Пушечный залп разнес вдребезги несколько портовых построек. В одной из них были, на беду, бочки с древесным спиртом, он вспыхнул, разливаясь, и все, что могло гореть, тотчас занялось высоким пламенем. В соседнем сарае, куда тоже угодило ядро, был сложен приготовленный к отправке хлопок — он загорелся особенно ярко, в разные стороны полетели пылающие комья. Следующий залп разрушил здание портовой таможни и один из причалов, вместе с пришвартованной к нему баркой.

В это время едва начало светать, и огненное зарево охватило небо, став куда ярче утренней зари.

Ошалевшие от изумления и страха жители Чарлстона, столицы штата Южная Каролина, выскакивали из своих домов, выбегали на улицы, спрашивая друг друга, что происходит, но никто не мог дать ответа.

От грохота и доносившихся отовсюду криков проснулся губернатор, сэр Фердинанд Лоулесс. Выбравшись в халате на балкон своего дворца, он увидал огонь и мечущихся по улицам людей. Дворец располагался на возвышенной береговой террасе, и оттуда был виден порт, поэтому сэр Фердинанд почти сразу понял причину происходящего. Посреди большой портовой бухты, среди стоявших на рейде кораблей, оказались два судна, которых вчера здесь не было, — это губернатор хорошо помнил. Одно из них, черный, как сажа, корвет, как раз в этот момент дал третий по счету залп, попав в еще один корабль и повредив портовый маяк. На корабле рухнули мачты, кто-то из команды упал в воду, несколько матросов заметались по палубе, пытаясь погасить полыхнувший в нескольких местах огонь. Было еще не совсем светло, но губернатору не нужно было особенно вглядываться, чтобы рассмотреть цвет флагов, что развевались над чужими судами. Оба флага были черные!

— Проклятие! — взревел сэр Фердинанд. — Да как же они посмели, ублюдки проклятые?! Мерзавцы! Эй, кто там?! Дежурного офицера ко мне!

Но несколько военных уже спешили по парадной лестнице в покои губернатора.

— Кто?! — встретил их тот, наспех запахивая халат, пытаясь нахлобучить парик и в спешке не замечая, что надевает его задом наперед. — Кто это такие?! Известно, чьи это суда?

— Моряки говорят, что это, похоже, шутки капитана Черная Борода! — ответил старший из офицеров. — Адмиралу уже доложили.

— Почему не стреляют береговые пушки? — взъярился губернатор. — Об этой Бороде я слышал достаточно — правительство будет благодарно, если я отправлю его в ад!

— Но в бухте стоят очень тесно несколько пассажирских кораблей, — возразил другой военный. — Очень сложно попасть в пиратские корабли и никого при этом не задеть. Кроме того, кажется два или три из этих кораблей пираты захватили и взяли людей в заложники.

— А какого дьявола они лупят из пушек по берегу?!

— Да просто так. Это похоже на Черную Бороду. Этому психопату просто нравится, когда его боятся.

Эти слова произнес мужчина лет сорока пяти, статный и подтянутый, одетый в черный с серебром камзол. Он вошел в особняк последним, но на лестнице догнал офицеров и, отодвинув их, подошел к губернатору.

— Хорошо, что вы здесь, адмирал! — не без облегчения воскликнул Лоулесс. — Что можно предпринять, чтобы поскорее избавиться от этих негодяев?

— Если у них заложники, то, боюсь, сперва придется выслушать их условия, — проговорил адмирал.

— А кого они захватили?

— Еще не знаю. Говорят, что нескольких богатых пассажиров.

Губернатор выругался. Несмотря на пристрастие к изысканным нарядам и духам, он был, в сущности, простым человеком. Выслужиться из офицеров королевских колониальных войск в помощники губернатора, а затем и в губернаторы небогатому дворянину помогла не воинская доблесть, но хозяйская хватка — сначала он умело распоряжался отправкой грузов в Англию, несколько раз обнаружив воровство и сумев изловить воров, потом ловко экономил государственные деньги, заключая договоры с морскими судами. Капитаны его за это недолюбливали, зато губернатор, при котором он состоял помощником, очень ценил. И, в конце концов, когда его предшественника разбил паралич и старик уехал домой, в Англию, на его место назначили Лоулесса. О таком счастье можно было только мечтать — еще бы: Южная Каролина была одним из самых богатых штатов Нового Света. Новый губернатор мог бы блаженствовать, занимая пост, о котором мечтал много лет, если б… если б только не пираты! Сколько раз эти наглые грабители захватывали корабли с богатыми грузами, сколько раз нападали на прибрежные города, сколько раз за ними приходилось снаряжать погоню, и если в результате флибустьеры уходили безнаказанными, сэр Лоулесс на какое-то время терял сон. А ну, как кто-то из его «доброжелателей» отпишет в Англию, а ну, как такое письмецо попадет в руки королю, когда тот будет не в духе? Конечно, пираты есть везде, и любой прибрежный город, любой из островов, принадлежащих английской короне, время от времени подвергается их нападениям. Морган в свое время ухитрился захватить Панаму, а уж лучше этой крепости, кажется, ни одна приморская твердыня не была защищена! И все же, и все же…

На столицу штата, на сам Чарлстон при сэре Фердинанде пираты еще ни разу не нападали, и он надеялся: может, этого и не случится? В конце концов, времена Моргана прошли, в здешних морях нет больше мощных пиратских флотилий, а одному, двум или трем кораблям Чарлстона не взять. И вот, пожалуйста! Конечно, негодяй-пират по кличке Черная Борода явно не собирался штурмовать крепость. Но и того, что он обстрелял порт и взял в заложники каких-то местных толстосумов, уже было ударом: кто знает, чего он потребует.

— Но чего этот мерзавец может потребовать? — высказал свои мысли вслух сэр Фердинанд.

— Как чего? — насмешливый голос адмирала, сэра Роджера Дредда отвлек губернатора от этих невеселых мыслей. — Будь у этой Бороды богатое воображение, можно было б гадать. А так яснее ясного: он хочет, чтобы ему заплатили. И, будьте уверены, потребует немало.

В ответ сэр Фердинанд разразился руганью. Офицеры переглянулись и не стали прерывать его. Прервало брань губернатора появление слуги, явившегося на пороге особняка и взбежавшего по лестнице с необычайным проворством, да еще и оглядываясь через плечо, хотя за ним никто не гнался. Лицо юноши-мулата выражало растерянность и страх.

— Что?! — перенес на него свой гнев сэр Фердинанд. — Что там такое? Ну?! Говори!

— С… сэр! — Парень явно с трудом переводил дыхание. При… пришли трое людей. Их пропустили, п… потому что они согласились сдать охране оружие. Видели бы вы, сколько у них его было! Одних пистолетов штуки по четыре у каждого. Они сказали, что их прислал мистер Черные Усы!

— Усы так усы! — Губернатору неожиданно сделалось смешно. Уж очень потешно таращил глаза его слуга. — И чего они хотят, эти посланцы усов?

— Видеть вас, сэр.

— Ни в коем случае! — Адмирал Дредд даже не дал сэру Фердинанду ответить. — Вы не пойдете к ним, господин губернатор.

— По-вашему, это опасно? Но они же сдали оружие.

— Я был бы в этом уверен, если б они в присутствии стражи разделись догола. Спрятать пистолет можно в сапоге, например, а короткий кинжал — даже замотать в пояс. Но дело и не только в опасности. Сам мистер Черные Бакенбарды ведь не пришел к вам, послал кого-то из доверенных людей, верно? Значит, и вы не обязаны сами вести переговоры. Слишком много чести для послов их милости Черной Лысины!

Адмирал был прав. Лоулесс не хотел бы, чтоб его заподозрили в трусости, но глупость тоже не лучшее качество мужчины.

— А вы согласны выйти к этим… к этим людям? — спросил губернатор Дредда.

— Я только что хотел это предложить. Господа офицеры, лучше будет, если один из вас будет меня сопровождать.

Переговоры длились всего несколько минут, после чего адмирал и молодой армейский лейтенант вернулись к ожидавшему их губернатору. Дредд всегда хорошо владел собой, и на этот раз по его лицу тоже было трудно что-либо прочитать, лишь румянец, проступивший на его безупречно выбритых щеках, выдал возбуждение.

— Черная Щетина захватил на взятых в плен кораблях трех местных плантаторов, — сообщил адмирал. — Самое паршивое, что один из них — сэр Джулиан Рассел, родной брат губернатора Ямайки. Этот губернатор, как вам известно, сэр, друг королевского прокурора и вообще лицо очень влиятельное. Кроме того, в руках пиратов оказался еще и какой-то французский банкир, которого, вероятно, принесла в наши края жажда новых впечатлений. За каждого из этих джентльменов их милость Черный Хорек требует по полмиллиона золотых реалов. Получить их он желает до двух часов дня. Если городские часы пробьют два, а нужная сумма не будет доставлена на черный корвет, называется он, между прочим, «Отмщение королевы Анны», то вы, сэр губернатор, к половине третьего получите отрубленные головы всех четверых заложников.[1]

Сэр Фердинанд Лоуллес хотел было вновь разразиться руганью, но понял, что на это у него вряд ли хватит сил.

— Думаете, пират исполнит свою угрозу? — спросил он адмирала.

— А что может ему помешать? — пожал плечами сэр Роджер. — Он прекрасно понимает, что мы не станем бить из пушек по бухте, в которой находится столько кораблей. Да и остальные пассажиры этих злополучных двух кораблей — тоже его заложники, они погибнут, вздумай мы сейчас атаковать пиратов.

— Вице-губернатора ко мне! И командира гарнизона! — охрипшим голосом приказал губернатор. — А также владельца городского банка и начальника таможни, если только его не раздолбало вместе с ней.

Для чего ему именно сейчас понадобился начальник таможни, Лоулесс и сам толком не понимал. С остальными предстояло сейчас решить лишь один вопрос: где немедленно отыскать два миллиона золотом? Хорошо, если такая сумма найдется в банке. Вряд ли найдется… В порту, на одном из кораблей, есть небольшой груз серебра — придется кого-то посылать на переговоры к проклятому флибустьеру: просить отдать часть суммы не золотом, а серебром. Больше ничего не остается!

— Для меня будут какие-нибудь приказы? — с прежней невозмутимостью осведомился адмирал.

— Приказов не будет, сэр. Но вопрос есть: что вы намерены делать, когда мы вызволим заложников и пираты, дай бог, уйдут из бухты? В этом случае вы можете действовать и без моего приказа, поскольку представляете здесь флот его величества.

— Могу и буду, — кивнул сэр Роджер. — Но, надеюсь, вы простите мне некоторую осторожность: я бы не хотел разглашать свои планы.

И, совсем понизив голос, наклонившись к уху губернатора, адмирал добавил:

— Кто-то ведь сообщил мистеру Черному уроду, на каких именно кораблях находятся люди, которых стоит взять в плен. И, судя по всему, сообщил, сколько примерно золота есть в городском банке и в вашем личном распоряжении. И это мне очень не нравится. Очень!

Спустя несколько часов дополнительные переговоры с пиратами были закончены, требуемый выкуп в золоте и серебре отвезен на «Отмщение королевы Анны», а с захваченных кораблей благополучно вызволены дорогостоящие пленники. Покуда брат губернатора Ямайки расточал сэру Фердинанду Лоуллесу слова благодарности, тот пытался про себя прикинуть, стоит ли сразу заговорить с облагодетельствованными богачами о возможности хотя бы частично вернуть в казну потраченные на их выкуп деньги. Возможно, и не стоит, возможно, лучше перенести этот разговор на вечерний ужин, который, само собою, следовало дать в честь успешного спасения пленных.

— Я бы с радостью остался с тобой, девочка, мы в последнее врем так редко видимся… Но уверен: адмирал прикажет мне тоже выйти в море.

— Думаешь, вы их догоните?

— Я ничего не думаю, дорогая, я только выполняю приказы. Сэр Роджер наверняка все рассчитает верно. Он — гений морского дела.

— Это лесть?

— Ничуть. Я — офицер и просто уважаю достоинства другого офицера, хоть он и много выше меня по званию.

Произнеся эти слова, лейтенант морского флота его величества Роберт Мейнард закончил натирать кусочком замши свою шпагу и, подняв ее так, чтобы на узкое лезвие упало солнце, удовлетворенно усмехнулся:

— Блестит, как новенькая! Можешь посмотреться в нее, дорогая, — сегодня ты особенно хороша.

— Спасибо, Роберт, но у меня есть зеркало. А шпагу лучше убрать в ножны. Не то ты ее чистил-чистил, а ну как запачкаешь?

Глаза молодого человека блеснули:

— Знаешь, с радостью бы запачкал, с радостью, моя девочка! И вместо ножен воткнул бы в тушу гнусного разбойника, из-за которого сегодня в городе такой переполох, а нам, и офицерам, и матросам с солдатами, наверняка задержат выплату жалованья: все деньги отданы этим подлецам! Очень хочется, чтобы мы с адмиралом настигли флибустьеров.

Роберту Мейнарду этой весной, весной тысяча семьсот пятнадцатого года, сравнялось двадцать пять лет, из которых он уже пять отдал морской службе. О таких обычно говорят «блестящий офицер». Таким он и был: смелый, но не до безрассудства, решительный, неглупый. Многие считали его талантливым в мореходстве. К тому же он был, безусловно, красив. Настоящий британец, рослый, в меру худощавый, с бледным тонким лицом, живыми серыми глазами и густой светлой шевелюрой, на солнце отливающей золотом. Многие красавицы в Чарлстоне вздыхали об этом счастливчике, хотя и знали, что он им не достанется: какой же молодой офицер, мечтающий об успешной карьере, откажется от такой невесты, как дочь адмирала Дредда? Тем более что Роберт, кажется, был искренне привязан к этой девушке.

Двадцатилетняя Вероника Дредд была единственной дочерью знаменитого морехода и все последние годы — единственным по-настоящему дорогим для него человеком. Он дал ей необычное греческое имя в память о своей матери, родом гречанке, но любил больше всего за то, что лицом она очень походила на его покойную жену. Камилла Дредд родила мужу близнецов — мальчика и девочку, и он был совершенно счастлив. Он мечтал, что сын тоже страстно полюбит море, станет служить на военном флоте и проявит такой же талант, какой был у него, а дочь вырастет копией матери. Но спустя несколько дней после родов Камилла неожиданно умерла: потеряв очень много крови, она бодрилась, старалась показать, что ей делается все лучше, на самом же деле медленно угасала. Дредд был так потрясен, что сперва отказывался верить в случившееся — некоторым из подчиненных даже показалось, будто молодой адмирал повредился умом. Он справился с этой болью и тут же получил еще один удар: спустя полгода умер его сын — врач определил, что ребенок, слабенький от рождения, простудился и подхватил воспаление легких.

Вероника, напротив, оказалась крепкой, ничем не болела и выросла румяной веселой девушкой, не особенно красивой, но привлекавшей живым, доброжелательным нравом.

Дредд души в ней не чаял и, боясь доверить чьему бы то ни было попечению, везде брал с собой — даже в морские походы, так что море стало для нее родным. Она не боялась качки, не могла понять, что такое морская болезнь, любила высокие волны, соленый ветер, пропитанные им паруса.

С Мейнардом девушка познакомилась на одном из отцовских кораблей, куда лейтенант только что получил назначение. Сперва они просто подружились, потом и у него, и у нее возникло чувство, не имевшее ничего общего со страстью. Скорее их просто необъяснимо влекло друг к другу.

Адмирал быстро заметил увлечение дочери и не имел ничего против: в конце концов, он не собирался держать Веронику вечно при себе, а раз так, то что можно придумать лучше, чем свадьба с моряком, да еще с подчиненным отца?

Год назад они обручились, но со свадьбой не спешили ни тот, ни другая. В глубине души Вероника понимала, что отцу, как он это ни скрывал, будет тяжело с ней расстаться, а он был в ее жизни главным человеком, и она боялась сделать ему больно. Видимо, это же понимал и Роберт, и трудно сказать, что более удерживало его от решительного объяснения с невестой — уважение к ее чувствам или же опасение потерять столь явное расположение адмирала?

Разговор о возможной погоне за пиратами молодые люди вели, сидя на широкой террасе адмиральского дома. С нее были видны узкие улицы и часть крепостной стены, обносившей город и в этот день особенно усердно охраняемой, хотя теперь уже городу наверняка ничего не грозило. Ниже открывался порт. Матросы и чернокожие рабы усердно доламывали изувеченные пушечными ядрами постройки, убирали полусгоревшие доски, сметали с набережной и причалов черные комья обгорелого хлопка.

Терраса адмиральского дома, устроенная на уровне третьего этажа, представляла собой своеобразный садик: в плетеных корзинах, стоявших по краям парапета и свисавших со стены, клубилась зелень цветущих растений, лианы оплетали стену, тоже покрытые цветами, так что медовый аромат густо наполнял воздух. Тут и там золотыми искорками мелькали пчелы, которым не было ни малейшего дела до паники, на рассвете охватившей город. Посреди террасы, в маленьком бассейне плескались золотые рыбки — их подарил Веронике один из приятелей отца, обожавший подобные изысканные проявления роскоши. И это была, пожалуй, единственная роскошь в жизни адмирала и его дочери — ни он, ни она не любили пышных нарядов, дорогих украшений, не выписывали из Англии драгоценной мебели. Париков они тоже не признавали, тем более что обоих природа наделила великолепными черными волосами.

— Знаешь, девочка моя, — проговорил Роберт, присаживаясь на край бассейна, куда перед тем пристроилась и Вероника. — Мне кажется, сегодняшний поход, если только он состоится, многое для нас решит.

— Что решит? — немного рассеянно спросила девушка.

— Если мы сумеем догнать и наказать этого страшного пирата, я, наконец, осмелюсь просить адмирала, чтобы наша свадьба состоялась как можно скорее. Ведь ты хочешь этого, да?

— Хочу.

— И я тоже. Послушай, а давай выпишем тебе свадебное платье из Лондона?

— У-у-у! — весело воскликнула Вероника. — Тогда «как можно скорее» свадьба не состоится. Представляешь, сколько времени его будут сюда везти? А привезут, и оно возьмет да не подойдет мне… Нет, Роберт, шить платья умеют и в Новом Свете, и журналы с модами сюда привозят из Англии очень регулярно, так что выйдет не хуже. Голову я украшу живыми цветами — это понравится папе и тебе, надеюсь, тоже.

— Мне понравится все, что бы ты ни надела, и все, чем бы ты себя ни украсила!

Он наклонился и осторожно коснулся губами плеча девушки, слегка прикрытого тонкой сиреневой кисеей шейного платка. Вероника улыбнулась, не отстраняясь, но и не отвечая на ласку. Возможно, она боялась не справиться со своими чувствами, а может быть, не хотела искушать жениха, который и так уже очень долго соблюдал самое деликатное целомудрие?

— Дети, к вам можно? Я не нарушу вашей идиллии? — донесся с ведущей из сада лестницы голос адмирала.

— Папа, мы никогда не делаем ничего такого, при чем тебе было бы неловко присутствовать! — отозвалась Вероника.

Сэр Роджер взбежал наверх и, когда девушка вскочила ему навстречу, подхватил ее, закружил, прижав к себе, и без всякого опасения усадил уже не на край бассейна, а на парапет террасы, да так, что она свесила ноги над изрядной высотой и с удовольствием принялась ими болтать.

Роберт созерцал эту сцену не без зависти — сам он не дерзнул бы так вот заключить Веронику в объятия. Молодой офицер, как полагается, встал навытяжку перед своим командиром, но тот жестом велел ему не соблюдать субординацию.

— Ты мне нужен, Роберт, — сказал он, тоже усаживаясь на парапет и так же перекидывая ноги в пустоту. — Составь нам компанию, сядь рядом. Здесь нас точно никто не подслушает.

— А вы думаете, что…

— Не думаю — уверен! Сам-то подумай: откуда у пирата Черной Бороды оказалось столько информации? Далеко не все в гарнизоне и в порту знали, кто приплыл на тех кораблях. Ладно, речь ведь сейчас не об этом, а о том, как положить конец бесчинствам этого негодяя.

— Я не сомневался, что вы придумаете план его уничтожения! — радостно воскликнул Мейнард.

Но адмирал в ответ покачал головой:

— Нет, Роберт, нет. Я не собираюсь его уничтожать.

— Как это? — не понял молодой человек.

Сэр Роджер перевел взгляд на Веронику, тоже внимательно его слушавшую, потом вновь повернулся к своему офицеру:

— Сколько раз уже бывало так, что известных пиратов убивали в сражениях. И нередко после этого возникали легенды, будто эти знаменитые негодяи на самом деле живы, а убит был кто-то другой. Разве не так? Ну, вот. Конечно, можно было бы привезти сюда отрубленную башку с лохматой бородищей и заплетенными в косички космами с бантиками. Эту образину многие узнают и убедятся. Но болтать небылицы какое-то время все равно будут. Впрочем, на это можно было бы и плюнуть — в конце концов, так и так на смену одной кровавой знаменитости рано или поздно является другая. Но, видишь ли, мальчик мой, у меня есть и еще одна цель: хотя бы отчасти разрушить страх, который почти во всех людях вызывают пираты.

— Разве это возможно? — удивился Мейнард.

— Думаю, что да. Если захватить Роберта Тича по прозвищу Черная Борода живым, привезти сюда, доставить к губернатору и судить, это для многих бы развеяло мрачные чары его гнусного образа.

— Лучше ничего и не придумаешь! — не удержавшись, воскликнула Вероника.

— Согласен! — поддержал свою невесту Мейнард. — Но, вероятно, настолько знаменитого флибустьера повезли бы судить в Англию, как в свое время Моргана.[2]

— Ну, Моргана повезли в Англию больше ради того, чтобы наш тогдашний король, Якоб, мог доказать королю Испании, что он соблюдает условия мирного договора и сурово карает за пиратство. И покарал действительно сурово, назначил на вице-губернаторство, а это дело не менее хлопотное, чем морской грабеж, тем паче на Ямайке. Нет, надеюсь, суд над Тичем состоится здесь, в Южной Каролине, именно в наших местах он натворил особенно много подлостей. И повесить его надлежит перед всем городом. Вместе с главными приспешниками. Ну, а перед этим я сам допрошу мерзавцев и, уж поверьте мне, узнаю, от кого этой сальной Бородище стало известно про золотой запас нашего банка и про знатных пассажиров. Да и угадать, кто на каком корабле, мистер Тич сам по себе тоже не мог — не ясновидящий же он!

— Сколько в банке золота, он мог просто догадаться, — возразил Роберт. — Золотые запасы более или менее крупных городов примерно одинаковые. Может, надеялся, что, если не хватит, губернатор добавит и из своего кармана. Получать в подарок отрезанные головы местной знати едва ли приятно, особенно если подумать, как на это потом отреагируют в Лондоне.

— Возможно, — кивнул Дредд. — Но сомнительно. Сумма явно была названа такая, чтобы у местных властей не осталось возможности торговаться. А кораблей в порту стоит… можно посчитать, отсюда почти все видно, но я и так, навскидку скажу: около двадцати. И выбрать из них именно те, что нужно?.. Вот в такие совпадения я уже не поверю. Ладно, со всеми этими секретами нам скоро предстоит разобраться.

Роберт подумал и согласился с командиром:

— Да, таких совпадений не бывает, сэр. Было бы очень неплохо понять, кто и для чего помог пиратам, тем более что это мог быть только кто-то из жителей города. Получается, какой-то осел призвал этих уродов себе же на голову… Однако куда больше меня волнует другой вопрос: вот уже два часа, как «Отмщение королевы Анны» и второй пиратский корабль вышли из бухты и удалились. Как же нам теперь узнать, куда они направились, а главное, как их догнать?

— Узнать, где они, как раз оказалось проще, чем я думал, мой друг. Если помнишь, командир гарнизона приказал, по моей просьбе, дать залп вслед пиратам из береговых орудий. К сожалению, военных кораблей в устье не было, и об этом Борода тоже скорее всего знал. Но и береговые пушки все же нанесли флибустьерам некоторый урон. По крайней мере, у второго судна, кажется, это барк, и называется он «Резвость», так вот у него ядро повредило корму. А «Отмщение» пострадало еще сильнее: там накренилась бизань-мачта. Значит, она сломана, и плыть далеко судно в таком состоянии не сможет.

— Само собой, но кругом полно островов и островков. Как узнать, где причалят пираты? Тем более что на такой ремонт нужны самое большое сутки. Не все же острова обшаривать?

Внимательно слушавшая отца и жениха Вероника Дредд решилась вновь вмешаться в их разговор:

— Прости, Роберт, но ты не прав. Сразу видно, что ты плаваешь только на флагмане и нечасто ходишь вдоль побережья. Пиратам нужно где-то пристать до заката, не то при потерянной судоходности они рискуют в темноте напороться на мель — их здесь полно. Получается, нужно искать пристанище, которое не так далеко расположено. К тому же нужен обязательно безлюдный остров и, кроме того, обладающий внутренним заливом — лагуной. Иначе их, во-первых, могут заметить с моря, во-вторых, неудобно будет швартоваться для ремонта — при хорошей качке как ты станешь менять мачту? И еще: надо ведь, чтобы там рос подходящий лес. Едва ли Бородища таскает с собой деревья на случай смены мачт. Подходящих островков на нужном расстоянии, думаю, три-четыре, не больше.

Сэр Роджер рассмеялся, не скрывая охватившей его гордости.

— Вот так дочка у меня выросла! — воскликнул он, подмигивая Веронике. — Скоро она будет разбираться в судоходстве лучше меня. Только ты немножко ошиблась, девочка: островков, которые бы подошли для ремонта пиратских корвета и барка не три и не четыре.

— Ну, пять, ну, шесть! — пожала плечами бойкая девушка. — Все равно, до утра можно отыскать грабителей. Для того чтобы просмолить мачту, им придется развести огонь, так? Пока не стемнело, виден дым. А ночью издали будет заметен огонь.

— Верно, умница моя, верно. Но искать не надо: островок с подходящей лагуной на нужном расстоянии оказался всего один. На карте — это просто точка, но он именно такой, как ты описала: внутри удобный заливчик, ровный берег, отличные тонкие пальмы. Плыть туда обычным ходом самое большое часа три.

Лейтенант Мейнард, не удержавшись, хлопнул в ладоши:

— Если так, можно считать, они наши! Но как вы сумели вычислить островишко, который на карте нарисован так скупо? Ручаюсь, тут не обошлось без вашего старого штурмана?

— Конечно, — кивнул Дредд. — Я только что был у старины Генри. Он-то может с закрытыми глазами найти здесь, в Атлантике, либо в Карибском море любой залив, бухту, любой остров и с закрытыми глазами опишет, как эта бухта, остров или залив выглядят. Так что я точно знаю, куда мы поплывем.

— Пойдем на флагмане? — спросил лейтенант. — На «Магдалене»?

— Коль скоро я сам поплыву, то, конечно, на флагмане. Для сопровождения возьмем шлюп «Принц Уэльский», которым командует старший лейтенант Дадли. Я уже послал передать ему, чтобы готовился к выходу в море. Отплывем через два часа, чтобы поспеть к самому закату. Тогда сможем неожиданно войти в бухту, перегородить ее устье и запереть там Тича. А пока пора идти. Надо проверить, все ли в порядке на нашем судне.

Адмирал развернулся на парапете и с легкостью мальчишки соскочил с него.

— Идем, Роберт. А ты, малышка, — он вновь обнял дочку и поцеловал сзади в шею, — можешь заняться каким-нибудь языком. С чем у тебя сейчас проблемы? С латынью?

— Нет, папа, с этой нуднейшей наукой я, кажется, справилась! — засмеялась Вероника. — Хотя все так же не понимаю, кому и для чего она сдалась? Но раз ты так хочешь, чтобы твоя неотесанная дочь была глубочайше образованна, я буду из кожи вон лезть, чтобы этого добиться.

Она тоже перекинула ноги через ограду террасы, соскочила на пол и вернулась к своим рыбкам, сорвав веточку с растущего рядом куста и принявшись баламутить ею воду, чтобы заставить обитательниц крохотного пруда шнырять туда-сюда, забавно шевеля хвостиками. При этом она прислушалась, чтобы уловить последние фразы, которыми обменялись спускавшиеся по внешней лестнице сэр Роджер и лейтенант Мейнард.

— Мы не знаем, сколько людей у Тича, — проговорил, поспевая за своим командиром, Роберт. — У нас вместе с Дадли сто пятьдесят человек. А что, если пиратов человек сто, а то и больше? Мы многих можем потерять.

— Я прихватил еще двадцать бойцов гарнизона. Так что хватит нам. Ты со мной? Прямо на «Магдалену»?

— Нет, сэр. Зайду к матушке, предупрежу, что вернусь только утром. После этой утренней пальбы у нее, наверное, еще неспокойно на сердце — мало ли что она подумает.

Дальнейшего разговора Вероника не слышала. А ей так хотелось услышать то, что, как она думала, может именно сейчас сказать ее отцу Роберт! Возможно, сейчас он спросит, согласен ли адмирал, чтобы они обвенчались вскоре после окончания этого краткого похода? И сэр Роджер скажет «да»…

Но офицеры, спустившись с террасы и шагая через сад к припортовым улицам заговорили о другом.

— Роберт, у меня нет секретов от дочери, — начал адмирал. — Но кое-что я предпочел бы, чтоб она не знала.

— О чем это вы? — удивился лейтенант.

Дредд быстро, пристально посмотрел на него.

— Мейнард, если нужна моя помощь, не стесняйся. Как-никак, мы друг другу уже не чужие.

— Ах, вот оно что! — Молодой человек вспыхнул до корней волос. — Ну, и болтуны же водятся у нас на флоте…

— Я тоже не поощряю такие сообщения, — нахмурился адмирал. — И не похвалил того, кто вздумал рассказать мне о твоих неприятностях. Но раз уж я узнал… Правда, что тебе вздумалось сесть за карточный стол не с кем-нибудь, а с племянником губернатора? Он же — мошенник! Все это знают, и не будь он родней Лоулессу, давно угодил бы в тюрьму. Да и сам Лоулесс, кажется, готов отправить его куда угодно, лишь бы молодой проходимец не позорил дядюшку.

Роберт вздохнул:

— Честно сказать, я только потом узнал, какая у этого парня дурная слава. Но что делать: действительно проигрался!

— И влез в долги?

Лейтенант скрипнул зубами:

— Сэр! Благодарю вас за участие… Но это — моя ошибка и моя проблема. Клянусь, я уже почти решил ее, и на моей дальнейшей жизни… на нашей дальнейшей жизни это никак не отразится.

Поняв, что зря задел молодого человека за живое, адмирал ласково хлопнул его по плечу:

— Ну, и отлично, мой друг, ну, и отлично! Очень надеюсь, что вы так больше не попадетесь. По молодости я пару раз влипал подобным образом и до сих пор вспоминаю эти случаи безо всякого удовольствия. До встречи на фрегате.

Адмирал повернулся и зашагал вниз по узкой улочке, в сторону порта.

Лейтенант пошел в другую сторону. Румянец смущения все еще горел на его щеках, а в голове вертелись мысли одна неприятнее другой. Слава богу, что Дредд не завел этого разговора при Веронике. Ну, а вдруг ей расскажет кто-то другой? Мейнард знал, с каким презрением дочь адмирала относится к картежникам. Говорят, года два назад этот самый племянник губернатора пытался ухаживать за нею на каком-то городском празднике, и она очень ясно дала ему понять, что любителей покера в числе ее поклонников не будет никогда — она их близко не подпустит. А ведь тогда еще мало кто в городе знал о том, что Лоулесс-младший — мошенник.

— Ладно, если она спросит, скажу — мол, это просто сплетни! — прошептал на ходу лейтенант. — Или отшучусь, в конце концов. Сейчас есть дела поважнее. Надо спешить.

Лагуна, расположенная посреди небольшого, заросшего пальмами и кустарником, густо оплетенного лианами островка, была достаточно глубокой, чтобы туда мог зайти корабль даже с самой сильной осадкой. Она имела не круглую, а вытянутую форму, что делало ее особенно хорошо защищенной от ветров и волн. Кроме того, в ее оконечности имелся достаточно широкий песчаный пляж — пристав к нему, можно было не только свободно сойти с корабля, развести костры для приготовления смолы, но в случае необходимости и при наличии достаточного количества людей даже вытащить судно на берег.

Адмирал Дредд не ошибся: поврежденные пиратские корабли «Отмщение королевы Анны» и «Резвость» отправились для починки именно сюда.

Будь повреждения менее значительными и не потеряй из-за них корвет и барк судоходность, они могли бы успеть, уйдя от преследования, добраться до пролива и плыть на Ямайку, где, несмотря на ужесточение правительственных мер против пиратов, по-прежнему существовало немало гаваней, где корабли флибустьеров могли спокойно стать на длительный ремонт. Существовали даже банки, готовые принять вклады самого сомнительного происхождения за соответствующую мзду, хотя чаще всего флибустьеры, если уж не спускали во время отдыха все нажитое за минувший поход, предпочитали оставлять сбережения у надежных знакомых, которым щедро платили. В пиратских городах имелись и оружейные мастерские, и многочисленные продовольственные склады и базары. Оттуда ежедневно увозили тюки, ящики, бочки с продовольствием, дабы загрузить то или иное флибустьерское судно для нового похода.

Разумеется, капитан Тич Черная Борода собирался стоять в лагуне недолго. Ему надо было заделать пробоины в корме «Резвости» и поставить новую мачту на «Отмщение», а уж потом можно было действительно плыть в Карибское море и в одном из ямайских городков найти применение громадным деньгам, полученным в обмен на заложников. Там же и корабли будут приведены в полный порядок — пират так и так собирался ставить их к причалу, чтобы чистить и заново смолить днища.

Материал для мачты на островке нетрудно было отыскать — пальмы здесь росли действительно достаточно высокие и прямые. Бизань ниже грота и фока, значит, для нее можно выбирать не самое рослое деревце, кроме того, корабельный плотник «Отмщения королевы Анны» использовал голландское[3] изобретение столетней давности и делал мачты составными, из двух частей, благодаря этому с ними было куда меньше возни.

Тонкие, почти прозрачные струйки дыма, поднявшиеся ближе к закату над островком, издали указали, что сейчас он обитаем. Пираты старались не дымить сильно, но смола была им необходима, а задерживаться долго Тич не собирался — с рассветом он хотел выйти в море и уходить как можно дальше от Чарлстона.

«Магдалена», флагманский фрегат адмирала Дредда, первым подошел ко входу в лагуну. Шлюп «Принц Уэльский» шел следом.

Адмирал заранее отдал команду рулевому, чтобы тот направил спустившее паруса судно в проход между густо заросшими зеленью берегами и вел «Магдалену» прямо на причаливший в конце бухты корвет. Подойдя вплотную, он должен был развернуться, дабы пушкари могли поразить пиратский корабль точным залпом и сразу сбить оставшиеся мачты и разрушить палубу и один из бортов. Лишив «Отмщение» возможности отчалить, Дредд намеревался взять его на абордаж. Сперва у него мелькнула мысль не давать залп, а предложить Тичу сдаться добровольно, однако он передумал: все, что ему рассказывали про приключения Черной Бороды, говорило о сумасшедшей отваге дерзкого пирата. Нет, тот не сдастся, скорее попробует первым обстрелять «Магдалену». Значит, приходилось рисковать. Рисковать, потому что пушечные залпы могли уложить и самого капитана флибустьеров, а адмирал намеревался во что бы то ни стало захватить его живым.

Дредд много раз говорил своим подчиненным и друзьям, что не испытывает одинаковой ненависти ко всем без исключения пиратам. Он никого из них не любил, со всеми готов был бороться, однако ненавидел лишь тех, кто прославился кровавыми, злодейскими выходками.

К таким, известным в недалеком прошлом флибустьерам, как француз де Граммон, сэр Роджер относился с философским равнодушием. Пират-аристократ не убивал команды захваченных кораблей, никогда не проявлял жестокости в отношении пленных, свято чтил французского короля. Конечно, сведи их судьба в море, Дредд разобрался бы с де Граммоном, как и с прочими пиратами, но, вздумай тот сдаться, вешать уж точно не стал бы. Возможно, стань разбойник-француз губернатором в Эспаньоле, они были бы сейчас знакомы. Однако де Граммон перестал быть пиратом задолго до того, как сэр Роджер стал адмиралом, а до своей губернаторской резиденции в Сан-Доминго так и не доплыл.[4]

Но таких флибустьеров было очень мало. Впрочем, таких, как бразилец Рок или Олонэ[5], тоже было немного. Их жестокость называли звериной, обижая тем самым зверей. К числу таковых относился и Роберт Тич, прозванный Черной Бородой. Его ненавидели даже пираты с других кораблей, а нередко бежали из команды и его собственные головорезы, не вынеся буйного и свирепого нрава вечно пьяного и вечно жаждущего убийства капитана.

Жителям прибрежных городов Карибского моря и соседнего побережья Атлантики Тич внушал настоящий ужас. Иные боялись даже поминать его вслух, будто то был не человек, а дух из Преисподней.

Именно поэтому для адмирала Дредда и было так важно притащить пирата в Чарлстон живым, предать суду и показать всему городу, что это чудовище может так же спокойно болтаться на виселице, как и любой осужденный преступник.

«Магдалена» медленно, почти беззвучно вошла в пролив. Перед нею открылась бухта, в глубине которой на фоне пляжа и зеленой стены зарослей чернели силуэты корвета и барка. На берегу плясали два рыжих пятна — два костра, разведенных пиратами.

Картина казалась мирной, почти безмятежной.

Все изменилось за какие-то секунды. В кустах, с одной и другой стороны прохода, по которому шел флагманский корабль, полыхнул огонь, раздался оглушающий грохот, и пушечные ядра ударили в борта «Магдалены». Одновременно заросли огласились пронзительными воплями и ревом. С пальм, с нависших над самой палубой лиан, из кустов, казалось, отовсюду, послышались мушкетные выстрелы. Построившиеся на палубе флагмана, приготовившиеся к абордажу матросы и солдаты стали падать целыми рядами. Их расстреливали в упор, при этом они не видели стрелявших, пытаясь отвечать выстрелами наугад, но чаще всего ни в кого не попадая.

— Нас снова кто-то предал! — крикнул Дредд, выхватывая пистолет, но не стреляя — это было бесполезно. — Вперед! Быстрее!

