтоватая, но без вкуса, запах слабый, так что если в кофе или вино, то вряд ли почувствуешь… инфаркт во сне. Так Джош и ушёл. Сердце у него было слабое, никому в голову не пришло, что это я… А Мери на похороны не пришла, такая у них была любовь.
Шеррард кашлянул и пробормотал несколько слов, Эйни не расслышала, ей нужно было выговориться.
— У меня и в мыслях не было убивать Джоша, — сказала она. — Я их видела, да, они выходили из ресторана на Блумфилд-стрит. Я весь день плакала, думала, что теперь делать, и не сделала ничего. Как-то сказала Джошу, может, нам развестись, детей у нас нет, так чего уж… Той ночью ему стало плохо с сердцем, перенервничал, видимо, после нашего разговора. Я дала ему таблетки, но они не помогли, и я вызвала «скорую», но бедный Джош умер раньше. Инфаркт. Представляете? В сорок один год. Мне тогда было тридцать шесть. На прошлой неделе исполнилось тридцать девять.
— Ложная память, дорогая, с этим мы с вами справимся. Нужно только разобраться, какое из двух воспоминаний истинно. Скажите, милая, вы прожили с мужем… сколько?
— Тринадцать лет.
— Немалый срок. Раньше вы ощущали раздвоение памяти?
— Понимаете, доктор, я всю жизнь свою помню, будто прожила дважды. В одной жизни я убила Джоша, в другой — он умер после нашей ссоры. Я помню, как выходила замуж:: мы поехали в Манчестер и записались в мэрии, потому что Джош не верил в Бога, а я не такая уж верная прихожанка, чтобы… Вот только… Помню, как мы с Джошем венчались в церкви Святой Марии на Вуд-стрит, Джош потом вспоминал, как стоял у алтаря и впервые в жизни подумал: «Может, действительно есть что-то такое выше нас, ведущее нас по жизни?»
— Это было, — осторожно спросил Шеррард, — в том вашем воспоминании, где…
— Где Джош умер во сне, у него с детства было слабое сердце, одно время он принимал таблетки, вроде стало лучше, и врач отменил… То есть отменил в той моей памяти, где я… А в другой — нет, он принимал таблетки до самой смерти, но видите, как получилось, — не помогли.
— Вы и то, что случилось минуту назад, помните, будто в двух вариантах?
— Да… Минуту назад, — напомнила Эйни, — вы спросили, не боюсь ли я, что вы сообщите в полицию.
— Вот видите! — воскликнул Шеррард. — На самом же деле…
— Но помню я и то, — продолжила Эйни, — что минуту назад вы молча меня слушали.
— Вот видите, — спокойнее повторил доктор. — И я тоже помню, что не произнёс ни слова. Значит, ложной является та ваша память, где…
Он сделал паузу, предлагая Эйни самой сделать выбор.
— Вы сказали о полиции, — сообщила Эйни с некоторым ехидством, — в той памяти, где я не убивала мужа.
— Значит, — вынужден был сделать очевидный вывод Шеррард, — поскольку на самом деле я молчал, то реальности соответствует та ваша память, в которой вы мужа убили, верно?
— Не так просто. Скажите, доктор: когда я вошла, вы… что вы сделали? Помните?
— Конечно. Вы открыли дверь, остановились на пороге, я подошёл, протянул руку, сказал: «Доброе утро, миссис Фокс», пожал вам пальцы и показал на кушетку, мол, давайте сразу приступим. Помните?
— Да, — согласилась Эйни. — И ещё помню, как вошла, а вы стояли у окна, обернулись, сказали: «Доброе утро, миссис Фокс, как поживаете?»
— Вот-вот, — удовлетворённо произнес Шеррард, всё ему было ясно, он знал теперь, какие воспоминания у пациентки ложные, а какие — истинные. Очень интересный случай.
— Что «вот-вот», доктор? — разозлилась Эйни. — Вы пожали мне пальцы в том моём воспоминании, где потом сказали, думая, что я не расслышу, не сообщить ли, мол, в полицию.
— Хм… — усомнился Шеррард. — Вы ничего не путаете? Ложные воспоминания возникают порой самопроизвольно, а порой провоцируются нашими впечатлениями, заданными установками.
