В самом начале войны казалось, что Россия будет твердо придерживаться как традиций международного права, так и своей собственной практики и воздержится от определенных мероприятий против подданных вражеских государств на своей территории. Весьма важный циркуляр Министерства внутренних дел (МВД) от 26 июля 1914 г., направленный всем губернаторам, недвусмысленно устанавливал, что мирные «австрийцы и германцы, находящиеся вне всякого подозрения, могут оставаться в своих местах и пользоваться покровительством наших законов или выехать за границу»^{28}. В том же ключе выступили и «Русские ведомости», основываясь на анализе российских и международных мер во время предыдущих военных конфликтов и обещая, что права вражеских подданных не будут ограничены: «В отношении подданных неприятельского государства, застигнутых в момент объявления войны на неприятельской территории, никакие меры, которые ухудшали бы их личную или имущественную безопасность, абсолютно недопустимы: они пользуются полной охраной и находятся под покровительством законов страны, как и в мирное время»^{29}.

Если первоначальные декларации утверждали, что иностранные подданные будут оставлены в покое, то и первая в России полномасштабная массовая военная мобилизация также сопровождалась дружным хором заявлений с призывами о забвении национальных и социальных различий с целью объединения всего сообщества граждан для общей борьбы. В Высочайшем манифесте об объявлении войны Германии 19 июля 1914 г. царь призывал: «В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение царя с его народом и да отразит Россия, поднявшаяся, как один человек, дерзкий натиск врага»^{30}. Данная сентенция на всем протяжении войны рефреном повторялась в публикациях и речах государственных и общественных деятелей даже весьма различных политических взглядов.

Происходившее на улицах городов по всей стране лишь усиливало ощущение того, что внутренние разногласия действительно должны быть забыты. 19 июля 1914 г. огромные толпы народа по всей стране собрались на патриотические манифестации в поддержку войны до полной победы^{31}. Земства, сельские сходы, общественные клубы и объединения активно слали телеграммы с выражением преданности и полной поддержки объединенных усилий для достижения победы^{32}. Печать всего политического спектра неустанно твердила о «невиданном в истории единении всех народов России».

26 июля Государственная Дума собралась на весьма важное пленарное заседание. Один за другим представители различных партий и национальностей империи всходили на трибуну и от имени своих избирателей заявляли о полной поддержке начавшейся войны. Людвиг Люц, представлявший общины немецких колонистов, решительно объявил:

Н.М. Фридман, выступавший как представитель российского еврейства, заявил, что, хотя «в исключительно тяжелых правовых условиях жили и живем мы, евреи, и тем не менее мы всегда чувствовали себя гражданами России и всегда были верными сынами своего отечества». Барон Г.Е. Фелькерзам провозгласил, что прибалтийские немцы, как и ранее, безусловно выполнят свой долг как верноподданные русского царя. Лидеры конституционно-демократической партии официально объявили о прекращении внутриполитической борьбы и о полной поддержке правительства и царя в общей битве с внешним врагом. Председатель Санкт-Петербургской городской думы либерал В.Д. Кузьмин-Караваев восторженно заявил, что «среди нас теперь ни национальностей, ни партий, ни различия мнений. Россия предстала перед германизмом как один великий человек»^{34}. А либеральная газета «Речь» с торжеством утверждала: «Они ошиблись и поверили глупой клевете о неспособности русской интеллигенции и народа проявить чувства пламенного патриотизма для защиты чести и достоинства России»^{35}.

Подобная всенародная демонстрация верноподданнических чувств, преданности делу общей борьбы с внешним врагом и отказа от конфликтов со своими давними внутренними антагонистами и правительством произвела глубокое впечатление на все общество. Этот момент стал ярким символом и исходной точкой для российского дискурса, разворачивавшегося на протяжении всей войны, чем-то напоминая состояние «гражданского мира» (Burgfrieden) в Германии и «священного единства» (Union Sacree) во Франции^{36}. Как справедливо отметил Джошуа Санборн, мобилизация общества для войны породила настоящее чувство нации и тот самый здоровый национализм, способный, как казалось, преодолеть национальные различия на всей территории империи^{37}.

Однако с самого начала войны государство столкнулось с определенной дилеммой. Оно желало поощрить патриотические манифестации и выражения воинственного энтузиазма, но при этом так же необходимо было поддерживать порядок. Даже во время этого великого единения нации проявилась и обратная его сторона. 22 июля в Петрограде толпа в несколько тысяч человек проследовала от Зимнего дворца к германскому посольству, по пути разбивая витрины магазинов с немецкими вывесками, а также разгромив немецкий книжный магазин и несколько контор газеты «St. Petersburger Zeitung»^{38}. Придя к посольству, толпа, насчитывавшая по подсчетам полиции уже «несколько десятков тысяч», быстро прорвала полицейское оцепление и принялась громить здание. Не прошло и двух часов, как здание посольства и близлежащая резиденция посла были полностью разгромлены и подожжены^{39}.[14] Несмотря на энергичные полицейские меры, включавшие запрет на дальнейшие манифестации, следующим вечером большая толпа разгромила еще четыре немецких магазина^{40}.

Петроградский градоначальник А.Н. Оболенский запретил любые уличные манифестации с целью предотвратить распространение насилия; подобный приказ был выпущен и в Москве. Даже министр внутренних дел Н.А. Маклаков, имевший устойчивую репутацию воинствующего реакционера, издал секретное распоряжение всем губернаторам и градоначальникам, указывавшее на необходимость сохранения единства страны и призывавшее избегать распоряжений и ситуаций, способных нарушить внутренний мир в империи, включая покушения на жизнь или имущество подданных враждебных государств[15].

На фоне этих событий с участием преимущественно гражданских лиц приказы о мобилизации армии вызвали немалый энтузиазм, а сама мобилизация прошла с меньшими проблемами, чем ожидалось. Это также старательно изображалось как часть великого исторического момента и всеобщего внутреннего единения против внешнего врага. Однако в нескольких городах, куда были собраны новобранцы и резервисты, все же произошли массовые беспорядки. Зачастую они не имели явных причин или целей, по большей части начинаясь с разгрома местных винных и водочных складов и продолжаясь пьяными буйствами и погромами^{41}. Но в некоторых случаях (особенно яркий пример — события в Барнауле, где одновременно было собрано 20 тыс. призывников) солдаты сознательно выбирали для разгрома магазины и квартиры немецких и других иностранных граждан. Семь иностранных фирм, работавших в Барнауле, понесли совокупный ущерб, исчислявшийся суммой примерно в 200 тыс. руб.^{42},[16] Местные власти, включая находившихся на месте командиров формирующихся армейских частей, в течение нескольких часов не могли остановить насилие. Когда пожарные команды пытались тушить подожженные толпой здания, их били и заставляли покинуть место происшествия. В других районах империи, где войска останавливались в пристанционных поселках и городах по пути на фронт, произошел ряд значительных еврейских погромов и других беспорядков, подавленных с немалыми трудностями^{43}.

Общегосударственная дилемма — поддерживать «патриотизм» или порядок — была практически неразрешима в окраинных областях с преобладанием нерусского населения, особенно в Прибалтийском крае. Народные манифестации в первый месяц войны здесь были частыми, многолюдными и довольно бурными. Латыши и эстонцы оказались вполне готовыми к многолюдным маршам и манифестациям, и полиция с тревогой отмечала, что нередко они были в крайней степени антинемецкими, причем без особого различия между внешним врагом и проживавшими в прибалтийских губерниях немцами. Латвийские и эстонские газеты помещали немало статей, обвинявших местных немцев в измене, а местные власти — в запретах или приостановках подобных «патриотических» демонстраций. Русские имперские власти зачастую не знали, как реагировать на ситуацию, желая продлить излияния патриотических чувств местного населения, но при этом избежать нарастания межнациональной и социальной напряженности, которую подобные манифестации часто провоцировали^{44}.

Озабоченный докладами об усилении межнациональной вражды, министр внутренних дел послал на место событий ревизора — своего товарища В.Ф. Джунковского, на тот момент успешно делавшего карьеру в МВД. Его отчет о поездке трезво оценивал дилемму властей в Прибалтийском крае. Джунковский писал, что в ходе революции 1905 г. латыши и эстонцы широко участвовали в деятельности революционных партий и поэтому вплоть до июля 1914 г. рассматривались властями в качестве главной угрозы государственному порядку, тогда как прибалтийские немцы, составлявшие большинство высших классов, в основном казались надежным элементом. Война изменила ситуацию. Джунковский докладывал, что патриотический подъем местного населения был действительно силен и выглядел искренним, однако его явная антинемецкая природа вызывала беспокойство. Он делал вывод, что местная немецкая элита не заслуживает прежнего доверия, и подчеркивал необходимость принять меры по противодействию возможной шпионской деятельности местных немцев; он также указывал, что российским властям необходим сбалансированный подход, без явных предпочтений одной из сторон конфликта, могущего перерасти в серьезное межнациональное противостояние. В любом случае приоритетом должно быть сохранение порядка^{45}.

И в Прибалтийском крае, и по всей империи правительство в начале войны без особых колебаний сделало выбор в пользу порядка. Нападение на германское посольство в Петербурге было сравнительно энергично ликвидировано полицией и войсками гарнизона, которые успешно предотвратили подобную акцию другой толпы, направлявшейся к австрийскому посольству. Жесткие меры были приняты также для предотвращения возможных дальнейших беспорядков в столице. Полиция по всей стране была проинструктирована относительно важности сохранения порядка, и большинство городов отчитались о принятии успешных мер по предотвращению насилия против немцев^{46}.

Однако патриотические манифестации повторялись в течение первого года войны довольно часто, и власти не всегда могли адекватно на них отреагировать. Наблюдались даже крупные спонтанные остановки в работе предприятий с последующими уличными шествиями рабочих с целью отпраздновать новости о любых мало-мальски значительных успехах русской армии в течение первых шести месяцев войны. К подобным манифестациям власти и большинство работодателей относились терпимо, а то и одобрительно[17].

Таким образом, обычай манифестировать на улицах, чтобы отметить новости с фронта, был установлен с благословения полиции, хотя и невольного. Причем касался он не только побед, но и поражений. 9 октября 1914 г., вскоре после новостей о падении Антверпена, огромная патриотическая манифестация, изначально во главе со студентами Московского университета, прежде всего направилась к сербскому консульству, а затем и к французскому — с целью демонстрации солидарности^{47}. Тем же вечером толпа, по приблизительным подсчетам превышавшая 10 тыс. человек, прошествовала по разным районам Петрограда, разбивая витрины магазинов, владельцами которых считались немцы. Среди наиболее пострадавших оказалась сеть кондитерских магазинов, действительно принадлежавшая немецкой фирме «Эйнем», возглавляемой германскими подданными и ставшей мишенью широкой антинемецкой кампании в печати, а также фирмы «Мандель» и «Циммерман», обе со смешанным русско-немецким капиталом^{48}.

В течение недели после этого события министр внутренних дел Маклаков в письме Адрианову четко указал, что его предпочтения находятся скорее на стороне порядка, чем хаотических патриотических манифестаций, и сделал градоначальнику строгий выговор за недостаточно энергичные меры по предотвращению или остановке беспорядков^{49}. В особенности Маклаков критиковал Адрианова за то, что тот не наложил запрета на деятельность патриотической организации «За Россию», организовавшей бойкот германских и австрийских фирм. Маклаков четко указывал, что подобные действия никак не согласуются с основными целями организации по поддержанию авторитета Российской империи и ее правительства, а, наоборот, подрывают его^{50}.

Это послание демонстрировало явное желание министра внутренних дел поддержать порядок даже в ущерб патриотическим излияниям. В свете дальнейшей полемики вокруг сомнительной роли Адрианова в последующих майских погромах 1915 г., направленных против граждан враждебных государств, надо отметить, что в действительности последний довольно энергично отреагировал на октябрьские беспорядки, быстро распространив по Москве официальное заявление, в котором он недвусмысленно сформулировал свою позицию:

Данное обращение также подчеркивало, что любой участник дальнейших манифестаций будет преследоваться по всей строгости закона. Соответственно, если в начале войны правительство стремилось к «единению с народом» и одобряло патриотические манифестации, то далее стало очевидным, что оно не желало направлять или поощрять подобные акции, если они превращались в беспорядки и погромы.

Если позиция гражданских властей была изначально вполне ясной в стремлении сохранять правопорядок, то позиция военных — абсолютно иной. Уже в сентябре 1914 г. ряд инцидентов показал, что командование всех уровней поощряет участие солдат в погромах, грабежах и насилии над местным еврейским и другим гражданским населением в прифронтовой полосе. Часто местное население собиралось на окраинах городков и поселков с тачками и телегами и вместе с солдатами отправлялось грабить покинутые деревни сразу же после насильственного выселения жителей. Армейское командование редко вмешивалось, а тем более наказывало участников еврейских или немецких погромов на территориях, на которых было объявлено военное положение^{52}. Уже 15 августа 1914 г. варшавский генерал-губернатор, описывая масштабный еврейский погром на подведомственной ему территории, информировал Совет министров о широком распространении среди местного населения слухов о массовых еврейских погромах после войны^{53}. Генерал-губернатор утверждал, что, несмотря на принятие всех возможных предупредительных мер, он совершенно уверен, что участие местного населения в подобных акциях невозможно контролировать, особенно если к ним присоединятся солдаты. Действительно, провоцирующая роль армии ни в коем случае не ограничивалась прифронтовыми районами и распространялась на всю империю путем опустошительных насильственных выселений, проведением массовых антишпионских кампаний, секвестрованием и конфискацией всех видов имущества.

Армия играла здесь столь важную роль во многом благодаря закону, принятому в первый день войны, который предоставлял широчайшие полномочия военным властям во всех районах, находящихся на военном положении. Это означало, что все военные циркуляры, объявления, распоряжения и приказы становились обязательными для гражданских властей на всей территории под военным управлением, включавшей Польшу, Кавказ, район Петрограда, прибалтийские губернии, Финляндию и обширные районы Центральной Азии и Сибири (см. карту 3)^{54}.

На самом высшем уровне дела сферы гражданского управления координировала Ставка Верховного главнокомандующего. Уже к октябрю 1914 г. стало очевидным, что задачи гражданского управления весьма запутаны и обширны, и поэтому для согласования различных проблемных вопросов, связанных с гражданскими лицами, было создано специальное управление при Ставке (Военно-политическое и гражданское управление при Верховном главнокомандующем). Это учреждение было наделено широкими полномочиями в сфере гражданского управления далеко за линией фронта, и прежде всего это были права по ограничению влияния «неприятельских подданных». Совет министров имел возможность отменять распоряжения Ставки, только заручившись для подобного вмешательства поддержкой самого царя. Одним из самых важных официальных полномочий военных властей по отношению к гражданским лицам было практически неограниченное право высылать всех «подозрительных лиц» или целые группы населения без суда. Более того, военные пользовались практически неограниченным правом реквизиции (т.е. могли официально требовать получения необходимых товаров и имущества с уплатой вознаграждения) и секвестра (конфискации всех видов имущества для государственных или военных нужд без формальной смены собственника)^{55}.

Действующая армия использовала свои немалые возможности для организации масштабной кампании против шпионов, которая частично совпала с мобилизацией общественных сил против вражеских подданных, что имело серьезное влияние на общественное сознание, официальную риторику и направленность всей внутренней политики в течение войны. Обеспокоенность шпионской опасностью быстро росла в последнее десятилетие перед войной не только в обществе, но и среди прогрессионалов. Между 1905 и 1914 гг. по всей империи была раскинута обширная сеть разведывательных пунктов, особенно густая в приграничных районах и западных губерниях^{56}.[18] В армии твердо решили не допустить повторения того, что считалось полным провалом контрразведки во время русско-японской войны. Поэтому армия и полиция империи уже в 1910 г. приступили к сбору данных о численности и местах проживания иностранных граждан в западных приграничных районах, включая информацию о возможности прохождения ими военной службы в Германии или Австрии^{57}.[19] Уже в мае 1914 г. российская правовая система подготовилась к войне, лишив судебной защиты лиц, заподозренных в шпионаже^{58}.

По мере нарастания международной напряженности в предшествующие мировой войне несколько лет шпиономания стала не только влиять на деятельность военных и полиции, но и захватывать воображение широких общественных слоев по всей Европе^{59}. Однако в Российской империи общество оказалось в крайней степени охваченным шпиономанией лишь с началом войны. Начальник штаба Ставки Николай Николаевич Янушкевич четко приказал, чтобы и военные и гражданские власти были максимально бдительны и стремились выкорчевать шпионство не только из среды вражеских подданных, но и среди находящихся в русском подданстве немцев и евреев, предлагая денежное вознаграждение за достоверную информацию о тайных телефонных линиях, радиостанциях, сигнализации, подготовке секретных аэродромов или любом подозрительном поведении^{60}. Официальное воззвание, широко распространявшееся в войсках, предупреждало, что любой этнический немец — потенциальный шпион, а военная печать указывала, что подобные предупреждения относятся также и к евреям, и ко всем иностранцам вообще^{61}. Положение о полевом управлении войск предоставило военным властям широкие полномочия для высылки как отдельных лиц, так и весьма свободно определяемых групп, «заподозренных в шпионаже». Никаких доказательств и даже постановления военного суда для подобных депортаций не требовалось; как мы увидим, военные власти широко пользовались столь щедро предоставленными полномочиями[20].

Янушкевич множеством различных способов доказал свое первенство в роли главного вдохновителя целого ряда кампаний против шпионов и вражеских подданных. Несколько членов Совета министров позднее подтверждали, что Янушкевич был одержим идеей тотального изменничества, и как его действия, так и переписка подтверждают твердую уверенность начальника штаба Ставки в том, что евреи, немцы и вообще все поголовно враждебные подданные — предатели и против деятельности этих «внутренних врагов» должны быть приняты строгие предупредительные меры, включая массовые выселения^{62}.

Более того, среди армейского командования Янушкевич был в своих взглядах далеко не одинок. Не менее важно, что его непосредственный начальник, Верховный главнокомандующий вел. кн. Николай Николаевич, разделял многие приоритеты своего начальника штаба и лично поддерживал командующего Петрофадским военным округом Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича, одного из самых агрессивных исполнителей кампаний против шпионов и вражеских подданных (а позже — одного из виднейших командиров большевистской Красной Армии и деятелей советского военного образования). Формально власть Бонч-Бруевича распространялась только на район Петрограда, балтийское побережье и Финляндию. На практике же великий князь неофициально наделил его особыми секретными полномочиями по руководству преследованием шпионов по всей империи и приказал быть его особо уполномоченным по вопросам арестов и высылок «подозрительных» подданных вражеских государств и российско-подданных немцев^{63}.

В охоту на шпионов оказалась вовлечена не только армия. Нет оснований сомневаться в том, что шпиономания быстро охватила все общество и вызвала целый девятый вал статей в периодической печати. Периодические скандалы, раздуваемые в прессе, весьма серьезно подогревали общественное недоверие к гражданам враждебных государств. Армейские газеты, журналы и издаваемые Военным министерством брошюры содержали массу страшных выдуманных историй о предателях среди немцев, евреев, мусульман и т.д. Например, в конце декабря 1914 г. «Новое время» опубликовало статью, утверждавшую, что немецкие «колонисты», проживавшие в районе города Аккерман в южной Бессарабии, приютили и прячут в своих домах вражеский десант, состоящий из пяти турок и немцев, переодетых турками^{64}. Статья подробно повествовала о том, как местные немецкие общины скрывали вражеских солдат от властей и даже устроили праздничный обед в их честь. Статья произвела сенсацию, и в качестве ответных действий МВД дало указание начать расследование. Вся история оказалась сплошным вымыслом, и месяц спустя «Новому времени» было приказано напечатать опровержение^{65}. Однако уже в течение этого месяца начались массовые выселения немцев из западных и южных районов империи под влиянием подозрений и обвинений в измене — враждебной атмосферы, созданной отчасти и «аккерманской эпопеей».

В апреле 1915 г. полковник С.Н. Мясоедов был в спешном порядке осужден военным судом и казнен за шпионаж после громкого скандала в печати, подробно освещавшей все данное дело. Многие историки, заново исследовавшие все обстоятельства и материалы дела, пришли к выводу, что он был практически наверняка невиновен^{66}. Тем не менее «дело Мясоедова» привело к волне арестов его коллег и других лиц, обвиненных в шпионаже. Данное дело было лишь одним из массы примеров того, как обвинения в шпионстве и измене становились основной частью текущего политического дискурса. Подобные обвинения нередко были направлены и на известных лиц, носивших немецкие фамилии. В январе 1915 г. поражения на Северном фронте вызвали распространение слухов об измене командующего 10-й армией генерала В.Ф. Сиверса и его начальника штаба Будберга, что чуть не довело их до военного суда^{67}. Генерал П.К. Ренненкампф был уволен из армии после неудачи осенней кампании 1914 г. в Восточной Пруссии, а также в свете распространившихся слухов и начала официального расследования в связи с обвинениями в измене. Хотя расследование выявило полную невиновность генерала, его результаты не были опубликованы по причинам полной убежденности общественного мнения не только в виновности Ренненкампфа, но и в том, что другие члены «немецкой партии» в правящих сферах покрывают его^{68}.[21] Слухи и рассказы об измене быстро стали основной чертой российского политического пейзажа. Представители властей и вольные публицисты предпочли превратить кампанию против шпионажа в массовую шпиономанию, воплотившуюся в преследовании целых категорий населения империи.

Приемы российской периодической печати в известной мере повлияли на взрывоопасный характер некоторых шпионских скандалов и вообще способствовали нарастанию угарно-патриотической и шовинистической волны во время войны. В течение первой недели войны власти закрыли целый ряд критически настроенных по отношению к войне органов печати (в большинстве своем — социалистических), однако субсидировали и поощряли все «патриотические» газеты и отдельные статьи, даже если они открыто провоцировали враждебность к представителям национальных меньшинств внутри империи[22]. Это говорит о том, что цензурные органы вполне могли и перестараться. Кампании против вражеских подданных в печати были обычным явлением практически для всех воюющих стран, причем в ряде случаев с гораздо менее строгой военной цензурой. В России даже наиболее терпимые и прогрессивные массовые газеты, как, например, «Газета-копейка», издатель которой до войны ставил своей целью способствовать развитию терпимости, образования и просвещения народных масс, внезапно перешли на весьма своеобразную позицию по убеждению своих читателей в выгодах войны и необходимости мобилизации низших классов общества против врага. Основной задачей цензуры в этом вопросе стало препятствование открытому выражению взглядов немногих противников насильственных мер, применяемых к вражеским подданным[23].

В то время как армия и периодическая печать старались достойно ответить на призыв правительства к бдительности по отношению к враждебным национальным меньшинствам, политические партии и общественные организации также формировали серьезные националистические программы, причем в самых различных вариантах. Одна из наиболее важных проблем была сформулирована либералами и рядом представителей умеренных кругов, рассматривавших «прекращение внутренних распрей» и объединение всех народов России против общего врага в рамках собственной системы политических взглядов. Для лидера конституционно-демократической партии (кадетов) П.Н. Милюкова русская нация определялась не этническими или конфессиональными признаками, а гражданством^{69}. Для него и большинства либералов консолидация и уравнение как в обязанностях (военная служба), так и в правах всех граждан были центральной идеей воюющей нации. Многое в политических устремлениях либералов может рассматриваться как часть усилий по созданию современного сообщества граждан, и многие либералы стремились к тем же целям, что и якобинцы в период Французской революции, определявшие свою цель так: «Гарантировать равенство граждан и объединить всю нацию в восторженной преданности республике»^{70}. Естественно, основная проблема здесь заключалась в том, что Россия была не республикой, а квазиконституционной монархией. Российскую империю пока никак нельзя было назвать страной, населенной в полном смысле гражданами, осознающими свое гражданство, потому что перед лицом закона индивидуумы по-прежнему более зависели от своей сословной и конфессиональной принадлежности. Однако в начале войны многие либералы надеялись, что царь и правительство предоставят больше прав и простора для вовлечения всего общества в то, что довольно быстро стало именоваться «народной войной». Действительно, согласно концепции либералов, народная война требовала если не провозглашения республики, то по крайней мере укрепления осознания гражданства — другими словами, расширения круга прав, наряду с обязанностями. С этой точки зрения в мировом масштабе война выглядела как противоборство общностей граждан (или, в случае с Россией, формирующегося общества).

Это объясняет, почему либералы далеко не всегда выступали против мер, направленных против граждан вражеских государств. На самом деле идея освобождения России от германского торгового и финансового капитала была популярна среди многих кадетов. Пока подобные меры не затрагивали российских подданных, они могли считаться частью «здорового русского национализма», активно взыскуемого видными либеральными мыслителями в течение войны^{71}. Более того, многие кадеты во время войны поддерживали меры по отмене «привилегий» прибалтийских немцев, поскольку в этом можно было усмотреть шаги по направлению к установлению равенства прав и обязанностей, присущего универсальному гражданству^{72}.

Июль 1914 г. стал знаковым для либералов: идеализированный момент возможного создания гражданского и национального единства, укрепление универсальной гражданственности, создание «воюющей нации»… Таким образом, поддержка либералами правительства, военных усилий и даже мер против вражеских подданных может рассматриваться как предложенная на условиях «национализации» империи — в смысле консолидации государства, основанного на гражданском национализме и ограниченного гражданственностью.

Если либералы призывали к национализации государства по образцу национальной гражданственности Французской революции, то члены фракции правых Государственной Думы и крайне правых организаций стремились к совершенно другой «национализации». Правая агитация против евреев, поляков, немцев, вообще иностранцев и других «инородцев» имела солидную довоенную историю. Война, естественно, привела к усилению этой риторики; она также трансформировала структурные взаимоотношения как своих, так и иностранных врагов и союзников в представлении правых.

Например, в предвоенные годы среди правых политиков не было полного согласия в том, стоит ли включать немцев в список подозрительных национальных меньшинств. Многие из них разделяли то мнение, что немецкие колонисты являются опорой самодержавия в деревне, что прибалтийские немцы более лояльны и достойны доверия, чем представители меньших этнических групп — эстонцы, латыши и литовцы, а союз с Германией более соответствует консервативно-монархическим принципам Российской империи, чем союз с республиканской Францией и демократизированной Великобританией[24]. Подобная консервативная ориентация во внешней политике часто открыто называлась «прогерманской»^{73}. Рост напряженности в отношениях с Германией и Австрией вынудил многих правых политиков перейти на позиции открытой враждебности к российским немцам. Однако германофильская ориентация по-прежнему имела влиятельных сторонников даже накануне войны. Характерно, что именно бывший министр внутренних дел П.Н. Дурново в феврале 1914 г. направил царю пророческую записку, в которой утверждал, что война с Германией приведет к серьезному общественному недовольству и падению режима. Он настаивал, что многие немцы верно служат царю и, в отличие от других иностранных инвесторов, постоянно живут в России, становясь вместе со своими предприятиями частью народного хозяйства, а враждебное отношение к ним лишь подрывает государственную власть^{74}.

Однако как только началась война, подобные речи никто более не желал слушать. Война вызвала буквально взрыв энергии правых, а также целый шквал обращений к царю, исходивший от вновь созданных в первую неделю войны отделений различных правых организаций^{75}. Многие из них призывали самодержца и весь народ к решительной борьбе против всех внутренних врагов. Если либералы надеялись достичь единства путем создания универсальной гражданственности, то многие правые выражали противоположный взгляд. Их идеалом стала сравнительно небольшая народная общность, сплотившаяся вокруг русского национального ядра и объединяющая всех ей сочувствующих в общей борьбе как с внешними, так и с внутренними врагами^{76}. Основными внутренними врагами перед войной считались поляки и евреи, поэтому с ее началом и немцы в правых декларациях и агитации в печати закономерно и оперативно были зачислены во вражеский лагерь и стали предметом особого внимания[25]. Для крайне правых организаций, таких как Союз русского народа и его печатный орган «Русское знамя», традиционная антисемитская и полонофобская риторика была просто и цинично перенацелена на новую, германофобскую тему. Часто немцы и евреи числились партнерами в тайных сговорах с целью саботажа, финансового господства и шпионажа. Вскоре после начала войны «Русское знамя» стало раздувать вопрос о том, что главные враги России — внутренние, и прежде всего это «жиды», немцы, поляки и иностранное засилье, что во многом совпадало в подобном контексте с отрицанием в широком смысле агентов модернизации, коммерциализации, посредничества и т.п.^{77} Весьма распространенной темой, которую столь любил развивать в своих речах лидер думской фракции правых А.Н. Хвостов, были тайные заговоры и засилье международной олигархии в банковском деле, финансах и международной торговле, возглавляемой евреями и вообще иностранцами. Когда в сентябре 1915 г. он был назначен министром внутренних дел, подобные идеи стали основанием и для государственной политики[26]. Лидер одной из наиболее крайних правых групп А.И. Дубровин выразил свои взгляды в записке, направленной царю в мае 1915 г., где он утверждал, что основной внутриполитической проблемой России стало «немецкое засилье». В качестве мер борьбы с этим злом он предлагал царю выслать ⁹/₁₀ прибалтийских немцев, а заодно и евреев, в Якутию, запретить лицам немецкого происхождения (независимо от гражданства) занимать какие бы то ни было посты на государственной службе, конфисковать земельные владения немецких «колонистов» и прибалтийских немцев и оставить в силе все ограничения для евреев^{78}. Крайне правый Русский монархический союз формулировал концепцию своей роли в войне довольно лаконично: мол, «коренники» (коренные русские) должны объединиться вокруг царя и православной церкви и в неустанной борьбе с внутренними врагами^{79}. Наиболее поразительно не то, что подобные мнения существовали, а то, что режим, в полном противоречии с декларативно поддерживаемой темой патриотического единения всего населения в общей борьбе, не только позволял вести в печати злобно-клеветническую агитацию против национальных меньшинств, но даже поддерживал и субсидировал подобные шовинистические группы и их печатные органы^{80}.

Партия русских националистов была более серьезной и массовой организацией, чем Союз русского народа или фракция правых Государственной Думы, и пользовалась до определенной степени более широкой и активной поддержкой населения. Она сосредоточила свои усилия на более конкретном предмете — кампании против вражеских подданных[27]. Члены партии присоединились к общему патриотическому порыву в начале войны и «быстро забыли свои внутренние разногласия и равно присущее всем членам партии недовольство правительством», которое никак не желало принять на вооружение программу русских националистов. 21 июля Всероссийский национальный клуб распространил заявление с призывом прекратить все внутренние распри и объединиться с правительством и всем обществом в борьбе против внешнего врага^{81}.

Партия националистов получала большую часть поддержки из юго-западных губерний, где главной проблемой до войны была борьба с «польским засильем». Теперь же империя стремилась заручиться поддержкой поляков в войне, которая в значительной мере шла на польской земле. Лишенная своего традиционного внутреннего врага, партия с энтузиазмом перешла к вопросу о немецком и вообще иностранном влиянии.

Хотя партия националистов поддерживала данную кампанию во всех деталях, свои усилия она сконцентрировала на проблеме земельных владений немецких колонистов, довольно обширных и многочисленных в юго-западных губерниях. Данный вопрос поднимался и активно обсуждался в рядах партии еще до войны, причем как среди дворянства, так и среди крестьян; его решение предполагало усиление русского и украинского крестьянского землевладения за счет немецкого, и при этом без всяких материальных жертв со стороны помещиков.

В своих статьях и речах националисты часто осуждали существующее бюрократическое государство как неспособное и не желающее взять на вооружение истинно русский национальный курс и, следовательно, неспособное вступить в масштабную схватку с иностранным засильем. Согласно одной из агитационных брошюр партии националистов, правительство никогда не справится с данной задачей, поскольку так называемые «русские» (а на самом деле тевтонские) элементы бюрократии готовы уничтожить последние остатки здорового национализма в стране^{82}. Правые и националисты объединились в предъявленном правительству весьма серьезном требовании — преобразоваться в националистическое правительство, стоящее во главе очищенного от иностранных влияний государства. Этот вызов излагался неровным, довольно эмоциональным тоном, да еще и с тем подтекстом, что неспособность государства справиться с задачей будет расцениваться не иначе как измена.

Но главной движущей силой кампании против вражеских подданных в большинстве случаев были не традиционные правые монархические или русские национальные организации и группы, а мощная кампания в печати и всенародное движение, привлекавшее в свои ряды видных сторонников из общественных кругов широкого политического спектра, от крайне правых до умеренных либералов. Если крайние правые валили в одну кучу агитацию против евреев, социалистов, либералов и т.д. и приправляли все это агитацией против вражеских подданных, то более широкое движение уделяло особое внимание важнейшей теме из раздела о враждебных иностранцах: различным группам этнических немцев, проживавших в империи. Наиболее важными из всех аспектов мобилизации против вражеских подданных была «внутренняя германская угроза», захватившая общественное воображение и создавшая дискуссионное поле огромного напряжения.

Издатель влиятельной и массовой консервативной газеты «Новое время» Борис Суворин задал тон кампании в печати, ведущейся под лозунгом «борьбы с немецким засильем». Его передовицы высмеивали то представление, что к русским немцам нужно относиться лучше, чем к германским подданным, и предлагали убрать немцев со всех ответственных постов, особенно в административной сфере, даже если они их занимали «сто лет»^{83}. В течение первых месяцев войны «Новое время» ежедневно помещало в среднем по две статьи о немцах, проживающих на территории империи, и данная кампания продолжалась в течение всей войны. Это был буквально поток публикаций, обвинявших немецкое меньшинство в шпионаже, расселении на русской земле согласно заранее составленному германскому колонизационному плану, захвате всех значительных постов в экономике, угнетении русских рабочих и открытых симпатиях к врагу.

Поворот «Нового времени» против «внутренних немцев» и его резкая критика правительства в данном вопросе четко отражали то, что Дэвид Костелло назвал «консервативной дилеммой» этой газеты, а можно добавить, и режима в целом. Беря на вооружение русскую националистическую программу по отношению к вражеским подданным и иным проблемам, «Новое время» исподволь, а иногда и напрямую подвергало сомнению легитимность имперской монархической системы. Редакторы прекрасно осознавали данную дилемму до 1914 г. и часто довольно неуклюже осаживали русофильствующих публицистов. Однако с началом войны газета бросила все силы на поддержку кампании против вражеских подданных и часто остро критиковала правительство при любых признаках сдержанности в мерах против враждебных инородцев^{84}.

Один из явных и серьезных националистических вызовов имперскому государству исходил от сторонников идеи сделать экономику менее космополитичной и более национальной, т.е. более «русской». Наиболее активные сторонники данной идеи нашлись в русских деловых кругах, особенно в Московском купеческом обществе, которое уже давно поддерживало программу экономического национализма с сильным ксенофобским оттенком. Если до войны подобная агитация в поддержку русской коммерции и русских предпринимателей в противовес иностранным не встречала сочувствия или поддержки у бюрократии, то война внезапно изменила ситуацию, выдвинув новые, эмоционально насыщенные патриотические аргументы^{85}. Уже в последние предвоенные годы, во время балканского кризиса, Московское купеческое общество использовало международную ситуацию для пропагандирования своей внутриполитической программы. В 1913 г. оно профинансировало публикацию полного списка всех австрийских и германских подданных (а также иммигрантов из этих двух стран), ставших российскими подданными три и менее поколения назад, и призвало бойкотировать их предприятия и товары^{86}.[28]

Московское купеческое общество энергично возобновило свой бойкот австрийских и германских фирм вскоре после объявления войны в 1914 г., и источники, повествующие об организации данной акции, указывают на значительный общественный интерес и охотное участие в ней^{87}. Вскоре была сочинена декларация принципов и список мер, необходимых для «борьбы с немецким засильем» и для создания «истинно русской» экономики, которые общество разослало другим торгово-промышленным организациям империи и солдатам действующей армии[29]. Общество вело обширную переписку с купеческими организациями по всей империи и помогало им организовывать подобные бойкоты в Нижнем Новгороде, Костроме, Ярославле и других городах^{88}.[30] Бойкотировались вовсе не импортируемые товары (с началом войны весь импорт из Германии был прекращен), а произведенные внутри России и российскими подданными, но немецкого происхождения. Московские торгово-промышленные группы пропагандировали «борьбу с немецким засильем» не только усилиями Московского купеческого общества, но и при помощи выпуска брошюр и периодических изданий, посвященных данной проблеме^{89}.

На общенациональной политической сцене кампанию громогласно и постоянно поддерживала Прогрессивная партия, пользовавшаяся особой популярностью у русских предпринимателей Москвы. Вскоре после начала войны член этой партии, московский городской голова М.В. Челноков, при мощной поддержке московской печати лично возглавил поход против компании «Общество электрического освещения 1886 года» — основного городского поставщика электроэнергии. Он утверждал, что она контролируется немцами и должна перейти под управление городских властей[31].

Важно отметить, что московское купечество и партия прогрессистов ни в коем случае не собирались ограничиваться пределами Москвы или чисто экономическими проблемами и вполне сознательно выстраивали свои аргументы по вопросам освобождения России от немецкого и иностранного влияния именно как требования всей русской нации. Исходя из подобных убеждений, они проявили живой интерес к дальнейшему успешному развитию мероприятий, направленных против вражеских подданных по всей стране и во всех сферах — землевладении, культуре и образовании, не говоря уже о проблемах, подобных межнациональным трениям в Прибалтийском крае. Единодушие на почве полной поддержки полномасштабной борьбы с немецким засильем в экономике росло по мере того, как война затягивалась. Например, в сентябре 1914 г. лидер умеренной партии «Союз 17 октября» (октябристов) Александр Иванович Гучков протестовал против бойкота немецких товаров «только потому, что они немецкие». Однако к маю 1915 г. он и его партия уже были в значительной степени убеждены в необходимости всесторонней борьбы с немецким экономическим влиянием и полностью поддержали бойкот^{90}.

Националистическая экономическая программа Московского купеческого общества нашла особенно сильную поддержку у ряда общественных организаций, появившихся во время войны. Наиболее активной из последних было «Общество 1914 года: Борьба с немецким засильем», основанное в декабре 1914 г. и к 1916 г. выросшее из небольшой петроградской группы в сравнительно крупную организацию с шестью тысячами активных членов и девятнадцатью отделениями по всей стране[32].^{91}

Многие из основателей и руководителей общества, включая его первого председателя Михаила Александровича Караулова (депутата Думы и члена партии прогрессистов), были представителями кадетской и прогрессивной партий и потому настойчиво отделяли себя от правых, отвергая практику погромов и насилия. В члены общества входило немало средних и мелких предпринимателей, что заставляло общество сосредоточиться на экономических аспектах кампании борьбы с «немецким засильем». Однако оно не собиралось ограничиваться экономическими проблемами и формировало комиссии для разработки всех аспектов кампании, включая торговлю и промышленность, защиту потребителей, образование и землевладение. Принятый при основании общества устав очерчивал его цели в широком смысле как «поставившего своей задачей содействие самостоятельному развитию производительных и творческих сил России, ее познанию, просвещению и освобождению русской духовной и общественной жизни, промышленности и торговли от немецкого засилья»^{92}.

Прежде всего общество занялось лоббированием своих идей во властных структурах и распространением их в народе. Оно оплачивало различного рода публикации и общедоступные лекции с целью поднять уровень осознания немецкого влияния, а также, наряду с подчеркиванием проблем общенационального масштаба, расследовало и раздувало страсти вокруг специфических местных вопросов. Например, одно местное отделение общества целиком посвятило свое очередное собрание обсуждению того, что свечи для местной церкви поставляет этнический немец^{93}. Публикации общества содержали множество горьких сетований в адрес правительства за его «антинациональную» политику и нежелание полностью принять истинно патриотическую программу^{94}. Правительство, в свою очередь, в течение первого года войны держало осмотрительную дистанцию по отношению к данной организации. Полиция не позволила ей расклеивать свои агитационные плакаты в Петрограде и восприняла публикации общества с призывами расправиться с носителями немецких фамилий в государственном аппарате как особое правонарушение^{95}.

Согласно его первому годовому отчету, «Общество 1914 года» потратило немало времени на своих собраниях на обсуждение проблемы «государственного национализма». В войне общество видело шанс для правительства наконец взять на вооружение истинно русскую националистическую экономическую программу, с помощью которой можно не только надолго избавиться от вражеских подданных, но и выдвинуть на их место русских, причем, что особенно важно, — владельцев малых и средних предприятий. Эта форма экономического национализма во многом напоминала взгляды московского купечества, утверждавшего, что Россия превратилась в колонию немецкого и вообще иностранного капитала и потому тем более необходима масштабная кампания по созданию независимой России^{96}. В основном эта аргументация строилась на том, что мировая экономическая система воспроизводит неравенство среди государств, и российской державе необходимо порвать с такой системой с целью высвободить собственный производственный потенциал. Таким образом, общество представляло войну как возможность осуществить далекоидущие планы, а его программа в конечном счете подразумевала снижение значимости иностранного (и не только немецкого) фактора вообще, замену импорта товарами собственного производства и создание самодостаточного сильного национального государства.

Эта программа, обойденная молчанием во всех крупных работах по истории русской революции, представляла серьезную опасность для старого режима. Перед нами наиболее ясная, последовательная и динамичная программа русского национализма, появившаяся в позднеимперской России, а ее основополагающие идеи импонировали весьма многим представителям всего российского политического спектра. Хотя обиды от экономических притеснений играли определенную роль в кампаниях против граждан враждебных стран в Великобритании, Франции и других мононациональных государствах, данная проблема нигде не достигала такой остроты и значимости, как в России. Как и в случае националистической мобилизации в Турции против «иностранцев» — армян, греков и других представителей иностранных коммерческих диаспор, а также в китайском национальном движении против иностранцев и зарубежных товаров, глубинный националистический вызов имперскому статус-кво основательно подпитывался ощущением, что и международная экономика, и многонациональное местное хозяйство ставят коренную нацию в положение эксплуатируемой и нуждающейся в освобождении. Преобладание подобных настроений создавало напряженную атмосферу и породило бурю, разыгравшуюся в мае 1915 г. на улицах Москвы.

Общество и армия продолжали оказывать все нарастающее давление на правительство, также по ряду причин остававшееся заинтересованным в расширении кампании против вражеских подданных, несмотря на угрозу развала экономики, подрыва внутреннего единства и нарастания межнациональных конфликтов. Вспышка насилия, направленного против вражеских подданных, в мае 1915 г. в Москве указала на возможность возникновения массовых беспорядков как закономерного следствия шовинистической кампании. Наиболее распространенное объяснение причин майских беспорядков занимавшимися данной темой специалистами, как в тот период, так и впоследствии, заключается в том, что правительство цинично манипулировало народными настроениями и даже провоцировало выступления. Однако более внимательный взгляд на события показывает, что представители власти ясно осознавали проблему, с которой столкнулись в период военного кризиса, и видели вероятность полного выхода ситуации из-под контроля, что могло привести к быстрому краху имперского государства. Несмотря на свою осведомленность, царский режим, вместо того чтобы притушить кампанию против вражеских подданных, решил еще более ее раздуть в попытке удовлетворить общественное мнение (т.е. то, что под ним понимала власть).

Ранним утром 26 мая 1915 г. около ста женщин, большинство из которых были женами и вдовами низших чинов, собрались на Тверской улице в Москве для того, чтобы получить от Комитета вел. кн. Елизаветы Федоровны свою еженедельную работу — шитье для армии. Однако им было объявлено, что в этот день работы не будет из-за отсутствия пошивочного материала. Некоторые женщины начали плакать, другие принялись кричать на сделавшего объявление чиновника, заявляя, что «немка» великая княгиня отдала все заказы «немецкой» швейной фабрике «Мандль»[33]. Толпа быстро увеличилась до нескольких сот человек, и испуганный чиновник закрылся внутри здания Комитета. Кто-то из толпы предложил прорваться в здание, но в этот момент прибыла полиция и постаралась успокоить народ, предложив желающим обратиться с жалобой к Феликсу Феликсовичу Юсупову, недавно назначенному «главноначальствующим над Москвой». Юсупов — глава одной из самых богатых аристократических семей в России, отец убийцы Распутина и один из наиболее активных сторонников принятия радикальных мер против вражеских подданных — лично принял жалобы и уверил толпу, что рассмотрит дело. После этого народ разошелся^{97}.[34]

В другой части Москвы, также днем, рабочие ситценабивной мануфактуры Гюбнера объявили забастовку, заявив, что не вернутся на рабочие места до тех пор, пока администрация не уволит всех служащих-эльзасцев^{98}. (По просьбе французского посольства все выходцы из Эльзаса и Лотарингии были объявлены находящимися под покровительством Франции и избежали воздействия большинства репрессивных законов о вражеских подданных[35].) Полторы тысячи рабочих вышли на забастовку с требованием уволить с фабрики всех немцев, граждан враждебных государств и эльзасцев^{99}. В шесть часов вечера они собрались в районе главного корпуса мануфактуры с государственными флагами и портретами царя. Под звуки национального гимна и выкрики «Долой немцев!» рабочие направились к близлежащему оружейному заводу Прохорова, где в результате недавнего взрыва и вспышки холеры сильно возросло недовольство среди рабочих. Жандармские отчеты указывали, что рабочие считают взрыв результатом действий немецких саботажников, а причиной вспышки холеры — отравление водозаборов завода теми же немцами. Рабочие мануфактуры Гюбнера попытались прорваться на завод, чтобы работники Прохорова смогли присоединиться к манифестации, но полиции удалось этого не допустить. В течение часа толпа разошлась, и события этого дня подошли к концу^{100}.