Для спасения судна лучше, конечно, было бы как можно скорее вывести его из лагуны, где адмирала ждала засада. Но проход был слишком узок для того, чтобы «Магдалена» могла в нем развернуться. Единственным выходом было действительно двигаться вперед и постараться, по крайней мере, уйти от сыпавшихся с близкого расстояния пуль, чтобы затем, сойдя на берег, принять бой. Уже наверняка неравный — не менее половины команды полегла под бешеным огнем из зарослей.

К несчастью, снесенная ядрами грот-мачта «Магдалены», падая, застряла в кронах деревьев и окончательно замедлила ход корабля.

— Дадли! — во всю силу голоса крикнул адмирал. — Старший лейтенант Дадли! Приказываю уводить корабль от острова. Вы не поможете нам, только погубите свой экипаж! Эй, на корме! Передать второму кораблю приказ: прочь, и как можно скорее!

Позднее оказалось, что «Принц Уэльский», следуя в кильватере за «Магдаленой», тоже был обстрелян из спрятанных в кустах на входе в бухту орудий. Его командир услыхал приказ с «Магдалены» и понял, что действительно ничем не поможет адмиралу: вздумай он сейчас приставать к берегу, его команду, состоявшую из тридцати матросов, успели бы расстрелять раньше, чем они сумели бы обнаружить и, в свою очередь, обстрелять врага. «Принц» отошел от пролива, и его пушки принялись бить по пальмам и кустам, почти не нанеся пиратам урона, но хотя бы как-то отвлекая их от «Магдалены».

Между тем адмирал отдал приказ пушкарям флагмана также нацелить бортовые орудия на прибрежную чащу и сделать залп. Вероятно, это произвело некоторое действие, по крайней мере, двое или трое убитых флибустьеров свалились с берега в воду, хотя в основном ядра летели насквозь, никого не задевая, и шлепались в море. Двое матросов топорами перерубили грот-мачту, освободив фрегат из плена, однако он уже почти встал и шел к противоположному берегу невероятно медленно.

Нервы большинства моряков не выдержали: они без приказу разрядили свои мушкеты в нависшие над палубой ветви. Яростный рев повторился, и на палубу «Магдалены», уже покрытую трупами, посыпались люди в живописных пестрых нарядах, вооруженные пиками, палашами и пистолетами, лихие головорезы Черной Бороды.

— К бою! — крикнул адмирал и, разрядив пистолет в первого же кинувшегося к нему пирата, выхватил шпагу. — К бою, ребята! Да здравствует Англия!

Краем глаза Дредд успел увидеть, как рядом с ним упал Мейнард, срезанный чьим-то метким выстрелом.

«Бедная Вероника!» — успел он еще подумать, и для него не осталось уже ничего, кроме яростного, одуряющего упоения боя.

Бой, впрочем, оказался недолгим. Матросы «Магдалены» знали, что пленников Тич обычно не щадит, поэтому дрались с особенным ожесточением. Сдались лишь несколько раненых, и их тут же прикончили, сбросив тела в воду. Пиратов оказалось больше, чем можно было ожидать, но к концу сражения и их число сократилось почти вдвое.

Адмирал был ранен трижды, но упал только после того, как пуля угодила ему справа в грудь.

Когда он очнулся, его держали с двух сторон чьи-то грязные руки, а со всех сторон слышались шутки и откровенная непристойная брань.

Что-то еще грохотало, будто вблизи били пушки. Но то была гроза, неожиданно, как часто бывает в этих широтах, сменившая безмятежный штиль и уже готовая обрушиться на островок. Сверкнули несколько молний, одна ближе другой, гром усилился.

— Ну, так как же, Дредд, или как тебя там? Ты, кажется, думал, что тебе удастся повесить меня? Меня? Тича Черная Борода? Видишь, как ты ошибался!

Сэр Роджер лишь очень смутно видел перед собой высокую фигуру и тусклое пятно лица, скрытого до самых глаз словно бы черным платком. На самом деле то была борода Роберта Тича, она начиналась гораздо выше, чем у большинства людей.

Адмирал постарался стать твердо. Ноги скользили по залитой кровью палубе, однако в конце концов ему удалось выпрямиться.

— В конце концов тебя все равно повесят, Тич, — сказал Дредд и удивился, как громко прозвучал его голос — горло горело, казалось, он вообще не сможет говорить. — Ты кормишься падалью, ею и живешь… Какая-то падаль разболтала тебе сперва про пассажиров, которых можно было выгодно обменять на золото, потом про то, что мы идем к твоему убежищу, чтобы с тобой поквитаться. Ты живешь за счет предательства. Но в конце концов предадут и тебя — такую тварь нельзя любить, тебя всего лишь боятся.

— А ты не боишься, адмирал, что мне надоест слушать твою болтовню, и я отрежу тебе язык? — хрипло спросил пират и шагнул к Дредду.

— Я тебе уже все сказал. Можешь делать, что хочешь.

— Что хочу? — Полоска лица, не закрытая бородой, налилась краской. — Ах, значит, что хочу?! Ну, так я потешу себя вдоволь! Эй, парни! А ну-ка ощиплите с этого индюка все перышки, чтоб он стал голенький, как новорожденный. А потом подвесьте на рею вниз головой. Мне захотелось поточить об него свой палаш. И вы можете, но только, чтоб жил он у меня подольше! Пускай повизжит, не все же ему отдавать команды!

Руки пиратов со всех сторон протянулись к сэру Роджеру. И в это время треснул пистолетный выстрел. Пуля попала адмиралу прямо в сердце.

— Ах ты, падаль! Тварь! Взял и лишил меня забавы!

Неистово бранясь, Черная Борода наотмашь ударил палашом по голове раненого матроса, сумевшего незаметно доползти до одного из брошенных на палубу пистолетов и метким выстрелом спасти своего командира от надругательства.

— Зря! — прогнусавил один из пиратов. — Надо было позабавиться с этим вместо того. Какая разница?

— Ты будешь мне указывать, недоумок?! — заорал Тич и замахнулся на посмевшего с ним спорить приспешника, но тот успел скрыться среди толпы.

Снова, уже прямо над головами пиратов, прозвучал раскат грома. Первые капли упали на палубу, но тропический ливень на этот раз не спешил.

— Придется уходить со стоянки, ребята! — исчерпав запас бранных слов, изрек наконец Черная Борода. — Закрепим, как получится, мачту и вперед. Шлюп уплыл, значит, вскоре сюда пожалуют другие военные корабли и запрут нас в лагуне. Раз началась гроза, то будет и шторм, а во время шторма непросто вести бой. Их больше, и у них будет преимущество. Живо, живо! Всю падаль в море, корабль отвести от пролива и потопить. Он сильно поврежден, и его не починить быстро. А жаль. Как-никак, это был адмиральский корвет.

Едва рассвело и влажная дымка поднялась и растаяла над поверхностью моря, позади корвета вновь обозначился силуэт незнакомого корабля. И теперь он оказался куда ближе, чем был вечером.

— Такое впечатление, что они шли у нас в кильватере всю ночь! — воскликнул капитан Дремот, с рассветом поднявшийся на кормовую надстройку. — Мы же погасили все огни. Как, дьявол меня забери, они могли нас разглядеть?!

— Может быть, слышали? — предположил штурман Бэкли, еще затемно занявший наблюдательный пост на корме.

— Слышали?! — Капитану стоило большого труда не выдать охватившей его злости. — Как можно за полторы мили различить обычный плеск волн и плеск тех же волн о борта судна? Тем более, идущего не на веслах, а на парусах? Тем более, вечером, когда стемнело, этот корабль был от нас даже больше чем за полторы мили!

— Бывают люди с поразительно тонким слухом, — невозмутимо возразил штурман. — Но это очень большая редкость, поэтому легче предположить совпадение.

— Какое, например? — усмехнулся капитан.

— Например, они шли наугад и оказались точно у нас за кормой просто случайно.

Бэкли, уже очень немолодого, опытного моряка, трудно было смутить. То, что он все еще ходил в море, объяснялось не только его по-прежнему отменным здоровьем и не только отчаянным пристрастием к мореходству, но и тем, что его очень ценили на флоте. Выглядел он лет на пятьдесят пять, и мало кто знал, что ему едва ли не на пятнадцать лет больше. Сам он шутил, называя себя самым старым моряком не только в английских колониях, но, пожалуй, и на всех морях. За долгие-долгие годы старый морской волк побывал в стольких переделках, испытал столько приключений, что не только всегда был готов к любому повороту судьбы, но и мог довольно часто просчитать, как в том или ином случае сложится ситуация. Так что не случайно чуть ли не все капитаны на Карибах, да и на всем побережье Вест-Индии, мечтали заполучить этого штурмана в свой экипаж.

Генри Бэкли, сын английского капитана, погибшего в шторм и оставившего своей вдове, кроме четырех ребятишек, утлый домишко в Порт-Ройяле[6], в четырнадцать лет пошел на королевский флот юнгой. В семнадцать был уже матросом, а так как проявлял большие способности к навигации, то вскоре сделался помощником судового штурмана. Тот обучал его всем премудростям в течение двух лет, и когда торговая компания, которой принадлежал их корабль, купила новое судно, сам капитан рекомендовал поставить штурманом этого корабля Бэкли. Теперь он не просто мог помогать матери, братьям и сестре — с его помощью семья перебралась в новый дом, а сестру удалось хорошо выдать замуж.

Но спустя год даже штурманское искусство Генри не спасло «Святую Елену» (так назывался корабль) от беды: судно перевозило груз серебра из вест-индийских колоний и было захвачено пиратами. Оказалось, что взял «Елену» не кто-нибудь, а сам Генри Морган, уже тогда, в 1669 году, слывший «пиратом из пиратов». Капитан и команда, видя очевидное преимущество флибустьеров, сдались без боя, поэтому разбойники не стали никого убивать — просто высадили большую часть команды на каком-то безлюдном островке, где, впрочем, была пресная вода и куда поэтому приставали время от времени корабли. В плен Морган взял лишь капитана, за которого рассчитывал получить выкуп. Что до Бэкли, то его жизнь сперва висела на волоске: предводителя пиратов взбесило искусство, с которым юный штурман вел «Святую Елену» среди цепи скалистых островов, едва не ухитрившись посадить пиратов на мель и порядочно их измотав. Но, поразмыслив, практичный флибустьер решил, что искусство этого парня может пригодиться ему.

— За твои фокусы тебя следовало бы повесить, негодный мальчишка! — объявил он молодому штурману. — Что ты на это скажешь?

— Скажу, что капитану всегда виднее! — не проявив ни малейшего страха, ответил Бэкли. — Но я от кого-то слыхал, что вы как раз уважаете людей, до конца выполняющих свой долг.

Морган расхохотался. Он ценил отвагу, а еще больше любил, когда ему отвечали умно и с юмором.

— Голова у тебя работает неплохо! — воскликнул он. — Как твое имя?

— Генри Бэкли, сэр.

— Ого! А ты еще и мой тезка. Ну, раз так, то делаю тебе предложение, Генри: сейчас в моей флотилии двенадцать кораблей[7]. Завтра с четырьмя из них мы соединимся и отправимся на дело. Мне сообщили, что на корабле «Луизиана» умер штурман. Верно, допился до зеленых чертиков, мерзавец! Во время походов я запрещаю парням заливать глаза, но они это иной раз делают и еще смеют припоминать, что, мол, я и сам не дурак выпить. Ну, ладно… Штурман был хороший, однако ты, как я убедился, едва ли хуже, хоть и молод. Хорошо знаешь Карибское море?

— Знаю неплохо, — не растерялся Генри. — Мне и в Атлантику ходить приходилось.

— Отлично! Тогда предлагаю тебе послужить на «Луизиане».

Молодой человек на миг растерялся. Он уже понимал, что знаменитый пират хочет его использовать и, вероятно, велит провести его судно или несколько судов по какому-то малознакомому пиратам маршруту. Но оказаться на постоянной службе у флибустьеров?

Морган заметил смущение пленника и уже вполне доброжелательно хлопнул его по плечу:

— Э, парень, брось! Если бы тебе предложили выбор между тем, чтобы болтаться на рее или, скажем, пойти в армию, что б ты выбрал? Армию, ведь так? Ну, так вот: я не какой-нибудь там грабитель. У меня есть королевский патент. Ты знаешь, что Англия воюет за свои владения с Испанией и что в силу этого испанские торговые и военные корабли разрешается атаковать. Я имею право брать их на абордаж и делить между своими людьми захваченную на них добычу, отправляя определенные суммы на нужды казны. Значит, служить у меня — это почти то же самое, что служить на военном флоте его величества. Чуть более опасно, но зато куда интереснее и куда выгоднее.

— Так, выходит, наш корабль вы приняли за испанский? — не удержался от вопроса Бэкли. — Наверное, ветер свернул флаг…

— Твоя смелость уже становится наглостью! — Теперь пират угрожающе сдвинул брови. — Впрочем, что правда, то правда! Когда нам долгое время не везет и на дороге не попадаются испанцы, приходится огорчать и соотечественников. Но мы же никого не убили, верно? Ваш капитан, я знаю, человек богатый, его родня даст за него хорошие деньги. А остальным, уверен, успеют прийти на помощь. Ну, так как? Подпишешь со мной контракт?[8] По правилам капитан получает у нас восемь долей, штурман — две, остальные члены команды по одной. И у большинства капитанов именно такой расклад, так что обижен ты не будешь. По рукам?

Бэкли понимал, что выбора у него нет, и согласился, оговорив в контракте лишь одно особое условие: право из первого же порта написать своим родным и попросить их известить также родню других моряков, где находятся их близкие.

Дальнейшие несколько лет его жизни были полны самых удивительных событий. Вместе с Морганом и его отчаянными головорезами он не только гонялся по Карибскому морю за испанскими фрегатами, шхунами и бригантинами, но и участвовал в штурмах Портобело и Маракайбо[9], шел вместе с «пиратом из пиратов» долгим сухопутным путем, чтобы взять, наконец, город Панаму, на который зарились все без исключения пиратские предводители. Еще бы, туда свозили золото и серебро со всех рудников Нового Света, перед тем как отправлять все это в Испанию! После множества пережитых пиратами Моргана испытаний они осуществили его дерзкий замысел.

Генри Бэкли зарабатывал в эти годы куда больше, чем прежде, но в отличие от большинства других пиратов не спускал все нажитое во время стоянок в портах Ямайки, а по-прежнему отсылал большую часть денег родне, но немного копил. И постоянно щедро жертвовал церквам, искренне опасаясь, как бы служба у «тезки» не лишила его, в конце концов, права после смерти попасть в Царство Небесное. Над его набожностью кто-то из пиратов посмеивался, кто-то, напротив, уважал его за это еще сильнее.

Жадность Моргана привела однажды к ссоре с большей частью его «морской армии», составлявшей после набега на Панаму почти две с половиной тысячи человек. Огромную добычу, которую везли к оставленным у северного побережья Панамского перешейка 157 мулам, знаменитый флибустьер поделил откровенно несправедливо, выделив себе уж никак не оговоренные контрактом восемь долей, а раз в десять больше. Среди «подданных» начался ропот, грозивший перейти в бунт. Морган пытался убедить сподвижников, что заслужил повышенную долю, как он выразился «шестимесячными трудами, прилежанием и беззаветной отвагой». Но флибустьеры считали, что проявили не меньшую отвагу, а трудами и прилежанием тоже не уступали своему командиру. И Морган поступил уж совсем не по законам чести: ночью поднял паруса на своем корабле и вместе с несколькими кораблями самых преданных ему капитанов тайно вышел в море, увозя большую часть панамской добычи.

Генри Бэкли он с собой не взял, понимая, что чрезмерно честный штурман обязательно сообщит остальным о предательстве предводителя. Конечно, он предпочел бы сохранить при себе такого умелого и теперь уже очень опытного морехода, однако панамские серебро и золото показались ему дороже.

Бэкли, впрочем, был даже рад этому. Нарушение контракта освобождало его от пиратской службы, и молодой человек, честно доведя «Луизиану» до первого же порта, попрощался с командой и отправился в Порт-Ройял.

К тому времени между Англией и Испанией было заключено очередное перемирие, и бывшему штурману моргановской флотилии лучше бы было не сообщать никому, где он пропадал несколько лет. Но Генри не любил хитрить и прятаться, а потому сразу же сдался властям, объяснив, как и по какой причине вынужден был служить под водительством великого флибустьера. Впрочем, он знал, что английские власти карибских провинций, хотя и соблюдавшие условия мирного договора, прекрасно знали, что его величество король все равно в душе радуется, когда вечному врагу Испании кто-то наносит урон, и большинство добровольно сдавшихся пиратов получали полное прощение.

После этого штурман Бэкли получил предложение служить на военном флоте и почти двадцать лет плавал на королевском сорокапушечном фрегате «Магдалена». Перемирия с Испанией сменялись новыми войнами, морские бои становились все ожесточеннее, равно как и схватки с пиратами, которым правительство, наконец, объявило настоящую войну, ибо договариваться с ними становилось все труднее, а хлопот они доставляли все больше, и чаще уже не испанцам, а своим.

«Магдалена» была флагманским кораблем, и Бэкли повезло служить под командованием прославленного командира, сперва капитана, затем адмирала флота его величества, сэра Роджера Дредда. Он всем сердцем полюбил этого бесстрашного моряка, и тот привязался к штурману. Генри был даже вхож в его дом в порту Чарлстон. С помощью адмирала он, в конце концов, перевез туда с Ямайки свою старушку мать, замужнюю сестру с детьми и семью младшего брата. (Третий брат умер во время эпидемии оспы за несколько лет до того.) Год спустя после этого переезда Карибы потрясло одно из самых страшных за всю их историю землетрясений, и гигантская волна смыла с побережья Ямайки город Порт-Ройял вместе с дворцом и могилой два года как покинувшего бренный мир капитана Моргана.

Бэкли ушел в отставку лишь в шестьдесят лет. Он заслужил многие награды и почести, вырастил троих сыновей, овдовел и имел полное право жить в собственном доме, наслаждаясь покоем и навещая подрастающих внуков.

Но ему не сиделось на месте, а так как в его истинный возраст никто не верил, то ему по-прежнему предлагали контракты, теперь уже с торговыми и пассажирскими судами. И он, в конце концов, согласился поступить штурманом на корвет «Святой Доминик», с которым и плавал вот уже несколько лет, ибо ему нравился капитан Дермот, да и он, судя по всему, пришелся этому капитану по душе.

Генри Бэкли и здесь, на новой службе, уже сталкивался с пиратами. Обычно, пользуясь своим удивительным опытом, он всегда ухитрялся уводить корвет от опасных столкновений, за что команда его попросту боготворила.

И полюбила еще больше, когда однажды ему удалось совершить невероятное… Две пиратские бригантины заперли «Святого Доминика» в бухте, где он чинил оснастку, и предложили команде сдаться. Бригантины были испанские, и англичанам оставалось уповать лишь на то, что между двумя странами вновь был объявлен мир, что ничуть не мешало испанским пиратам грабить и английские, и голландские, и французские, да и свои же, испанские суда. Груза на борту «Доминика» не было, корабль вез вырученное за него серебро, и никто не сомневался: испанцы заберут деньги, захватят команду в плен и продадут в рабство. В лучшем случае оставят на безлюдном берегу бухты, забрав себе корабль.

Капитан помрачнел, матросы отчаянно бранились, и тогда старик штурман предложил себя в качестве парламентера: за годы своих скитаний и приключений он выучил, между прочим, и испанский язык.

В синем бархатном кафтане, в бархатном берете с белым пером, он сел в лодку и поплыл к кораблю пиратского предводителя. Один, без матросов, ловко управляясь единственным веслом, что привело испанцев в восторг — благообразный седой красавец походил не на английского моряка, а на какого-то испанского гранда, тем более что морские ветра давным-давно покрыли лицо мистера Генри вечным густым загаром.

Поднявшись на борт, он сообщил, что «Святой Доминик» везет некоторое количество серебра, и, конечно, они отдадут его без боя, но хотят быть уверенными, что их не возьмут в плен и не потопят.

— Поэтому наш капитан предлагает вам договор: вы выпускаете нас из бухты и даете нам уплыть, а мы в устье бухты позволяем части ваших матросов высадиться к нам на борт. Они все осмотрят, возьмут и погрузят в лодки деньги, и тогда мы спокойно уйдем.

Испанец — предводитель пиратов обрадовался. Само собой, он не собирался отпускать корвет — как раз о таком судне пираты давно мечтали. Но Бэкли флибустьер постарался уверить, что согласен на его предложение: еще бы — его головорезов пустят на судно, они все дочиста ограбят и под дулами пистолетов убедят команду сдаться. Никакого абордажа, никакого риска, все чистенько…

Бригантины освободили выход из бухты, «Святой Доминик» вышел в море, но, едва от пиратских судов отделились лодки, вдруг открыл огонь из всех своих бортовых орудий, а их на корвете было двадцать восемь! В ту пору без пушек не плавал уже ни один торговый корабль.

Растерявшиеся пираты не сразу открыли ответный огонь, когда же их пушки дали одновременный залп, паруса «Доминика» уже поймали ветер, и он просто вылетел вперед, так что бригантины обстреляли… друг друга и свои лодки, оказавшиеся даже не между двух, а между трех огней! Корвет получил лишь небольшое повреждение кормы, пиратские же суда пострадали так сильно, что не могли пуститься в погоню.

После этого случая Генри Бэкли стал не просто любимцем команды — его готовы были носить на руках. Но он лишь смеялся в ответ на все восторги. Годы скитаний и самых опасных приключений не сделали его суровым, но лишних слов, а тем более лишней славы он не любил.

В этот раз «Святой Доминик» вез довольно опасный груз: золото, собранное в качестве дани с нескольких островных колоний. Его предстояло доставить в Чарлстон. Там ожидали еще два или три таких же судна, везущих такой же драгоценный груз, чтобы затем отправить караван под надежной охраной в Англию.

И надо же было именно в этот раз обнаружить у себя «на хвосте» незнакомый корабль, к тому же в таком месте, где не было подводных скал, чтоб в случае чего попробовать посадить пирата на мель, если, конечно, это и впрямь пиратское судно.

Правда, штурман сразу же принялся вспоминать все случавшиеся с ним похожие ситуации и искать возможный выход. Бэкли был убежден, что безвыходных ситуаций если и не совсем не бывает, то почти не бывает.

Однако беспокойство овладело и им. Он изо всех сил вглядывался в очертания судна, которое, как они с капитаном заподозрили еще накануне, преследовало их корвет.

— Это бриг, — минуту спустя, проговорил штурман. — Судя по виду носовой части, новенький: пускай я не стану больше зваться стариком Генри Бэкли и не буду сыном морехода и внуком морехода, если этот корабль плавает больше трех-четырех лет. И он, хотя это мне и не нравится, безусловно, быстроходнее нашей посудины.

— Флаг? — голос капитана все же выдал напряжение. — Какой флаг на его мачте?

— А разве это имеет значение? — пожал плечами штурман. — Если это пираты, то флаг-то может быть какой угодно. Вы же знаете не хуже меня, капитан: черную тряпку они поднимут, только когда будут уверены, что нам от них не уйти.[10]

— Но почему вы оба так уверены, что это пиратское судно?

Прозвучавший позади обоих моряков голос побудил их обернуться, хотя ни тому, ни другому не очень хотелось сейчас тратить время на разговоры с человеком, чье присутствие на корвете, возможно, и поставило их и всю команду корабля в такое сложное положение. Уполномоченный казначейства его величества сэр Реджинальд Моррис с самого начала раздражал и капитана, и штурмана хотя бы потому, что все время приставал к ним с вопросами. Не отвечать важному королевскому чиновнику было бы неучтиво. Но до чего же раздражало это праздное любопытство чиновника! А сейчас раздражало вдвойне: из-за золота, которое он везет, им и всей команде вскоре может не поздоровиться!

— Сэр, мы вовсе ни в чем не уверены! — постарался как можно вежливее ответить Дермот. — Но этот бриг сидит у нас «на хвосте» уже сутки, и мы вправе заподозрить его в дурных намерениях. Вправе заподозрить, и только! Это может быть мирное каботажное или пассажирское судно.

Капитану хотелось бы говорить более уверенно, однако у него было слишком много сомнений. В этих водах вообще не слишком часто можно встретить корабль, а так, чтобы два судна в течение суток шли одним и тем же курсом, что называется, «след в след», и это было простой случайностью…

— Голландский! — воскликнул между тем штурман. — Флаг у них на мачте голландский.

— Вот видите! — обрадовался Моррис. — Обычный голландский фрегат…

— Простите, сэр, но это бриг. И флаг еще не доказывает, что он действительно голландский. Может быть, вы все же пройдете в свою каюту, сэр? Мало ли, что может случиться? Мне бы не хотелось, чтобы вы подвергались опасности.

Но чиновник королевского казначейства был слишком упрям, чтобы подчиниться. Как?! Его, доверенное лицо самого короля Георга, выдворяют с палубы, будто докучного ребенка? Он уже начал высказывать невежливому капитану свое возмущение, но в это время произошло то, чего опасались моряки: красно-сине-белое полотнище голландского флага стало медленно сползать с мачты преследующего корвет судна.

— Ну? — Дермот обменялся выразительными взглядами со штурманом. — Я думаю, Генри, мы не станем заключать пари насчет того, какого цвета полотнище они сейчас поднимут? У нас поставлены все паруса?

— Все, сэр! Только ветер несильный, и от этого не так много пользы. Хотя, учитывая быстроходность брига, при сильном ветре он бы, пожалуй, нагнал нас еще скорее.

— Он и так нас почти нагнал. Ну, чего и следовало ожидать: флаг чернее ночи… А это… О, поглядите-ка — что это такое?!

Он указывал на носовую часть корабля. И Бэкли, всмотревшись, тоже увидел то, что так поразило капитана. Под бушпритом[11], там, где, несмотря на изменившуюся в последнее время традицию, все еще нередко красовались деревянные фигуры морских дев либо тритонов, выступал граненый восьмиугольник, так мастерски раскрашенный черной и серебристой краской, что казалось, будто под носовой мачтой сверкает в лучах восходящего солнца темный драгоценный камень громадных размеров.

— «Черный алмаз»! — воскликнул Дермот. — Это же «Черный алмаз», чтоб меня проглотила самая большая акула! Вот кто, оказывается, проведал о нашем грузе…

— Да, это тот самый бриг, — согласился штурман. — И под описания подходит. О нем ведь в последнее время только и говорят, можно сказать, как в свое время о покойном Моргане.

— Что вы говорите?! — придворный казначей так и подскочил, норовя раздвинуть спины моряков в стороны, чтобы самому лучше рассмотреть знаменитый корабль. — Я тоже слышал об этом… разбойнике. Ведь у капитана то же прозвище, что и у его корабля, так? Его тоже зовут Черный алмаз?

— Да, и в отличие от большинства пиратов, он никому не сообщает своего подлинного имени, — ответил капитан, не оборачиваясь, но продолжая напряженно следить за бригом. — Хотя от кого-то я слыхал, будто его головорезы величают своего командира Рональдом. Может, так его и зовут, а больше о нем не известно ровным счетом ничего.

— Ну, почему же? — возразил штурман. — Не так уж и ничего. В одном нам, безусловно, повезло: я ни разу не слышал, чтобы этот пират убивал кого-либо из команды корабля, кроме тех, кто оказывает ему сопротивление. Во время абордажа он всегда первый в бою, и лучше никому не попадаться ему на пути. Но если ему сдаются, он всех до единого отпускает. С испанцев иной раз берет выкуп, но если ему попадаются англичане, французы или голландцы, то все оказываются на берегу, да еще в таких местах, где им точно окажут помощь. Будь все карибские пираты такими джентльменами, возможно, наше правительство и по сей день терпело бы пиратов и с удовольствием выдавало им патенты.

— А этот Алмаз, он, что же, англичанин? — решился вновь встрять в разговор сэр Моррис.

— А кто его знает? — развел руками капитан, наконец удосужившись повернуться к своему хлопотному пассажиру. — Команда у него в основном из англичан, слыхал, что в ней есть голландцы и пара французов, но это вообще ни о чем не говорит: на пиратских кораблях бывают всякие люди. Говорит Черный Алмаз и по-английски, и по-французски, якобы знает и испанский, совсем, как мистер Бэкли — он у нас только что на индейских наречиях не выражается.

— Почему же? — обиделся старый моряк. — Кое-что знаю. Другое дело, у индейцев — что ни племя, то свой язык.

Между тем быстроходный бриг, поймав ветер, легко настигал «Святого Доминика». Бэкли отлично видел, что маневрировать бесполезно: недавно выстроенный и великолепно оснащенный «Черный алмаз», безусловно, обладает большими возможностями, а управляет им наверняка хороший моряк: вот уже час он следил за движением корабля и видел, что его рулевой не допускает ошибок.

Генри сам стал к рулевому колесу, но сделал это больше из чувства долга: что он может изменить, если корабль-преследователь столь явно превосходит их судно и в скорости, и в маневренности?

— Что будем делать? — вновь подойдя к штурману, спросил между тем капитан. — Похоже, на этот раз выбор у нас невелик: принять бой или сдаться.

— Я никогда не прочь подраться! — усмехнулся в свою седую бороду Бэкли. — Тем более, с морем мне уж скоро придется распрощаться, так лучше уж закончить плавание с палашом в руке, нежели в кресле с мягкими подушками, в окружении докторов. Бр-р-р! Всегда боялся такого конца. Причащался я не так давно, с тех пор не шибко нагрешил, так что ничего не имею против драки. Но команда, полагаю, так не думает. Им-то чего ради отдавать Господу души за здешнее золотишко? Добро бы ради старушки Англии. Да и вам, капитан, как я понимаю, нет еще и сорока, а это не тот возраст, когда начинаешь всерьез задумываться, как бы это покрасивее покинуть сей грешный мир. Так что выбор совсем мал — коль скоро это действительно «Черный алмаз» и мы знаем, что его капитан с тем же прозвищем не зальет палубу «Доминика» нашей кровью, то стоит сдаться.

— Что вы говорите?! — завопил вновь возникший точно из-под земли, а точнее, из-под палубы, сэр Реджинальд Моррис. — Вы же подписывали контракт на доставку груза! Бесценного груза, имейте это в виду! И вы готовы отдать золото его величества этому грязному пирату…

— Во-первых, — уже почти резко прервал чиновника капитан, — грязным этого парня вряд ли можно называть: говорят, у него даже ногти всегда чистые, хотя я ума не приложу, как он ухитряется за ними следить.

— Я пару раз в свое время видел такого чистюлю-пирата! — воскликнул штурман. — Он разбойничал почти в одно время с Морганом. Его звали Граммон. Француз и, как о нем говорили, настоящий дворянин. Чуть ли не граф. Так тот ухитрялся носить на груди белоснежные кружева! Не любил париков, зато волосы чисто мыл, завивал и помадил! Так что бывают такие пираты…

— Каков бы ни был ваш Алмаз, я не могу отдать ему государственное золото! — завопил сэр Реджинальд. — Это погубит мою карьеру.

Капитан Дермот едва сдержался, чтобы не дать волю своим чувствам и не заговорить с чиновником казначейства на привычном ему «морском языке». Но и на этот раз выдержка возобладала.

— Я бы предложил вам выбирать между гибелью карьеры и вашей собственной гибелью, сэр, — мягко произнес капитан. — Но, увы, здесь замешаны еще и жизни восьмидесяти семи моих матросов, моя жизнь… Ну, Бэкли своей жизни не ценит, это мы уже поняли, однако ему, как вы уже слышали, жаль приносить нас в жертву своей нелюбви к креслам с подушками. Я далек от мысли сейчас же свернуть паруса — мало ли, что еще может приключиться за те час-полтора, что пираты потратят на завершение погони? Но если они нагонят нас настолько, чтобы можно было переговариваться, и предложат приемлемые условия, мы сдадимся.

— Но у вас на борту почти тридцать пушек! Двадцать восемь или сколько там?..

— А у них, насколько я слышал, двадцать пять, — парировал штурман. — И в нашем случае преимущество в три пушки едва ли сильно поможет. Конечно, можно дать бой, можно даже попробовать его выиграть, только вряд ли после такого боя наш корабль сохранит достаточно судоходных качеств, чтобы спокойно преодолеть оставшийся путь.

Матросы, собравшиеся между тем под кормовой надстройкой, прислушивались к разговору капитана, штурмана и пассажира и, в конце концов, поняв суть этого разговора, стали выражать поддержку своим командирам.

— Мы не военные, не давали присяги и не обязаны сражаться с пиратами!

— Что сделаешь, если у них явное преимущество?

— Если это и впрямь капитан Черный Алмаз, то лучше ему сдаться — он не убийца, я не раз слыхал!

Остальные загалдели, стараясь перекричать друг друга, так что капитану Дермоту пришлось призвать свою команду к порядку.

— А ну, все утихли! Мы ждем, чтобы пираты предъявили нам условия и постараемся избежать жертв. Никто здесь не собирается лезть на рожон, кроме вот разве сэра Морриса…

— Так отдадим его Алмазу вместе с золотом! — выкрикнул кто-то из моряков.

— Охота ему драться, пускай сам и дерется, а мы поглядим!

Пиратский корабль спустя некоторое время приблизился уже настолько, что можно было близко рассмотреть его оснастку, стройные очертания носовой части и необычное украшение под бушпритом. На носу стояли несколько человек, и один из них особенно выделялся, тем более что фоном ему служило желтовато-белое полотнище наполненного ветром паруса.

Этот человек был одет во все черное, даже шелковый платок, обвивавший его шею, был черного цвета. Такой же, только немного меньший платок покрывал голову пирата. Из-под него на плечи падали волосы, тоже черные, волнистые, явно очень густые. Ветер развевал их, как полотнище пиратского флага.

Поняв, что «Святой Доминик» уже достаточно близко, командир «Черного алмаза» крикнул, приложив ко рту сложенные руки:

— Эй, на «Доминике»! Вам от нас не уйти! Сдавайтесь!

У него был достаточно мощный голос, не низкий и не высокий, без хрипотцы, столь частой у людей, постоянно проводящих время на море. В нем была повелительная сила.

— На каких условиях вы предлагаете нам сдаться? — Капитан Дермот вынужден был орать изо всех сил: ветер дул со стороны их преследователей.

Но Черный Алмаз услышал его.

— Мы заберем ваш груз, а вас отпустим! — последовал ответ.

— А корабль?

Следующий ответ был совершенно неожиданным:

— Мне не нужен ваш корабль! Я возьму золото, которое вы везете, и можете плыть дальше.

— В это можно поверить? — Дермот в полной растерянности обернулся к штурману.

— Хм! — Тот не мог оторвать рук от рулевого колеса, поэтому и не развел их в стороны. — Такое со мной пару раз бывало. Но случалось тогда, когда корабли были совсем старые или получали уж очень серьезные повреждения в бою.

— В ваше предложение трудно поверить! — закричал Дермот, тоже складывая руки воронкой. — Назовитесь: кто вы такой?

— Я — капитан Рональд Черный Алмаз! — крикнул предводитель пиратов. — И вы должны были об этом догадаться, увидев символ моего корабля. Больше ни у кого в Карибском море и его окрестностях такого нет. Если вы обо мне слышали, а я не верю, чтобы кто-то из моряков мог не слышать, то вам известно: слово я держу. Правда, у меня будет еще одно условие, но его мы обсудим, когда корабли сойдутся. В любом случае и это условие никому из вашей команды не причинит вреда!

Ни у капитана, ни у штурмана, ни у матросов и в самом деле не было причины ставить под сомнения обещания пирата, хотя они казались действительно уж слишком щедрыми.

— Даю пять минут на обдумывание моего предложения! — прокричал Черный Алмаз. — И если после этого вы не прикажете спустить паруса, мы делаем разворот и открываем огонь.

— Не надо никаких пяти минут! — принял решение Дермот. — Я согласен. Команда тоже. Ведь так, ребята? — повернулся он к матросам.

— Да-а-а! — прокатилось над палубой.

— В таком случае спустить паруса!

Ни один капитан не может чувствовать себя спокойно, когда в борт его судна с характерным треском дружно вонзается дюжина абордажных крючьев. Дермот отлично понимал, что на это придется пойти — договор договором, но пираты должны быть уверены в повиновении команды захваченного корабля, а для этого им надо на него высадиться. И их, конечно, будет немало — а то вдруг?..

Но дальше все произошло немного не так, как виделось капитану. Вот пираты выбрали до конца веревки абордажных крюков, и борта кораблей соприкоснулись. Они оказались почти на одному уровне: «Святой Доминик» был больше «Алмаза», но из-за тяжести груза имел сейчас очень сильную осадку.

Пираты — человек сорок головорезов, одетых, как обычно, в достаточно пестрые наряды, выстроились вдоль борта своего корабля, кто держа наперевес ружье, кто помахивая пистолетом, кто со шпагой или палашом наголо. Но ни один не перескочил на палубу «Святого Доминика». Не слышно было даже обычных в таких случаях шуток и восклицаний.

Капитан пиратов выступил вперед, поставил ногу на борт, точнее на то место, где борта соприкасались, и одним движением перемахнул довольно высокую преграду.

— Приветствую вас, капитан Дермот!

И, подойдя, он свободным движением протянул руку командиру сдавшегося корвета.

— Приветствую вас, мистер Рональд!

— Сэр Рональд, — как бы между прочим поправил Черный Алмаз Дермота и тотчас добавил: — Впрочем, я не придаю большого значения этим условностям.

«Раз говоришь, то придаешь!» — подумал про себя капитан «Святого Доминика», во все глаза глядя на знаменитого пирата.

Рональд Черный Алмаз издали выглядел очень рослым, вблизи же оказался среднего роста, едва ли не на полголовы ниже Дермота. Иллюзию создавала тонкая, по-кошачьи гибкая фигура флибустьера, в которой недюжинную силу обличали лишь хорошо развитые плечи. Высокая, гордая посадка головы, стройная шея, тонкие в запястьях руки с небольшими, очень красивой формы ладонями — все выдавало в нем настоящего аристократа, так что поправка «сэр Рональд» была, пожалуй, к месту. Но при этом в нем не было заметно ни малейшей изнеженности — форма ладоней не мешала им быть грубыми, до серых мозолей истертыми рукоятью шпаги и палаша. Ногти он и правда чистил, но кое-где на коже его рук чернели крохотные точки — это въелся в кожу порох, и его едва ли возможно было до конца отмыть.