— Доктор, — прервала Эйни, — то, о чём мы говорим, произошло полчаса назад. Разве вы пытались повлиять на мои воспоминания?
— Пока нет, — признал психоаналитик.
— Пока я только пытаюсь активизировать ваше бессознательное. Воспоминания о недавних событиях могли перепутаться, давайте подойдём к проблеме с другой стороны, — голос шелестел, как тихая волна.
— Если вы помните по-разному события собственной жизни, то должны помнить и то, что показывали в новостях, должны помнить историю. Давайте начнём с недавнего прошлого и будем продвигаться…
Разве она не пробовала? Когда была девочкой, то думала, что у многих есть не две, а три или даже двадцать три линии воспоминаний, кому как везёт, никто об этом не рассказывает, потому что неприлично, будто выйти на улицу голой. Эйни не помнила, почему ей в голову пришла когда-то и прочно укоренилась эта мысль, которая лишь недавно, после смерти Джоша, перестала казаться ей истиной, наверно, потому, что ей очень не хотелось — даже в собственном сознании — быть обвинённой в убийстве.
— Что вы сказали? — переспросила Эйни, когда голос замолчал, будто море неожиданно застыло, покрывшись ледяной коркой. — Извините, я прослушала.
— Вы помните, кто у нас премьер-министр?
— Тони Блэр, — назвала она имя человека, которого каждый день видела по телевизору Лёгкий вопрос. В обеих её памятях премьером был Блэр, а до него…
— Блэр, — повторил Шеррард. — А до него?
— Не помню, — с готовностью сообщила Эйни. — Верите или нет — вылетело из головы.
— У вас две памяти, — напомнил Шеррард. — В какой из них…
— Ни в какой. Не помню, никогда меня не интересовали наши министры. Тэтчер помню. А кто был после неё… Не помню, хоть убейте.
— О, Тэтчер! Вы помните, как миссис Тэтчер послала флот… куда?
— Флот?
— Вы должны были изучать в школе… Если в одной из ваших линий памяти это событие сохранилось хотя бы отрывочно, а в другой не сохранилось вообще, это скажет нам, какая из линий является наложенным воспоминанием.
— Нет, — с сожалением произнесла Эйни. — Доктор, такая у меня память… Не дырявая, многое я помню очень отчётливо… оба детства… подруг, учителей, профессиональное не забываю никогда, а некоторые вещи проходят будто мимо. Вы, наверно, сами тоже не запоминаете то, что вам неинтересно.
— Гм… Давайте поговорим о политике, которого вы не можете не знать, я имею в виду сэра Уинстона Черчилля. Чем славен для нас сэр Уинстон, миссис Фокс? Напрягите память… обе свои памяти.
— Черчилль, да. Он… То есть один из них… В школе мы… нет, не буду про школу, учителя на меня наводили такую тоску что в одной памяти, что в другой, у меня были очень посредственные оценки, а отец… я и отца помню… отцов… они тоже были разные… то есть, конечно, это был один человек, его звали Чарли… он любил катать меня на колене, когда я была маленькой, а другой… то есть он, только в другой памяти, никогда со мной не говорил, будто меня не существовало… а потом они умерли, оба, почти одновременно, один в январе, другой в апреле, мама так плакала, то есть я помню, как она плакала, но помню, как — в той памяти, где отец не хотел меня замечать, — сказала после похорон: «Теперь мы с тобой, доченька, заживём по-человечески». Господи, о чём я… Вы сказали — вспомнить сэра Уинстона. Их было двое… как обычно. Вы хотите понять, какой правильный? Помню… не знаю откуда, не из школьных учебников, читала где-то, видимо, или в кино… В сорок шестом, когда война заканчивалась и русские топтались под Берлином, Черчилль, он был тогда первым камергером королевы…
— Королевы? — вопрос вырвался непроизвольно, это было так непрофессионально, что Шеррард закусил губу.
— Королевы, а кого же? В сорок шестом Черчилль летал к Трумэну, и они подписали пакт… Вроде того, что не нужно пускать русских в Берлин. И ещё решили сбросить атомную бомбу на японцев. Кажется, сбросили. Сбросили, да?
— Да, — коротко отозвался Шеррард.