Утром 27 мая рабочие Гюбнера снова собрались с национальными флагами, патриотическими лозунгами и портретами и направились к заводу Прохорова. К ним присоединились рабочие фабрики Рябова, и вместе они решили двинуться к заводу Цинделя. Придя на место, манифестанты потребовали впустить их на территорию предприятия, чтобы проверить, не осталось ли там еще не высланных немецких рабочих. Управляющий Карлсен, российский подданный шведского происхождения, согласился впустить на территорию завода лишь нескольких выборных из толпы. Но рабочие силой открыли ворота, ворвались на фабрику, громя все на своем пути, и сильно избили Карлсена. Затем они оттащили управляющего к реке и бросили его в воду на виду у собравшейся там огромной толпы, кричавшей: «Бей немца!» Горстка полицейских попыталась спасти жертву от толпы, продолжавшей кидать в него камнями. Двое полицейских подвели Карлсена к ближайшей лодке и оттолкнули ее от берега в попытке спасти его. В этот момент прибежала дочь управляющего, медсестра; она упала перед толпой на колени и молила сохранить жизнь отцу. Полицмейстер Мицкевич присоединился к ее мольбам, но народ продолжал бросать камни до тех пор, пока лодка не наполнилась водой и Карлсен не утонул^{101}.

Тем временем часть толпы двинулась к фабрике по изготовлению обувного крема «Жако и К⁰» и разгромила большую ее часть, включая квартиры двух ее управляющих, граждан Франции, отсутствовавших на месте, поскольку они были призваны во французскую армию. Четверо рабочих немецкого происхождения были схвачены толпой, но полиция смогла их спасти под предлогом ареста. Позже полиция использовала тот же прием для спасения германского подданного Вебера, владельца шерстяной фабрики и сталелитейного завода Винтера. Вебер, его жена и один из мастеров завода были избиты до полусмерти к моменту, когда подоспела полиция. Конная полиция арестовала 63 погромщика и была вынуждена использовать нагайки, чтобы разогнать толпу, бросавшую в полицейских камнями^{102}.

На фабрике Шрадера был жестоко избит ее директор — Роберт Шрадер. Прибывшие полицейские под предводительством московского полицмейстера едва успели оттеснить толпу и увезти жертву самосуда, заявив, что «забирают его в участок». Однако уже у здания полицейской части толпа вырвала его у конвойных полицейских и жестоко избила. Конная полиция снова вынуждена была разгонять народ нагайками[36].

В то же время еще одна толпа ворвалась в квартиру немца Я неона, управляющего делами фирмы Шрадера (который к тому моменту был уже интернирован как немецкий гражданин), а также в соседнюю квартиру Бетти Энгельс, где нашли приют жена Янсона Эмилия, его сестра Конкордия (подданная Голландии) и тетя Эмилия Штолль (подданная Германии). Погромщики бросили Бетти и Конкордию в дренажную канаву и утопили их. Эмилия Янсон была избита до смерти на месте, а семидесятилетняя Эмилия Штолль позднее умерла от полученных ран в больнице. Квартира была подожжена, а прибывшим на место пожарным не давали подойти к огню; их тоже избивали. Полицейские, попытавшиеся вытащить трупы, также были избиты^{103}.

В тот вечер градоначальник А.А. Адрианов объехал самые опасные районы города, охваченные беспорядками, и приказал конной полиции разогнать толпы нагайками. После этого он поехал в дом Юсупова на совещание с командующим Московским военным округом генералом Н.Н. Оболешевым, губернатором И.Н. Муравьевым, вице-губернатором Устиновым и прокурором города Тверским. Адрианов доложил, что «патриотические настроения» среди народа доминируют и что пока еще возможно успокоить толпу уговорами. Он назвал происходящее «обычными уличными беспорядками», которые уже подходят к концу, и считал, что события дня не перерастут в массовые погромы, а жесткие административные меры против вражеских подданных удовлетворят население. После совещания Адрианов издал распоряжение, предписывающее уволить всех немецких рабочих и служащих со всех предприятий города, а также увеличить силы полиции во всех заводских районах. Он остался непреклонным в своем мнении о недопустимости использования оружия для разгона «патриотических» манифестаций^{104}.

Тем вечером особых происшествий более не случилось, однако ранним утром следующего дня (28 мая) толпы народа начали собираться в промышленном районе Замоскворечья. Рабочие разных заводов присоединились к толпе, которая с флагами и портретами царя, с пением национального гимна двигалась к мосту, ведущему в Кремль, направляясь на Красную площадь, по пути громя конторы немецких фирм и квартиры германских подданных. Рабочие и молодежь со всех частей Москвы начали собираться на Красной площади; к двум часам дня вся площадь была заполнена народом, и вскоре начался настоящий погром^{105}.

Первыми магазинами, подвергшимися нападениям, были те же, что уже послужили целями погромщиков во время мелких выступлений против вражеских подданных в октябре 1914 г., — кондитерские и розничные магазины фирм «Эйнем» и «Циндель». Однако в течение часа не только немецкие, но и вообще все магазины с иностранными названиями подверглись нападениям. К пяти часам вечера хаос охватил весь центр города. Русские магазины грабили наравне с иностранными. Погром быстро распространился на другие части Москвы, и к семи часам вечера весь город был охвачен беспорядками. Магазины и квартиры поджигались после полного разграбления. Вскоре на Красной площади образовался импровизированный рынок, на котором можно было купить яйца Фаберже и золотые часы Мозера по 5 руб. за штуку. Повозки и телеги, полные награбленного, открыто передвигались по улицам. Награбленные в Москве вещи на следующий день появились в соседних деревнях и даже в таких сравнительно отдаленных городах, как Рязань, Тула и Ярославль. Погром продолжался до глубокой ночи^{106}.

В 11 часов вечера того же дня Московская городская дума потребовала официальных докладов Адрианова и Юсупова для объяснения бездействия полиции. Последние были вынуждены прибыть на ночное заседание, где их ожидало многолюдное собрание гласных, настроенное дерзко и агрессивно^{107}. Избранный голосами либеральной части гласных городской голова М.В. Челноков сразу начал с гневной критики городских властей и полиции за бездействие, намекая на одобрение ими погромов. Юсупов в ответном выступлении явно не смог опровергнуть подобные подозрения; он говорил о повсеместном засилии немцев и о чинимых из Петербурга препятствиях его попыткам бороться с этим. Он также заявил, что не может «за десять дней» преодолеть десятимесячное бездействие властей до его назначения.

Адрианов отказался говорить. Однако его помощник Севенард открыто заявил, что полиция была слишком малочисленна и при вмешательстве могла быть легко рассеяна погромщиками. Более того, он весьма показательно утверждал, что войска московского гарнизона ненадежны и с большой вероятностью могут присоединиться к восставшим, если им прикажут выйти на улицы. Услышав это, командующий гарнизоном Оболешев поднялся и негодующе объявил, что он не потерпит таких клеветнических заявлений, что его войска вполне надежны и готовы вмешаться в ситуацию, однако запроса от гражданских властей пока не поступало^{108}.

Это заявление стало решающим, равно как и очередное донесение, доставленное Адрианову и Юсупову буквально на пороге здания думы перед их уходом: начальник пожарной части докладывал, что в Москве полыхает уже около тридцати неконтролируемых пожаров. После этого Адрианов и Юсупов отдали письменные приказы полиции использовать оружие и призвать на помощь войска московского гарнизона. Планирование дальнейших действий и перегруппировка войск и полиции заняли несколько часов. Тем временем погромы продолжались и ночью. Утром 29 мая войска появились в городе и в трех местах вынуждены были стрелять в толпу^{109}. Вскоре в центре города стало спокойно, но в тех районах, куда войска не дошли, беспорядки не стихали до вечера. Погромы продолжались и на окраинах города: сообщения о поджогах и набегах рабочих местных мануфактур и крестьян на дачи и помещичьи усадьбы продолжали появляться в московских газетах вплоть до 5 июня.

Погромщиками было убито около восьми и серьезно ранено сорок вражеских подданных[37]. Когда 29 мая войска применили оружие при разгоне толпы, погибло семь солдат и неустановленное число погромщиков. Несмотря на то что число жертв некоторых довоенных еврейских погромов было выше, размеры материального ущерба, причиненного беспорядками, оказались больше, чем от любого другого погрома в русской истории, в основном потому, что было разграблено много магазинов, фабрик и частных квартир[38]. Брандмайор Москвы докладывал, что сожжено более трехсот предприятий и магазинов, не считая десятков квартир, частных домов, поместий и дач^{110}. Общий ущерб, понесенный иностранными гражданами, можно оценить приблизительно в 40 млн. руб.[39] Однако погром стал тем событием, о котором вскоре пришлось пожалеть весьма многим, именно потому, что от него пострадали также и российские подданные. Как минимум 579 из них (в основном иностранного происхождения) понесли ущерб более чем на 32 млн. руб.^{111},[40]

В единственном недавнем исследовании московских беспорядков Ю.И. Кирьянов опровергает утверждения некоторых советских историков о том, что рабочие в них не участвовали, приводя неопровержимые доказательства того, что рабочие играли в событиях главнейшую роль^{112}. По показаниям многих свидетелей, среди рабочих было необычно много женщин и подростков. Призыв рабочих-мужчин, в том числе и наиболее влиятельных в своей среде, на военную службу привел к массовому притоку женщин и подростков на производство. Фактически число работающих женщин выросло с 27% в 1914 г. до 43% в 1917 г.^{113} Призыв в армию и освобождения от него создали напряженную атмосферу на производстве и, конкретнее, усугубили неприязнь по отношению к вражеским подданным, особенно когда последние, отстраненные от военной службы по причине иностранного подданства, оставались на руководящих должностях по отношению к женщинам, чьи мужья воевали на фронте^{114}.

Свое озлобление рабочие выместили путем насилия и грабежей, направленных в точном соответствии с теорией классовой борьбы против управляющих и владельцев предприятий, технических специалистов и мастеров^{115}. Однако так же несомненно и то, что именно статус вражеских подданных провоцировал насилие со стороны рабочих. Например, 26 мая рабочие-погромщики специально искали управляющих и служащих — эльзасцев и немцев. В первое время после начала погрома, в 2 часа дня 27 мая, группы рабочих нередко требовали у владельцев фирм личные дела сотрудников. Тех, кто мог документально подтвердить свое российское подданство, часто отпускали. Если документы были не в порядке, толпа непременно грабила магазин или квартиру. Иногда полиция заявляла об успехе в охране некоторых фирм, т.к. ей удавалось убедить толпу, что управляющие данного предприятия являются российскими, а не вражескими подданными. Один полицейский прославился тем, что объяснял периодически появлявшимся бандам грабителей, что владелец магазина — поляк, а «поляки теперь наши союзники»^{116}.

Народ пока только пытался вникнуть в признаки, по которым следовало относить иностранцев к враждебным или дружественным подданным, но быстро начал проявлять понимание господствующего общественного настроения, делавшего акцент на лояльности имперской власти в военное время и разделившего население на две неравные части. Например, один свидетель утверждал, что группа рабочих ходила от магазина к магазину с портретом кайзера Вильгельма II и заставляла служащих с иностранными фамилиями выходить из контор, магазинов и квартир и плевать на портрет. Тех, кто отказывался это делать, избивали и грабили; принадлежавшие им квартиры громили. Из тех же соображений потенциальные жертвы выдумывали собственные средства «демонстрации благонадежности». Немцы и иностранцы, владевшие магазинами, выставляли в витринах российские национальные флаги и бюсты российского императора. Один отчаявшийся владелец магазина 28 мая становился в дверном проеме с бюстом Николая II и пел «Боже, царя храни» с явным немецким акцентом каждый раз, когда показывалась толпа погромщиков. Только благодаря этому он в тот день избежал разграбления своего магазина^{117}.

Официальное расследование получило множество свидетельств того, что именно определенные категории вражеских подданных вызывали бесчинства толпы. Участники рабочих манифестаций имели при себе списки с адресами вражеских подданных. Они были составлены Московским купеческим обществом и являлись частью кампании по бойкоту подданных враждебных государств, включая натурализовавшихся иммигрантов вплоть до третьего поколения. Согласно свидетельским показаниям, это придало погрому «идейный» характер. Патриотический символизм и целенаправленный разрушительный порыв не давали возможности заинтересованным лицам легко доказать, что события были абсолютно неуправляемыми. Более того, на ранней стадии беспорядков толпа просто уничтожала имущество, а не грабила его, причем в некоторых случаях даже насильно отнимая у грабителей вещи и тут же уничтожая их на улицах. Статистика разрушений представляет, пожалуй, наиболее убедительные факты, говорящие о том, что в центре событий в основном оставались враждебные подданные (в самом широком понимании этой категории). Из 735 зарегистрированных обращений за возмещением ущерба после погрома лишь 90 поступило от российских подданных с русскими фамилиями^{118}.

Беспорядки привели не только к серьезным материальным потерям, но и к идеологическим проблемам и стали значимым символом и явным источником разногласий в политическом дискурсе. Тот факт, что погром превратился в массовую схватку на улицах города, затронувшую русских наравне с иностранными подданными, был ключевым, т.к. указывал на возможность полного разрушения внутреннего порядка в государстве. Либералы и консерваторы с одинаковым страхом ожидали повторения пугачевщины — бесконтрольного, неуправляемого насилия темных масс. Пушкинские слова «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!» появлялись в виде эпиграфа ко многим статьям и речам того времени^{119}. Консерваторы и полицейские власти были склонны представлять московский погром как очередной вариант революции 1905 г, а либералы — как алгоритм для объяснения причин еврейских погромов, подтверждавший, что правительство вдохновляло, пассивно допускало или даже активно поощряло погромы[41]. В любом случае, если бы правительство действительно поддерживало погромное движение, это вызвало бы широкое осуждение его курса, т.к. вместо консолидации внутреннего единства и гражданского мира подобная политика способствовала бы внутреннему распаду и вызывала бы постоянные беспорядки. Письма, перехваченные военными цензорами, были полны комментариев о том, что московский погром походил на настоящую гражданскую войну или революцию^{120}. Вскоре после погрома промышленник А.И. Путилов пришел к выводу: «Дни царской власти сочтены… Отныне революция неизбежна; она ждет только повода, чтобы вспыхнуть. Поводом послужит военная неудача…, мятеж в Москве»^{121}.

И все же в политических кругах допускалась возможность участия государственной власти в погроме. Либералы, члены умеренных партий и даже консерваторы в один голос обвиняли правительство. Так, известный представитель кадетской партии Ф.И. Родичев прямо заявил в Думе, что, если бы правительство не желало погрома, он бы не произошел^{122}. Либерально настроенная Московская городская дума официально объявила, что виновны в произошедшем именно власти, т.к. погром был «подготовлен и организован заранее»^{123}.

Но был ли московский погром организован властями? Это обвинение базировалось в основном на действиях властной фигуры, наделенной наибольшими полномочиями в пределах Москвы, — градоначальника Адрианова. Его действия во время погрома действительно вызывали подозрение. Он не смог принять превентивных мер 26 мая, а также не отдал приказа полиции о решительном применении силы во время событий на фабрике Шрадера 27 мая. Более того, появились свидетельства, что он пассивно наблюдал за погромом в процессе его развития. Журнал «Вестник Европы» отмечал, что Адрианова видели ведущим группу простонародья по улице; когда толпа остановилась напротив одного из магазинов, Адрианов, по имеющимся сведениям, сказал народу: «Он не немец, он русский. Идемте дальше». «Вестник Европы» с негодованием прокомментировал, что если бы владелец оказался немцем, то тогда главному представителю власти в Москве было бы позволительно грабить и громить^{124}. До полуночи 28/29 мая не было издано ни одного приказа использовать войска или оружие для прекращения насилия, хотя погром продолжался уже третьи сутки, что стало причиной серьезных разрушений. Наконец появившийся в полночь приказ стал ответом на давление Московской городской думы. Во многих негодующих статьях и речах все это было представлено как доказательство того, что правительство заранее спланировало погром и приняло в нем участие^{125}.

Как мог главный полицейский чин второго по величине города империи выказывать такой подход к вопросам государственного порядка? Пресса отвечала на этот вопрос прямо: Адрианов сочувствовал погрому. В поддержку данного утверждения многие газеты цитировали слова промышленника Н.И. Прохорова. Согласно его собственным показаниям, как только он услышал, что рабочие от мануфактуры Гюбнера движутся к его заводу, он в полдень 27 мая позвонил Адрианову и умолял его остановить толпу. На это Адрианов ответил, что, по его данным, толпа настроена мирно, а когда процессия несет портреты царя и поет «Боже, царя храни» и «Спаси, Господи, люди твоя», он не может отдать приказ стрелять в нее или насильственно разгонять^{126}.

Действия Адрианова вскоре заняли особое место в официальном расследовании, предпринятом не только для того, чтобы успокоить общественное мнение, но также и в ответ на требования некоторых возмущенных министров. Министр торговли и промышленности В.Н. Шаховской писал полные негодования письма Н.А. Маклакову и в Совет министров с требованием четкого публичного заявления со стороны МВД о том, что частная собственность всех подданных впредь будет гарантирована, и при этом особого указания, что оставшиеся на территории империи вражеские подданные будут защищены законом наравне с российскими. Осажденный письмами протеста от послов нейтральных и союзных государств, требующих компенсации своим гражданам, министр иностранных дел С.Д. Сазонов также потребовал подобного заявления. Уже 29 мая в Москву для расследования случившегося был направлен товарищ министра внутренних дел В.Ф. Джунковский, а через несколько дней к нему присоединился другой видный чиновник МВД Н.П. Харламов с двумя помощниками. К 10 июня стало очевидно, что внутреннее расследование МВД никого не удовлетворит, и общее ведение расследования было поручено сенатору И.С. Крашенинникову, весьма уважаемому в судебных кругах чиновнику Он был наделен широкими полномочиями в проведении расследования, а его группа следователей работала независимо от министерств^{127}.

4 июня, т.е. еще до того как началось расследование, Адрианов был отстранен от должности, а на следующий день отправили в отставку и Маклакова^{128}. Появились подозрения, что в подготовке погрома участвовали крупные чиновники. Увольнение Маклакова было истолковано как завуалированное подтверждение того, что он тайно принимал участие в организации беспорядков, хотя, вероятнее всего, оно было вызвано другими причинами^{129}.

Расследование продолжалось несколько месяцев в режиме строжайшей секретности. Лишь наиболее общие его выводы стали достоянием гласности, и только отдельные факты просочились в прессу. Даже не все члены Совета министров получили доступ к итоговому отчету^{130}.[42] Секретность стала причиной появления в обществе различных домыслов и, как следствие, способствовала распространению того мнения, что правительство одобряло такого рода беспорядки.

Расследование пришло к следующему заключению: Адрианов и Севенард виновны в неисполнении служебного долга и в неспособности пресечь беспорядки на ранней стадии. Но имеющиеся обвинительные свидетельства против этих представителей власти существенно отличались от распространенных представлений о том, что высшие чиновники организовали или по крайней мере были замешаны в беспорядках^{131}. Первым выводом расследования стало то, что не только Адрианов, но и МВД в целом разработали общую директиву, запрещавшую использование огнестрельного оружия для разгона уличных толп и позволявшую лишь в крайних случаях пускать в ход нагайки или применять силу в иных формах. Эта установка была отражена в серии циркуляров и широко распространена по каналам МВД во время вспышки демонстраций протеста и беспорядков против повышения цен в апреле 1915 г.^{132} Среди основных причин народных выступлений, как предвоенных, так и продолжавшихся в течение первых девяти месяцев войны, было «чрезмерное использование силы полицией», а новая тактика МВД имела целью снижение числа подобных конфликтов^{133}.

Эта установка помогает понять малообъяснимые на первый взгляд действия Адрианова и полиции во время беспорядков. Лишенная права открывать огонь, полиция быстро потеряла контроль над ситуацией, причем толпа чувствовала это, а возможно, и знала о запрете. Однако полиция все же далеко не бездействовала. Некоторые нижние чины, используя смекалку, в известной мере добивались успеха. Самым распространенным был следующий способ: заявлялось, что управляющие и немецкие рабочие магазина или фабрики, осажденных погромщиками, уже арестованы, затем их быстро уводили в участок для обеспечения безопасности. Другие полицейские предотвращали грабежи путем разъяснения погромщикам, что владелец или управляющий того или иного магазина — русский. Полиция также не стеснялась использовать силу в наиболее отчаянных ситуациях. Адрианов позволил пускать в ход нагайки и применять любые меры, кроме использования огнестрельного оружия, и полиция нередко пыталась вмешаться, что заканчивалось яростными ответными атаками погромщиков. В результате 68 полицейских были серьезно ранены до появления приказа стрелять по толпе^{134}.

Адрианов не сомневался, что он сам, Юсупов и другие местные крупные чиновники могли бы разрядить напряженную ситуацию путем убеждения, уверяя толпы в том, что правительство само избавилось бы от вражеских подданных путем высылки и полицейских арестов. Это убеждение заставило его ездить по городу и появляться на улицах перед народом, но не в качестве предводителя мятежа, как утверждали многие очевидцы.

Почему же Адрианов с таким упорством запрещал открывать огонь? Стрельба по толпе, состоящей в большинстве своем из женщин, подростков или вдов, чьи родственники находились или уже погибли на фронте, очевидно, справедливо рассматривалась градоначальником как очень серьезный и политически рискованный шаг. Однако когда в 2 часа дня 28 мая начались крупномасштабные беспорядки, подход Адрианова начал казаться все более неприемлемым. К вечеру стало ясно, что город охвачен всеобщими беспорядками, которые описывались свидетелями как пролог гражданской войны, но даже тогда Адрианов не отдал приказа полиции стрелять и отклонил предложение Оболешева ввести в город войска. Ответ градоначальника, в передаче Оболешева, вносит некоторую ясность в мотивацию его решений. Адрианов с чувством воскликнул, что он «не новичок в таких делах» и что он успешно подавил несколько выступлений в 1905 г. Адрианов был твердо уверен, что, если полиция начнет стрелять по толпе, это только обострит конфликт и приведет к полномасштабному восстанию или даже революции^{135}. Он также знал, что московский гарнизон был укомплектован малообученными новобранцами, а многие солдаты-отпускники на тот момент уже участвовали в грабежах. Кроме того, он вовсе не был уверен в том, что войска подчинятся приказу стрелять по толпе. Письма солдат гарнизона, перехваченные военной цензурой, подтверждали, что его опасения на этот счет нельзя приписать параноидальным настроениям^{136}. Поэтому не удивительно, что официальный доклад о погроме держался в строжайшем секрете. Он выявил не силу власти, управляющей погромами, а слабеющее неэффективное государство, неспособное контролировать положение в городах, охваченное страхом того, что ситуация может выйти из-под контроля и погрузить все во всеобщий хаос или перерасти в революцию.

Хотя необходимость трудного выбора, с которым столкнулся Адрианов, действительно существовала, подавляющее большинство членов правительства высказало резко отрицательное отношение к его неспособности стрелять в толпу. Тем не менее данная дилемма никуда не исчезла. Запрет на использование полицией оружия против гражданских лиц был снят вскоре после погрома, и уже 3 июня в Костроме 12 рабочих-манифестантов были убиты и 50 ранены^{137}. Расстрел вызвал значительный скандал в прессе, и до сих пор данный факт отмечается учеными как переломный момент в возвращении в жизнь империи стачечного движения, которое практически сошло на нет с началом войны^{138}. Колебания в использовании оружия, особенно против толпы, состоящей в основном из женщин и подростков, в исторической ретроспективе оказываются не лишенными смысла. Более того, остается открытым вопрос о том, смогла бы полиция и даже армия подавить московские беспорядки в самый их пик 28 мая. Беспорядками был охвачен весь город, количество их участников оценивалось десятками тысяч. Отдельные группы погромщиков насчитывали от дюжин до нескольких сотен человек, в то время как полицейские силы были ослаблены из-за частичного призыва в действующую армию[43].

Другим важным фактором, объясняющим колебания Адрианова и быстроту, с которой его сместили с занимаемого поста, было то, что в бюрократических кругах его считали «законником», последователем П.А. Столыпина, верившего в верховенство закона и в возможность нормальных отношений с общественными организациями и умеренными политическими партиями^{139}. Тактика Адрианова по неприменению оружия была в основном продиктована этой философией, хотя многие правые политики и чиновники открыто возмущались ею, считая его слабовольным и боящимся использовать силу для разрешения социальных проблем. Все вышесказанное обнаруживает практически всеобщую уверенность в том, что власть старается скрыть свое участие в погромах. Однако власть не организовывала погромы. При попытке подавления беспорядков режим ставил себе целью скрыть паралич правительственной власти, а также свой страх и несомненное осознание того, что у него нет достаточно надежных войск, полиции и авторитета, чтобы уберечь Москву от отката к анархии и даже к революции.

Если беспорядки не были спланированы правительством, то что же стало их причиной? Рад факторов мог спровоцировать погромы. Во-первых, существовало несколько непосредственных причин. Выступления совпали с широко освещенным в прессе приближением 1 июня, т.е. окончательного срока ликвидации промышленных и торговых компаний, владельцами которых были вражеские подданные. Могло возникнуть ощущение, что их имущество с этого момента теряет защиту закона и готово к расхищению. Другим совпадением стал день рождения императрицы Александры Федоровны (25 мая), на которую смотрели как на «немку» и сочувствующую Германии. Великую княгиню Елизавету Федоровну сильно недолюбливали за ее «немецкое» происхождение, что, как мы видели, сыграло важную роль в первый день описываемых событий[44].

Князь Ф.Ф. Юсупов был назначен «главноначальствующим над Москвой» лишь за 10 дней до начала беспорядков. Его полномочия не были четко определены, и хотя Москва в то время не находилась на военном положении, Юсупов как приближенный ко двору имел огромный вес среди московской элиты и немалое неофициальное влияние в местных делах. Он организовал целую кампанию шовинистических публичных выступлений о «засилии немцев» в Москве, в том числе и на заводах, где он лично просил рабочих предоставить ему списки подозрительных немцев и вражеских подданных[45]. Юсупов также руководил массовой высылкой последних из Москвы в течение недели, предшествующей мятежу, а «Московские ведомости» и «Новое время» ежедневно печатали предоставленные им списки высылаемых, что выглядело явно провокационно. Предположения о прямой поддержке погрома «главноначальствующим» или о его участии в организации погрома маловероятны, однако Юсупов определенно придал неожиданную легитимность и значимость проблеме немецкого засилья в Москве[46].

Пресса и пропагандистские кампании, призывающие к бдительности из-за множества немецких шпионов и саботажников, вызвали огромное количество слухов. Например, московские жандармы докладывали о широко распространенных толках о том, что «немцы» в армейском командовании продались Германии, а местные немцы готовят в Москве масштабные диверсии^{140}. Взрывы на военном заводе и Гатчинской железной дороге изображались как первые шаги этой масштабной диверсионной операции. Слухи также приписывали вспышку холеры в Москве тому, что служащие-немцы отравили воду^{141}.[47]

В сравнительной перспективе очевидно, что на развитие событий повлияли как причины исключительно национального характера, так и универсальные факторы, присущие всем воюющим странам. Среди последних решающими представляются связь с событиями на фронте и политика, проводимая против иностранцев внутри государства. Примером этому — череда разочаровывающих поражений 1915г., переход Перемышля на осадное положение и масштабное отступление русских войск (причем самое безнадежное положение на многих участках фронта сложилось именно в конце мая). Лишь за месяц до погрома немцы начали применять удушающие газы, 12 мая германские подводные лодки потопили пассажирский корабль «Лузитания», что вызвало массовые антигерманские выступления в Лондоне и других городах Великобритании^{142}. Хотя британская полиция активно использовала все возможные средства для усмирения манифестантов, британские беспорядки также продолжались три дня и по своим масштабам были во многом схожи с московскими, начавшимися вскоре после них. Сообщения о более мелких выступлениях против иностранных граждан появлялись по всему миру, обычно совпадая с плохими известиями с фронтов. Например, вспышки локальных выступлений против вражеских подданных в Великобритании, Франции и России совпали с падением Антверпена 10 октября 1914 г. Московский погром начал разрастаться после получения известий о серьезных поражениях у Перемышля, Львова и Либавы.

Если все эти факторы помогают объяснить причины вспышки беспорядков, то их длительность и разрушительная сила могут быть поняты лишь исходя из динамики происходивших событий. Как показали исследования довоенных еврейских погромов, очень важным в них становился простой мотив грабежа, причем после того, как власть показывала свое бессилие. Также, судя по всему, одним из ключевых моментов в майских погромах стала возможность разграбления складов спиртных напитков, т.к. в условиях военного времени действовал «сухой закон». Ряд писем, перехваченных цензурой, показывает всю важность подобных мотивов для некоторых лиц из числа городских низов, когда никто уже не поддерживает порядок^{143}.[48] Полицейские донесения указывали, что действия толпы, врывавшейся на винно-водочные склады, постепенно становились все более разрушительными и менее целенаправленными, т.к. водка буквально лилась рекой. Свидетели утверждали, что к вечеру 28 мая множество тел упившихся погромщиков валялось на улицах рядом с винными складами. Более того, грабеж после этого принял такие большие размеры, что на Красной площади появился менный рынок, а награбленные в Москве вещи активно продавались в соседних губерниях.

Позже представители торговой оптовой компании «Гергард и Гей» описывали данные события в отдельных показаниях, указав, что большая толпа била витрины и грабила магазин с 16.00 до 20.00. К 21.00 все, что нельзя было увезти, было разбито, в здании полыхал пожар, а во дворе валялись упившиеся до бесчувствия погромщики.

Кроме тяжелого похмелья и процветающих рынков, полных награбленных товаров, погром имел значительное влияние на последующий политический курс относительно вражеских подданных. В то время как многие либералы использовали погром для громогласного осуждения правительственной кампании против российских подданных иностранного происхождения, другие представители элит утверждали, что беспорядки — это досадное, но понятное выражение неудовлетворенности народных масс, желающих видеть результаты энергичной кампании против влиятельных враждебных подданных. Одним из наиболее высокопоставленных сторонников этой точки зрения был Ф.Ф. Юсупов. Даже во время беспорядков он продолжал осуждать излишнюю вялость политики правительства в отношении вражеских подданных. В своей речи перед городской думой поздно вечером 28 мая, во время уже вовсю бушевавшего погрома, он утверждал, что неспособность властей выслать всех вражеских подданных в течение девяти месяцев до его назначения вызвала вполне понятную тревогу в народе. Газеты цитировали его обещания рабочим, что государство разрешит проблему, «близкую сердцу» всех жителей Москвы, и именно поэтому будут и далее закрываться предприятия вражеских выходцев, а также увольняться все вражеские подданные и «нежелательные» российские подданные иностранного происхождения. Сразу же после массовых беспорядков Юсупов снабдил прессу копиями своих приказов полиции об аресте всех вражеских подданных, нелегально проживающих в Москве. Он также заявил, что все эти люди будут заключены под стражу на три месяца, а темпы высылки ускорятся^{144}.

Большинство весьма «разноречивых» сторонников борьбы с немецким засильем придерживались той точки зрения, что лучший способ предотвратить массовые беспорядки — вести более жесткую политику по отношению к вражеским подданным, что заставляло их резко критиковать правительство за бездействие. Даже некоторые либералы, такие как недавно избранный московский городской голова М.В. Челноков, утверждали, что к погрому привела мягкость правительства по отношению к ряду предприятий и фирм, возглавляемых вражескими подданными. Лидеры умеренных и либеральных промышленников, включая Гучкова и Коновалова, выражали опасения, что дальнейшие беспорядки могут окончательно подорвать производство, и призывали в качестве превентивной меры к скорейшей высылке оставшихся вражеских подданных^{145}.

Вышеизложенная точка зрения быстро оказала влияние на официальную политику государства. В своем докладе о беспорядках в Москве Совету министров и царю Юсупов подробно изложил аргументы в пользу предельного расширения мер против вражеских подданных. Приводя конкретные примеры, он заявлял, что московским властям в их попытках высылать из города немцев месяцами мешал поток предоставляемых Петроградом разрешений остаться для отдельных лиц и целых категорий вражеских подданных. Юсупов утверждал, что колебания МВД оскорбляют патриотические чувства населения, и предлагал на время войны выслать «всех немцев, включая и российских подданных», в специальные концентрационные лагеря[49].

Некоторые члены Совета министров негласно расценивали предлагаемые меры как явную крайность, демагогический и безответственный выпад, направленный не только против российских подданных, но также против самого правительства. Однако вел. кн. Николай Николаевич и сам царь, весьма доверявшие Юсупову, вместо того чтобы сделать последнему высочайший выговор, созвали особое совещание для обсуждения его доклада. Уже 14 июня 1915 г. царь председательствовал на особом совещании в Ставке с участием великого князя, всех командующих фронтами и основными армиями, а также Совета министров в полном составе. Это было первое совещание за время войны с участием всей правящей элиты страны, и проблема вражеских подданных оказалась здесь основным вопросом повестки дня.

На основании доклада Юсупова совещание пришло к следующим решениям, тут же утвержденным царем^{146}:

1. Прекратить предоставление российского подданства гражданам неприятельских и нейтральных государств. Исключения допускаются только в особых ситуациях и требуют согласия царя в каждом отдельном случае.

2. Депортировать всех вражеских подданных, независимо от пола и возраста, из мест их проживания, особенно из Москвы, в специально назначенные местности, определяемые министром внутренних дел.

3. Вторая мера не может быть применена без исключений (по каждому отдельному случаю) для подданных вражеских государств славянского, французского, итальянского происхождения или турецких подданных христианских вероисповеданий. Однако и эти лица должны находиться под особым полицейским надзором. Те из них, чье проживание в данном районе будет рассматриваться местными чиновниками МВД или Департамента полиции (для Петрограда) как угрожающее общественной безопасности и спокойствию, подлежат высылке.

4. Российские подданные — австрийские, венгерские или немецкие иммигранты, принявшие российское подданство после 1 января 1880 г., — не могут все без исключения подозреваться в шпионаже и рассматриваться как угроза общественному порядку. Однако в случае угрозы общественному спокойствию они могут быть высланы в пункты, указанные министром внутренних дел в каждом конкретном случае. Пункты назначения должны выбираться таким образом, чтобы высылаемые не создавали угрозы общественному спокойствию в их новых местах проживания.

5. Что касается других иностранных граждан, при необходимости нужно применять общие меры депортации из России нежелательных иностранных подданных в соответствии с существующими правилами.

Изложенные правила, принятые и подписанные главами трех основных источников власти в империи — царем, верховным главнокомандующим и главой правительства, четко устанавливали принципы насильственного перемещения даже для отдаленных от фронта районов и безусловно распространялись на натурализовавшихся иммигрантов и иностранцев вообще.

Пункты 4 и 5 официально выражали то, что открыто отразилось в действиях погромщиков: подозрительность в отношении иностранных граждан не считалась с четкими правовыми категориями, созданными для подданных враждебных государств, и расширялась до более общих ксенофобских принципов, направленных против иммигрантов и иностранцев вообще. Россия, таким образом, стала единственной великой державой, запретившей принятие своего подданства гражданами враждебных государств во время войны. Этот запрет привел к отклонению многих несомненно достойных заявок и раскрыл глубинную проблему, а именно: России недоставало сильного чувства гражданственности как основного признака национальной принадлежности. Откровенно раздражало либералов и то, что режим включал и российских граждан в выдвинутое им же самим определение «неприятельский подданный».

Другим важным следствием погрома явилась его потенциальная цена для государственного бюджета в пересчете на компенсационные выплаты жертвам беспорядков и, что даже более важно, потеря уверенности иностранных кредиторов и инвесторов в способности российского правительства защищать их интересы. В ответ на сильное дипломатическое давление со стороны нейтральных стран, чьи граждане понесли значительные материальные потери, и на внутренний нажим со стороны российских предпринимателей, добивавшихся официального заявления о том, что частная собственность будет защищена, правительство неохотно признало необходимость компенсационных выплат и учредило специальный комитет при Министерстве финансов для определения размеров ущерба. В то время как Министерство финансов поддерживало компенсационный принцип, МВД, особенно под руководством А.Н. Хвостова, делало все возможное для затруднения работы комитета^{147}.[50] В конечном итоге справедливой была признана лишь незначительная часть требований, а фактических выплат практически не производилось[51].

Но основное значение имела даже не цена вопроса; более важным стало его влияние на позицию общества и правительства. Вместо того чтобы смягчить свои внутриполитические методы, царь и режим истолковали беспорядки как знак того, что общество требует проведения еще более агрессивной политики против вражеских подданных. Аналогичная картина наблюдалась и в других странах, где официальные меры по выявлению и интернированию граждан враждебных государств, конфискации их имущества или другие подобные мероприятия сопровождались массовыми беспорядками. Подобная динамика в наибольшей степени была заметна в Великобритании, также пострадавшей от народных выступлений в мае 1915 г.^{148} Уверенность либералов и представителей более умеренных партий в том, что именно правительство виновно в допущении погрома, укрепляло распространяющееся в этой среде мнение, что власть препятствует объединению народа в общей борьбе против внешнего врага.

Стал ли московский погром лишь единичным эпизодом или движение против враждебных подданных было широко распространенным долговременным явлением и пользовалось значительной поддержкой общества во время войны? Основной проблемой при ответе на этот вопрос являются признаки, которые учитывались полицейскими чиновниками и позднее историками для классификации забастовок и различных видов массовых протестов. Забастовки, полностью или частично вызванные требованиями уволить иностранных управляющих или рабочих, не рассматривались как отдельная категория и появлялись лишь в общих разделах, таких как «прочие»^{149}. Однако существует множество свидетельств того, что напряженность в отношениях с иностранным персоналом была важной частью разгоравшегося внутри общества конфликта на всем протяжении войны. В период с мая 1915 г. до Февральской революции и даже позднее местные чиновники и МВД были глубоко обеспокоены ежемесячными жандармскими отчетами о настроениях народных масс. В большинстве подобных докладов утверждалось, что германофобские, антисемитские и вообще ксенофобские настроения были столь сильны, что погромы и другие виды насилия против враждебных подданных могли вспыхнуть в любой момент во многих местностях империи^{150}.

Отчеты о забастовках с одним только требованием удаления иностранного персонала приходили со всех концов империи. Случай завода паровых двигателей в Харькове был вполне типичным. Уже в августе 1914 г. 783 рабочих начали забастовку, требуя увольнения носильщика, главного инженера, слесаря по металлу и мастера цеха только потому, что они были вражескими подданными^{151}. Эти четверо были уволены сразу же, и рабочие вернулись на свои места. Когда десятью месяцами позже новости о московском погроме достигли завода, напряженность снова возросла. Причиной стали все еще работающие на заводе германские граждане, и ситуация не разрядилась до тех пор, пока все вражеские подданные не были высланы в начале июня 1915 г.^{152} Фабричные инспекторы и полиция по всей стране сообщали о множестве подобных случаев. Большинство конфликтов были спонтанными, вызванными новостями с фронта или действиями конкретного управляющего или мастера — немца или представителя другой некоренной национальности.

В некоторых случаях шовинистические кампании в прессе и агитация со стороны отдельных рабочих или патриотических организаций приводили к открытым конфликтам. «Общество 1914 года» принимало жалобы от рабочих и русского персонала касательно особых случаев поведения германских и австрийских подданных на заводах или в органах местного управления. Общество расследовало эти случаи, информировало прессу и использовало собственные средства для публикации серий разоблачений в отношении отдельных личностей. Жандармы и фабричные инспекторы сообщали, что тайные собрания рабочих, на которых звучали призывы к борьбе против вражеских подданных на рабочих местах, были весьма частыми^{153}.

Подобная агитация привлекла особое внимание полиции сразу же после московского погрома. Напряженная атмосфера в Москве сохранялась еще несколько недель. Цензура перехватила несколько характерных писем, как, например, послание Зины А. Ивану Андрееву, датированное 15 июня 1915 г. Зина писала, что в городе много говорят о готовящихся убийствах немцев и лютеран на будущей неделе, включая слух, что армия этому сочувствует и не будет вмешиваться^{154}. Полиция также сообщала о тайных собраниях рабочих, на которых планировалось возобновить погромы, включая конкретные планы убийств генералов и полицейских чинов, если власти попытаются вмешаться^{155}.

Сообщения о забастовках, требующих устранения немцев с фабрик, а также о небольших манифестациях приходили со всей страны спустя еще несколько недель после погрома. На фабрике Эдуарда Штолля, частично разгромленной во время беспорядков, все 250 рабочих подписали петицию, содержавшую требование уволить двух оставшихся на заводе рабочих, носивших немецкие фамилии^{156}. Последние являлись российскими подданными, один с 1862 г., а другой был потомком иммигранта, получившим российское подданство в 1711 г. Их уволили для предотвращения забастовки. Хотя управляющий Юлий Штолль был российским подданным, МВД боялось возобновления беспорядков на заводе уже через две недели после московского погрома. В письме Совету министров с требованием ликвидации предприятия (хотя формально оно не подпадало под существующие ограничительные законы) МВД ссылалось на жандармский отчет о студенте, который смущал пассажиров трамвая рассказами о том, что Штолль — немец, и если будут продолжаться поражения на фронте, на заводе начнутся беспорядки. Позже Комитет по борьбе с немецким засильем постановил, что управляющий должен быть уволен в интересах сохранения общественного порядка, несмотря на то что он не подпадает под действующие репрессивные законодательные положения^{157}.

Напряженность не спадала не только в Москве. В Екатеринославе жандармы раскрыли целую «организацию» по преследованию «немцев» на русско-бельгийском металлургическом заводе. В серии анонимных доносов утверждалось, что управляющий завода Шлюпп прикрывает активный шпионаж в пользу Германии своим швейцарским гражданством. К тому же жандармы конфисковали «воззвание рабочих партий», распространявшееся среди рабочих и объявлявшее, что пришло время выкинуть немцев-шпионов с завода, не считаясь с мнением инженеров или руководства, даже если для этого нужно будет обратиться к самому Верховному главнокомандующему Николаю Николаевичу^{158}.

В Казани агитация против враждебных подданных стала такой настойчивой, что губернатор приказал временно закрыть все магазины, владельцами которых были подданные Центральных держав или российско-подданные немцы^{159}. В Киеве, Казани и других городах распространялись слухи о приближающихся массовых немецких и еврейских погромах^{160}. Жандармские отчеты из Петрограда на протяжении всего лета 1915 г. отмечали, что подданные враждебных государств обвиняются в каждом пожаре или взрыве на фабриках^{161}. Начальник Самарского губернского жандармского управления докладывал, что по всему городу рабочие собирают подписи под петициями с требованием увольнения всех управляющих и мастеров, являющихся вражескими подданными. В случае неудовлетворения своих требований рабочие грозили учинить массовые беспорядки, забастовки и насилие. Самарский губернатор ответил приказом об увольнении нескольких рабочих и служащих, а также увеличением состава полиции в городе на 140 человек. Однако он боялся, что сделал слишком мало для сохранения спокойствия в деревне, где напряженность взаимоотношений русских крестьян, немецких фермеров-колонистов и выселенцев была очень велика. Архангельский губернатор докладывал, что один из городских жандармов был уличен в планировании погрома иностранцев и немцев, и только аресты подозреваемых в сговоре помогли предотвратить крупный погром^{162}.

Даже несмотря на жесткие меры, предпринятые полицией, в Астрахани 9—10 сентября все же произошел массовый погром, направленный против иностранных подданных, в результате которого было разграблено несколько больших магазинов, владельцами которых были немцы. Лишь аресты более ста человек помогли подавить выступления, которые, несмотря на вмешательство полиции, продолжались два дня^{163}. Отчеты жандармов второй половины 1915, а также 1916 гг. указывали на то, что без энергичных мер, предпринятых полицией, летом и осенью 1915 г. в Астрахани регулярно случались бы события, схожие с московскими^{164}.