Таким же было и лицо: правильное, с высоким лбом, с черными, будто аккуратно прорисованными кисточкой бровями, с почти греческим тонким носом, но трепетными ноздрями, выдававшими страстную натуру. Глаза, то ли темно-серые, то ли синие, смотрели спокойно и даже холодно. Губы небольшого, резко обрисованного рта были чаще всего плотно сжаты, что говорило либо об упрямстве, либо о глубокой, хорошо спрятанной грусти.

Трудно было сразу сказать, сколько лет сэру Рональду — по первому впечатлению почти юноша, лет двадцати, не более, но потом казалось, что он лет на пять старше — слишком глубок и серьезен был его взгляд, слишком заметно первое прикосновение морщинок к его лбу.

Одет пират был аккуратно, но небогато. Черные штаны и камзол из хорошего тонкого сукна, кожаные сапоги почти до колен, широкая ременная перевязь и такой же широкий пояс, тоже черные, на которых висели шпага, два пистолета, кинжал и патронташ. С шеи свисал тонкий шнур с небольшим серебряным свистком — обычным средством, которым пользовались многие капитаны для сигналов команде. Кроме того, Дермот заметил, что уши сэра Рональда проколоты, но серьги вдеты не были, скорее всего он либо редко их носил, либо бросил отдавать дань этой пиратской моде. Единственным украшением был массивный серебряный перстень на левой руке. Вправленный в него четырехугольный черный камень украшала резьба — скорее всего то была печать.

— Мои люди могут перейти на «Святого Доминика»? — спросил Черный Алмаз. — Если бы вы поручили кому-нибудь показать им груз и наблюдать за его переносом на мой корабль, то мы могли бы пройти в вашу каюту.

— Для чего? — спросил Дермот.

Сэр Рональд улыбнулся:

— Во-первых, для того, чтобы я мог написать вам бумагу, удостоверяющую, что вы передали мне вверенный вам груз под угрозой неминуемого уничтожения. Ваши наниматели обязаны будут это учесть и выплатить вам хотя бы часть оговоренного контрактом вознаграждения. Тем более что вон тот раззолоченный индюшонок, наверняка какой-нибудь лордик из казначейства, уж конечно, постарается поставить вам в вину потерю английского золота. И во-вторых, то условие, о котором я вам говорил, лучше будет оговорить с глазу на глаз. Так как? Кого вы назначите для передачи груза?

— Мистер Бэкли, — капитан обернулся к штурману, — сейчас господа пираты сиганут к нам на борт. Будьте же любезны провести их в трюм, да так, чтобы крышка, не дай боже, не захлопнулась и джентльмены не вообразили, будто их заперли. Покуда они переносят к себе на корабль золотые ящики, мы с капитаном Черным Алмазом выпьем в моей каюте по бокалу вина и кое-что обсудим. Я могу на вас рассчитывать?

— Само собой, капитан! — улыбнулся в свою роскошную бороду старый моряк. — Можете не сомневаться, господа пираты будут всем довольны, или я не сражался много лет назад среди них, а потом — против них. Эй, парни! Вы, вы, уважаемые флибустьеры! По моей команде — марш на борт! И будьте как дома: то есть не мусорьте, не рубите палашами мачты, не отправляйте потребностей на палубу — свой дом нормальные люди блюдут в чистоте и порядке! Вперед!

Покуда штурман произносил свою тираду, а пираты со вниманием ее слушали, сэр Рональд от души смеялся, уткнувшись в кулак, чтобы не захохотать во весь голос.

— Лучшего нравоучения мои парни, полагаю, не слыхали! Правда, могу сказать в их оправдание: до сих пор я не замечал за ними никаких таких безобразий. Что же, капитан: окажите мне такое же гостеприимство, как ваш штурман моей команде!

Несколько минут спустя они расположились в каюте Дермота, возле небольшого, но основательного дубового стола. Он был и обеденным, и в случае надобности письменным. На нем удобно было разворачивать морские карты, а иногда раскинуть карты игральные в тех редких случаях, когда Дермот приглашал штурмана и кого-нибудь из матросов составить ему компанию для покера.

— Что-нибудь принести, капитан? — услужливо заглянул в каюту юнга Фреди.

Когда он бывал свободен от вахты, капитан нет-нет давал ему разные поручения, чаще всего посылал в трюм за вином или какой-нибудь едой. Но в этот раз Фреди явился без зова. Ясное дело, ему просто очень хотелось поближе взглянуть на знаменитого пирата.

— Все есть! — отрезал Дермот, и дверь каюты затворилась.

— Вино или ром? — спросил капитан «Святого Доминика» своего гостя, открывая дверцу настенного шкафчика.

— В море не пью, — сказал сэр Рональд. — А вот если у вас найдется вода, то буду признателен.

— Найдется, и притом достаточно холодная. С утра ее принесли из трюма. А я, уж простите, выпью вина. Меня не каждый день берут на абордаж.

Дермота не удивил отказ Черного Алмаза от спиртного. Он достаточно слышал о жизни пиратов (хотя бы от того же Бэкли) и знал, что рассказы об их поголовном и неудержимом пьянстве очень сильно преувеличены. Прославленный «пират из пиратов» Генри Морган действительно много пил и порой предавался пьянству даже в море, ныне пиратом-пьяницей слыл Тич Черная Борода, этот не только постоянно напивался сам, но и заставлял пить свою команду, даже если в ней находились трезвенники. Но в большинстве своем во время морских походов флибустьеры воздерживались от выпивки, отводя душу лишь во время стоянок на берегу. На иных кораблях трезвенность в море даже предписывалась условиями контракта. Случалось Дермоту слышать и о пиратских предводителях, что вообще в рот не брали, но в это он, само собою, не слишком-то верил.

— Итак! — Капитан «Доминика» почти залпом выпил бокал вина и, поставив его на стол, сел в кресло напротив сэра Рональда. — Сейчас, как я понимаю, ваши люди перегрузят золото из нашего трюма в ваш трюм, и вы отцепите свои «кошачьи лапы» от моего корабля. Это ваше обещание в силе?

— Конечно.

— Вы хотели также составить некую бумагу, чтобы я мог представить ее в качестве доказательства моим нанимателям. Если это тоже в силе, то чернильница, перья, бумага — вот они, с краю стола.

Молодой пират оторвался от воды, которую он пил с таким наслаждением, будто это было лучшее французское или испанское вино, тоже отставил свой бокал и, придвинув к себе письменные принадлежности, быстро написал несколько строк на листе, поставив под ним изящную, завитушистую подпись.

— Вот, капитан, прочтите.

— «Заверяю нанимателей корвета «Святой Доминик», — начал читать капитан, — а также королевское казначейство Англии, для которого предназначался груз золота, следовавший с этим кораблем в порт Чарлстон, что я, капитан пиратского судна «Черный алмаз», Рональд Черный Алмаз атаковал корвет и под угрозой немедленного уничтожения вынудил его капитана и команду сдаться. Весь груз золота был мною изъят и перенесен на борт пиратского брига. Возможности для сопротивления капитан Джон Дермот и его матросы не имели. Капитан Рональд Черный Алмаз». Хм! Ваш почерк выдает аристократа еще больше, чем ваша внешность и манеры, сэр.

— А я и не скрываю моего происхождения. — Впервые пират улыбнулся, сразу вновь показавшись совсем мальчиком. — Вот — ставлю свою печать, ее уже многие видели, так что сомнений не будет. В Карибском море ни у кого больше нет перстня с такой печатью. Думаю, эта бумага поможет вам избавиться от неприятностей. Ну а ваш пассажир из казначейства пускай выкручивается, как сможет. Скорее всего ему тоже ничего страшного не грозит.

— Не сомневаюсь! — поморщился Дермот. — С вашей стороны это была большая любезность. А теперь, сэр, перейдем к тому, для чего мы с вами и остались с глазу на глаз. Что еще за условие вы собираетесь нам поставить?

Молодой человек взял кувшин с водой, снова наполнил свой бокал, отпил еще немного и сказал, задумчиво вертя на пальце свой перстень:

— Капитан, мне бы не хотелось лишать вас одного из самых ценных членов команды, но я вынужден это сделать. Я хочу, чтобы ваш штурман, мистер Генри Бэкли перешел на мой корабль.

По правде сказать, Дермот ожидал чего угодно, только не этого. Несколько мгновений он просто изумленно смотрел на пирата, потом спросил:

— На коего черта… Простите! Для чего вам сдался мой штурман? Неужто у вас так туго с навигацией?

— Совсем не туго. Я и сам ее неплохо знаю — можно сказать, вырос в море, и штурмана нанял очень толкового. И тем не менее мне очень нужен мистер Бэкли.

При этих словах у капитана вдруг шевельнулось нехорошее подозрение:

— Послушайте-ка, сэр: а у вас нет с ним никаких старых счетов, а? Если это так, то вам не удастся его забрать, даже если ради его защиты ваши молодцы перекрошат всю мою команду. Матросы преданы старику всей душой и не дадут его в обиду.

Черный Алмаз покачал головой:

— Я ожидал такого вопроса. И могу дать клятву, если хотите, даже на Священном Писании, что на моем корабле Генри Бэкли будет даже в большей безопасности, чем на «Святом Доминике». И если спустя некоторое время, когда он окажет мне помощь, которой я попрошу, он захочет к вам вернуться, никто не станет чинить ему препятствий.

Дермот подлил себе вина, выпил и вдруг рассмеялся:

— Ей-богу, сэр! Мне пришла в голову мысль, что вы целые сутки гонялись за нами не ради этого золотишка, а именно для того, чтобы заполучить старину Генри!

— Так оно и есть, — кивнул Черный Алмаз. — Но если бы я сказал моим парням, что это наша единственная цель, они, само собой, не взбунтовались бы — у нас, слава богу, такого не бывает, — но были бы сильно обижены. Им полагается добыча, значит, добычей должен быть не только старый штурман.

Капитан «Святого Доминика» на некоторое время задумался, потом встал:

— Раз так, то последнее, что нужно сделать, дабы выполнить ваше условие, сэр, это спросить согласия самого Генри. Он мне не принадлежит, а значит, я не могу просто взять и приказать ему перейти с корабля на корабль.

— Разумеется. Так, может быть, вы пригласите его сюда?

— Я это и собираюсь сделать.

Призванный на этот раз юнга Фреди довольно долго шнырял по палубе, а затем по трюму, отыскивая штурмана и, в конце концов, обнаружил его на самом видном месте — он стоял возле двух, соединенных вместе трапов, по которым пираты перетаскивали ящики с золотом на борт своего корабля. Как назло, усилился ветер, началась качка, и соединенные абордажными крючьями корабли со скрежетом терлись друг о друга бортами.

— Вы можете двигаться поживее, ребята? — злился Бэкли. — Нам из-за вас потом придется вставать на ремонт! Если ветер станет еще крепче, то к обеду может заштормить, так что лучше нам разъединить две посудины, пока мы их не попортили.

— Приказал бы своим матросам нам помочь! — огрызнулся один из флибустьеров.

— Еще чего! — в свою очередь, рявкнул штурман. — Не мы вас, а вы нас грабите, так что делайте уж все сами, чтоб к вам в штаны крабы забрались!

Услыхав, что его зовет капитан, Бэкли подозвал одного из своих моряков и, велев ему, продолжать руководить погрузкой, отправился в каюту. Дермот без лишних слов изложил ему требование Черного Алмаза. Старик был удивлен, но постарался не показать этого.

— Могу я спросить вас, сэр? — обратился он к пирату. — Для чего, если позволите, вам понадобился отслуживший свой век, истрепавший всю оснастку и истерший все днище парусник? Да, прежде капитаны спорили за право переманить меня на свое судно, они и теперь еще ценят мои опыт и знания, но на много ли меня хватит? А вы потратили столько усилий, чтобы я перешел к вам на корабль! Зачем?

— Затем, что лучше вас никто на свете не знает побережий Карибского моря, да и всех окрестных побережий тоже! — не раздумывая, ответил Черный Алмаз. — А мне сейчас понадобится именно такой человек. Кроме того, — тут он слегка усмехнулся, — я знаю, что вы умны и отважны, изобретательны и находчивы, а это тоже может очень и очень пригодиться.

Бэкли пожал плечами:

— Ну… если дело за этим…

— Я знаю, что вы не любите нашего ремесла! — воскликнул сэр Рональд. — Знаю, что некогда лишь обстоятельства заставили вас стать пиратом, и вы бросили это занятие, едва представилась возможность.

— Ладно, капитан! — рассмеялся старый штурман. — Сейчас меня тоже вынуждают обстоятельства: я же не хочу подставить под удар всю команду. Давайте контракт.

Столь деловое отношение бывалого моряка к создавшейся ситуации откровенно восхитило обоих капитанов. Джон Дермот даже крякнул от удовольствия и хлопнул (турмана по плечу:

— Однако вы умеете стать носом к волне, старина!

— Каков бы я был штурман, если бы не умел этого. Ну что же, сэр Алмаз, — я не вижу бумаги.

— Мы подпишем ее на борту брига, — сказал предводитель пиратов.

— Условия обычные? — не отставал, однако, Бэкли. — Две доли и один свободный день в неделю?

— Само собой, — кивнул флибустьер. — Во время плавания — ничего крепче кокосового сока. Мы держим бочонок рома только для раненых. Но вы, насколько я знаю, не особый любитель выпить. По крайней мере, были таким.

— И теперь такой, — подтвердил Генри. — Если я, дожив почти до восьмого десятка, буду заливать глаза во время плавания, меня смоет с палубы первая же большая волна. В порту можно пропустить немного, и то в меру. Пьяные старики всегда вызывают смех и жалость. А вы, — тут он с особым вниманием посмотрел на пирата, — кажется, многое обо мне знаете.

— Вы — знаменитый человек.

Бэкли засмеялся, но вдруг умолк и еще внимательнее всмотрелся в обветренное лицо молодого флибустьера.

— Вы тоже знамениты, сэр Рональд, хотя плаваете, смею предположить, чуток меньше моего. И мне, с той минуты как я вас увидал, почему-то все время кажется, будто я видел вас прежде.

Черный Алмаз не успел ответить. В дверь каюты постучали, и матрос, наблюдавший за окончанием погрузки, сообщил, что все ящики перенесены на борт брига и спущены в трюм.

— А этот суслик из казначейства все носится по палубе и визжит, что теперь потеряет свое драгоценное место! — добавил с презрением матрос. — Над ним уже все покатываются, и наши ребята, и пираты.

— Пускай в таком случае утопится! — взорвался Дермот. — Больше я ему ничем помочь не могу. — Ну что же, сэр Рональд? Я могу просить вас отцепить крючья и отчалить? Ветер крепчает.

— Вижу. — Капитан флибустьеров допил воду и встал. — Сейчас мы с мистером Бэкли перейдем на бриг. А вам, капитан, я бы очень посоветовал изменить курс и идти теперь в Чарлстон не между цепью островов, а вдоль побережья. Конечно, время вы потеряете, но теперь ведь нет нужды сильно спешить, так?

Дермот неверно понял совет флибустьера и с трудом сдержал обиду.

— Если вы думаете, что я, проведя в море пятнадцать лет, не смогу без опытного штурмана пройти таким простым маршрутом…

— Не в этом дело! — уже достаточно резко произнес Черный Алмаз. — К вечеру вы бы уже оказались среди островков, которые действительно хорошо знаете. Но вы не знаете, что возле одного из них, а именно вот этого, — тут он ткнул пальцем в висящую на стене карту, сразу безошибочно отыскав маленькую черную точку, — возле вот этого островка вас поджидает другой пиратский корабль. И встреча с ним, можете мне поверить, оказалась бы для вас куда страшнее встречи со мной!

Дермот почувствовал, что ему становится не по себе. Не слишком ли много за одни сутки? Преследование пиратов, абордажные крючья в борту его корабля, отнятый груз, переманенный штурман, а теперь еще и известие, что за колониальным золотом, оказывается, охотился еще один флибустьер!

— Кого же, позвольте спросить, вы так ловко опередили? — спросил капитан «Святого Доминика». — И, если уж вы будете до конца любезны, сэр, то, может быть, скажете, кто из служащих того или иного порта так своевременно информирует пиратов о наших грузах и пути следования?

Черный Алмаз рассмеялся.

— Ну, кто информирует, я, как вы понимаете, не скажу. На сей раз, честно признаюсь, и сам не ведаю. Мне донесли лишь о том, что за вашим кораблем охотится один очень известный пират. Его зовут Эдвард Тич.

— Черная Борода! — вскрикнул, невольно содрогнувшись, Дермот.

— Именно он. И если бы этот джентльмен захватил «Святого Доминика», то забрал бы себе и груз, и корабль. А команду высадил бы скорее всего на любом из островков. Воды на большинстве их них нет, и суда проходят здесь, как вы знаете, редко. Ну, а узнай Тич, что груза уже нет, он от одной только злости перерезал бы и перевешал вас всех. Не верите мне, спросите кого угодно, кто с ним сталкивался.

Дермот перевел дыхание. Новость была как раз для завершения всей цепочки сегодняшних ошеломляющих событий.

— Я и сам достаточно наслышан об этом мерзавце! — не сдержался капитан. — Простите, что так говорю о вашем собрате.

— Он мне не собрат. И то, что вы назвали мерзавца мерзавцем, меня не оскорбляет. Хороших людей среди пиратов нет, могу за то поручиться, но и плохие люди все же разные. По крайней мере, — тут сэр Рональд мрачно усмехнулся, — в аду я надеюсь оказаться не в одном котле с Эдвардом Тичем!

Предводитель флибустьеров и старик штурман, простившись с капитаном, уже покинули каюту, когда Дермот вдруг понял, что даже не поблагодарил человека, который, по сути дела, только что спас жизнь и ему, и, вероятно, всей его команде.

Выскочив на палубу, он увидел, что «Черный алмаз» уже отошел от «Святого Доминика» и начал разворачиваться, собираясь менять курс. Темная фигура его капитана вновь четко вырисовывалась на светлом фоне парусов.

— Эй, сэр Рональд! — крикнул Дермот, свесившись через борт. — Похоже, если бы не вы, нам было бы несдобровать! Храни вас Бог и да пошлет он вам удачу!

— В чем вы желаете мне удачи, мистер Дермот? — крикнул, оборачиваясь, флибустьер. — Если в моем ремесле, то вряд ли это доброе пожелание для остальных честных моряков! Тем не менее да пошлет Бог удачу и вам!

Корабли разошлись, и «Черный алмаз», подхватив попутный ветер, направился на юго-восток. Он шел в направлении Ямайки, где его капитан намеревался дать команде отдых, а заодно пополнить запасы продовольствия.

К началу XVIII века правительство Англии фактически перестало покровительствовать пиратству. Прежде, рассчитывая на пиратов как на неплохое оружие в борьбе с Испанией за морское владычество на Карибском море губернаторы английских колоний в Вест-Индии охотно выдавали флибустьерским предводителям патенты, дозволяющие брать на абордаж и грабить испанские суда. А если отважные флибустьеры порой посягали и на корабли с французским, голландским, а то и с английским флагом, то это можно было им простить — капитаны пиратских флотилий хорошо платили английским властям за свой промысел. Позднее отношения Англии с Испанией если и не начали исправляться, то понемногу сделались спокойнее — войны время от времени сменялись перемириями, нарушать которые старались реже, чем прежде. Кроме того, пираты в Карибском море слишком обнаглели — они уже не стеснялись нападать на какие угодно суда, если знали, что это сулит немалую выгоду. Чаша терпения переполнилась, и правительство Англии вслед за правительствами Франции и Голландии решилось объявить флибустьерам войну.

Впрочем, это мало что изменило. Выдача патентов на грабеж прекратилась, но губернаторы колоний по-прежнему старались не замечать пиратских подвигов, если предводители флибустьеров продолжали платить дань им. В каком-то смысле это было даже выгоднее, чем пиратство в пользу английской короны, которой и доставалась большая часть «откупа». В портах Ямайки и других островов Карибского моря все также существовали верфи, где безотказно приводили в порядок пиратские корабли, местные таверны богатели за счет морских разбойников, спускавших там нажитое богатство — словом, флибустьерский промысел оставался почти узаконенным.

Именно поэтому сэр Рональд Черный Алмаз не сомневался, что его судно беспрепятственно найдет место в одном из ямайских портов, а экипаж славно отдохнет в порту.

Отдав все нужные распоряжения, предводитель флибустьеров прошел в свою каюту. Он нисколько не удивился, увидав там только что перекупленного им штурмана «Святого Доминика» старого Генри Бэкли. Скорее капитан удивился бы, не увидав его там.

Старик сидел на стуле, вертя ногой установленный посреди каюты большой глобус — гордость Черного Алмаза, купленный за немалые деньги у одного из карибских губернаторов.

— Давно жду! — сказал он и улыбнулся капитану.

— Так ты узнал меня, дядя Генри? — спросил сэр Рональд и, не дожидаясь ответа, шагнул к старику.

Тот встал, и они, не говоря более ни слова, заключили друг друга в объятия.

— Кто бы мог подумать! — воскликнул наконец Бэкли. — Кто бы мог подумать! До сих пор не верю…

— Придется поверить, дядя Генри. Прости, что пришлось позвать тебя таким необычным способом. Но ты ведь понимаешь…

— Ничего не понимаю, Рони! Совершенно ничего. Прежде всего чем я могу тебе помочь?

Капитан флибустьеров нахмурился и, чтобы снять охватившее его возбуждение, тоже с силой крутанул глобус.

— Ты ведь понимаешь, старина, за кем я охочусь?

— Еще бы не понимать! После твоего исчезновения говорили всякое, но я-то сразу подумал: вот уж чье сердце не успокоится, покуда не будут сведены счеты с Робертом Тичем. Клянусь, не будь я уже так стар, и сам бы попытался. Беда в том, что этот скот, которого считают таким отважным, на самом деле невероятно хитер и осторожен. Думаю, с твоей стороны это была верная мысль.

— То есть?

— Черная Борода очень умело скрывается от властей. Подобраться к нему может только другой пират.

— Да, мне сперва так казалось! — воскликнул сэр Рональд, и его губы искривились то ли от злости, то ли от презрения. — Но, видишь ли, дядя Генри, пиратов эта скотина тоже опасается — слишком многим он успел так напакостить, что эти люди дорого дадут за право проткнуть его шпагой или всадить в него пулю. Даже в пиратских кабаках на Ямайке Тич появляется только в окружении десятка своих приближенных, и они всегда готовы заслонить его грудью. Так уж он их натаскал — говорят, им выдается по две доли добычи вместо одной, которую получает каждый рядовой матрос, чтобы они оберегали своего предводителя. Конечно, может повезти, но на это трудно полагаться. Вот уже два года я гоняюсь за ним повсюду, но он неизменно уходит. За последнее время мой корабль в третий раз перехватывает у Черной Бороды верную добычу. Думаю: может, разъярится и нападет сам? Нет, пока не действует и эта ловушка — должно быть, обо мне идет слишком громкая молва.

Старый штурман усмехнулся в густую бороду:

— Да, молва громкая и грозная. Говорят, когда твой «Черный алмаз» взял на абордаж испанский корабль, на котором команды было вдвое больше, чем у тебя, вам хватило десяти минут, чтобы испанцы сдались.

— Сами виноваты! — зло бросил капитан. — Так яростно полезли в драку, что пришлось задать им перцу.

— И сэр Черный Алмаз один зарубил двадцать человек.

— Положим, четырнадцать. Терпеть этого не могу, но раз уж пришлось заняться таким ремеслом… Куда приятнее, когда команда сдается, как вот ваша.

— Просто не все еще уразумели, что ты не пускаешь людей в расход, если они ведут себя мирно. Я тоже был пиратом, Рони, и тоже всегда молился, чтобы команда сдалась. Не потому, что я трус.

— Я тоже не трус, дядя Генри. В основном мне не нравится, что после такой мясорубки приходится отстирывать одежду и мыться с ног до головы. На корабле, как ты сам понимаешь, это довольно затруднительно.

— Особенно тебе! — улыбнулся Бэкли.

— Да! — не смущаясь, воскликнул Черный Алмаз. — Особенно мне. Капитану не пристало раздеваться нагишом при всей команде и нырять в бочку из-под рома, как у нас тут некоторые делают. Держу бочку в каюте. Вон она, прикрыта старым парусом.

Старый штурман с некоторым сомнением посмотрел на молодого капитана, кашлянул и после небольшого колебания проговорил:

— Вообще-то у тебя все здорово. Я бы никогда не подумал… Но… твоя команда. Сколько ты уже с ними плаваешь?

— Два года. Если захочешь, после ужина посидим на баке, и я расскажу тебе, как у меня получилось стать их капитаном.

— Конечно, захочу, а то нет? Но они что же?.. Они не…

Черный Алмаз неожиданно расхохотался:

— Нет, дядя Генри! Представь себе, нет. Все время жду, когда же это произойдет. И надеюсь, что это уже ничего не изменит. Слишком многое связывает со мной всех этих людей, и большинство из них считают, что обязаны мне жизнью.

— А разве это не так?

— А разве наши жизнь и смерть не в руках Господа Бога?

Некоторое время оба молчали. С палубы доносились голоса матросов, занятых каждый своим делом. К дележу добычи пока не приступали — это запрещалось делать без капитана, а капитан не спешил. Свободные от вахты пираты занялись кто ловлей рыбы, кто чисткой оружия, кто стрельбой в цель. Для этого возле одного из бортов установили вертикально доску, прибили к ней другой кусок доски и намалевали на нем мишень. Запас пороха и пуль на «Алмазе» был вполне достаточный, так что предаваться любимому развлечению разрешалось. Выстрелы следовали один за другим, и после каждого раздавались одобрительные возгласы, если стрелявший попадал в центр мишени, и язвительные шутки в адрес промазавших.

— Послушай, дядя Генри! — Сэр Рональд прошелся по каюте и вновь принялся крутить свой любимый глобус. — Ты ведь знаешь предание о кладе Моргана?

Старый моряк удивленно поднял брови:

— Так кто ж не знает этого предания? Другое дело, что самого клада никто не видел!

— А ты веришь, что он существует?

Бэкли на минуту задумался.

— Пожалуй что, верю. Мой любезный тезка любил покутить, но при этом еще сильнее любил золотишко, а уж сколько он его добыл, даже не берусь подсчитывать. Поэтому очень возможно, где-то и лежит этот самый клад.

— И ты мог бы предположить… повторяю, просто предположить, в каком именно месте Генри Морган его запрятал?

— Хм! — Штурман наконец начал понимать, куда клонит его собеседник. — Ты что же… ты думаешь изловить акулу на несуществующую приманку? Так ведь на нее кинутся не только все пираты Карибского моря, но и все добропорядочные господа, которым будет на что снарядить хоть самый завалящий корабль!

— Конечно! — Сэр Рональд широко улыбнулся, показав прекрасные, ослепительно-белые зубы. — Поэтому ни другие пираты, ни добропорядочные господа не должны знать об этой приманке. Никто, кроме Тича. Вот для этого-то мне и нужен ты, дядя Генри. Именно тебе поверят, скажи ты, что знаешь, где Морган запрятал свои сокровища.

На лице штурмана явилась вдруг загадочная улыбка. Он огляделся, будто опасался, что кто-нибудь может их подслушать, и даже опасливо покосился на дверь. Но сэр Рональд не купился на эту уловку: старый шутник и прежде любил разыгрывать простаков, делая вид, что хочет сообщить нечто важное, а после этого сообщая какой-нибудь ничего не значащий пустяк. Однако в этот раз он, возможно, и не шутил…

— А если, — сильно понизив голос спросил Бэкли, — если я и вправду это знаю?

К чести капитана, он не вздрогнул, услыхав такую новость. Его глаза не вспыхнули алчным огнем, даже румянец на щеках не стал ярче.

— Это правда? — спросил сэр Рональд. — Почему же тогда ты в семьдесят лет по-прежнему служишь во флоте, а не блаженствуешь в каком-нибудь роскошном уголке Старого Света?

Старик вздохнул:

— Часто задаю себе вопрос: найди я золотишко покойного Моргана, захотелось бы мне и в самом деле такого блаженства или оно превратило б мою жизнь в кисель? Нет, Рони, я, конечно, не могу уверенно сказать: да, это место мне известно. Но действительно знаю больше, чем многие другие. Так что, имея деньги и уж очень большое желание, возможно, нашел бы этот клад.

Сэр Рональд пожал плечами:

— Это становится интересно. Стало бы интересно, дядя Генри, если б мне было важно разбогатеть, а не вернуть долги Роберту Тичу. Поэтому, если предполагаешь, что тебе когда-нибудь все же захочется стать обладателем сокровищ, то лучше не говори мне, в каком месте они могут быть спрятаны. Я, конечно, не заберу их втайне от тебя, но что, если заберет кто-то другой? Или, возможно, уже забрал? А ты потом возьмешь и погрешишь на меня?

— Я не зря живу на свете так долго! — обиделся старик. — И в людях-то уж разбираться научился не хуже, чем в кораблях и морских картах. Таких мыслей у меня нет и не может быть. Да и прикинь-ка, дружок: неужто в мои годы я стану строить планы на какое-то далекое будущее. Напротив, наша встреча — счастливый случай. Именно тебе мне хотелось бы оставить богатство, окажись мои предположения верными.

— Спасибо. Ты всегда был хорошим другом. И не только мне. — Темные брови пирата сдвинулись, и штурману даже показалось, что в их уголках что-то предательски блеснуло. — Я даже думаю, все могло сложиться иначе, окажись ты в тот вечер на «Магдалене»… Твое чутье бывает просто невероятным.

— У адмирала Дредда оно было не хуже моего! — горестно воскликнул старик. — Но такова оказалась судьба. Напротив, это же я, старый олух, рассказал ему о том проклятом островке! Не найди он сразу убежища Черной Бороды, тот уплыл бы на Ямайку, и его ловили бы уже там и, может статься, поймали бы. А так…

Черный Алмаз взял штурмана за руку, и тот с изумлением почувствовал, какие твердые пальцы у предводителя флибустьеров. Просто железные! Вот как меняется человек, когда ему очень нужно бывает измениться…

— Мы с тобой принялись гадать, что было бы, если бы… — воскликнул молодой человек. — А это — очень плохое занятие, дядя Генри. Давай бросим. И я с удовольствием выслушаю твой рассказ о кладе Моргана. Только вот Тичу мы должны будем подсунуть действительно пустую приманку: не отдавать же ему богатства, из-за которых погибли столько людей, а еще больше людей погубили свои души! Надеюсь, ты придумаешь достойную историю про пустышку. У тебя это всегда здорово получалось. Сейчас мне нужно идти к команде: они уже исстрадались, ожидая дележа добычи. А вечером обменяемся рассказами: ты мне поведаешь про клад, а я тебе про свои приключения. Идет?

— По рукам, капитан. Но теперь могу ли я попросить разрешения немного вздремнуть? Прошлой ночью, когда вы за нами гнались, я не сомкнул глаз: мы ведь не знали, что за корабль нас преследует и откуда он взялся. В таких ситуациях штурману не полагается дрыхнуть.

Сэр Рональд хлопнул себя по лбу:

— Ну, и осел же я! Пойдем, для начала покажу тебе твою каюту. Прежний мой штурман остался на Ямайке: его хватила тропическая лихорадка. Его обязанности исполнял один из моряков, но в основном — я сам. Так что каюта свободна, словно нарочно — она тебя ждала. Увидишь — там очень славно.

Каюта штурмана была действительно не только удобной, но и в своем роде даже уютной. Находилась он в той же кормовой надстройке, что и каюта капитана, только ее небольшие окошки выходили не на киль корабля, а располагались с левого борта. Чтобы при сильной качке туда не попадала вода, окошки были снабжены портами[12], как отверстия для бортовых пушек. Красивый сундук с блестящими медными петлями, шкафчик, украшенный фигурками птиц, стол с рулоном туго свернутых карт, полка с книгами — все это нисколько не походило на обычную обстановку пиратского корабля. Даже оружия здесь не было, впрочем, открыв сундук, Генри вскоре обнаружил там два прекрасных французских пистолета, новенький палаш и патронташ с пулями, порохом и запасом фитилей. Низкая деревянная кровать (как и в каюте капитана) имела одно приспособление, которого Бэкли прежде не встречал: во всех четырех углах ее выступали кованые медные кольца, к которым можно было прикрепить канаты и соединить их с такими же кольцами в потолке. Превратившись в гамак, кровать становилась очень удобной во время шторма, тем более что имела достаточно высокие борта и матрас из конского волоса.

— Твое изобретение? — спросил Бэкли, указывая на необычное устройство.

— Нет, как раз штурмана. Но мне тоже показалось удобным, хотя, как ты знаешь, морской болезни у меня не бывает ни при каком шторме. Располагайся, дядя Генри. Твою долю добычи принести сюда или пускай лежит в моем сундуке?

— Что ты, Рони! — почти возмутился Бэкли, в котором тут же проснулся дух бывшего пирата. — Как можно получить долю добычи, которую не добывал?!

— Если бы не ты, ее не получил бы никто, — резонно возразил капитан. — И мои парни это отлично знают. Ладно, пока оставлю у себя. Нравится тебе здесь?

— Спасибо. Каюта очень хороша.

— Я рад. Корабль не так велик. Кроме тебя и меня свои каюты у нас имеют только мой первый помощник Джулиан Рей, я тебя с ним познакомлю, и наш судовой лекарь — его зовут Николас О'Коннел, хотя все зовут просто Ник. Все остальные живут в общих помещениях. Отдыхай, дядя Генри.

Ужин на борту «Черного алмаза» был поздним. Увлеченный дележом добычи корабельный повар поздно принялся за дело и едва не получил взбучки от капитана. Но у того было на редкость благодушное настроение, и нерадивый кулинар (родом француз, сбежавший со своей родины, где ему грозила виселица) отделался угрозой заплатить в следующий раз по два реала за каждые полчаса опоздания.

Зато ужин он приготовил отменный: ломтики копченой свинины в соусе из сока лимона и авокадо, тушеная рыба с финиками, ароматный, свежеиспеченный хлеб — все это могло порадовать и привыкшего к роскоши вельможу.

— Ты что же, каждый день так ужинаешь? — воскликнул Бэкли, попробовав каждое из блюд и найдя их восхитительными. — Язык проглотить можно!

— Не глотай — он-то нам больше всего и понадобится! — рассмеялся Черный Алмаз. — Конечно, я так каждый день не ужинаю. Или ты не помнишь мои привычки. Кусок хлеба и немного мяса — больше мне не надо. Но повар у меня искусный, хотя и нерадивый. Поэтому когда случаются гости, особенно такие дорогие, как ты, ему удается блеснуть своим талантом. Кстати, он и в бою неплох.

— А кого ты принимаешь у себя на борту? Каких таких гостей? — не удержался от любопытства старый моряк.

— Обычно капитанов других пиратских кораблей, — пояснил сэр Рональд. — Не слишком часто, но приходится. Иной раз возникают споры из-за добычи — кто-то у кого-то случайно или намеренно перебивает выгодный абордаж. Вот и приходится все это обсуждать и по возможности решать дело миром. Лишние драки мне не нужны, а враг у меня, как ты знаешь, только один.

— Но пока что этого не знает он сам!

Флибустьер усмехнулся:

— Ну что ты — знает, конечно. Раз я не единожды оставил его без добычи. Тич, будь покоен, разведал, чьих рук это дело. Да вот, не решается назначить встречу для разборки!

— А если назначит, то ловушка с кладом не понадобится?

— Возможно. Тогда ты просто немного послужишь на моем корабле, старина! Впрочем, я уверен: никакой честной разборки Черная Борода устроить не может. Он и прежде, если с кем-то не ладил, избегал честных поединков. Просто умело готовил всяческие мерзости, устраивал ловушки.

— Своим же собратьям-пиратам?

— Я уже говорил тебе: большинству пиратов он не собрат. Даже нам! Потому что у всего есть свой предел, дядя Генри.

Завершив ужин, капитан и штурман отправились, как и собирались, на кормовую надстройку, уселись без лишних затей на бухты свернутых запасных канатов, и Бэкли спросил:

— Кто начнет рассказывать? Ты или я?

— Начинай ты, — ответил сэр Рональд. — Старшим всегда нужно давать первое слово.

— Ладно. Ну, в таком случае слушай. Началось это… Какой у нас теперь год? Тысяча семьсот восемнадцатый, верно? Значит, это началось ровно пятьдесят лет назад. В тысяча шестьсот шестьдесят восьмом году Генри Морган совершил очень опасный и очень дерзкий набег на панамское побережье. Он уже тогда точил зубы на Панаму, однако сразу штурмовать ее не решился. Да и был прав — с моря-то крепость была совершенно неприступна. Поэтому Морган напал на город Портобело и взял его, потеряв, если я верно помню, всего человек тридцать, а вся команда у него тогда была в четыре с половиной сотни. Я тогда еще не был в его компании, а угодил в нее спустя пару месяцев. Как раз перед тем, как Морган совершил нападение на Маракайбо, попался в ловушку и ловко из нее выбрался, взорвав испанский флагман. Забавно, но он носил то же имя, что и флагман адмирала Дредда, — «Магдалена»[13]. Потом, правда, мы долго размышляли, как все же выплыть из озера — испанцы нас по-прежнему не выпускали. И хитрейший Морган (кстати, не без моей подсказки, но я придумал только часть плана!) поймал врагов в ловушку, сделав вид, будто собирается штурмовать крепость с суши. Мы целый день плавали на лодках туда-сюда, туда-сюда. Плывем к берегу — сидим в лодках, плывем обратно — все ложимся на дно. А эти олухи и не сообразили, что не может пустая лодка сидеть также глубоко, как везущая два десятка человек! Испанцы испугались и перетащили пушки на другую сторону крепости, чтобы встретить нас огнем. А мы вечером подняли паруса и преспокойно выплыли из озера Маракайбо, в то время как ее комендант и весь гарнизон сходили с ума от ярости. Пушки-то им быстро было на место не вернуть!

Так я впервые оказался полезен Моргану и сам увидал, на какие уловки тот способен. Тогда же он мне сообщил, что недавно, взяв и разгромив Портобело, пошел на переговоры с губернатором Панамы. И сообщил тому, что вот-вот возьмет и саму Панаму. Помню, какое негодующее письмо прислал ему губернатор! Он был уверен, что уж эту-то крепость не взять никакому пирату. Ох, как ошибался бедняга испанец!