— Ага, — удовлетворённо произнесла Эйни. — Правда, в другой моей памяти тоже сбросили, так что… И тоже на Японию. Американцы. А сэр Уинстон не дожил, его в сорок четвёртом похоронили, когда Гитлер взял русский город… как его… Ленинград, вспомнила. Сэр Уинстон… он, между прочим, был лордом-фаворитом короля, тогда ещё Георг был на троне… Черчилль понервничал, когда немцы вошли в Ленинград, и с ним случился удар. Что вы сказали, доктор?
Шеррард не говорил ничего; может, пробормотал что-то под нос, потому что концепция летела к чертям. Чем глубже пациентка погружалась в недра собственной памяти… двух своих линий памяти… её воспоминания становились всё более нелепыми. В сорок шестом Черчилль с Трумэном решали, взорвать ли бомбу. Черчилль умер в сорок четвёртом?
Шеррард молча встал, Эйни слышала, как шаги удалились, на мгновение стало совсем тихо, а потом рука доктора неожиданно оказалась на её плече.
— Вот, — сказал голос, всё такой же, без эмоций, без интонаций. — Я вам зачитаю из Британской энциклопедии. «В октябре пятьдесят первого года Уинстон Черчилль вновь стал премьер-министром в возрасте семидесяти семи лет…» Да, вот: «Черчилль скончался двадцать первого января тысяча девятьсот шестьдесят пятого года».
— Ах, это, — спокойно отозвалась Эйни. Неужели доктор верит всему, что пишут в справочниках, говорят по телевидению, показывают в кино, всему, о чём рассуждают знакомые, родственники?.. Если бы она верила так безоглядно, то давно сошла бы с ума. К психиатрам она ходила, принимала таблетки, от которых ей стало хуже, прошлое начало ветвиться с такой страшной непоследовательностью, что она испугалась и выбросила таблетки в унитаз на третий… нет, в другом своём прошлом — на пятый день. Это ужасно, она помнила, как мать умирала от рака, и помнила, как они с мамой ездили в Манчестер к деду, и помнила, как мама погибла в железнодорожной аварии под Ливерпулем, и помнила, как мама приехала к ней прошлой зимой, постаревшая, с выпадавшими седыми волосами… больше в памяти не сохранилось ничего… уехала мама? осталась жить? остров странного воспоминания посреди двух рек памяти. Так с ней тоже случалось — островки воспоминаний, никак и ни с чем не связанные, будто кадры из разных фильмов, случайно вклеенные…
— Можно мне встать? — спросила Эйни, но рука доктора прервала попытку пациентки приподняться.
— Не нужно. Вам удобно лежать, вам хочется расслабиться, голову повернуть к стене, это белый экран, на котором ваша память рисует такие яркие картины… Вы закрываете глаза, вам тепло…
Эйни не собиралась закрывать глаза, и тепло ей не было, в кабинете стало прохладнее, чем было, когда она вошла.
— Вы видите на экране картину и вам становится тепло, — говорил доктор.
Ей становилось холодно, напрасно она пришла, напрасно рассказала о Джоше, доктор ещё донесёт в полицию, это же не исповедь, у психоаналитика нет оснований хранить тайну. Напрасно она…
Эйни сбросила руку Шеррарда со своего плеча, села на кушетке, нащупала туфли.
— Я пойду, — сказала она.
— Хорошо, — в голосе Шеррарда появились наконец интонации. — Вы начинаете нелёгкий процесс выбора. Приходите ещё раз, и мы продолжим.
Доктор проводил пациентку до двери.
— Чек оставьте у секретарши. Она запишет вас на седьмое июля, раньше не получится. Десять утра — оптимально, нам предстоит много работы.
— Да, — пробормотала Эйни.
— Ник, спасибо за пациентку. Чрезвычайно интересный случай. Это не психиатрия, ты прав. Конечно, для полной ясности я бы её понаблюдал в стационаре.
— Не думаю, что это было бы полезно.
— Тебе виднее. Ты в курсе, что она убила своего мужа?
— Это вопрос, Джон, верно? В этом-то как раз вопрос.
— Что тебе сказали в полиции?
— У них нет ничего против этой женщины. Муж её умер от сердечного приступа, у него было больное сердце, аутопсию не проводили. Если бы женщина призналась сразу, то, конечно, провели бы расследование…
— Сейчас уже поздно?