Однако наиболее успешными акциями по предотвращению беспорядков и погромов стало большое количество превентивных увольнений и высылок вражеских подданных. Отчасти это делалось по приказу местных властей. Но зачастую работодатели увольняли иностранцев в ответ на давление со стороны рабочих. Очевидно, что по всей стране проходила широкомасштабная чистка общества от иностранцев, хотя масштаб ее крайне сложно измерить. Все добровольные и прогрессиональные организации приняли резолюции, которые отменяли членство для вражеских подданных и исключали последних из числа действительных членов. Например, в начале 1915 г. театральные и музыкальные труппы по всей стране исключили из своего состава лиц немецкого происхождения^{165}. Требования бастующих рабочих об увольнении подданных враждебных государств часто удовлетворялись немедленно^{166}. В сентябре 1915 г., еще до того как Болгария официально вступила в войну, по всей России и особенно Украине проходили столь массовые увольнения болгар, что правительство вынуждено было неоднократно заявлять, что такие увольнения незаконны^{167}.

В течение 1915 и 1916 гг. слухи и порождаемая ими социальная напряженность сосредоточились на российских подданных, носящих немецкие фамилии и занимающих значительное положение в коммерции, а также ответственные посты в армии, правительстве и судебной системе^{168}. Увольнения отдельных заметных лиц с немецкими фамилиями из государственных учреждений только обострили слухи об измене, гнездящейся на самом верху. Например, в Москве за месяц до беспорядков полковник А. Модль был атакован на улице во время спонтанной манифестации после очередного повышения цен и закидан камнями толпой, кричащей «Бей немца!» (хотя он был выходцем из Франции). Вместо того чтобы сделать публичное заявление, осуждающее действия толпы, власти уволили Модля и еще одного из главных помощников градоначальника, объяснив свои действия тем, что невозможно оставить на посту высших полицейских чиновников, потерявших доверие народа из-за своих иностранных фамилий^{169}. Один из свидетелей показывал, что во время московских беспорядков было много возмущений по адресу «немца» Владимира Карловича Саблера, занимавшего пост обер-прокурора Святейшего Синода. У московской синодальной конторы прошла крупная манифестация, требующая увольнения «немца»^{170}.

Губернаторы ряда губерний увольняли служащих с немецкими фамилиями, а чиновники с иными иностранными фамилиями повсеместно попадали под сильное и постоянное общественное давление[52]. Типичным был случай Эмиля Штемпеля, который работал экспертом-юристом в Министерстве юстиции на протяжении десяти лет. Он предоставил письма с положительными характеристиками от многих вышестоящих лиц, удостоверяющих его значимость как специалиста для московского прокурорского надзора, однако его увольнение не было отменено министром юстиции из-за более позднего германского подданства Штемпеля (он стал российским подданным в 1881 г.)^{171}.[53]

Полиция и либеральные политики были обеспокоены тем, что официальная кампания против немецкого засилья порождала «погромную атмосферу» не только на фабриках и в городах, но также среди солдат и крестьян. Доклады о том, что такие настроения просачиваются в армию, вызывали определенное беспокойство. Жандармы выражали тревогу, что нижние чины положительно отнеслись к московскому погрому. Например, солдат К.И. Воган писал, что, когда солдаты прочитали в газетах о беспорядках в Москве, они говорили: «Слава Богу, наконец-то народ нас поддерживает»^{172}. По имевшимся достоверным сведениям, в июне 1915 г. солдаты 177-го батальона, входящего в состав гарнизона Новгорода, выражали сильное неудовольствие деятельностью все еще остающихся в России немецких «шпионов». Судя по отчетам жандармов, на своих сходках они говорили, что погром немцев в Петрограде может начаться со дня на день, а так как войска сочувствовали погромщикам, полиция опасалась, что мятеж может распространиться на все города империи. На одной из встреч солдаты решили стрелять в командующего гарнизоном и губернатора, если они прикажут усмирять народ для предотвращения планируемого в Новгороде погрома^{173}.

Московские беспорядки четко иллюстрируют дилемму власти и социальную напряженность, с которыми столкнулось правительство во время войны. Тотальная война требовала беспрецедентной мобилизации всех сил страны и повышала значимость и безотлагательность требований сделать имперское государство более национальным. Но московский погром показал, насколько изменчивой и дестабилизирующей может стать «патриотическая» кампания против вражеских подданных, наглядно продемонстрировав опасность сползания имперского государства в хаос неудержимого межнационального и классового насилия. Некоторые чиновники правильно понимали данную проблему и убеждали остановить кампанию против подданных враждебных государств, но большинство протестующих к осени 1915 г. были смещены со значимых постов в правительстве и заменены чиновниками, поддерживающими всеобъемлющую репрессивно-ограничительную политику.

Широко распространенное враждебное отношение к подданным неприятельских государств достигало пика в вопросе о решающей роли отдельных иностранцев и целых национальных меньшинств в модернизации экономики империи. Так как деятельность вражеских подданных, и особенно немцев, составляла большую часть непосредственного иностранного участия в имперской экономике и значительную долю всей передовой экономической деятельности в империи, пропагандистская кампания против них имела чрезвычайно широкие и далекоидущие последствия. Сначала правительство действовало осторожно, но в конце концов одобрило националистическую программу и начало претворять ее в жизнь с целью освобождения России и государственного аппарата от иностранного влияния, тем самым выходя за рамки временных мер и стремясь к систематическому и долговременному ослаблению роли немецкого и вообще иностранного предпринимательства в экономической жизни империи. Эта шовинистическая кампания показывает, насколько сильно старый режим тем самым подрывал основы, защищавшие частную собственность и правопорядок, и способствовал обострению социальной напряженности на уровне как классовых, так и национальных отношений, хотя стремился лишь к тому, чтобы в военное время создать российскую национальную экономику.

Для понимания степени накала страстей и общественного резонанса, вызванного кампанией военного времени против вражеских подданных в экономике, необходимо дать краткий обзор роли иностранцев и нерусских коммерческих диаспор в модернизации имперской экономики. Индустриализация Российской империи конца XIX — начала XX в. совершалась при участии большого числа иностранных предпринимателей, специалистов, рабочих, а также за счет значительного притока иностранного капитала. В большинстве исследований, посвященных иностранному участию в экономике России, особое внимание уделяется именно поразительному количеству привлеченного иностранного капитала. Между 1893 и 1914 гг. иностранные инвестиции составляли примерно половину всего вновь привлеченного капитала в производственных акционерных компаниях, а в 1914 г. иностранцам принадлежало по меньшей мере 40% совокупного акционерного капитала торгово-промышленных предприятий, действовавших в России^{174}. Среди противников России в Первой мировой войне на долю Германии приходилась наибольшая часть иностранного капитала (20% всех прямых иностранных инвестиций в 1914 г.). В 1914 г. в России насчитывалось 29 акционерных предприятий с капиталом в 38,5 млн. руб., а также 256 неакционерных фирм с совокупным капиталом в 42 млн. руб., основанных по германским законам и полностью принадлежавших германским подданным^{175}. Австрийские подданные, хотя и весьма многочисленные в России, были менее активны, а их инвестиционные вложения менее значительны. Роль Турции и Болгарии в передовой экономической деятельности была довольно слабой. Таким образом, во время войны враждебное отношение вызывали преимущественно немцы.

Отдельно взятое количество иностранных инвестиций не отражает в полном объеме степень участия иностранцев и инородцев в передовой экономической деятельности. Как иностранные, так и русские фирмы нанимали немало иностранцев, преимущественно немцев, в качестве управляющих, на административные и инженерные должности. Так, статистические данные по фирмам, принадлежавшим исключительно немцам, провоцируют серьезную недооценку степени включенности последних и других иностранцев в российскую экономическую систему. Некоторые приведенные ниже данные указывают на многонациональный или даже интернациональный состав экономической элиты. Приблизительно десятую часть всех основателей акционерных обществ в Российской империи в течение XIX в. и непосредственно перед Первой мировой войной составляли подданные зарубежных государств^{176}.[54] На рубеже веков почти ¹/₃ всех технических специалистов в российской промышленности и ¹/₁₀ управленческого персонала являлись иностранными подданными^{177}.[55] К тому же российские подданные немецкого, еврейского и польского происхождения составили, соответственно, 20% и по 11% от общего числа основателей акционерных предприятий (в 1896—1900 гг.). Среди этих последних, а также среди управляющих акционерными компаниями процент российско-подданных немцев или иностранцев в двенадцать раз превосходил аналогичное соотношение в составе населения империи в целом. И наоборот, число русских предпринимателей составляло только 75% для подобного соотношения ко всему населению, а украинских — лишь 9%^{178}. Подобное исследование управленческих кадров меньших по размеру, но более многочисленных неакционированных предприятий за 1903 г. обнаруживает сходную структуру, показывая, что 9% от 16 400 управляющих ими лиц были иностранцами^{179}.

Советские историки начиная с 1920-х и по 1960-е гг., как правило, утверждали, что императорская Россия в рассматриваемый период находилась в колониальной зависимости от Запада^{180}. Однако несколько западных ученых, а начиная с 1960-х гг. и некоторые их советские коллеги представили серьезные аргументы, ставившие под сомнение подобные утверждения. Длительный период относительного мира с 1815-го по 1914 г. помог создать условия для беспрецедентной в мировой истории циркуляции товаров, капитала и людей между множеством стран. Почти каждое значительное промышленно развивавшееся общество в XIX в. широко использовало зарубежные источники капитала, привлекало иностранных предпринимателей, управленческие и технические квалифицированные кадры. Иностранное участие в российской индустриализации не выглядит таким уж экстраординарным, если сравнивать его с ролью иностранцев в промышленном развитии Франции, Германии, Австрии, Соединенных Штатов, Австралии и Канады в XIX в.

Действительно, оптимистичные современники и последующие историки указывали, что Россия уже была на пути к подобной «натурализации» (nativization) иностранцев и иностранных фирм, присущей всем перечисленным странам в то время, когда индустриализация в них достигла определенной стадии. Оптимисты предпочитали думать, что роль иностранцев в России не столько создавала условия для «влияния», сколько ускоряла промышленный рост, который в конечном итоге сделает Россию сильнее и независимее. В 1913 г. один из таких экономистов писал, что ситуация в России коренным образом отличается от положения в колониях европейских держав. В России «процесс национализации иностранной промышленности начался и продвигается гораздо быстрее, чем где бы то ни было…, включая натурализацию и ассимиляцию иностранного персонала»^{181}.

Тот же автор на примере немецкой фирмы «Фицнер и Гампер» объяснял, как этот процесс обычно происходит, показывая, что доля иностранного персонала в администрации данного предприятия снизилась с 81% в момент его основания в 1880 г. до 9% в 1898 г. Незначительное количество детальных исследований деятельности отдельных иностранных фирм в России не позволяет с уверенностью утверждать, что этот процесс носил всеобщий характер, но работы ряда исследователей по истории некоторых предприятий показывают, что во многих ведущих иностранных фирмах наблюдались схожие процессы постепенной замены иностранного персонала и руководства русским[56]. Данные о российских акционерных предприятиях, собранные Томасом Оуэном, наводят на мысль, что именно такой анализ ситуации правомерен для последнего предвоенного десятилетия. Эти данные свидетельствуют об относительно резком снижении доли иностранцев среди руководителей предприятий с более чем 10% в 1905 г. до менее чем 6% в 1914 г.^{182} Конечно, большая часть этой статистической «замены» была результатом натурализации иностранных подданных. Но подавляющее большинство имеющихся данных позволяет предположить, что натурализация подразумевала нечто большее, чем просто обретение нового паспорта. Иностранцы, в особенности немцы, были склонны к быстрой ассимиляции в российском обществе. Недавнее исследование Санкт-Петербургского промышленного района, с наибольшим числом немецких и других иностранных предприятий, подтверждает этот вывод, показывая, что имперская российская культура оказывала мощное ассимилирующее влияние как на иностранцев, так и на российских немцев. Автор этой работы пришел к заключению, что уровень натурализации, познаний в русском языке и культурной ассимиляции среди этих коммерческих диаспор был очень высок^{183}.

В российском обществе существовали отдельные оптимисты и даже целые организации, содействовавшие распространению терпимости к иностранцам, иммигрантам и вообще нерусским участникам народного хозяйства и выступавшие в защиту космополитической экономической системы в целом даже во время войны. Например, влиятельная организация российских предпринимателей в относительно космополитичном Петроградском промышленном районе, Совет съездов представителей промышленности и торговли, оказывала мощную поддержку свободной торговле и выступала против ограничений экономической деятельности иностранцев в пределах империи в течение войны^{184}. В записке, направленной министру торговли и промышленности, Совет съездов утверждал, что хотя Германия действительно осуществляла сознательную политику экспорта капитала с целью внедрения в зарубежные страны с политическими целями и с 1904-го по 1914 г. немцы и немецкие выходцы закупили российских акций на 147 млн. руб., однако германские планы подчинить Россию собственному влиянию потерпели неудачу. Германский капитал лишь укрепил рубль и российскую государственную власть, увеличив производственные мощности страны^{185}.

Некоторые наблюдатели, такие как П.Б. Струве, подчеркивали, что единственным способом для России превратиться в современную великую державу, оставаясь империей, было найти либерально-конституционные методы для привлечения иммигрантов в русское подданство и признать всех натурализовавшихся иностранных выходцев в качестве полноправных граждан. По мнению одного из обозревателей, квазиконституционная Россия успешно продвигалась в этом направлении. Он считал, что иностранцы уже начали «отказываться от своего иностранного гражданства и становились неотъемлемой частью нового либерального российского гражданского общества». Кроме того, вклад иностранцев в развитие экономики помогал России становиться сильнее и независимее в ее отношениях с более мощными экономиками мира^{186}.

Существование подобных взглядов в 1914 г. уравновешивалось наличием прямо противоположного отношения к этому вопросу в официальных и широких общественных кругах, зародившегося еще в самом начале индустриальных реформ. Министерство внутренних дел возглавляло официальную оппозицию Министерству финансов и его стратегии индустриализации в конце XIX — начале XX в.^{187} МВД и правительство в целом установили ряд ограничений для иностранцев и отдельных меньшинств в экономической сфере, выступая в некоторых случаях в патриархальной роли защитника крестьянства против вторжений иностранцев, современного капитализма и развращающего влияния иноверцев-посредников, ростовщиков и трактирщиков. Подыгрывая предполагаемым крестьянским представлениям о том, что оптовая и розничная торговля являются «непроизводительной» деятельностью, подвергающей крестьян суровой эксплуатации, многие чиновники МВД стремились представить коммерцию и капитализм в целом воплотившимися в личностях евреев и других инородцев, занятых «эксплуататорскими» видами деятельности. Здесь официальная политика объединялась с общераспространенным антисемитизмом и ксенофобской риторикой, что создавало соответствующий фон для погромов 1880-х гг., изгнания евреев из Москвы и Петербурга в 1890-х гг., а также погромов и насилия периода революции 1905 г. Несмотря на ограничения в сфере предпринимательства и квоты на поступление в университеты, количество евреев в рядах экономической и прогрессиональной элиты продолжало расти^{188}. Власти испытывали все возрастающую обеспокоенность по поводу не только выдающейся роли евреев в коммерческой деятельности, но и участия в ней других инородцев. Например, МВД вело подробный статистический учет числа служащих банков и акционерных предприятий по национальному признаку в течение последних десяти предвоенных лет. Основываясь на подобных данных, чиновники МВД с тревогой констатировали, что в северо-западной части империи немцы составляли 26%, евреи — 35%, поляки — 19%, а русские — лишь 8% от числа банковских служащих, и настаивали на введении еще более строгих ограничений для иностранцев с целью изменения данного соотношения^{189}. Борьба мировоззрений между МВД и Министерством финансов продолжалась вплоть до 1914 г.

Несмотря на то что Совет министров и царь нередко поддерживали Министерство финансов, в правительстве постоянно сохранялось напряжение между сторонниками модернизации и «полицейской точки зрения». В результате был установлен ряд правил, которые ставили иностранцев и представителей некоторых национальных меньшинств в весьма неопределенное положение. Даже сами принципы частной собственности и правового статуса предприятия в 1914 г. все еще составляли предмет спора, и не только по отношению к иностранцам или подозрительным меньшинствам, но и ко всем акционерным обществам, действовавшим в Российской империи. В деловой сфере наиболее важным отражением этого спора стала концессионная система учредительства^{190}. Чтобы зарегистрировать предприятие, нужно было получить разрешительный документ, в котором был прописан ряд условий дальнейшей деятельности предприятия. Подобные документы часто содержали условия, запрещавшие фирмам принимать на работу евреев, поляков и/или иностранных администраторов, а также не допускавшие, чтобы акциями владели лица ряда национальностей. Кроме того, эти документы часто оговаривали в качестве особого условия, что фирмы с определенным числом евреев, поляков и/или иностранцев в составе их собственников и совладельцев не имеют права приобретать недвижимое имущество^{191}.[57] Концессионная система учредительства также имела теоретико-правовой аспект чрезвычайной важности, особенно для военного времени, заключавшийся в том, что и российские, и зарубежные акционерные предприятия не становились субъектами права с соответствующим статусом, а лишь удостаивались некой условной привилегии работать в России, которой они могли лишиться по воле правительства в любое время. Во время войны правительство прямо использовало этот правовой принцип, чтобы оправдать отзыв разрешений на деятельность в России для определенных фирм[58].

Именно такая политика официальных кругов встречала широкую поддержку у сторонников истинно русского экономического развития России. Общественное противодействие слишком большой роли, которую играли иностранцы в экономике России, появилось уже в 1860-х гг., когда наплыв заграничных дельцов только начинался. Реакция российской буржуазии на иностранное вмешательство разнилась в зависимости от региона^{192}. Так, предпринимательские организации Петербурга и польских губерний демонстрировали сравнительно космополитичный подход, поддерживая свободную торговлю и либеральную политику по отношению к иностранцам и местным национальным меньшинствам, в то время как московские и уральские торгово-промышленные сообщества были более русскими по составу и русофильскими по мировоззрению. Споры между этими экономическими районами по поводу государственных заказов, тарифов, железнодорожного строительства и ряду других вопросов бушевали в печати с 1860-х гг. и вплоть до падения царского режима. В этих спорах именно московские предприниматели особенно часто прибегали к националистическим аргументам, требуя от правительства отдавать предпочтение коренным русским перед иностранцами. Славянофильствующие публицисты и издатели выработали и всячески поддерживали достаточно последовательную идеологию русского экономического национализма, которую и пытались претворять в жизнь в некоторых конкретных ситуациях^{193}. Однако сторонникам идей русского национализма в экономике редко удавалось оказывать влияние на правительство до войны. Министерство финансов было в большей степени заинтересовано в использовании всех возможных источников экономического роста для обеспечения ускоренной индустриализации, чем в продвижении русских в состав экономической элиты^{194}.

Однако эта идея оставалась чрезвычайно популярной. Если рассматривать национализм как идеологию, то идеи русского экономического национализма представляются весьма схожими с идеями классика национализма Фридриха Листа, прежде всего в отрицании мировой космополитической экономической системы как по сути эксплуататорской и призывах к развитию национальной экономики^{195}. Русская национально-экономическая программа обрела значимость, когда на рубеже веков индустриализация вступила в свою более зрелую фазу. По мере того как росло число российских предпринимателей, их капиталы и уверенность в себе, они все больше претендовали на то, чтобы выступать от лица нации, а не только в защиту узких сословно-классовых интересов. Война дала им возможность опереться на государство в экономической конкуренции с иностранцами и местными инородческими меньшинствами и сделать это якобы во имя национальных интересов.

После внезапного начала войны министр иностранных дел С.Д. Сазонов заявил: никаких репрессивных мер, касающихся личности или имущества граждан враждебных государств, принято не будет^{196}. Как утверждает Эдвин Борхард, «пожалуй, ни один принцип международного права не считался в 1914 г. более незыблемым, чем тот, что гласил, что частная собственность, принадлежащая гражданам вражеских государств в пределах юрисдикции любой воюющей страны, неприкосновенна»^{197}. Российская империя строго придерживалась этого принципа во время войн XIX в. По мнению российского правоведа, занимавшегося проблемой вражеского имущества, «начиная с 1812 года и далее, ни одна из войн с участием России не сопровождалась никакими ограничениями личных прав неприятельских подданных»^{198}. Положение о полевом управлении войск от 28 июля 1914 г. давало армейскому командованию и губернаторам право реквизировать и секвестровать имущество любого лица или организации на территориях, находящихся на военном положении, и при этом не выделяло собственность вражеских подданных в особую категорию. Уже 23 августа 1914 г. Совет министров, отвечая на (ложные) слухи о том, что российские активы в германских банках подвергаются конфискации, признал возможность применения схожих мер к денежным средствам, вкладам и ценным бумагам, принадлежащим вражеским подданным. Однако широкое использование подобных мер может серьезно затронуть российскую промышленность и торговлю, т.к. в результате ряда особенностей экономического развития России значительное число ее торгово-промышленных предприятий принадлежит иностранцам, среди которых особо выделяются немцы. От бесперебойной работы многих подобных предприятий напрямую зависят интересы российских промышленных кругов, рабочих, занятых на них, а также правительственных учреждений, размещавших у них свои заказы. В этих условиях арест активов и потеря этими предприятиями оборотных средств приведет к их ликвидации или по крайней мере к перебоям в поставках продукции и невозможности выполнить деловые обязательства, что несомненно негативно повлияет на нормальное течение экономической жизни страны. В заключение Совет министров пришел к выводу, что выступать против прав собственности неприятельских подданных внутри империи было бы не в интересах самой России^{199}.

Однако от этого принципа через несколько месяцев пришлось отказаться, частично из-за необходимости отвечать на действия других воюющих держав. В рамках мер, предпринятых с августа по ноябрь 1914 г. и ставших известными как Законы о торговле с враждебными странами (Trading with the Enemy Acts), Великобритания запретила все сделки с лицами, постоянно проживавшими во вражеских государствах, и назначила инспекторов, обладавших правом надзора за финансовыми операциями фирм, принадлежавших вражеским подданным, чтобы удостовериться, что последние не осуществляют перевод денег в Центральные державы. Многие вовлеченные в войну государства, включая Россию, последовали примеру Великобритании и ввели подобные ограничения^{200}.

Однако уже к сентябрю 1914 г. Россия начала отходить от своей первоначально осторожной позиции по вопросу имущества вражеских подданных. Указ 22 сентября 1914 г. запрещал гражданам враждебных стран приобретать какое бы то ни было имущество или предприятие в собственность, брать что-либо в аренду или управление^{201}. С этого дня и до конца войны внутриполитические мероприятия России по суровости и постоянству конечных целей последовательно превосходили аналогичные меры, принимаемые другими странами[59].

Официальная кампания против присутствия вражеских подданных в экономике велась не только на основании специальных законов, но также с помощью представителей государственной власти, наделенных чрезвычайными полномочиями военного времени. Положение о полевом управлении войск предоставляло военным властям на подконтрольной им довольно обширной территории широкие полномочия. Права военных варьировались от реквизиции, которая предполагала выплату стоимости изымаемого имущества, до самой крайней меры — конфискации, которая вовсе не предусматривала никакой компенсации^{202}.[60] Арест означал замораживание средств фирмы и запрет на торговые операции или реализацию прибыли. Секвестр предусматривал фактический переход бизнеса или всего имущества под прямой контроль государственного учреждения (чаще всего Департамента государственных имуществ), органа местного самоуправления типа земства, городского самоуправления, общества Красного Креста или же частных лиц и других надежных предприятий. Секвестр отличался от полной конфискации только тем, что по закону он не являлся бессрочной передачей прав собственности. Теоретически, подвергшееся секвестру имущество подлежало возврату первоначальному владельцу после окончания войны или после снятия секвестра[61]. Положение о полевом управлении войск, различные правила и узаконения предоставляли военным властям право использовать эти инструменты, исходя из самого широкого толкования, и настолько часто, насколько этого потребуют интересы «государственного порядка и общественного спокойствия»^{203}. Кроме того, в августе 1914 г. на всей территории империи было введено Положение о чрезвычайной охране, дававшее всем губернаторам сходные права по использованию секвестра и ареста.

В результате массовой высылки военнообязанных вражеских подданных мужского пола в первые недели войны сотни небольших предприятий и домовладений остались без хозяев. Красный Крест и военные власти ходатайствовали о превращении этого недвижимого имущества в помещения для госпиталей и нужд армии. В ответ МВД разослало циркуляр от 20 августа 1914 г., определявший, что фирмы, чьи владельцы поступили на службу врагу или проявили открытую враждебность по отношению к России, должны быть закрыты, а их имущество арестовано или секвестровано^{204}. Чиновничество быстро почуяло, что вся собственность вражеских подданных является в новой ситуации законной добычей. Отчеты о массовых конфискациях ценного имущества на оккупированной территории Восточной Пруссии возбуждали аппетиты различных ведомств в отношении собственности вражеских подданных внутри России^{205}. Например, министр земледелия А.В. Кривошеин сопроводил свои заявки на конфискованные в Восточной Пруссии сельскохозяйственный инвентарь и продовольствие требованиями секвестровать принадлежавшие подданным враждебных государств фирмы, участвующие в производстве и продаже зерна, и внутри России^{206}.

До войны конфискация имущества применялась только к лицам, признанным виновными в государственной измене. В сентябре 1914 г. МВД в своем циркуляре приказало конфисковывать всю собственность, принадлежавшую любому подозреваемому в принадлежности к Германской военно-морской лиге, Пангерманской школьной лиге, Пангерманскому союзу или любой другой организации схожей направленности^{207}. Однако это указание послужило лишь официальным оправданием продолжавшихся всю осень 1914 г. массовых конфискаций. Десятки тысяч человек, высылавшихся «по подозрению в шпионаже», лишались своего имущества посредством конфискаций, даже если их вина не была доказана. Это давало их мелким конкурентам шанс на успех, чем и воспользовались, например, недруги Фридриха-Августа Кайля, по утверждениям его жены. В своем прошении к властям она утверждала, что квартировавший у них постоялец, задолжавший Кайлю квартплату за несколько месяцев, и другой человек, конкурент-предприниматель, поругались с ее мужем, а вскоре после этого донесли на него местным военным властям. На основе измышленного ими ложного доноса о тайной встрече с австрийским подданным Кайль был выслан, а его предприятие конфисковано и передано русскому конкуренту^{208}. По всей стране русские фирмы и организации спешно начали ходатайствовать о взятии под свое управление предприятий, особенно конкурирующих, принадлежащих вражеским подданным, тем самым стимулируя процесс секвестров и конфискаций^{209}.

В прибалтийских губерниях, где антинемецкие настроения и близость к фронту создавали напряженную атмосферу, секвестр применялся особенно широко и нередко на сомнительных основаниях. Известный в свое время латыш В.Л. Керковиус, член рижского биржевого комитета, жаловался в МВД на губернатора, приказавшего наложить арест на все имущество, принадлежавшее вражеским подданным, и полиция начала секвестровать магазины, коммерческие предприятия и личное имущество иностранцев. В результате, по его утверждению, десятки тысяч теперь уже русских подданных, работавших в этих фирмах или зависимых от них, лишились работы^{210}.

Посягательства на имущество граждан враждебных государств не ограничивались прифронтовыми районами. Подобные случаи имели место и в глубинке, как, например, в Тамбове, где командующий местным гарнизоном приказал конфисковать все «иностранные яйца» для нужд армии^{211}. Широкий спектр изданий общенациональной печати, включая относительно либеральные газеты, постоянно публиковал горячие призывы к гражданским властям более широко применять меры конфискации и секвестра по отношению к вражеским подданным^{212}.

Обеспокоенное тем, что действия властей создавали ощущение полного отсутствия законной защиты собственности иностранных граждан и вообще «погромную атмосферу», МВД попыталось ограничить активность сначала губернаторов, а затем и военных. Начиная с конца сентября 1914 г. умеренный по своим взглядам товарищ министра внутренних дел Джунковский беспрерывно слал циркуляры губернаторам, в которых указывалось, что они не имеют права секвестровать имущество подданных неприятельских государств без достаточных оснований. Председатель Совета министров Иван Логгинович Горемыкин писал Янушкевичу, что массовые конфискации имущества и предприятий вражеских подданных в Риге, Пскове и Витебске, о которых сообщалось в отчетах правительству, создают нежелательную атмосферу по отношению к частной собственности в целом и провоцируют применение ответных мер против российских подданных в Германии^{213}. В результате Янушкевич приказал своим подчиненным не конфисковывать или секвестровать предприятия и имущество всех подряд этнических немцев «без достаточных на то оснований». В ответ на послание Горемыкина он заверил последнего, что в будущем армия будет конфисковывать предприятия и имущество лишь помогающих врагу или постоянно контактирующих с ним лиц. Это вмешательство сдержало рост числа приказов о конфискации и секвестрах, но не остановило подобную практику, применявшуюся в течение всей войны. Янушкевич сдерживал себя лишь в течение месяца, а затем вернулся к своей агрессивной тактике и в письме к генералу Ю.Н. Данилову утверждал, что, хотя конфискация и должна применяться только при наличии доказательств связи с врагом или помощи ему, ее необходимо применять при малейшей возможности и отдавать ей предпочтение перед секвестром, т.к. только это гарантирует полную, немедленную и окончательную смену собственника^{214}.

Армия также играла активную роль в наращивании репрессивных действий против ряда фирм, что в конечном итоге приводило к их ликвидации. Типичный пример подобного рода представлял собой случай с петроградским торговым домом «Шварц, Брант и К⁰». Он был основан по российскому торговому уставу в 1900 г., на начало войны в нем работало восемь служащих (трое русских подданных, четверо немецких и один австрийский). Немецкие совладельцы фирмы, Метцельтин и Брандт, были высланы из Петрограда в самом начале войны. Специализация фирмы на торговле зерном и вторичном страховании вызвала подозрения армейских властей в том, что страхование российских судов может давать этой фирме ценную для врага информацию о деятельности российского торгового флота. Командующий Петроградским военным округом приказал провести обыск в помещениях фирмы в ночь с 23 на 24 ноября 1914 г. Хотя ничего подозрительного обнаружено не было, Военное министерство потребовало принудительной ликвидации фирмы. В результате Совет министров назначил контролеров, которые довольно быстро, к 10 мая 1915 г., сформировали ликвидационный комитет. Фирма была закрыта и ликвидирована вскоре после этого^{215}.

Военные власти проявляли инициативу по применению ареста и секвестра даже к довольно крупным фирмам. Например, в феврале 1915 г. военные власти приказали секвестровать акционерное общество, поставлявшее значительную часть электроэнергии для Киева, Двинска и Варшавы — «Общество электрических предприятий в Берлине», — и пять его дочерних предприятий с совокупным капиталом в 14,1 млн. руб.^{216} Секвестр часто был лишь первым шагом на пути к полной ликвидации фирм с участием вражеских подданных. Передавая временный контроль над имуществом частным лицам, государству или общественным организациям, власти с помощью секвестра создавали мощное лобби за безвозвратное удержание собственности в руках новых хозяев. Масштабы секвестра довольно трудно определить, но, судя по докладам губернаторов, в некоторых районах он применялся достаточно широко, особенно на территориях, объявленных на военном положении, где целый ряд начальствующих лиц секвестровал в среднем по двадцать крупных и десятки мелких предприятий каждый[62].

Секвестр и конфискация стали новыми инструментами, широко применяемыми для реорганизации национальной экономики. Со стороны царского режима это была лишь часть общего радикального поворота в сторону национализации экономики. Во-первых, данные инструменты де-факто осуществляли переход многих фирм и недвижимого имущества в руки государственных учреждений. Во-вторых, меньшее, но все же значительное количество фирм они передавали в собственность «надежным» русским частным лицам и общественным организациям. Однако более важными, чем эти экстраординарные меры, стал набор указов, создававших правовую основу для более организованной кампании против вражеских подданных и их коммерческих предприятий.

Указ 11 января 1915 года

Несмотря на то что в Совете министров прекрасно понимали возможные последствия массовой кампании против вражеских подданных в экономической сфере[63], давление со стороны общества и армии в конечном итоге заставило правительство действовать. Некоторые члены Совета во главе с министром юстиции И.Г. Щегловитовым уже в октябре 1914 г. начали говорить о том, что война даст возможность освободить Россию от германского и вообще иностранного влияния. Даже Министерство финансов, считавшееся самым осторожным в вопросе избавления от не в меру активных подданных враждебных государств, пришло к необходимости поддержать некоторые репрессивные меры, заявив, что возбуждение фабричных рабочих против иностранных владельцев, управляющих и мастеров становится настолько серьезным, что правительство не должно оставаться безучастным в этом вопросе^{217}.

Первый важнейший указ был принят 11 января 1915 г. и применялся к товариществам с полной и ограниченной ответственностью и к фирмам, занятым прежде всего страхованием, оптовой или розничной торговлей, а также к акционерным обществам, действовавшим по уставам, выработанным во вражеских государствах[64]. Первая статья указа запрещала выдачу разрешений на торговую или иную деятельность подобным фирмам с участием вражеских подданных или представителям акционерных предприятий, зарегистрированных по законам этих государств. Данная статья касалась физических лиц — обладателей длинного списка прогрессий, включая служащих судоходных компаний, брокеров, нотариусов, страховых агентов, приказчиков торговых домов и других специалистов. Она фактически требовала, чтобы все неприятельские подданные подобных прогрессий были уволены. Другие статьи предусматривали принудительную ликвидацию фирм, полностью принадлежавших вражеским подданным, товариществ, где один или несколько партнеров были подданными неприятельского государства, и акционерных обществ, чья деятельность считалась «национально враждебной», а также фирм, занятых перечисленными выше видами деятельности. Устав определял и «национальность» подобных акционерных обществ. Если фирма была основана во враждебной стране и по вражеским законам, тогда она считалась вражеской по национальности, но если ее учредили по российскому законодательству, фирма считалась российской[65]. Это требование до поры до времени защитило значительную часть крупных промышленных предприятий с участием вражеских подданных, поскольку большинство их было основано по российским законам. Более того, одна из статей указа давала возможность многим крупным промышленным фирмам, даже учрежденным по иностранным законам, продолжать свою деятельность. Таким образом, на практике этот закон затрагивал мелкие и средние фирмы и товарищества, в основном занимавшиеся торговлей или организованные лицами свободных прогрессий.

Принудительная ликвидация фирм, целиком принадлежавших вражеским подданным, считалась открытой и прозрачной процедурой. Владельцы были обязаны продать фирму не позднее 1 апреля (позже этот срок был продлен до 1 июля) 1915 г., если не хотят столкнуться с принудительной ликвидацией, проводившейся местными властями. Фирмы, в состав собственников которых входили российские подданные, подвергались ликвидации комитетом российских совладельцев, который решал участь фирмы и выкупал доли других совладельцев или пайщиков — вражеских подданных в соответствии со сложными правилами, позволявшими выплачивать гораздо меньшие суммы, чем текущая стоимость долей иностранцев в предприятии. При выкупе платежи не могли идти непосредственно бывшему владельцу, а поступали на специальный заблокированный счет в Государственном банке с разрешением на его использование по окончании войны. На практике такая процедура вела к ликвидации преуспевающих фирм и по существу превращала долю вражеского подданного в замороженный счет. Действие закона испытали на себе как минимум 3054 фирмы. Чуть более половины (1665) этих фирм были исключены из действия закона в результате ходатайств благодаря славянской, французской или итальянской национальности германских и австрийских подданных из числа их совладельцев, а также по причине христианского вероисповедания подданных Турции и Болгарии. Три четверти оставшихся фирм (1360) закрылись добровольно или перешли к другим владельцам, а еще четверть (479) была принудительно ликвидирована государством под надзором специально назначенных чиновников^{218}. Большая часть фирм, попавших под действие этого закона, была небольших размеров и в среднем имела по 30 служащих и годовой оборот в 100 тыс. руб.^{219},[66]

Два фактора особенно повлияли на суровость этих мер и подхлестнули кампанию против вражеских подданных. Во-первых, в результате решения, принятого Правительствующим Сенатом 9 февраля 1915 г., Россия стала единственным воюющим государством, отказавшим вражеским подданным в праве судебной защиты. Таким образом, у тех, кто попал под действие репрессивных законов, не было возможности оспорить их положения или особенности их конкретного применения, что открывало широкий простор для злоупотреблений^{220}. Во-вторых, применение указа 11 января сопровождалось потоком яростных статей в консервативной печати, следовавших после каждого конкретного шага в исполнении закона, в которых звучали требования еще более решительных мер, а временами и прямые обвинения правительства в недостаточной приверженности делу «борьбы с немецким засильем». Из-за сложности процедуры ликвидации фирм конечный срок их закрытия был перенесен с 1 апреля на 1 июля 1915 г. Накануне окончания данного срока в Москве начались массовые беспорядки, направленные против владельцев немецких и других иностранных предприятий, что еще более усилило общественное давление на правительство с целью заставить его ужесточить кампанию против вражеских подданных — предпринимателей[67].

В сентябре и октябре 1915 г. царь решил отправить в отставку своих умеренных министров, а важнейшим новым назначением стало появление в правительстве нового министра внутренних дел — А.Н. Хвостова. Последний, прежде бывший главой фракции правых в Государственной Думе, являлся одним из главных сторонников всеобъемлющей «борьбы с немецким засильем» и особенно настойчиво добивался распространения этой борьбы на сферу крупной торговли и промышленности. Поскольку Хвостов твердо верил в существование международного заговора с участием крупного капитала и промышленных монополистов, находившихся, по его убеждению, под контролем евреев и немцев, он заявлял, что правительство должно было разорвать все отношения с иностранными фирмами, поддерживавшими эту систему. Министр настаивал на том, чтобы правительство наконец вмешалось в запутанные дела, в том числе и тех промышленных и финансовых кругов, где вражеским подданным принадлежали лишь доли в российских компаниях и где их интересы тесно переплетались с интересами российских подданных и крупных фирм^{221}. Взгляды нового министра разделяли все последующие председатели Совета министров. Оба преемника И.Л. Горемыкина — А.Ф. Трепов и А.Д. Протопопов — еще до своего назначения были членами Комитета по борьбе с немецким засильем, а Б.В. Штюрмер, болезненно воспринимавший критику в адрес своей немецкой фамилии, был также весьма агрессивен в этом вопросе.

Указ 17 декабря 1915 года

Новый указ распространил репрессивную кампанию и на крупные промышленные предприятия. Положения нового узаконения были схожи с указом 11 января, но уже не давали фирме возможности избегнуть ликвидации, уволив вражеских подданных, однако и не позволяли русскому персоналу данных предприятий проводить ликвидацию и реорганизацию своих фирм. Эта операция проводилась только «правительственными инспекторами», образовывавшими особые «ликвидационные комитеты», специально назначенные для каждого предприятия.

В законе с оговорками признавалось, что его жесткое применение могло разрушительным образом отразиться на оборонном производстве. Поэтому он предусматривал исключения для предприятий, выполнявших оборонные заказы, и фирм, уже находившихся под контролем государства в результате секвестра[68]. Подобные льготы не являлись автоматическими, но могли быть предоставлены, если власти сочли бы их соответствующими интересам государственной обороны[69]. Однако в каждом случае применения льгот чиновники, закрепленные за предприятием, не отзывались, а продолжали осуществлять надзор за деятельностью фирмы при помощи «временной администрации». Если в дальнейшем принималось решение перейти к ликвидации, то «временная администрация» преобразовывалась в «ликвидационный комитет».

С момента публикации указа 17 декабря 1915 г. и вплоть до Февральской революции ликвидационная кампания продолжала набирать обороты. 2 января 1916 г. задним числом была прекращена ранее допускаемая практика, позволявшая торговым фирмам, при условии соблюдения закона 11 января 1915 г., продолжать свою деятельность, если все вражеские подданные были уволены. Все контракты и соглашения между бывшими владельцами (вражескими и российскими подданными или гражданами нейтральных и союзных стран) были признаны не имеющими юридической силы и подлежали проверке со стороны правительственных инспекторов. Целью подобной проверки было раскрытие случаев «фиктивной передачи», при которой бывший владелец (подданный враждебного государства), чтобы избежать ликвидации предприятия, заключал неофициальную сделку с российским подданным, действовавшим как подставное лицо[70].

Ликвидационные комитеты были созданы на 460 крупных промышленных предприятиях, и к 1 ноября 1917 г. 59 из них были полностью ликвидированы, а 75 находились в процессе ликвидации. Временное правительство не снизило темпов ликвидации, и во время его непродолжительного пребывания у власти в большинстве случаев уже начавшийся ранее процесс официального закрытия ряда предприятий был завершен^{222}.

Самой трудной задачей в кампании против участия подданных враждебных государств в экономике была ликвидация их пакетов акций в предприятиях, основанных согласно российскому законодательству. Агитация в прессе против «немецкого засилья» довольно скоро затронула и крупные фирмы. Как уже отмечалось ранее, согласно указам 11 января и 17 декабря 1915 г. «национальность» акционерных компаний определялась по стране, в которой они были учреждены. Таким образом, пакеты акций, принадлежавшие вражеским подданным в предприятиях, созданных по российским законам, а также по законам нейтральных или союзных стран, не подпадали под действие этих указов.

Для того чтобы разобраться с предприятиями подобного рода, правительство ввело в действие ряд репрессивных мер. Во-первых, указ 1 июля 1915 г. давал право Совету министров закрывать акционерные компании, учрежденные по российским законам, если их деятельность можно было счесть наносящей ущерб общественным интересам. До закрытия указ предписывал закреплять за фирмами правительственных инспекторов, которые должны были определить «национальность» фирмы, истинный размер ее акционерного капитала и выявить физических лиц, владевших этим капиталом. Новое правило коренным образом меняло принцип, по которому определялась национальность фирм. Прежде национальную принадлежность предприятия определяло законодательство, по которому фирма была учреждена. Теперь же фундаментальный принцип корпоративного права, подразумевавший, что акционерное общество есть юридическое лицо, четко отделенное от его акционеров и владельцев, был полностью отменен в пользу классификации обществ по национальной принадлежности его акционеров и управляющих. Правительственным инспекторам предоставлялось право участвовать в управлении и надзирать за повседневной работой предприятий, в которых подозревалось хотя бы минимальное участие вражеских подданных.

К концу 1915 г. инспекторы были назначены уже на две тысячи российских предприятий, в 364 из которых было выявлено значительное участие вражеских подданных. В течение 1916 и 1917 гг. инспекторы появились еще по крайней мере на одной тысяче предприятий, включая крупнейшие фирмы России[71]. Эти чиновники действительно глубоко вникали в повседневную деятельность и управление предприятиями. Они имели полный доступ и неограниченный контроль над всей финансовой документацией предприятия и право требовать изменений в производственном процессе и замены персонала, а также выступали в роли законных представителей фирмы в любых спорах. Это новое вмешательство в сферу частного предпринимательства стало важной вехой общего усиления роли государства в экономике во время войны. Кроме того, пресса также сыграла большую роль в принятии решений о назначении нового административного персонала, изображая их появление в качестве первого шага к окончательной ликвидации связанных с вражескими подданными предприятий. В том же ключе были выдержаны директивы и инструкции для правительственных инспекторов, в которых подчеркивалось, что они должны быть бдительны, поскольку даже сравнительно небольшое число акций в руках вражеских подданных может послужить основой для их нового проникновения в российскую промышленность после войны^{223}.

Тем не менее правительство с полным основанием остерегалось форсировать изъятие пакетов акций, находившихся в собственности вражеских подданных. В количественном отношении эта форма участия подданных враждебных государств составляла основную долю вражеского капитала в экономике России. Совет съездов представителей промышленности и торговли предупреждал, что непродуманные действия в данном вопросе негативно скажутся на фондовом рынке, подорвут деятельность некоторых крупнейших и важнейших российских предприятий, неблагоприятно скажутся на доходах многих российских акционеров и компаний и, если государство возьмет под свой контроль все акции вражеских подданных, это резко усилит его роль в экономике, против чего Совет съездов решительно возражал. Если подданные враждебных государств получали условную компенсацию при помощи замороженных счетов в Государственном банке, это все равно означало массовый отток капитала из экономики на время войны, что было крайне нежелательно в период, когда все усилия направлялись на максимальное увеличение производства^{224}. Более того, и Совет съездов, и Министерство иностранных дел указывали на то, что, поскольку во многих компаниях, подпадающих под действие закона, существенная часть капитала принадлежит подданным нейтральных или союзных стран, подобный закон может создать серьезные дипломатические затруднения, а также повредить России в ее послевоенных устремлениях к привлечению иностранных инвестиций. Если акционерный капитал вражеских подданных не возместить сразу и в полном объеме, то суммы компенсационных выплат за убытки на предстоящих мирных переговорах могли быть громадны.