Морган обычно держал свое слово: обещал взять какой-то город, значит, рано или поздно он его возьмет!

Итак, два года спустя решение было принято, и наша флотилия вышла в море. Именно флотилия, и немаленькая: в то время Генри Морган имел тридцать пять больших кораблей — такого флота никогда не было ни у одного пиратского капитана и, думаю, не будет: вместе с Морганом ушла золотая эпоха пиратства. Только не подумай, ради бога, что я сожалею о ней!

Многие пираты мечтали о Панаме: в ее порт свозили все золото и серебро испанских колоний Нового Света, чтобы уже оттуда отправлять его в Испанию. Понятное дело, испанцы укрепили ее, как только могли.

Со стороны побережья Южного моря[14] это была совершенно неприступная крепость. Поэтому даже среди сподвижников Генри Моргана мало кто верил, что его обещание, данное губернатору Панамы, — не пустая бравада.

Когда же мы узнали план Моргана, он нас поразил. Великий пират задумал взять город с суши! Вероятно, тебе доводилось слышать кое-что об этом предприятии, но во всех подробностях оно до сих пор мало кому известно. Правда, лет сорок назад в Голландии вышла книга о пиратстве в наших морях, в которой поход Моргана подробно описан. Автор назвал себя Эксквемелином, но я-то знаю, как его зовут на самом деле. Он и по сей день здравствует. Родом голландец и сам был пиратом на одном из кораблей нашей флотилии. А имя его Хендрик. Хендрик Смекс, и я хорошо его помню. Впрочем, речь не о нем. Его книга многое рассказывает про пиратский промысел, но в Новом Свете ее мало кто читал[15]. Да и Смексу, судя по всему, далеко не все было известно про панамский поход Моргана.

Для начала корабли великого пирата напали на остров, что находился севернее Панамского перешейка. Этот остров называется Санта-Каталина. Его окружает гряда рифов, и они были единственным серьезным препятствием для наших кораблей. Там существует довольно сильное береговое течение, оно просто выносит на эти рифы любое судно, и при сильном попутном ветре их достаточно сложно обойти. Хорошо, что гряду видно издали: течение уже много лет гонит туда все, что попадает в воду с берегов: сваленные бурями деревья, поломанные лодки, что индейские, что испанские, старые бочки, ящики, сундуки — словом, всяческий хлам. Из-за этого за долгие годы там возникла целая гряда мусора. Испанские власти хотели когда-то ее разобрать, но потом спохватились: ведь благодаря этой гряде бухточка, в которой устроен порт, отлично защищена от высоких волн. Будь там одни только рифы, волны наносили бы немалый урон причалам.

Потому-то я и сказал, что рифы были единственным препятствием на пути нашей флотилии. Крепость крепостью, однако испанцы не так уж хорошо ее укрепили — верно, думали, что раз никаких богатств на острове нет, то и кому он нужен? Мы захватили его без особого труда. Куда сложнее оказалось осуществить вторую «подготовительную операцию», задуманную Морганом: взять штурмом крепость Сан-Лоренсо. Она находится в устье большой, полноводной, но не слишком глубокой реки. Корабли по ней не прошли бы, да и глупо было б рисковать кораблями, бросив их потом в глухих панамских лесах. Морган послал своих людей на переговоры с двумя индейскими племенами, которые занимались ловлей рыбы на этой реке. За пару бочек рома и несколько горстей стеклянных побрякушек вожди племен продали нам шестьдесят каноэ и помогли изготовить еще сотню. У них это получалось на зависть быстро.

По реке предстояло плыть несколько дней, а потом еще пару недель продираться через тропический лес, в котором кишмя кишели змеи и прочая нечисть.

Штука в том, что нам было необходимо огромное количество пуль, пороха, да и оружия нужно было взять столько, чтобы на каждого приходилось как минимум по мушкету да по паре пистолетов, не считая палашей, сабель и кинжалов. Морган решил взять лишь самую малость продовольствия. По пути нам должны были встречаться испанские поселения — никак не крепости, которые легко было захватить, а уж там разжиться съестным.

Но мой любезный тезка позабыл, что испанцы умеют быть не менее коварны, чем те же индейцы. Они заранее узнали о том, что по направлению к Панаме идет целая пиратская армия, и принялись превращать наш путь в пустыню. Они уходили из своих домов, забирая все, что можно было есть. Угоняли скот, уносили, а когда было не унести, уничтожали урожай. Даже совершенно зеленые, несозревшие фрукты, и те обобрали! Скорее всего просто закопали где-то в лесу. Так что никакого продовольствия в этих поселениях добыть было нельзя. Будь у нас время, можно было б сделать стоянку и устроить охоту — пострелять птиц, да хоть тех же змей наловить. Но у нас не было ни времени — приходилось спешить, пока испанцы не стянули к Панаме дополнительные войска, — ни лишних пуль и пороха.

Пришлось голодать. По дороге мы сожрали даже наши ремни и сумки — во время стоянок растягивали кожу возле воды, чтобы отсырела получше, потом резали на куски и жарили на угольях. И казалось, что вкусно! С голодухи-то все вкусно. Еще коренья всякие выкапывали и ели. Некоторые, не зная как следует, что за корешки откапывают, травились ими. Двоих, помню, не откачали…

В конце концов мы взошли на гору, с которой открывалось побережье Южного моря. Цель была близка, и все взбодрились. А тут еще наши разведчики, посланные узнать, нет ли внизу засады (испанцы ведь знали, что мы идем к ним в гости!), вернулись, крича и размахивая руками. Физиономии их были в крови, так что все поначалу встревожились. Но, как оказалось, они набрели на стадо коров, поймали теленка, зарезали и нажрались сырого мяса. Тут мы все ринулись в долину и принялись ловить коров и пасшихся неподалеку ослов. Впрочем, двум десяткам человек Морган приказал разводить огонь, чтоб хоть немного обжаривать мясо.

Тут наш предводитель решил проверить, кто из пиратов лучше всего готов к любой неожиданности. Он вообще любил всяческие испытания. В разгар нашей пирушки вдруг раздался сигнал тревоги. Все повскакали, похватали оружие, но каждый в другой руке все равно держал полуобжаренный кусок мяса.

Это угощение подняло у нас боевой дух, и мы решительно двинулись к Панаме. Нас, разумеется, ждали. Губернатор выслал навстречу нашему отряду два эскадрона всадников и три… даже, кажется, четыре батальона пехоты. Было там и сотни четыре индейцев, негров и мулатов. Впереди они гнали… не меньше тысячи быков, причем диких! И где умудрились столько наловить? Решили, верно, что мы, увидав ревущее рогатое стадо, разбежимся.

Ну, случись это до того, как мы поели полусырой говядины и ослятины, кто-то, может, и отвлекся бы от атаки. А так все только засмеялись: дурак губернатор! Нашел, кого пугать обычной скотиной — хотя бы и дикой. По быкам дали три мушкетных залпа, и те, повернув, разбрелись по окрестным полям. Им куда больше хотелось пощипать травки, чем лезть под пули.

И тогда наши армии сошлись, как на настоящей войне. Бой длился два часа. Всадников мы почти всех перебили, уцелевшие ускакали, и за ними последовала пехота: их командир был убит, приказывать некому, а сами они, как видно, не очень хотели продолжать драку. Правда, один залп в нашу сторону был дан, но потом мы увидели лишь спины убегавших. Некоторые, слишком измотанные битвой или раненые, пытались спрятаться в тростниковых зарослях: там было несколько прудов. Но их находили и убивали всех до единого. На дороге пиратам попалась группа монахов, которые не имели ни малейшего отношения к нашим противникам — они просто шли в свой монастырь после какого-то паломничества. Их привели к Моргану, и бедняги попытались объяснить великому пирату, кто они такие, и уверить его в своих мирных намерениях. Но он ничего не стал слушать и приказал просто перерезать богомольцам глотки.

Эта жестокость смутила даже иных бывалых головорезов — они стали укорять командира, обвинять в ненужной свирепости. Кто-то даже осмелился назвать Моргана безбожником. Недолго думая, он разрядил в смельчака свой пистолет.

Излишне говорить, что о подробностях битвы и о ее последствиях стало известно в городе, и испанцы, поняв, что их ожидает, оказали нам самое отчаянное сопротивление. Все улицы были перегорожены заслонами из мешков с мукой, за которыми установили пушки — часть их сняли со стен крепости, обращенных к морю. Несколько заслонов было и на ведущих к городу дорогах.

Но нас было уже не остановить. Подсчитав потери, Морган объявил, что мы потеряли убитыми всего восемь человек, тогда как потери испанцев оказались во много раз больше. Возможно, предводитель и плутовал, стараясь вселить отвагу в свое войско, мне-то, честно скажу, показалось, что мы потеряли немало народу ранеными и убитыми.

Тем не менее отряд Моргана двинулся на город. Многие жители в ужасе бежали, покидав свое добро. Солдаты гарнизона остались, укрылись за грудами этих самых мешков с мукой и отчаянно отстреливались, а когда дело дошло до рукопашной, дрались из последних сил.

Но силы были неравны. Город пал.

— Тебе не надоело слушать мой рассказ, Рони? — спросил Бэкли наконец заметив, что капитан Черный Алмаз слушает его целых полчаса, ни разу не прервав. — Возможно, ты думаешь, что это — пустая старческая болтовня, которая никак не относится к загадке, которую я не первый десяток лет пытаюсь решить в своей голове?

— Нет, дядя Генри! — покачал головой сэр Рональд. — Я не первый год знаю тебя. Просто так ты не стал бы всего этого рассказывать. Значит, без этих подробностей я не пойму главного. Да и слушать, между прочим, очень интересно. Мне не раз и не два рассказывали про знаменитый панамский поход капитана Моргана, но вот теперь оказывается, что было-то вовсе не так, как мне представлялось. Расскажи, пожалуйста, дальше.

Но старому моряку не удалось сразу возобновить свой рассказ. С палубы на кормовую надстройку поднялся довольно странный человек. То был мужчина лет сорока, одетый не совсем по-пиратски. Его одежда была простой, чистой и ничуть не пестрой. Штаны из потертого синего сукна, серая хлопковая рубаха, синий с серебряными пуговицами жилет и широкий пояс из дорогой тонкой кожи. Нигде ни пятнышка крови или вина. И никакого оружия, без которого на этом корабле не ходил никто.

Лицо этого человека тоже казалось странным: длинное, тонкое, бледное, обрамленное каштановыми волосами, подстриженными достаточно коротко. И необычные глаза: широко раскрытые, но совершенно неподвижные, будто ничто вокруг не привлекало и не могло привлечь внимания их обладателя. При этом само лицо было подвижно и казалось напряженным, точно он постоянно обдумывал некую важную мысль.

— Капитан! — произнес подошедший и остановился против сэра Рональда.

— Да, Витторио? — Черный Алмаз явно относился к этому человеку с особенным уважением. — Зря ты не пришел бы. Что такое?

— За нами идет корабль.

При этих словах глаза сэра Рональда вспыхнули.

— Какой корабль?

— Пока не знаю. Он еще очень далеко. Но я ясно слышу, как мощный киль режет волны.

Услыхав это, штурман Бэкли невольно привстал и всмотрелся, чтобы рассмотреть судно, о котором сообщил капитану Витторио. Но горизонт, сколько хватало глаз, был пуст.

— Не старайся! — остановил старика Черный Алмаз. — Если б корабль уже был виден, ушам нашего брига не было бы надобности мне о нем докладывать. Витторио слышит особый плеск волн на таком расстоянии, на котором обычное человеческое ухо не сможет уловить и ружейного выстрела.

Теперь до Бэкли дошла истина. Он пристально всмотрелся в лицо стоявшего перед ними человека, еще раз взглянул в его застывшие глаза и понял: тот был слеп!

— Да, — улыбнулся Витторио, будто бы уловив взгляд штурмана. — Да, я слеп. Слеп от рождения. Но мой слух может больше, чем ваше зрение.

— Это вы помогли капитану всю ночь идти в кильватере нашего корвета? — догадался Бэкли.

— Я. И это не в первый раз.

Сэр Рональд явно испытывал волнение. Он даже поднялся с бухты корабельного каната, прошелся по корме взад-вперед. Подошел к рулевому, который перед тем с интересом прислушивался к рассказу Генри Бэкли, но почти ничего не слышал — палуба кормовой надстройки была достаточно длинной, а капитан и штурман сидели почти возле ведущей вниз лесенки.

Черный Алмаз тоже всмотрелся в горизонт, затем вернулся на свое место.

— Спасибо, Витторио, спасибо. Можешь идти отдыхать. Сегодня, думаю, твой слух не понадобится. Если это тот корабль, который мне хотелось бы увидеть за кормой, то раньше, чем утром, он не появится. Мое судно быстроходнее. А нарочно спустить паруса — значит показать, что мы их дожидаемся.

Слепой ушел, все так же не прикасаясь ни к бортам, ни к перилам лесенки, по которой спускался. Вероятно, он давно знал этот корабль, как свою ладонь.

— А я-то все ломал голову, как в ночной темноте вы могли нас видеть! — воскликнул штурман.

— О, Витторио может много больше! — ответил сэр Рональд, явно поглощенный при этом другой мыслью. — Год назад я выручил его из беды, и он стал моим преданным помощником.

Но Бэкли в данный момент интересовал не удивительный слепец, а совсем другое.

— Ты думаешь, что корабль, идущий следом за бригом, это корабль Тича? — спросил он капитана.

— Хотел бы так думать. Очень хотел бы, дядя Генри!

— И ты рискнешь на морское сражение с ним?

И вновь темные глаза капитана так и вспыхнули огнем.

— Да! Я хочу сражения и, клянусь, буду в нем опаснее, чем Тич, хоть он и думает, что в битве ему нет равных.

— Не думает, — возразил старый штурман. — Не думает, Рони, не то за эти два года уже пошел бы на схватку с тобой. Нет, он, верно, понимает, что получит смертельно опасного противника.

— Но не понимает НАСКОЛЬКО опасного!

Сэр Рональд вновь привстал и посмотрел в сторону горизонта, который постепенно становился пурпурным, растворяя свет уходящего в пучину солнца. Нет. Корабль так и не показался.

— Так держать! — скомандовал капитан рулевому. И возвысил голос, отдавая команды дежурным матросам: — Убрать косые паруса! Парус на бушприте убрать!

— Хочешь снизить ход, но так, чтобы издали это не было заметно? — усмехнулся Бэкли.

— Да, дядя Генри, — кивнул пират. — Если вдруг моя надежда оправдается, то лучше всего было бы, если б они догнали нас до полудня.

Черный Алмаз нахмурился, потом решительно мотнул головой, прогоняя напряжение.

— Подождем до утра. А пока не станем портить такой прекрасный вечер. Продолжи свой рассказ о панамском походе капитана Моргана. Если только появление Витторио и его открытие не сбили тебя с мысли.

— Ладно. — Старого морского волка трудно было сбить с мысли. — Я даже помню, на каком месте закончил.

— И я помню. Ты закончил описанием резни, которую Морган учинил в захваченной им Панаме. Продолжай же, и, клянусь, больше тебя никто не посмеет перебить.

— Продолжим, — кивнул Бэкли. — Тем более что я по прошествии полувека отлично все помню. Это был страшный день. Головорезы по приказу Моргана шныряли по окрестным лесам и ловили бежавших из Панамы людей. Их приводили к предводителю, и, если тому казалось, что, спасаясь бегством, они припрятали золото или серебро, их подвергали пыткам, так что некоторые скончались на дыбе. А между тем в порту, на кораблях, на таможне и так было полным-полно золота. К чему было доводить дело до таких ужасов?

Многим, очень многим из нас все это было противно, и на душе, несмотря на несметную добычу, что называется, кошки скребли.

В городе были немалые запасы вина, а муки совести, как известно, легче всего топить именно в этом благословенном напитке. И вдруг Морган нам объявляет, будто ему донесли, что испанцы, покидая Панаму, отравили вино во всех погребах. И запретил парням пить. Некоторые, как потом выяснилось, все равно надрались, и между прочим никто не отравился и Богу душу не отдал. Впрочем, я-то и так понял: никто ничего подобного Моргану не доносил, про вино-то. Может, он опасался появления новых испанских войск, но в это трудно поверить: им неоткуда было взяться — к Панаме и так были стянуты значительные силы из нескольких прибрежных гарнизонов, их-то мы и разбили. А вот чего предводитель и впрямь опасался, так это пьяного бунта своих людей, недовольных тем, что их заставили резать горло всем, кому ни попадя…

Три недели мы отдыхали, живя в опустевших домах Панамы. Морган занял губернаторский дворец, страшно сетуя, что не застал хозяина дома. Губернатор сбежал, едва ему донесли, что посланные навстречу нам войска разбиты в пух и прах.

Наконец, мы отправились в обратный путь, нагруженные богатейшей добычей, о какой только может мечтать самый удачливый из разбойников. Золото и серебро везли мулы, и нагружены они были насколько это возможно. Так что оружие и продовольствие нам снова пришлось нести самим. Но никто не сетовал: груз мулов был нашим будущим богатством.

И вот мы дошли до наших кораблей. Там, как и обещал Морган, начался дележ добычи. Но наш предводитель обманул своих головорезов. Большинство из нас получили куда меньшие доли, чем те, на которые могли рассчитывать, видя, сколько золота и серебра капитан нагреб в Панаме.

Поднялся ропот. Дело могло дойти до открытого бунта, и капитану пришлось пообещать, что на другой день он еще раз посчитает добытые богатства и совершит более честный дележ. Думаю, ты знаешь, что было потом.

— Да! — усмехнулся сэр Рональд. — Ночью Морган уплыл на своем корабле, а с ним уплыли еще несколько кораблей, на которых были самые преданные ему пираты.

— Его сопровождали еще два корабля. И, как оказалось, они прихватили большую часть добычи. Едва ли не все.

Мы все, все, кого он обманул и бросил, были просто в бешенстве! А у меня родилась мысль, что с таким грузом Моргану и его приспешникам не уйти далеко. Сказал это своим товарищам, и у тех родилась мысль — догнать негодяев. Конечно, едва ли у кого-то поднялась бы рука на великого пирата — что там ни говори, но план похода принадлежал ему, да и в том, что этот план осуществился, в основном была заслуга Генри Моргана. Но нам хотелось заставить его пожалеть о предательстве и отдать нам наши доли по справедливости. Потом уже, так все считали, мы имели права расстаться с вероломным предводителем. Быстро решили, кому именно отправиться в погоню. Выбрали двести пятьдесят человек, посчитав, что у Моргана людей втрое меньше. Мы погрузились в три самых быстроходных корабля и пошли вдоль побережья. Я рассудил, что на таких тяжелых судах обманщики не посмеют уйти в открытое море. Было также разумно предположить, что пойдут они мимо Панамского перешейка, потому что две тамошние крепости, ту, что в устье реки, и на острове Сан-Лоренсо мы перед тем захватили, и там нас не могли поджидать враги.

Погода была в тот день на нашей стороне. Штормило, ветер все время менялся, и это было опасно для тяжело груженных судов. Ни маневрировать, ни сильно отдаляться от берега они бы не рискнули. Значит, мы могли их догнать.

Действительно, прошло всего несколько часов, и впереди показались силуэты всех трех кораблей. Я хоть и был тогда очень молод, однако разбирался в судоходстве не хуже бывалого штурмана, поэтому сразу определил: и бригантина Моргана, и два шлюпа, что шли следом, нагружены до предела. Они двигались с большой осторожностью, потому что явно хуже слушались руля, чем это бывает, когда судно легкое. Beтер нам благоприятствовал, мы нагоняли и нагоняли своих обидчиков.

Мы с ребятами ликовали. Многие уже предвкушали, как посмотрят в глаза Генри Моргану.

Однако над морем сгустился туман, а вскоре настала ночь, корабли скрылись из виду. Это никого особенно не огорчило — в конце концов, они и утром никуда не денутся.

Настало утро, и мы возликовали: до всех трех судов было просто рукой подать — они оказались, что называется, у нас под носом! Многие решили даже, что уже могут докричаться до беглецов, и принялись посылать им вслед всевозможные обидные выкрики.

Поднялся ветер, мы устремились к цели, но произошло что-то просто невероятное! Корабли Моргана, вчера такие медлительные и неповоротливые, вдруг словно полетели! Они уходили от нас так быстро, что некоторые подумали, не замешана ли тут нечистая сила…

Но я-то сразу понял, какая сила в этом замешана: все три судна сидели в воде куда выше, чем накануне. Их трюмы были пусты!

В первый момент никто ничего не понял. Представить себе, что Морган выкинул громадные сокровища Панамы в море, никто, конечно, не мог. Но в таком случае куда он их дел? Даже если вообразить, что с кораблей сошла большая часть матросов, это все равно не сделало бы бригантину и шлюпы такими легкими.

Когда мы поняли, что догнать беглецов не сможем, мы приспустили паруса и сблизили наши корабли друг с другом. Надо было обсудить, что произошло и решить, как действовать дальше.

И тут я вспомнил: остров Санта-Каталина! Они должны были пройти его как раз ночью. А что, если Морган причалил там, матросы быстро выгрузили ящики и бочки с золотом и серебром?.. Они могли успеть это сделать часа за три, это если просто выкидывать груз на причал. Вот поэтому на рассвете мы и оказались к ним вплотную, они ведь ушли от причала перед самым нашим носом. Как только еще не рискнули повернуть обратно и оставить нас вообще за кормой? Но это было б уж чересчур рискованно: в любой момент мог рассеяться туман, выйти луна, и обман был бы сразу раскрыт. Скорее всего Морган остался на Санта-Каталине, чтобы вместе с частью матросов перенести сокровища в крепость и там спрятать. После нашего набега в крепости никого не оставалось. Лучше и не придумаешь!

Почти все пираты согласились с моим предположением. Мы развернули наши суда и пошли назад, к Санта-Каталине. Шли, конечно, медленнее, чем накануне: ветер нам уже не благоприятствовал. Добрались почти на закате, пристали и, оставив несколько человек охранять корабли, бросились в крепость. Но в ней никого не было! Более того, не было даже следов недавнего пребывания пиратов Моргана: ни свежих костровищ, ни остатков еды, ничего. А главное, обшарив все закоулки крепости, спустившись во все ее подвалы, мы убедились: здесь ничего не спрятано!

Возможно, Морган со своими людьми и высаживался на острове — уйти с него они могли, использовав одно из небольших суденышек, что стояли в порту, когда мы захватили остров. Никто не удосужился запомнить, пять их было или семь, а потому мы не могли с уверенностью сказать: да, наши обидчики поступили именно так. Ну, допустим, они так и поступили. Но куда все же делись богатства, добытые в Панаме? Предположить, что их спрятали в какой-нибудь пещере, в одном из скалистых берегов островка, было бы логично, если б там были пещеры. Мы не поленились дождаться отлива, но и когда вода опустилась, в берегах не было заметно ни одного отверстия, в этом не оставалось сомнений: я с еще троими пиратами обошел островишко на шлюпках целых два раза.

Тогда в чем же было дело? Каким образом капитан Морган умудрился оставить нас с носом? Мы лишь терялись в догадках, испытывая после злорадства самое глубокое уныние. Видно, Господь показал нам, как гнусно желать сокровищ, добытых такой страшной ценой! И сейчас я скажу: слава богу!

Генри Бэкли замолчал, задумавшись. Покосился на своего слушателя, но капитан Черный Алмаз по-прежнему не хотел его прерывать. Тогда старый моряк, усмехаясь, полез в небольшую сумку, привешенную к его поясу, вытащил трубку, коробочку с табаком и огниво. Но тут же вновь посмотрел на сэра Рональда.

— Боже мой, Рони! А ведь я и позабыл, что ты терпеть не можешь табака!

Предводитель пиратов рассмеялся:

— Мне пришлось изменить многие свои привычки, дядя Генри. Не могу сказать, что теперь я люблю табак, но запрещать ребятам курить было бы уж слишком жестоко: и так во время походов никому нельзя брать в рот спиртного, а многим такое воздержание дается нелегко. Кури, кури, не смущайся, старина. Тем более что и ветер не в мою сторону. Но ты, верно, нарочно принялся за свою трубку именно тогда, когда наступил самый важный момент в твоем рассказе. Не сомневаюсь: ты все же догадался, куда твой хитрющий тезка запрятал панамские сокровища.

— И не только их! — старательно набивая трубку, ответил штурман. — И не только их, Рони. У Моргана действительно был тайник, в который он прятал награбленное, и делал это не единожды. Об этом мне потом рассказал один из его ближайших сподвижников, уже после смерти великого пирата. И после того, как Господь посмертно покарал его, лишив даже прах разбойника последнего прибежища[16]. Этот дружок Моргана, как видно, мечтал добраться до клада, да не успел: Морган был еще жив, когда бедняга угодил в тюрьму, ибо не перестал заниматься морским разбоем, а освободившись, тут же подхватил лихорадку и умер в одном из жалких трактиров Веракруса. Я нашел его там совершенно случайно: наш корабль стоял в тамошнем порту, и мне захотелось, вспомнив былые времена, выпить в одном из веселых мест, где мы прежде гуляли с командой Моргана. Бедняга уже готов был испустить дух и решил рассказать мне о тайне великого пирата. Знали ее, как выяснилось, очень немногие.

— Как?! — на сей раз, не выдержал и прервал Бэкли Черный Алмаз. — Но ты же говорил, что с панамского побережья Морган сбежал, захватив с собой команды трех судов. Если не ошибаюсь, ты даже примерное число их называл: треть от двухсот пятидесяти, значит, около восьмидесяти человек. Они-то не могли не знать, куда он все это везет.

— Они знали примерно столько же, сколько знал я. — Старый моряк раскурил трубку и выпустил несколько колец дыма, старательно отвернувшись при этом от капитана. — Мы угадали, что великий пират поплыл на Санта-Каталину, и он туда действительно поплыл. Это же знали и его сподвижники. Но где именно он спрячет сокровища, хитрец сказал не всем. В эту тайну были посвящены только семнадцать человек, тех, кому он доверял… ну, не как самому себе — такого доверия с его стороны не удостоился вообще никто, но доверял крепко. Никого из них сейчас уже нет в живых. Умирающий пират рассказал мне, что тайник, куда Морган прятал значительную часть своей доли награбленного, существовал еще задолго до похода на Панаму, но обычно хитрец отвозил туда сокровища уже после походов, потихоньку, чтоб знали только те немногие посвященные, о которых я говорил.

— И это место находится неподалеку от испанского острова Санта-Каталина?! — Сэр Рональд воспользовался тем, что штурман сделал глубокую затяжку, и снова прервал его рассказ. — Но каким же образом Морган, будь он хоть трижды самый великий пират из всех пиратов, ухитрялся туда плавать, да еще и неоднократно? И неужто никто из испанцев не сумел проведать про сокровища, спрятанные у них, можно сказать, под самым носом?!

Генри Бэкли вновь рассмеялся своим добродушным смехом.

— А тебе когда-нибудь приходилось искать место, чтобы что-то спрятать? — ответил он вопросом на вопрос. — Ну, представь: в помещении, где нет укромных уголков и тайников, нужно скрыть какую-то достаточно заметную вещь. Скажем, кинжал или пистолет. Куда ты его положишь?

Сэр Рональд задумался, но лишь на несколько мгновений.

— Пожалуй, я положу этот предмет на видное место, — ответил пират. — Но так, чтобы он оказался среди подобных ему предметов, например, повешу на стену вместе с другим оружием. Другой мысли пока не приходит.

— Но это абсолютно верная мысль! Именно так поступал и Морган. Не совсем так, речь ведь идет не об одном предмете, а о целой куче золота и серебра. Однако способ он использовал именно этот. Думаю, что этот, потому что не знаю наверняка.

— Ты же говорил, что умирающий от лихорадки пират…

— Умирающий успел рассказать все, кроме главного. У него вдруг начались судороги, вместо связной речи я услышал какой-то бред, не имевший отношения к кладу, да и вообще к чему-либо. Просто какие-то слова, выкрики… Под конец он потребовал священника. Нет чтобы раньше! Я успел привести к нему какого-то монаха, однако бедняга уже испускал дух. Монах только и успел прочитать молитвы да приложить распятие ко лбу… может, уже мертвеца! Но я успел понять из предыдущих его, еще вполне связных слов, что мы верно угадали, куда плывут те три корабля, только вот крепость обшаривали напрасно. И напрасно огибали остров на шлюпках. Ничего там не было. И все же, смею думать… Послушай, Рони, у твоего рулевого шея не свернется набок на всю оставшуюся жизнь? Он так старается хоть немного услыхать из нашего разговора, что вот-вот сломает шейные позвонки!

Черный Алмаз покосился в сторону стоящего у рулевого колеса пирата.

— Эй, Чарли! — крикнул он. — Если тебе так неймется услышать то, о чем мне рассказывает наш новый штурман, кстати, мой старинный друг, то подойди сюда и слушай. Только учти: оставишь руль — повешу! Скотт сменит тебя только через полчаса, когда, полагаю, все самое главное я уже услышу. Решай сам.

— Что вы, капитан! — с самым невинным видом отозвался рулевой, широкий в плечах светловолосый детина. — А то вы не знаете: я же глуховат. Да и к чему мне знать то, что не положено? Умные люди говорят: чужие тайны не доводят до добра.

— Верно говорят. И хорошо, что ты умеешь слушать их советы. Так как, дядя Генри? Продолжишь свой рассказ? Клянусь, ты меня заинтриговал. Но если у тебя все же шевелится мысль не раскрывать пока что никому эту тайну?..

— Я ответил один раз! — уже не без обиды возразил штурман. — Пока нет уверенности, знаю ли тайну я сам. Но, что знаю, поверь, расскажу без утайки. А кстати, погляди-ка на горизонт. Вон, как раз показался корабль, о котором, вероятно, говорил слепой Витторио. Прямо на фоне заката. Пока это только точка… Беда, что закат вот-вот угаснет. Западная сторона неба вон, уже совсем темная.

— Не беда. Сейчас мы увеличим эту точку!

Сэр Рональд вытащил из-за пояса подзорную трубу, подошел к самому борту и долго вглядывался вдаль. Потом с досадой отвернулся.

— Это не «Отмщение королевы Анны!», — воскликнул он, не скрывая досады. — Ну, никак этот негодяй не заглатывает наживку… Верно, без тебя мне никак не обойтись, дядя Генри!

— Рад буду тебе помочь. — Штурман вновь затянулся и, поднявшись, подошел к капитану. — Да и на что было рассчитывать в этот раз? Ведь ты перехватил наш корабль, «Святого Доминика» ранним утром. Роберт Тич с его головорезами ждал нас среди островков, которые располагаются к югу от твоего теперешнего курса. Даже если он к вечеру понял, что «Доминик» не пройдет в этом месте, что кто-то предупредил капитана Дермота об опасности или другой пират обчистил наше судно раньше, даже если догадался насчет того, кто именно его опередил, — все равно — так быстро настичь твое судно он не мог. Конечно, от островной цепи можно пройти сюда короче, чем мы шли от места встречи «Алмаза» со «Святым Домиником», но все равно слишком скоро!

— Знаю! — кивнул сэр Рональд, не скрывая досады. — Просто попытался представить себе другой расклад: допустим, человек, который предупредил меня о планах Тича, решил сыграть в две колоды — мне донести, что замышляет Черная Борода, а ему рассказать, что замышляю я. В таком случае Тич мог и изменить свой план: не дежурить возле островка, а сразу пойти мне наперерез. Он мог предположить, что я, взяв добычу, поведу корабль на Ямайку. И не ошибся бы — туда мы и идем. Но, как видно, я считаю Тича все же хитрее, чем он есть.

Генри Бэкли смотрел на молодого капитана и качал головой. Какое жестокое разочарование испытывает сэр Рональд из-за того, что ему не предстоит схватка с одним из самых страшных и беспощадных пиратов здешних морей!

— Капитан! — послышался в это время голос одного из матросов. — Слева по борту на горизонте корабль! Он подходит с западной стороны, с погашенными огнями, поэтому сразу его и не было видно. Поднялся ветер, заштормило, вот Витторио и не услыхал его издали. А тут сказал: гляньте на левый борт. Мы посмотрели, ну и увидели… Сейчас до него примерно полторы мили.

Черный Алмаз пожал плечами, будто испытывая сомнение.

— С запада? Тич с той стороны показаться вроде бы не может. Но… посмотрим.

Сэр Рональд сбежал с кормового возвышения, перешел к тому борту, возле которого уже стояла группа матросов, обсуждая столь неожиданное появление незнакомого корабля, и вновь достал свою подзорную трубу. На этот раз ему не понадобилось вглядываться слишком долго.

— Да! — крикнул он, и в его голосе изумление смешалось с торжеством. — Это он! Это корвет «Отмщение королевы Анны»! Он уже почти растворился в темноте, но я не могу его не узнать — видел не раз. — И повернулся к собиравшимся на палубе пиратам: — Общий сбор! Приготовиться к бою!

Корвет шел налегке, без добычи, пользуясь попутным ветром, и его скорость была достаточно велика. Однако и груз «Черного алмаза» был не так уж велик, кроме того, бриг был быстроходнее «Отмщения королевы Анны». Поэтому, пожелай сэр Рональд уйти от встречи с Тичем, он сумел бы это сделать. По крайней мере, от судов береговой охраны и военных кораблей, которым несколько раз случалось его преследовать, знаменитый пират уходил легко, не вступая в бой и обычно даже не давая возможности преследователям обстрелять его.

Было очевидно, что Черная Борода, мастер всяческих ловушек, на этот раз все же просчитался: он шел наперерез «Алмазу», рассчитывая оказаться вблизи, когда уже станет темно. Его не ждали с запада, поэтому могли заметить, лишь когда он окажется на расстоянии пушечного залпа. Но заметили гораздо раньше — солнце зайти не успело.

Видя, что «Черный алмаз» разворачивается к нему носом, Роберт Тич понял: внезапно напасть не удастся. Он тоже предпринял разворот, но «Отмщение» двигалось все же не так проворно.

Корабли шли друг другу навстречу, продолжая маневрировать, и все зависело теперь от того, кто быстрее успеет зайти противнику «в борт», чтобы дать первый залп. От этого зависело многое — первые же повреждения, полученные вражеским судном могли сделать его менее подвижным, а значит, более уязвимым.

Команда «Черного алмаза» безусловно знала о намерениях своего капитана свести счеты с Робертом Тичем, и ни у кого не возникло протеста против боя, который мог привести к самым роковым последствиям. Столкновения с Черной Бородой случались пару раз и у других пиратских команд: Тич не был честен при дележе добычи, если действовал с кем-то сообща, мог оскорбить чужого командира в присутствии его команды, а это всегда считалось меж пиратами грязным и подлым. Но в обоих случаях, когда Черная Борода обнажал оружие против своих же собратьев по ремеслу, это завершалось их гибелью.

Тем не менее, когда прошла молва, будто счет Тичу собирается выставить капитан Черный Алмаз, у многих возникли сомнения: удастся ли на этот раз Бороде выйти победителем? По крайней мере, команда сэра Рональда явно была уверена в обратном.

Когда все без исключения пираты «Алмаза» оказались на палубе, их капитан крикнул, обращаясь сразу ко всем:

— Господа! Все вы знаете, как давно я жду встречи с мистером Робертом Тичем. Он до сих пор этой встречи не хотел, но сегодня, видно, рассчитывал «прийти в гости» неожиданно. Не получилось! Предупреждаю о том, что вы, собственно, и так понимаете: на борту «Отмщения королевы Анны» никакой добычи нет — мы ничего не получим, если ее захватим. Но вы обещали мне, что в случае этой встречи будете драться со мной вместе. Тем не менее спрашиваю: может быть, кто-то не хочет рисковать жизнью только ради меня и без всякой выгоды?

Никто не отозвался. Сэр Рональд улыбнулся, хотя в наступающей темноте не все различили его улыбку.

— Я не сомневался в этом! — воскликнул капитан. — Но, в свою очередь, обещаю, что независимо от исхода этого боя, в случае если наше судно уцелеет, каждый из вас получит дополнительно по две доли от утренней добычи.

Одобрительный гул ясно выразил отношение команды к этому обещанию.

— Теперь все занимают свои места! — скомандовал сэр Рональд. — Витторио, ты, как обычно, спустишься в трюм. Драться — не твое дело. Генри Бэкли, вам тоже лучше уйти в свою каюту.

— Что?! — взревел старый моряк, на миг забыв о традиционном почтении, которое любой пират обязан оказывать своему капитану. — Это с какой же стати, осьминог меня сожри, я должен прятаться в каюте в то время, как все парни будут драться?! Если вы, сэр, считаете меня развалиной, тогда какого же дьявола брали на службу?! Тем более если сейчас ваше намерение удастся осуществить, и Тич — Черная борода отправится в адский котел, то моя помощь вам будет больше не нужна. Нет, я уже побывал в каюте и не вернусь туда. А побывал лишь затем, чтобы взять из сундука пистолеты и палаш. Это то, что мне как раз пригодится. И нечего пытаться лишить меня еще двух долей добычи!

— Ладно, прекратите шуметь! — оборвал капитан разбушевавшегося штурмана. — Я не могу запретить драться никому из команды — это было бы не по закону чести. Пушкари на местах?

— Да, капитан!

— Да, капитан!

— Да, капитан!

Ответы прозвучали с обоих бортов и с нижней палубы, где пушкари уже отворили порты и выдвинули наружу орудия.

То же самое происходило и на вражеском корабле, и все понимали — опоздать нельзя и на секунду.

— Все внимание на левый борт! — вновь прогремел голос сэра Рональда. — Не спешим стрелять — сначала надо приблизиться. Поэтому пока нельзя допустить, чтобы он зашел нам в корму и тем более стал борт о борт.

— Эй, поглядите-ка! — закричал вдруг один из матросов. — Кажется, Тичу не очень понравилось, что мы его обнаружили раньше времени, и он рвется пойти на мировую. Смотрите — шлюпка!

Действительно, при свете проступающих на потемневшем небе звезд было заметно, как от черного корабля отделился силуэт маленького суденышка и резво пошел в направлении «Черного алмаза». На носу шлюпки выделялась фигура стоявшего во весь рост человека, державшего большой белый лоскут материи. Этот привычный всем знак — знак призыва к переговорам многих поверг в удивление.