— Комиссар сказал, что, даже если добиться эксгумации трупа, новая экспертиза ничего не докажет — яды, приводящие к эффекту сердечной недостаточности, довольно быстро распадаются, так что… Бесполезно.
— Я думаю, Ник, это вообще не медицинский случай.
— Что ты имеешь в виду? Лишняя память
— хорошо известное…
— Да-да. Но обе её памяти ложные. На самом деле она ничего не помнит из реального прошлого. Даже из вчерашнего дня — похоже на реальность, но детали разные. Чем глубже в прошлое, тем больше отличия и от реальности, и обеих линий памяти одной от другой.
— Конечно. Я это отметил в истории болезни.
— И она не путается. Линии памяти отделены, как два иностранных языка в памяти полиглота. Седьмого я проведу ещё одно зондирование. Если окажется, что на одной линии Черчилль ездил в сорок пятом в Москву и там его убили красные… ты понимаешь, я для примера… а на другой линии он погиб в автокатастрофе, когда мчался в свой офис на Даунинг-стрит…
— Да, память у неё мобильна, но до такой ли степени?
— Уверяю тебя! Совершенно не представляю, что она расскажет седьмого.
— Может, про мужа и не вспомнит?
— Проверю. Ты согласен, что ничего подобного не описано в психиатрии?
— Об этом я тебе сразу сказал. Кстати, терапевтический эффект лекарственных препаратов оказался нулевым. Потому я и посоветовал ей обратиться к психоаналитику.
— Спасибо, что направил ко мне.
— Держи меня в курсе.
— Конечно.
В записной книжке было написано: «Доктор Шеррард, психоаналитик, четверг, 7 июля, 10 часов». Рановато. Эйни хотела поспать, на работу не нужно, она взяла отгул, во всяком случае, твёрдо помнила, что три дня назад положила заявление на стол мистеру Кинли. Дальше начинались отличия. Эйни помнила, как мистер Кинли бросил взгляд на бумагу и сказал: «Нет проблемы, миссис Фокс. В счёт основного отпуска».
Конечно, она так и рассчитывала. Правда, помнила и то, что мистер Кинли, бросив взгляд на бумагу, сказал: «Почему сейчас, миссис Фокс? Китти вернётся на будущей неделе, тогда и…» А она довольно невежливо перебила начальника словами: «Прошу прощения, мистер Кинли, но у меня запись к врачу…» «Что с вами, Эйни?» — поинтересовался мистер Кинли, поднимая взгляд и напоминая о чём-то, чего она не помнила, но ощущение было таким, будто не помнила она о чём-то сладостно-запретном. Неужели?.. Нет, вряд ли, не те у неё с шефом отношения. «Ничего особенного, мистер Кинли, — сообщила она. — Записалась к психоаналитику, а он принимает только по утрам». «Правильное решение, — взгляд начальника стал рассеянно-пустым. — Я вам давно советовал, помните?» Он почему-то смутился и быстро закончил разговор: «Хорошо, Эйни. В счёт годового отпуска».
Может, не ехать? Не поедет, а потом и помнить не будет, что нужно было. Или будет? Эйни не знала, что будет помнить завтра. Её это не беспокоило. Её вообще обычно не беспокоило то обстоятельство, что прожитая жизнь представлялась ей двумя руслами разных рек, втекающих в одно устье — сегодняшний день. Она так жила и в детстве думала, что так живут все. Она помнила не совсем то, что другие, хотя и общего было много: мама, например, была одинаковой в обоих руслах, она прижимала дочь к тощей груди, гладила по волосам и говорила: «Да, всё так и было с тобой, только не надо никому рассказывать, все помнят разное, каждый — своё, живи сегодняшним днём и никогда не ошибёшься». Эйни жила сегодняшним днём, но назавтра этот день становился вчерашним, убегал в память, раздваивался, и ей не хотелось выбирать, иногда выбор оказывался труден, и когда в шестом, кажется, классе, сейчас она и не помнила, да, кажется, это было в шестом… или восьмом… одна память подсказывала — в восьмом, другая — в шестом… неважно… что-то случилось такое, о чём ей вспоминать не хотелось, и память об этом действительно остыла, съёжилась, но было что-то страшное… в одной памяти — очень, в другой… она не помнила сейчас, что было в другой, но точно знала, что с тех пор не выбирала никогда.