Несмотря на столь весомые аргументы, правительство продолжило подготовку указа, который и был подписан царем 8 февраля 1917 г. Указ устанавливал сложную процедуру, на основании которой акции, принадлежавшие вражеским подданным, объявлялись недействительными, а аналогичные ценные бумаги пускались в обращение в равном количестве. Министерство торговли и промышленности передавало эти новые акции новым владельцам. В число последних могли входить российские акционеры данной компании, Государственное казначейство, органы местного самоуправления или другие государственные учреждения. Вражеские подданные могли получить компенсацию за свои акции, однако методы определения цены, выплачиваемой прежним владельцам, не оставляли сомнения в том, что она будет гораздо ниже рыночной. Компенсационная цена устанавливалась в соответствии с годовым балансовым отчетом, утвержденным последним предвоенным общим собранием акционеров. Существенное обесценивание рубля, инфляция и общий рост курсов акций во время войны гарантировали, что компенсация будет гораздо ниже текущей стоимости. Так или иначе, Комитет по обязательной продаже акций неприятельских подданных, учрежденный при Министерстве торговли и промышленности с целью контроля за применением закона, получил полномочия снижать цену по своему усмотрению. Более того, процедура была организована так, что списки акций, принадлежавших подданным враждебных государств, публиковались в официальном журнале «Вестник финансов, промышленности и торговли», а владельцам акций давалось всего две недели с момента публикации для передачи своих акций. Если владеющий акциями вражеский подданный не укладывался в назначенный срок, он терял право на компенсацию^{225}. Учитывая, что большое число вражеских подданных, депортированных в глубь страны, высланных из пределов империи или уже давно находившихся за границей, не могли уложиться в двухнедельный срок, становится ясно, что они просто теряли свои акции. Большое количество пакетов акций, подпадавших под действие этого закона, было именно таким образом ликвидировано при Временном правительстве, не отменившем этого или ранее принятых узаконений, направленных против экономической деятельности вражеских подданных^{226}.

Хотя времени на осуществление сложной процедуры ликвидации акций вражеских подданных было мало, результат все равно стал значительным. Во время мирных переговоров в Брест-Литовске сводные данные по выплатам, произведенным до большевистского переворота, показали, что акций вражеских подданных было ликвидировано на сумму свыше 50 млн. руб.

1. Металлообрабатывающая …… 56 700 — 11 / 6 355 050

2. Химическая …… 20 200 — 25 / 5 174 300

3. Обработка волокнистых веществ …… 88 582,8 — 16 / 14 488 200

4. Пищевое производство …… 9 207 — 23 / 2 164 195

5 Нефте- и угледобывающая …… 44 200 — 7 / 3 042 800

6. Машиностроение …… 46 892 — 10 / 5 107 625

7. Электроэнергетика …… 65 600 — 17 / 11363 000

8. Другие …… 43 085,6 — 14 / 6 037 240

Всего …… 374 467,4 — 14 / 53 732 320

Если сопоставить данные в хронологическом порядке, то в 1914 г. в российской промышленности доля акционерного капитала составляла 2,8 млрд. руб., из которых 1,3 млрд. находились в иностранных руках. Таким образом, данная программа затронула российские фирмы более чем с 13% общего капитала российской промышленности и привела к фактической ликвидации и передаче другим собственникам приблизительно 4% всех иностранных акционированных капиталовложений, или примерно 2% всего российского промышленного капитала. Данные результаты были достигнуты в течение нескольких месяцев после опубликования указа в феврале 1917 г. и касались лишь части акций вражеских подданных, подлежавших ликвидации в соответствии с данным законоположением^{228}.

Реализация ряда ликвидационных указов имела результатом национализацию многих фирм вражеских подданных, но также привела к увеличению вмешательства государства в экономику путем назначения правительственных инспекторов на предприятия. Для координации их деятельности был даже создан совершенно новый отдел Министерства торговли и промышленности^{229}. Количество чиновников, занятых в осуществлении надзора и ликвидационных процедур, исчислялось сотнями. В течение войны они были назначены более чем на 3 тыс. предприятий, большая часть которых была основана по российским законам и имела значительное, если не подавляющее большинство российских собственников и административного персонала^{230}. Министерство торговли и промышленности могло направить инспекторов практически на любое предприятие, где предполагалось хотя бы малейшее участие вражеских подданных^{231}. Даже на полностью русские предприятия назначались государственные представители, если имелись подозрения, что оно тесно связано посредством кредитных или торговых отношений с гражданами враждебных стран или вражескими фирмами.

Министерство торговли и промышленности оказывало давление на инспекторов с целью ускорения ликвидационных процедур и отклоняло многочисленные протесты последних, считавших ликвидацию губительной для уровня производства^{232}. Инспекторы, нередко превращавшиеся в ликвидаторов, поскольку именно они начинали процедуру ликвидации, также были склонны распространить кампанию против вражеских подданных на более широкие категории враждебных элементов в российской экономике. Их отчеты показывают, что эти чиновники уделяли пристальное внимание операциям подконтрольных им фирм с еврейскими фирмами или кредиторами и в некоторых случаях требовали увольнения «неблагонадежных» российских подданных еврейского, немецкого или польского происхождения из числа административного персонала. На Дальнем Востоке инспекторы также оказались вовлеченными в широкомасштабную кампанию по замене азиатских рабочих на русских и военнопленных славян^{233}.

Инспекторы имели весьма широкие полномочия в подчиненных им фирмах, включая право решать кадровые вопросы, вмешиваться в финансовую и ценовую политику. В случае необходимости они могли вызывать полицию или войска для обеспечения исполнения своих решений^{234}. Они также имели указания налагать запрет на все выплаты дивидендов вражеским подданным и отслеживать действия русских клиентов этих фирм на предмет их возможного тайного сотрудничества с вражескими подданными и «надежности» с точки зрения государственных интересов. Ряд инспекторов был назначен в более крупные фирмы, образовывая там «временную администрацию», которая по сути брала на себя полномочия совета директоров и управляющих. После того как инспекторы и временные управляющие были приписаны к большому количеству фирм (на значительную часть всех действующих в России компаний), государство стало использовать их для постепенного увеличения регулирующего воздействия на производство. Директивы побуждали их использовать все доступные средства, чтобы стимулировать достижение максимального уровня производства, удерживать частные прибыли на низком уровне и ориентировать производство на государственные заказы. Таким образом, правительственные инспекторы, управляющие и ликвидаторы играли важную роль в общем курсе на все большую вовлеченность государства в экономику во время войны^{235}.[72]

Быстрый рост государственного контроля над производством все равно не мог удовлетворить чиновников, и они предпочли перейти к дальнейшей национализации, увеличивая роль государства в прямом владении предприятиями. Как только инспекторов назначали в какую-либо компанию, государственные органы ходатайствовали о ее ликвидации и национализации. Одна из наиболее спорных ликвидации, когда само государство вступило во владение частью акционерного капитала, затронула «Общество электрического освещения 1886 года». Компания с уставным капиталом в 50 млн. руб. имела отделения в Петрограде, Москве, Киеве и Лодзи и являлась одним из крупнейших поставщиков электроэнергии в каждом из этих городов^{236}. Вскоре после начала войны в нескольких крупных газетах появились статьи, намекавшие на то, что эта компания немецкая и поэтому должна быть секвестрована или ликвидирована^{237}. МВД, основываясь на жандармском расследовании, утверждало, что компания действительно «несомненно германская», и требовало от военных употребить власть и установить контроль над ней. Последние вынуждены были в августе 1915 г. заморозить все счета и активы компании^{238}. Газеты, а также Московская и Петроградская городские думы подняли вопрос о передаче компании под муниципальный контроль. Правительство назначило инспекторов во все местные отделения фирмы, но из-за неуступчивости министра торговли и промышленности В.Н. Шаховского Совет министров явно не спешил передавать компанию муниципалитетам, поскольку не доверял либеральным устремлениям их членов^{239}. Более того, инспекторы докладывали, что компания в конечном счете не являлась немецкой. Она была создана по российским законам в 1886 г., и большая часть ее акций до войны была приобретена швейцарской компанией. Швейцарский посол весьма энергично защищал права своих соотечественников^{240}. Лишь 21% акций фирмы принадлежал гражданам Германии. Почти все служащие и управляющие — подданные враждебных государств были высланы в первые месяцы войны, включая двух из шести управляющих, являвшихся германскими подданными. Шесть членов правительственной инспекции, назначенной в данную компанию, единогласно выступили против насильственного отчуждения акций вражеских подданных, в том числе из-за опасности резкого падения производства^{241}.

Тем не менее под сильным давлением со стороны городских дум, а также консервативной и либеральной печати Совет министров принял решение закрыть компанию, ликвидировать участие в ее акционерном капитале вражеских подданных и передать его под контроль государства^{242}. Непосредственная реорганизация была проведена Временным правительством по закону 7 февраля 1917 г. о ликвидации акционерного капитала подданных враждебных государств. Согласно окончательной договоренности, более ²/₃ акций, ранее принадлежавших вражеским подданным, переходили под контроль городского самоуправления, а оставшаяся треть — в распоряжение Государственного казначейства.

Государственные учреждения завладели значительными долями акций и некоторых других ликвидированных фирм. На мелких предприятиях государственные органы зачастую становились полными собственниками, в то время как в крупных корпорациях государство, как правило, принимало во владение лишь часть акций. Например, когда крупные электроэнергетические компании корпорации «Сименс» (Акционерное общество «Сименс и Гальске» и Русское общество «Сименс-Шуккерт») в ноябре 1916 г. подверглись ликвидации, казначейство выкупило 35% акций новой объединенной компании с капиталом в 25 млн. руб.^{243} В некоторых других крупных электроэнергетических компаниях с долями немецкого акционерного капитала поступили аналогичным образом. Городские самоуправления по всей империи требовали особых прав на получение акций вражеских подданных в электрических и электротранспортных акционерных предприятиях, и во многих случаях — весьма успешно. Например, «Всеобщая компания электричества» — один из важнейших поставщиков электричества, также специализировавшийся на поставках и обслуживании трамваев и железных дорог в Петрограде, Москве, Екатеринбурге, Самаре, Ташкенте, Владивостоке, Иркутске, Томске, Харькове, Екатеринославе, Ростове-на-Дону, Одессе, Киеве, Пскове и Баку, была ликвидирована 1 июля 1917 г. Казначейство перевело на себя 35% из двадцатичетырехмиллионного основного капитала компании и продало 34% русским коммерсантам^{244}.[73] Киевская электрическая компания была сначала секвестрована по приказу военного губернатора в феврале 1916 г., затем ликвидирована и, спустя месяц, передана в управление городской думе. При наличии повышенного интереса со стороны министерств и ведомств, земств и городов к получению контроля над различными фирмами целиком или частично очень скоро стало ясно, что единственным фактором, ограничивающим движение к масштабному присвоению государством имущества вражеских подданных, была цена вопроса. Приобретение акций подданных враждебных государств вышеупомянутых компаний обошлось казне более чем в 30 млн. руб.^{245}

Чтобы содействовать далекоидущим планам национализации экономики России, должностные лица прежде всего стремились реализовать программу по передаче акций враждебных подданных частным российским собственникам. Министерство торговли и промышленности в своем циркуляре правительственным инспекторам, ликвидаторам и управляющим заявляло, что основная цель ликвидационной программы состояла в передаче предприятий и акций новым владельцам, что «должным образом обеспечивало бы русскую торговлю и промышленность от зависимости и влияния неприятельских подданных и капитала»^{246}. Несколько раз министерство недвусмысленно подтверждало, что оно рассматривало программу ликвидации как долговременный механизм русификации промышленности России, а не как временную меру, применяемую в военное время[74]. В тех редких случаях, когда подданным нейтральных стран разрешалось приобретать акции, ранее принадлежавшие вражеским подданным, правительство чинило им множество препятствий, тщательно изучало условия сделок и устанавливало жесткий надзор за реорганизованными предприятиями^{247}. Комитет по борьбе с немецким засильем работал в тесном взаимодействии с ликвидаторами для координации подобных переводов собственности в рамках обширного плана русификации экономики. Совет министров именно ему предоставил право решать в каждом отдельном случае, что более соответствовало интересам государства — переход определенной компании в руки русского частного собственника или государства^{248}.

Важным аспектом репрессивного законодательства было поощрение участия русских предпринимателей в ликвидационной кампании. Это особенно очевидно из одной статьи указа 8 февраля 1917 г., гласившей, что для начала процесса ликвидации лишь четверть от общего числа российских акционеров определенной фирмы должна была ходатайствовать о необходимости изъятия акций вражеских подданных, а оценка стоимости этих акций давала существенный материальный стимул русским высказаться в пользу ликвидации собственности своих иностранных коллегсовладельцев^{249}. Многочисленные письма в Министерство торговли и промышленности от русских совладельцев с требованием конфискации государством или ликвидации акций вражеских подданных с последующей передачей их российским собственникам подчеркивали общественную динамику и массовую вовлеченность в националистическую экономическую политику во время войны^{250}.[75]

Наряду с тем, что меры, обсуждавшиеся нами до сих пор, применялись к подданным враждебных государств и их фирмам, они также могли воздействовать на гораздо более широкий круг российских предприятий. Как только практика ликвидации, секвестра и контроля над вражескими подданными стала вполне официальной частью внутренней политики, данные инструменты могли быть применены к более широким категориям субъектов общества и экономики. Два примера демонстрируют, во-первых, как российские подданные могли становиться мишенью репрессивных кампаний и, во-вторых, как иностранные граждане нейтральных стран могли серьезно пострадать в ходе подобных мероприятий. Оба случая показывают ход развития кампании против вражеских подданных при постоянной радикализации стиля ее проведения в обществе, армии и правительстве.

Одно из наиболее масштабных и спорных ликвидационных дел во время войны было связано с крупной торговой компанией «Кунст и Альберт», обслуживавшей в основном российский Дальний Восток. Годовой оборот компании составлял 17 млн. руб., а доля в обороте рынка — почти 50% по целому ряду потребительских товаров, продаваемых в разветвленной сети магазинов^{251}. Данное дело показывает, насколько важна была роль прессы и конкурентов во всеобщей шовинистической мобилизации против вражеских подданных в экономике, а также какова была роль армии во внутренней политике и сколь запутанным был клубок взаимосвязанных русских и «иностранных» интересов в имперской экономике даже в далекой Сибири.

Компания «Кунст и Альберс» являлась торговым предприятием, основанным по российскому законодательству в 1864 г. и имевшим 30 отделений по всему Дальнему Востоку и во всех крупных городах империи. Ее управляющие и совладельцы Адольф Даттан и Альфред Кунст получили российское подданство в 1880-х гг. Как компания, принадлежавшая российским подданным, она не подпадала под действие ликвидационных указов о вражеской собственности. Однако нападки на компанию начались уже вскоре после начала войны. На основании анонимного доноса на Даттана, обвинявшегося в ведении якобы шпионской деятельности с помощью своей компании, генерал-квартирмейстер Ставки приказал провести 11 сентября 1914 г. ночной обыск в конторе компании и в доме Даттана. Все служащие — вражеские и враждебные подданные, включая и самого Даттана, были арестованы и высланы в Иркутск, хотя в полицейском отчете отмечалось, что «доказательств шпионской деятельности» не обнаружено. Эти действия властей спровоцировали шквал газетных статей, утверждавших, что Даттан — шпион, а его компания — немецкая и должна быть ликвидирована. Через несколько недель Даттан был освобожден, что вызвало фомогласные обвинения правительства в измене. Янушкевич писал министру внутренних дел в декабре 1914 г. о том, что вел. кн. Николай Николаевич проявил личную заинтересованность в этом деле и желал бы, чтобы Даттан был снова выслан, а его компания ликвидирована. В январе 1915 г. полиция снова произвела обыски в отделениях фирмы, на этот раз Даттан был арестован и выслан в Нарым Томской губернии. Янушкевич приказал наложить арест на прибыль и основной капитал фирмы. Агитация за ликвидацию фирмы «Кунст и Альберс» продолжалась в течение всей войны. Редактор правой петроградской газеты «Вечернее время» сыграл главную роль в разжигании кампании в печати и утверждал в особой записке в 1917 г., что именно он первым раскрыл «измену» Даттана и его компании^{252}. «Общество 1914 года» отчаянно ратовало за ликвидацию и заверяло в поддержке данной меры со стороны всех главных военачальников, утверждая, что ликвидация «Кунст и Альберс» объединит правительство с живыми силами населения и будет содействовать победе здорового русского национализма над тлетворным иностранным влиянием^{253}.

Однако действительность оказалась гораздо более сложной. Из Хабаровска, Владивостока и Николаевска-на-Амуре биржевые комитеты сообщили, что ликвидация фирмы поставит все население Дальнего Востока в затруднительное положение и обострит существующую нехватку потребительских товаров и инфляцию^{254}. Старшие русские служащие «Кунст и Альберс» написали коллективное письмо в защиту компании, в котором указали, что практически все руководящие должности в ней занимают русские подданные, 200 из 750 служащих находятся в рядах действующей армии и продолжают получать полное жалованье, а 85% товаров, продаваемых компанией, производилось в России и что Дальнему Востоку совсем не нужен рост цен на товары первой необходимости и новый виток инфляции^{255}. Они также подали иск против «Вечернего времени» за клевету и предупредили, что весь сибирский рынок розничной торговли поделен между «Компанией Чурина» и «Кунст и Альберс» и, следовательно, ликвидация последней сделает Чурина монополистом. Жесткая конкуренция между двумя фирмами была выгодна потребителям, поскольку не позволяла ценам расти. В «Кунст и Альберс» утверждали, что за всей этой ликвидационной кампанией стоял Чурин, инспирировавший анонимные доносы и подкупавший прессу для публикации скандальных статей^{256}.

Поскольку фирмой целиком владели и управляли российские подданные, власти не могли просто применить один из ликвидационных законов, поэтому сначала они наложили арест на имущество компании, а потом назначили правительственных инспекторов для контроля над ее деятельностью. Комитет по борьбе с немецким засильем рассмотрел этот вопрос в декабре 1916 г. и постановил, что фирма должна быть ликвидирована. Совет министров утвердил это решение в январе 1917 г., но прежде чем оно могло быть выполнено, произошла Февральская революция^{257}.[76] Временное правительство пересмотрело данное дело и отложило процедуру ликвидации.

Совладелец компании А. Даттан, уже 30 лет бывший российским подданным, провел большую часть войны в сибирском лагере для интернированных. Вскоре после Февральской революции он получил свободу на несколько недель, но вновь был арестован и интернирован 7 апреля 1917 г. Его космополитический стиль жизни и связи с Германией были слишком подозрительны для военного времени. Будучи полноправным российским подданным, удостоенным потомственного дворянства, два сына которого служили в русской армии, он при этом поддерживал связи с Германией, часто ездил в Берлин, где сохранял отделение своей компании. Никаких доказательств того, что он или кто-либо из его служащих занимались шпионской деятельностью во время войны, найдено не было. Контрразведка действительно сталкивалась с серьезными трудностями в Сибири, как и по всей империи, а военная контрразведка была особенно озабочена свидетельствами того, что Германия использует базы в Китае, чтобы вести шпионскую и подрывную деятельность в Сибири^{258}. Но «Кунст и Альберс», конечно же, не была единственной фирмой принадлежавшей российским подданным и все же попавшей под жесткое давление во время войны. Много других, особенно мелких фирм, не избежали той же участи. Однако полемика вокруг компании показала, как пропагандистская кампания может легко выйти за положенные рамки агитации против именно вражеских подданных и перекинуться на давно натурализовавшихся российских подданных и их предприятия[77]. Стала довольно типичной ситуация, когда стоявшие на первом месте проблемы безопасности при более внимательном рассмотрении лишь прикрывали попытки передачи рычагов экономического влияния в руки «истинно русских» владельцев.

Другим крупным и чрезвычайно спорным делом военного времени стала ликвидация компании «Зингер». Оно также показывает, как кампания против вражеских подданных могла распространиться на широкие категории предприятий в пределах империи. С акционерным капиталом в 50 млн. руб., с 27 тыс. рабочих и служащих, обладая сетью из сотен магазинов по всей стране, «Зингер» была одной из крупнейших торгово-промышленных компаний в Российской империи^{259}. Как ни в каком другом случае, дело компании «Зингер» было раскручено именно военными властями на основании обвинений сотрудников фирмы в шпионаже. Толчком к началу кампании против «Зингер» послужило перехваченное открытое письмо из Германии, адресованное в главное управление компании, в котором было обещано денежное вознаграждение за информацию о внутреннем положении в России, о ходе мобилизации и передвижениях войск^{260}. Это побудило Ставку в декабре 1914 г. разослать всем местным воинским начальникам циркуляр, в котором утверждалось, что «Зингер» — германская компания, а ее сотрудники и представители — шпионы^{261}. Началось расследование, которое вели контрразведка и МВД. Основу обвинения в шпионаже составляло обнаруженное контрразведкой свидетельство, что главное управление фирмы запрашивало у всех своих отделений подробные отчеты по следующим параметрам: состояние экономики на местах, изменения в настроении населения, детальная характеристика состава населения, сроки и успешность прохождения призывов в армию и т.п.[78] Военные и полиция увидели в этом «несомненное подтверждение шпионской деятельности» фирмы. Однако образцы подобных отчетов, сохранившиеся в делах Департамента полиции, показывают, что они были всего лишь частью стандартного применения «системы Зингера» в маркетинговых исследованиях — одной из самых современных маркетинговых систем в мире на тот момент, по мнению Фреда Карстенсена^{262}.

Преисполненные решимости найти доказательства шпионской деятельности компании, военные власти в июне 1915 г. перевели расследование из секретной в более чем открытую для общества форму. Генерал М.Д. Бонч-Бруевич приказал провести 6 июня 1915 г. ночные обыски в 500 отделениях и магазинах фирмы, расположенных в подведомственном его 6-й армии Петроградском районе. Обыск сразу стал сенсацией. Пресса подхватила эту историю и обвинила фирму в создании прикрытия для немецких шпионов. В течение следующего месяца командование Петроградского, Киевского, Двинского и Кавказского военных округов провело согласованные ночные обыски в магазинах и на складах фирмы «Зингер». 31 июля 1915 г. Бонч-Бруевич приказал немедленно закрыть более 500 магазинов компании и арестовать их имущество и счета. В результате этой акции было уволено 6 тыс. рабочих и арестовано товаров на 12 млн. руб.^{263}

МВД закрыло отделения «Зингер» и в других регионах по всей империи, включая 94 отделения в Тифлисской губернии и 119 — в районе Ростова-на-Дону. Пресса продолжала свои нападки на «германскую фирму “Зингер”» и требовала ее немедленного секвестра или ликвидации. Губернаторы по всей империи, ссылаясь на статьи из «Нового времени», требовали дать им право закрывать, секвестровать или ликвидировать отделения «Зингер» на подчиненной им территории^{264}.[79] Казанский губернатор предупреждал, что, если «Зингер» не закроют, возможны массовые беспорядки^{265}. Чтобы защититься от атаки властей, компания провела чистку рядов своих служащих от вражеских подданных и от российских подданных немецкого и еврейского происхождения^{266}.[80] Местные власти также не дремали и в ускоренном порядке выслали многих местных служащих фирмы — немцев и евреев^{267}.

Вскоре общественность узнала, что широко распространенная аксиома о германской принадлежности компании «Зингер» оказалась ложной. Вмешательство возмущенного американского посла, крупного финансиста Дж. П. Моргана и других известных лиц заставило князя Г.Е. Львова, главу объединенного Союза земств и городов (Земгора), провести серьезное неофициальное расследование вопроса^{268}. Результаты были опубликованы в августе 1915 г. в специальном отчете, отмечавшем, что из 30 328 служащих компании до войны только 131 были подданными враждебных государств и совсем малое число работников были гражданами союзных или нейтральных стран. В отчете содержалось заключение о том, что компания, основанная в 1897 г. как российская, была изначально американской и получала все руководящие указания из Нью-Йорка, а не из Берлина. Один из трех основателей русской компании был германским подданным, но только до 1902 г. Более того, «Зингер» уже имела 82 оборонных заказа на 3,6 млн. руб., а расследования, закрытия и секвестры грозили их невыполнением. Американская головная компания приказала кораблям, на борту которых находились основные компоненты для производства авиамоторов на Подольском заводе, развернуться, возвратиться в Нью-Йорк и оставаться там до тех пор, пока не прекратятся закрытия и секвестры, а также не будет снят запрет на перевод денег из России в Нью-Йорк. Секвестры и запрет на выплаты за рубеж не только угрожали объемам производства в России, но и привели к образованию 120 млн. руб. долга фирмы «Зингер-Россия» перед головной компанией в Нью-Йорке. Это в свою очередь угрожало экономическим отношениям с США, которые и так уже были натянутыми из-за массовых депортаций евреев и гражданских лиц как враждебных подданных^{269}. Продолжавшиеся газетная травля и официальная кампания еще более обостряли проблему, поскольку многие клиенты и фирмы отказывались погашать свои долги перед «Зингер». Текущие долги по расчетам стремительно росли, еще более угрожая способности компании выполнять оборонные заказы и продолжать производство товаров для потребительского рынка^{270}.[81]

Несмотря на очевидный урон экономике, оборонному производству и отношениям с важной нейтральной державой — США, включая прямые угрозы Дж.П. Моргана покинуть Россию и агитировать против предоставления ей кредитов, ликвидационная кампания продолжалась. 26 сентября 1915 г. все 94 магазина на Кавказе были закрыты по приказу военных властей, а сам военный министр продолжал требовать прекращения деятельности отделений «Зингер» по всей стране^{271}. Центральные власти все же позволили большинству магазинов к концу 1915 г. открыться вновь, но под контролем правительственных инспекторов, что практически приравнивалось к секвестру Государственные управляющие докладывали о больших трудностях при восстановлении деятельности отделений компании, многочисленных конфликтах с полицией и военными властями, которые упорно продолжали противодействовать их усилиям^{272}.

Дело фирмы «Зингер», хотя и не приведшее к полной ее ликвидации, наглядно показало динамичную природу данной пропагандистской кампании. Обвинения в шпионаже, исходившие от военных, привели к своего рода «официальному погрому» компании, прокатившемуся по всей стране, чему способствовали присоединившиеся к травле МВД, местные власти и печать. Некоторые управляющие филиалами «Зингер» пытались избежать расправы, увольняя российско-подданных немцев и евреев, даже если от них этого напрямую не требовали. Этот случай демонстрирует, как шовинистическая кампания, нацеленная исключительно на вражеских подданных, распространилась на граждан нейтральных стран и даже российских подданных. В 1930-е гг. в СССР можно было наблюдать новый расцвет этой своеобразной «ментальности чисток» (purge mentality). «Зингер», конечно же, была не единственной крупной фирмой иностранного, но не вражеского происхождения, практически уничтоженной в ходе ликвидационных кампаний военного времени[82].

Хотя Временное правительство сняло ограничения военного времени с российских подданных, оно не собиралось сворачивать репрессивные меры против вражеских подданных и их имущественных прав. Фактически стремление свести на нет участие подданных враждебных государств в экономике даже усилилось, и самым поразительным образом эта тенденция сохранялась в программах четырех совершенно разных режимов, находившихся у власти в 1917—1920 гг. «Ликвидационные комитеты», созданные при старом режиме, продолжали свою работу при Временном правительстве, а затем и при большевистском режиме (безусловно, с существенной сменой состава членов). Существуют свидетельства, что белые в самом начале Гражданской войны также предприняли попытку наконец завершить ликвидацию некоторых немецких фирм на контролируемой территории^{273}. Во время недолгого пребывания у власти Временного правительства акции вражеских подданных, составлявшие приблизительно 2% стоимости всего основного акционерного капитала в российской промышленности, были переданы российско-подданным частным лицам или государственным учреждениям. Всем 33 крупным акционерным обществам, действовавшим в России на основании германских и австрийских уставов, было запрещено продолжать работу в России, и многие из них были ликвидированы к ноябрю 1917 г. В итоге 1839 торговых фирм и 59 крупных промышленных предприятий также были ликвидированы или сменили владельцев. На 364 предприятиях началась ликвидация паев вражеских подданных, т.к. выяснилось, что в капиталах этих фирм участвовало значительное число вражеских акционеров. Кроме того, десятки предприятий, включая некоторые самые крупные иностранные компании в России, были секвестрованы и переданы под контроль государственных или общественных организаций. К тому времени, когда большевики захватили власть, большая часть германского и австрийского участия в имперской экономике была ликвидирована; практика национализации собственности, принадлежавшей «враждебным» категориям населения, была узаконена и стала применяться в полную силу[83].

Большевики также не отменили законы царского правительства, направленные против вражеских подданных, и не распустили ликвидационные комитеты, введенные при царском режиме. В первые месяцы правления большевиков, до известного декрета 28 июня 1918 г. о национализации крупной промышленности, еще 191 предприятие, на котором до революции были сформированы ликвидационные комитеты, было ликвидировано^{274}. По сути, вопрос о собственности вражеских подданных оказал важнейшее влияние на выработку положений и дату принятия этого основополагающего декрета[84].

По причине того, что роль иностранцев в экономике позднего имперского периода была велика и в основном это были подданные враждебных государств, санкционированная государством кампания против последних имела существенные последствия для экономики империи в целом. Роль иностранцев в экономике империи была не просто значительна сама по себе — инвестиции, коммерческие связи, акции и паи иностранных подданных были теснейшим образом переплетены с русским бизнесом. Спеша создать более русскую экономику, власти весьма агрессивно вмешались в функционирование общеимперской экономической системы и попытались распутать сложный многонациональный узел смешанных сфер промышленности, торговли и финансов, стремясь выявить и нейтрализовать секторы, как считалось, захваченные врагом. Деятельность властей влияла на характер внутренней политики и на отношение не только непосредственно к вражеским подданным, но и к более широким категориям населения, включая иностранцев вообще и российско-подданных членов коммерческих диаспор. Государство отказалось от своей роли защитника прав собственности, круто изменило прежнее отношение к иностранным инвестициям и приняло радикальную программу национализации экономики путем передачи собственности и рабочих мест подданных враждебных государств русским, лицам других «благонадежных» национальностей или самому себе.

Одним из краеугольных камней кампании против вражеских подданных в Российской империи во время Первой мировой войны был план конфискации земельной собственности и передачи ее представителям русской и других привилегированных национальностей. В некоторых отношениях сосредоточение усилий на землевладении отражало известное положение о том, что земля есть главный инструмент достижения социальной и политической власти, а на применение экстраординарных мер военного времени до определенной степени оказывала влияние традиционная сословная система. Однако также оно отражало переменчивые подходы к национальному вопросу и системе имперского правления на приграничных территориях. Меры военного времени имели ряд серьезных непредвиденных последствий для экономики, стабильности и легитимности частной собственности в деревне.

Ограничения еврейского землевладения

Задолго до Первой мировой войны имперская власть тщательно разработала ограничения на приобретение земли представителями определенных национальностей, и прежде всего евреями и поляками. Хотя экспроприация применялась лишь в редких случаях, ограничения еврейского землевладения стали решающим прецедентом для мер военного времени.

Меры по ограничению еврейского землевладения относятся уже к временам разделов Польши в конце XVIII в., когда Россия получила большую часть ее еврейского населения. Екатерина II приписала евреев к купеческому сословию, пытаясь тем самым содействовать сбору налогов и росту городов. Это привело к принятию ряда мер, направленных на вытеснение евреев из сельской местности в города. В 1784 г. лицам нехристианских вероисповеданий было запрещено владеть крепостными крестьянами, а до 1800 г. члены городских сословий не имели права владеть землей. Применение этих и других мер привело к тому, что к 1840 г. до 200 тыс. евреев переселились из сельских районов в города. Хотя эти обстоятельства, в сущности, лишали всю национальную группу права владения землей, законоположения и правила были выдержаны в сословных терминах. Евреев вытесняли из сельской местности не как евреев, а как лиц, приписанных к городским сословиям. Несмотря на многочисленные ограничения, многие из них остались в сельской местности, а некоторым даже удалось получить значительные участки земли, официально или неформально, на правах аренды у дворян-помещиков в черте оседлости^{275}.

Более строгие ограничения были введены после освобождения крестьян в 1861 г. и польского восстания 1863 г. Важным последствием восстания стал закон 1864 г., запрещавший евреям приобретать землю у дворян-помещиков или крестьян. После волны погромов 1881 г. правительство не давало разрешения евреям селиться в сельских районах и запрещало им приобретать недвижимость в сельской местности на правах аренды, купли-продажи или каким-либо другим способом. Эти весьма серьезные ограничения на тот момент были установлены как часть печально известных Временных правил 3 мая 1881 г., которые действовали до падения старого режима в 1917 г.[85]

Ограничения частично основывались на представлении правительственных чиновников о том, что крестьяне христианского вероисповедания не могли конкурировать с евреями в сельском хозяйстве; если ограничения будут сняты, поток евреев хлынет в сельскую местность и приведет к «еврейскому засилью» над необразованными и неумелыми крестьянами «практически в любой сфере жизни и труда»^{276}. Запрет на приобретение земли евреями оказался основой для множества других ограничений, в том числе на выбор места проживания, прогрессии и экономической деятельности. Даже когда 4 августа 1915 г. была вынужденно отменена черта оседлости, правительство так и не решилось открыть сельские районы для еврейского расселения и землевладения^{277}.

Недостаток земли в европейской части России, наблюдавшийся в результате быстрого роста населения после освобождения крестьян, был важным фактором для сохранения и расширения ограничений, но не менее значимыми стали новые, реализуемые после польского восстания 1863 г. попытки увеличить процент надежных землевладельцев среди населения западных пограничных губерний^{278}.

Хотя ни правительство, ни армия не предприняли официальных шагов для экспроприации небольшого числа участков в сельской местности, все еще находившихся во владении или аренде у евреев во время войны, все старые запреты на приобретение земли оставались в силе. Эта запретительная модель настолько прочно укоренилась в сознании русских чиновников, что в оккупированной Галиции власти никак не могли смириться с мыслью о существовании здесь еврейского землевладения (что было разрешено австрийским законодательством) и предпринимали попытки конфисковать все их земельное имущество. Осуществление этого бюрократического проекта было прервано летом 1915 г. в связи с вытеснением русских войск с данной территории. Более того, когда началась экспроприация земельной собственности враждебных подданных немецкого происхождения в Российской империи во время войны, власти стремились удостовериться, что это имущество не попадет в руки евреев^{279}.

Ограничения польского землевладения

Исходные положения и методы применения ограничений в отношении евреев в России стали моделью, по которой осуществлялись ограничения, а затем и полная конфискация земельных владений у других враждебных подданных во время войны. Ограничения польского землевладения, существовавшие в XIX в., создали еще один важный прецедент для мер военного времени.

Одним из важнейших элементов российской имперской экспансии начиная с времен Московского государства XVI столетия и в течение всего XIX в. было встраивание местных элит в единую имперскую систему^{280}. Хотя земельные владения элит были частично экспроприированы и перераспределены вслед за включением в состав Российского государства территорий Новгорода, Казанского ханства, Украины, Прибалтийского края и Польши, следует подчеркнуть, что такое отчуждение было избирательным и было направлено против конкретных лиц, а не определенных национальностей. Тем самым предпринимались попытки встроить местные национальные элиты в имперскую систему. Исключительные права прибалтийских и польской элит на свои земли, крестьян и общественно-сословные организации часто сохранялись за ними до тех пор, пока они признавали имперскую власть.

После польских восстаний 1831 и 1863 гг. ряд поместий, принадлежавших представителям польской знати из числа главных участников восстаний, был конфискован и передан «русским»[86]. Такие действия также служили наказанием политически неблагонадежных лиц. Тем не менее во второй половине XIX в. в польском национальном движении начали происходить важные перемены, связанные с расширением его социальной базы, включавшей теперь не только шляхту, но и все остальные слои общества. Когда польские национальные лидеры стали вовлекать в свое движение и, соответственно, в концепцию польской нации горожан, мелких землевладельцев и крестьянство, польский вызов имперской российской системе превратился из проблемы с польскими элитами (против которых имперские власти могли бороться, предполагая отсутствие национального чувства у польских крестьян и рассчитывая на способность последних к ассимиляции) в проблему с поляками вообще^{281}. Разрастание польской проблемы вело к радикальной перемене стратегии имперского управления, что нашло отражение в секретном декабрьском указе 1865 г., который стал «краеугольным камнем земельной политики в западных губерниях» в течение последних пятидесяти лет существования империи. В указе содержалось неприкрытое намерение русифицировать эти губернии, воздействуя на самые основы «польского владычества» — землевладение. Он запрещал «лицам польского происхождения» приобретать земельную собственность в Западном крае какими бы то ни было способами, кроме наследования^{282}.

Этот указ ознаменовал собой полный отказ властей от традиционной тактики встраивания местных элит, установив ограничения по национальному признаку и не учитывая переход в православную веру и любые доказательства ассимиляции или беспорочной службы Российской империи. Из указа и практики его применения четко следовало, что лица именно польской национальности ограничивались в правах на приобретение земли^{283}. В соответствии с узаконениями 1866 и 1871 гг. ограничения касались не только дворянских земель, но и всего земельного имущества в сельской местности, включая то, что принадлежало горожанам и крестьянам. Эти меры привели к решительной замене одного типа русификации другим, а именно: на смену русификации в смысле ассимиляции и включения польских элит в имперскую систему и культуру пришла другая, предполагавшая неизменность национальной идентичности людей, но изменившая объект приложения усилий от людей к их земельным владениям. Другими словами, произошел переход от встраивания элит и ассимиляции народов к «национализации» земель.

Реализация этих новых принципов проходила совсем не гладко, и тем не менее доля номинально русских земельных имуществ в западных губерниях выросла с 17% в 1865 г. до 40% в 1885 г. Поданным официальной статистики, к 1914 г. доля польского землевладения в западных губерниях сократилась почти вдвое[87].

Несмотря на то что вскоре после начала войны вел. кн. Николай Николаевич объявил о намерении царя предоставить Польше широкую автономию и вопреки тому, что вражеские подданные польской национальности не подвергались действию конфискационных законов военного времени, ограничения на приобретение земли поляками оставались в силе до тех пор, пока Временное правительство не отменило их в марте 1917 г.[88] Губернаторы западных губерний специально позаботились о том, чтобы не допустить попадания конфискованных у немцев во время войны земель в руки поляков^{284}.

Довоенные ограничения на расширение немецкого землевладения

По сравнению с ограничениями на владение землей для евреев и поляков довоенная официальная политика по отношению к немецким фермерам-колонистам в гораздо большей степени зависела от наличия или нехватки свободной земли. Фактически первые основные потоки крестьянской иммиграции из Австрии, с Балканского полуострова, из Болгарии и в особенности из немецкоговорящих государств начали приливать в Россию в XVIII в., когда русские цари приглашали иммигрантов заселять и возделывать целинные пространства Новороссии, Среднего Поволжья и других районов. Нужда в приглашении иностранцев в фермерские общины к середине XIX в. постепенно отпадала по мере роста населения и сокращения площади неиспользуемых земель. К концу XIX в. быстрый рост прежде всего русского крестьянского населения привел к нехватке земли во всех основных районах немецкого расселения^{285}.

В то время как в правых кругах и даже в правительстве призывы к сдерживанию приобретения земли немецкими иммигрантами начали раздаваться еще в 1880-х гг., причиной первых официальных ограничений стала борьба с ростом польского землевладения, а вовсе не негативное отношение к немцам^{286}. Наоборот, узаконения 1865 г., ограничивающие приобретение земли поляками, решительно утверждали, что, если немцы приобретали землю в ущерб полякам, это способствовало достижению главной цели государственной политики в крае — «ослаблению польского элемента»^{287}. Ограничения, наложенные на поляков и евреев, способствовали притоку немецких иммигрантов в конце XIX в. на Волынь и в другие западные губернии[89]. Только в Волынской губернии в результате иммиграции немецкое население увеличилось в 1880-х гг. с 70 тыс. до 200 тыс., а доля их земельных владений выросла еще в большей пропорции. Многие немцы арендовали землю у поляков или покупали ее по заниженным ценам из-за искусственно ограниченного спроса со стороны последних.

14 марта 1887 г. был издан важный указ, запрещавший иностранным подданным в Волынской, Киевской, Подольской и десяти привислинских губерниях арендовать или приобретать землю в собственность, за исключением вступления в права наследования. Хотя этот закон действительно ограничивал права немецких иммигрантов на приобретение земли, гораздо важнее был тот факт, что он не давал возможности прусским и австрийским полякам (которые в качестве иностранных подданных, по иронии бюрократических судеб, имели больше прав приобретать землю, чем российские подданные польского происхождения) приобретать землю для себя или своих родственников в России. Кроме немцев, эти законы затрагивали чехов, поляков и галицийских славян (поляков и украинцев), которые составляли соответственно 13, 9 и 5% от общего числа иммигрантов. Эти меры были направлены не столько против немецких иммигрантов, сколько против их роли в расстраивании планов по расширению русского землевладения за счет польского. Власти были чрезвычайно обеспокоены тем, что иммигранты «тяготели к местным полякам и евреям, а не к русским»^{288}.

Поскольку в начале 1890-х гг. отношения с Германией ухудшились, взгляды на иммигрантов и их поселения приобрели определенно германофобский характер, особенно среди военных, которые подняли вопрос о безопасности в связи с подозрительной плотностью сети немецких поселений в стратегически важных приграничных районах.

Не менее важным фактором стал быстрый рост крестьянского населения в Российской империи. В то время как размер земельного надела для большинства крестьян уменьшался по мере роста населения, немцы продолжали расширять свои земельные владения, в основном благодаря сравнительной эффективности хозяйствования и особой практике наследования недвижимого имущества^{289}. Только один сын получал наследство, а поскольку средняя семья состояла по крайней мере из восьми человек, то многие из младших сыновей оставались без земли. Наследник должен был выплатить своим братьям компенсацию наличными деньгами, которые они часто использовали для покупки новых земель у соседних дворян-помещиков или крестьян. Быстрое развитие обществ взаимного кредита, обслуживавших немецкие общины в конце XIX — начале XX в., давало возможность безземельным сыновьям получить кредит на приобретение земли^{290}. Эти факторы привели к значительному росту немецкого землевладения. Например, в губерниях Новороссии (Херсонской, Екатеринославской, Таврической и Харьковской) доля немецкого землевладения выросла с 10% (2,3 млн. дес.) от общего числа в 1890 г. до более чем 17% (3,8 млн. дес.) в 1912 г. В Волынской губернии доля немецкого землевладения выросла с 0,6% (96 тыс. дес.) в 1871 г. до 4,6% (685 258 дес.) в 1909 г. относительно всей земельной площади губернии[90]. В Поволжье число немцев-колонистов выросло с 400 тыс. до 600 тыс. в период с 1897-го по 1914 г., а размер их земельных владений увеличился с 1,2 млн. до 2 млн. дес. К 1914 г. немецкие фермеры владели почти 9 млн. дес. (около 9,8 млн. гектаров) земли в Российской империи. Значимость этих цифр усиливалась тем фактом, что большинство земель считались одними из самых плодородных в империи[91].

Когда в конце XIX в. масштаб немецкого землевладения стал очевидным, проблема сразу же оказалась в центре разрастающейся полемики вокруг немцев. К этому времени ситуация в России изменилась. Государство уже не было озабочено тем, как заселить свои земли; напротив, теперь проблема заключалась в том, чтобы обеспечить землей быстрорастущее население. Вместе с тем, по мере того как отношения с Германией в конце века ухудшались, немецкие поселенцы подвергались все более придирчивому критическому изучению со стороны общественности и властей. В результате закон 1892 г. впервые установил ограничения на приобретение земли российскими подданными «немецкого происхождения» в Киевской, Подольской и Волынской губерниях. Этот закон был несколько смягчен в 1895 и 1905 гг.[92], но с его помощью удалось существенно затормозить рост немецкого землевладения в этих трех губерниях.