— Никак, мистер Борода нас испугался?

— Может, и впрямь думал, что мы не заметим его, покуда он не влепит в нас пару десятков ядер? Так зря думал!

— Генри, подойди ко мне!

Капитан опустил подзорную трубу, от которой при таком освещении уже почти не было толка и, когда штурман приблизился, указал ему на шлюпку.

— Тебе что-нибудь кажется странным?

— Да, — не раздумывая, ответил морской волк. — Плохо видно, сколько в шлюпке людей, но явно не больше семи-восьми. При этом, она тяжелая — вон как осела.

— Весел, похоже, всего три пары, — задумчиво проговорил сэр Рональд. — И этот истукан на носу… Обычно белым флагом размахивают, но не держат, как половую тряпку. Странно, не так ли? А эта темная груда неведомо чего, которая возвышается посредине шлюпки? Что там такое? Еще более странно? Правда?

— Еще как! — подтвердил Бэкли.

Черный Алмаз размышлял еще несколько мгновений, потом вновь глянул на своего штурмана. В слабо рассеянной звездами темноте тот заметил, что молодой человек улыбается.

— Мы ведь думаем об одном и том же, так? — спросил сэр Рональд.

— Скорее всего да. Тем более что мы всего полтора часа назад вспоминали о Моргане, и я припомнил его уловку там, на озере Маракайбо.

— Брандер? — Глаза капитана сверкнули. — Эта шлюпка — брандер, так?

— Похоже на то. Хотя обычно используется небольшой корабль. Но мы могли быстро все понять, будь это именно корабль. Если же подпустим эту посудину к самому борту, то и того количества пороха, каким они могли начинить шлюпку, хватит, чтобы сделать нам дыру на уровне воды!

Черный Алмаз повернулся к командиру пушкарей, невысокому, черному, будто мулат, португальцу:

— Гонзаго! Скажи-ка, можно ли достать эту скорлупку прямо сейчас, пока она не отошла далеко от «Отмщения»?

Пушкарь пожал плечами:

— Долететь-то ядро скорее всего долетит. Только точно попасть сложно. Шлепнется рядом, и что тогда толку?

— Ладно! Испробуем другое оружие…

Сэр Рональд отдал своей команде еще несколько коротких распоряжений и снял с плеча мушкет, который ему давно уже принесли из его каюты, вместе с пистолетами и саблей.

— Из мушкета и подавно не дострелить! — высказал сомнение Бэкли. — Надо подпустить шлюпку ближе.

— И какой тогда будет от этого толк? — усмехнулся Черный Алмаз. — Не беспокойтесь, мистер Бэкли: это не простой мушкет. Один мой знакомый, немецкий оружейник, поколдовал над ним и кое-что изменил в его конструкции. Думаю, попробовать стоит.

С этими словами молодой капитан тщательно зарядил свой мушкет, зажег фитиль и, приложив приклад тяжелого оружия к плечу, несколько мгновений вглядывался в далекую цель. За его спиной все замерли.

Огонь фитиля ярко вспыхнул, погас, и тотчас громыхнул выстрел. Но он показался слабым хлопком в сравнении с громом, прозвучавшим долей мгновения спустя. Шлюпка, едва отделившаяся от черного корвета, взорвалась, огласив все вокруг оглушительным грохотом и озарив небо и море ярчайшей оранжевой вспышкой. Вопля тех, кто плыл в этой шлюпке, уже никто не услышал.

«Отмщение королевы Анны» тоже озарилось яркой вспышкой, а мгновением спустя стало ясно, что, хотя шлюпка и успела отойти от корабля на некоторое расстояние, это не спасло его. Дрогнула, покачнулась и стала падать фок-мачта корабля, а на его палубе в двух местах вспыхнуло пламя. Видно было, как на фоне огненных языков заметались темные человеческие фигурки.

— Вперед! — крикнул во весь голос сэр Рональд. — Теперь нам не в чем себя упрекать: они не хотели мира, но готовили еще одну ловушку! Левый борт — пушки на изготовку!

В считаные минуты, покуда вражеский корвет, потерявший мачту и из-за этого не сумевший вовремя совершить разворот, пытался отдалиться от рванувшегося к нему брига, тот вышел на нужную позицию.

— Огонь!

Залп двадцати пушек раскатился над морем вслед за грохотом взорвавшегося брандера, и новое рыжее зарево разлилось по волнам, отразившись в свинцово-синем зеркале еще недавно безмятежного, но быстро затянувшегося тучами неба. На корвете рухнула уже и грот-мачта. Теперь он, видимо, хотел бы уйти от преследования, но не имел на то возможности, однако защищаться еще мог. «Черный алмаз» шел к нему на всех парусах, заходя с кормы, так, что пушки «Отмщения» не могли его достать. Бриг приблизился почти вплотную, вновь совершил разворот, но повернуться на этот раз удалось и корвету.

Два залпа, с той и с другой стороны грянули одновременно. Адский грохот потряс все кругом. Налившееся алым пламенем море, казалось, вздыбилось, заметалось, взревело от ужаса. На самом деле, это усиливался шторм.

У пушкарей «Алмаза» было больше времени, чтобы хладнокровно прицелиться, поэтому из двадцати выпущенных на этот раз с очень близкого расстояния ядер в цель попали двенадцать или тринадцать. Несколько угодило в борт, разнеся в щепки часть кормовой надстройки и уничтожив шесть или семь вражеских пушек, другие ударили в палубу, добили грот-мачту, полетевшую в море вместе с повисшими на ней шестью или семью моряками — они пытались убрать паруса.

Большая часть ядер с «Отмщения» из-за неточного прицела просвистели над палубой «Черного алмаза», нанеся урон лишь парусам и корабельным канатам. Но четыре ядра попали в борт. Одно разломало пушечный порт, убив пушкарей, а пушка рухнула в воду. В другом месте попадание было почти над самой водой, и нескольким матросам, находившимся на нижней палубе, пришлось хватать заранее приготовленные мешки с песком, чтобы заложить возникшую в опасном месте дыру.

— Огонь!

Голос сэра Рональда перекрыл отчаянные крики, ругань, стоны, звучавшие с той и с другой стороны и слившиеся в единый вопль.

Пушки «Черного алмаза» грянули еще раз. Над палубой «Отмщения королевы Анны» взметнулся огонь, во все стороны полетели доски, темные силуэты человеческих тел, обрывки парусов. Должно быть, ядро попало в маленький бочонок с порохом, вынесенный из трюма для зарядки пистолетов и мушкетов.

Корабли сближались. С обеих палуб гремели уже мушкетные выстрелы, но еще громче звучали брань и проклятия, которыми щедро осыпали друг друга пираты.

— Приготовить абордажные крючья! — раздался новый приказ Рональда Черный Алмаз.

Капитан вскочил на борт, держа в одной руке обнаженную саблю, в другой — пистолет. Зажженный запал торчал из-за обшлага распахнутого на груди камзола, под которым сверкала сталь легкой кирасы. Темные волосы сэра Рональда, покрытые все тем же черным шелковым платком, развевались позади него, похожие на расправленное крыло.

— Раз! Два! Бросай!

Пираты «Алмаза» с удивительной точностью метнули абордажные крюки — все пятнадцать вцепились в борт «Отмщения». Несколько человек кинули крючья и с той стороны, словно желая показать, что бой будет равный.

— На абордаж!

Десятки рук разом напряглись, выбирая канаты, а минуту спустя два судна столкнулись с треском и скрежетом, почти столь же оглушительным, что и прозвучавшие перед тем залпы. От удара корабли тотчас вновь стали расходиться, однако это не остановило пиратов.

Корвет, получивший серьезные повреждения, сидел в воде ниже «Черного алмаза», и было ясно, что схватка произойдет на палубе «Отмщения королевы Анны».

Сэр Рональд выстрелил в одного из кинувшихся к борту противников и первым прыгнул вперед, успев на лету сунуть за пояс разряженный пистолет и выхватить второй. Следом за капитаном бросились не менее сорока пиратов «Черного алмаза». Их встретил рев ярости, и они ответили таким же ревом. Грохнули два или три десятка выстрелов, на палубе меж обломков рей, поверженных мачт, изувеченных взрывом трупов забились в агонии еще несколько тел, но до них уже никому не было дела. Топча мертвых и еще живых, команды двух враждующих пиратских кораблей схватились в смертельной рукопашной. Лязг и скрежет стали, смешавшийся с отчаянными воплями, искаженные бешенством лица в пятнах и брызгах свежей крови, искры, высекаемые ударами стали о сталь. Дикое, ни с чем не сравнимое безумие боя посреди безумствующего моря, волны которого становились все выше, порывы ветра все яростнее.

Где-то, очень высоко, где еще час назад мирно сияли звезды, скупо озаряя происходящую под ними драму, теперь гулко зарокотал гром, и вот кривая белая линия разломила небо пополам. Ослепляющий свет озарил два корабля, которые волны неистово колотили и терли друг о друга, и на палубе одного из них — массу обезумевших в желании уничтожить друг друга людей.

Молнии вспыхивали одна за одной, но светло было теперь и без них — вместо звезд побоище освещало пламя, все еще полыхавшее в нескольких местах — горели куски мачт, ярко занялись бухты просмоленных канатов, догорали, рассыпая кругом искры, обрывки парусов.

В свалке боя Генри Бэкли пробился к капитану, прокладывая себе дорогу палашом. Не без удовольствия старик отметил, что его рука по-прежнему достаточно тверда — он успел нанести пять или шесть точных ударов, и, по крайней мере, четверо после этих ударов не поднялись.

— Лихо, дядя Генри, лихо! — одобрил его действия сэр Рональд, дравшийся под кормовой надстройкой. — Вижу, ты нисколько не постарел!

— А почему я должен был постареть? — крикнул в ответ штурман. — Бывали вояки и постарше меня. Помнится, мне доводилось читать о нашествии турок на Мальту и о том, как их доблестно разгромили тамошние рыцари. Их предводителю Жану де ла Валетту[17] было вроде бы семьдесят четыре, а он рубился не хуже молодых!

— А я слышал, что мальтийские рыцари владели тайными знаниями и умели колдовать! — отозвался капитан. — Ты-то уж точно не умеешь.

— Спаси и сохрани меня от этого Бог! — завопил Генри и насквозь проткнул палашом пирата, разрядившего в него пистолет и ухитрившегося промахнуться с трех шагов.

Вокруг сэра Рональда было не менее шести-семи противников, и к ним спешили на помощь другие, но Черному Алмазу это, казалось, нравилось. Он в свое время хорошо усвоил одно из правил боя: если противников более пяти, они начинают друг другу мешать.

Так и происходило на самом деле, и сэру Рональду благодаря скученности врагов удавалось крушить их саблей, выбирая тех, кто оказывался зажат между своими же товарищами либо натыкался на кого-то из них. Под ногами капитана уже валялось семь или восемь тел, и все эти люди были мертвы — каждый удар Черного Алмаза приходился в сердце либо в голову, а иногда, ударив со всего размаха, сэр Рональд разрубал врага от плеча до пояса.

— Отец гордился бы тобой! — крикнул Генри Бэкли.

— Надеюсь, он гордится! — отозвался молодой капитан. — Но, кажется, сегодня еще не будет отомщен!

— Почему?!

Штурман едва успел уклониться от удара, который хотел нанести ему палашом полуголый пират в желтой чалме, и ударил, в свою очередь, но более точно.

— Вот тебе, нехристь! Стоило помянуть турок, как один появился! Почему, Рони?! Почему он не будет отомщен?

Черный Алмаз в ответ отпустил краткое, но выразительное ругательство, явно взятое из богатого запаса его команды и употребленное лишь в ярости сражения.

— А ты видишь здесь где-нибудь Роберта Тича, дядя Генри? Его вряд ли можно не заметить? И по закону чести он должен был бы выйти мне навстречу и принять поединок. По крайней мере, так делают капитаны флибустьеров, если их командам случается сражаться между собой.

А ведь в самом деле! Капитана Черная Борода не было среди пиратов «Отмщения»!

— Но, может быть, он был убит при пушечном обстреле? — высказал предположение старик штурман, замахиваясь палашом и обнаруживая, что рубить некого — противники откатывались от сэра Рональда, словно обнаружив, что поразить его невозможно, а сам он готов расправиться с ними всеми, ничем не рискуя.

— Хотелось бы верить, что это так! — Капитан опустил саблю, покрытую кровью от самой рукояти, и огляделся, тоже ища и не находя новых врагов. — Хотелось бы верить, но я не верю… Неужели врут о его отваге?! Неужели он — обычный, поганый трус?!

В это время прогремело несколько выстрелов, пули вонзились в стены кормовой надстройки, и Черный Алмаз с гневным криком кинулся на стрелявших: четверо пиратов с «Отмщения», видимо поняв, что бой проигран, пытались хотя бы нанести врагу наибольший урон.

Спустя несколько мгновений все они поплатились за свою бессмысленную отвагу. Остальным геройствовать уже не хотелось. Из шестидесяти с лишним флибустьеров, составлявших команду корвета, в живых остались восемнадцать. Такие потери пираты редко несли даже во время схваток с командами военных кораблей.

— Мы сдаемся! — разом завопили сразу несколько человек.

Кто-то замахал белым лоскутом, кто-то поднял вверх руки, показывая, что не собирается сопротивляться.

Подчиненные Черного Алмаза были на этот счет отлично вышколены: человек двадцать сразу же окружили сбившихся в кучку побежденных, осмотрели, не припрятал ли кто-то из них оружия, и оттеснили всех к уцелевшему основанию грот-мачты, с которого свешивалась сломанная пополам нижняя рея.

Еще десяток флибустьеров с «Черного алмаза» отправились осматривать захваченное судно. После обстрела оно дало сильную течь и начало заметно крениться на левый борт, но его пока надежно удерживали абордажные крючья, плотно пришвартовавшие один корабль к другому.

Полчаса спустя, завершив осмотр, собрав все оружие, какое нашлось на борту и вытащив из трюма оставшийся там порох, победители присоединились к своим товарищам на палубе.

Вновь вспыхнула молния, самая длинная и яркая, — она разверзлась над морем тонкой огненной змеей от горизонта до горизонта, озарив все кругом белым пламенем, и одновременно небо потряс чудовищной силы удар грома. При этой вспышке среди этого адского грохота перед пленниками предстал капитан «Черного алмаза». Сэр Рональд был страшен. Белое, словно бумага, лицо в брызгах крови, которая казалась черной, как одежда капитана, тоже окровавленная, как его глаза, в этот момент не серые и не синие, а именно черные, полные такой ненависти, что даже сердца бывалых головорезов сжались от ужаса.

Он подошел, остановился и, не проронив ни слова, зарядил один из своих пистолетов. Потом обернулся к своему первому помощнику, высокому худощавому мужчине с двумя выразительными шрамами на лбу и левой щеке:

— Джулиан, какие у нас потери?

— Девять убитых и шестнадцать раненых, сэр. Трое ранены сильно — сейчас Ник их осматривает. Хорошо, что вы заставили всех научиться фехтовать по правилам, сэр. Эти ребята тоже все хорошо обучены и могли бы покрошить нас, хоть их и оставалось меньше. Но парни задали им жару. А больше всех вы!

И Джулиан Рей, расплывшись в довольной улыбке, указал на десяток тел, распростертых перед кормовой надстройкой.

— Это не только мои, это еще и нашего штурмана. По крайней мере, двое.

— Здорово! Вот так старик!

— Джулиан, палубу осматривали?

— Да, сэр. Черной Бороды мы не нашли. В трюме его тоже нет. Хотя никто и не предполагал, что он там спрячется — это было бы уж совсем…

— Похоже, он спрятался получше! — скрипнув зубами, произнес сэр Рональд. — Ладно. Придется поискать.

С этими словами капитан подошел вплотную к первому пирату, стоявшему в шеренге пленных, и наставил дуло пистолета ему в лоб.

— Значит, так. — Его голос звучал на удивление спокойно, пожалуй, даже тихо, и, словно подыгрывая ему, на время умолк гром, даже ветер стал стихать. — Я буду каждому задавать один и тот же вопрос, и, если ответ меня не устроит, скажем, я не поверю в сказанное, пистолет выстрелит. Пуль у меня много, пороха тоже. Я хочу знать: где капитан корабля Роберт Тич по прозвищу Черная Борода?

Тот, перед кем чернело широкое дуло пистолета, невольно прянул назад, но позади была сломанная рея, в нее он и уперся спиной. Пираты «Черного алмаза», окружившие пленных, разом нацелили на них несколько мушкетов, чтобы никто не попытался бежать или сопротивляться.

— Капитан Черная Борода не вышел с нами в этот поход, — ответил находившийся под прицелом пират. — Он пошел на другом судне. Пошел за добычей, а нам приказал преследовать ваш корабль.

— Зачем?

— Он сказал, что «Черный алмаз» несколько раз намеренно уводил нашу добычу и собирается сделать также на сей раз.

— Мы так и сделали! — кивнул сэр Рональд. — Но если он послал вас на такое опасное дело, то почему сам не пошел с вами?

— Н… не знаю! — Пират завороженно смотрел в черное дуло. — Он велел нам подорвать ваш корабль брандером, а когда он потеряет ход, обстрелять с некоторого расстояния и постараться потопить. Никто не думал, что будет абордажный бой.

— И вам даже не хотелось забрать добычу, которую мы у вас увели?

— Капитан велел по возможности не ступать на палубу «Черного алмаза», — послышался хриплый голос с другого конца шеренги пленников.

Сэр Рональд живо подошел к говорившему. Это был уже немолодой пират, плечистый крепыш с длинными сальными волосами, заплетенными в несколько кос (он явно подражал своему капитану, обожавшему такую прическу). Его костюм был типично пиратский: алые шелковые шальвары, определенно турецкие, заправленные в высокие кожаные сапоги, шелковая синяя рубашка и бархатный камзол, богато расшитый золотом. Когда-то он, вероятно, был голубого цвета, но теперь трудно было это определить.

— Мне про тебя рассказывали, — произнес Черный Алмаз, рассматривая пирата со смесью любопытства и пренебрежения. — Ты — второй помощник Тича, и тебя зовут Мальдес. Хулио Мальдес по прозвищу Бык. Так?

— Вы многое знаете о нашей команде! — Пират поперхнулся и закашлялся. — Вернее говоря, знали: команды-то, считайте, больше нет.

Капитан «Алмаза» нахмурился.

— Я долго следил за вашим капитаном, за вашим кораблем и за всеми вашими подвигами. А гибель команды на вашей же совести: мы только защищались. Ты сказал, что Тич велел вам не ступать на палубу моего корабля. Так?

— Так, — кивнул Мальдес.

— Почему он этого настолько не хотел? И почему трусливо бросил свое судно и команду, хотя все в один голос говорят, что он отчаянно смел, а также, что никогда не упускает случая лично срубить десяток-другой голов? Что с ним случилось?

— Видит Бог, капитан, мы этого не знаем! — воскликнул Хулио. — Можете застрелить меня, если не верите, но только это правда. У меня есть на этот счет одна мыслишка…

— Говори!

— Да последние года два Черная Борода, когда наведывается на Ямайку, нередко заходит к какой-то старухе. Говорят, она — гадалка. Так вот, может, она ему что-то такое предсказала, что он обходит ваш бриг стороной? Во всяком случае, даю на отсечение обе руки, но прежде Тич никогда и никого не боялся, а в драку всегда лез первым.

Сэр Рональд, казалось, не был удивлен. Он не раз сталкивался с тем, что самые отчаянные головорезы бывали по-женски суеверны и проявляли постыдное малодушие, если им предсказывали некую мистическую опасность.

— Ясно! — усмехнулся Черный Алмаз. — Бога ваш капитан не боится, а вот дьявола… Да и кого же бояться, как не своего хозяина! Мальдес, ты знаешь, где живет эта гадалка? В каком городе?

— В поселке под названием то ли Кадиора, то ли Кадриора, рядом с Панамским перешейком. Я там не бывал, да и из наших ребят никто туда не ездил. Говорят, гадалка настоящая ведьма — к чему с такой связываться? Ее мать, я слыхал, была индианка, а отец — испанский солдат. Ей лет восемьдесят, не меньше.

— Как ее зовут?

— По-христиански Джудита, но у нее есть и какое-то тарабарское имя, его трудно запомнить. Она точно дружит с нечистой силой! Не то как бы сумела нагнать такого страху на Тича? Что-то он там бубнил однажды про эту гадалку и про какие-то «три молнии», но в тот день был пьянее обычного, даже слова выговаривал несвязно. Ничего мы не поняли, кроме того, что ведьма чем-то здорово его напугала.

Сэр Рональд, подняв голову к небу, усмехнулся:

— Ну, молний сегодня было куда больше, чем три… И сюда ни одна не попала.

Капитан на минуту задумался, потом снова взглянул на пленников.

— Мне бы очень хотелось всех вас повесить, — сказал он, и выражение его лица говорило о том же. — Но когда-то отец учил меня, что жестокость отнимает победу. А мне нужно начинать все сначала. Вам дадут шлюпку. К счастью для вас, вы набили порохом только одну, три у вас остались. Правда, из них две разбиты нашими ядрами. Но одна цела. На семнадцать человек хватит. Весла, бочонок воды и немного хлеба будут положены в шлюпку. Шторм, как видите, стихает. До острова Товаго[18] отсюда не больше суток на веслах. Там есть и безлюдные места, куда можно пристать, а если попадетесь какому-нибудь кораблю или напоретесь на солдат, можете сказать, что вы с каботажного судна и вас ограбил пират Черный Алмаз. Я разрешаю. Только вряд ли, увидав ваши рожи, нормальные люди поверят, что вы с мирного торгового судна. А теперь все — прочь отсюда, потому что я намерен потопить ваш корвет.

— Капитан, а может, отвести его на Ямайку? — высказал предложение Джулиан Рей. — Конечно, он сильно пострадал, но после хорошего ремонта…

— С каких это пор мои приказы стали обсуждаться? — воскликнул сэр Рональд. — Даже не будь у корвета ни единого повреждения, я все равно отправил бы его на дно! А ремонт прежде всего понадобится нашему судну, и за это придется отдать мою долю вчерашней добычи, так что лишних денег пока нет. Вся команда получит то, что я обещал. Спасибо, господа!

Не прошло и часа, как все закончилось. Трупы убитых были преданы морю, как того и требует обычай, причем флибустьеры с одинаковым почтением отправляли за борт и своих погибших товарищей, и разбойников Роберта Тича. Враг побежден, а над побежденным нельзя глумиться. (Правило, которому следовали далеко не все пираты, хотя знали его все без исключения.) Парусины, чтобы завернуть в нее мертвые тела хватало: ее снимали с обломков мачт «Отмщения королевы Анны». Затем добытые на корвете оружие и порох перенесли в трюмы «Черного алмаза». Оставалось отправить в дальнее плавание пленных, и это было сделано: бочонок с водой, немного хлеба и весла сложили в шлюпку, куда затем под язвительные шуточки победителей спустили всех семнадцать счастливчиков, которым повезло остаться в живых после смертельной схватки.

Сэр Рональд наблюдал за происходящим, уже не принимая в нем участия. Он умылся морской водой, поднятой из-за борта в кожаном ведерке, потом перешел на свой корабль и стоял, прислонившись к бизань-мачте, протирая куском парусины свою саблю, пытаясь концом той же сабли вычистить кровь у себя из-под ногтей. Его лицо, время от времени озаряемое редкими теперь вспышками молний, казалось еще бледнее, чем было недавно, когда он под дулом пистолета заставил пленных пиратов рассказать, куда делся их предводитель.

— Рони, все в порядке? — спросил Генри Бэкли, подходя к капитану.

— Да, если не считать того, что из-за какой-то ямайской ведьмы от меня ушел мерзавец Тич! — ответил сэр Рональд.

— Но ты забываешь, что теперь у тебя есть я и что вместе мы сможем осуществить твой план.

Капитан улыбнулся:

— Да, дядя Генри. Теперь уже ничего иного не остается. Хорошо, что ты не стал подходить ко мне, покуда я говорил с пленниками. Они, очень возможно, вернутся к своему предводителю, с которым тебе, думаю, придется встретиться. И слава богу, что никто из них не будет знать тебя в лицо.

— Те, кто видел мое лицо вблизи, уже не опишут моих примет Черной Бороде! — смеясь, воскликнул штурман, — Но, честное слово, Рони, твоя бледность меня пугает. Где твой румянец? Неужто на тебя так действует вид крови?

— Что?! — вне себя от обиды воскликнул капитан. — Да как тебе пришло в голову… Просто мне отчего-то не по себе. Холодно, что ли?.. Такое бывает после грозы.

Сэр Рональд сделал движение, собираясь отойти от мачты, но вдруг лицо его уже не просто побледнело, но помертвело. Он тихо, удивленно вскрикнул и стал оседать на палубу.

И лишь теперь Генри Бэкли в свете явившейся меж туч луны заметил небольшое черное отверстие на кирасе капитана и узкую багровую полоску, сползавшую по светлой стали.

— Господи! — вскрикнул в ужасе старый моряк. — Да ведь это пуля! Эй, сюда! Лекаря! Скорее лекаря! Капитан ранен!

Ник О'Коннел появился почти мгновенно. Наклонившись осмотрел отверстие в кирасе, потом попросил подбежавших к ним Джулиана Рея и еще одного пирата осторожно приподнять капитана, чтобы расстегнуть ремни кирасы.

— Помогите снять ее и раздеть капитана. Похоже, рана недалеко от сердца… И, кажется, она не сквозная. Значит, пулю придется вынимать.

Старый штурман был так напуган неожиданно открывшимся ранением сэра Рональда, что в первый момент и не подумал, ЧТО должно из-за этого произойти. Теперь тайна, которую Черный Алмаз два года таил от своих преданных пиратов, неизбежно откроется. И… Что они подумают? Какое потрясение испытают в этом случае?

У него мелькнула даже мысль попросить Рея очистить палубу от экипажа — приказать всем, кроме рулевого, уйти на нижнюю палубу. Но как объяснить такое приказание? Да и что это изменит? Если узнают Ник и Джулиан, то, конечно, будут знать и все остальные.

«О чем я думаю?! — тут же выругал себя старик. — Рана возле сердца — она может быть очень опасной, может вообще оказаться смертельной, а меня волнует соблюдение тайны, от которой, по сути дела, ведь ничего не зависит…»

О'Коннел со всей осторожностью стащил с капитана пробитую пулей кирасу, снял камзол, стал расстегивать пропитанную кровью рубашку.

— Силы небесные! — вырвалось у лекаря, и он едва не уронил свернутый трубкой бинт, который только что вытащил из своей сумки.

— Я что, сошел с ума?! — не вскрикнул, а просто взвыл Рей.

— Что там? Что?

— Что с капитаном?!

Со всех сторон к лежащему на палубе предводителю стали протискиваться пираты. И один за другим с воплями изумления таращили на него глаза. Форма открывшейся под распахнутой рубашкой груди не оставляла никаких сомнений: бесстрашный флибустьер, отчаянный и искусный рубака, умелый мореход сэр Рональд на самом деле был женщиной!

— Этого не может быть!!! — с изумлением, если не с ужасом вскрикнул Ник.

— Послушайте! — возвысил голос штурман, понимая, что сейчас его вмешательство будет совершенно нелишним. — Понимаю, вы все потрясены. Но, в конце концов, вольно же вам было два года самим ничего не замечать. А если уж не замечали, значит, ваш капитан был на должной высоте. Кажется, упрекнуть его… ее вам не в чем, верно?

— Да вы что, мистер! — крикнул кто-то из флибустьеров. — Да я двадцать лет хожу под черным флагом, а лучшего капитана не видел и не увижу!

Одобрительный гул голосов подтвердил, что это мнение разделяют все остальные.

— А раз так, — продолжал Генри Бэкли, — то главное сейчас не обсуждать, как могло случиться, что вы так обманулись, а поскорее помочь капитану. Потом я вам объясню, что все это значит.

— Я сама объясню!

Голос капитана Черный Алмаз звучал слабее, чем обычно, но был спокоен. Кажется, разоблачение не смутило его. Или, вернее сказать, ее.

— Прежде чем ты. Ник, вытащишь пулю, я хочу сказать вам, господа, кто я. Мистер Бэкли подтвердит мои слова. Меня зовут Вероника Дредд. Я дочь адмирала Роджера Дредда, которого три года назад заманил в ловушку и убил пират Роберт Тич, по кличке Черная Борода. Отец вырастил меня при себе, он растил мальчика, а не девочку, поэтому я умею не меньше, чем вы все, в чем, надеюсь, все здесь убеждались не раз. Условия контракта с каждым из вас соблюдались свято, и вам не в чем меня упрекнуть. Разве что в обмане, но кто же добровольно пошел бы служить под команду к женщине? Дальше каждый из вас поступит, как сам решит, и если надумает уйти, то получит расчет тоже согласно контракту.

— Это какого же дьявола рогатого мы должны уходить от лучшего капитана в Карибском море и на южноморском побережье? — удивленно спросил Джулиан Рей. — Лично я ни на кого вас не променяю, сэр. То есть… леди или… Да какая разница! Я буду с вами, капитан Черный Алмаз, тем более что теперь знаю, из-за чего вы охотитесь за Тичем, и буду рад вам помочь! А вы, ребята? — Он обвел взглядом столпившуюся вокруг команду. — Если кто собирается отвалить…

— Мы еще не сошли с ума!

— Пусть меня проглотит кит, если у меня родится в голове такая бредовая мысль!

— Крабы и устрицы! А что изменилось-то? Пол капитана? Ну и что?

— Пол не менялся, идиот! Просто мы малость подслеповаты…

— Что мы, сисек не видали? То есть мы, само собой, и смотреть не станем! А другой капитан нам не нужен!

Этот беспорядочный шквал голосов загремел со всех сторон, и тут Генри Бэкли во второй раз увидел слезы в глазах Вероники Дредд. Когда-то, три года назад, они стояли в ее глазах, когда онa провожала к последнему приюту своего прославленного отца. Его тело нашли моряки шлюпа «Принц Уэльский», вернувшиеся с подкреплением в роковую лагуну, где адмирал встретил свой конец. Пираты Черной Бороды сбросили убитых в воду, но матросы ныряли и обшаривали дно лагуны до тех пор, пока не отыскали тело любимого командира. Вероника, наверное, плакала, оставшись со своим горем один на один, но на кладбище не дала слезам пролиться.

Не дала и теперь, хотя причина слез была совершенно другая.

— Благодарю всех! — произнесла она, приподняв голову, и слабый румянец вернулся на ее щеки. — Преданность без награды не останется. А теперь. Ник, вынимай пулю. И не беспокойся: вопить от боли я не стану.

— Да когда ж вы вопили от боли, капитан? — удивился лекарь. — Я ведь уже, помнится, вынимал вам пулю из ноги. Не думаю, что тогда было менее больно. Сейчас вот обожгу щипцы, и… и вот она пуля! Совсем неглубоко вошла — кираса-то хорошая, немецкая. Слава богу!

Он с торжеством показал темный от крови кусочек металла и деловито принялся обрабатывать рану, чтобы наложить повязку.

Сэр Рональд, или леди Вероника — теперь каждый волен был называть ее про себя, как ему больше хотелось, — действительно вытерпел (или вытерпела) операцию, не издав ни звука, но затем сознание вновь оставило капитана.

— В каюту его! Скорее в каюту! — На правах старшего помощника Рей отдавал команды, а сам старался как можно осторожнее поднять своего капитана с палубы. — Ему… ей… А, пусть мне акула нос отъест, запутался! Вы, как хотите, а я буду называть капитана по-старому: сэр Рональд. Я не встречал в жизни человека, которого могу считать более настоящим мужчиной.

С Реем все согласились.

Когда Веронику уже несли к капитанской каюте, она вновь приоткрыла глаза:

— Джулиан! Мой приказ надлежит исполнить: корвет «Отмщение королевы Анны» должен затонуть! Отойдите от него на безопасное расстояние, чтобы не долетали осколки, и всадите в корпус несколько ядер. Лучше всего на уровне воды или чуть ниже.

— Не тревожьтесь, сэр! Ваши приказы всегда выполнялись и всегда будут выполняться! — пообещал Рей.

И подмигнул старому штурману, который шел рядом, бережно поддерживая голову капитана.

— Потом идем на Ямайку, — прошептала Вероника. — Отдыхаем, латаем нашу посудину и лечим наши раны. А после продолжим охоту.

— История моего превращения в капитана Черный Алмаз по-своему забавна. Смахивает на приключения Синдбада-морехода из «Тысячи и одной ночи».

Пока отца не похоронили, я не могла думать ни о чем, кроме того, что с ним случилось. Эти страшные последние минуты просто стояли перед глазами… Но уже тогда вся будущая жизнь для меня умещалась в одно слово — «месть»! А задуманное я всегда осуществляю.

Вероника Дредд рассказывала о своих приключениях, раскинувшись в гамаке, уютно пристроенном посреди беседки, сплошь оплетенной диким виноградом. В свою очередь, беседка располагалась сбоку громадной террасы старинного каменного двухэтажного дома. Таких домов в небольшом городке, стоявшем почти в устье реки Блэк-Ривер[19], было всего шесть, остальные — одноэтажные, в основном принадлежавшие ремесленникам, небогатым торговцам и рыбакам.

Вблизи городка простирались плантации, на которых выращивали какао, хижины рабов, работников плантаций, облепили берег реки выше по течению. Однако сам городок, его маленький речной порт, верфь и почти все ремесленные мастерские в основном обслуживали пиратские суда, а губернатор, командир крохотного английского гарнизона и владелец плантаций имели свой процент от пиратского промысла. И они того заслуживали, ибо, невзирая на распоряжения высших властей, не только не чинили пиратам препятствий, когда те ставили свои суда в порту и ремонтировали на верфи, не только не доносили на них, но и оказывали всяческую помощь.

Дом, в котором Черный Алмаз и ее верные сподвижники Джулиан Рей, Ник О'Коннор, Генри Бэкли и слепец Витторио нашли приют на время выздоровления капитана и ремонта корабля, принадлежал плантатору сэру Джордану Колвертону. Но плантатор не жил в нем, лишь изредка наезжая для проверки дел и тогда заявляясь в гости к младшему брату, сэру Чарльзу, управляющему плантациями. А дом он нередко сдавал в аренду пиратским предводителям и пару лет назад охотно сдал сэру Рональду, ибо тот постоянно платил за год вперед, хотя и появлялся здесь не так уж часто. Веронике это жилище приглянулось именно из-за большой красивой террасы, очень похожей на ту, что была в доме ее отца, а Чарлстоне.

Леди Черный Алмаз очень быстро оправилась от раны, уже на третий день встала с постели и послала Ника, упрекнувшего ее в этом, к морским устрицам. Это ругательство было одним из немногих, которыми она позволяла себе угощать пиратов.

Тем не менее капитан и его команда не спешили покидать спокойный городок в устье Блэк-Ривера — во-первых, судно решено было не только как следует отремонтировать, но и оснастить новыми парусами, покрасить — словом, привести в наилучшую боевую готовность. А тем временем Вероника ждала известий от своих разведчиков, вновь посланных наблюдать за Робертом Тичем, — нужно было установить, какое судно теперь будет пиратским «флагманом» Черной Бороды, и где он станет в ближайшее время промышлять: на карибском ли побережье либо в Южном море.

В то утро, когда Вероника решила наконец поведать своему старинному другу морскому волку Генри Бэкли историю превращения леди Дредд в капитана флибустьеров, вся компания завтракала в беседке на террасе. Вероника, раскачиваясь в гамаке, откусывала налитые соком ягоды от громадной виноградной грозди (от двух жареных перепелок остались одни косточки) и запивала угощение легким розовым вином. Что до ее подчиненных, то те, расположившись на покрытых тростниковыми циновками скамейках, уминали уже второе блюдо этих самых перепелок, заедая их маисовыми лепешками, но не забывая ни про виноград, ни про вино.

Рей и Ник, разумеется, знали о приключениях своего капитана гораздо больше, чем Бэкли, но им интересно было еще раз услышать эту занимательную историю, тем более что она становилась совершенно другой в свете вновь открывшихся обстоятельств: прежде они изумлялись и восхищались тем, как недавний юнга сумел подчинить себе опытнейших флибустьеров, но теперь оказалось, что это вообще была девушка…

— Я не раз слышала от отца про пиратские города на Ямайке и решила туда отправиться, — продолжала Вероника, раскачивая гамак, чтобы лучше чувствовать легкий ветерок, овевавший террасу. — Мужская одежда для меня всегда была даже привычнее женской — я ведь выросла на отцовских кораблях. И обучал он меня всему, что умел сам: стрелять, фехтовать, управлять кораблем, прокладывать курс, определять направление ветра. То есть выдать себя за молодого моряка труда не составило. Мне хватило бы денег, чтоб добраться до Ямайки в качестве пассажира — отец оставил мне приличное состояние. Но быть заметной не входило в мои планы. Даже не заметной, а заметным. И я нанялась юнгой на судно, которое отправлялось из Чарлстона на Ямайку. Судно было обычное, торговое, с опытной командой и бывалым капитаном. И, как я поняла, между побережьем Южного моря и карибскими островами оно курсировало регулярно.

Однако в этот раз им не повезло. Говорю им, а не нам, потому что мне-то как раз удалось извлечь выгоду из того, что произошло. А произошло вот что: на судно совершил нападение пиратский корабль. Все было, как обычно: захватили груз, команду обезоружили, но убили только троих, пытавшихся сопротивляться. Из разговоров пиратов стало ясно, что они собираются высадить нас на каком-то безлюдном берегу, а корабль присоединить к добыче, как то чаще всего и делается.

Я размышляла, каким образом привлечь к себе внимание капитана пиратов, его звали Теодор Марч. Ведь я и плыла на Ямайку с одной целью: наняться служить на пиратский корабль.

— Чтобы добраться таким образом до Тича? — спросил Генри Бэкли.

— Да. Признаюсь, у меня была сперва безумная мысль попробовать наняться на корабль к самому Тичу, чтобы, оказавшись вблизи негодяя, его убить. Хорошо, что до встречи с ним мне удалось немало разузнать о Черной Бороде. И стало ясно: к нему так просто не подступиться — он осторожен со всеми, даже со своими.

— Даже с несколькими преданными головорезами, которых всегда держит при себе! — воскликнул Джулиан Рей. — Нет, капитан, ничем путным ваша затея бы не завершилась.