Она вела дневник, записывала всё, что происходило за день. Ничего особенного, конечно, — суета, жизнь, однообразная, как лента эскалатора, и такая же нудно текущая, но иногда случались события… встреча с Джошем… свадьба… В дневнике Эйни записала: «Были в мэрии, получили бумаги, теперь мы официально муж и жена». Год спустя она не помнила этого события, помнила два других, похожих — как они с Джошем записывались в Манчестере и как венчались в маленькой церковке в Сохо. Когда Джош умер, соседка, миссис Корнблат, принесла Эйни письма, которые он ей, оказывается, писал, — Эйни не помнила этого, но письма сохранились, она изредка натыкалась на них в ящике комода и перечитывала, всякий раз удивляясь тому, как мог Джош, живя с ней в мире и согласии, писать такие гнусности…
На самом деле — для Эйни на самом деле, потому что памяти она доверяла больше, чем так называемой реальности, если реальность становилась прошлым, — Джош терпеть не мог соседку, в обеих памятях не мог, а любил (любил ли?) Мери Хадсон, и это было, как… вспомнила слово: инвариант, да. Слово это произнёс её случайный знакомый, она и виделась-то с ним несколько раз, как-то переспала, было дело… то есть в одной памяти, а в другой — нет, до постели не дошло, ей не хотелось, а он не настаивал. Физик. Эйни не помнила, как с ним познакомилась. То ли в автобусе, когда он уступил ей место, то ли в магазине… неважно. Джош был ещё жив, она не знала о его романах. А с Кеном была дружба, хорошая дружба между мужчиной и женщиной, ну переспали разок, так получилось, да и то — в одной памяти, а в другой — нет. Она вообще-то никому не рассказывала о своей раздвоенной памяти, люди представлялись ей ущербными, не имевшими возможности выбора собственного прошлого, она старалась ни с кем не говорить о прошлом, чтобы не попасть впросак, а с Кеном разговорилась… в одной памяти. В другой… в другой тоже, но там Кен послушал её и перевёл разговор, он торопился, готовился к защите диссертации и не мог думать ни о чём больше. Да, тогда они и расстались, но в другой памяти, а в той — он слушал её так внимательно, как не слушал никогда, у него даже рот раскрылся, и он смешно облизывал губы. «Эйни, это потрясающе, — сказал Кен, — я защищу диссертацию и займусь тобой всерьёз». Как он назвал? Слово выветрилось, про «инвариант» она почему-то запомнила, а другое слово, хотя и важное… Что-то об американском физике, который утверждал, будто всякое наше решение в жизни, даже самое незначительное, приводит к тому, что мир раздваивается. Эйни и тогда не поняла, и сейчас не понимала, как это возможно. «Ты — физический феномен, — говорил Кен.
— Твоя память ветвится в прошлое». Вот глупость. «Вариантов прошлого, — настаивал Кен, — даже больше, чем вариантов будущего. Все они, как ручьи, впадающие в реку, сливаются в одной точке — в реальном и единственном настоящем. Помним мы обычно только одно своё прошлое, остальные забываем. Ты помнишь два, а иногда вспоминаешь и что-то из других прошлых, случайно и не зная, откуда воспоминание. Каждый из нас тоже время от времени… Это называется дежа вю»…
На кухне зашипел чайник, и Эйни пошла пить кофе. Вспомнила, что не приняла назначенные ей доктором Мирером таблетки, но тут же вспомнила, что доктор Мирер только хотел ей эти таблетки выписать, а потом передумал, потому что решил: нужно сначала попробовать лечение у психоаналитика, и послал её к Шеррарду, а таблетки… Она поставила пустую чашку в мойку и пошла в комнату — лекарства хранились в нижнем ящике комода, Эйни заглянула, и конечно, таблетки оказались на месте, двух не хватало, и лежала записка: «С 28 июня прекратить приём до окончания работы с д-ром Шеррардом». Вот, значит, как. Ладно. Прекратить так прекратить. Не очень-то ей нравились таблетки. Она помнила, как её тошнило после приёма, и голова кружилась, но доктор Мирер сказал: «Это побочное явление, пройдёт, перетерпите…» Правда, Эйни помнила и то, что Мирер таблетки ей так и не выписал…
Неважно.