Некоторые представители правительственных кругов считали, что реальной проблемой сельского населения империи с определенного момента стало положение крестьян славянского происхождения. Во-первых, бывшие крепостные, в отличие от немецких колонистов, были обременены обязательствами по уплате выкупных платежей в течение 49 лет, пока их наконец не отменили в 1907 г. Во-вторых, традиционная общинная форма землевладения давала мало стимулов для накопления капитала и приобретения земли. Попытки оживить и укрепить крестьянскую общину в 1890-х гг. обострили эти структурные недостатки. Широкое распространение правила единонаследия в большинстве немецких поселений создавало сильную мотивацию для накопления средств в семье для того, чтобы младшие сыновья могли приобрести дополнительные земельные участки. Подобная мотивация отсутствовала при подлежавшем разделу наследстве и в общинной системе, имевшей распространение на большей части Европейской России. Таким образом, проблему приобретения немцами земли можно рассматривать как часть более общей проблемы российского сельского хозяйства. В конечном счете, как утверждали многие немецкие фермеры и российские реформаторы, решение лежало не в ограничении немецкого землевладения, а скорее в реформировании общинного землевладения, преобладавшего среди крестьян славянского происхождения. Сравнительная эффективность методов ведения хозяйства немецких фермеров была принята во внимание чиновниками, готовившими реформы, позднее осуществленные П.А. Столыпиным^{291}.

Тяжелые последствия крестьянских волнений 1905—1907 гг. заставили правительство отказаться от веры в то, что община есть главное средство сохранения порядка в деревне. Столыпинские реформы были направлены на создание консолидированного землевладения и независимых землевладельцев, что уже давно присутствовало в немецких общинах в гораздо большем объеме, чем среди других групп населения империи[93]. Если столыпинские реформы имели своей целью пробудить сознание частной собственности, чтобы бороться с самовольным захватом земли, активно практикуемым общинниками в 1905—1907 гг., то немецких поселенцев с их крепкими едиными хозяйствами и гораздо более высоким процентом хуторского землевладения можно было считать основными союзниками в решении этой задачи^{292}.[94]

Вскоре, однако, стало очевидно, что попытка заменить традиционную русскую модель землевладения на такую, которая бы напоминала давно существовавшую в немецких общинах, не принесет быстрого успеха^{293}. Накануне войны проблема роста немецкого землевладения снова стала главным предметом общественных дискуссий и основной заботой властей. Несколько губернаторов в районах с большим числом немецких поселений и высокой долей иммигрантов среди населения снова и снова требовали от МВД ограничить иммиграцию немцев и возможности приобретения ими земли. В ответ на эти требования в 1909 г. Главное управление землеустройства и земледелия запретило немецким иммигрантам осуществлять покупки через государственные земельные фонды (особенно посредством Крестьянского банка) и ограничило заключение новых арендных договоров с государством шестилетним сроком^{294}.

В 1910 г. МВД предложило более жесткий законопроект с целью остановить приобретение земли немецкими иммигрантами (включая и уже натурализовавшихся) в трех губерниях, затронутых законами 1887 и 1895 гг.: Волынской, Киевской и Подольской. Дума отклонила законопроект. Некоторые правые депутаты выступили против подобных мер, потому что они ограничивали помещиков в их естественных устремлениях продавать и отдавать землю в аренду. Но гораздо важнее был тот факт, что умеренная фракция октябристов выступила резко против этих мероприятий, поскольку она всегда протестовала против любых ограничений прав собственности по национальному признаку^{295}.[95] После избрания новой, IV Думы в декабре 1912 г. МВД снова вынесло на рассмотрение отклоненный законопроект 1910 г. в еще более жесткой редакции, включив в него Бессарабию. Законопроект предполагал запретить приобретать в собственность или арендовать землю всем иммигрантам, получившим российское подданство после 15 июня 1888 г., а также лицам польского происхождения, эмигрировавшим из Царства Польского после этой даты, наряду с их прямыми потомками мужского пола, так и не получившими российского подданства^{296}.

И снова, даже несмотря на то что в IV Думе стало больше правых депутатов, законопроект не получил поддержки и вызвал резкое осуждение как октябристов, так и более беспристрастных, хотя и малочисленных ораторов правых и националистов. Например, лидер фракции националистов А.И. Савенко продолжал защищать немецких фермеров, утверждая, что Россия «не должна превращать своих инородцев во врагов». Он предложил запретить дальнейшую иммиграцию, но не ограничивать права тех, кто уже находится в России^{297}.[96]

Провал законопроектов, разработанных МВД, свидетельствует о том, что до войны Дума не пошла даже на то, чтобы ограничить приобретение земли немецкими иммигрантами хотя бы в четырех приграничных губерниях. Тем не менее эти законопроекты сделали данный вопрос предметом огромной значимости в общественных дискуссиях на общенациональном уровне. Некоторые члены фракций октябристов и правых начали склоняться к поддержке ограничений на право владения землей немцами уже перед войной под воздействием в том числе и этих законопроектов, и агитация в прессе против немецких колонистов заметно усилилась^{298}.

Комитеты, разрабатывавшие эти предложения для МВД, собрали обширный материал о землевладении немцев и других иностранных подданных в западных губерниях. Губернаторы по всей стране начали собирать статистические данные и составлять подробные карты немецкого землевладения. Военные в своих докладных записках и на картах все чаще обозначали иммигрантов и любое иностранное население как источник всевозможных стратегических проблем[97]. Даже в малонаселенной Акмолинской области для губернатора были разработаны подробные карты и собраны статистические данные о земельных владениях немцев по состоянию на 1911 г.[98] В 1913 г. начальник Главного управления землеустройства и земледелия во всеподданнейшем докладе выразил обеспокоенность тем, что 4000 немцев приобрели почти 20 тыс. дес. земли вдоль основной стратегической железной дороги на Кавказе. Царь при ознакомлении с докладом дважды подчеркнул заключение, в котором говорилось, что пока еще не поздно, но нужно поторопиться и заселить этот район русскими^{299}.[99] Мысль о том, что безопасность государства и поддержание имперской власти зависели от процентного соотношения категорий населения и их землевладения на той или иной территории, значительно укрепилась и в официальной практике, и в общественных дискуссиях^{300}. Подобная «демографизация» (demographicization) национальных вопросов и вывод о том, что государство нуждается в благоприятном демографическом балансе национальных групп для того, чтобы контролировать имперские пространства, были важным обстоятельством, подготовившим массовые акции военного времени[100].

Ситуация в Германии

Подобные трансформации осуществлялись по всей Европе и миру. В нашем случае наиболее существенными являются аналогичные изменения, имевшие место в германской практике на землях, полученных при разделах Польши. В то время как еще в 1848 г. возможность интеграции в германское общество являлась реальностью для поляков в Пруссии, к 1880-м гг. немецкие власти в Познани стали уделять пристальное внимание демографическому равновесию и ситуации в землевладении края. В 1886 г. О. Бисмарк основал так называемую Прусскую королевскую колонизационную ассоциацию для выкупа земель у польских помещиков и передачи их немцам^{301}. Досадуя на отсутствие прогресса в этом вопросе и десятилетиями бессильно наблюдая за крайне плохо финансируемыми и малоуспешными попытками колонизации Пруссии, рейхсканцлер Б. Бюлов в 1908 г. продавил законопроект, позволявший экспроприировать земли польской знати. Хотя оппозиция в рейхстаге препятствовала его применению и всего четыре поместья были экспроприированы до войны, в докладе губернатора Познанской провинции Вильгельма фон Вальдова указывалось, что все же произошли важные концептуальные изменения. Традиционная, в духе Бисмарка, точка зрения, определявшая польскую знать как главное препятствие на пути германизации, была отброшена из-за новых проблем, связанных с демографическими особенностями населения и прав собственности. Историк Уильям У. Хаген отмечал, что к 1914 г. германизация уже «имела отношение не столько к полякам, сколько к земле, на которой они проживали»^{302}.[101]

Новый курс германской национальной политики и риторика относительно уравнивания национальной принадлежности и подданства, а также стремление «национализировать» свою территорию оказали значимое влияние на действия России[102]. Это новое направление в политике Германии, воплотившееся в четких, этнически определенных концепциях подданства, включавших немцев за рубежом в единое немецкое гражданство и сообщество, было воспринято в России как прямая угроза, ставившая под сомнение лояльность даже тех немцев, которые давно натурализовались в России. Реальное проявление этих концептуальных сдвигов нашло отражение в дебатах 1913 г. по новому закону о подданстве в Германии, в которых германские правые усиленно лоббировали положение о признании немецких диаспор за пределами Германии ее полноправными подданными на основании кровного родства. В то время как действующий в Германии закон был сформулирован осторожно и допускал двоякое толкование проблемы двойного подданства, в дебатах по поводу нового закона было уделено большое внимание идее о том, что Германия считает немецкие диаспоры за рубежом членами германской нации независимо от их официального подданства^{303}. Более того, российские аналитики и военные стратеги не преминули заметить, что военные планы Германии включали тактическое использование близких этнических групп и что германские правые строили грандиозные планы по переселению немцев из России для создания нового порядка в прибалтийских губерниях и частях русской Польши, которые рассматривались не иначе как будущие германские колонии^{304}.

Мечты о завоеваниях, взлелеянные некоторыми германскими правыми (а также очевидное сочувствие им некоторых членов германского правительства) заставили некоторых российских правительственных лиц прислушаться к голосам тех патриотов в России, кто утверждал, что Берлин ставит перед немецкой иммиграцией стратегические задачи. Латвийская и литовская пресса негодовали по поводу переселения нескольких тысяч немцев из Поволжья и Южной Украины в Прибалтику, утверждая (не без некоторого основания), что это было частью пангерманского заговора с целью «мирного завоевания» региона^{305}.[103] Опубликованные притязания Пауля Рорбаха и других видных членов Пангерманской лиги на то, что прибалтийские губернии должны стать частью будущей Германской империи, превратили эту проблему в первостепенную не только в местной прессе, но и в российских общенациональных газетах[104]. Представители русского Генерального штаба писали, что иммиграция в Волынскую губернию и другие территории была спланирована и профинансирована из Берлина, и усердно разрабатывали карты губернии, чтобы вскрыть логику подобного расселения, особо отмечая появление новых поселений вдоль морских побережий, железных дорог, западной границы империи и крепостей. Во время войны официальная пропаганда придавала этой теме огромное значение^{306}.

До войны уже существовали меры, которые ограничивали права как иммигрантов из других стран, так и подданных Российской империи еврейского, польского и немецкого происхождения на приобретение земли. Однако путь от ограничений на приобретение до полной конфискации был неблизким.

Уверенность в том, что частная собственность неприкосновенна и что государства не могут произвольно экспроприировать ничье имущество, особенно земельное, основывалась на давно существовавших узаконенных традициях в Европе, связанных с фундаментальными принципами личностных и гражданских прав. В России эти традиции безусловно были гораздо слабее, чем в большинстве европейских государств^{307}. В Основных законах 1906 г. впервые было четко указано, что государство гарантирует, что земля и собственность российских подданных не может быть экспроприирована без компенсации. Согласно статье 77, «собственность неприкосновенна. Принудительное отчуждение недвижимых имуществ… допускается не иначе, как за справедливое и приличное вознаграждение»^{308}. Как и сама идея гражданства с установлением равных прав и обязанностей перед законом для всех, гарантии имущественных прав были одним из основных принципов, за установление которых боролись умеренные политики и общественные деятели[105]. Одной из главных целей столыпинских реформ в деревне было концептуальное и практическое установление частной земельной собственности взамен общинного землевладения. Хорошо известно, что против установления этого принципа выступали многие представители левых партий, ратовавшие за экспроприацию помещичьих и государственных земель, но обычно забывают о том, что правые и само государство коренным образом подрывали этот самый принцип во время войны[106].

От вражеских подданных к немецким иммигрантам

Хотя правительство официально заявило, что имущество вражеских подданных будет защищено, оно быстро изменило отношение к их земельным владениям. 22 сентября 1914 г. царь подписал указ, запрещавший на время войны приобретение земли и любой недвижимости в собственность или аренду всем вражеским подданным на всей территории империи^{309}. Этот указ означал существенное расширение всех довоенных ограничений, которые ранее применялись лишь в нескольких губерниях.

Напряжение в обществе быстро нарастало, и вскоре уже раздавались требования перейти от ограничений на приобретение собственности к более жестким конфискационным мерам. Первоначально правительство действовало осторожно. На требования военных министр внутренних дел Маклаков ответил 22 августа циркуляром для губернаторов польских губерний, в котором напоминал им, что МВД уже до войны обратило внимание на неестественное усиление немецкой колонизации в польских губерниях и серьезную угрозу русским интересам, возникшую в результате этого процесса^{310}. Однако в тот ранний период он еще сохранял определенную долю объективности, указывая на то, что многие немцы прибыли в Польшу еще в XI в., а колонисты всегда были надежным оплотом имперского порядка во время польских восстаний XIX в. и общественных волнений 1905 г. В то же время он отмечал, что приобретение земель немцами и рост их численности вызывают озабоченность наряду с последними донесениями о фактах подачи немцами сигналов врагу и их общего сочувствия Германии. Маклаков запросил у губернаторов отчет о том, насколько оправданны были эти подозрения, и если так, то как они предлагают с этим бороться. Полученные ответы весьма разнились. Большинство губернаторов утверждало, что немецкие колонисты ненадежны, т.е. их следует выселить, а их земли экспроприировать. Некоторые местные чиновники поначалу были более сдержанны в суждениях, докладывая, что колонисты с готовностью шли на военную службу и вообще представляли собой положительный консервативный элемент^{311}. Обсуждение проблемы среди военных было гораздо более кратким, а выводы — однозначными. Почти все главные боевые генералы и офицеры с первых дней войны высказывали мнение о том, что колонисты — опасный внутренний враг, с которым следует бороться всеми возможными способами.

Под давлением военных и массовой печати правительство быстро утратило объективность в этом вопросе. В октябре Совет министров учредил комитет под председательством А.С. Стишинского для доработки отклоненных законопроектов 1910 и 1912 гг. с целью их ужесточения. Переломный момент наступил, когда вел. кн. Николай Николаевич в октябре 1914 г. прислал из Ставки телеграмму, требуя проведения обширной программы мер против вражеских и враждебных подданных по всей империи^{312}.

В результате Совет министров провел ряд заседаний, чтобы обсудить этот вопрос. На двух заседаниях в октябре 1914 г. в Петрограде военный министр В.А. Сухомлинов и командующий 6-й армией (развернутой на территории Петроградского военного округа) К.П. Фан-дер-Флит предложили чреватую последствиями программу выселения и ограничения в правах вражеских подданных и «так называемых российских подданных немецкого происхождения» по всей империи. В ответ на это министры заняли оборонительную позицию, указав, что они уже предприняли некоторые временные меры по ограничению прав вражеских подданных; также они высказались против принятия более жестких мер из опасения возмездия по отношению к российским подданным во вражеских государствах и неблагоприятной реакции со стороны нейтральных стран. К тому же, поскольку вражеские подданные играли важную роль в российской промышленности, жесткие меры против них могли нанести непоправимый урон военному производству. Такие экстраординарные меры, как полная конфискация и секвестр собственности, влекли бы за собой вопрос о компенсации в конце войны, которая могла быть весьма значительной. В своей яркой речи министр иностранных дел Сазонов отклонил возможность принятия ряда общих мер против вражеских подданных, а вместо них от лица большинства Совета министров высказался за экспроприацию земельных владений немецких колонистов непосредственно в прифронтовых районах. Поскольку эта мера затронула бы прежде всего и по большей части российских подданных, Сазонов, возможно, считал, что международные последствия не были бы столь вредоносными, как предложения Сухомлинова и Фан-дер-Флита, направленные против вражеских подданных. Предлагая применять указанные меры в прифронтовых районах, министры в некотором смысле лишь пытались упорядочить то, что военные власти уже практиковали на этих территориях. Военные к тому времени уже начали высылку российских подданных немецкого происхождения из прифронтовых районов, а Положение о полевом управлении войск предоставляло широкие полномочия для секвестра и реквизиций на подчиненной им территории^{313}.[107]

Меры военных властей

Сначала своими широкими полномочиями военные начали пользоваться на оккупированных вражеских территориях. В первые месяцы войны российские оккупационные власти в Восточной Пруссии предприняли масштабную программу реквизиций и конфискаций оборудования, скота и другого имущества. Вскоре после оккупации Галиции российские власти начали секвестровать земли, оставленные беженцами, уходившими с австрийской армией^{314}. Председатель Совета министров Горемыкин горячо поддерживал подобные меры. В ответ на намерение Янушкевича секвестровать оставленное беженцами имущество в оккупированной Галиции он предложил военным властям не ограничиваться секвестром, а прямо переходить к полной конфискации. Он также подчеркивал, что эти меры должны применяться к оставленному имуществу, принадлежавшему евреям, немцам и лицам, подозревавшимся в шпионаже на территории Российской империи^{315}.

Тактика военных на оккупированных территориях Османской империи была еще более агрессивной в плане поддержки русских за счет ненадежных меньшинств. Здесь власти начали передавать освободившееся недвижимое имущество русским поселенцам-казакам. Помимо казаков генерал Н.Н. Юденич в октябре 1915 г. начал завозить в оккупированную часть Турции «дружины» русских сельскохозяйственных рабочих. К концу 1916 г. более 5 тыс. русских крестьян и сельскохозяйственных рабочих поселились в оккупированных частях Восточной Анатолии, и планировалась дальнейшая масштабная колонизация. Российские власти запретили армянам участвовать в программе заселения и препятствовали возвращению армянских беженцев в оккупированную русскими войсками часть Турции, в том числе из-за стремления предотвратить столкновения между возвращавшимися армянами и русскими, курдами и турками, завладевшими их домами и землями. Дальнейшие планы предполагали расселение демобилизованных казаков на армянских землях по окончании войны. 10 февраля 1916 г. земли армянских беженцев были официально объявлены государственной собственностью, а тем немногим беженцам, которым удалось вернуться, было отказано в праве требовать возвращения своих домов и земель. Их вынуждали брать свои же земли в аренду у властей, и только в районах, менее пригодных для земледелия. Плодородные долины и земли вдоль границы предназначались для казаков и русских, а армян на их бывшие земли было решено не допускать^{316}.

Российские военные власти вскоре после начала войны применяли секвестр и на обширных территориях самой Российской империи. С декабря 1914-го по февраль 1915 г. военные сменили тактику и перешли от насильственной высылки всех немцев из прифронтовых районов к целенаправленному изгнанию сельских землевладельцев немецкого происхождения, кроме немецкого населения городов. На представительном совещании армейского командования по определению категорий немцев, подлежащих депортации, проходившем в январе 1915 г., было решено включить в них всех лиц немецкого происхождения, владевших недвижимостью или занятых в торговле или кустарной промышленности за пределами городских поселений, а также наемных и сезонных работников немецкого происхождения, работавших в городах, но приписанных к общинам колонистов. Эти всеобъемлющие рекомендации по выселению показывают, насколько тесно департационная стратегия армии была связана с общегосударственной патриотической «национализацией» земли^{317}.

На совещании армейского командования также было доложено об уже имевших место случаях воровства и захватов имущества и земель колонистов местными крестьянами, которые считали недвижимость выселенцев уже никому не принадлежащей[108]. Опасаясь полного разрушения законности и порядка, совещание постановило секвестровать и при содействии Крестьянского банка формально передавать имущество выселенцев Министерству государственных имуществ[109]. Главное управление землеустройства и земледелия тесно сотрудничало с военными и в начале 1915 г. приступило к масштабному переводу земель выселенных колонистов под контроль государства. Доступно лишь небольшое количество статистических данных по этому вопросу, но о размахе мероприятий можно судить по материалам Волынской губернии, где в июне 1916 г. более 90% имуществ, подлежащих экспроприации, уже было секвестровано^{318}.

Военные власти изо всех сил старались сделать процесс передачи земель враждебных подданных новым хозяевам необратимым. Уже в январе 1915 г. генерал-губернатор Варшавы разослал циркуляр десяти губернаторам польских губерний, в котором указывал, что во время массовых высылок властям «надлежит способствовать добровольной ликвидации для конечного прекращения германского землевладения»^{319}. На практике такая передача была далека от добровольной. Нередко военные переходили непосредственно к прямой передаче земель новым хозяевам путем конфискации, минуя тем самым медленную процедуру экспроприации с ее необходимыми условиями компенсации бывшим владельцам. В июне 1915 г. командующий Юго-Западным фронтом приказал поселить беженцев на землях ранее высланных немцев и евреев на подчиненной ему территории^{320}. Приказ военных властей 1 июля 1915 г. о высылке немецких поселенцев из Волынской губернии давал последним 10 дней, чтобы самостоятельно «ликвидировать» свое имущество или подчиниться принудительной конфискации без компенсации^{321}. В тех частях Волыни, которые Россия отвоевала обратно в июне 1916 г., военные власти просто распределили 50 тыс. дес. земли, принадлежавшей высланным немцам, среди 200 тыс. беженцев (в основном из Галиции), 100 тыс. дес. — среди 7500 местных крестьян и 12 тыс. дес. передали местным крестьянским общинам для использования в качестве коллективных выпасов^{322}. Таким же образом, когда 11 тыс. немецких колонистов были высланы из поселения Гиршенгоф в 1916 г., их земли были секвестрованы и переданы Прибалтийскому отделу Министерства государственных имуществ. На этих землях военные разместили латышских беженцев^{323}.[110] Подобные действия военных властей повлекли за собой массовое изъятие всех видов собственности без какой бы то ни было компенсации в ряде губерний^{324}.[111]

Военное командование продолжало демонстрировать упрощенческий и радикальный подход к сложным вопросам взаимосвязанных немецко-русских интересов, особенно относительно немецких арендаторов. Генерал А.А. Маврин 8 июля 1915 г. писал Янушкевичу во время осуществления одной из массовых высылок и информировал его о том, что немецкие колонисты арендовали большие земельные участки и к моменту высылки оставляли засеянные поля, инвентарь, строения и крупные долги русским землевладельцам^{325}. Он запрашивал, каков должен быть статус арендованных ими участков и как следовало поступить с их имуществом. Янушкевич ответил только через два дня, пояснив, что акт высылки приравнивался к официальному расторжению договора аренды и что вопрос о домах, строениях, фабриках, мельницах и оборудовании на этих землях «решится сам собой» (!). Таким образом, в своей бесцеремонной манере он решал судьбу не только десятков тысяч немцев и их имущества, но также и вопрос, затрагивавший материальные интересы многих русских землевладельцев. Более того, пустив проблему ценного имущества на самотек, он тем самым предоставил возможность крестьянам, солдатам и местным организациям бесконтрольно захватывать эту собственность, о чем вскоре и стали сигнализировать местные власти. Сообщения о том, что местные крестьяне растаскивали движимое имущество и захватывали целые домохозяйства, множились со зловещей быстротой в первый год войны^{326}. Государственные и общественные организации также требовали от правительства и армии секвестровать или конфисковать собственность враждебных подданных и передать им их земли для самых различных и неотложных нужд^{327}.

В дополнение ко всему жесткие конфискационные меры, применявшиеся к немцам и евреям, усилили ощущение того, что собственность высланных лиц не находится под защитой закона. Например, в июне 1915 г. генерал Н.И. Иванов приказал реквизировать все зерно, кроме необходимого для посева, у немцев и евреев, а для гарантии полной выдачи взять заложников от каждой общины^{328}. Посредством своих радикальных действий армия поставила под вопрос незыблемость правовых основ собственности вражеских и враждебных подданных. Но какими бы жесткими ни были методы военных властей, они применялись лишь на оккупированных территориях и в подчиненных военным районах внутри страны. Более того, военные чаще всего отдавали приказы о секвестре, а не конфискации. Хотя секвестрованные земли переходили под контроль государства, технически они оставались законной собственностью бывших владельцев. Самый важный шаг на пути к совершенно определенной бессрочной передаче имущества вражеских и враждебных подданных другим лицам был сделан подписанием 2 февраля 1915 г. трех особых указов.

Указы 2 февраля 1915 г.

В ответ на усиливающееся давление со стороны военных и прессы комитет, возглавляемый А.С. Стишинским, представил на рассмотрение Совета министров пакет из трех узаконений, которые были подписаны царем 2 февраля 1915 г. и вступили в силу на основании ст. 87 Основных законов[112]. Первый указ касался вражеских подданных. Он вводил еще большие ограничения на приобретение земельной собственности, чем те, что были введены в сентябре 1914 г., и предполагал прямое государственное управление имуществом и землями фирм, учрежденных по законам неприятельских государств. В указе также содержалось требование уволить всех вражеских подданных, занимавших административные посты в организациях, владеющих землей. Эти меры распространялись на территорию всей империи.

Наиболее важные статьи указа содержали требование об отчуждении земельных имуществ, принадлежавших вражеским подданным на огромных территориях империи, включая большинство западных и южных губерний, Кавказ и Приамурское генерал-губернаторство[113]. Земли и вообще вся недвижимость за пределами городских поселений должны были быть описаны местными властями, а сведения о них опубликованы в течение двух месяцев. После публикации для владельцев устанавливался определенный срок (от шести месяцев до двух лет) для продажи своего имущества. Если же выселенцу не удавалось осуществить продажу в указанные сроки, его имущество принудительно продавалось местными властями с публичных торгов.

Кроме того, еще один важный пункт указа предписывал в течение одного года прекратить все виды арендных отношений (официальных или неофициальных), включая аренду квартир, садов и домов. Это требование относилось и к долговременной «бессрочной» аренде, что на самом деле практически не отличалось от полноправного владения. В конце концов земли, принадлежавшие обществам и фирмам, учрежденным по законам неприятельских государств, и товарищества, в которых хотя бы один из акционеров или пайщиков был вражеским подданным, должны были отчуждаться до истечения установленного срока.

Второй и третий указы относились к значительно большему числу российских подданных немецкого происхождения. Они затрагивали всех лиц, подпадавших под следующие категории: 1) члены волостных земледельческих, сельских, колонистских или общинных учреждений, образованных бывшими австрийскими, венгерскими или немецкими подданными или иммигрантами немецкого происхождения; 2) лица, зарегистрированные в поселениях колонистов на территории Холмской губернии и Варшавского генерал-губернаторства; 3) лица, принявшие российское подданство после 1 января 1880 г. Эти указы относились к десяти польским губерниям (Привислинский край) и территориям, протянувшимся в виде пояса шириной 150 верст (160 км) вдоль западных и южных границ империи от Финляндии до Каспийского моря, а также к 100-верстной зоне по границе с Привислинским краем^{329}.

Если февральские указы относились к сравнительно небольшим территориям вдоль границ империи и могли с оговорками рассматриваться как меры безопасности, то относительно значительной площади земель, подлежавших экспроприации, возникал вопрос: кому это выгодно? Уже 28 января 1915 г., за несколько дней до опубликования февральских указов, член Государственного Совета Г.А. Лашкарев на одном из заседаний предложил передать земли колонистов раненым солдатам, награжденным за отличия в боях, а также придержать эти земли для «представителей русской национальности». По его мнению, к кругу избранных следовало причислить и польских героев войны, что должно было способствовать лояльности польских крестьян, однако других славян, весьма многочисленных в Западном крае, привлекать к раздаче не следовало^{330}.

Это предложение было быстро подхвачено прессой. Некоторые консерваторы считали, что земли надо передать дворянству, но количество их оппонентов с левого и правого флангов политического спектра было слишком велико. Представители левых высказывались в пользу безземельных и малоземельных крестьян, в то время как чиновничество и правые публицисты из западных пограничных губерний отдавали предпочтение национальному, а не классовому фактору^{331}. Например, один чиновник из Волынской губернии в широко распространенной докладной записке заявлял, что землю следовало отдать русскому дворянству, и аргументировал свое предложение не столько с классовых позиций, сколько в свете продолжавшейся борьбы русских и поляков за общественное и политическое влияние. Он писал, что главной проблемой этого региона было недостаточное количество образованных русских землевладельцев, которые уравновешивали бы в общественном и политическом плане польских землевладельцев. Он утверждал, что конфискованные земли в Волынской губернии должны перейти русскому дворянству, а не безземельным или малоземельным крестьянам, поскольку последние не играли существенной роли в поддержании общественного, политического или экономического равновесия в постоянной борьбе с польским влиянием^{332}.

Февральские указы не способствовали достижению ни одной из этих целей, поскольку они допускали продажу земли любому желающему с публичных торгов. Но задача перераспределения вскоре вытеснила первоначальные, якобы вызванные заботой о безопасности государства цели данных мероприятий. Когда 2 мая 1915 г. Совет министров собрался для обсуждения указов и их будущей реализации, вопрос о землях вражеских и враждебных подданных и их перераспределении уже приобрел характер прямой угрозы безопасности государства. Военные активно проталкивали вариант использования этих земель в качестве награды для отличившихся солдат, в то время как большинство министров выступали за передачу земли Крестьянскому банку для дальнейшего распределения среди крестьян^{333}. Четыре члена Совета, включая Сазонова, который изначально выдвинул идею февральских указов, в частном порядке заявили о своем несогласии с новыми предложениями, которые, по их мнению, коренным образом изменят цели указов и будут способствовать распространению среди крестьян идеи о том, что принудительное отчуждение земли разрешено и одобряется государством. Их возражения были отвергнуты большинством Совета министров и, что гораздо важнее, самим царем, который написал на журнале заседания Совета:

Вопреки тому, что царь отдавал предпочтение решению земельного вопроса через Крестьянский банк, Ставка заключила, что ее план по награждению солдат землей все равно будет реализован. 26 мая Янушкевич издал приказ, запрещающий какую бы то ни было продажу земель колонистов в частные руки, с тем чтобы сосредоточить их в руках государства и таким образом иметь возможность в конце войны распределить их среди солдат^{335}.[114] Этот приказ, который действовал на всей подконтрольной военным территории, лишал гражданских чиновников возможности продавать земли на публичных аукционах. Таким образом, приказ Янушкевича фактически приостановил на некоторое время исполнение конфискационных указов, кроме случаев с высланными подданными вражеских государств, чьи земли были секвестрованы и переданы под контроль государства.

Возражения четырех несогласных членов Совета министров находили возрастающую поддержку внутри Совета по мере того, как в МВД начали поступать тревожные отчеты, как, например, из одесского жандармского управления, где утверждалось, что среди крестьян идут постоянные разговоры о том, что после войны крестьянские наделы значительно увеличат за счет земель немецкого дворянства, хотя многие крестьяне опасались, что значительное количество земли все равно останется в руках колонистов; в любом случае, если землю не дадут, то солдаты после войны потребуют ее в качестве награды за свои жертвы во благо родины.

В многонациональных районах намерение увеличить число русских землевладельцев часто вступало в противоречие с устремлениями местных нерусских крестьян. Например, латышская пресса и члены Думы с негодованием отреагировали на слухи о том, что конфискованные у немцев земли будут переданы русским солдатам. В тот раз латыши смогли убедить власти, и большая часть земли отошла соседним мелким латышским фермерам и беженцам^{336}. Данный вопрос мог также обострить социальную напряженность. Слухи о том, что немецкие колонисты, дабы избежать конфискации, тайно сдавали свои земли в аренду помещикам-дворянам, распространились очень быстро и вызвали очередную волну возмущения дворянскими сословными привилегиями^{337}. Отчасти опасаясь того, что конфискационные указы вызовут столь же нервозную обстановку в сельской местности ряда губерний, правительство высказалось против майских предложений 1915 г. о распространении февральских указов на новые территории. В августе министр внутренних дел Н.Б. Щербатов зашел настолько далеко, что заявил в Думе о приостановлении действия февральских указов. Он утверждал, что «закон, который затрагивает собою миллионы десятин, непосредственные интересы сотен тысяч колонистов и экономическую жизнь целых губерний, разумеется, должен быть вполне обоснован и в очень краткое время не может быть составлен»^{338}.[115]

Расширение конфискационного законодательства

Щербатов и другие умеренные члены правительства были отправлены в отставку в сентябре и ноябре 1915 г. Новый министр внутренних дел А.Н. Хвостов объявил одной из основных задач внутренней политики империи «борьбу с немецким засильем». Он ускорил темпы исполнения февральских указов и провел новые серьезные изменения в законодательстве.

13 декабря 1915 г. новый пакет узаконений распространил возможность конфискации земель вражеских подданных на всю территорию империи и расширил район применения тех же мер для российских подданных, включив в него двадцать одну губернию Европейской России и Приамурское генерал-губернаторство^{339}.

Новые указы, принятые в августе 1916 г., расширяли конфискационную программу для российско-подданных враждебных иностранцев на несколько сибирских областей и губерний, где в предвоенные десятилетия росло немецкое землевладение и куда уже было выслано большое количество лишенных имущества немцев. Расширение было отчасти ответом на ходатайства сибирских губернаторов^{340}. К концу 1916 г. Комитет по борьбе с немецким засильем выработал еще более радикальный законопроект, расширявший область применения конфискационных мер: в нее были включены Поволжье и чуть ли не вся территорию империи за исключением нескольких районов Сибири с полным отсутствием обрабатываемых земель. Новый законодательный кульбит отказывал всем лицам, лишенным имущества согласно предыдущим указам, в праве аренды домов, квартир или строений в любых местностях, включая города. Таким образом, подвергшимся конфискациям колонистам закон позволял жить только в некоторых районах Сибири. Законопроект Комитета был подписан царем 6 февраля 1917 г. без внесения существенных изменений^{341}. Пояснение к узаконению в журнале Совета министров включало откровенное объяснение того, насколько сильно и почему намерения законодателей эволюционировали всего за два года. Изначально идея закона была преимущественно стратегической, и предназначался он для вражеских подданных. 22 декабря 1916 г. Комитет по борьбе с немецким засильем решил, что ликвидация землевладения вражеских подданных должна охватить всю территорию империи и удалить землевладение российско-подданных иммигрантов немецкого происхождения там, где оно угрожало весьма широко понимаемым государственным интересам. Большинство Комитета рассудило, что в дополнение к государственной обороне нужно принять во внимание «необходимость упразднения многолюдных немецких гнезд, раскассирования той планомерной германской колонизации, которая превратила обширные в различных частях нашего Отечества районы в сплошные уголки враждебного нам Vaterland'a»^{342}. Эти значительные территориальные расширения решительно изменили характер конфискационного законодательства, перешедшего от реализации необходимых мер безопасности в прифронтовых районах к национализации демографических показателей землевладения путем полного вычищения вражеских и враждебных подданных из деревни и аграрного сектора экономики.

Декабрьские указы стимулировали значительное государственное участие в покупке земель. В мае 1915 г. Крестьянский поземельный банк получил официальные полномочия на покупку земель вражеских подданных и немецких иммигрантов. Декабрьские узаконения весьма расширили роль банка, наделив его правом преимущественной покупки при всех продажах подобных земель. Банк имел право аннулировать любые сделки с частными лицами, будь то «добровольные» или заключенные на принудительных публичных торгах. Основная цель состояла в том, чтобы сконцентрировать земли в особом фонде Крестьянского банка, который мог перераспределить их в конце войны согласно государственным приоритетам^{343}.

Покупки земель Крестьянским банком создали намного больше затруднений (вплоть до обнищания бывших владельцев), чем прежние принудительные продажи. На практике банк устанавливал крайне заниженную цену на землю — в среднем около одной трети довоенной цены. Что еще более важно, выплаты производились не наличными деньгами, а чаще всего именными банковскими свидетельствами на 25 лет без права передачи, с уплатой держателю фиксированных 4,5% годовых. Таким образом, например, недвижимое имущество, оцененное в 1913 г. в 3 тыс. руб., обычно оценивалось в 1 тыс. руб., и лишавшееся его лицо могло получать лишь 45 руб. ежегодно. Свидетельства при этом постоянно обесценивались инфляцией. Таким образом, преуспевающий владелец некоего имущества стоимостью в 3 тыс. руб. превращался в обнищавшего бездомного человека с 45 руб. в кармане и несколькими быстро обесценивающимися свидетельствами-облигациями, которые ему не разрешали продать^{344}.

Землевладельцы, решавшиеся продать имущество «добровольно», и те, чья недвижимость шла на публичные торги, получали гораздо меньше, чем можно было выручить до войны, вследствие резкого снижения цен на землю в годы войны. Например, житель Таврической губернии Яков Зудерман получил на аукционе в сентябре 1916 г. лишь 90 руб. за свой земельный участок, который до войны стоил 900 руб.^{345} Это было вызвано призывом большого количества крестьян в армию (что уменьшило спрос на землю) и массовой распродажей земель немецкими выселенцами, наводнившими рынки в ряде губерний. Таким образом, хотя указы и упоминали о компенсации, применяемые именно в такой форме, они привели к обнищанию большинства затронутых лиц^{346}.[116]

Декабрьские узаконения 1915 г. решительно отбросили прежнюю осторожность властей в вопросе о нарушении прав собственности. Закон впервые посягнул на землю, первоначально предоставленную общинам колонистов в конце XVIII — начале XIX в. в «вечное потомственное владение». Эти владения, исключенные из действия февральских указов, составляли приблизительно половину всей земли, намечаемой для конфискации к концу 1916 г. Кроме того, декабрьские указы требовали конфискации земель, находившихся в совместном или общинном владении, если любой из членов общины или иного сообщества подпадал под действие данного закона, таким образом подводя многих потомков первых поселенцев-колонистов и их земли под действие указов, даже если они получили российское подданство задолго до 1880 г.

Выявление владельцев подлежащего отчуждению имущества

Первая задача исполнения закона состояла в том, чтобы установить фамилии и опубликовать списки лиц, подпадавших под действие конфискационных указов. Это оказалось чрезвычайно запутанным и трудным делом. Февральские и декабрьские указы устанавливали для местных властей лишь двухмесячный срок, чтобы опубликовать списки всех соответствующих вражеских подданных в местной официальной печати, и от десяти до восемнадцати месяцев, чтобы опубликовать списки враждебных российских подданных. МВД довольно быстро оказалось заваленным ходатайствами местных властей о том, что число их сотрудников и финансирование совершенно не адекватны поставленной задаче; в результате лишь в немногих губерниях списки были опубликованы в установленные сроки. В большинстве случаев публикация списков была отсрочена на несколько месяцев, но в течение 1916 г. организация работ значительно улучшилась, поскольку МВД предоставило чрезвычайные бюджетные кредиты и дополнительный персонал для успешного выполнения задачи[117].

Крестьянский банк собрал наиболее достоверные, хотя и неполные данные о числе земельных имуществ и отдельных лиц, попавших в конфискационные списки. К 1 января 1917 г. у банка была информация относительно 2906 участков вражеских подданных площадью 296 351 дес. и 41 570 участков российских подданных площадью 3 223 559 дес.^{347}К началу 1917 г. для конфискации было намечено более 44 тыс. земельных имуществ вражеских и враждебных подданных общей площадью 3,5 млн. дес. Поскольку среднее домохозяйство немецкого колониста состояло из восьми человек, можно приблизительно подсчитать, что около 350 тыс. человек попали в конфискационные списки.

Эти данные не включают значительные территории, оккупированные немецкими и австрийскими войсками, которые к концу 1915 г. охватывали все польские губернии, Лифляндскую и части Курляндской, Холмской, Минской, Подольской, Волынской и Бессарабской губерний. До отступления из этих областей военные власти успели секвестровать и передать новым владельцам немало недвижимого имущества немцев. Кроме того, МВД дало указание, чтобы процесс конфискации продолжался даже на территориях, оккупированных противником. Поскольку это было явно невыполнимо, эвакуированные губернские чиновники делали что могли, работая с имеющимися данными по землевладению, готовя все необходимое для процедуры полной конфискации на территориях, контролируемых противником. Когда некоторые из них были освобождены в результате летнего Брусиловского прорыва и наступления 1916 г., многие чиновники были готовы быстро прибыть на место и продолжить процесс конфискации^{348}. Данные Крестьянского банка также не включают существенные изменения в структуре землевладения и фактическую передачу прав собственности, вызванную требованием, чтобы все арендные договоры были разорваны в течение одного года после издания важнейших февральских и декабрьских указов. Крестьянский банк не собирал статистику земельных аренд, но их число было существенным. Только в четырех губерниях Новороссии (Таврической, Херсонской, Екатеринославской и Бессарабской) 20 тыс. немецких поселенцев арендовали более полумиллиона десятин земли уже в 1890 г.^{349} Хотя никаких сводных статистических данных предоставить невозможно, судя по ходатайствам и материалам прессы, требование закона о разрыве арендных договоров широко выполнялось^{350}.[118] Нужно отметить, что, хотя арендные отношения не фигурировали в официальной статистике, разрыв арендного договора мог быть столь же разрушительным для отдельных семей и общин колонистов, как и конфискация находившихся в их собственности земель, и возможно даже более, поскольку бывшие арендаторы не получали вообще никакой денежной компенсации. Большинство репрессированных были долгосрочными арендаторами и вкладывали значительные средства в домашний скот, постройки и различные усовершенствования. В отсутствие компенсации они были вынуждены продавать свой скот, инвентарь и строения по очень низким ценам на местных рынках, заполненных подобными товарами других колонистов, оказавшихся под угрозой конфискации своих земель. Весьма приблизительные подсчеты арендуемых немцами земельных участков, затронутых конфискационными указами, предполагают около 75 тыс. арендаторов, владевших 750 тыс. дес. земли[119]. Если включить в подсчет оккупированные Центральными державами территории, это число должно быть по крайней мере удвоено.

Очевидно, что одни лишь выкладки Крестьянского банка неадекватны в качестве ориентира для подсчета общего числа лиц, чье имущество было намечено для конфискации до Февральской революции. В качестве осторожной оценки можно назвать приблизительное число в 6 млн. дес. и по крайней мере 0,5 млн. собственников, подлежавших экспроприации к началу 1917 г. Расширение территории, на которую предполагалось распространить действие узаконений августа 1916 г. и 6 февраля 1917 г., не включено в эти числа. Это расширение угрожало общинам немецких поселенцев конфискацией по крайней мере 750 тыс. дес. в Сибири и, вероятно, 1 млн. дес. в поволжских губерниях, хотя Февральская революция вмешалась в процесс прежде, чем земли, подлежащие экспроприации, могли появиться даже в опубликованных списках[120].

Масштаб запланированной передачи собственности был внушителен. Чтобы поместить цифровые данные в некий ретроспективный контекст, отметим, что за время проведения столыпинской аграрной реформы с 1907-го и до 1915 г. приблизительно два миллиона крестьянских домохозяйств перевели около 14 млн. дес. земли из общинного в частное владение[121]. Хотя фактически конфискованных до февраля 1917 г. земельных имуществ было гораздо меньше, чем включенных в списки на экспроприацию, нельзя недооценить значение самого внесения в списки. Процесс сбора данных и публикации списков серьезно воздействовал на местные сообщества. Чтобы собрать данные для списков, оценщики и местные полицейские чиновники приезжали в немецкие поселения и на отдельно стоявшие фермы, осматривали границы земельных участков, внимательно проверяли счета и всю документацию поселений и подробно фиксировали размеры и текущую стоимость земельных имуществ, количество скота, инвентаря, строений и вообще всего, представлявшего какую-либо ценность. Подобные посещения достаточно много значили для напуганных колонистов и поселений в целом, что вело к индивидуальным или коллективным отказам засевать поля, распродаже дойных коров, домашнего скота и инвентаря, а также демонтажу оборудования на мельницах, текстильных фабриках и других предприятиях и мелких производствах на подлежащих экспроприации землях.

Другой эффект конфискационных указов сказался в объединении всех столь различных немецких сообществ перед лицом общей угрозы, помогая укрепить растущее осознание единства и национальной идентичности, причем определенно нацеленное против государства более, чем когда-либо прежде в долгой истории немцев в России. Например, газета «Volgadeutsche Zeitung» открыто утверждала 6 февраля 1917 г., что расширение конфискационного законодательства на территорию Поволжья доказало острую необходимость в объединенной национальной организации всех немецких поселенцев^{351}. Аналогично, исследование немецких благотворительных организаций в Акмолинской области показывает, что массовые выселения и ликвидация землевладения и аренд вызвали резкое увеличение немецкой финансовой помощи из всех областей империи высланным и лишенным собственности колонистам, в больших количествах появившимся в сибирских губерниях во время войны^{352}.