— Да я и сама это вскоре поняла. Впрочем, мне ведь было все равно, останусь ли в живых я сама — важно было всадить пулю или вогнать саблю в черное сердце Черной Бороды. Но оказалось, его очень сложно убить, даже пожертвовав ради этого своей жизнью. Пришлось понять, что до осуществления моего замысла не так и близко. А стать пиратом удалось той же ночью, ночью, наступившей после того дня, когда торговый корабль, идущий из Чарлстона на Ямайку, захватили пираты. На беду Тедди Марча и его команды, среди прочих грузов наш корабль вез два десятка бочек отличного бренди. Корабли — пиратский и взятый в плен купеческий, шли друг за другом, соединенные канатом. Нашим кораблем управлял помощник Марча — помню, его звали Райли. Обнаружив бренди, он не только не запретил матросам пить, но, напротив, сам как следует приложился к напитку, а потом отправил к первому кораблю шлюпку, в которую загрузили пару бочек с захваченного корабля.

— Представляю! — воскликнул Рей.

— Да, потеха началась изрядная! — кивнула леди Вероника. — Перепились все, включая и пленных: нам, в трюм тоже спустили наполовину опустевший бочонок, и, покуда его скатывали вниз, а все внизу усердно подхватывали его, мне удалось выскользнуть на палубу. Мыслей бежать с корабля не было, но и сидеть взаперти среди пьяной матросни тоже желания не явилось. Наступила ночь, разыгрался шторм, а оба рулевых, похоже, плохо понимали, куда ведут корабли. В конце концов первый наскочил на рифы и стал тонуть. На втором поднялась пьяная паника: пираты орали, что никаких рифов в этом месте быть не могло и не иначе, как это сам дьявол подстроил…

Было очевидно, что пленное судно тоже вот-вот окажется на камнях и что пытаться объяснить это рулевому — значит потерять те несколько секунд, что у нас еще оставались. Я подскочила к потерявшему голову флибустьеру и попросту сшибла его с ног хорошим ударом кулака. Когда-то отец научил меня и этому, и, возможно, мое умение спасло жизнь как пиратам, так и запертым в трюме морякам захваченного корабля. Став к рулю, я с великим трудом, но все же успела отвернуть судно от подводных камней, на которых уже прочно сидел корабль капитана Марча. Оттуда доносились крики о помощи, надо было что-то делать. Я прикинула, можно ли спустить шлюпку. И поняла: нет. Ночь темная, шторм усиливается, рифов почти не видно, а обе команды вдребезги пьяны. Можно было, конечно, бросить незадачливого капитана вместе с тридцатью четырьмя оставшимися на его корабле пиратами и поскорее увести второе судно подальше от опасного места. Но как, протрезвев, отнесутся к этому те флибустьеры, которым благодаря моему маневру удалось избежать удара о подводные камни?

Двое из них, наименее пьяные, подошли ко мне и спросили, что я собираюсь делать дальше. Спросили так, словно я была их капитан. Я велела прежде всего выпустить из трюма захваченных в плен матросов, рассудив, что они не могли успеть напиться так же сильно, как пиратская команда. Потом сказала, что нужно опорожнить несколько бочек и на длинных канатах спустить в воду. Это тоже был старый прием моего отца: вытаскивать оказавшихся на рифах моряков на таких вот поплавках — бочки достаточно легкие, их не разобьет о камни, как разбило бы шлюпку. Важно только, чтобы спасающее их судно прошло достаточно близко, таща поплавки на канатах.

Дальше для меня началось трудное испытание: пришлось аж шесть раз провести корабль мимо рифов, покуда команда с тонущего корабля постепенно не была поднята на борт. При этом четверо пиратов все же утонули, должно быть, были пьянее всех, или их все-таки хватило волной о камни. Едва мы вытащили последних, как корабль Марча развалился пополам, и волны в считаные минуты разбили его до конца.

Наутро капитан Марч спросил: «Чего ты хочешь, парень, за то, что выручил всю команду?» Как в «Тысяче и одной ночи», верно? Я для начала потребовала, чтобы нашу команду высадили не на безлюдном берегу, а вблизи какого-нибудь города или поселка, на Ямайке немало вполне обитаемых мест, куда могут безбоязненно приставать пираты. А потом сказала честно, что хочу попасть на Ямайку, чтобы наняться на пиратское судно. Марч тотчас предложил плавать с ним. Я согласилась, ибо что же мне было делать? Меня взяли даже не юнгой, а старшим матросом.

Но оставаться с капитаном, который позволяет своим подчиненным пьянствовать в море, мне не улыбалось. Поэтому после пары приключений я при первом же удобном случае расторгла договор и нанялась к другому капитану — Джеймсу Уолту. У него был прекрасный новенький бриг, недавно спущенный со стапеля, быстроходный, словом, такой, на каком я и мечтала плавать. Наслышанный о моем первом приключении, Уолт предложил мне должность штурмана. Было страшновато, однако, прикинув, что «Морской король», так назывался корабль Уолта, в основном промышляет в Карибском море, а уж его-то побережье и морские пути мне известны очень хорошо, я согласилась. Кроме того, за Джеймсом Уолтом закрепилась слава очень неглупого капитана, у которого на судне не бывает пьяных пирушек, а также по возможности и кровопролития — он чаще всего брал выкуп за богатых моряков и пассажиров, а небогатых просто высаживал на ближайшем берегу.

И надо же было случиться, что уже во втором нашем походе за «Морским королем» погнался военный фрегат! Как потом оказалось, они спутали наше судно с кораблем другого капитана, недавно захватившего небольшой портовый городок и, непонятно, по какой причине, вырезавшего там около ста человек, и это не считая истребленного гарнизона! Даже странно, что это был не Роберт Тич… Тем не менее, обнаружив в конце концов, что ошиблись, военные решили не оставлять нас в покое, коль скоро уж почти догнали. По корме ударили пушки, одна из мачт оказалась повреждена, и стало ясно, что от погони не уйти… Кроме того, первым же ружейным залпом преследователи убили у нас на палубе нескольких матросов и самого капитана. Его помощником был Джулиан Рей, который сидит тут перед вами и мирно грызет перепелку, будто он не грозный флибустьер, а мирный здешний плантатор. Я все верно рассказываю, Джулиан?

— Все так и было, капитан! — подтвердил пират, подливая себе вина. — А того головореза, с которым нас спутал английский военный фрегат, звали, если помните, Рико Хортуньо, по кличке Испанец Рико. Все знали, что он не дружит с головой и в конце концов плохо кончит. Так оно и вышло: вскоре после того случая, когда нас вместо него едва не развесили по реям «Морского короля», его судно попало под огонь, причем, как говорили, того же самого фрегата. Ядро угодило в пороховую камеру, шлюп Рико запылал, будто факел, и сумасшедший испанец сгорел вместе со всей своей командой.

— Мне об этом рассказывали, — Вероника посильнее раскачала гамак, чтобы, не вставая, дотянуться до бутылки вина, и подхватила ее прямо из-под носа у Ника, тоже протянувшего руку к вину. — Извини, дружище! Это я проверяю, хорошо ли ты меня вылечил. Видишь, руку пришлось вытянуть до конца, плечо напряглось, но боли не было! Итак, я сейчас закончу свой рассказ, Генри, не то он уже всем надоел. Тем более, Джулиану и Нику, которые все это отлично помнят.

— Говорите, сэр, говорите! — Рей прикончил очередную перепелку и в уме подсчитывал, какая она по счету и не обжорством ли будет взять с необъятного блюда еще одну. — Хоть мы и помним наши общие приключения, но все равно интересно, когда об этом рассказываете вы. Да и о ваших приключениях на бригантине Тедди Марча тоже интересно лишний раз послушать.

— Спасибо, Джулиан. Но мне, и правда, осталось рассказывать всего ничего. Джулиан принял командование судном, понимая, что нам вот-вот может прийти конец. Я стояла на руле, когда он подошел ко мне и спросил: «Ну что, штурман, будем драться или сдадимся? Если они открыли огонь, стало быть, щадить нас не намерены!»

— Но я же тогда не знал, что вначале фрегат гнался не за нами! — воскликнул Рей.

— Никто не знал, поэтому все думали, будто это мы так насолили военным властям, либо флоту ее величества просто отдан приказ расправляться со всеми пиратскими кораблями, какие попадутся. — Вероника вновь качнулась вместе с гамаком и ловко вложила бутыль прямо в руку судового лекаря. — В последнее время такие приказы нет-нет, да отдаются, но и действуют недолго: Англия далеко, а власти колоний не хотят тратить деньги на такую долгую и бессмысленную войну. Итак, мы были уверены, что с нами хотят расправиться. Да и в тюрьму никому не хотелось. Но, вместе с тем едва ли у нас были шансы справиться с сорокапушечным фрегатом, на котором было человек восемьдесят команды, причем все — профессиональные военные. Это теперь у меня могла родиться такая мысль, все-таки опыт много значит… Ладно, не смотри так, Ник! Люблю иной раз похвастаться, люблю.

И вот тут меня осенило. Я вспомнила одну любопытную историю, участие в которой приписывают знаменитому Уолтеру Рэли.[20] Якобы это произошло во время его неравного боя с испанским галеоном, у которого было пять сотен человек команды.[21] Я крикнула Рею: «Знаю, что надо делать!» — передала руль одному из матросов, взяла еще трех пиратов, и мы вместе выкатили из трюма три бочки с порохом. Риск был чудовищный, однако вся команда, когда я спросила, согласны ли они рискнуть, ответила: «Да!» И вот фрегат подошел к нам борт о борт. Но абордажные крючья мы забросили первыми, чего военные никак не ожидали. От неожиданности они даже не стали стрелять и приготовились легко с нами расправиться. И тут увидели, что я стою на пороховых бочках, направив в одну из них пистолет, и держу в другой руке зажженный фитиль. «Или вы все уходите с палубы, или все вместе взлетаем на воздух!» — крикнула я.

И так как они медлили, зажгла запал. «Все спускаются в трюм, или стреляю!» Они видели, что я не шучу, и повиновались. До сих пор спрашиваю себя: как могли так оскандалиться настоящие военные моряки? Мой отец ни за что бы такому требованию не подчинился.

— А что бы сделал адмирал? — с улыбкой спросил Генри Бэкли.

— Что? Да приказал бы двоим из команды взять бочку с водой (бочки для питья есть ведь на любом корабле!) и окатить меня с ног до головы. Фитиль и запал тотчас бы погасли. Другое дело, что мог выстрелить и любой другой пират, но тут уж все было в их руках: вовремя прыгнуть к нам на палубу и свалить бочки в море. Могли не успеть, но риск есть риск: мы-то рисковали больше!

Так или иначе, но они сдались и покорно полезли в трюм, видимо, надеясь, что мы к ним туда не полезем: их было вдвое больше, чем нас. Мы и не полезли. Несколько человек вспрыгнули к ним на палубу, заколотили трюмные люки, срубили грот-мачту и сломали рулевое колесо, а потом благополучно вернулись на свое судно. Была, конечно, мысль захватить фрегат, но это показалось все же слишком опасным, да и нужды не было: нашу посудину не представляло большого труда привести в порядок.

Не знаю, сколько времени понадобилось оскандалившимся морякам военного фрегата, чтобы вышибить люки, выбраться из трюма и привести в порядок руль. Думаю, без грот-мачты они обошлись — и так дотянули до ближайшего порта, а ближе всего был, кажется, Барбадос[22]. Ну, а мы направились на Ямайку. Корабль быстро был восстановлен, но теперь ему требовался новый капитан.

— И вся команда, как один человек, захотела избрать вас, сэр! — воскликнул Ник О'Коннел.

— И я первый это предложил! — улыбнулся Рей и все же взял с блюда еще одну перепелку.

— Я сказала, что хочу взять прозвище Черный Алмаз и так же назвать бриг, — сказала леди Вероника. — Никто теперь не помнит, но так назывался первый корабль, на котором еще юнгой начал служить мой отец. Под его бушпритом было такое же изображение черного бриллианта, как у нас. Говорят, это была память тогдашнего адмирала о рано скончавшейся жене. Моим парням понравилось новое название. Мы перекрасили бриг в черный цвет, и он стал таким, как теперь. Вот, собственно говоря, и вся история, и, кажется, я ее здорово затянула.

— А мне показалось очень интересно! — возразил Генри Бэкли.

— Просто ты с детства был ко мне снисходителен, дядя Генри! А между тем… Кто там? Вы, падре? Входите, входите, мы вам рады!

Вероника Дредд прервала свою речь, увидав на пороге высокую фигуру в черной сутане и сразу узнав человека, которого на Ямайке называли «пиратским аббатом», хотя он ничем не заслужил такого прозвища.

Неподалеку от устья Блэк-Ривер находился монастырь бенедиктинцев, основанный, разумеется, испанцами, которым до 1650-х годов принадлежала Ямайка. Захватив ее, англичане хотя и забрали у монастыря большую часть земель, в том числе и те самые плантации какао, однако не стали разгонять монахов. Небольшой гарнизон города из поколения в поколение составляли ирландцы, они тоже были католики, и в монастыре после смены двух-трех поколений оказалось больше всего монахов-ирландцев: многим раненым или просто состарившимся на службе солдатам нравилась мысль, что скончать свои дни можно в мирной обители, выращивая маис и занимаясь рыбной ловлей.

Ирландцем был и падре Патрик, в прошлом отважный военный моряк, а последние двадцать лет — смиренный молитвенник. Он был помощником аббата, заведовал монастырским хозяйством и снабжением, но, кроме того, слыл в округе несравненным исповедальником. К нему на исповедь стремились все — от негров и мулатов с плантаций до брата губернатора и командира гарнизона. Шестидесятилетний монах, как никто, умел слушать. Он понимал неказистую речь рабов, едва-едва владевших английским языком, сам владел испанским и французским. Мог, если требовалось, часами выслушивать человека, впервые пришедшего к исповеди, и понять, что же главным образом его мучает, чтобы не просто отпустить грехи, но и дать совет, которого этот человек ждал, быть может, сам того не сознавая.

Вот уже несколько лет подряд к нему наведывались некоторые из флибустьеров, в том числе их предводители. Ходили слухи, что среди них падре Патрик далеко не всем отпускал грехи — он ждал не просто рассказа о совершенных преступлениях, но покаяния в них, а искренне каялся, быть может, один из десятка, большинство же предпочитали сделать богатые пожертвования монастырю. У таких «пиратский аббат» не брал денег, иной раз вызывая негодование настоящего аббата: что же он лишает обитель хорошего дохода?! Однако настоятель недолго сердился на своего помощника: благодаря падре Патрику аббатству святого Бенедикта покровительствовал губернатор, сюда приезжали знатные грешники со всего карибского побережья, и их пожертвования искупали принципиальность монаха, отвергавшего даяния нераскаявшихся головорезов.

Капитан Черный Алмаз пару раз за год обязательно бывал у падре Патрика. И, судя по тому, что в храме, на статуе святого Бенедикта, наряду с другими подношениями висели две золотые цепочки, одна с рубинами, другая с бериллами, золотой крест с бриллиантом в середине и пара колец, пожертвованные сэром Рональдом, его покаянию строгий монах верил…

В этот раз падре сам навещал раненого пирата, навещал уже во второй раз, и сподвижники леди Черный Алмаз понимали: монах искренне привязан к их капитану. Многие из них и сами исповедовались «пиратскому аббату», хотя и боялись его: он действительно был суров.

Падре Патрик, разумеется, знал тайну капитана флибустьеров и искренне обрадовался, когда ему рассказали, что теперь эту тайну узнала вся команда «Черного алмаза».

— Занимаясь такими делами, при которых трудно надеяться на спасение души, стоило бы, по крайней мере, не отягощать себя постыдным грехом лжи! — заметил он тогда.

— Вы присоединитесь к нашему завтраку, падре? — спросила Вероника, живо скатываясь со своего гамака и встречая монаха на пороге двери, ведущей из дома на террасу. — Правда, мои прожорливые сподвижники уничтожили уже больше половины перепелок, но кое-что еще осталось.

— Благодарю, дитя мое! — улыбаясь, воскликнул бенедиктинец и сел на одну из скамеек, пристроив рядом трость, которую явно носил для одной лишь солидности — ноги его никогда не подводили. — Но твои сподвижники, да, как я вижу, и ты сама, вероятно, редко заглядываете в календарь. Сегодня пятница, да и вообще мне, как монаху, не пристало есть мясо. Разве что будучи в гостях, но не по постным дням.

— Тогда виноград! — Леди Дредд если и смутилась, услыхав замечание, то сумела этого не показать. — Виноград с маисовыми лепешками и вином — тоже не самая скудная трапеза. А перепелок я сейчас же прикажу убрать, чтобы они не искушали вас. Эй, Билли!

И она отдала появившемуся перед нею юнге «Черного алмаза» блюдо с румяными тушками, которое Рей, Ник и Генри проводили грустными взорами, хотя и съели перепелок столько, что, казалось, могли бы насытиться до вечера.

— Я продолжу мой рассказ немного позже, — сказала леди Дредд, наливая монаху вина и садясь против него на скамью (вновь развалиться в своем гамаке в присутствии духовного лица показалось ей неучтиво). — Мне кажется, падре Патрик пришел с какой-то важной вестью. Ведь так, падре?

— Так, дочь моя! — подтвердил тот. — Вот сделаю глоток и тотчас расскажу, в чем дело.

— Ни в коем случае! — не допускающим возражений тоном воскликнула Вероника. — Сперва вы поедите. Ведь вы пришли сразу после мессы, значит, не прикасались ни к еде, ни к питью.

Падре Патрик кивнул, не без удовольствия отламывая и надкусывая кусок свежей лепешки и отрывая несколько виноградин. Его худощавое лицо, покрытое золотистым южным загаром, выражало блаженство. Строгий монах не скрывал ни от братии монастыря, ни от своих знакомых, что любит поесть. Полушутя полусерьезно он величал себя чревоугодником и заявлял, что если к концу жизни все же сумеет преодолеть многие множества искушений, то на пути в рай его встретит лукавый бес, покажет ему сочный кусок свиного окорока и, кто знает — не сделает ли он тогда роковой шаг в сторону?

Впрочем, его трапеза не заняла много времени, и вскоре он уже благодарил хозяйку за угощение, а ее друзей за то, что те, уважая его сан, не стали сокрушаться и возражать по поводу исчезновения перепелок.

— Ага! У нашего капитана, пожалуй, повозражаешь! — рассмеялся Ник О'Коннел. — Он не допускает возражений ни в море, ни на суше, разве что речь заходит о чем-то, в чем он считает себя плохим знатоком. Вы ведь не сочтете грехом, ваша милость, что мы по-старому говорим о нашем капитане в мужском роде? Как-то не получается по-другому…

— У меня с самого начала плохо получалось говорить вашему капитану «дочь моя», а не «сын мой»! — рассмеялся монах. — Не могу припомнить, чтоб встречал человека с более твердым и мужественным нравом.

— Но ведь это — грех! — искренне огорчилась Вероника. — Грех носить мужскую одежду, грех женщине вести себя по-мужски.

— Прежде всего грех заниматься разбоем! — напомнил падре Патрик. — Как бы ни была благородна конечная цель. Вести же себя человек может только в соответствии со своей натурой, и если Господь даровал тебе такой нрав, то скрыть его невозможно. Ты была бы такой и в женском платье. Кстати, что до платья, то в ту пору, когда Священное Писание предписывало женщинам не одеваться так, как одеваются мужчины, еще не было ни камзолов, ни шляп, ни даже штанов, по крайней мере у тех, в чьих землях Писание было создано. Одежда мужская и женская мало различалась, поэтому надо понимать сей запрет как запрет для женщины принимать мужское обличие, пытаться изменить своей природе либо просто выдавать себя за мужчину, что женщины иной раз пытались делать и прежде. Я, между прочим, слыхал и о женщинах-пиратках. Хотя, возможно, это легенды.

— Ничуть не легенды! — решился прервать монаха Ник. — Ничуточки не легенды, святой отец! У нас в Ирландии жила самая настоящая леди-пиратка. Правда, с тех пор, как она перешла в мир иной, прошло уже лет сто пятьдесят.

— Это интересно! — Вероника, казалось, искренне удивилась. — Почему ты никогда об этом не рассказывал, Ник?

Ирландец в ответ лишь пожал плечами.

— Да ведь вы, сэр, никогда об этом не спрашивали! Кто ж мог подумать, что эта история может оказаться для вас столь интересна. Была-была у нас такая леди. Ее звали Грейс О'Мейл[23], и пираткой она была, можно сказать, потомственной. У нас в Ирландии в прошлые века многие промышляли морским разбоем. Отец Грейс Оуэн О'Мейл был главой одного из самых могущественных ирландских кланов и знаменитым пиратом. После его смерти клан хотел было провозгласить новым предводителем сына Оуэна, да не тут-то было! Грейс была старшей и заявила, что плевать она хотела на то, что Бог создал ее девчонкой, а не мальчишкой. Ей и было-то тогда лет восемнадцать, зато нрав был… ну, ровно, как у нашего капитана! Впрочем, Адульф, ее младший братец, уступать не захотел. Говорит: «Раз ты не хуже мужчины, так и поступи, как мужчина. Выходи на поединок». Думаете, Грейс испугалась? Ничуть не бывало! Меч из ножен, и они схватились, а все, кто при этом был, все старейшины клана, свита покойного предводителя, воины, — все аж взревели от удовольствия. И что вы думаете? Юная леди уложила братца наповал и стала главой клана и командиром всех прибрежных флибустьеров. Береговое пиратство у нас было основным промыслом, и Грейс стала мастером этого дела. Торговым судам от нее спасу не было.

— И она не скрывала своего пола? — спросил падре Патрик, слушавший рассказ судового лекаря с не меньшим интересом, чем все остальные.

Ник широко улыбнулся и позволил себе изрядную дерзость: лихо подмигнул капитану, но тотчас, увидав ответный грозный взгляд, состроил покаянную мину.

— Грейс О'Мейл и не думала скрывать, что она женщина! — ответил Ник на вопрос монаха. — Напротив, она этим пользовалась. Бесшабашная леди сама возглавляла все набеги своих молодцов, одевшись, само собою, в мужское платье, но распустив по плечам свои длиннющие волосы. У вас, сэр, — обернулся лекарь к Веронике, — волосы чуть подлиннее плеч, такие у мужчин бывают не реже, чем у женщин. А у Грейс они развевались на ветру, будто сорванный парус, потому как распущенные доходили ей чуть не до колен. И вот представьте: волосы развеваются, глаза горят яростью, в одной руке меч, в другой — кинжал. Кто угодно содрогнется. Разве что не вы, сэр!

— Хватит расшаркиваться. Ник! — уже с досадой оборвала его леди Дредд. — Будем считать, что я забыла про твою гримасу. Что до распущенных волос и прочих женских уловок, то мне доводилось слышать о таких. Про эту ирландскую пиратку я узнаю впервые, но пару историй про женщин, занимавшихся этим ремеслом, мне рассказывал отец. Правда, они не были капитанами. Одна из них, если верить рассказам, во время боя обнажала грудь, чтобы смутить и еще больше напугать противников. Не знаю… Мне это кажется безумием: а что, если противник не испугается, а постарается ткнуть шпагой? Кираса-то надежнее.

Во всяком случае, поступи я по примеру той пиратки, ты, Ник, едва ли сумел бы меня в этот раз вылечить. А длинные волосы могут зацепиться за рею, запутаться в такелаже, да и вообще — как их после таких подвигов расчесать? Ну, ладно, расскажи до конца про эту Грейс, и выслушаем падре Патрика, не то, боюсь, мы уже его задерживаем.

— Нет, дочь моя, ничуть! — возразил монах. — Мне и самому интересно. Я не понимаю лишь одного. Если это, как говорит Ник, происходило полтора века назад, то Англией в то время правила могущественная королева Елизавета. Она, правда, покровительствовала адмиралу Дрейку[24], да и многим другим пиратам за их усердную борьбу с морскими соперниками королевства, но ведь пиратство у берегов Ирландии никак не укрепляло королевскую власть, верно? Так как же ее величество терпела Грейс О'Мейл?

Ник вновь расплылся в улыбке. Ему льстило, что и их капитан, и уважаемый всеми падре Патрик проявляют такое внимание к его рассказу. И не только они. Даже знаменитый морской волк Генри Бэкли слушал, едва ли не раскрыв рот, а уж он-то, кажется, знал о пиратах и вообще о море все!

— Ее величество Елизавета быстро узнала о похождениях пиратки и, конечно же, рассердилась. У нее хватало хлопот, и какое-то время она лишь посылала время от времени какой-нибудь военный корабль, чтобы тот навел порядок в ирландских прибрежных водах. Однако едва этот корабль уходил, нападения на купцов возобновлялись. И терпение ее величества лопнуло! Она снарядила уже несколько военных судов и приказала постоянно защищать торговые суда от разбоя прибрежных флибустьеров.

Предводительница пиратов немного поунялась: с военными-то кораблями шутки плохи! И когда ей привезли приказание Елизаветы Английской явиться в Лондон, Грейс решила не противиться. В то время она уже успела побывать замужем и каким-то невероятным образом развестись с мужем. У нее росло несколько детей, то есть почему бы и не стать порядочной леди?

— И ей это удалось? — Джулиан Рей так увлекся рассказом, что, позабыв о присутствии духовного лица, вытащил трубку, набил и уже достал было огниво, но встретил предостерегающий взгляд Вероники и смущенно спрятал трубку за спину. — Грейс О'Мейл действительно удалось стать леди и прекратить морской разбой?

— На какое-то время да! — усмехнулся Ник. — Уж очень они с королевой друг дружке понравились. Хотя явилась Грейс в Сент-Джеймсский дворец в одежде простого моряка, какую, вот, к примеру, носим мы с Реем, в мужской шляпе — словом, пират пиратом. Да еще и вместо того, чтобы, как положено, поклониться королеве, взяла да пожала ей руку! А потом достала табакерку, как вот только что наш Джулиан свою трубку, и принялась нюхать это зелье — ей, видите ли, сказали, что так делают все лорды при дворе — мода такая! Но мода модой, а табачище ударил пиратке в нос, и она расчихалась при всем дворе ее величества.

— А что же королева? — не сдерживая смеха, поинтересовалась Вероника.

— Королеве это понравилось! Она простила Грейс ее подвиги, однако приказала больше не промышлять разбоем. Та пообещала и, думаю, честно хотела это обещание исполнить, но не выдержала. Ее набеги возобновились, королева рассердилась уже не на шутку, и в конце концов Грейс О'Мейл изловили, засадили в Тауэр. Ей удалось бежать, и нет, чтоб действительно успокоиться и вести себя попристойнее… Она снова принялась за старое и снова угодила в тюрьму. Елизавета была уже просто в ярости, поэтому суд приговорил Грейс к смерти. Она поняла: на этот раз все слишком серьезно. Пиратка обратилась к ее величеству со смиренной просьбой о помиловании, обещая, что отдаст все свои несметные богатства и в будущем не то что не станет пиратствовать, но сама будет чинить препятствия пиратам у берегов Ирландии.

— И королева на это купилась? — усмехнулся Джулиан.

— Да. И, представь себе, на сей раз оказалась права. Бесстрашная флибустьерка бросила пиратство, а ее галерный береговой флот стал отныне не грабить, но, напротив, охранять купеческие суда. Правда, говорят, Грейс брала за это плату — самую скромную, так что никто не обижался. Королева, в конце концов, не только полностью простила Грейс, но вернула ей больше половины добровольно сданных когда-то богатств. В конце концов королева Англии еще раз приняла у себя королеву пиратов. Та явилась в скромном женском наряде и вела себя столь пристойно, что Елизавета была очарована.

Ник замолчал на минуту, чтобы налить себе вина и отпить несколько глотков. Леди Вероника, слушавшая рассказ судового лекаря с задумчиво улыбкой, воспользовалась его. молчанием:

— Наверное, королеве Англии было немножко завидно! — тихо проговорила она. — Ведь если она была такой, как о ней рассказывают, именно рассказывают, а не пишут в приглаженных придворных поэмах и заказных романах, то, надо думать, у нее был такой же нрав, как у этой самой Грейс! Но что позволено быку, не позволено Юпитеру![25] Значит, Грейс О'Мейл все же удалось закончить свои дни не на виселице? Ей-богу, это обнадеживает.

— Господь с вами, сэр! — взмахнул руками Ник. — Да, королева пиратов ушла в мир иной, будучи вполне благопристойной женщиной. Между прочим, ее величество Елизавета даже предложила Грейс стать офицером королевского военно-морского флота, что поразило всех ее приближенных до глубины души. Женщина-пиратка, куда ни шло, но чтоб женщина — морской офицер… Однако Грейс отказалась с самой учтивой скромностью, и Елизавета совершенно растаяла. Она сердечно простилась с великой флибустьеркой, которая после этого мирно дожила свой долгий век в родовом замке. Уйдя в мир иной, она оставила детям огромные богатства. Может, и не очень-то честно нажитые, но ведь она покаялась в грехах! И между прочим, к сведению падре Патрика, Церковь ее простила.

— Не хотел бы я думать, что богатство этой женщины и прощение Святой церкви связаны между собой! — невольно нахмурившись, отозвался монах. — По крайней мере, если бы я отпускал грехи за деньги, то все флибустьеры здешних краев такое отпущение получили бы.

— И первым Роберт Тич! — вставил Рей.

— О, полагаю, он бы и не вспомнил о такой безделице, как отпущение грехов! — рассмеялся падре Патрик. — По крайней мере, я не слыхал, чтобы кто-нибудь когда-нибудь слыхал в устах этого воплощенного демона Имя Божие. Послушай, Джулиан, достань уж наконец свою трубку и закури ее — больно смотреть, как ты ее стыдливо прячешь. Я не боюсь запаха табака. А грех нужно не прятать, от него нужно отказываться. Нет сил, значит, нет. Кури себе! Мне, конечно, завидно — когда-то я и сам курил, но теперь уж это искушение не одолеет меня. Да, поучительную историю ты нам поведал, Ник. Думаю, Бог за что-то любил эту Грейс — ведь Он дал ей возможность искупить содеянное, и, возможно, она искренне покаялась. Каждому бы из нас так…

— И вам, святой отец? — искренне изумился Генри Бэкли.

Со свойственной ему сдержанностью старый моряк молча выслушал рассказ О'Коннела. Он что-то когда-то слыхал о знаменитой ирландской пиратке, однако, не думал, что та прожила такую долгую и такую увлекательную жизнь, завершившуюся не менее примечательно, чем она началась.

В ответ на слова штурмана падре Патрик лишь глубоко вздохнул.

— Почему это люди думают, будто сутана делает человека менее грешным, чем всех остальных людей? — не без горечи ответил он вопросом на вопрос. — Напротив, чем больше обязанностей возлагает на нас Господь, тем больше искушает нас враг рода человеческого. И тем большая ответственность лежит на том, кому Бог дал право отпускать чужие грехи.

— Вам всем не кажется, что мы сегодня проводим время исключительно, рассказывая друг другу всяческие истории? — спросила леди Дредд, когда Ник запил свой рассказ еще одним бокалом вина. — Мне очень понравилась история ирландской пиратки, но у падре Патрика она все-таки отняла немало времени. Прошу вас, святой отец, скажите все же, с каким делом вы к нам пожаловали?

Монах вновь улыбнулся. Он любил улыбаться, потому что при всей своей строгости был в душе жизнерадостным человеком и никогда не считал нужным скрывать это, напуская на себя показную, чопорную мрачность.

— Право, здесь у вас так интересно, что я едва не позабыл, с чем шел к тебе, дитя мое. Но это действительно может быть важно. Ну, во-первых, мне сообщили, что из восемнадцати пиратов, которых вы захватили после битвы с «Отмщением королевы Анны», к Роберту Тичу вернулись только семеро. Остальные, как видно, не простили ему очередного вероломства: ведь, по сути дела, он послал их на смерть.

— Но могли победить и они нас, а не мы их! — пожала плечами Вероника. — Думаю, дело не только в этом: они же понимали, что у меня личные счеты с капитаном Тичем и что он об этом если и не знает, то может догадываться. А значит, его долгом было самому вступить со мной в битву. Он не сделал этого, проявив то, в чем его, казалось бы, никто и никогда не смог заподозрить — трусость. Он просто-напросто спрятался за их спины! Вот это-то и оттолкнуло от Черной Бороды даже нескольких самых отпетых его злодеев.

— Возможно, и так, — кивнул бенедиктинец. — Возможно, дочь моя. Но негодяй быстро умеет оправляться от полученных ударов. Ведь прошел всего месяц с небольшим, а Тич уже захватил новое судно — большую быстроходную шхуну.

— И как же назвал ее? — поинтересовался Генри Бэкли. — «Отмщение Черной Бороды»?

— У него не такое богатое воображение, мистер Бэкли, — возразил монах. — Он назвал судно «Рыба-меч». Набрал заново команду: от старой ведь почти никого не осталось. Говорят, выбирал только самых отпетых мерзавцев.

— А кто еще к нему пойдет? — хмыкнул Джулиан Рей. — Особенно после известия о том, как он предал всех своих ребят?

— Что-что, а подлецы всегда найдутся! — заметила леди Дредд.

— Увы, дитя мое! — согласился бенедиктинец. — Итак, Роберт Тич, уплатив немалые деньги, нанял себе тридцать шесть или тридцать семь заблудших овец. Употребить иные определения мне, как вы понимаете, не позволяют мои обеты. Но я еще не сказал того, ради чего, собственно, пришел сюда. Несколько дней назад Роберт Тич совершил на новом судне новый дерзкий набег.

Веронику сообщение монаха не удивило. Скорее обрадовало: она опасалась, что коль скоро ее враг столь неожиданно показал себя не таким уж безгранично отважным, то, чего доброго, исчезнет из Карибского моря, а то и уйдет от побережья моря Южного. Мало ли мест в Старом и в Новом Свете, где можно разбойничать? Попробуй тогда найти следы беглеца!

Но нет, если падре Патрик так быстро узнал о новой «охоте» Тича, значит, тот здесь и стремится восстановить свою, наверняка пошатнувшуюся репутацию. И раз так, то его по-прежнему можно достать.

— Кто же на этот раз стал жертвой Черной Бороды? — спросила леди Дредд.

— А вот это — самое главное! — Воскликнул падре Патрик. — Его шхуна атаковала неподалеку от Панамского перешейка бриг «Святая Луиза», который вез в Англию серебро и табак. Пираты ожидали, что бриг окажется беззащитным, однако то ли кто-то предупредил его владельцев и капитана, то ли те просто оказались предусмотрительны. Судно не только было оснащено дополнительными пушками, но к тому же на его борту плыли два с половиной десятка военных, которые, едва «Рыба-меч» оказалась на близком расстоянии, обстреляли ее из ружей. Тич принял бой, но потопить корабль так и не смог. Бриг, потеряв две мачты и дав течь, все же добрался до берега, до небольшого английского городка, где моряки рассчитывали получить помощь и отремонтировать судно. Пиратская шхуна, тоже получившая повреждения, скрылась за ближайшим мысом. И никто не ожидал, что Черная Борода лишь выжидает удобного момента. Ночью пираты напали на прибрежный городок, перебили береговую охрану, почти всю команду «Святой Луизы» и сопровождавших ее военных, а заодно — всех жителей городка, кто только попался им под руку. Городок сожгли, захваченное серебро и все, что только сочли ценным в городке, погрузили на свою шхуну.

— Да что там могло быть ценного-то? — фыркнул Рей. — Десяток бочек местного вина? Несколько охапок сахарного тростника? Мешок-другой кофе? Было бы из-за чего гробить столько людей!

— Вероятно, Роберт Тич был просто зол на то, что ему не удалось захватить добычу сразу и, что называется, «малой кровью», — предположил падре Патрик. — Капитану «Святой Луизы» и нескольким матросам удалось с боем прорваться к гавани, где они сели на небольшой барк и при попутном ветре добрались до Тортуги. Увлеченные грабежом, пираты не стали их преследовать. Забыл сказать вам, дети мои, что этот капитан — родственник тамошнего губернатора. И самое страшное: кроме груза серебра и табака, на «Святой Луизе» находился пятнадцатилетний подросток — племянник сэра губернатора, которого тот отправил в Англию, чтобы мальчик мог получить там образование. При первых же залпах, данных «Рыбой-меч», бедняга был убит, не то капитан скорее всего сдался бы Тичу, надеясь спасти ребенка.

— Возможно, Тич и мог пощадить мальчика! — Заметила леди Дредд. — Взял бы с губернатора в качестве выкупа все, что у того было, и вернул племянника.

— Возможно, дитя мое, возможно, — согласился монах. — Но Господь попустил смерть невинного, чтобы в конце концов руками людей покарать исчадие ада. Губернатор был вне себя от гнева и снарядил в погоню за Тичем военный корабль. Однако пираты ухитрились заманить его на мель и, когда корвет потерял управление, вдребезги разбили пушечными ядрами.

На борту корвета находился офицер Адмиралтейства ее величества, как раз приехавший с инспекцией на колониальный флот и на свою голову пожелавший поучаствовать в погоне за пиратом.

И вот тут-то чаша терпения властей переполнилась. Гибель английского офицера, присланного прямо из Лондона и, как поговаривают, лично знакомого с королем, это было уже слишком! На Роберта Тича, как мне известно, объявили охоту.

— Такое уже бывало! — воскликнул Генри Бэкли. — Но мерзавец, когда ему надо, умеет прятаться.

Бенедиктинец покачал головой:

— Едва ли на этот раз все быстро закончится. Гибель адмирала Дредда три года назад уже вызвала бурю среди здешних моряков. Все капитаны готовы были бороздить оба моря, Южное и Карибское, пока Тич не будет уничтожен. Но тогда, как вы помните, опасались нового противостояния с Испанией, и из Англии поступил приказ не посылать корабли в испанские воды. А Черная Борода увел свои корабли именно туда.

— Помним, — мрачно сверкнув глазами, сказала леди Вероника.

— Поэтому тогда негодяй ушел от возмездия. Но теперь его, как я понял, будут искать, покуда не найдут. Я знаю даже имя морского офицера, которому поручено возглавить поиски Роберта Тича. Его зовут… как интересно! Тоже Роберт. Роберт Мейнард.