Она оделась и вышла из дома. Утро было солнечным и тёплым. Какое в Лондоне замечательное лето — если бы время остановилось в июле, если бы Земля не крутилась вокруг Солнца и не подставляла ему в разное время разные бока… или не поэтому меняются времена года? Если бы ничего в жизни не менялось… Насколько легче было бы жить на свете.
Может, Кен был прав и нет у неё ложных воспоминаний?
Убила? Да. Не убила? Тоже верно.
Странно всё это.
Глупо ли?
До Рассел-сквер Эйни поехала на метро, час пик закончился, но людей в вагоне было ещё много, лучше пересесть на автобус, но тогда она точно не успеет, ей ещё на тридцатом ехать три остановки.
На выходе она едва не столкнулась с двумя восточного вида парнями и посторонилась, уступая дорогу. Эйни не любила арабов, китайцев, японцев… нет, японцев она терпела, а вот арабов и негров… Не политкорректно, и что? Она же никому не рассказывала, хотя и не была в этом точно уверена. Могла забыть.
Двое парней внимательно на неё посмотрели, один вошёл в холл станции, а другой остался стоять, у него висела на плече внушительных размеров сумка, и Эйни подумала, что уже видела этого человека. Точно видела, но когда и при каких обстоятельствах? С ним было связано что-то неприятное… Она не помнила — что. Видела она этого парня вчера? Вроде нет, ни в одной, ни в другой памяти. Но всё равно ей казалось…
Она остановилась у магазина готового платья, смотрела в стекло витрины на отражение улицы, парень, похоже, медленно шёл за ней… или просто ему тоже нужно было в ту сторону?
Переждать, пока он пройдёт? Неприятный тип.
В памяти возник сбой, это с ней бывало, она вдруг не то чтобы вспоминала, она знала, что этого с ней не происходило, но всё равно всплывало… дежа вю… так это назвал Кен: будто уже была она где-то, видела…
Надо рассказать доктору Шеррарду, ему будет интересно, он непременно за это ухватится. «Знаете, — скажет она, — на самом деле у меня не две, а много памятей. Две — как широкие реки, текущие из прошлого по своим руслам, а есть ещё ручейки, болотца, наступаешь в них неожиданно, вспоминаются изредка какие-то картины, которые не знаешь с чем и сопоставить в жизни»…
Где она видела этого парня?
Подошёл тридцатый автобус, и Эйни поднялась на второй этаж, надеясь, что араб не станет тащить наверх тяжёлую сумку. Он и не потащил, сел у двери, Эйни видела под лестницей его вытянутые через проход ноги.
Если хорошенько подумать… Эйни выдавливала неподатливое воспоминание, как пасту из тюбика. Образ молодого араба становился всё более чётким…
Господи!
Эти ботинки. Араб уже сидел в том же тридцатом автобусе, и такая же сумка лежала у его ног. Они вдруг посмотрели друг другу в глаза. Господи, как она могла забыть этот взгляд?! Всё-таки с памятью у неё не совсем порядок, если она хотя бы на минуту забыла взгляд человека, говоривший на чистом английском: «Ты ещё жива? Скоро ты будешь на том свете», так и сказал, молча, и ей стало страшно. Автобус подходил к остановке, и она быстро прошла к двери, может, надо было сказать кондуктору, но взгляд сверлил её в спину, подгонял, и она спрыгнула с подножки, когда автобус ещё не успел остановиться, кондуктор что-то крикнул вслед, а она отбежала к витрине магазина, сердце колотилось, автобус отъехал, вырулил на Тевисток-сквер, и в это время…
Господи!
Больше она не помнила, да и это воспоминание смялось, схлопнулось, втянулось в глубину легло на свою ниточку памяти, это было совсем недавно, если она помнит так ярко.
Эйни смотрела на ноги, торчавшие поперёк прохода, на сумку, к которой наклонился парень; он, видимо, почувствовал её взгляд, хотя в такие секунды человек, скорее всего, уже ничего не видит, не слышит, не понимает.
Взгляды встретились, и молодой араб улыбнулся.
Эйни приподнялась на сиденье. Не успею.
Господи…
Я так и не узнаю, убила ли я Джоша.
— Эй, вы там! — крикнула Эйни, но её слабый голос никто не расслышал в грохоте взрыва.