Наконец, нужно также отметить, что в губерниях, где немецкие поселенцы составляли значительную часть населения, программа затрагивала существенную долю всей земельной площади. Например, в губерниях Новороссии (Таврическая, Херсонская, Екатеринославская, Харьковская и Область Войска Донского) 6% всей обрабатываемой земли были намечены для конфискации^{353}. Несогласные с общим курсом правительственные чиновники и многие умеренные депутаты Думы предупреждали, что конфискация земель немецких колонистов возродит крестьянские надежды на отчуждение земель более широких категорий населения, от национальных меньшинств до хуторян и помещиков. Заявление П.Н. Милюкова в Думе о том, что, «если вы начинаете с земель колонистов, они закончат вашими», казалось все более и более правдоподобным^{354}. Как ни иронично, но именно либеральная кадетская партия (поддерживавшая конфискацию помещичьих земель с компенсацией «по справедливой оценке») оказалась единственным последовательным защитником права частной собственности немецких фермеров, в то время как правительство с большим воодушевлением подрывало данный консервативный принцип.

Определение категорий враждебных подданных

Определение государством лиц, подлежащих экспроприации, включало в себя массовые операции по классификации и категоризации больших групп населения по разнообразным критериям в основном на два противоположных класса — надежных и ненадежных, желательных и нежелательных землевладельцев. Этот процесс шел не только на категориальном уровне, где и задавались параметры классификации, но и на индивидуальном, поскольку различные комиссии, комитеты и отдельные чиновники принимали решения по тысячам ходатайств об освобождении от применения репрессивных законов.

Традиционные сословные и конфессиональные признаки сохраняли свое значение при принятии подобных решений. Хотя сословие колонистов было ликвидировано в 1871 г., и с этого момента официально для их обозначения стал употребляться термин «поселяне-собственники», старое определение «колонист» оставалось общеупотребительным даже среди самих немецких поселенцев. Основным решением властей по экспроприации стало четкое разделение между российско-подданными немцами, проживавшими в сельской местности, и не менее многочисленной группой лиц немецкого происхождения, давно осевших в городах. Освобождения от конфискаций, предоставленные дворянам-помещикам, купцам и другим представителям некрестьянских сословий, еще четче указывали, что законодательство пошло по традиционному сословному пути.

Конфискационные указы также предусматривали льготы для тех, кто принял православие до 1 января 1914 г., что было еще одним старым критерием для определения категории враждебных подданных. Однако весьма примечательно то, насколько оперативно к этим старым классификационным признакам присоединились национальность и гражданство.

Февральский указ в той части, в какой он относился к русским подданным, мог применяться лишь к лицам «германского происхождения». Отдельная статья изымала из его действия членов сельских общин, могущих доказать свое славянское происхождение, что означало введение законных льгот для значительного числа российских подданных — чехов, болгар, сербов и греков, живших в «колонистских» поселениях на юго-западе России. Таким образом, хотя новая категория враждебных подданных представляла собой переиздание старой сословной категории, она была четко разграничена по национальному признаку.

Более того, узаконения, относившиеся к вражеским подданным, в конце концов привнесли национальность в определение категории вражеских подданных. Существовало всего несколько категорий для исключений, и даже традиционно наиболее привилегированные национальности — чехи, словаки и греки — официально получили освобождения от конфискаций лишь летом 1916 г.^{355},[122] Тем не менее на практике власти позволяли большинству частных ходатаев избегнуть конфискации имущества, если те могли доказать свое «желательное» национальное происхождение. К чехам и словакам относились наиболее благосклонно, тогда как вражеские подданные польского и болгарского происхождения гораздо чаще получали отказы на свои обращения к властям.

Различные исключения фактически создали составную категорию вражеских подданных по старым сословным шаблонам, относившимся когда-то к «колонистам», однако дополненным разделительными признаками национальности, гражданства и статуса иммигранта. Если ранее категория «вражеский подданный» оставалась для многих загадочной, то теперь произошла быстрая конкретизация в выявлении отдельных групп населения при помощи наиболее значительных признаков. Абсолютно аналогично утверждению Питера Гэтрелла о том, что беженцев можно рассматривать как совершенно новую группу населения, новую идентичность, порожденную войной, экспроприированных враждебных подданных также можно представить как особую вновь созданную категорию, возникшую на основе смешения старых сословных и новых этнических и гражданственных признаков идентичности^{356}. Людей, однажды зачисленных в категорию вражеских или враждебных подданных, это клеймо продолжало преследовать даже после того, как они теряли свои фермы и столь важную для их идентичности связь с землей. Губернаторы и градоначальники часто с возмущением утверждали, что репрессированные колонисты заполонили города и активно скупают недвижимость и предприятия, и старались лишить их этой возможности в подчиненных им городских поселениях^{357}. Декабрьские узаконения 1915 г. частично отвечали на обеспокоенность местных властей и предусматривали, что враждебные подданные, происходившие из сельских сообществ, должны быть уволены из всех фирм, общественных организаций и с гражданской службы, даже если они на данный момент живут и работают в городах. Расширение в августе 1916 г. конфискационных законов на территорию Сибири было отчасти мотивировано попыткой предотвратить или отменить уже состоявшиеся земельные приобретения репрессированных и высланных вражеских подданных даже в этих отдаленных областях, где земля не была в таком дефиците, как в центральной России^{358}. Наконец, запрещая бывшим колонистам приобретать любую недвижимость или даже снимать квартиры в городах, указ 6 февраля 1917 г. узаконил то, что многие местные власти уже фактически делали в течение многих месяцев.

Внезапное появление враждебной группы населения с соответствующим клеймом и набором законодательных ограничений дало начало использованию термина, традиционно ассоциируемого с советской категорией «лишенцев» (лиц, лишенных в Советской России избирательных прав), а именно: «бывшие люди». Данный термин широко использовался по отношению к репрессированным враждебным подданным, лишенным всех прав и земель, но временно оставленным на месте проживания или в той же местности на особых «льготных» основаниях и на определенный срок^{359}.

На практике конфискационные законы стразу же натолкнулись на проблемы, связанные с их исполнением. Недостаток чиновников и персонала, а также финансирования для выполнения сложной и масштабной программы препятствовали быстрому исполнению требований конфискационных указов. Сложные и часто меняющиеся правила о предоставлении льгот и исключений способствовали созданию огромных залежей спорных и нерешенных дел. Однако наиболее важной помехой для ускоренной конфискации оказалось все же не это, а никем не предвиденный масштаб ущерба, наносимого данной программой местному хозяйству и национальной экономике в целом. Очень непростой оказалась задача по изоляции и ликвидации «засилья» считавшихся враждебными подданных в аграрной сфере, чтобы не вызвать резкого спада сельскохозяйственного производства в военное время и других серьезных затруднений для экономики империи в целом, а также не нанести ущерба экономическим интересам «русских» по всей империи. Экономические последствия конфискационной программы стали очевидны в начале 1916г., вскоре после того как были резко расширены условия и районы применения декабрьских указов 1915 г. и новости об имеющихся и возможных результатах реализации программы стали поступать из губерний.

Немецкие колонисты вели высокопродуктивное и ориентированное на экспорт земледельческое хозяйство. Только в четырех причерноморских губерниях немцы обрабатывали 3 млн. дес, что составляло приблизительно 14% всей распаханной земли в этом районе. Их капиталоемкие методы ведения хозяйства, передовая селекция, обновление зерновых культур, активный севооборот, применение удобрений и усовершенствованного инвентаря — все приводило к получению гораздо более высоких урожаев, чем в среднем в данном регионе или по империи в целом. Высокая урожайность стала основной причиной того, что эти губернии являлись основными производителями экспортного хлеба, причем вывозившегося не только за рубеж, но и в другие губернии России. К началу 1916 г. это стало важнейшим фактором, поскольку снабжение хлебом ряда регионов империи сократилось до критического минимума. К 1916 г. около половины всего товарного хлеба шло на нужды армии, и на местных хлебных рынках возникли серьезные затруднения^{360}. Установленные государством предельные закупочные цены, транспортные затруднения и резкое снижение количества товарного хлеба на рынках в связи с тем, что крестьяне и скупщики придерживали зерно в ожидании повышения цен, — все это приводило к нехватке хлеба в важнейших регионах империи^{361}. Конфискационную программу следует добавить к этим опасным факторам.

Если в мирное время малоземелье и земельный голод были значительной проблемой, то во время войны многочисленные, в том числе и досрочные призывы мужчин в действующую армию вызвали нехватку сельскохозяйственных рабочих. В 1915 г. недостаток был смягчен привлечением к сельскохозяйственным работам военнопленных и направлением трудоспособных беженцев в особенно нуждавшиеся в рабочих руках районы. Однако в начале 1916 г. военный министр доложил правительству, что более 700 тыс. военнопленных и интернированных уже привлечены к работе в сельском хозяйстве, промышленности и строительстве и больше рабочей силы в его распоряжении не имеется. Несколько десятков тысяч сельскохозяйственных рабочих из Центральной Азии получили разрешение на въезд в Европейскую Россию в течение 1916 г., однако из-за противодействия Военного министерства и МВД число реально приехавших рабочих значительно сократилось^{362}.[123]

В начале 1916 г., как раз когда нехватка рабочих рук в деревне стала наиболее острой, масштабные конфискационные планы начали активно реализовываться. Военные власти еще более усугубляли ситуацию. Например, командующий Кавказским военным округом издал предписание с требованием, чтобы все враждебные подданные покинули территорию округа после завершения конфискации, таким образом обезопасившись от того, что они будут работать на своих бывших землях или наймутся в работники к другим сельским хозяевам. Последовавший в мае 1915 г. приказ военных властей, запрещавший продажу конфискованной земли с целью сохранить ее для распределения среди героев войны, также серьезно усложнил работу гражданских властей и вовсе разрушил уверенность в том, что отчужденные земли не останутся заброшенными до конца войны. Этот приказ не был официально отменен до 10 июля 1916 г., несмотря на множество писем с жалобами от чиновников МВД^{363}.[124]

Более важные последствия, чем даже сама конфискация, имела волна паники, прокатившаяся по населенным немцами районам после того, как были опубликованы списки тех, чья земля подлежала конфискации по декабрьским указам 1915 г.. Согласно планам, многие из конфискаций требовалось осуществить до осеннего сбора урожая 1916 г. В результате многие фермеры не видели смысла вообще сажать яровые культуры в 1916 г. Опубликование конфискационных списков на основании узаконений февраля 1915 г. и решение Совета министров в марте 1915 г. отказать в кредите фермерам немецкого происхождения вынудили многих отказаться от посевов яровых и озимых уже в 1915 г.^{364} Отказ в кредите имел особенно разрушительные последствия, поскольку немецкие фермеры-колонисты вели капиталоемкое хозяйство и зависели от ежегодных краткосрочных ссуд на покупку семян, удобрений и необходимого инвентаря. По данным одного широко распространенного отчета, 1,5 млн. дес. земель колонистов в течение 1915 г. остались незасеянными, что привело к падению урожаев зерновых на 150 млн. пудов[125].^{365} Для данного года это составило более половины всего сокращения посевных площадей в Российской империи (за исключением районов, занятых противником)^{366}.[126]

Узаконения декабря 1915 г. еще более усугубили и без того ставшую опасной ситуацию. 24 марта 1916 г. член Государственного Совета П.В. Каменский утверждал, что около 2 млн. дес. в Екатеринославской, Херсонской, Харьковской и Таврической губерниях остаются незасеянными^{367}.[127] Ожидалось, что такое сокращение посевных площадей приведет к снижению урожайности на 200 млн. пудов зерна только в четырех южных губерниях. Если включить эти данные в общеимперский контекст, общее снижение урожайности зерновых в 1915 г. составит 344 млн. пудов^{368}.[128]

Опубликование списков подвергнутых экспропроприации лиц также вызвало массовые распродажи живого и мертвого инвентаря, семенного зерна, скота и другой движимой собственности^{369}. Столкнувшись с выплатами за свое имущество в виде неликвидных именных свидетельств Крестьянского банка, репрессированные фермеры вполне логично старались перевести все, что у них еще оставалось, в наличные деньги. Продавать землю частным лицам было рискованно, поскольку банк имел право аннулировать сделку и действительно нередко так и делал, реализуя свое преимущественное право покупки, сохранявшееся за ним в течение трех месяцев после проведения частных сделок или аукционных торгов. Не удивительно, что немцы в этой ситуации продавали все содержимое своих ферм подчистую. Мясозаготовители во множестве появлялись в районах расселения германских колонистов и за бесценок скупали крупный рогатый скот, овец, свиней и даже высокопродуктивных молочных коров. В населенной преимущественно меннонитами Молчанской волости Симферопольского уезда Таврической губернии в первые месяцы 1916 г. было продано 37% лошадей и 18% всего молочного скота^{370}. В результате этих массовых распродаж, когда земли окончательно перешли в руки новых владельцев, те часто испытывали нужду в необходимом инвентаре, тягловом скоте и оборудовании для мельниц, маслобоен и иных предприятий. Даже когда данные виды имущества оставались на местах, чиновники докладывали, что новым владельцам нередко требовались оборотные средства и соответствующая квалификация, чтобы управляться с машинным оборудованием маслобоен, мельниц, селекционных питомников и других предприятий на полученных фермах^{371}.

Помимо экспроприации немецких землевладельцев, декабрьские указы были нацелены на полное удаление вражеских и враждебных подданных со всех важных постов и изоляцию от всех значимых видов деятельности в деревне. Важное положение одного из указов требовало скорейшей ликвидации всех фирм и предприятий, работавших в сельской местности, если хотя бы один из их совладельцев подпадал под действие репрессивных мер. Это положение включало в себя сотни мельниц, предприятий по обработке сельхозпродукции, винных заводов и других, обслуживавших нужды как проживавших здесь немцев, так и окружающих крестьянских общин других национальностей.

Все малые, средние и крупные сельскохозяйственные предприятия, расположенные в сельской местности, оказались так или иначе затронуты законами военного времени. В марте 1916 г. Министерство торговли и промышленности отчиталось о том, что в сельских районах уже выявлены 400 фирм, на которых начат процесс ликвидации, причем это была лишь часть предприятий, подлежащих закрытию по декабрьским указам 1915 г.^{372},[129] Среди этих предприятий было 26 фабрик, производящих сельскохозяйственный инвентарь, до войны выпускавших продукции на 116 млн. руб. ежегодно, а также несколько мельниц, производивших 14 млн. пудов муки ежегодно^{373}. В некоторых районах было остановлено производство в целых отраслях. Например, в Подольской губернии в середине 1916 г. было остановлено крупное текстильное производство вслед за массовыми увольнениями и экспроприацией собственности вражеских подданных и панической распродажей ткацких станков и другого оборудования^{374}. Положение Совета министров, принятое в августе 1916 г., гласило, что все строения, принадлежавшие общинам немцев-колонистов, должны быть конфискованы и переданы Крестьянскому банку, что вело к нарастанию ущерба^{375}.

Одним из наиболее серьезных последствий разрушения мелкой сельской промышленности стал резкий рост цен на помол зерна по всей южной России, включая Волынь и другие территории со значительной долей расселения вражеских подданных^{376}. Владельцы сельских предприятий, столкнувшись с неминуемой ликвидацией, предпочитали распродавать все оборудование и инвентарь, а не дожидаться компенсационных выплат по значительно сниженным ценам, да еще и в виде казначейских обязательств, не подлежащих передаче в течение двадцати пяти лет.

Более того, одна из статей декабрьских указов требовала увольнения вражеских подданных немцев из штатов предприятий, общественных организаций и с государственной службы и приводила список из двадцати конкретных типов должностей, причем находящихся на других должностях вражеских подданных работодателю позволялось увольнять по своему усмотрению^{377}.[130] Дополнительное положение 20 февраля 1916 г. требовало увольнения всех российско-подданных иммигрантов немецкого происхождения и вражеских подданных с должностей управляющих. Статистики подобных увольнений не существует, однако отдельные упоминания и архивные источники указывают на большой размах этого явления по мере того, как ментальность чисток (purge mentality) расползалась по всей стране[131].

Подобные действия стали применяться и к представителям других национальностей. Около 220 тыс. болгар проживало в сельских поселениях на Украине к началу войны. После того как в октябре 1915 г. Болгария вступила в войну на стороне Центральных держав, Совет министров распространил действие всех ликвидационных указов на болгарских подданных. Вскоре после этого местные административные учреждения, управляющие промышленных заведений и общественные организации по всему югу России начали спонтанно увольнять болгар с работы, даже если они являлись российскими подданными. Этот процесс принял такие масштабы, что Совет министров был вынужден действовать, чтобы его хоть как-то замедлить. Отмечая, что многие губернии с большим процентом болгарского населения находились в весьма трудном положении из-за нехватки рабочих рук, Совет министров постановил, что дальнейшие увольнения и высылки применимы лишь к считающимся «действительно опасными» и не занятым сельскохозяйственным производством лицам^{378}. На практике МВД было вынуждено периодически рассылать специальные напоминания о том, что вражеские подданные — болгары временно освобождены от действия некоторых репрессивных мер, а российско-подданные болгары вообще не подлежат действию никаких ограничительных указов.

Увольнения немецких иммигрантов в городах также приобрели массовый характер. Лишь в начале 1917 г., спустя долгое время после того как разрушительные последствия этих действий стали очевидны, Комитет по борьбе с немецким засильем начал отходить от поощрений подобных акций^{379}.

Экономические последствия данной кампании никак не могли затрагивать интересы лишь отдельных лиц или исключительно преследуемых сообществ. Например, только из одной волости в Крыму сообщали, что там оказались за короткое время ликвидированы: фабрика Г. Шредера (первого производителя нефтяных насосов в России), мельница Г. Вилемса (производившая 6 тыс. пудов муки в день и обслуживавшая население далеко не только данной волости), общество взаимного кредита, потребительское общество, пятьдесят более мелких фабрик и мельниц, на которых работало 5 тыс. рабочих^{380}. Естественно, что многие из рабочих этих предприятий и их клиентов (жителей близлежащих районов) не являлись вражескими подданными.

К подобным последствиям вела и ликвидация участия вражеских подданных в кредитных учреждениях, закончившаяся банкротством многих из них, потянувших за собой немало русских организаций и частных лиц. Вынужденное обнищание вражеских подданных в свою очередь привело к волне отказов платить проценты по ссудам и погашать кредиты в банках, о чем российские банкиры более чем подробно и настойчиво оповестили власти всех уровней. Банковская группа, работавшая в Таврической губернии, информировала всех заинтересованных лиц о том, что у нее скопилось не погашенных немцами-колонистами ссуд на 2 млн. руб., причем вернуть деньги не было уже практически никакой надежды ввиду активно проводимой ликвидационной программы^{381}.[132]

По принципу домино репрессивная кампания привела и к другим непредвиденным последствиям, затрагивавшим интересы не только частных лиц или определенных сообществ, но и общегосударственные.

Карл Линдеман, собравший немало информации о финансовых операциях немцев в сельской местности на юге России, подчеркивал, что эти довольно богатые переселенческие общины делали значительные пожертвования на нужды Красного Креста и армии, а также уделяли немало времени и средств помощи беженцам^{382}. В 1916 г. все подобные пожертвования ощутимо сократились. Школы, лазареты, сиротские приюты и добровольные благотворительные общества, собиравшие деньги и обслуживавшие различные нужды армии, оказались в тяжелом положении; многие из них были вынуждены закрыться в 1916 г. как по причине отсутствия средств, так и по предписанию закона, требовавшего закрытия общественных организаций, основанных или управляемых немцами-колонистами или вражескими подданными^{383}.

Очевидность значительных масштабов ущерба, наносимого ликвидационными указами (особенно в связи с продовольственным кризисом и ростом площади незасеянных полей в 1916 г.), стала значимым стимулом для мобилизации либеральных и умеренных общественно-политических сил против репрессивной программы в целом. Эта проблема несколько раз обсуждалась в Думе, и в результате видные члены партии октябристов, ранее одобрявшие или хотя бы допускавшие конфискационную программу, перешли в оппозиционный лагерь и по этому вопросу. Прогрессивный блок выступил с заявлением, что данные законы наносят ущерб экономике страны и необходимо принять меры, чтобы гарантировать ведение продуктивного сельского хозяйства на конфискованных землях^{384}. В мае 1916 г. князь Г.Е. Львов послал в правительство целую серию жалоб от имени Особого совещания по обороне государства, утверждая, что закрытие предприятий и увольнение служащих затрагивает многие фирмы, выполняющие оборонные заказы, что никак не соответствует национальным интересам страны. Он приводил в качестве примера сведения из одного из уездов Екатеринославской губернии, где 20 предприятий, работавших исключительно на оборону, неожиданно оказались в ликвидационном плане^{385}.

Многие русские землевладельцы, сдававшие земельные участки в аренду вражеским подданным, также слали во многие инстанции ходатайства о получении льгот, утверждая, что принудительный разрыв арендных договоров серьезно отразится на их благосостоянии. Подобные ходатайства редко удовлетворялись, причем даже в тех случаях, если просителями выступали члены влиятельных дворянских фамилий со связями в высших сферах, ручавшиеся за полную благонадежность своих арендаторов и высокую продуктивность их хозяйств^{386}.

Власти, столкнувшись с неоспоримыми свидетельствами серьезного ущерба национальной экономике и оборонному производству, попытались, хотя и не приостанавливая ликвидационную кампанию, уменьшить ее негативные последствия. 1 мая 1916 г. МВД разослало всем губернаторам циркуляр с запросом списков предприятий и фирм, предназначенных для экспроприации, которые, однако, следовало освободить от нее по причинам чрезвычайной значимости для оборонного или местного производства. В ответ губернаторы прислали списки, содержавшие сотни предприятий и фирм, работавших на нужды обороны или по другим причинам имевших «общественное или государственное значение»^{387}.[133] МВД посчитало, что такие фирмы вместе с необходимым для их функционирования земельным имуществом могут быть оставлены в покое, однако те земли, в которых эти предприятия не нуждались, должны быть конфискованы согласно ранее утвержденным планам. При этом важно подчеркнуть, что льготы таким предприятиям обычно предоставлялись лишь на условиях временной отсрочки до того времени, когда «условия позволят» продолжить экспроприацию. Конечно, далеко не все фирмы получили освобождение от конфискаций, но это значительное отступление вскрыло частичное признание властями невозможности полного удаления вражеских подданных из аграрного сектора, да еще и в короткий срок^{388}.

Стремясь остановить распродажу ценного имущества, Совет министров в июне 1916 г. предписал, что если владельцы будут распродавать скот, инвентарь и другое движимое имущество до конфискации, то его стоимость будет вычитаться из компенсационных выплат Крестьянского банка; если же ликвидация будет происходить через аукционную процедуру, то бывший собственник обязан выплатить штраф, составляющий до 5% стоимости всего земельного имущества. Сохранилось мало свидетельств того, что эта мера остановила распродажу движимого имущества, поскольку главной причиной ускоренных распродаж было стремление получить наличные деньги, и потери, оценивавшиеся в неликвидных казначейских обязательствах, никого не пугали^{389}.

Правительство пользовалось теми же принудительными мерами, пытаясь разрешить проблему незасеянных полей, вводя штрафы в размере до 10% стоимости земли с тех вражеских подданных, кто воздерживался от посевов на конфискуемых землях; штрафы взимались, даже если экспроприация была запланирована до ближайшего урожая. К июлю 1916 г., столкнувшись с нехваткой рабочих рук и практической невозможностью осуществить столь масштабный переход земельных имуществ к новым владельцам, правительство издало откровенно циничный указ, позволявший новым владельцам «оставлять» вражеских подданных на их бывших землях в качестве наемных работников или арендаторов на срок до одного года для того, чтобы убрать урожай и засеять поля^{390}.

Затруднительно проанализировать последствия такого множества мер по конфискации собственности и вычищению вражеских подданных и немецких колонистов из российского аграрного сектора. Приведенные выше примеры — лишь незначительная часть огромного массива разнообразных местных свидетельств, подтверждающих, что произведенные и запланированные конфискационные меры оказали огромное влияние не только на немецкие общины, но и на все соседние поселения и на российскую экономику в целом.

Несмотря на все новые свидетельства значительного экономического ущерба от ликвидационной программы, немногие чиновники признавали необходимость мягкого подхода, выражавшегося в расширении предоставления льгот. Одной из причин этого была бдительность консервативной печати, внимательно следившей за каждым значительным решением властей в данном вопросе. Чиновники по всей империи были весьма чувствительны к статьям в «Новом времени», «Вечернем времени» и других популярных газетах и к малейшему намеку на мягкость того или иного бюрократа в борьбе с немецким засильем. По свидетельству крупного чиновника МВД Н.П. Харламова, несколько занимавших высокие посты бюрократов и администраторов немецкого происхождения, таких как херсонский губернатор барон Н.А. Гревениц, были особенно агрессивны и безжалостны в исполнении всех репрессивных указов, поскольку стремились отвести от себя обвинения в симпатиях к немцам. Крупные чиновники с русскими фамилиями также не чувствовали себя спокойно. Харламов сам признавался в том, что отклонял многие очевидно стоившие удовлетворения ходатайства о льготах, опасаясь увидеть свою фамилию на страницах «Нового времени»^{391}.

Исключения и льготы обычно предоставлялись в форме временных отсрочек и никоим образом не служили средством всесторонней перестройки долговременных целей ликвидационной программы: их получали либо лица, доказавшие свою принадлежность к привилегированной национальности, либо могущие подтвердить, что их предприятие действительно необходимо для укрепления боеспособности армии. Как ни иронично, но последняя категория противоречила одной из основных смыслообразующих целей программы — удалению подозрительных лиц с деликатных позиций в народном хозяйстве, где они якобы активно участвуют в саботаже, а вместе с ними и всех враждебных и вражеских подданных со всех важных постов, находясь на которых они якобы экономически подавляют русских. Правая печать быстро обнаружила и указала на эти противоречия, начав очередную озлобленную кампанию против правительственных чиновников, обвиняя их в предательском «покровительстве» влиятельным немцам и иностранцам. Таким образом, хотя власти осуществляли на практике довольно радикальный вариант репрессивной программы, это не помогло правительству приобрести общественную поддержку даже со стороны правых кругов, не видевших ни малейшей возможности для компромисса по столь спорной проблеме, уже успевшей попасть в крайне эмоционально накаленное поле между такими полюсами, как измена и патриотизм.

Непосредственные земельные конфискации прежде всего относились (и наиболее полным образом их затрагивали) именно к неприятельским подданным. Доклады губернаторов показывают, что к лету 1916 г. в большинстве губерний все до единого земельные имущества вражеских подданных были конфискованы. Однако вражеские подданные владели сравнительно небольшой долей земли, намеченной для экспроприации (2906 участков общей площадью 296 351 дес.)^{392}.

Экспроприация земель русских враждебных подданных в крупных масштабах практически не начиналась до конца 1916 г., поскольку февральские указы содержали целый ряд ограничений, а также по причине постоянно передвигаемых сроков окончания кампании, растянувших процесс их исполнения на долгие месяцы. Лицам, чья собственность оказалась внутри 150- и 100-верстного запретных поясов, было предписано окончательно покинуть запретные зоны соответственно в десяти- и шестимесячный срок после публикации списков участков, предназначенных к конфискации. Большинство списков были опубликованы между апрелем и июнем 1915 г., следовательно, экспроприация не могла начаться до февраля 1916 г. Указы декабря 1915 г. ужесточили данные условия, предоставляя всем российским подданным лишь 10 месяцев после публикации списков до начала принудительной конфискации. Поскольку к марту 1916 г. в районах, включенных в действие репрессивного законодательства в декабре 1915 г., были опубликованы лишь немногие списки, конфискация там могла начаться только в начале 1917 г.

Исходя из такого графика, нисколько не удивительно, что лишь небольшая часть появившихся в списках земельных имуществ была реально конфискована до Февральской революции. В нашем распоряжении нет точных данных о большей части «добровольных» распродаж земли фермерами, пытавшимися выручить хотя бы что-то до истечения указанных сроков; доступны лишь разрозненные цифры о принудительных аукционах. С того момента как Крестьянский банк в декабре 1915 г. получил право преимущественной покупки земель враждебных подданных, он начал вести наиболее полную и точную регистрацию конфискаций. Согласно этим данным, на 1 января 1917 г. 1923 земельных участка, принадлежавших российским подданным, общей площадью 665 892 дес. были принудительно направлены на публичные торги и проданы по совокупной цене в 123 млн. руб. Кроме того, сам Крестьянский банк принял решение о приобретении 1127 участков площадью 516 749 дес. и к тому времени уже завершил процедуру покупки 431 участка общей площадью 144 894 дес. и стоимостью 22 млн. руб.^{393}

Конфискации продолжали проводиться с возрастающей скоростью в первые два месяца 1917 г. вплоть до Февральской революции. В печати сообщалось о крупных распродажах земли на публичных торгах в эти два месяца, включая 100 тыс. дес. в январе в Херсонской губернии и 130 тыс. дес. в Бессарабской губернии за один день торгов^{394}. По подсчетам Линдемана, в феврале в южных губерниях проводилось 20—30 аукционов ежедневно^{395}. Крестьянский банк в начале 1917 г. также резко увеличил свою активность в приобретении земли. К 1 марта он приобрел уже 920 тыс. дес. за 140 млн. руб.^{396}

К началу Февральской революции царский режим всенародно объявил о своем стремлении конфисковать земельные владения общей площадью более 6 млн. дес. более чем у полумиллиона своих подданных и уже начал этот процесс, насильственно экспроприировав около 2 млн. дес, не говоря уже о значительных земельных имуществах, переданных новым хозяевам на территориях, находившихся на военном положении[134]. Построенные на довоенных административных моделях и правилах, ограничивающих землевладение исходя из признаков национальности и гражданства, проекты, реализованные в течение Первой мировой войны, распространили репрессивную политику, основанную на принципах земля = национальность, на новые группы населения.

Программа была нацелена на радикальную трансформацию демографических показателей земельной собственности и расселения в империи, стремясь навсегда удалить определенные категории населения и заменить их представителями привилегированных национальностей. Выбор правительства в пользу именно такой конфискационной кампании имел принципиальное значение в свете растущего напряжения в деревне вокруг вопросов частной собственности на землю в целом. В некоторых районах значительного немецкого расселения, таких как Волынская губерния, немцы составляли основную массу сельского населения, ведущего хуторское хозяйство[135]. Превращение немцев во врагов, чье имущество подлежит конфискации, придавало статус официально одобренной популярной идее, бытовавшей среди крестьян, о том, что хутора и другие формы частной земельной собственности незаконны^{397}.[136] На макроуровне экспроприация частной земельной собственности (той самой, которую Столыпин стремился создать) в масштабах, сопоставимых с результатами столыпинской аграрной реформы, указывает на важнейший сдвиг в политике самого правительства[137]. Во время войны режим решился на резкий разворот от поддержки обширной программы по созданию и защите частного землевладения к сопоставимой по масштабу программе «национализации» земли путем конфискации частного земельного имущества.

Из всех практик, составляющих идеологию «национализирующегося государства» (nationalizing state), насильственное переселение — едва ли не самая драматичная. Насильственное перемещение населения, последовавшее за Балканскими войнами непосредственно перед Первой мировой войной, депортации армян в 1915 г., взаимообмен населением ряда государств накануне Первой мировой войны и еще более масштабные перемещения и массовые убийства во время Второй мировой войны и их последствия — все это показывает, насколько важны были принудительные перемещения народов для перестраивания имперского и постимперского пространства в национальные государства. В этом широком контексте насильственное перемещение национальных групп внутри Российской империи во время Первой мировой войны занимает важное место в истории Европы как один из наиболее ранних примеров широкомасштабного, санкционированного государством насильственного переселения в XX столетии. Это был важный первоначальный шаг в сторону от имперского мироустройства и «смешения» (mixing) народов в течение периода долгого мира в XIX в., предшествовавшего 1914 г., к «обособлению» (unmixing) народов в эпоху войн и становления национальных государств.

Поначалу казалось, что массовые операции военных властей в ближнем тылу направлены на решение проблем безопасности, вытекающих из самой природы тотальной войны, особенно такой, в которую массово вовлечено гражданское население воюющих сторон. Исходя из этого, первая подобная масштабная операция военного времени была направлена на интернирование всех подданных враждебных государств мужского пола призывного возраста с целью предотвратить их отъезд на родину и поступление на службу в армии своих стран. Однако подвергавшиеся выселениям категории населения постепенно расширялись, пока не охватили практически всех подданных враждебных государств, включая мужчин всех возрастов, женщин и детей, а затем продолжили стремительное расширение и на российских подданных немецкой, еврейской и других национальностей. Каждая такая операция сразу приобретала черты всеобъемлющей национализации посредством конфискации земельных владений, предприятий и движимого имущества, меняя дальнейшие цели и природу операции по мере ее осуществления. В этой главе рассматривается насильственное переселение каждой из основных групп населения империи, пострадавших от данных репрессивных мер: подданных враждебных государств, российско-подданных евреев и немцев, а также несколько менее масштабных случаев переселения других этнорелигиозных меньшинств.

Правила военного положения напрямую давали военным властям на подконтрольной им территории право принуждать гражданских чиновников высылать любого человека или группу лиц за пределы конкретного уезда или в глубь страны. Военные власти сразу же после начала войны воспользовались этим правом, чтобы отдать приказ о первой массовой высылке и интернировании вражеских подданных. 25 июля 1914 г. исполняющий обязанности начальника Генерального штаба М.А. Беляев отдал приказ о высылке всех подданных неприятельских государств мужского пола призывного возраста, проживавших на подчиненной военным властям территории, и интернировании их в специальные лагеря в Вятке, Оренбурге и Вологде^{398}.[138] Переписка между военными чинами, осуществлявшими эту процедуру, показывает, что она рассматривалась ими как полномасштабная военно-стратегическая операция, направленная на недопущение поступления вражеских подданных мужского пола на службу во вражеские армии. Поскольку на самом деле трудно было отличить резервистов от потенциальных призывников, военные власти и МВД постановили, что «все подданные Германии и Австрии мужского пола в возрасте от 18 до 45 лет», т.е. считавшиеся физически способными носить оружие, должны быть интернированы^{399}. МВД взяло на себя надзор за этими ссыльными и отделяло их от военнопленных, создав для них новую категорию — «гражданские выселенцы», и в первые несколько дней действия военного положения распространило возможность применения данной меры на всю территорию империи^{400}.

Для проведения первых массовых высылок военного времени МВД открыло ряд этапных пунктов в крупных городах по всей империи, используя для этого тюрьмы, охраняемые бараки или наскоро обустроенные лагеря временного содержания. Из этих пунктов выселенцев под охраной партиями отправляли в опечатанных товарных вагонах в одну из предварительно назначенных губерний^{401}. 18 октября 1914 г., за день до того как Россия объявила войну Османской империи, Совет министров при поддержке военных властей постановил распространить все меры, применяемые к германским и австрийским подданным, на подданных Османской империи^{402}.

Интернирование этой сравнительно ограниченной категории вражеских подданных, проживавших на с некоторых пор подконтрольных военным властям территориях Российской империи, затронуло около 50 тыс. человек (из предполагаемых 600 тыс. подданных враждебных государств, постоянно проживавших в империи)[139]. Эта операция во многом объясняется созданием по всей Европе системы массовых резервных армий, что подразумевало восприятие мужчин призывного возраста как потенциальных вражеских солдат в случае, если бы им было позволено выехать на родину. Все другие воюющие страны приняли схожие меры, и эта категория населения составила основную часть вражеских подданных, интернированных по всему миру во время Первой мировой войны. Хотя интернирование этой категории было напрямую связано с проблемами безопасности, само по себе оно, по мнению некоторых ученых, являлось существенным отступлением от сложившейся мировой практики ведения войн, создавая новую категорию пленных: гражданский подданный враждебного государства^{403}.

В начале войны мало кто ожидал, что всех гражданских подданных вражеских государств (женщин, детей, мужчин, непригодных для службы во вражеских армиях) коснутся законы военного времени, не говоря уже о высылке. На самом деле в циркуляре МВД от 26 июля 1914 г. недвусмысленно указывалось, что мирные «австрийцы и германцы, находящиеся вне всякого подозрения, могут оставаться в своих местах проживания и пользоваться покровительством наших законов или выехать за границу»^{404}. Некоторое количество вражеских подданных смогли покинуть страну в первые дни войны, но к концу первой недели военные власти надежно закрыли границы. Хотя Министерство иностранных дел достигло соглашения с Германией и Австрией по некоторым вопросам обмена гражданскими подданными, военные власти и МВД фактически имели возможность блокировать выполнение этих соглашений. Маловероятно, что империю смогли покинуть более 10 тыс. гражданских вражеских подданных, и это составило менее 4% лиц этой категории, интернированных внутри России, и всего 2% от общего числа вражеских подданных, проживавших в России до войны^{405}.

Представление о необходимых для поддержания безопасности государства мерах быстро расширялось в сознании военного командования. В отдельных случаях некоторые военные чины отдавали приказы о «полном очищении» прифронтовых районов от всех без исключения вражеских подданных уже в первые недели войны. 27 июля 1914 г. Верховный главнокомандующий вел. кн. Николай Николаевич приказал высылать любых подозрительных иностранцев из районов активных боевых действий^{406}. Такие далекоидущие распоряжения наряду с широкими полномочиями военных властей вели к резкому расширению за намеченные пределы категории высылаемых лиц, т.е. мужчин, подлежавших призыву во вражеские армии. Уже в сентябре 1914 г. военные власти включили женщин и детей в число 7 тыс. высылаемых из Риги вражеских гражданских подданных. Операция была настолько масштабной, что только 80 человек получили разрешения остаться^{407}.

Изначально, в августе и сентябре, высылки в прифронтовых районах происходили спорадически, однако 3 октября 1914 г. вел. кн. Николай Николаевич направил в Совет министров телеграмму, ставшую одним из главных поворотных пунктов на пути к широкомасштабной и систематической программе высылки и интернирования. Великий князь заявлял о зверствах немцев и австрийцев на фронте и в качестве ответа требовал принятия «самых решительных и суровейших мер относительно подданных воюющих с нами государств без различия их общественного положения на всем пространстве России»^{408}.[140] Это позволило начальнику штаба Верховного главнокомандующего Н.Н. Янушкевичу издать ряд приказов, в соответствии с которыми в ближайших к фронту районах должны были систематически проводиться чистки населения от всех вражеских подданных без исключения.

Затем высылки быстро распространились на все подчиненные военным властям районы, в том числе и находившиеся довольно далеко от фронта. В ноябре 1914 г. генерал В.Ф. Сиверс приказал губернаторам прибалтийских губерний выслать всех оставшихся вражеских подданных из Рижского уезда и всей Курляндской губернии и просил позволения для военных выселять их из других пунктов вдоль побережья Балтийского моря, утверждая, что уже были случаи получения кем-то сигналов с германских военных кораблей. В первые три дня депортационной операции женщин и детей высылали вместе с мужчинами. На четвертый день в ответ на поток жалоб командующий операцией весьма неохотно дал разрешение оставлять женщин на месте, но только в том случае, если их лояльность не вызывала сомнений^{409}.

13 декабря 1914 г. приказы о высылке приобрели поистине массовый характер. Главный начальник снабжений Северо-Западного фронта приказал переселить на восток всех подданных Австро-Венгрии, Германии и Османской империи из всех губерний Привислинского края (десяти губерний бывшего Царства Польского в составе Российской империи), освободив от этого лишь лиц славянского происхождения, которые оставались вне подозрений в шпионаже^{410}. В течение следующих трех месяцев высшее военное командование издало ряд дополнительных приказов о полном очищении Волынской губернии и части Прибалтийского края от всех без исключения вражеских подданных, включая женщин и детей. Янушкевич неоднократно в письменной форме бранил командующих военными округами, примыкавшими к линии фронта, которые, как он считал, проявляли мягкость по отношению к вражеским подданным, и требовал, чтобы они выполняли все приказы о выселении в полном объеме и наказывали своих снисходительных подчиненных^{411}.

Военные власти не только распространили высылку и интернирование вражеских подданных на все подконтрольные им обширные территории, находившиеся на военном положении, но и оказывали давление на гражданские власти с целью расширения подобных операций на районы глубокого тыла. Гражданские власти уже и сами подготовили для этого почву при помощи двух сентябрьских (1914 г.) циркуляров МВД, лишавших вражеских подданных прав судебной защиты по любому гражданскому иску, а также аннулировавших международные соглашения и конвенции о защите вражеских подданных. Кроме того, местным чиновникам было запрещено позволять вражеским подданным оставлять места проживания без письменного разрешения полиции[141]. 12 декабря 1914 г. Янушкевич писал командующему Петроградским военным округом, что «очищение» от вражеских подданных театра военных действий, включая и столицу империи, для обороны — дело первостепенной важности^{412}. 20 декабря 1914 г. он приказал генерал-лейтенанту А.А. Маниковскому «очистить самым тщательным образом» стоверстную полосу вдоль побережья Финского залива, а также сложную цепь особых зон, поясов и полос внутри Петроградского района вдоль рек, вокруг оборонных предприятий и других стратегически важных объектов в столице и ее пригородах^{413}. Янушкевич приказал не делать никаких исключений для высылаемых на основании социального статуса, славянского происхождения или по иным причинам^{414}.[142] 7 января 1915 г. генерал К.П. Фан-дер-Флит расширил запретную зону, включив в нее всю Эстляндскую (Эстония) и Лифляндскую (Литва) губернии, большую часть Петроградской и части Новгородской и Выборгской губерний^{415}.

В апреле 1915 г. под давлением военных властей Департамент полиции присовокупил к требованиям военных свою сеть охраняемых территорий по всей стране, включавших двадцати- и пятидесятиверстные запретные полосы по обеим сторонам железных дорог, вдоль морского побережья и некоторых рек, а также охраняемые участки вокруг сотен предприятий, работавших на оборону. Гражданским властям предписывалось выселять с этих территорий всех вражеских подданных, включая лиц славянского происхождения, женщин и детей. Если вражеский подданный появлялся в этих запретных зонах, он мог быть обвинен в измене и судим военным судом. По мере развертывания военных действий особые зоны расширялись, поглощая все новые прифронтовые территории^{416}.

К лету 1915 г. приказы о выселении охватывали уже всех вражеских подданных без исключений, проживавших на большей части территорий, подконтрольных военным властям, и в особых зонах, а также всех мужчин призывного возраста данной категории по всей империи. Однако несколько влиятельных военных чинов считали даже эти меры недостаточными и настаивали на более экстремальной тактике, которую можно назвать «жесткой политикой» выселения. Например, «главноначальствующий над Москвой» князь Ф.Ф. Юсупов, в мае-июле 1915 г. руководивший высылкой нескольких тысяч вражеских подданных из Москвы, в докладной записке царю в июне 1915 г. резко критиковал недостаточность депортационной политики на территориях, управлявшихся гражданскими властями. Он предлагал создать сеть концентрационных лагерей, в которые должны были направляться все без исключения подданные враждебных государств (а также российские подданные с немецкими фамилиями) на время войны. И хотя его предложение не было осуществлено в масштабах империи, Юсупову было разрешено продолжать свою активную депортационную политику в пределах Москвы^{417}. Весьма значимый доклад, предназначенный для использования в штабе Верховного главнокомандующего и выдержанный в духе «жесткой политики» выселений, гласил, что ни один германский или австрийский подданный не может считаться безвредным; проверять нужно всех, что будет крайне дорого и не принесет успеха. На фоне множества патриотических выступлений, требовавших спасать Родину без всяких компромиссов, записка утверждала, что единственно верным решением было поголовное выселение^{418}.

Действительно, на протяжении первой половины 1915 г. добиться льгот на основании возраста или пола потенциального выселенца становилось возможным все реже. 21 июня Янушкевич отдал приказ о немедленном выселении всех вражеских подданных, независимо от пола и возраста, ранее получивших разрешение оставаться в стоверстной зоне вдоль линии фронта и в приграничных районах^{419}. Военные власти стремились к максимально полному очищению подконтрольных им территорий от вражеских подданных и требовали от гражданских властей следовать их примеру в других местностях. На практике эта операция, включавшая выявление и выселение более полумиллиона постоянных жителей империи, оказалась гораздо более сложной и проблематичной, чем ожидалось, в основном из-за того, что в число «неприятельских подданных» попало большое число славян (чехов, поляков, словаков, сербов и других), требовавших освобождения от высылки. Но даже с учетом того, что многих представителей перечисленных национальностей было решено не выселять, депортация затронула значительную часть вражеских подданных, постоянно проживавших в Российской империи. Суммарную статистику определить довольно сложно, поскольку приказы о выселении отдавались самыми разными органами власти. Точные данные можно получить только из отчетов Управления начальника санитарной и эвакуационной части при штабе Верховного главнокомандующего, ответственного в том числе и за эвакуацию по железным дорогам. В них сообщается о четверти миллиона вражеских подданных, выселенных и помещенных под полицейский надзор в местах временного проживания в течение войны (см. таблицу 3).