При этих словах леди Черный Алмаз едва не выронила бутылку, которую взяла со столика, чтобы налить монаху еще вина. Ее лицо, едва вернувшее прежний румянец, вдруг побелело. Она привстала со скамьи, потом упала обратно.

— Как?! — выдохнула Вероника. — Как вы сказали, падре, его зовут?

— Роберт Мейнард. Лейтенант военного флота.

— Этого не может быть!

Генри Бэкли, вначале изумленно взглянувший на леди Дредд, вдруг понял причину ее потрясения.

— Рони! — Впервые он решился не с глазу на глаз, но при людях назвать девушку ее уменьшительным именем, которым, кроме отца, возможно, называл ее когда-то он один. — Рони, ты что же, не знала? Ты не знала, что Роберт тогда остался жив?

— Нет! — прошептала она, проводя рукой по лицу, будто прогоняя наваждение. — Мне сказали, что его застрелили на «Магдалене» одним из первых и что его тела пришедшие в бухту матросы так и не нашли. Они многих не нашли, потому что искали, собственно, только тело моего отца…

Штурман хлопнул себя ладонью по лбу:

— Вот старый олух! Мог ведь сообразить… Ну, конечно. Ты исчезла через три недели после гибели адмирала, а спустя еще месяц в Чарлстон вернулся сэр Роберт. Оказывается, он сумел тогда выбраться раненым на берег. Потерял сознание, потом очнулся и дополз до устья лагуны. Утром его подобрали рыбаки-индейцы. У них он и отлеживался несколько недель и тоже ничего не знал. О гибели адмирала ему рассказали уже, когда он на индейской пироге добрался до какого-то английского поселения на побережье. Приехав в Чарлстон, лейтенант сразу же справился о тебе, Рони. Хотел тебя разыскать, но и следов найти не удалось. Странно, почему это я позабыл рассказать сразу? Как-то и не сообразил, что ты считаешь сэра Роберта мертвым.

— Потому что я тогда не говорила о нем, — опустив голову, произнесла Вероника. — Я не могла думать ни о чем и ни о ком, кроме отца. Так Роберт жив? Боже мой!

Она закрыла лицо руками и некоторое время сидела неподвижно. Никто не решился ее окликнуть.

В конце концов леди Дредд подняла голову и обвела взглядом окруживших ее людей.

— То, что я сейчас услышала, — проговорила она, — ничего не меняет. Слава богу, я рада этой вести! И рада, что именно Мейнарду поручено разыскать Тича — у него после меня больше всех оснований желать смерти негодяя. Только вот, сумеет ли Роберт изловить Тича? Или, не дай бог, спугнет, и тот уведет свою «Рыбу» из этих вод? Думаю, нам тоже придется действовать, и действовать быстро.

— А я думаю, тебе следовало бы встретиться с Мейнардом! — посоветовал Бэкли.

В ответ Вероника расхохоталась, так искренне и так весело, что монах и пираты недоуменно переглянулись. Она и в прежней своей жизни редко так смеялась, а уж слышать такой заразительный хохот от капитана Черный Алмаз никому ни разу не приходилось. Леди Дредд даже залилась краской, честно пытаясь унять свой смех, но у нее не сразу это получилось.

— Вот так встреча получится! — выдохнула она, наконец. — К вернувшемуся с того света жениху является вернувшаяся вообще неизвестно откуда невеста, объявляет, что она — знаменитый капитан флибустьеров по прозвищу Черный Алмаз, и предлагает сообща изловить другого знаменитого капитана флибустьеров. «А потом, дорогой, можешь сдать меня властям! Мечтаю болтаться на виселице по соседству с Робертом Тичем!» Так это будет выглядеть или чуть-чуть по-другому? А, дядя Генри?

Рей и О'Коннел, видимо, представили себе этакую перспективу и тоже, хотя и с изрядным опозданием, засмеялись. Бэкли, однако, лишь грустно усмехнулся:

— Я понимаю тебя, Рони. Действительно, странная получилась бы встреча. Но неужто ты думаешь, что человек, который так тебя любил, смог бы донести?..

— Я давно уже не думаю о людях плохо, милый дядя Генри! — воскликнула Вероника. — Просто предпочитаю считать себя еще хуже. Это правда! А о встрече с Робертом Мейнардом я подумаю. Но до этого у нас еще много-много дел.

Видя, что леди Дредд торопится отдать нужные приказания своим людям и больше не расположена к долгим беседам, падре Патрик простился и направился к выходу. У террасы губернаторского дома в отличие от дома адмирала Дредда в Чарлстоне не было внешней лестницы, поэтому монаху пришлось пройти через второй этаж, спуститься на первый и уже оттуда выйти на пыльную улочку, где каменные ограды были сплошь увиты такими же пыльными гирляндами дикого винограда. На них висели уже провяленные солнцем кисти.

Начинался октябрь, но жара, царившая в тот год все лето, с наступлением осени не ослабела. Дожди прошли, не принеся желанной прохлады, и вновь сделалось сухо. На море начались осенние шторма, однако в устье реки Блэк-Ривер царил штиль, ветер поднимался здесь лишь по утрам да порой вечером, взметая вихри пыли и разгоняя кур, миролюбиво искавших корм прямо посреди улиц, — днем здесь проезжали телеги, груженные маисом, на земле оставалось немало зерен, и куры считали их по праву своими.

Вероника догнала монаха уже за воротами высокой каменной ограды.

— Я как следует не простилась с вами, падре!

— Ну что ты, дитя мое! — Улыбка вновь показалась на обветренном лице бенедиктинца, только на этот раз она показалась девушке тревожной. — Ты же пожелала мне доброго пути.

— Этого мало! — Леди Дредд неожиданно для себя взяла жесткую руку падре Патрика и сжала в своей руке. — Я ведь ни разу по-настоящему не благодарила вас за все, что вы сделали для всех нас… для всех таких, как я!

— А что такого особого я сделал? — искренне удивился добросердечный монах. — Доносы не пишу? Ну, так и губернатор, и все здешние власти очень мирно уживаются с пиратами. Только я не беру денег. Беру, но не для себя, а для обители и лишь у тех, кого не считаю законченными негодяями.

— В таком случае я, как еще не законченная негодяйка, тем более должна вас благодарить. Вы единственный служитель Церкви, кто молится о нас, причем не за мзду, а думая о наших грешных душах!

— Но ведь это — долг, возложенный на меня Господом! — пожал плечами падре. — Как могу я не исполнять Его повеления?

— О, только не говорите, что все исполняют этот долг так же, как это делаете вы!

Монах ласково сжал руку девушки и заглянул ей в глаза:

— Почти все, милая леди! Почти все, кто бы и что бы вам ни говорил. Да, и мы, служители Божии, всего-навсего люди. Мы тоже подвержены страстям, искушаемы, а значит, тоже грешны. И все же близость к ежедневно происходящему в алтарях чуду святой мессы не может не менять даже самую опустошенную душу. В большинстве своем священники, монахи действительно верующие люди, хоть враги Божии и пытаются из века в век внушить пастве, что это не так, и всячески опорочить служителей Церкви. Увы, многие из нас грешны фарисейством, и это мешает таким пастырям искренно молиться за самых заблудших чад Святой церкви. Я не таков, возможно, оттого, что был военным, оттого, что сам убивал людей. Я знаю, что такое каяться в убийстве, пускай даже и вынужденном. Поэтому мне легче молиться за разбойников. Я сам почти разбойник.

Вероника покачала головой:

— Это очень большая разница, святой отец: убивать на войне и убивать во имя грабежа.

— А на войне мало грабят? — Улыбка падре Патрика вновь обезоружила и успокоила девушку. — Присяга освобождает воинов от необходимости каяться в том, что они стреляли во врагов. Но освобождает ли от ответственности за убийство? И кто больше заслуживает оправдания: пираты, которые получали патенты английского правительства, разрешавшие нападать на испанские корабли, или тот, кто вступил на этот преступный путь ради воздаяния, ради отмщения за совершенное некогда страшное зло?

— Это вы обо мне? — спросила Вероника.

— Не только. Думаешь, ты одна каялась мне в том, что встала на преступный путь ради мести? Таких исповедей я выслушал немало. Не знаю, кто был до конца искренен, а кто все же хоть немного, но лгал? Богатство, знаешь ли, сильно искушает душу.

Она вспыхнула:

— Вы… Вы думаете, что я…

— Нет! Ты говорила и говоришь правду.

Несколько мгновений Вероника колебалась. Краска и бледность вновь сменили друг друга на ее щеках. Потом она тихо произнесла:

— Падре! То, что я сейчас узнала… У меня возникли такие страшные сомнения, что я боюсь в них признаться!

Монах неожиданно вновь взял ее за руку, привлек к себе и провел ладонью по растрепанным черным кудрям.

— Не признавайся, дочь моя. Я догадываюсь, какие мысли пришли тебе в голову. И не советую сразу гнать их прочь. Ты можешь все это проверить. Только прошу: не поддавайся сразу же ни гневу, ни отчаянию. У тебя есть цель, верно? Осуществи ее, тем более что это осуществление послужит ко всеобщему благу. Со всем остальным разберешься потом. И, кто знает, возможно, ты поймешь, что твои нынешние сомнения и не стоят того, чтобы, закончив одну войну, начинать новую?

Несколько мгновений Вероника молчала. Поднявшийся ветер снова растрепал ее волосы, и она досадливо пригладила их, досадуя, что забыла по обыкновению подвязать лентой.

Мимо стоявших в ворот девушки и монаха проскрипели одна за другой четыре груженные маисом телеги. Они катили от монастыря, где монахи, завершив второй в этом году сбор урожая, продавали зерно служащим плантаций. Оно предназначалось для рабов и надсмотрщиков.

Ослов, тащивших телеги, вели под уздцы пеоны, голые по пояс, в широкополых тростниковых шляпах. Завидев монаха, а с ним грозного капитана флибустьеров, слава которого им была хорошо известна, они разом сняли шляпы и поклонились. Вероника ответила небрежным кивком, монах начертал в воздух крестное знамение.

— Падре! — проговорила Вероника. — Вы всерьез верите, что моя жизнь может исправиться? Повернуть назад? Что после всего происшедшего я смогу стать той, кем была прежде?!

— Всерьез? — переспросил монах. — Всерьез не верю. Я говорил совсем не о том. Когда ты выходишь в море?

— Утром.

— Хорошо. Тогда позволь мне благословить тебя.

Леди Дредд вздрогнула и невольно отшатнулась.

— Благословить?! Но… вы ни разу…

— Ни разу тебя не благословлял. Верно. А сегодня я это сделаю. Или тебе не хотелось бы получить благословение?

— Благословение убивать?!

— Благословение закончить то, ради чего ты пошла на все это, девочка. И тогда ты сможешь стать другой. Другим человеком.

— Но вы сказали…

— Что ты не будешь той, кем была прежде. И повторю: не будешь. Произойдет нечто совсем иное. Ну, так что же?

Вероника невольно оглянулась, будто боялась, что ее застанут за чем-то недозволенным. Потом вспыхнула:

— Простите. После всего, что было, на это действительно трудно решиться!

И она согнулась перед монахом в смиренном поклоне.

А дальше произошло нечто невообразимое: падре Патрик, едва успев осенить склоненную голову пиратки крестным знамением, вдруг той же рукой схватил ее за шею и что есть силы, а сила у него была немаленькая, толкнул ее на землю лицом вниз. От неожиданности Вероника не устояла на ногах. И, уже падая, успела услышать хлопнувший рядом выстрел.

Человек в широких, подрезанных у колена штанах и надетом на голое тело жилете, выскочил из-за последней груженной початками маиса телеги, на ходу вытаскивая из-за пояса второй пистолет.

Но он не успел выстрелить. Покуда леди Дредд, распрямившись, будто пружина, вскакивала с земли, намереваясь броситься на убийцу, в воздухе просвистела, крутясь, словно бумеранг, самая обыкновенная палка. Правда, она была выточена из твердого, как камень, черного дерева.

Удар пришелся точно в лоб, и стрелявший с коротким воплем рухнул лицом вниз под испуганные крики пеонов и дружный рев ослов. Погонщики приметили шедшего рядом с их телегами незнакомца, но не обратили на него особого внимания: в их городишке постоянно появлялись пираты всех мастей, и человек, похожий на флибустьера, менее всего мог вызвать опасения и подозрения: ну, не маис же он собрался воровать?

Вероника в три прыжка оказалась возле упавшего, локтем отшвырнула топтавшегося рядом пеона, подхватила и сунула за пояс разряженный пистолет, а заряженный живо направила в лоб все еще лежавшего без движения незнакомца:

— А ну-ка живо, ублюдок! Кто подослал тебя сюда?!

— Вряд ли в ближайшие пять-десять минут он будет в состоянии что-то сказать! — заметил, подходя к девушке падре Патрик. — Палка у меня тяжелая, а кидать ее я, как видишь, не разучился.

Леди Дредд выпрямилась. Ее глаза сверкали.

— Теперь я понимаю, почему вас называют «пиратским аббатом»! — воскликнула она.

— Нет, нет! — засмеялся монах. — Это впервые с тех пор, как я принял постриг. И надо же — в постный день! Представляю, какую епитимью наложит на меня настоятель!

— Вы видели, откуда взялся этот парень? — спросила Вероника пеонов.

Но те едва ли ее слышали: ослы продолжали реветь. Тогда леди Дредд подняла пистолет и выстрелила. Ослы озадаченно замолчали (хотя первый выстрел произвел на них обратное действие!), зато в ужасе завопили пеоны.

— Молчать! — грозно рявкнула девушка. — Спрашиваю еще раз и не стану спрашивать в третий раз: кто-нибудь видел, откуда пришел этот человек?

— Он присоединился к нам возле поворота на пристань! — выдавил один из погонщиков. — Верно, сошел с какой-нибудь из двух посудин, что сегодня там пристали… Мы же не знали, что он…

— А вас никто ни в чем и не обвиняет. И ступайте наконец куда шли. Мне не нужны здесь ни ваши перепуганные рожи, ни ваши ослы. От них только шум!

Вероника поднесла к губам свисток, который, как обычно висел у ее пояса, и трижды в него дунула. Не прошло и минуты, как из ворот пулями вылетели двое матросов, а за ними — Ник и Джулиан.

— Что это, капитан? — растерянно спросил первый помощник, указывая на валявшееся в пыли тело.

— Это? — усмехнулась леди Дредд. — Первый за много лет грех падре Патрика. А еще, как я полагаю, привет от нашего старого друга — Тича Черной Бороды. Возьмите-ка его, ребята, постарайтесь побыстрее привести в чувство и доставьте ко мне. Я снова буду на террасе и очень, вы слышите, о-очень хочу узнать, кто еще прибыл в устье Блэк-Ривера вместе с этим молодцом, а главное — откуда мистер Тич их послал.

— Не беспокойтесь, капитан! — Рей ухватил лежащего за ворот жилета и рывком поднял на воздух, словно выдернул из земли пучок овощей. — Все, что вы хотите узнать, вы узнаете.

В тот же вечер капитан Черный Алмаз осмотрел свой восстановленный и как следует подновленный корабль и отдал приказ команде на следующее утро готовиться к выходу в море.

Пираты не удивились. Скорее обрадовались. Они давно этого ждали, изнывая от безделья и уныло просаживая в прибрежных трактирах свою двойную долю добычи.

Наутро, едва рассвело, бриг «Черный алмаз» поднял паруса. Ветер, как нарочно, оказался попутный. Корабль вышел из небольшой гавани и взял курс к Панамскому проливу.

Все, кто когда-либо встречал капитана Роберта Тича, утверждали, что он очень часто бывает пьян. И бессовестно лгали. Потому что пьян он бывал постоянно. За долгие годы он настолько приучил свое нутро к рому, что, наверное, мог бы умереть, не выпив очередной кружки и не добавив в кровь новой порции зелья.

Постепенно ром стал казаться ему слишком слабым напитком. Черная Борода попробовал перейти на спирт, однако тот приходилось пить одним глотком, и это не вызывало привычного пирату наслаждения. Однажды он изобрел свой собственный напиток: добавил в ром порцию пороха, размешал и, опустошив кружку, заявил: «Вот это как раз то, что нужно!»

Никто из тех, кто плавал на кораблях Тича (поначалу у него их было три), не имел права оставаться трезвым. Иные пираты «Отмщения королевы Анна», коим было невмоготу поглощать такое количество рома, даже пытались обманывать капитана: наполняли кружки из бочонка с водой, в которую ром лишь добавляли. Они пользовались тем, что у Черной Бороды была своя объемистая фляга, которую он постоянно пополнял пороховым зельем и пил только из нее.

Но однажды он раскрыл обман и, придя в бешенство, застрелил троих матросов. Двое из них были пойманы с кружками воды, третий лишь заподозрен в трезвении, однако его возражений и клятв Черная Борода даже не стал слушать. После этого несколько человек сбежали с корабля. Сократились и команды двух других судов, так что, в конце концов, Тич оставил в своей «флотилии» лишь одно судно — свой любимый корвет «Отмщение королевы Анны», и плавали на нем теперь одни только беспробудные пьяницы.

Казалось бы, такая команда была обречена на скорую гибель. Однако до поры до времени какая-то темная сила оберегала Роберта Тича и его головорезов от многих опасностей. Изо всех своих кровавых приключений пираты обычно выходили если и не победителями, то чаще всего целыми и на целом корабле. Их потери бывали обычно невелики.

На Карибских островах, на побережье Южного моря и Атлантического океана, где тоже появлялся корабль Черной Бороды, за ним укрепилась прочная слава неуязвимого. Некоторые флибустьеры шептались в кабаках Ямайки или Барбадоса о том, что дьявольская смесь во фляге Тича — колдовское зелье, благодаря которому от его тела отскакивают пули, а сабли и ножи об него тупятся. Многие верили в это, тем более что ни разу не слыхали о сколько-нибудь серьезных ранениях знаменитого головореза.

Неуязвимым, защищенным особым колдовством считали и его корабль. Поговаривали даже, что Тич сам строил его с помощью какого-то мастера-чернокнижника, смазавшего особым зельем каждую доску, все мачты и даже весь такелаж.

Правда, иные помнили, что на самом деле этот корвет Тич захватил однажды возле острова Мартиника.

То был торговый корабль, команду которого пираты перебили, а само судно оснастили сорока пушками и переименовали — прежде он звался «Мари-Изабель». Но правда правдой, а безнаказанные «подвиги» капитана Черная Борода поддерживали мрачные легенды о нем, и мало кто из пиратских капитанов решался вступать с ним в спор, хотя обиженными себя считали многие: Роберт Тич в прежние времена не раз подбивал других флибустьеров на совместные набеги, а потом чаще всего обманывал их при дележе добычи.

Неудивительно, что весть о гибели «Отмщения» и большей части его команды потрясла пиратское сообщество. И еще более всех поразило, когда от немногих уцелевших в том грозовом бою флибустьеров остальные узнали, как позорно повел себя прежде не ведавший страха капитан. Выходило, что Черный Алмаз знал какие-то тайны, позволившие «расколдовать» Тича и его корабль, лишить их мистической неуязвимости.

Многие заговорили о том, что не мешало бы повстречаться с Черной Бородой и спросить с него за все прежние нечестные проделки.

У Тича, впрочем, был все же корабль «про запас» — легкий двухмачтовый шлюп, тот самый, на котором он оставался в ночь, когда «Отмщение» преследовало бриг сэра Рональда. Команде корвета ничего не было известно о том, что их капитан, решивший не участвовать в нападении на бриг Черного Алмаза, находится неподалеку. Шлюп шел следом, и, когда на горизонте раскатился грохот взрыва и разлилось багровое зарево, Черная Борода приказал ускорить ход: он был уверен, что уловка со шлюпкой-брандером сработала — бриг его недруга пущен на дно.

В неведении Тич пребывал недолго — подоспев к месту схватки, он увидал на волнах лишь обломки своего корвета. Отпущенные сэром Рональдом восемнадцать пиратов поспешно гребли в это время к берегам острова Товаго, справедливо подозревая, что после такого сокрушительного поражения, какое они потерпели, встречаться с капитаном Черная Борода им куда опаснее, чем с Черным Алмазом и даже с английскими береговыми войсками…

Так или иначе, но это было первое настоящее поражение Роберта Тича, поколебавшее не только веру большинства пиратов в его сверхъестественные возможности, но и их уважение к безумной отваге Черной Бороды.

— Видать, у него во фляге вместо рома с порохом в тот день оказалось пиво с кукурузной мукой! — пошутил кто-то, и эта шутка быстро распространилась по островам и побережью.

Возможно, вести обо всем этом и повергли Тича в такую ярость, что он, позабыв осторожность, даже здравый смысл, ринулся доказывать свою прежнюю отвагу и бесшабашность. Из-за этого взрыва ярости и был захвачен бриг «Святая Луиза» с грузом серебра, разграблен и уничтожен прибрежный городок, в гавань которого зашел злополучный корабль и наконец расстрелян из пушек военный корвет вместе с так неудачно примкнувшим к карательной экспедиции чиновником Адмиралтейства из Лондона…

Так или иначе, но Тичу вскоре стало ясно: теперь английские власти долго не оставят его в покое. Можно было попробовать временно скрыться на Кубе или на любом из островов, принадлежащих Испании, но, во-первых, между Испанией и Англией вновь был заключен мир, а во-вторых, испанцам он успел за эти годы насолить никак не меньше, чем своим соотечественникам, и те были бы рады его появлению. Верно, даже не станут выдавать англичанам, но сами сведут счеты с кровожадным флибустьером.

Оставалось уйти в Атлантику и скрыться на Бермудах, где Тичу какое-то время тоже случалось промышлять, но там он давно не появлялся, и местные английские власти не знали про несколько укромных уголков, облюбованных флибустьером среди многочисленных коралловых рифов.

Денег да награбленного золота и серебра должно было хватить надолго, главное, как считал Черная Борода, — припасти достаточное количество рома. Все остальное — рыбу, маисовые лепешки, копченое мясо местные индейцы будут охотно отдавать за всякие побрякушки, цветные тряпки и за тот же ром. Главное, добраться до Бермудских островов так, чтобы это не стало известно. И не только колониальным властям, но и другим пиратам — Тич имел все основания полагать, что иные из флибустьерских капитанов воспользуются открытой на него охотой и с удовольствием при случае припомнят ему прежние обиды.

В конце октября тысяча семьсот восемнадцатого года шхуна «Рыба-меч» покинула укромную бухту панамского побережья, где ненадолго нашла пристанище и где пираты привели в порядок поврежденные во время последнего боя реи и такелаж.

Плыть предстояло несколько дней, желательно нигде не приставая к берегу, поэтому они взяли с собой большой запас воды.

Однако удача, столько лет сопутствовавшая Роберту Тичу, вновь его оставила. Не успела шхуна отойти от побережья, как ветер резко усилился и изменил направление. Прошло не более часа, и забушевал настоящий шторм. Корабль мотало, швыряло, будто сухой древесный лист, грозя швырнуть на берег и разбить о скалы.

В конце концов. Черная Борода, хотя и был по обыкновению пьян, понял, что стоит подчиниться ветру. Он приказал вернуться к безопасной бухте, откуда они недавно отплыли. Буря не могла продолжаться долго, значит, стоило ее переждать, тем более что в такую погоду в этих водах едва ли рискнут появляться даже военные корабли.

Капитану показалось, что рулевой недостаточно расторопно выполняет его приказ, он отшвырнул матроса и сам встал к рулевому колесу.

Волны мотали корабль все сильнее, но Черная Борода не боялся качки. Он был для нее словно создан — огромный, грузный, с достаточно короткими ногами, отчего его тело было внизу куда тяжелее, чем сверху. Сдвинуть Тича с места казалось не так просто, даже сильный шторм заставлял его лишь покачиваться, прочно расставив ноги и втянув голову в плечи. Так он выглядел еще внушительнее и еще страшнее.

Кто-то из пиратов, как видно, по случаю начитавшись древнегреческих преданий, удачно сравнил капитана Черная Борода с Минотавром[26], и это сравнение подходило ему как нельзя кстати. У него был мощный торс, большая, почти без шеи голова, широкие сутуловатые плечи и необычайно длинные руки, что всегда давало ему лишнее преимущество в бою — он легко доставал противника саблей или палашом, в то время как тому было не дотянуться до Тича.

Лицо капитана, как казалось с первого взгляда, состояло будто из одной лишь бороды. Черные густые волосы росли у него прямо под глазами, в их массе с трудом удавалось различить рот, да и то, лишь когда Тич кричал или хохотал — тогда в сплошной черноте мелькали его крупные желтоватые зубы. Борода продолжалась на шее и переходила в густые черные заросли, сплошь покрывавшие грудь. Над бородой остро сверкали небольшие, близко посаженные глаза, неожиданно светлые, почти белесые. Слева из бороды торчала огромная, круглая золотая серьга. Во многих местах лохмы бороды были заплетены в мелкие косички, перевитые разноцветными лентами. На таких же лентах Тич обычно крепил к широкополой шляпе два-три фитиля, которые перед боем обычно зажигал, и не раз уже случалось, что просаленные волосы начинали обгорать, а то и вспыхивали. Тогда капитан с оглушительной бранью тушил их и потом обрезал ножом обгоревшие пряди.

Никто никогда не видел, чтобы Черная Борода мылся. Он не любил, когда мылись и его головорезы, высмеивая каждого, кто позволял себе заботу хотя бы о какой-то чистоте. Но в этом случае ему не подчинялись: в распоряжении пиратов было море, и окунуться время от времени хотя бы в соленую воду, чтобы смыть кровь да порох, почти все морские разбойники почитали за правило.

Одежду свою капитан Тич тоже не стирал — его кожаная куртка, широкие суконные штаны и ботфорты были сплошь покрыты пятнами вина, крови, грязи. Тело казалось еще грязнее, но исходивший от капитана устойчивый запах грязи перебивался «ароматом» рома с порохом — его любимого напитка.[27]

Тич удачно довел «Меч-рыбу» до бухты, однако, войдя в нее, вдруг обнаружил, что к берегу пристали еще два судна — два больших шлюпа, не успевших еще спустить паруса, — скорее всего они шли вдоль берега и, застигнутые бурей, решили, как и шхуна Черной Бороды, переждать стихию.

— Крабьи потроха! — рявкнул капитан, заметив корабли. — Это еще что за соседей нам нагнали волны?! Если в их трюмах есть что-то ценное, значит, все будет наше. Если они пустые…

— Пустые, капитан! — крикнул новый корабельный штурман. — Вон как высоко сидят в воде. И, кажется, это военные корабли. Для торговых шлюпов на них что-то слишком много пушек! Смотрите-ка; английские флаги!

— Вижу! — Черная Борода и сам уже понял свою ошибку и от этого пришел в не меньшую ярость, чем от сознания, что шторм задержал его в пути. — Английские, а то чьи же? Кажется, эти морские крысы все же сели нам на киль! Ладно… Раз так, они пожалеют, что связались с Робертом Тичем! Пушки к бою!

Но на военных шлюпах тоже заметили вошедшую в бухту пиратскую шхуну. Один из кораблей развернулся, заслоняя второй, и двинулся навстречу «Рыбе-меч», которая развернуться не могла: она находилась еще в проливе, соединяющем бухту с морем, где нельзя было маневрировать.

Однако это первое преимущество военные не сумели использовать. Шлюп поторопился дать залп, и почти все ядра перелетели через шхуну. Только два ядра продырявили ее паруса, одно из них задело кормовую надстройку, сбив часть ее ограждения. Тич не преминул этим воспользоваться. Оказавшись наконец в бухте, он мигом развернул «Рыбу-меч», и ее бортовые пушки ответили мощным залпом на залп шлюпа. Пять или шесть ядер ударили в его палубу, и с близкого расстояния пираты увидали, как накренилась фок-мачта, а рядом с нею упали, убитые наповал, несколько членов команды.

— Чтоб у меня ром прокис в бочках! — завопил Тич. — Если тот петух с белыми перьями на шляпе, что свалился первым, был их командир, то эту посудину мы сейчас добьем!

Однако из-за первого военного корабля вдруг выдвинулся второй, и новый залп, данный прицельно, обрушился на пиратскую шхуну. Треск и грохот двух сломанных, рухнувших на палубу рей, слившийся воедино вопль нескольких сраженных ядрами пиратов, яростная брань остальных — все это ненадолго заглушило даже свист крепчающего ветра и рокот волн.

— Вперед! — заревел капитан Тич, видя, что шлюп теперь достаточно близко и не успеет дать больше, чем еще один залп. — Паруса по ветру! На абордаж!

Как нарочно, почти все ядра нового залпа вновь миновали «Рыбу-меч» — только два ударили в борт. Шхуна набрала ход и шла к вражескому шлюпу, собираясь столкнуться с ним, а головорезы Тича уже сидели, согнувшись под защитой фальшборта, держа наготове абордажные крючья.

Внезапно раздался новый треск, что-то с силой ударило шхуну снизу, она вздрогнула всем корпусом и накренилась.

— Дьявол! — завопили матросы. — Мель! Капитан, мы сели на мель!

С палубы обоих шлюпов, напротив, донеслись торжествующие крики. Оказавшаяся в плену пиратская шхуна не могла теперь маневрировать и оказать сопротивление военным кораблям. Не могли пираты и приблизиться, с тем чтобы взять не получивший повреждений корабль на абордаж.

Но и дать по «Рыбе-меч» новый залп командир шлюпа не решился: они находились теперь очень близко друг от друга, в трюмах пиратского корабля могло быть много пороха, и мощный взрыв грозил накрыть военный корабль.

Шлюп вновь развернулся и стал отходить, очевидно, собираясь расстрелять пиратов с безопасного расстояния.

— Кажется, нам не выкарабкаться на сей раз, капитан! — мрачно воскликнул помощник Черной Бороды. — Они нас утопят, как слепых щенков!

— Молчать! — заорал Тич. — Балласт за борт! Воду из бочек — тоже за борт! Все за борт, кроме рома и пороха!

Его распоряжение выполнили в считаные минуты — пираты тащили мешки с балластом и выкатывали из трюма бочки с водой так поспешно, как не делали этого еще ни разу. Военный шлюп не успел отойти достаточно далеко — «Рыба-меч» вновь оказалась на плаву.

Увидав это, командир военного шлюпа, очевидно, пришел в ярость и приказал вновь идти на сближение со шхуной.

В последнее время у Черной бороды появилось приспособление, к которому уже стали привыкать военные моряки, которого по-прежнему боялись многие пираты: подзорная труба, добытая на захваченном пиратами голландском корабле.

Обычно Тич просто таскал ее у пояса, постоянно о ней забывая, и странно, что тонкий прибор до сих пор оставался не разбит и не поломан.

Так или иначе — военный с такими же, как у погибшего капитана второго шлюпа, белыми перьями на шляпе показался Черной Бороде знакомым, и тогда капитан флибустьеров вспомнил об уменьшающей расстояние трубке. Он поднес ее к левому глазу, удачно вспомнив, что при этом надо закрыть правый, и прямо перед ним оказалось лицо молодого военного офицера, только что опустившего такую же трубу. Его глаза горели, щеки залила краска гнева.

— А-а-а! — завопил вдруг Тич. — Так это же мой старый приятель! Эй, Мейнард! Морская крыса! Не забыл меня, паршивец?! Давай-ка чмокнемся бортами, да и разберем, кто кому и сколько должен!

— Я скормлю тебя рыбам, вонючая свинья! — долетел со шлюпа яростный крик командира. — Я тебе припомню адмирала Дредда!

— Это тебе надлежит его вспоминать, трус! — захохотал Тич. — Давай, ползи сюда, ублюдок! Я научу тебя плавать брюхом кверху!

Он развернул судно и приказал дать залп, но на этот раз промашку дали его пушкари — вернув себе плавучесть, «Меч-рыба» стала очень легкой, шла быстро, и пираты не учли этого. Ядра пролетели над шлюпом, даже его не задев.

— Перезаряжай! — вновь заорал Тич. — И готовьтесь идти на абордаж.

— Капитан! Второй шлюп остался на плаву! — крикнул в это время штурман. — Вон он, уже подходит к первому. Если обойдет нас справа, обстрел будет с двух сторон. Лучше нам отойти!

— К бою, я сказал, поганые трусы, пиявки, морские червяки! — пришел в неистовство капитан.

Со второго военного корабля и в самом деле ударили пушки, и вновь ядро упало на палубу «Рыбы-меч», уложив двоих или троих пиратов.

Грохот залпа почти слился с грохотом, раздавшимся почти одновременно над головами сражающихся. В разом потемневшем небе вспыхнула молния, а гром словно разломил небо пополам.

Те, кто увидел в этот момент лицо Черной Бороды, точнее, то, чего не скрывали густые черные заросли, были поражены переменой, происшедшей в облике флибустьера. Даже сквозь грязь, густой загар и копоть при вспышке следующей молнии стало видно, как смертельно побледнел Роберт Тич. Как ни глубоко сидели его маленькие глаза, пиратам показалось, будто они готовы выйти из орбит.

Со второго шлюпа, который, несмотря на полученные повреждения и потерю капитана, шел на помощь первому, тоже ударили пушки, и одна угодила в борт «Рыбы-меч». В обычном случае такой вызов взбесил бы Черную Бороду еще больше, но сейчас произошло обратное. Полоска кожи между шляпой и бородой еще больше побледнела, точнее, посерела, а вырвавшееся у капитана грязное ругательство прозвучало не грозно, но испуганно. Он повернул руль с такой силой, что шхуна накренилась, и крикнул во весь голос:

— Меняй паруса! Уходим из бухты!

Нельзя сказать, чтобы новая, неожиданная трусость свирепого капитана огорчила его команду. Флибустьеры отлично видели, что неравный бой с двумя прекрасно вооруженными военными кораблями едва ли сулит победу, по крайней мере цена ее может быть слишком велика, а если шхуна получит новые повреждения, то уже не сможет быстро уйти от преследования. С приходом грозы шторм, как ни странно, не усилился, скорее, напротив, стал стихать, значит, выход в море был в любом случае не опаснее сражения, и пираты охотно повиновались команде.

Новый залп, данный флагманским шлюпом, не догнал спасавшуюся бегством шхуну, а выйти, в свою очередь, из бухты и начать преследование лейтенант Мейнард не решился. Второй корабль, получивший серьезные повреждения, лишившийся мачты, пришлось бы оставить, его собственное судно тоже не осталось невредимым и в бурю должно было уступить «Рыбе-меч» в быстроходности, значит, риск был не оправдан.

Отпустив проклятие, едва ли менее злобное, чем вырвавшееся только что у Черной Бороды, командир флагмана, лейтенант королевского флота Роберт Мейнард приказал судам причаливать, с тем чтобы как можно скорее привести их в порядок.

Он еще надеялся, что «Рыба-меч» не сможет уйти далеко и поутру они отыщут ее где-то поблизости, на панамском побережье.

Отыскать Тича Мейнарду не удалось ни поутру, ни за наступивший день, ни за весь следующий. Хоть пират и не надеялся найти надежное и долговременное убежище на панамском побережье либо на островах Карибского моря, он тем не менее знал еще несколько мест, в которых на два-три дня ничего не стоило укрыться. Дольше не следовало: возле этих берегов он слишком долго разбойничал, и слишком многие местные жители, от губернатора до простых рыбаков, имели причины его ненавидеть. Он ухитрился стать врагом даже нескольких здешних индейских племен — раза три при высадке на берег его лихие молодцы, перепившись, крали из индейских селений женщин и убивали бросившихся на выручку мужчин.

Тем не менее, пользуясь низкой посадкой лишившегося балласта судна, Черная Борода уже наутро вошел в устье небольшой речушки, прекрасно укрытой от взглядов с моря длинной прибрежной косой. Густые заросли акации и тростника создавали впечатление, что коса отделяет от моря небольшой, узкий залив, и нужно было подойти к берегу очень близко, чтобы догадаться о присутствии речки. Она была глубоководна лишь в самом устье да мили на две вверх по течению, но во время сильных весенних дождей часто выходила из берегов, поэтому в ее пойме не было никаких поселений.

Кроме сломанных рей и небольшой бортовой пробоины, «Рыба-меч» не получила серьезных повреждений. Другое дело, что на берегу, заросшем в основном мелким кустарником, трудно было найти подходящий материал для ремонта, но пираты нередко оказывались в подобных ситуациях и умели из них выпутываться.

Несколько человек были отправлены вверх по реке в поисках древесины, другие занялись восстановлением запасов пресной воды и балласта, трое или четверо, ухитрявшиеся пить меньше других, то есть сохранявшие твердость руки, достали припрятанные в трюме арбалеты и занялись охотой на чаек, в изобилии круживших над устьем, где шныряло много мелких рыбешек. Охотились пираты и на водяных крыс — их в реке водилось немало. Стрелять из ружей и пистолетов, дабы не поднимать шума и не выдавать своего присутствия, было запрещено, но арбалеты легко помогли снабдить команду «Рыбы-меч» свежим мясом. Ко всему этому неизменно добавлялся ром, единственный груз, кроме пороха, который Черная Борода запретил выбросить за борт, дабы вернуть шхуне плавучесть.

Что до капитана, то он вполне дал волю ярости, уже не имевшей предела: за последние пару месяцев он потерпел целых два поражения и дважды показал сперва одной, а теперь уже второй, новой своей команде ничем не объяснимые страх и малодушие. Все это совершенно вывело Роберта Тича из того относительного равновесия, которое он мог сохранять, видя, что его боятся как собственные сподвижники, так и другие пираты, а более всех боятся враги. И вдруг это равновесие не просто рухнуло, но рухнуло с треском, лишив Черную Бороду какой бы то ни было уверенности в будущих победах.

В первый день Тич дважды опустошил свою флягу, выпив не менее галлона[28] ромово-пороховой смеси. Он пришел в полное неистовство и, презрев собственный запрет, устроил стрельбу по водяным крысам, не убив, впрочем, ни одной, пытался подстрелить и кого-то из своей команды, заставив всех благоразумно попрятаться, а потом с безумной бранью носился по палубе, круша палашом все, что ни попадалось на пути. Такого раньше не случалось: к своему кораблю Черная Борода, даже будучи пьян, относился всегда бережно. Пираты лишь переглядывались и старались быть подальше от беснующегося предводителя.