1914 …… 68 000

1915 …… 134 000

1916 …… 41 278

1917 …… 11511

Всего …… 255 789

Эти данные включают лишь некоторое число из десятков тысяч, выселенных из Москвы, Петрограда и сети зон безопасности по всей стране. Они также не учитывают лиц, выехавших самостоятельно, чтобы избежать высылки под конвоем. Включая эти цифры, общее число вражеских подданных, депортированных или высланных за время войны, достигло приблизительно 300 тыс. человек. В это число не входят примерно столько же иностранных граждан гражданских специальностей, депортированных во внутренние губернии России с оккупированных территорий[143].

Таким образом, примерно половина из 600 тыс. вражеских подданных, зарегистрированных в качестве постоянно проживавших на территории Российской империи в 1914 г., были высланы, затем интернированы в лагеря или получили предписание поселиться в особо оговоренных местах под надзором полиции на время войны^{421}. Большинство освобожденных от высылки имели славянское происхождение, тогда как выселение вражеских подданных — немцев, турок, венгров и евреев — было проведено с особой тщательностью. Например, к июню 1915 г. 14 890 вражеских подданных было выселено из Варшавы, а 7199 разрешено остаться, и почти все они были поляками^{422}. Аналогично этому, к началу 1915г. около 10 тыс. подданных Германии и Австрии были высланы из Петроградской губернии; из оставшихся 3227 человек 1858 были славянами и еще 635 — гражданами нейтральных стран^{423}. Губернаторы нескольких западных и южных губерний докладывали, что все до единого вражеские подданные немцы и евреи высланы^{424}.

Хотя высылка и интернирование подданных враждебных государств начались в России раньше, чем аналогичные действия в большинстве других европейских стран, и превосходили их по масштабам, все же власти действовали в рамках принятых во всем мире изменений практики ведения войны. Уже 20 июля (12 августа) 1914 г. Франция объявила, что вражеские подданные должны покинуть страну в течение одного дня. В случае невыполнения данного распоряжения они должны были поставить полицию в известность о своем местонахождении, а проживавшие в укрепленных районах северо-западной части Франции в любом случае были обязаны выехать^{425}. В Великобритании 3 (16) августа 1914 г. был принят Закон об ограничении прав вражеских подданных, обязавший их зарегистрироваться и запрещавший проживать в определенных районах или приближаться к почти сотне стратегически важных территорий, в основном в прибрежных зонах. Фактическое интернирование в обеих странах началось в середине 1915 г., к концу которого каждая интернировала около 50 тыс. вражеских подданных. Германия и Австрия начали аналогичный процесс через 4 месяца после начала войны. Число гражданских вражеских подданных в немецких лагерях для интернированных выросло с 48 тыс. в июне 1915 г. до 110 тыс. в октябре 1918 г. Даже такие удаленные от районов боевых действий страны, как Австралия, Бразилия и США, депортировали и интернировали значительное число вражеских подданных^{426}. Главным аспектом, приводившим к активизации интернирования вражеских подданных во всем мире, стала взаимозависимость от действий других стран и реакция на них, и действия России здесь играли ключевую роль. Высылки были частью общей тенденции стирания грани между потенциальными участниками боевых действий и гражданскими лицами, а также усиления различий между «коренным» населением и иммигрантами, вызванных Первой мировой войной.

В российских условиях высылка и интернирование более четверти миллиона вражеских подданных были особенно существенны по причине их многочисленности и выдающегося положения среди экономической элиты страны. В то время как в большинстве государств интернированные вражеские подданные сохраняли имущество и принадлежавшие им предприятия, в России стремление национализировать всю собственность вражеских подданных стало частью более широкой программы долговременных общественно-экономических и демографических преобразований. Как таковые, эти меры получили довольно широкую общественную поддержку. Даже среди либералов высылки вражеских подданных не вызывали особых возражений, отчасти потому, что в их представлении воюющее русское общество определялось и связывалось воедино гражданством. Относительно высылки российских подданных подобного единства мнений не существовало.

Положение о полевом управлении войск давало право военным властям выселять из подконтрольных им районов не только вражеских подданных, но любую группу населения, которую они посчитают подпадающей под действие закона. Первые мероприятия по выселению и интернированию вражеских подданных стали лишь прелюдией к массовой депортации, и в течение следующих месяцев отдельные ответственные чины начали применять аналогичные меры к представителям меньшинств, давно находившихся в российском подданстве. Наиболее пострадавшими группами стали немцы и евреи.

По имеющимся свидетельствам, первым офицером, отдавшим приказ о широкомасштабной высылке российско-подданных немцев, был сравнительно низкий военный чин. 7 сентября 1914 г. губернатор Сувалкской губернии Куприянов докладывал, что некий корпусной командир приказал выселить всех «немецких колонистов» из всех районов губернии, занимаемых войсками его корпуса. Куприянов с готовностью испросил разрешения правительства распространить этот приказ на всю губернию. Хотя сначала ему разрешили выселять немцев лишь из районов расположения войск, уже 30 ноября он получил санкцию удалить с территории губернии всех немцев, включая поселенцев-колонистов, жителей городов и даже находившихся на государственной службе. Общее их число составило около 34 тыс. человек^{427}. Эта инициатива сразу же нашла поддержку у высшего военного командования, начиная с вел. кн. Николая Николаевича и начальника его штаба Янушкевича.

Быстрое развертывание и эволюция мероприятий против российских немцев указывают на тот факт, что важнейшим фактором этого процесса очень скоро стали земли немецких колонистов. В то время как высылка вражеских подданных перестала преследовать лишь цели безопасности по нейтрализации мужчин призывного возраста и распространилась на всех граждан враждебных государств по всей империи, приказы об удалении всех немцев из отдельных районов были уточнены и свелись к конкретной программе по устранению всех фермеров-землевладельцев немецкого происхождения.

Эта новая программа получила конкретные очертания в течение одной из крупнейших операций по насильственному выселению за все время войны. 23 декабря 1914 г. генерал Ю.Н. Данилов приказал командующим тремя фронтовыми армиями и Двинским военным округом выслать всех немецких колонистов мужского пола старше 15 лет с левого берега Вислы во внутренние губернии. Три дня спустя Янушкевич писал одному из своих подчиненных генералов, что немецкие колонисты с правого берега Вислы подают сигналы врагу с целью указать на расположение русских войск. Он приказывал адресату вешать каждого пойманного на месте преступления без суда и следствия и выселить всех колонистов мужского пола из Привислинского края^{428}. К концу 1914 г. были изданы приказы о выселении всех немецких колонистов мужского пола из всех десяти польских губерний. Генерал-губернатор Варшавы П.Н. Енгалычев приблизительно подсчитал, что приказ о выселении затронет более 200 тыс. немцев (мужского пола), владевших около 20 тыс. земельных участков^{429}.

5 января 1915 г. Янушкевич недвусмысленно указал, что не только фермеры-колонисты, но и городские жители немецкого происхождения должны быть высланы^{430}. Поначалу приказы о выселении применялись только к мужчинам старше 15 лет, но Енгалычев в циркуляре губернаторам польских губерний разъяснил, что власти должны «содействовать» отъезду семей высланных, поскольку этого требуют интересы государства^{431}. Даже без этого указания большинство семей решили уехать вместе с мужчинами. Жена одного из высылаемых немецких фермеров высказала общее мнение, заявив, что и не думает оставаться без защиты мужа, зная обо всех насилиях, творящихся вокруг^{432}. Выселению подверглись более 420 тыс. немцев-колонистов (включая членов их семей) наряду по крайней мере с сотней тысяч городских жителей немецкого происхождения из польских губерний[144].

Выселения сразу же повлекли за собой поток ходатайств от частных лиц и целых групп населения, затронутых распоряжениями военных властей. Это потребовало дать четкое определение таким понятиям, как «немец», «колонист», и другим категориям, подлежащим выселению или имеющим основания рассчитывать на льготы. Сувалкский губернатор Куприянов начал понимать сложность задачи уже в ноябре. Он послал длинную телеграмму командующему Двинским военным округом, указав на то, что все колонисты в его губернии являются российскими подданными, проживающими в основном на своих личных фермерских усадьбах и в домохозяйствах, причем среди них есть не только немцы, но и поляки, литовцы и русские. В этой связи он просил разъяснить, кого из них считать «колонистом», а кого «немцем». Кроме того, он спрашивал, следует ли выселять женщин, детей, стариков, государственных служащих, военных резервистов, членов семей лиц, находящихся в действующей армии, пасторов, больных и немощных. На это он получил весьма невнятные ответы и, по-видимому, как и другие губернаторы, вынужден был определять стратегию выселения самостоятельно^{433}. В результате две недели спустя после того, как гражданские и военные власти начали выселять колонистов из польских губерний, Енгалычев жаловался Янушкевичу, что выселение происходит беспорядочно. Некоторые военные чины и губернаторы считали нужным выселить всех без исключения немецких колонистов, в то время как другие стремились ограничиться депортацией лишь мужчин старше 15 лет^{434}. Одни представители властей предоставляли выселяемым ряд льгот на основании достаточно широкого ряда факторов, а другие практически никого не освобождали.

Указывая на этот недостаток «руководящих принципов» в вопросе выселения, Енгалычев в начале января 1915 г. предложил созвать специальное совещание для выработки набора соответствующих директив. Янушкевич одобрил эту идею, совещание было собрано и заседало с 25 января по 2 февраля 1915 г. под председательством Енгалычева, который пояснил свою точку зрения в письме к Янушкевичу таким образом: «Со своей стороны я считаю необходимым безотлагательно принять самые решительные меры борьбы с германизмом путем выселения по возможности всех немецких колонистов, независимо от возраста и пола»^{435}.

В такой атмосфере представители штабов Северо-Западного и Юго-Западного фронтов и губернатор Петроковской губернии встретились с генерал-губернатором Варшавы, чтобы выработать основные принципы для достижения своей ранее заявленной главной цели — «полного очищения театра военных действий от враждебных элементов». Не найдя в тексте закона четкого определения понятия «немецкий колонист», совещание выдвинуло собственное определение и постановило, что выселяемые лица должны входить в одну из следующих категорий:

1. Лица немецкого происхождения, владеющие землей или другим имуществом за пределами городских поселений (включая временных жителей городов, таких как сезонные рабочие).

2. Сельскохозяйственные рабочие немецкого происхождения.

3. Лица немецкого происхождения, занятые торговлей и мелким производством в сельских районах.

В итоге совещание пришло к единогласному решению, что никаких исключений на основании возраста и пола при выселении быть не должно, поскольку опыт последних шести месяцев показал, что подозрения в шпионаже распространялись не только на мужчин в возрасте от 15 до 60 лет. Также было решено, что все лица, относившиеся к указанным категориям, должны в трехдневный срок после объявления губернатора о выселении покинуть польские губернии, имея при себе документы с указанием пунктов назначения, находящихся за пределами управляемых военными властями территорий. Если немцы самостоятельно не уедут до истечения этого срока, они должны быть выселены под конвоем. Совещание наделило генерал-губернатору Варшавы исключительным правом предоставлять отсрочки некоторым лицам, если «возникали сомнения в немецком происхождении колониста», но лишь в особых случаях^{436}.

Енгалычев, с этого времени руководивший депортационными мероприятиями в Польше, 11 февраля 1915 г. издал циркуляр, в котором были изложены выводы совещания и установлен окончательный срок для выселения всех немецких колонистов из данного района — 20 февраля 1915 г.^{437}

Генерал Ю.Н. Иванов сразу же опротестовал исключение из депортационной программы городских жителей немецкого происхождения, не являвшихся колонистами, утверждая, что, поскольку эти немцы близко общаются друг с другом и с евреями, они имеют гораздо больше возможностей для шпионской деятельности, чем сельские колонисты^{438}. Этот вопрос был принципиальным, поскольку в больших и малых городах десяти польских губерний проживало более 100 тыс. немецкоговорящих жителей, не являвшихся колонистами. Янушкевич не дал четкого ответа на запрос Иванова. Он написал, что последний имеет право выселять именно колонистов, независимо от того, проживают ли они в городах или сельской местности, и оставил открытым вопрос относительно неколонистов, проживавших в городах^{439}. На практике многие немцы, не являвшиеся колонистами, все же были выселены на ранних стадиях операции[145].

Со временем, однако, стало очевидно, что важнейшие приказы военных властей в основном были направлены скорее против «колонистов», чем против «немцев». Такое положение обнаруживало непреходящее значение сословных категорий. Оно также отражало широко распространенное мнение о том, что колонисты менее восприимчивы к русской культуре, чем немцы-горожане. Общины колонистов были компактны и легко различимы среди других поселений; даже по внешнему виду колонисты были более «другими», чем немцы-горожане. Наряду с тем, что поселенческие общины немцев существовали в Польше на протяжении сотен лет, также имела место и широкомасштабная иммиграция немцев из Германии и Австро-Венгрии в предшествовавшие войне десятилетия. Армейское командование и гражданские чиновники считали всех колонистов неассимилированными иностранцами, независимо от того, как давно они приняли российское подданство. Именно такую точку зрения на колонистов высказал Янушкевич: «Обеспечение наших воинских интересов от вредного вблизи и на самом театре войны присутствия враждебных иностранцев в Привислинском крае чрезвычайно затруднено обилием немцев колонистов, хотя и принявших русское подданство, но, как показывает текущий опыт, лишь прикрывающих им часто преступное тяготение к германскому отечеству»^{440}.

Но наиболее существенным объяснением стремления особо выделить именно немцев-колонистов было явное желание правительства навсегда конфисковать их земельные владения. Касавшиеся этих земельных имуществ законы, находившиеся на стадии окончательной доработки перед началом первых депортаций, бесповоротно преобразовали массовую высылку из временной охранительной меры в целенаправленную программу изменения демографического состава землевладельцев и национального состава населения вдоль западных и южных границ империи, включая и весьма далекие от прифронтовой полосы районы.

Исполнение февральского приказа Енгалычева натолкнулось на ряд проблем с железными дорогами и техническим персоналом, а абсолютная грандиозность задачи растянула процесс ее выполнения до лета при постоянно возраставших темпах высылки. «Великое отступление» русских армий через польские губернии, продолжавшееся с апреля по сентябрь 1915 г., способствовало ускорению депортационных операций. Теперь появилась угроза, что немецкие колонисты окажутся на оккупированной врагом территории, где их могут заставить пойти на военную службу, выдать сведения о русской армии, участвовать в шпионских операциях или даже просто снабжать вражескую армию продовольствием. Фактически в июне и июле 1915 г. армия на короткое время перешла к тактике «выжженной земли», насильственно выселяя не только колонистов, евреев и другие определенные группы, но в некоторых случаях вообще все население^{441}. Однако массовое выселение определенных групп населения шло полным ходом еще до «Великого отступления», и было бы ошибкой полагать, что оно стало лишь дополнением к тактике «выжженной земли», применявшейся спорадически, кратковременно и на довольно ограниченной территории летом 1915 г.^{442} На самом деле уже в конце июня 1915 г. Ставка заявила, что армии придется отказаться от насильственной высылки всего населения, за исключением «немецких колонистов», которым нельзя позволить оставаться в районе ведения боевых действий^{443}.

Несмотря на транспортные трудности, вызванные массовой депортацией, армейское командование настаивало на ускорении темпов высылки. 12 июня 1915 г. Янушкевич сообщил командующему Киевским военным округом об очередном расширении рамок операции по выселению:

Янушкевич издал аналогичные приказы с целью выселить всех немецких колонистов из приграничных губерний Одесского и даже Киевского военных округов^{445}. Командующий Юго-Западным фронтом распространил депортационную программу на всю Бессарабию, назначив срок окончания операции на 1 июля 1915 г.^{446} Без учета значительного числа высланных или просто изгнанных из Польши колонистов, нашедших убежище в указанных губерниях (которые необходимо было очистить), численность основной части проживавшего в них сельского населения немецкого происхождения представлена в таблице 4.

июль 1915 г. …… 67 367

октябрь 1915 г. …… 6409

декабрь 1915 г. …… 8000

1916 г. …… 34113[146]

Всего …… 115 889[147]

Когда поток приказов о выселении принял лавинообразный характер, представители военных властей, ответственные за эти операции, снова собрались на совещание 24 июня 1915 г., чтобы доработать, унифицировать и систематизировать депортационные процедуры. В результате был разработан список жестких директив. Они указывали, что все немецкие колонисты должны высылаться за собственный счет, что высылаемые более не могли выбирать место ссылки, а должны были направляться в губернии, указанные военными или чиновниками МВД, а также, что от депортации никто не мог быть освобожден, кроме жен и детей солдат и офицеров, находящихся в действующей армии^{448}.

По причине оставления многих районов в руках врага в результате летнего отступления и учитывая массовый характер операций по выселению, применение указанных директив на практике не отличалось полнотой. Но представители военных и гражданских властей проявили в данном вопросе удивительную настойчивость даже после смены Янушкевича генералом М.В. Алексеевым на посту начальника штаба Ставки в августе 1915 г. Некоторые исследователи обвиняли именно Янушкевича в превышении полномочий в отношении гражданского населения. Хотя отношение этого генерала к рассматриваемой проблеме было несомненно важным, Алексеев, считавшийся гораздо более здравомыслящим военным администратором, в своем отношении к российским подданным немецкого и еврейского происхождения мало чем отличался от предшественника. Фактически выселение немцев продолжалось и после окончания «Великого отступления» и тем более после вступления Алексеева в должность. М.К. Лемке, находившийся в тот период в Ставке, вспоминал, что с 9 ноября 1915 г. по 8 марта 1916 г. 40 833 немецких колониста были высланы только из расположения частей Юго-Западного фронта^{449}. Другие командующие фронтами были не менее усердны. В октябре 1915 г. герой летнего наступления 1916 г. генерал А.А. Брусилов жаловался Алексееву, что во время июльской высылки из Волынской губернии от нее были освобождены жены и матери немцев, воевавших или убитых на фронте, их отцы старше 60 лет, ветераны предыдущих войн, удостоенные наград, инвалиды, глухие и слепые. Брусилов ходатайствовал о высылке оставшихся немецких колонистов без всяких исключений из Волынской губернии западнее линии Сарно — Ровно — Острог — Изяславль. Он утверждал, что данная мера затронет приблизительно 20 тыс. человек и займет не более трех недель. На следующий день Алексеев ответил, что не имеет возражений, и Брусилов продолжил выселение^{450}.

Как и при выселении немецких фермеров из Польши, суммарные данные о числе депортированных из западных и юго-западных губерний империи трудно установить. Опубликованные данные указывают на 10 тыс. человек, высланных к концу 1915 г. из Киевской губернии, 20 тыс. — из Подольской, 11 540 — из Черниговской и 20 тыс. — из Бессарабской^{451}. Самые точные из доступных данных — на июнь 1916 г. — были собраны для Волынской губернии (см. таблицу 5).

Волынская …… 171 331 / 211 000 — 5,7 / 5,7

Бессарабская …… 60 206 / 62 875 — 3,1 / 2,5

Таврическая …… 78 305 / 135 875 — 5,4 / 6,9

Екатеринославская …… 80 979 / 124 805 — 3,8 / 3,9

Херсонская …… 123 453 / 169313 — 4,5 / 4,8

Другие …… 20 000 / 30 000

Всего (предположительно) …… 534 272 / 733 868

Выселение немцев, проживавших в сельских районах, продолжалось вплоть до Февральской революции, причем как из вновь назначенных для этого районов, так и в виде окончательной зачистки территорий, ранее уже подвергшихся этой процедуре. Например, в августе 1916 г. последние из 11 965 жителей поселения колонистов Гиршенгоф в восточной части Лифляндской губернии были выселены в Пермь^{453}. Власти пытались выявить и выселить всех до единого жителей поселения, включая всех женщин, детей и даже рабочих из Риги и других близлежащих городов, которые навсегда покинули поселение задолго до войны^{454}.

Эта настойчивость и серьезные усилия, направленные на достижение полного очищения территорий от колонистов, стали особенно очевидны, когда ранее оставленные по разным причинам без должного внимания районы были снова отвоеваны русскими войсками. После победоносного Брусиловского прорыва летом 1916 г. некоторые части Волынской губернии снова оказались в составе империи. Немецкие поселенцы и их семьи еще не были полностью выселены из этих мест до того, как они были заняты вражескими войсками годом ранее. 23 июня 1916 г. Брусилов послал Алексееву телеграмму, в которой сообщал о своем плане выселения этих лиц. Данный план и его реализация обнаружили пугающую результативность и стремление к абсолютной завершенности, которые стали характерной чертой депортационных мероприятий. Брусилов отмечал, что в районе Луцка, Дубно и Кременца оставалось еще 13 тыс. колонистов. Он наметил детальный план действий, спланировав каждый шаг операции, которая и была проведена 27 июня — 3 июля 1916 г. чрезвычайно результативно^{455}.

Если массовое выселение военнообязанных вражеских подданных мужского пола означало распространение правил военного времени на гражданских лиц, беспрецедентное в столетней военной истории России, то методичное выселение всех до единого российско-подданных немцев-колонистов из ряда регионов (включая семьи солдат действующей армии, инвалидов и даже слепых) показывает, насколько далеко за два года тотальной войны Россия зашла по пути осознания совершенно нового подхода к национальному вопросу.

Кампания против враждебных инородцев еще более усугубила официально установленную форму дискриминации евреев и общественную антисемитскую кампанию в Российской империи. Поэтому не удивительно, что, как только принудительное выселение было введено в действие в качестве законной процедуры, российские власти применили ее к евреям.

Армейское командование убедило себя в том, что российские евреи ненадежны, тесно связаны со своими родственниками за границей, уклоняются от военной службы и в массовом порядке занимаются шпионажем. Янушкевич выражал сильную личную неприязнь к евреям и был одержим шпиономанией, видя шпиона в каждом немце, иностранце и особенно еврее^{456}. Подобные настроения не были редкостью и среди известных боевых генералов. Анкетирование, проведенное среди высшего командного состава, показало, что все ответившие офицеры разделяют опасения о неблагонадежности евреев и считают, что к ним следует относиться как к шпионам^{457}. Положение о полевом управлении войск предоставляло военным властям возможность дать волю своим навязчивым идеям относительно российских евреев, не опасаясь того, что гражданские власти им помешают.

Принудительное выселение евреев отличалось от аналогичных мер относительно других групп населения целым рядом признаков. Во-первых, массовые высылки с использованием поездов предпринимались лишь в течение краткого периода. Во-вторых, большая часть высылок производилась из районов расположения войск, и последние принимали более активное участие в этом процессе, чем в других случаях. В-третьих, высылки сопровождались насилием и грабежами со стороны солдат и местного населения в масштабах, не сравнимых с подобными действиями при депортации других групп враждебных подданных. Принимая во внимание бессистемный характер высылок (приказ о которых мог отдать любой офицер сравнительно небольшого чина), а также сложность в различении высылаемых по приказу и масс беженцев, спасавшихся от войны или погромов, трудно подсчитать число евреев, выявленных по национальному признаку и изгнанных из своих домов. Приблизительные подсчеты колеблются от полумиллиона до миллиона человек[148].

На первом этапе применения подобной тактики военными (с начала войны до января 1915 г.) наблюдались единичные случаи насильственного выселения евреев непосредственно из прифронтовой полосы во внутренние губернии и первые случаи удержания заложников. Сохранилось мало свидетельств того, что эти разрозненные и несогласованные действия были частью официальной политики, разработанной высшими военными властями, — по всей видимости, такие действия предпринимались по приказу отдельных боевых офицеров. С другой стороны, командование очень редко предпринимало какие-либо действия по предотвращению насильственного выселения евреев из городов вдоль линии фронта или наказанию младших офицеров за жестокость и взятие заложников из гражданского населения в этот ранний период войны^{458}.

Более скоординированная политика армии по отношению к евреям появилась, по большому счету, лишь в начале 1915 г. 25 января 1915 г. Янушкевич предпринял первый серьезный шаг по пути ускорения высылки евреев из прифронтовых городов, направив циркуляр командующим армиями на всех фронтах, в котором санкционировал выселение «всех евреев и подозрительных лиц» из районов военных действий и расположения войск. В последующей переписке Янушкевич пояснил свою позицию, указав, что хотел бы, чтобы его подчиненные полностью выселяли еврейские общины, если хотя бы один из их членов был заподозрен в шпионаже^{459}. Ставка неоднократно высказывала полное одобрение подобной практики в самых различных ситуациях и не отказывалась от нее вплоть до 1917 г. Во время своих отступлений и наступлений русская армия проходила по большей части территории черты оседлости, поэтому у нее было достаточно возможностей использовать свои широкие полномочия против еврейских общин, попадавшихся на пути. Поскольку во время «Великого отступления» с апреля по октябрь 1915 г. линия фронта смещалась чрезвычайно быстро, конфликты армии с гражданским еврейским населением были наиболее частыми в тот период.

Фронтовые командиры активно использовали права, данные им Положением о полевом управлении войск (а также различными правилами и узаконениями) и уточненные Янушкевичем. Вскоре после получения циркуляра Янушкевича генерал Н.В. Рузский приказал выселить «всех евреев и подозрительных лиц» из прилегающих к линии фронта пунктов, находящихся в районе дислокации подчиненных ему войск. В своем приказе он утверждал, что цель массовой высылки заключалась в том, чтобы не дать евреям возможности получить информацию о военных операциях (которую, по его мнению, они будут передавать врагу)^{460}. Этот приказ, потенциально затрагивавший до 50 тыс. человек, был выполнен лишь частично, поскольку большая часть данной территории вскоре оказалась оккупированной немецкими войсками^{461}. Однако в течение последней недели января Ставка и генерал-губернатор Варшавы согласовали массовую высылку евреев из сорока городов и местечек вблизи Варшавы, затронувшую приблизительно 100 тыс. человек. В результате более 80 тыс. еврейских беженцев появились в Варшаве в течение нескольких дней^{462}.

В апреле и мае 1915 г. армия в течение короткого периода пыталась перейти к третьей фазе своего плана, а именно к широкомасштабной депортации евреев, напоминавшей операции против вражеских подданных или немецких колонистов. Эти операции отличались от принудительной высылки в двух отношениях. Во-первых, предполагалось планомерно очищать от евреев большие территории (в масштабах целых губерний), намного превосходящие места непосредственной дислокации войск. Во-вторых, в отличие от высылаемых, депортированные заранее знали место назначения, для их транспортировки использовались поезда, а гражданские чиновники выполняли большую часть работы по исполнению приказов военных властей.

Командующий Двинским военным округом 17 марта 1915 г. предпринял очередной шаг к массовому выселению, установив предельную территорию, с которой должны были быть выселены евреи, причем размеры этой территории намного превышали район расположения войск в Виленской губернии^{463}. Но 1-й генерал-квартирмейстер Ставки Ю.Н. Данилов приостановил депортацию тремя неделями позже из-за полного расстройства железнодорожного транспорта^{464}. Настоящий поток приказов о выселении полился вскоре после того, как австрийские и германские войска разгромили 3-ю русскую армию и 19 апреля 1915 г. прорвали фронт в районе Горлице. Четыре дня спустя курляндский губернатор получил приказ Ставки выселить все еврейское население из мест расположения войск на территории губернии^{465}. Несколькими днями позже Ставка распространила свой приказ на гораздо большую территорию, а именно к западу от линии Рига — Бауск — Поневеж — Вилькомир — Ковно. Депортация проводилась чрезвычайно тщательно. Курляндский губернатор докладывал в начале июня, что из семи уездов его губернии было выселено 26 338 евреев и только 519 (менее 2%) получили разрешение остаться^{466}.

3 мая 1915 г. началась еще более масштабная операция — массовое выселение евреев из Ковенской губернии^{467}. Как сообщает Д.О. Заславский, около 150 тыс. евреев было депортировано из пределов губернии в течение двух недель^{468}. В соответствии с дополнительными приказами операция распространилась на другие районы северо-запада империи, и к 15 мая, по утверждению председателя Совета министров И.Л. Горемыкина, приказы о высылке должны были охватить 300 тыс. евреев^{469}.

Однако выполнение столь масштабной задачи сразу же оказалось весьма проблематичным. Ключевыми трудностями являлись нехватка железнодорожных вагонов и персонала, но наиболее серьезной проблемой оказались места назначения для выселенцев^{470}. Дело в том, что военные власти противились тому, чтобы депортированным разрешили поселиться на территориях, находившихся на военном положении. Поскольку большая часть территории черты оседлости находилась в ведении военных властей, то оставалась лишь половина Полтавской и малая часть Екатеринославской губерний в качестве подходящего места для ссылки. Под давлением МВД военные власти нехотя открыли некоторые территории под своей юрисдикцией для размещения высланных евреев. Но общая площадь территорий, выделенных для переселения евреев, оставалась сравнительно небольшой и включала районы к востоку от Днепра в Екатеринославской, Могилевской, Черниговской, Полтавской и Таврической губерниях (за исключением Крымского полуострова)^{471}. Таким образом, в соответствии с приказами апреля и мая 1915 г. города и местечки, находившиеся в этой сравнительно узкой полосе (сельские районы по-прежнему оставались закрытыми), должны были принять всех выселенных евреев.

В начале мая первые поезда с евреями из Ковенской и Курляндской губерний стали прибывать в указанные районы. 8 мая полтавский губернатор телеграфировал командующему Двинским военным округом о том, что 11 поездов с 10 738 евреями уже прибыли в Полтаву и еще несколько — на подходе. Губернатор и другие должностные лица протестовали, утверждая, что им негде размещать и нечем кормить такое огромное количество истощенных выселенцев. Губернаторы пяти внутренних губерний, предназначенных для размещения евреев, в отчаянии умоляли министра внутренних дел остановить депортацию^{472}.

Гражданские власти имели серьезные претензии к действиям военных. Горемыкин написал важную докладную записку царю, в которой выражалось несогласие правительства с дальнейшими массовыми депортациями евреев. Он утверждал, что наказание всего народа за ранее совершенные преступления отдельных лиц было очевидной несправедливостью, и добавлял, что это повлечет за собой многочисленные нежелательные последствия. Сосредоточение большого количества высланных в городах нескольких губерний усилит обнищание еврейских общин, вызовет эпидемии, приведет к снижению заработной платы в этих городах, обострит напряженность в отношениях между христианами и иудеями и приведет к погромам. Но самое главное, продолжал Горемыкин, это реакция, которую депортации вызывают в союзных странах и западноевропейских финансовых кругах, которые, как известно, находятся под сильным «еврейским влиянием»^{473}.

Записка Горемыкина — лишь один пример из целого потока жалоб гражданских властей, хотя эта жалоба исходила от весьма высокопоставленного лица. Многие, как например, виленский губернатор, жаловались, что переселения разрушают местное хозяйство и готовят ужасные последствия не только для местного населения, но и для армии. Губернатора особенно волновало, что высланными оказались все владельцы аптек, что сказалось на снабжении населения лекарствами, а также то, что из-за высылки квалифицированных рабочих важнейших специальностей закрывались оборонные предприятия^{474}. Противодействие правительства акциям военных по отношению к евреям помогло предотвратить еще более жесткие репрессии и сыграло важную роль в прекращении массовых депортаций.

Наиболее убедительным аргументом для военного руководства стало постепенное осознание того, что массовая депортация евреев заставляла МВД постепенно отменять ограничения, связанные с чертой оседлости, с целью более равномерного распределения высланных по территории империи. Столкнувшись с этими трудностями, командующий Северо-Западным фронтом М.В. Алексеев 8 мая 1915 г. нехотя уступил прагматичным доводам Совета министров. Он разослал циркуляр всем штабам армий и соединений в его подчинении, который перевел политику выселений в четвертую стадию.^{475} Циркуляр предписывал заменить высылку взятием заложников в районах за линией фронта, а массовую депортацию использовать только как меру устрашения или избирательно в качестве наказания^{476}. На следующий день генерал Данилов сообщил военным властям по всему Северо-Западному фронту, что правительство не только отменило массовую высылку евреев, но и разрешило уже выселенным евреям вернуться в свои дома. Однако возвращение было возможно лишь при условии, что от каждой общины будут взяты заложники^{477}.[149] Уже 10 мая командующий Двинским военным округом Н.Е. Туманов довел до сведения губернаторов своего округа процедуру взятия заложников. Он требовал составления списков потенциальных заложников с учетом наиболее влиятельных членов общин, включая раввинов. Туманов подчеркивал, что губернаторы должны обеспечить осведомление всего еврейского населения о том, что заложники будут повешены в случае малейшего враждебного действия по отношению к отечеству или вообще любой помощи врагу со стороны любого представителя еврейского населения^{478}. Ковенский губернатор и командующий 10-й армией разделили губернию на три района, один из которых следовало полностью очистить от евреев, из второго требовалось взять заложников, в третьем вовсе не следовало применять никаких репрессивных мер^{479}. В течение последующих недель Ставка последовательно отклоняла просьбы командующих армиями и фронтами дать разрешение на высылку евреев из районов расположения их частей, приказывая им вместо высылки брать заложников. Таким был ответ и генералу В.Н. Григорьеву, командующему Ковенским укрепленным районом, когда он написал Туманову о том, что в его районе находились стратегически важные железнодорожные линии, и поэтому он считал необходимым «очистить его от нежелательного элемента», выслав оттуда всех без исключения евреев. Туманов ответил, что массовые выселения теперь запрещены (кроме районов непосредственной дислокации войск), и дал указание вместо выселения взять 5—6 заложников от каждого поселения, включая всех «неправительственных раввинов» наряду с богатыми и влиятельными евреями^{480}.

В результате очередного поразительного, хотя и недолгого изменения стратегии Янушкевич ввел тактику «выжженной земли» для некоторых районов отступления, приказав уничтожить все запасы зерна, разрушить строения и полностью депортировать население за исключением евреев. Он объяснял это тем, что евреи оказывали такое развращающее влияние и представляли собой такую обузу для армии, что лучше уж оставить их немцам. Несколькими неделями позже эта практика была отменена вел. кн. Николаем Николаевичем. Исходя из тех же соображений, Янушкевич приблизительно в это же время отдал лаконичный приказ вынудить всех евреев — жителей оккупированной Галиции перейти через линию фронта на вражескую территорию, а не высылать их в глубь России. Подобная тактика применялась только в оккупированной Галиции и только в течение нескольких недель^{481}. Все эти примеры отчетливо показывают, что в армии считали: какую бы тактику ни применять относительно евреев, будь то высылка в глубь страны, разрешение оставаться в своих домах, выдавливание на вражескую территорию или взятие заложников, евреи должны быть изолированы и к ним следует относиться как к опасным внутренним врагам.

Вышеперечисленные меры были вскоре отменены, но заложников продолжали брать еще в течение нескольких месяцев. Нельзя сказать, что подобного никогда не случалось в русской истории. Данная тактика временами использовалась в войнах, которые вело Московское государство, и иногда в Кавказской войне в XIX в., но к 1914 г. она считалась устаревшей. Русская армия впервые начала брать и удерживать заложников в оккупированной Галиции в сентябре 1914 г. Как сообщал новоявленный генерал-губернатор Галиции Г.А. Бобринский, эта мера позже широко применялась и стала основной во время отступления из Галиции как гарантия от доносительства и шпионства евреев против русской армии^{482}.[150] Лишь около 400 евреев были взяты в заложники в оккупированной Галиции, что не идет ни в какое сравнение с практикой, которая стала систематически применяться в мае 1915 г. вдоль всей линии фронта на российской территории. Сводных данных по этому вопросу нет, но только штабы 1-й и 10-й армий в конце мая 1915 г. докладывали о 4749 удерживаемых заложниках (практически все из которых были евреями)^{483}.

Тактика удержания заложников широко применялась и местными гражданскими властями, как правило, в ответ на запросы военных.

Служащие губернских канцелярий составляли списки потенциальных заложников, а когда последних задерживали, с них необходимо было взять расписку в том, что они осведомлены о грозящей им казни в случае, если кто-либо из членов их общины будет уличен в шпионаже или иной помощи врагу^{484}.

Один из самых примечательных документов военного времени был подписан генералом Алексеевым 30 июня 1915 г. Этот документ — «Правила высылки евреев из военных округов Северо-Западного фронта» — представлял собой тщательно разработанный стратегический план относительно евреев. Он официально подтверждал право командующих армиями приказывать губернаторам высылать евреев из районов расположения войск и детально прописывал процедуру взятия заложников^{485}. Любая еврейская община, которой разрешено было оставаться в районе расположения войск, должна была выделить из своей среды заложников в качестве гарантий лояльности. Правила подтверждали, что заложники должны были содержаться под полицейским надзором в своих общинах. Но во время вражеского наступления и при отступлении русской армии из данного района заложники должны были арестовываться и высылаться гражданскими властями под конвоем. В последующих приказах о высылке и взятии заложников часто цитировались эти Правила, остававшиеся в силе до февраля 1917 г.

Взятие и удержание заложников продолжалось в течение всего лета 1915 г. Многих из них под охраной отправляли в тюрьмы Полтавы, Киева, Вильно и других городов внутренних губерний. В августе под напором критики со стороны Думы Совет министров убедил военные власти, возглавляемые теперь несколько более рассудительным начальником штаба Ставки М.В. Алексеевым, отказаться от этих драконовских методов. Это позволило еврейским заложникам вернуться в места своего постоянного проживания (если они не были на тот момент оккупированы противником). Однако заложники, которым было разрешено вернуться, оставались под полицейским надзором и сохраняли «статус» заложников, которых следовало казнить, если кто-либо из военных чинов заподозрит члена их общины во «враждебном отношении к русским войскам или в шпионаже»^{486}.

Общее число взятых во время войны заложников определить крайне трудно. Если 5 тыс. человек были взяты уже в мае 1915 г. только двумя армиями, то общее число заложников за всю войну должно исчисляться десятками тысяч. После принятого в августе 1915 г. решения, позволявшего заложникам оставаться в своих общинах при условии получения от них подтверждавших их новый «статус» расписок, подобная тактика приняла локальный характер[151]. Крайняя степень рассредоточения евреев обнаружилась в 1917 г., когда Временное правительство столкнулось с большими трудностями при попытке установить местонахождение и личные данные людей, по-прежнему считавшихся заложниками. Временное правительство не ввело всеобщей амнистии для евреев-заложников, даже являвшихся российскими подданными, а военные власти успешно препятствовали освобождению отдельных заложников на протяжении ряда месяцев после Февральской революции^{487}. Хотя общее число заложников остается неустановленным, количество еврейских общин, которым угрожали расправой над их влиятельными членами по прихоти местного гражданского или военного начальства, было несомненно велико. К концу 1915 г. выселения и массовое взятие заложников пошли на убыль. Однако окончательно они не прекратились; это было скорее не изменение тактики, а результат стабилизации положения на фронтах; командование сохраняло за собой право выселять евреев из прифронтовой зоны и брать заложников, что и случалось время от времени вплоть до Февральской революции^{488}.

Одним из важнейших и наименее изученным последствием массовых депортаций стала волна погромов и насилия, достигшая пика в период отступления русских армий с апреля по октябрь 1915 г., но также сопровождавшая выселения до и после данного периода. Одна существенная черта отличала насилие против евреев от довоенных погромов — роль армии. Ряд исследователей недавно заявил в своих работах, что высшие правительственные круги до войны не одобряли погромного движения^{489}.[152] То же самое, во многом, наблюдалось и во время войны. Совет министров и представители других высших гражданских властей неоднократно высказывались против погромов. В действительности уже 15 августа 1914 г. генерал-губернатор Варшавы, описывая антисемитскую кампанию на подчиненной ему территории, предсказывал в письме в Совет министров, что война повлечет за собой массовые погромы^{490}. Он предупреждал, что, несмотря на все возможные превентивные меры, ситуация может выйти из-под контроля, если солдаты станут провоцировать насилие против евреев. Почти на всей территории на военном положении, где находились еврейские поселения, гражданские власти практически ничего не смогли сделать, чтобы остановить насилие, исходившее от армии^{491}.

Причина столь неустойчивого положения заключалась в том, что с самого начала войны экономические мотивы играли важную роль в высылке евреев. Например, уже 14 октября 1914 г. 4 тыс. евреев были изгнаны из своих домов в местечке Грозин (Варшавская губерния) и отправлены пешком в Варшаву. Им не дали повозок, чтобы вывезти свои вещи, а вскоре после их ухода местные поляки присвоили их имущество и торговые заведения. Когда нескольким изгнанникам было разрешено вернуться неделю спустя, местные власти отказались вмешаться, чтобы помочь им вернуть свое имущество и жилье^{492}. По мере того как с начала 1915 г. высылки становились все более частым явлением, грабежи и присвоение имущества евреев также резко участились. Совет министров выражал озабоченность по поводу вопиющего нарушения главнейших правовых норм по защите частной собственности и вскоре установил строгие правила, по которым все имущество высланных (прежде всего немцев, вражеских подданных и евреев) должно было быть секвестровано Министерством государственных имуществ и взято под охрану местными властями^{493}. Последним с трудом удалось остановить грабежи и самовольный захват имущества высланных российско-подданных немцев и вражеских подданных, но они не смогли или не пожелали сделать того же по отношению к собственности евреев.

Когда в апреле—мае 1915 г. высылка евреев приобрела массовый характер, грабежи и самовольный захват брошенного имущества быстро переросли в насилие против евреев как до, так и во время их выселения или депортации. В некоторых районах евреев сгоняли, погружали в железнодорожные вагоны и отправляли к месту высылки как обычно жестоко, но организованно; в других же местах этот процесс сопровождался крайними проявлениями насилия и хаоса. Типичным примером последнего стали события в городке Шедува Ковенской губернии. Население города составляло 5 тыс. человек, половина из которых была евреями. Вторую половину составляли поляки и литовцы, а также некоторое количество русских гражданских служащих и железнодорожных рабочих. В конце апреля 1915 г. немецкие войска на неделю заняли город, отступив 2 мая. После их ухода русские разведывательные и казачьи отряды вошли в город и, как позже свидетельствовали местные евреи, незамедлительно начали грабеж еврейских домов и магазинов. Несколько женщин были изнасилованы. Одному еврею выкололи глаза за то, что он не мог заплатить казакам, сколько те требовали. Казаки отдали часть награбленного местным крестьянам и подстрекали их к участию в погромах. На следующий день все еврейское население покинуло Шедуву и отправилось в близлежащее село Баукай. Туда пришел другой отряд казаков, и снова началось насилие.

Евреев вновь выгнали и заставили бросить на месте то немногое, что им удалось вывезти из Шедувы. На следующий день (5 мая) группа евреев, изгнанных сначала из своих домов, а потом и из первого пристанища, получила уведомление о том, что в течение шести часов они должны уйти еще дальше от линии фронта. Поскольку поездов им не предоставили, большинство из них пошло пешком в Поневеж^{494}. Жители десятков еврейских городков и местечек Курляндской и Ковенской губерний прошли через подобные испытания в апреле и мае. Несомненно, до конца войны столь жестокие операции в районах расположения войск нередко повторялись, особенно в период отступления русских войск, которое длилось до октября 1915 г.^{495}

Наиболее точные из ныне доступных документов о погромах были собраны Еврейским комитетом помощи жертвам войны, получавшим отчеты от своих представителей в общинах, подвергшихся насилию и выселению. Документы этого комитета полностью не сохранились, но те из них, что были опубликованы, как, впрочем, и неопубликованные, дают достаточно оснований для общей характеристики волны погромов, прокатившейся с апреля до конца октября 1915 г. по черте оседлости[153]. Сведения, приводимые далее, основаны на документированных сообщениях о 19 погромах в Виленской, 13 в Ковенской, 7 в Волынской и 15 в Минской губерниях. Из этих 54 выборочных случаев лишь трижды погромы начинались в отсутствие солдат. Очевидно, что практически всегда именно военные выступали инициаторами насилия. Точнее говоря, видимо, именно казачьи части спровоцировали практически все погромы. Более 80% отчетов свидетельствуют, что появление казаков в определенном районе было ключевым событием, побуждавшим местное население к погромам. В некоторых случаях при появлении в городе частей регулярной армии погромы не начинались в течение нескольких дней; однако стоило войти в город даже небольшому казачьему отряду, как сразу начинались грабежи и насилие. Данная схема была широко известна в прифронтовых районах, и в августе 1915 г. местные крестьяне, как правило, появлялись на окраинах еврейских поселений, когда разносился слух о появлении в данной местности казаков, даже если последние еще не начинали погрома. Насилие главным образом было связано с попытками вымогать у евреев деньги; изнасилования упоминались в каждом третьем отчете.

Погромы, описанные в этих документах, не всегда связаны с конкретными приказами о высылке евреев из затронутых отступлением районов. Казачьи офицеры часто пользовались своими правами по высылке евреев в целях грабежа. В некоторых случаях офицеры и казаки приказывали евреям покинуть свои дома в течение нескольких часов или даже минут, не давая им повозок для вывоза имущества, а также избивали и грабили их, пока те уходили. Отступление от официальной политики, стремящейся гарантировать государственную и общественную безопасность, и переход к неприкрытым грабежам и вымогательствам особенно отчетливо проявились в практике заложничества. Данная мера, введенная в качестве коллективной ответственности евреев за якобы имевший место шпионаж, зачастую использовалась просто как узаконенное вымогательство. Судя по отчетам с мест, офицеры (прежде всего казачьи) брали в «заложники» видных местных евреев и грозили убить их, если родственники или община не заплатят выкуп. В одном из случаев казачий офицер методично ходил от одного дома в городке к другому, беря в «заложники» почти каждого взрослого мужчину, пока не получал выкуп за освобождение каждого из них^{496}.

Почти в каждом пятом отчете указывалось, что слухи о денежных кладах евреев служили побудительным мотивом к участию в погромах и для местного населения. Представление о том, что евреи хранили свои сбережения в золотых и серебряных рублях, в каком-то смысле было не лишено оснований. Принимая во внимание растущую инфляцию, и евреи, и христиане имели все основания держать свои сбережения по возможности в доступных драгоценных металлах и не менять их на быстро обесценивавшиеся бумажные банкноты^{497}. Местные чиновники и газеты распространяли слухи о еврейских кладах, и, как следствие, некоторые погромы начинались после того, как казак, солдат или местный житель, зайдя в еврейскую лавку с целью обменять бумажные деньги на золотые монеты, получал отказ^{498}. Таким образом, на всех прифронтовых территориях инфляция военного времени обострила отношения между евреями и христианами, которые и в довоенный период были достаточно напряженными. Это в первую очередь происходило в Польше, где еще до войны поляки под предводительством Национально-демократической партии Польши (Stronnictwo Narodowo-Demokratyczne) бойкотировали еврейские торговые предприятия. Схожие явления случались в Прибалтике, на Украине и в некоторых регионах России^{499}.

Но существуют примеры и того, как местные крестьяне и горожане, солдаты и даже казаки защищали евреев от нападений. В тех случаях, когда военные власти давали понять, что насилие против евреев и их имущества не останется безнаказанным, погромов не случалось, причем даже тогда, когда возникал вопрос о золотых кладах и напряжение между евреями и христианами обострялось до предела. Показательный пример такого рода — ситуация в Риге, где генерал Е.Л. Радкевич успешно предотвратил погром, несмотря на напряженную антисемитскую атмосферу и многочисленные погромы в близлежащих районах вне зоны его полномочий^{500}. Практически всегда схема возникновения погромов была одинаковой: только когда регулярные или казачьи части провоцировали насилие, тогда и местное население принимало в нем активное участие. Несмотря на это, тактика военных потворствовала участию гражданского населения в грабежах и массовых насилиях и тем самым способствовала ужесточению общей политики властей на затронутых погромами территориях.

Если высылка евреев почти всегда проводилась наиболее жестокими методами, то депортация немцев, иностранцев и других лиц редко была более щадящей[154]. К концу 1916 г. полиция была завалена сообщениями о том, что крестьяне вырубают леса на участках, принадлежавших немцам и вражеским подданным, грабят имущество высланных и распространяют слухи о готовящихся «больших беспорядках» против немецких фермеров^{501}. Проблема массового насилия не исчерпала себя после Февральской революции и фактически приобрела еще больший масштаб, когда тысячи высланных российских подданных попытались вернуться в свои дома. Хотя Временное правительство сняло все ограничения подобного рода с российских подданных, военные власти продолжали препятствовать возвращению из мест высылок всех лиц еврейского, немецкого и татарского происхождения, а также блокировали попытки правительства разработать схемы возвращения имущества выселенцев. Армия делала все возможное, чтобы воспрепятствовать возвращению высланных российских подданных, и не выдавала никаких официальных разрешений на возвращение, но она не могла предотвратить и стихийное движение подобного рода, принявшее значительные масштабы[155]. Губернаторы докладывали, что когда ранее высланные немецкие колонисты, евреи и другие лица возвращались к местам проживания, то между ними и новыми владельцами их жилищ, земель и предприятий часто вспыхивали жестокие конфликты^{502}. Например, с апреля по сентябрь 1917 г. МВД получило немало донесений о том, что большое количество ссыльных немцев «стихийно» возвращаются в свои дома на юго-западе страны. В некоторых случаях они выгоняли украинских беженцев, которых власти разместили на их землях в 1916 г. В других случаях новые владельцы успешно защищали свое недавно приобретенное имущество от бывших собственников. Местные власти откровенно не знали, что делать. Они оказались в патовой ситуации, созданной распоряжениями Временного правительства, восстанавливавшими ссыльных во всех правах, и противоположными приказами военных властей. В результате не было выработано никакой четкой политики, и жесткое противостояние, временами переходившее в насилие, продолжалось^{503}. В этот конфликт оказались вовлечены и украинская Центральная Рада, и немецкие общественные организации, остро критиковавшие правительство за его неспособность занять твердую позицию по данному вопросу^{504}. Насилие вспыхивало также в районах, куда ссылали вражеских подданных; один из самых значительных случаев — крупный погром мирных неприятельских подданных, который произошел в Вятке 24 апреля 1917 г.^{505}

Политика армии и спровоцированное ею насилие имели серьезные последствия в широком контексте войны и революции. Во-первых, они подрывали военные усилия России. Репрессивные меры не только наносили огромный ущерб местной экономике, но и вызывали перебои в работе железнодорожного транспорта, что в свою очередь порождало хаос и дороговизну во внутренних губерниях, вынужденных справляться с наплывом выселенцев. Разрушение и разграбление предприятий, складов и магазинов на местах также отрицательно сказывалось на армии, затрудняя снабжение солдат продовольствием и медикаментами^{506}. Представление о масштабе нанесенного урона можно составить по исследованию, проведенному сотрудниками еврейских комитетов взаимопомощи среди 2300 евреев, высланных в Полтаву. По данным анкетирования, уничтоженное или разграбленное имущество только этой небольшой группы людей оценивалась более чем в 1 млн. руб.^{507}Во-вторых, массовые высылки заставили царский режим разрубить гордиев узел ограничений мест проживания для евреев, который был завязан и с таким трудом затянут в предыдущем столетии: это позволило евреям селиться в городских поселениях различных губерний по всей стране. И хотя слом черты оседлости в некотором смысле стал актом исторического освобождения, о котором мечтали многие поколения евреев, это событие имело свои темные стороны. Военные и правая пресса способствовали распространению того мнения, что евреи высылались из прифронтовых районов как подозреваемые в шпионаже, что вызывало нарастание напряженности между местными жителями и прибывавшими еврейскими выселенцами. Действительно, погромы 1918—1919 гг., в которых участвовали все стороны Гражданской войны и которые привели как минимум к 100 тыс. жертв, нельзя рассматривать в отрыве от условий, в которых произошел слом черты оседлости. Как показал Ганс Роггер, география бунтов и погромов на национальной почве в контексте определенных исторических и национальных условий свидетельствует о том, что насилие имеет тенденцию концентрироваться в тех местах, куда в течение короткого времени приезжает большое количество мигрантов другой национальности. Вряд ли можно считать совпадением то, что самые страшные погромы 1919 г. произошли в губерниях, куда было выслано больше всего евреев во время войны^{508}.[156]

Вражеские подданные, немецкие колонисты, имевшие российское подданство, и евреи вместе составляли большую часть населения, изолированного и насильственно депортированного во время войны, однако пострадали и другие категории российских подданных. 27 июня 1915 г. командующий Двинским военным округом приказал арестовать и выслать всех «кочевых цыган» в губернии, находящиеся вне зоны действия военного положения[157]. Существуют некоторые свидетельства того, что несколько тысяч крымских татар также были высланы во внутренние губернии по приказу командующего Одесским военным округом^{509}.

Одной из крупных операций подобного рода было выселение мусульман из Карсской и Батумской областей. Российская империя даровала российское подданство всему населению этих областей вскоре после того, как они были отвоеваны у Османской империи в 1878 г. Во время Первой мировой войны эта группа населения была сначала признана враждебной по религиозным основаниям, потом, в конечном счете, реабилитирована по этнографическому критерию, что свидетельствовало об общей замене старых признаков идентичности на новые под давлением военного времени. Этот случай наглядно демонстрирует, как практика высылки, начинавшаяся с заботы о государственной безопасности, быстро превратилась в попытку колонизации и национализации отдельных районов империи посредством выселения нежелательных народностей и пожалования их земель поощряемым группам населения.

15 января 1915 г. наместник на Кавказе И.И. Воронцов-Дашков выселил примерно тысячу «непокорных» российско-подданных мусульман из Карсской и Батумской областей во внутренние губернии России^{510}. В последующие три недели он отдал приказ о выселении еще 5 тыс. человек^{511}. Наместник обвинил их в пособничестве турецким войскам во время кратковременной оккупации последними этих губерний в декабре 1914 г. По признанию начальника эвакуационной части А.П. Ольденбургского, выселенцы-мусульмане прибыли на поездах в Харьковскую, Курскую, Орловскую, Тульскую и Нижегородскую губернии в состоянии полного истощения и с явными признаками тифа^{512}. Обеспокоенный тем, что эпидемия распространится на русское население, он немедленно издал приказ о том, что мусульманских ссыльных следует изолировать по крайней мере на три недели, чтобы не допустить разрастания эпидемии^{513}. Губернаторы тех губерний, куда были направлены карсские и батумские мусульмане, жаловались на то, что их не предупредили о прибытии выселенцев, а нижегородский губернатор докладывал, что опасается проявлений насилия против мусульман и не будет селить их рядом с местными татарами из боязни распространения пантюркистских настроений^{514}. В ответ на эту обеспокоенность в качестве места ссылки последующих групп российско-подданных мусульман был определен необитаемый остров Нарген в Каспийском море. Через несколько недель там оказалось уже более 5 тыс. человек^{515}.[158] До 3 тыс. мусульман были внесены в списки тех, кто должен был быть казнен по обвинению в измене^{516}.

Тем временем помощник Воронцова-Дашкова по гражданским делам сенатор Петерсон предложил Совету министров переселить все мусульманское население двух указанных областей в глубь России, а впоследствии навсегда лишить их российского подданства. Он утверждал, что эти мусульмане не смогли ассимилироваться с русской культурой и, несмотря на то что в составе России они пользовались большими свободами, все же остались верны Турции. В соответствии с его предложением «изменников» следовало в массовом порядке выслать в Османскую империю по окончании войны. Министр земледелия горячо поддержал это предложение, заявив, что их земли можно отдать русским крестьянам, и большинство министров выразило свое одобрение^{517}.

Вскоре после этого грузинские депутаты Государственной Думы заявили, что высылаемые мусульмане были не турками, а аджарцами, которых следовало считать грузинами, несмотря на исповедуемый ислам, и в любом случае лояльными России^{518}. В ответ на протесты грузинских депутатов была создана специальная комиссия под председательством вел. кн. Георгия Михайловича, которая исследовала этот вопрос и в двадцатитомном отчете изложила выводы, что со стороны аджарцев не было никаких проявлений враждебного отношения ни к русским войскам, ни к администрации. В отчете осуждались казаки и армяне за то, что они обвиняли аджарцев в измене, и они же назывались виновниками разжигания вражды против местных мусульман. В конце концов вел. кн. Николая Николаевича убедили встретиться с аджарскими старейшинами и лидерами, и он даже наградил их медалями за преданность и вклад в военные усилия России!^{519} Руководствуясь этим, Совет министров отклонил предложение Петерсона. Однако за те шесть месяцев, в течение которых это предложение рассматривалось, более 10 тыс. российскоподданных мусульман были высланы из двух упомянутых губерний. Им не разрешали возвращаться до июня 1917 г., когда Временное правительство наконец пересмотрело их дело. По приказу военных местные власти принудительно продали или сдали в аренду большую часть земли и недвижимого имущества высланных. Хотя чиновники и были отчасти заинтересованы в передаче земельных участков мусульман русским крестьянам и казакам, на практике большая часть этих земель досталась армянским беженцам[159].

Массовые операции против различных категорий населения объясняли высылку огромных масс людей во время войны, но эти действия также служили средством узаконить использование радикальных мер во внутренней политике при решении конкретных проблем. Армия играла особо важную роль в распространении этой практики на отдельных лиц, не попадавших ни в одну из категорий населения, предназначенных для массовой депортации или высылки, но по той или иной причине считавшихся «нежелательными» элементами. В областях под прямым военным управлением военные власти периодически предписывали полиции высылать всех, кто находился под полицейским надзором, и тех, кого считали «подозрительными» по какой бы то ни было причине, как это было в сентябре 1914 г. при выселении всех поднадзорных из городов Либава и Виндава на Лифляндском побережье^{520}. В категорию поднадзорных входили те, кого подозревали в неблагонадежности, будь то с уголовной или политической точки зрения, многие иностранцы (из вражеских и нейтральных стран) и лица, находившиеся под негласным полицейским надзором по подозрению в шпионаже.

Каждый военный округ проводил серьезную работу по пресечению шпионской деятельности на своей территории. В мае 1915 г. Верховный главнокомандующий вел. кн. Николай Николаевич отдал секретное повеление главе Петроградского военного округа М.Д. Бонч-Бруевичу скоординировать выявление и высылку потенциальных шпионов из всех районов, находившихся на военном положении^{521}. Военные обратились к местному населению с просьбой доносить обо всех подозрительных личностях, и вскоре штабы военных округов были завалены тысячами доносов[160]. Янушкевич придал ксенофобский характер этой кампании своими приказами, в которых, например, все лица, имеющие семейные или деловые связи с зарубежными странами, должны были подвергаться «строжайшему надзору» и немедленно высылаться при малейшем подозрении в неблагонадежности^{522}. Не удивительно, что гораздо чаще других в доносах фигурировали иностранцы, российско-подданные немцы и евреи.

Выселение на индивидуальной основе стало особенно существенным для протестантских и вообще всех неправославных религиозных общин. Война дала противникам самого существования этих общин новый эмоциональный аргумент: именно они якобы являлись частью германского заговора с целью разрушить Россию^{523}.[161] Командующий Одесским военным округом закрыл 20 евангелических конгрегации в первый же день войны и начал активно пресекать деятельность евангелистов и штундистов, включая высылку десятков их пасторов^{524}.[162] Три месяца спустя, т.е. вскоре после начала войны, министр внутренних дел недвусмысленно обвинил евангелистов, баптистов и адвентистов в том, что они воодушевлены «германизмом», и приказал закрыть большую часть их конгрегации и организаций, а также призвал губернаторов решительно пресекать их деятельность^{525}.[163] Борьба против организованных неправославных религиозных общин была особенно драматичной в прибалтийских губерниях, где она вполне очевидно накладывалась на межнациональную напряженность. Например, губернатор Курляндской губернии выслал большое количество немецких пасторов под весьма прозрачным предлогом ослабления германского влияния в протестантской церкви (де-факто усиливая в ней латвийское влияние)^{526}.[164]

Репрессии по религиозному признаку также затронули многие национальности, которые при желании можно было бы назвать союзниками в борьбе с общим внешним врагом. Это прежде всего относилось к западным губерниям, где местные протестантские, баптистские и евангелистские общины постоянно жаловались на то, что власти выслали многих польских, латышских и литовских их членов. Глава польских евангелистов подчеркивал, что их община насчитывала приблизительно 40 тыс. человек, многие из которых носили немецкие фамилии, но полностью ассимилировались с польской культурой. Он утверждал, что тысячи его единоверцев были высланы только из-за своей национальной и религиозной принадлежности^{527}.

Репрессии по отношению к представителям национальной интеллигенции отдельных народов, включая высылки выдающихся лиц, стали обычным явлением во время войны. Украинские, польские и прибалтийские политические лидеры всегда привлекали особое внимание полиции. Подобные репрессивные меры особенно основательно применялись в тех регионах, в частности в Галиции, где были чрезвычайно сильны антирусские настроения среди украинцев и поляков, а лидеры националистов, будучи вражескими подданными, сотрудничали с германским и австрийским правительствами в надежде спровоцировать восстания против России^{528}. Выборочное выселение национальных лидеров, например политически активных католических священников из польских губерний, серьезно обостряло напряженность в межнациональных отношениях^{529}. Высылка известных личностей — лидеров местных национальных элит, таких как глава прибалтийских немцев барон Э. Штакельберг-Зутлем, лидер украинских националистов Михаиле Хрущевский или политический и религиозный лидер немецких колонистов Якоб Штах, вызвала огромное общественное недовольство как в соответствующих общинах, так и в умеренной российской печати^{530}.

Данные массовые операции были поразительно похожи на современные «этнические чистки». Действительно, в приказах о выселении часто использовался термин «полное очищение»[165]. Технически эти выселения действительно имели много общего с современными этническими чистками, которые практически всегда предполагают защитные меры от угроз со стороны этнических групп, имеющих родственников за границами государства, а также идеологический компонент и националистическую освободительную риторику, подразумевающую возвышение одной группы за счет перемещения другой. Сходным является и переход от индивида, национализирующегося посредством ассимиляции, к национализации «экономики», «земли» или всего населения. Однако если подобные намерения трактовать как попытки удалить нежелательные национальные группы из политической и общественной жизни государства или вообще из состава воюющей нации, то последствия могут быть непредсказуемыми. В июньском письме 1915 г. командующего Петроградским военным округом М.Д. Бонч-Бруевича к Янушкевичу нашли отражение как эти намерения, выраженные в крайней форме, так и их противоречивые результаты: «Чисто русские губернии весьма засоряются враждебным нам элементом, и потому сам собой напрашивается вопрос о точной регистрации всех высланных подданных воюющих с нами держав, дабы по окончании войны ликвидировать без остатка весь этот наносной элемент»^{531}.

Как и предполагал Бонч-Бруевич, важным следствием насильственных переселений было привнесение новых межнациональных и социальных конфликтов в целый ряд внутренних российских губерний. Из всех выселенцев или изгнанников лишь небольшая часть была действительно заключена в тюрьму или содержалась в лагерях. Большинство же было просто взято на учет во внутренних или сибирских губерниях. Почти каждая губерния России получила свою немалую долю насильственно выселенных и беженцев. В ходатайствах и письмах всех категорий вражеских и репрессированных российских подданных отмечалось, что сам факт их высылки уже навлекал на них в глазах местного населения подозрение в том, что они — опасный элемент, виновный в шпионаже и других преступлениях^{532}. Высокий уровень заболеваемости инфекционными болезнями среди выселенцев, которые зачастую приезжали на место поселения после нескольких недель, проведенных в тесных опечатанных и недезинфицированных товарных вагонах, вызывал у местного населения еще больший страх и неприятие вновь прибывших^{533}. После инспекционной поездки по местам нового расселения высланных генерал-майор царской свиты князь Дашков докладывал о серьезной напряженности отношений между местным населением и приезжими, особенно теми, кому было разрешено жить на частных квартирах и работать в данном районе^{534}. Местные жители обвиняли выселенцев в том, что они способствуют росту цен и создают конкуренцию местным предпринимателям, а Департамент полиции получал многочисленные доклады о бойкотировании и насилии, направленных против переселенцев. В результате по стране прокатилась волна манифестаций протеста, бойкотов, бунтов и ходатайств местных чиновников выслать переселенцев куда угодно, но подальше от их губерний^{535}.

Еще одним непредвиденным последствием насильственного переселения стало проявление нового, более сильного чувства национального единения среди пострадавших категорий населения. Кроме вражеских подданных мужского пола, интернированных в лагеря и содержавшихся как военнопленные, большая часть высланных была брошена на произвол судьбы и должна была сама о себе заботиться. Обнищавшие и не способные свести концы с концами в новом окружении без посторонней помощи, они, естественно, обращались за поддержкой прежде всего к своим соплеменникам.

Это было особенно справедливо по отношению к немцам, многие из которых переселились в немецкие общины Поволжья. Хотя массовые выселения немецких колонистов служили примером одного из способов, при помощи которого официальная Россия стремилась национализировать обширные территории в попытке сделать их более «русскими», они также ускоряли процесс образования более сплоченных немецких общин внутри России. Иммиграция «немецкого меньшинства» в Россию проходила на общеимперском уровне в течение обширного временного периода с середины XVII в. до 1914 г. из разных частей Германии, Австрии, Польши и Голландии. Хотя политическая активность немецких поселенцев возросла после 1905 г. благодаря появлению их депутатов в Государственной Думе, у разбросанных на большой территории общин было весьма слабое чувство причастности к единой категории немецких колонистов, не говоря уже о чувстве принадлежности к тем же прибалтийским немцам, проживавшим в основном в городах^{536}. Даже в первые дни войны члены старейших немецких общин выражали возмущение по поводу того, что правительство и общество относились ко всем сельским общинам колонистов одинаково, как будто все они иммигрировали совсем недавно^{537}.

Массовые перемещения населения времен войны вынудили немцев из Польши, Волыни, Прибалтики, Бессарабии и Украины отправиться в Поволжье и другие внутренние губернии. Это способствовало тому, что немцы по всей империи оказывали своим соплеменникам поддержку, давая приют или помогая деньгами[166]. Помощь имела огромное значение, т.к. к концу 1915 г. правительство официально прекратило всякую государственную поддержку выселенных колонистов^{538}. Более того, в некоторых регионах местные власти отказались давать высланным разрешение на работу и даже заставляли работодателей увольнять уже принятых выселенцев^{539}.[167]

Тесные контакты между общинами в свою очередь способствовали росту интереса к немецким общинам по всей империи. В 1915 г. главная газета поволжских немцев «Volkszeitung» начала впервые печатать большие ежедневные обзоры с новостями из других немецких поселений и из Прибалтийского края. Под натиском тягот войны и высылки отдельные индивиды и разрозненные группы сплачивались в более крупные сообщества^{540}. Как только в марте 1917 г. был отменен запрет на политические организации, лидеры немецкой общины быстро образовали первые успешные национальные организации «русских немцев»[168]. На общинном уровне лидеры организаций, помогавших ссыльным и беженцам во время войны, стали лидерами немецкого национального движения и нередко посылались в качестве делегатов на всероссийские съезды; в отличие от довоенных собраний, теперь в них участвовали представители всех столь разнообразных немецких общин России^{541}.[169] Первый всероссийский съезд немецких колонистов состоялся в апреле 1917 г., и в нем приняли участие 36 национальных политических активистов из 15 губерний. Их первостепенной задачей было преодолеть региональные и другие различия, с тем чтобы объединиться для достижения общей цели — добиться восстановления гражданского статуса и компенсации ущерба, нанесенного российским немцам ограничительными и репрессивными законами царского правительства. Для этого съездом был создан постоянный Всероссийский центральный комитет российских граждан немецкой национальности, призванный разрешать возможные разногласия между различными немецкими сообществами^{542}.

На втором съезде немцев Поволжья, проходившем в сентябре 1917 г., отмечалось, что «мы больше не обсуждаем, из какого именно районы мы прибыли, являемся мы “поволжскими колонистами” или другими. Теперь, на втором съезде, вопрос единства стоит только так: “Немцы ли мы?”»^{543}. Таким образом, насильственное переселение невольно способствовало консолидации некогда раздробленных и широко разбросанных по империи немецких общин и отдельных лиц в единое, обладающее самосознанием национальное меньшинство немцев России. Действия царского режима привели к тому, что самое консервативное из всех российских меньшинств превратилось в лишенное гражданских прав и места жительства, обнищавшее сообщество, из которого вышли многие члены революционных партий^{544}.

Схожие процессы происходили и среди евреев и других меньшинств, затронутых выселениями. Как и немцы, евреи обратились за помощью к своим соплеменникам; в ответ на это по всей империи наблюдался примечательный расцвет объединительной и организационной деятельности среди еврейского населения. Отношение последнего к царскому режиму по всей стране ужесточилось и радикализировалось, а осознание того, что единая еврейская община нуждается в политическом представительстве для защиты своих прав и интересов, заметно усилилось^{545}.

Одним из последствий кампании против вражеских подданных было то, что тысячи из них сразу же подали прошения об исключении их из действия репрессивных законов на основании славянского происхождения, православного вероисповедания и других признаков. В результате царскому режиму пришлось заняться упорядочиванием, классификацией и категоризацией населения страны и выделением из сложного многообразия народов империи упрощенной иерархии национальностей, выстроенной согласно степени надежности в соответствии с национальным происхождением и взаимоотношениями с внешними врагами России во время войны. Сам по себе этот процесс способствовал мобилизации этничности даже у тех национальных групп, которые добились различных льгот и менее пострадали от репрессий^{546}.

Подданные враждебных государств славянского происхождения составили наиболее многочисленную категорию лиц, избежавших депортации[170]. Еще до войны идея панславизма возродилась как среди консерваторов, так и среди некоторых либералов^{547}. В своем обращении к населению империи по поводу начала войны царь провозгласил, что Россия выступает как защитница славянских интересов и поддерживает единение всех славян^{548}. Таким образом, возникла нелепая ситуация, когда тысячи гражданских лиц славянского происхождения собирались в определенных местах для последующей высылки и интернирования как вражеские подданные, и при этом каждая славянская община параллельно пыталась добиться особого отношения к своей национальной группе и специальных условий во взаимоотношениях с властями.

Первые шаги по пути предоставления льгот и введения исключений из общих правил для вражеских подданных славянского происхождения были сделаны под влиянием чешского вопроса. Уже 3 августа 1914 г. товарищ министра внутренних дел В.Ф. Джунковский посредством особого циркуляра довел до сведения губернаторов, что ссыльным гражданским вражеским подданным и военнопленным чешской национальности разрешается формировать воинские части под руководством представителей военного министерства. Это, конечно, относилось только к мужчинам, годным к военной службе, а число таковых было незначительно до 1917 г.^{549},[171] К тому же большую часть солдат вербовали среди военнопленных, а не гражданских выселенцев.

Более важным было решение МВД от 14 августа 1914 г., по которому разрешалось исключить из списков депортируемых мужчин призывного возраста сербской, чешской и русинской (украинской) национальностей^{550}. Даже для славянских народов, пользовавшихся наибольшими льготами во время войны, освобождение от выселения считалось скорее привилегией, чем правом. Решение МВД об освобождении чехов, русинов и сербов от выселения не было обязательным для военных, и перед каждой депортационной операцией славянские общества взаимопомощи вынуждены были неоднократно обращаться к военным властям с прошениями о получении уже официально подтвержденных льгот. 27 февраля 1915 г. М.В. Алексеев сообщил командующему Минским военным округом, что вражеские подданные славянского происхождения, несмотря ни на что, не могут быть освобождены от выселения из района ведения боевых действий^{551}. Аналогичным образом, командующий Киевским военным округом генерал В.И. Троцкий в феврале 1915 г. опубликовал в местных газетах обращение к неприятельским подданным — славянам, французам, итальянцам и туркам христианского вероисповедания — с предложением добровольно покинуть территорию, находящуюся в его юрисдикции, или готовиться к принудительному выселению^{552}.

Льготы никогда не предоставлялись автоматически даже столь любимым властями чехам^{553}.[172] Первый съезд «российских чехов», проходивший в Киеве 13 января 1915 г., в основном занимался обсуждением вопроса о получении освобождения от выселений и составлением прошения к царю о предоставлении помощи. В ответ вел. кн. Николай Николаевич потребовал от правительства облегчить получение чехами российского подданства и объявил, что все ранее высланные чехи могут подавать прошения о разрешении вернуться в свои дома^{554}. После этого выселения чехов и словаков стали более редкими, но не были прекращены. Например, генерал С.С. Саввич в письме Алексееву 27 сентября 1915 г. указывал, что не может позволить враждебным подданным чешской национальности оставаться в Волынской губернии — основном районе чешских поселений в империи^{555}.[173]

Наряду с чехами и словаками другие группы населения, считавшиеся дружественно настроенными по отношению к российскому государству, также получали освобождение от выселения в ходе войны. Христиане, жившие на территории Османской империи (армяне, греки, болгары), еще до войны горячо желали российского дипломатического участия в своей судьбе, а теперь это желание стало гораздо сильнее по двум причинам: из-за планов России аннексировать и колонизировать часть Османской империи и из-за массовых высылок и уничтожения армян турками. Лишь небольшое число армянских подданных Османской империи жило на Кавказе до войны. Зверства турок вызвали огромный приток армянских беженцев (свыше 350 тыс.) из Турции в Российскую империю^{556}. Наместник на Кавказе И.И. Воронцов-Дашков с пониманием относился к бегству армян и, как правило, освобождал их от высылок с Кавказа, хотя формально они им подлежали как враждебные подданные. Однако в работах армянских ученых последнего времени очевидна критика в адрес российского главного командования^{557}. Хотя армяне и христиане других национальностей — подданные Османской империи были освобождены от выселения, их положение в течение войны оставалось ненадежным; существуют отрывочные свидетельства о том, что многие армяне были подвергнуты депортации с Кавказа как подданные враждебного государства^{558}. Совет министров официально освободил подданных Османской империи армян и греков от выселения и ликвидации имущества только 11 июня 1916 г.^{559} Высланные ранее этой даты не получили права вернуться на Кавказ до августа 1917г., несмотря на постоянные протесты Московского армянского комитета и армянского Красного Креста^{560}.

Вражеские подданные мусульманского вероисповедания, даже если они принадлежали к «дружественным» национальностям, обычно никаких льгот не получали. Например, 10 тыс. подданных Османской империи мусульман — работников табачных фабрик в городе Сухум, лазов по национальности, были выселены в Рязань и Тамбов. Им не разрешали вернуться до тех пор, пока Временное правительство не пересмотрело их дело в июне 1917 г. и не постановило, что их «принадлежность к грузинскому народу» есть достаточное основание для того, чтобы позволить им вернуться^{561}.[174] Аналогичным образом, несколько тысяч татар с турецкими паспортами были высланы в начале 1915 г. из Крыма в глубь России и в Центральную Азию. Многие из них утверждали, что постоянно проживали в Крыму в течение многих лет, но теперь утратили российское подданство, находясь во временной эмиграции в Турции в поисках заработка, что было весьма распространенным явлением среди крымских татар во второй половине XIX в. Их обращения к властям оставались без ответа, пока наконец их дело не было заслушано на заседании Временного правительства в июле 1917 г. и им разрешили вернуться^{562}.

Многие члены привилегированных меньшинств получили возможность избежать выселения. Хотя исключения так и не стали автоматическими, среди большинства чиновников преобладало убеждение в том, что ради дружественных национальных меньшинств следует предпринять некоторые усилия и пересмотреть их дела. Однако относительно вражеских подданных польского происхождения такого согласия среди бюрократии не было.

Сила и зрелость польского национального движения, его близость к социалистическим течениям и то предпочтение, которое большинство политически активных поляков отдавало созданию независимого государства, готового разрастись на восток от привислинских губерний до русско-польской границы 1772 г., — все это убеждало российские власти в том, что полякам доверять нельзя. Столь же важным фактором было продолжавшееся общественное, культурное и экономическое преобладание польского дворянства во многих западных пограничных губерниях над «русскими» (украинскими, белорусскими и литовскими) крестьянами.

Августовское воззвание вел. кн. Николая Николаевича 1914 г. о том, что Россия готова по окончании войны создать единую автономную Польшу в ее исторических границах под скипетром русского царя, лишь номинально изменило официальную позицию поляков. Как отмечалось в ноте варшавского Польского комитета, заявление имперских властей давало возможность вражеским подданным польской национальности натурализоваться^{563}. Тем не менее российские власти продолжали придерживаться довоенного отношения к полякам. В результате вражеские подданные поляки получали освобождение от выселений позже и не в полном объеме по сравнению с другими славянскими и привилегированными меньшинствами, и это несмотря на поток служебных записок от министра иностранных дел, утверждавшего, что исключение поляков из действия всех депортационных узаконений — в очевидных интересах русской дипломатии^{564}.

Многие из первых приказов о выселении вражеских подданных определенно подразумевали и поляков. Даже если приказ особо не оговаривал включение поляков, обычная процедура, принятая у военных, не способствовала их изъятию из общих списков. Например, генерал Я.Г. Жилинский 3 августа 1914 г. отдал приказ о том, что вражеские подданные славянского происхождения непризывного возраста могут быть освобождены от выселения из польских губерний, только «если их лояльность и национальное происхождение известны местной полиции или удостоверены вполне благонадежными лицами»^{565}. Учитывая предубеждения местных российских властей против поляков, можно быть уверенным, что лишь немногие получали освобождение. В течение всей осени 1914 г. польские организации разных типов обращались к властям с ходатайствами об издании общих правил об освобождении от выселений. Но Янушкевич сильно усложнил процесс, потребовав получения санкции Верховного главнокомандующего в каждом отдельном случае. Особенно активен в этом вопросе был польский депутат Думы Г.И. Свенцицкий. В декабре 1915 г. на одно из его ходатайств был наконец получен благоприятный ответ от командующего Юго-Западным фронтом Н.И. Иванова, который давал разрешение освобождать враждебных подданных поляков при условии получения ими документа от любой значительной польской организации, удостоверяющего их национальность, и при отсутствии нареканий со стороны военных и полиции^{566}.

Таким образом, в начале войны многие поляки оказались среди высылаемых вражеских подданных. Уже в январе 1915 г. Польский комитет взаимопомощи утверждал, что имеет сведения о 20 тыс. гражданских вражеских подданных польской, чешской и словацкой национальности, высланных только в поволжские губернии. Немалое число поляков было выслано и в другие губернии, особенно в Киевскую^{567}.

Высылка вражеских подданных польской национальности в Поволжье осуществлялась с особой жестокостью. По сведениям Польского комитета, поляков селили в основном в сельской местности, в татарских и чувашских хозяйствах, где они зачастую были вынуждены жить вместе с домашним скотом. Многие успели взять с собой только летнюю одежду и не имели денег. Рассказывали, что некоторые группы переселенцев вынуждены были часть пути проделать пешком в ужасающих условиях. Одну группу польских переселенцев отправили пешком на расстояние в 475 км, что привело к смерти тридцати человек. Местные жители считали выселенцев каторжанами и отказывали им в работе и помощи. Воровство их скудных пожитков стало обычным явлением, а враждебность местных жителей постоянно усиливалась, поскольку переселенцев считали виновниками роста цен на местных рынках^{568}.

Положение выселенных поляков немного улучшилось после того, как 5 марта 1915 г. было принято решение разрешить их проживание в любом месте империи за пределами территорий, объявленных на военном положении. К весне 1915 г. освобождение от принудительного выселения стали получать все славяне, а не только чехи, словаки и сербы. Однако вражеские подданные польской национальности как особая категория так никогда и не получили безусловного освобождения от принудительного переселения из районов, находившихся на военном положении, или из зон безопасности, установленных вокруг ряда заводов, вдоль рек и железных дорог по всей стране. Более того, 25 октября 1916 г. императорским указом польским выселенцам и беженцам было запрещено возвращаться в родные места Привислинского края до окончания войны^{569}. Временное правительство изначально выступило против этого закона, но не отменяло его до июля 1917 г. из-за сильного противодействия военных^{570}.[175] Эта запоздалая отмена стала лишь формальным fait accompli, поскольку многие выселенцы, воспользовавшись ослаблением государственной власти, к тому времени уже давно отправились домой[176].

При выявлении выселяемых категорий населения, несмотря на его случайный характер, главным нередко считался фактор национального происхождения, а не официальное подданство. Это можно рассматривать как часть общего подъема национального чувства, произошедшего под воздействием тягот тотальной войны. Однако славянское происхождение не для всех групп населения служило достаточным основанием для успешного уклонения от выселения. Для болгар, например, подданство и внешнеполитическая позиция их родины по отношению к войне были гораздо важнее, чем национальность.

Когда возникла вероятность того, что Болгария вступит в войну против России в сентябре 1915 г., российские власти приготовились проявить снисходительность к болгарским подданным, проживавшим в империи. Начальник штаба Ставки генерал Алексеев писал своим подчиненным, что, если Болгария вступит в войну, им не следует планировать высылку болгарских подданных en masse^{571}. В сентябре 1915 г. правительство предпринимало некоторые усилия, чтобы сдерживать разраставшиеся в обществе антиболгарские настроения, настоятельно советуя российским промышленникам перестать увольнять болгарских подданных со своих предприятий в Одессе и по всей южной России^{572}. Когда 5 октября 1915 г. Болгария наконец вступила в войну на стороне Центральных держав, болгар добавили к списку тех, кого следовало высылать из прифронтовых районов, запретных зон и полос, но лица христианского вероисповедания при этом освобождались от выселения. Поскольку почти все болгарские подданные были православными христианами, это означало, что де-факто освобождались практически все болгары.

Однако вскоре были получены известия, что в Болгарии дурно обращаются с российскими подданными, а в отчетах военной контрразведки утверждалось, что болгары особенно опасны как потенциальные шпионы ввиду близости болгарского и русского языков и культур. В результате Совет министров разработал новое законоположение, аннулировавшее все прежние льготы и исключения для болгарских подданных. Закон требовал депортации всех болгарских подданных с территорий, находившихся на военном положении, из районов расположения оборонных предприятий и других запретных зон по всей империи без каких бы то ни было исключений^{573}.[177] Таким образом, менее чем за год болгары, проживавшие в Российской империи, превратились из привилегированных друзей во вражеских подданных.

В ходе применения насильственного переселения и других практик военного времени значение национального фактора выросло как на макроуровне, так и в тысячах отдельных случаев. Одной из причин, по которым царский режим предпочел рассматривать национальное происхождение как более основательный признак, чем официальное подданство, была слабость института подданства в российской имперской традиции. После целого века великой интернационализации Европы в условиях долгого мира Первая мировая война заставила все страны резко перейти к введению паспортов, виз, пограничного контроля и надзора за иностранцами^{574}. Россия не стала и не могла стать исключением^{575}.[178] Но, налагая санкции на российских подданных немецкого и еврейского происхождения и освобождая от них вражеских подданных славянского происхождения, царский режим демонстрировал, что подданство не стало основным решающим фактором, определяющим членов единого национального общества и внутренних врагов. Здесь можно выявить несколько основополагающих проблем. Царь и его приближенные настаивали на сохранении понятия личной преданности царю и Богу в тексте законов о натурализации как ключевом факторе для получения российского подданства. Либералы, напротив, выступали за гражданство европейского типа и такую натурализацию, когда индивид присягал бы на верность государству, нации и конституции, а не лично царю. Эти противоречия не были преодолены даже во время войны, когда согласие по важнейшему вопросу о патриотизме было столь необходимо. В результате в России так и не было принято законов о подданстве и натурализации вплоть до Февральской революции^{576}. К июлю 1915 г. Россия фактически была единственной воюющей страной, которая запретила всякую натурализацию на время войны^{577}. Отчасти по той причине, что подданство так и не стало тем общепринятым критерием, по которому можно было отличать своих от чужих, царский режим полагался прежде всего на национальную принадлежность.

Выбор немцев, евреев и иностранцев в качестве первоочередных объектов для массовых депортаций изменил традиционные принципы национальной политики по нескольким направлениям. Во-первых, в одночасье изменилось восприятие и осознанная классификация друзей и врагов внутри империи. Старый польский враг вдруг стал союзником, в то время как ранее привилегированные этнические немцы стали чуть ли не главными врагами[179]. Латыши, литовцы и эстонцы, с 1905 г. считавшиеся опасными революционерами[180], стали соратниками государственной власти в борьбе против прибалтийских немцев, с помощью которых имперский режим в течение двух столетий управлял этим краем. Столь внезапные изменения показывают, насколько важен фактор войны и вообще монопольное право государства произвольно определять своих внутренних врагов и менять собственные установки. В этом контексте было бы неверно рассматривать репрессии военного времени против немецкой и еврейской диаспор как естественный результат назревавшего в течение долгого времени конфликта последних с имперским центром^{578}. Выбор внутренних врагов, пожалуй, за исключением евреев, ни в коем случае не был предопределен довоенными схемами. Пример болгар в центральной России и мусульман Карсской и Батумской областей показывает, как государство могло и на деле переводило по своему усмотрению целые группы населения из категории друзей в категорию врагов. Этот момент важен при рассмотрении вопросов последовательности применения политики «внутренних врагов» в период всеобщего противостояния 1917 г. Как и царский режим, большевики были вполне способны формировать собственные категории внутренних врагов и неожиданно менять одних на других декретом сверху.

Выбор первоочередных «жертв» тем не менее не был произвольным и объяснялся не только соображениями обеспечения безопасности в военное время. Диаспоры вражеских и враждебных подданных (как, например, еврейская) в целом были более успешными в торговле, специализированной прогрессиональной деятельности или сельском хозяйстве, чем русские и представители других национальностей империи, давая тем самым повод русским националистам, считавшимся представителями титульной нации, изображать из себя несправедливо ущемленных и обездоленных. Таким образом, существовали серьезные социально-экономические основания и определенная логика в развитии шовинистических кампаний военного времени, уходивших корнями в программы по защите и поддержке «русских» и «России» в противовес враждебным инородцам, занимавшим вожделенные «важные» статусные позиции в экономике и обществе.

Этот процесс распространился и на территории, занимаемые самими национальными общинами. Почти во всех районах массового насильственного переселения русские составляли меньшинство, как, впрочем, и группы высылаемых. И в каждом из этих районов враждебные подданные стояли на пути у представителей других национальностей, желающих воспользоваться неожиданно открывшейся возможностью вертикальной социальной мобильности. Например, многие литовцы, латыши и эстонцы могли найти взаимопонимание с русскими националистами в попытке устранить немцев и евреев, которые представляли доминирующие в социально-экономическом плане диаспоры, стоявшие на пути национализации коренных прибалтийских национальных общин. В Польше такие взгляды были весьма развиты, и конкуренция между поляками, евреями, немцами и иностранцами до войны была серьезной. Быстрорастущий польский средний класс вступил в еще более острый конфликт и открытую конкуренцию с евреями, немцами и иностранцами в городах, что привело к обострению антисемитских настроений в Польше в 1913 г.^{579} Один из польских национальных лидеров откровенно заявлял, что высылка немцев полностью оправданна, поскольку они не смогли или не захотели ассимилироваться с польской культурой^{580}.

Это скрытое взаимодействие между программами русских националистов и окраинных народов заставило многих российских лидеров призадуматься. Например, когда один известный польский общественный деятель в письме к Янушкевичу просил освободить некоего враждебного подданного от высылки на основании того, что он является одним из лучших выразителей «польской национальной идеи», Янушкевич пометил на полях: «Но не русской же?»^{581},[181] Главы губерний Польши и Волыни докладывали, что поляки продолжали оставаться там для местного населения подлинными и традиционными внутренними врагами; высылка немцев и других иностранцев будет им только на руку и в долгосрочной перспективе возымеет пагубные последствия. Губернаторы прибалтийских губерний указывали, что Россия на протяжении долгого времени проводила политику нейтралитета в межнациональных спорах, выступая как беспристрастный имперский судья, стоящий над схваткой^{582}. Массовые переселения и другие репрессии по отношению к одной группе населения с выгодой для другой, как указывали губернаторы Курляндской и Лифляндской губерний в начале 1915 г., могли лишь усилить напряженность межнациональных отношений, привести к общественным беспорядкам и разрушить устоявшиеся основы российского имперского правления. В какой-то степени насильственное переселение и другие мероприятия против враждебных подданных странным образом оказались направлены как раз против того типа личности, который больше других подходил для сохранения имперской системы^{583}.

Очищение территорий вдоль западных и южных границ империи от враждебных инородческих диаспор привело к совершенно непредвиденным последствиям: прибалтийские губернии стали более «латышскими и эстонскими», Польша — более «польской», Украина — более «украинской», Грузия — более «грузинской» и т.д. Массовые выселения также повлекли за собой новые проблемы и рост напряженности в Центральной России, связанные с наплывом чужаков, для которых репрессии стали импульсом к обновленному самосознанию обособленных национальных меньшинств.

В результате царский режим и армия буквально прокладывали путь для формирования и самоутверждения национальных групп на определенных территориях, в том числе и для русских. Массовые выселения вначале применялись как временная мера, используемая в интересах безопасности государства, однако вскоре они стали частью националистической программы, включавшей передачу земель, имущества и социального статуса депортируемых лиц представителям коренной или привилегированных национальностей. А это была уже программа радикальной национализации империи.