На другой день Тич отсыпался, не слыша даже стука топоров и молотков: команда занималась восстановлением сломанных рей и ремонтом пробитого борта. Пиратов не остановил страх перед возможным гневом капитана, если тот вдруг да проснется: приходилось спешить, больше трех дней прятаться в устье реки было рискованно. А ведь еще предстояло сперва вывезти на прибрежную косу бочки с водой и новый балласт: если загрузить «Рыбу-меч» там же, на речной стоянке, она сядет килем на мелкое речное дно, и ее будет уже не сдвинуть с места.

К вечеру второго дня дежуривший у выхода из устья реки матрос приметил плывущую вдоль берега индейскую пирогу, а в ней — двоих мужчин, одетых явно по-европейски. Вглядевшись, пират узнал их и, мастерски заправив в рот четыре пальца, пронзительно засвистел.

Плывущие обернулись.

— Эй! — закричал дежурный, ради такого дела презревший соблюдение тишины (все едино, весь день приходилось чинить посудину!). — Эй, парни! Марк! Пьер! А ну-ка гребите сюда! Я-то думал, вас и в живых нет!

— Это ты, что ли, Уилл Кенти? — крикнул тот, кого звали Марком, смуглый крепыш лет тридцати. — Вот уж повезло так повезло! Не найдя «Рыбешку» в бухте, мы, право, подумали, что вас всех перебили или зацапали!

— Как же, думайте! — хохотнул довольный Уилл. — Не так прост наш капитан, чтобы попасть на удочку к белым перьям! Давайте, давайте сюда!

Пирога вскоре вошла в пролив между прибрежной косой и речным устьем, и вновь прибывшие выпрыгнули на берег. Караульный, задав пару вопросов и получив на них ответы, указал товарищам, где стоит корабль, после чего те снова взялись за весла, чтобы подняться вверх по течению, а Кенти остался на своем посту.

Роберт Тич продрал глаза уже на закате, хватил пару хороших глотков из заветной фляги, чтобы, чего доброго, не проснуться трезвым, и, поднявшись с пола своей каюты (кровати он в минувший вечер почему-то не нашел), вышел на палубу, будучи мрачнее тучи.

К нему подошел помощник и доложил:

— Вернулись Марк Стенли и этот наш француз, никак не запомню, Поль он или Пьер.

— В самом деле? — не то удивился, не то обрадовался Тич. — Так давай обоих сюда!

Тот и другой пираты явились перед капитаном, и он, оглядев их, спросил:

— Почему вы живы, мерзавцы? Я спрашиваю, почему вы оба живы?! Я ведь вижу, что покончить с Черным Алмазом вам не удалось, так какого же дьявола вас не убили?!

— Погодите, капитан! — Марк был не трусливого десятка, а потому осмелился перебить Тича. — Во-первых, вы поручили это дело мне, а Пьер должен был ждать меня в гавани, в устье Блэк-Ривера, чтобы, в случае чего, сообщить о моей неправедной кончине… Он и ждал, причем ждал дольше, чем ему было приказано: не поверил, шельмец, будто Марка Стенли можно так легко укокошить. А я с трудом выбрался из ловушки, в которую угодил. И если вы выслушаете меня, а не снесете голову саблей, то, полагаю, будете довольны, что не стали спешить.

— Ты так думаешь, тухлая медуза? — прорычал Тич, не снимая ладони с рукояти сабли, но и не спеша ее вытащить. — Тогда расскажи, как было дело.

— А дело было так, — сказал Марк. — Мы добрались до нужного порта Ямайки на торговом судне, высадились, и Пьер отправился в трактир, а я решил для начала осмотреть улицу, на которую выходит ограда тамошнего губернаторского дома.

— На коего дьявола тебе сдался губернатор? — резко перебил Черная Борода.

— Да губернатор там не живет, капитан! — хохотнул Стенли. — Он давным-давно сдает свой домик пиратским предводителям. Вам, не в обиду будь сказано, возможно, и не сдал бы, чтобы не наживать неприятностей, а вот этот самый Алмаз у него остановился не в первый раз. Я решил пройтись взад-вперед, чтобы поглядеть, как сподручней будет взобраться вечером на ограду и проникнуть в сад. И что ж вы думаете? Иду за повозкой с маисом, которая катит из тамошнего монастыря к тамошней же плантации: этих повозок было несколько, их сопровождали пеоны, и вряд ли они даже обратили на меня внимание — ну, идет человек и идет. И вдруг — калитка в ограде отворяется, и выходит сэр Рональд Черный Алмаз вместе с каким-то старикашкой-монахом! Я чуть не подскочил от восторга! Это ж надо, он сам на меня вышел! Сам! Оставалось только разрядить в него пистолет и бежать сломя голову. Я приготовился это сделать. И момент был удобней некуда: капитан как раз вздумал благословиться у монаха. Тот поднял руку над его головой, а я поднял пистолет. Но старикан вдруг ка-ак толкнет Алмаза — тот так и свалился на колени. Ну, пуля моя, само собой, мимо! Алмаз вскакивает, бросается ко мне, я понимаю, что бежит он очень быстро, значит, мне не уйти, и хватаюсь за нож. И тотчас получаю такой удар по голове, что падаю, будто сноп. В глазах потемнело, и я ничего не успел понять.

— И что же такое тебя стукнуло? — уже едва сдерживая злость, спросил Тич. — Небо не снесло твоих грехов и упало на твою башку?

— Почти что так, почти что так, капитан! — воскликнул Марк. — Оказалось, это монашек настолько ловко запустил в меня своей палкой. Вроде бы клюка и клюка, такие всегда носят стариканы, которым ноги уже плоховато служат. Но глаз у богомольца оказался верный, да и рука не подкачала. Словом, тут же выскочили пираты Черного Алмаза, скрутили меня и потащили в дом. Принялись допрашивать, и я понял: церемониться они не будут. Кто меня послал, им было ясно, даже вопроса этого я не услышал. Но зато приступили с другим вопросом: где, мол, сейчас скрывается Черная Борода? А где он скрывается? Я-то знал про бухту, куда мы должны были приплыть после того, как сделаем дело. Но помнил и о том, что надо сказать, если вдруг попадусь. И ведь попался — вот оказия! Ну, сообщил, что «Рыба-меч» ушла в сторону Багамских островов и вы, капитан, собираетесь там скрываться. Поверили, нет ли, уж и не знаю. Заперли меня в подвале и пообещали, что наутро повесят. Весело мне было, как вы думаете?

Роберт Тич слушал рассказ Марка Стенли, не выпуская рукоятки сабли. Он доверял Марку — тот был одним из немногих, кто уцелел из команды «Отмщения королевы Анны», причем его Черная Борода в тот вечер поберег, оставил при себе, на втором судне, не отправив в погоню за «Черным алмазом». Стенли был ему предан, настолько предан, что капитан, отправляя его с приказом уничтожить Рональда Черный Алмаз, даже сказал, где потом следует искать «Рыбу-меч». Но тем, кто мог схватить Марка, тот должен был поведать историю о Багамских островах. Багамы лежали почти на пути к Бермудам, и вздумай Черный Алмаз через какое-то время проверить, где видели судно Тича, сведения Стенли могли подтвердиться. Вряд ли «Рыба-меч» прошла б совсем не замеченной через Панамский перешеек, едва ли ухитрилась бы не сделать стоянку в Сан-Доминго[29] либо где-то поблизости, так что какие-то известия враги Тича так или иначе могли получить. Но потом след должен был потеряться. Для этого и нужно сначала отправить преследователей вроде бы по верному пути. Пускай уйдут в сторону и шарят по всем рифам и по всем портам Багамского архипелага. В конце концов, на Бермудах Черная Борода тоже не собирался сидеть целый век — можно отправиться еще дальше, на север, либо, в конце концов, если б шум утих, через годик вернуться в Карибское море. В возвращение Тич почему-то не верил, но никому и ни за что в этом не признался бы…

— И как же тебе удалось от них уйти? — спросил он Марка.

— Ну, как, как? Я выкарабкивался из подобных историй уже не раз. Приметил на полу в подвале осколки стекла, одним из них перерезал веревку на руках, потом развязал ноги. Решетка на окошке была деревянная и не очень прочная — мне понадобилось меньше часа, чтобы ее расшатать. Боялся, как бы в саду не оказалось собак. Но их не было! Вот так и спасся.

— Если все, что ты рассказал, правда, — Тич пристально смотрел в глаза Марку, но тот не отвел взгляд, скорее всего не врал, — если это правда, то убивать тебя вроде бы и не за что! Попался ты, как последний идиот, но выбирать мне не из кого — умных что-то не видать… Ладно, подумаю, что с тобой делать. А пока…

— А пока, — вновь, на этот раз очень твердо проговорил пират, — я прошу вас выслушать меня с глазу на глаз.

— Это зачем? — не понял Черная Борода.

Стенли усмехнулся, бросив быстрый взгляд на стоявшего рядом Пьера, на еще нескольких пиратов, слушавших его рассказ с искренним интересом, и сказал, понизив голос настолько, чтобы услышать его мог только Тич:

— Это затем, чтобы вы, капитан, сами решали, что делать с сокровищами, которые, возможно, почти у вас в руках.

Черная Борода внимательно вгляделся в лицо Марка. Нет, тот говорит вполне серьезно. Да и кому же взбредет в голову шутить с Робертом Тичем, тем более если речь идет о деньгах?

— Пошли!

Он кивнул Стенли, и тот зашагал следом за ним в капитанскую каюту. Когда они вошли. Черная Борода запер за собой дверь и, заглотив еще не менее пинты[30] пороховой смеси, повернулся к Марку:

— Ну?

— Когда я выбрался из подвала губернаторского дома, — по-прежнему очень тихо сказал Стенли, — я стал пробираться к ограде. Идти пришлось возле огромной террасы, которая идет вдоль всего первого этажа. И вдруг я услыхал голоса. Говорили именно на террасе. Я, вслушавшись, понял, что говорят меж собой капитан Черный Алмаз и кто-то из его моряков. Он называл его Генри. Даже вроде бы «дядя Генри». И голос у этого моряка был немолодой.

— Да какое мне дело, дядя он ему или тетя?! — взъярился Тич. — Говори о деле. Что был за разговор и почему ты мне о нем сообщаешь?

— Да потому, капитан, что речь-то шла о сокровищах самого Моргана!

— Что-о-о?! — В какой-то момент Тичу показалось, что с него слетает хмель, и он поспешно вновь сунул в рот горло фляги. — Ты соображаешь, что говоришь, морская капуста тебе в глотку? Об этих сокровищах никто ничего знать не может! Или я б уже выпотрошил того, кто проведал об этом кладе, но правду бы у него выведал!

Марк сделал большие глаза, как бы прося капитана не говорить так громко. Потом прошептал:

— Этот старый моряк вроде когда-то плавал с Морганом. Я так понял из его слов. И зовут его… Он ведь говорил, как его зовут. Вот! Он сказал: «Не будь я Генри Бэкли!»

— Бэкли?! — Черная Борода при всей его грузности так и подскочил. — Бэкли, ты сказал?! Крабьи потроха! Да ведь это же бывший штурман старины Моргана! Неужто он жив?

— Но я ведь слышал его голос, — резонно заметил Марк.

— Ну, так пускай меня проглотит кит! Этот штурман и впрямь может знать секреты великого пирата…

Тич поспешно подошел к двери, проверил, надежно ли она заперта, и, толкнув Стенли на стул, сел рядом, так что их головы почти соприкоснулись лоб в лоб, и Марк едва не задохнулся от ромово-порохового «аромата».

— А теперь, — глухо проговорил Тич, зловеще сверкая своими будто вдавленными в череп глазками, — а теперь рассказывай мне слово в слово, что такое они говорили!

Вот уже второй день лейтенант военно-морского флота Роберт Мейнард почти не смыкал глаз. Два находившихся в его распоряжении шлюпа шли полным ходом, благо ветер все время дул попутный, однако Мейнарду казалось, что они безнадежно опаздывают.

После неудачи, которую он потерпел в бухте на панамском побережье, когда Тич был, казалось, уже в его руках, но вновь сумел избежать возмездия, лейтенант просто потерял покой. Как можно быстрее приведя свои корабли в порядок, он буквально обшарил все побережье, но не нашел убежища пирата. Тот мог, конечно, проскочить через Панамский перешеек — не так он узок, чтобы корабль Тича наверняка был замечен. И если флибустьер уже в Карибском море, искать его будет втрое труднее. Да и Карибское море далеко не единственное место, в котором Черная Борода может укрыться. Он награбил достаточно сокровищ, чтобы на долгое время прекратить свои «подвиги» и затаиться. Правда, буйный нрав едва ли позволит Тичу оставаться совсем уж незаметным, но тогда обнаружит и, возможно, уничтожит его любое военное судно, которое окажется вблизи нового пристанища пирата. От назначенной за его голову награды Адмиралтейства вряд ли кто откажется. А Роберт Мейнард хотел во что бы то ни стало свести счеты с Тичем сам, своими руками!

Когда-то знаменитый пират сломал и перевернул всю жизнь молодого офицера, в одночасье Роберт потерял все, чем дорожил, чего добивался, всех, кого любил. И месть заставляла его все эти годы неотступно желать новой встречи со своим кровавым тезкой…

В глубине души Мейнард не мог не страшиться этой встречи, но знал, что не отступится ни за что!

Письмо, которое он получил, вернувшись после трех дней безуспешных поисков в Кингстон[31], где он служил последние два года, изменило все планы лейтенанта. Он и сам удивлялся, отчего поверил этому письму? Оно скорее походило на ловушку. Или на шутку кого-то из товарищей-офицеров, решивших подтрунить над попавшим впросак охотником за пиратами. Если это вообще не было чьим-то безумным бредом.

Аккуратно сложенный и запечатанный небольшой печатью лист принесли ему из береговой охраны. Сказали, что доставил послание какой-то молодой матрос, а от кого оно, не сообщил. Мейнард удивился, однако сломал печать и развернул лист. Всего несколько строк, написанных твердым мужским почерком:

Подписи не было.

Первой явившейся у Мейнарда мыслью было показать послание военному коменданту порта. Но тотчас молодой офицер себя одернул: что о нем подумают? Если верит таким вот шуткам, то или спятил от досады, что упустил Черную Бороду, или всегда был дураком… А может, комендант и поверит или хотя бы сможет предположить, что письмо правдиво. Но тогда он прикажет Мейнарду оставаться в порту, к Санта-Каталине отправится сам. Кто же упустит возможность, пускай даже и призрачную, отыскать легендарный клад, о котором за полвека сложили столько сказок, что завидно стало б любой Шехерезаде? В конце концов, а что, если Тич и в самом деле нашел след моргановских сокровищ? Другое дело, что искать клад на Санта-Каталине, принадлежащей Испании, официальное лицо, каковым был военный комендант, едва ли может. Но если сокровища найдет Тич, то их можно потом конфисковать, и пускай испанцы доказывают, что пират добыл эти богатства в испанских, а не в английских водах!

«Нет! — решил про себя лейтенант. — Черная Борода мой, я никому не уступлю права повесить на рее его безобразную башку! Ну, а если найду еще и сокровища, то уж не обижу ни себя, ни английскую казну!»

Он сообщил начальству, что получил известие о возможном местопребывании знаменитого пирата, и, вновь снарядив суда, покинул Кингстон, полный нетерпения и самых дерзких надежд.

Но по мере того, как его быстроходные шлюпы шли к цели, мысли Мейнарда становились все мрачнее и мрачнее. Он не мог даже предположить, кто написал это загадочное письмо. И почему именно ему? Этот человек должен был хорошо знать, как много значит для него возможность покарать пирата Роберта Тича. И, возможно, даже вероятно, у автора письма свои счеты с Черной Бородой? А если так, то какая роль уготована в этом сведении счетов ему, лейтенанту Роберту Мейнарду?

Ну, а если это вообще хитрая уловка самого Тича? Кто-то из его подручных передает «приманку», чтобы Мейнард пустился в путь через все Карибское море, через Панамский перешеек, в то время как Черная Борода, потирая руки, преспокойно уплывет куда-нибудь, на Багамский архипелаг, а то и еще дальше? И, чтобы ловушка сработала наверняка, придумана история с сокровищами капитана Моргана! Вот уж приманка так приманка! А к чему тогда новолуние? Что за бред? Или просто желание подшутить над Мейнардом, к которому Черная Борода тоже не питает теплых чувств?

Но, с другой стороны, разве один лишь Мейнард участвует в поисках проклятого флибустьера? Разве только его суда ищут в самых разных уголках вест-индийских колоний Англии зловещую «Рыбу-меч»? Не всех же своих преследователей Тич будет отсылать к острову Санта-Каталина?

«А может, негодяй отправил письмо властям Панамы и сообщил, что английские военные суда собираются вторгнуться в испанские воды с целью нападения на Панаму? — думал лейтенант. — Ну, нет, это вряд ли! Испанцы не полные дураки и не поверят, будто два каких-то шлюпа собираются объявить им войну!»

Так или иначе, но Панамского перешейка шлюпы «Король Георг» и «Вечерняя звезда» достигли к назначенному времени — до двадцатого ноября, до новолуния оставались всего сутки.

Остров Санта-Каталина, к которому шлюпы подошли днем, был невелик, и расположенную на нем крепость вряд ли можно было назвать мощным укреплением. Полвека назад ее без потерь захватил Генри Морган, но испанцы, восстанавливая потом свою «твердыню», не сочли необходимым делать ее намного сильнее, справедливо решив, что лучше уж надежнее укрепить Панаму — для Моргана Санта-Каталина была тогда лишь плацдармом для последующего нападения на столицу.

С берега к кораблям подошла шлюпка, и испанский офицер, вежливо, но настороженно осведомился: что делает вблизи их крепости английский морской флот? Он так и сказал на самом чудовищном английском: «морской флот»!

Едва сдерживая смех, молодой офицер пригласил испанца подняться на борт флагмана и показал королевскую грамоту, удостоверявшую, что он, лейтенант Роберт Мейнард, имеет приказание преследовать и уничтожить известного пирата Роберта Тича по прозвищу Черная Борода, который, очень вероятно, может находиться вблизи испанских берегов.

Испанец, едва увидав имя флибустьера, которого его соотечественники проклинали уж никак не меньше, чем англичане, сразу перестал испытывать в отношении Мейнарда какую бы то ни было неприязнь. Он только осведомился, понадобится ли ему поддержка испанских военных судов. На это лейтенант ответил, что далеко не уверен, отыщет ли судно пирата именно здесь, возле Панамского перешейка, вначале нужно хотя бы напасть на его след.

Шлюпы беспрепятственно обогнули остров, и Роберт испытал новое сомнение и разочарование. Санта-Каталина была наполовину безлюдна, но представить себе, что где-то здесь, вблизи восстановленной после набега Моргана крепости, спрятан клад огромной ценности, казалось безумием. А если это так, то как собирается Тич взять эти сокровища? Уж не станет ли вслед за Морганом брать Санта-Каталину приступом? Если так, то вполне можно прийти испанцам на помощь — ведь пока у Англии с Испанией мир. Но лучше помочь им тогда, когда пираты уже найдут то, что искали…

Мейнард рассуждал таким образом, а сам все больше и больше злился на себя. Как можно было поверить, что легендарные сокровища спрятаны чуть ли не на самом видном месте?

«А с другой стороны, — утешал себя лейтенант, — возможно, что и Черную Бороду обманули таким же точно образом? Возможно, тот, кто писал письмо, устроил ловушку не мне, а как раз Тичу? В любом случае нужно отойти подальше в море, чтобы не злить испанцев и не вызывать их подозрений, а с вечера подойти ближе и ждать «Рыбу-меч».

Шлюпы отошли от острова, и почти сразу с «Вечерней звезды», которая шла впереди флагмана, послышался крик вахтенного:

— Эй, на «Георге»! Впереди корабль!

Лейтенант бросился к носу корабля, на ходу вытаскивая свою подзорную трубу. Да, сомнений не было: навстречу им, распустив паруса, шел корабль. Но одного взгляда в трубу хватило, чтобы убедиться: это не «Рыба-меч».

— Не шхуна, а бриг! — разочарованно проговорил Мейнард. — Под английским флагом. И с какой-то странной блестящей штуковиной под бушпритом.

Корабли сближались. Незнакомый бриг явно не только не собирался уйти от встречи с военными судами, но намеренно шел на сближение.

— А не пираты ли это? — предположил штурман «Короля Георга». — Что-то по описанию очень смахивает на известный всем «Черный алмаз»!

Мейнард лишь досадливо пожал плечами. В другое время он не упустил бы случая захватить знаменитого и загадочного флибустьера, но упускать из-за него Тича не входило в планы лейтенанта.

Между тем с брига махнули белым платком и почти сразу спустили шлюпку. По мере того как она подходила к флагману, Роберт со все большим интересом рассматривал стоявшего на ее носу человека. Строгая черная одежда, статная, хотя и не очень высокая фигура, да скорее всего это тот самый пират, о котором в последние два года говорят едва ли не больше, чем о Черной Бороде.

— Лейтенант Мейнард! — донесся со шлюпки сильный, почти повелительный голос. — Мне нужно с вами поговорить! Это я прислал вам письмо в Кингстон. Меня зовут Рональд Черный Алмаз.

— Не могу сказать, что безумно рад встрече! — отозвался лейтенант. — Удивлен, пожалуй… Хотите подняться на борт?

— Но вы же ко мне в шлюпку не спуститесь! — умело скрыв насмешку, ответил пират. — Спустите лестницу, я поднимусь один.

— И даже не потребуете гарантий вашей безопасности? Вы не забыли, что указом короля, пираты, до пятого сентября нынешнего года не сдавшиеся английским властям, объявлены вне закона?[32]

— А разве раньше наши действия признавались законными? — ответил вопросом на вопрос сэр Рональд. — Вот уж, не знал! Я не требую никаких гарантий, сэр, гарантией будет только ваше слово офицера. И, поверьте, вам очень выгодно принять меня и выслушать.

Мейнард раздумывал всего несколько мгновений.

— Причаливайте и поднимайтесь на палубу! — крикнул он. — Даю слово, вы будете здесь в безопасности.

Спустя несколько минут капитан флибустьеров взошел на борт королевского шлюпа. Остановившись прямо против командира корабля, он вдруг рассмеялся:

— А ты мало изменился. Ну, здравствуй, Роберт!

Изумление лейтенанта длилось одно мгновение, сменившись в следующий миг… еще большим изумлением! Сэр Рональд снял шляпу, поклонился и выпрямился, спокойно глядя в лицо офицеру.

— Вероника?!

— Ну вот. Значит, и я мало изменилась.

Сперва он не знал, что делать. Потом рванулся, собираясь обнять свою бывшую невесту, но его остановил повелительный жест ее руки.

— Все потом, Роберт. Видишь, солнце садится? Значит, вскоре здесь появится тот, кого мы оба с тобой ищем. Я специально вызвала тебя сюда, потому что Тич однажды ушел от меня. И от тебя тоже. Надеюсь, вдвоем мы его не упустим.

— Надеюсь! — нахмурился офицер. — Но почему ты?..

— Почему я пират? А почему ты военный? У нас по-разному сложились судьбы, дорогой мой. И сейчас не до того, чтобы это обсуждать. Почему же ты не спрашиваешь, действительно ли здесь спрятаны сокровища капитана Моргана?

Роберт рассмеялся:

— Ну, я и так уже понял, что сокровищ здесь нет!

— А вот это зря. Они здесь есть.

Мейнарда словно окатило горячей волной.

— Но… Где?

Теперь рассмеялась Вероника.

— Не так давно, рассказывая мне историю этого клада, дядя Генри… помнишь ведь старика штурмана Генри Бэкли? Знаю, что помнишь. Так вот, он спросил меня, где бы я спрятала заметный предмет, если вокруг нет никакого укромного места. И я сказала, что положила бы его на видном месте, но среди похожих на него предметов.

— Разумно, — кивнул Роберт. — Но…

— Посмотри-ка вон туда! — Она указала рукой на темную, неровную гряду, поднимавшуюся из воды. — Это — гряда рифов. Существующее в этих местах течение нагнало туда груды всякого мусора: бочки, ящики, старые, продырявленные лодки, ломаные весла. Видишь?

— Вижу. — Он вновь пожал плечами. — Ну, так и что? Не хочешь же ты сказать… Силы Небесные! — вдруг вскрикнул молодой человек.

— Дошло? — Леди Дредд продолжала смеяться. — Да, если среди этих груд ящиков и бочек опустить в воду другие ящики и бочки, никто этого даже не заметит. Даже, если это сделать среди бела дня: местным властям морская свалка даже на руку — она хорошо защищает побережье от волн. А то, что часть ящиков и бочек тщательно просмолены, вряд ли кто-то обратит внимание. Да и не собирался Генри Морган оставлять свои сокровища в воде очень уж надолго — он же не думал, что проживет чуть больше пятидесяти лет. Так что, полагаю, золото и побрякушки там. Вначале мне хотелось поймать Тича на «пустышку» — послать к нему дядю Генри, чтобы тот придумал историю какого-то мудреного тайника, так, чтобы Тич на это купился. Однако было страшно рисковать жизнью старого друга. Это во-первых. Во-вторых, у Черной Бороды чутье, как у шакала: он мог почуять ложь. Значит, нужно было подманить его настоящей приманкой. И в-третьих, судьба сама все устроила, как мне надо. Тич послал одного из своих головорезов, чтобы тот меня убил. Но бандит попался. А дальше все было просто: оставить немного битого стекла в подвале, куда мои матросы заперли пленника, расшатать решетку в окне подвала и, когда караульный сообщил, что пленник сбежал и крадется к ограде мимо террасы моего дома, заговорить с Бэкли об этом самом кладе.

— Невероятно! — вырвалось в Мейнарда. — Ты — просто дьявол в человеческом обличии!

— Любая женщина — дьявол, — спокойно проговорила леди Вероника. — К счастью, не все женщины об этом знают.

— Ну, а новолуние?

Она снова весело расхохоталась.

— Ага! И ты попался! Новолуние понадобилось, во-первых, чтобы знать наверняка, когда «Рыба-меч» сюда пожалует. И, во-вторых, для такого суеверного урода, как Тич, это сообщение добавило достоверности. Нормальный человек, наоборот засомневался бы, а этот нет — влип всеми четырьмя лапами. Есть и еще одна штука, связанная с положением луны, но это уже не так важно. Ну что? Ты готов драться?

— Да! — воскликнул лейтенант, и его глаза мрачно сверкнули. — И теперь, клянусь, или я, или он!

— Или мы, или он, Роберт. Видишь, я готова поделиться с тобой славой. Тем более что мне она не нужна. Нужно только твое обещание, что, независимо от того будет покончено с Тичем или нет, моя команда покинет эти места беспрепятственно. Даешь слово? Или «Черный алмаз» уйдет отсюда без меня. Я в любом случае останусь.

— Даю слово, — твердо сказал Мейнард. — Неужели ты могла подумать, что я?…

— Роберт, позволь, я буду думать то, что мне думается. Я ведь уже сто раз не та девушка, которую ты знал и, наверное, любил. А теперь нам нужно увести корабли за дальнюю оконечность рифов — оттуда не будет видно даже мачт. Когда «Рыба-меч» причалит, мой корабль пойдет на абордаж, а вы будьте готовы напасть следом. Перед тем как мы соприкоснемся со шхуной, можно успеть угостить ее пушечными залпами.

Вероника сделал уже шаг к веревочному трапу, но Роберт вдруг решился, догнал ее и схватил за руку.

— Постой! Прежде чем начнется бой… Мы ведь можем погибнуть, верно? Но я не хочу предстать перед Господом, не сказав тебе…

Девушка снизу вверх спокойно и грустно смотрела в лицо Мейнарда, и тот вдруг понял, что говорить уже ничего не нужно.

— Ты не сказал мне, каким образом Роберт Тич тогда, три года назад, узнал, что в порту Чарлстона стоят корабли с богатыми пассажирами и на каких именно кораблях они находятся? Так?

Он пошатнулся, помертвел, схватившись рукой за фальшборт, чтобы не рухнуть на палубу — у него вдруг подкосились ноги.

— Я не думал, что это может погубить адмирала! — выдохнул Роберт, сжимая руку Вероники с такой силой, что, возможно, ей было больно, но она не повела и бровью. — Я хотел только отдать карточный долг этому паршивцу — племяннику губернатора! В нашем городе жил один купец — он постоянно доносил пиратам, кто, что и сколько привозит в порт, чем можно поживиться, когда тот или иной корабль выйдет в море. Но, конечно, купец не знал и не мог знать, на каких кораблях находятся те пассажиры и сколько в городском банке золота. Он сказал, что Черная Борода заплатит за эту информацию огромные деньги.

— И ты их получил?

— Да.

Роберту было бы легче, если бы лицо девушки исказилось гневом, если б она схватилась за висевшую у ее пояса саблю. Но она смотрела со все той же горестной грустью.

— Я догадалась об этом совсем недавно, Роберт, — сказала леди Дредд. — Когда узнала, что ты жив, сперва просто страшно обрадовалась. А после подумала, что ты был одним из немногих, кто все это знал. И перед тем мне рассказали, какую огромную сумму ты проиграл в карты. Я еще думала, как попросить отца ссудить тебе эти деньги… Хотя, возможно, у него и не нашлось бы столько.

Он молчал, отвернувшись.

— И потому ты так встревожился, когда отец задумал взять Тича живым, чтобы предать суду, — продолжала Вероника. — Ведь его бы спросили, от кого он получил сведения, верно? И когда стало ясно, что отец не отступится от своего намерения, ты передал Черной Бороде предупреждение, чтобы он уходил из своей бухты-тайника? Так? Тебе не пришло в голову, что вместо бегства Тич придумает засаду?

— Нет! — со смешанным чувством ужаса и ярости воскликнул Мейнард. — Богом клянусь — нет! Это уже не я… Я не предупреждал пиратов и не знаю, какой Иуда это сделал!

— Слава богу!

В голосе, во взгляде, в движении, которым Вероника осенила себя крестом, было такое неимоверное облегчение, что на миг у Роберта отлегло от сердца. Значит, больше всего она боялась именно этого.

— Ты мне веришь?! — Он вновь крепко сжал ее руку.

— Верю, Роберт. И еще раз скажу: слава богу!

— Я хотел быть рядом с адмиралом Дреддом в бою, — проговорил лейтенант тихо. — Но собирался застрелить Тича, чтобы скрыть мою тайну. Во всем остальном — уже не моя вина. Хотя вины и так более чем достаточно! Я ведь даже предположить не мог, что этот выродок обстреляет порт, что потом устроит эту западню… Все эти годы я чувствовал себя преступником. Ты будешь права, если просто меня пристрелишь!

— Ну, тогда уж, кто кого! — вздохнула леди Дредд. — Ты говоришь с пиратом, Роберт. И вновь совершаешь преступление, не собираясь сдавать его властям.

— Сдам другого! — сквозь зубы отрезал офицер. — Ну, так что же? Пора по местам?

— Пора. Только не забудь спустить паруса. Их могут заметить. Поднимешь только, когда «Черный алмаз» появится из-за рифов. Удачи!

«Рыба-меч» появилась тогда, когда ее и ожидали — едва налитый светом диск полной луны взошел из-за горизонта, как темный силуэт шхуны нарисовался на его фоне. Шхуна шла на всех парусах. Вот она сблизилась с темными грудами, торчавшими меж скал, вот развернулась, собираясь пришвартоваться.

— А как он найдет именно то место? — шепнул Джулиан Рей на ухо Веронике. — Тут можно неделю копаться во всяком хламе?

— Можно! — кивнула она. — Ну, а новолуние-то на что понадобилось, как думаешь? Вон, возле того рифа лежит на боку разбитый барк. Хорошо, что дядя Генри его запомнил. Так вот. Черная Борода думает, будто лунная дорожка должна коснуться этого барка, и тогда по ней нужно двигаться до следующего рифа, а у его подножия и есть клад.

— Мудрено! — присвистнул Рей. — Но, знаете, сэр: я ведь тоже мог бы во все это поверить… Как задумаешься, сколько здесь может лежать всякого добра. Оно точно здесь?

— Почти наверняка. И почти наверняка бочки и ящики с сокровищами густо вымазаны смолой. Но наша цель — вначале поквитаться с Тичем.

— Этого все хотят, если не меньше вашего, капитан, то уж точно всей душою! — проговорил стоявший позади капитана и помощника старый штурман. — Однако нам пора ставить паруса: «Рыба-меч» уже обогнула скалу со старой баркой. Сейчас она окажется в узком заливе между рифами, вот тут-то и надо ее запереть!

— Ставь паруса! — возвысила голос Вероника. — Вперед!

Дальнейшее было похоже на очень красивый и очень страшный сон. Черный бриг со сверкающим, как настоящий бриллиант, носовым украшением летел по низким пенистым волнам, окутанный серебром пронизанных луной облаков. Казалось, что именно летит, едва касаясь воды.

Со шхуны его увидели. Более того, скорее всего ждали: Роберт Тич не сомневался, что коль скоро капитан Черный Алмаз собирается взять сокровища Моргана, то сделает это уже в ближайшее полнолуние, а значит, они столкнутся возле острова Санта-Каталина.

И впервые за долгое время почти суеверный страх к капитану Черный Алмаз, который пророчества старой гадалки Джудиты с острова Ямайка внушили Роберту Тичу, отступил перед жаждой, веками подавлявшей в миллионах душ все самые сильные чувства, — жаждой золота.

В лунном сиянии любой звук казался громче и сильнее, чем был на самом деле. И при этом звуки никак не влияли на замерший среди расплавленного серебра мир. Грохот двадцати бортовых пушек даже не заставил быстрее катиться волны, не поколебал дымчатые поля облаков, раскинувших крылья вокруг огромной, как призрак луны. Пушки выстрелили, дым окутал «Рыбу-меч» и… ничего не произошло! Действительно ничего, потому что ни одно ядро не попало в идущий полным ходом бриг. Заранее предвидя залп, Вероника приказала рулевому взять вправо. Но ответить пушки «Черного алмаза» не могли — для этого нужно было развернуться, а разворачиваться бриг не собирался. Поймав ветер, он все ускорялся и ускорялся, как будто идя на таран.

На «Рыбе-меч» успели перезарядить пушки, но дать новый залп не успели. Вынырнув из-за гряды рифов, всего в полутора сотнях ярдов показался шлюп «Король Георг». «Вечерняя звезда» подходила с другой стороны, не давая пиратам возможности выбраться из узкого пространства между рифами. Пушки «Георга» заговорили первыми, и несколько ядер угодили в левый борт «Рыбы-меч», разбив шесть или семь ее пушечных портов, не дав, таким образом, дать полный залп. Рулевой «Рыбы» попытался развернуть шхуну другим бортом, но в это время грохнули пушки «Вечерней звезды»…

— Ах, вот вы как! Вот как вы раскидываете кости, крабьи потроха!!! — загремел во всю силу легких Черная Борода. — И вы всерьез решили, что я вас испугаюсь?! Плевать я хотел на все гадания, предсказания и все ваши пророчества, гадалки, чертовки, бесовки и вся прочая нечисть! Третий грозовой бой, значит, будет для меня последним?! Так накаркала проклятая ведьма?! Гроза была, когда я грохнул адмирала, гроза была, когда мой корвет был потоплен невесть откуда взявшимся выскочкой! В третий раз гроза была, когда два корабля белых перьев застряли в бухте, а я из нее ушел! Ушел, слышите! А сейчас на небе ни облачка, грозе взяться неоткуда! И я вас не боюсь! Эй, парни! На абордаж!

— На абордаж! — как эхо прозвучал голос сэра Рональда.

Бриги шхуна сошлись, ударились друг о друга, как кони рыцарей на турнире, и по инерции стали расходиться в стороны. Но, не ожидая, пока они сойдутся вновь, капитан Черный Алмаз перелетел с борта на борт и, обнажив саблю, бросился к Тичу.

— Ну, Черная Борода! Ты не хотел со мной драться! Спрятался за свою команду, отдал на откуп свой корабль, и я пустил его ко дну! Теперь тебе придется принять бой, трусливая скотина!

На один-единственный миг Роберт Тич вдруг ощутил себя совершенно трезвым. И именно в этот миг ему показалось, что он узнал лицо стоявшего перед ним человека.

— Нет! — прорычал он, заслоняясь саблей и невольно отступая. — Нет, проклятый призрак! Ты не можешь быть адмиралом… Я бы подумал, что ты его сын, но у Дредда не было сына! Не бы-ло!

— Не было! — подтвердила Вероника. — Но на отцов бывают похожи не только сыновья.

Пираты «Черного алмаза» вслед за своим капитаном один за другим прыгали на палубу шхуны, и среди густого лунного серебра закипели битва. Но даже кровь в этом нереальном свете казалась не красной и даже не черной. Она тоже серебрилась, словно политая на палубу ртуть.

Сабли Вероники и Тича сталкивались с гулким лязгом, от них летели искры, дерущиеся, сойдясь грудь в грудь, вновь отскакивали друг от друга и опять сходились, кружась, меняясь местами, не произнося больше ни слова.

Вероника раз или два достала концом сабли своего противника, один раз он достал ее, но оба, казалось, не чувствовали боли.

Вдруг сабля леди Дредд с треском переломилась, в руке девушки остался обломок длиной не более четырех дюймов.

Черная Борода с торжествующим воплем кинулся на противника, однако Вероника уклонилась от удара.

— Что?! Все-таки этот бой будет мой, медузы рваные! — с торжеством завопил Тич.

— Не будет больше твоего боя!

Почти рядом хлопнул пистолетный выстрел, пуля угодила Черной Бороде в шею, и пират зашатался, однако не упал и вновь стал наступать на девушку, будто не видя лейтенанта.

Роберт Мейнард вытащил второй пистолет, но Вероника закричала:

— Нет! Он мой!

— У тебя сломалось оружие!

— Того, что осталось, вполне достаточно!

Леди Дредд уклонилась от направленного ей в голову удара и, нырнув под локоть Тичу, снизу вверх вонзила ему в горло то, что осталось от ее сабли.

Удар был наверняка смертельным, однако и после него Черная Борода еще продолжал стоять. Шатаясь, силясь утвердиться на ногах, он отступил на шаг и из последних сил вновь занес саблю.

Грохнул еще один выстрел, потом еще, и грузное тело наконец рухнуло на палубу, окруженное лужей блестящей в свете луны крови.

— Фу! Как видно, смесь рома и пороха и впрямь делает всякую нечисть особенно живучей! — с облегчением выдохнул Генри Бэкли и опустил оба пистолета.