Когда зазвучал пронзительный и противный сигнал, Никита Сомов не мог предположить, что в его двери стучится смерть.

Всю жизнь он боролся со сном, и, несмотря на явные преимущества своего могучего противника, умудрялся постоянно его побеждать. С детства он ненавидел, когда его поднимают среди ночи. Ему всегда казалось невозможным, что его вообще можно поднять раньше десяти утра. И всю жизнь он послушно вставал в самую рань, когда этого требовали обстоятельства, что случалось достаточно часто. Всему виной доставшаяся ему одна из самых беспокойных работ — работа врача.

На сей раз схватка была короткая и ожесточённая. Сон крепко держал Сомова, но пронзительный и противный сигнал тревоги пульсировал на грани сна и яви, призывая — очнись. И Сомов очнулся. Тяжело вздохнул, встряхнул головой, с трудом разлепил веки. Осведомился недовольно:

— Ну и какого дьявола?

Ответ от человека он услышать не рассчитывал. Ведь он был единственным представителем человечества среди андроидов-медикологов на большой станции, парящей в «ничейном космосе» на расстоянии трёх светолет от ближайшей звезды. Объект именовался ЭМЦ ГКОБ — экстренный медицинский центр Галактического комитета общей безопасности гуманоидных и негуманоидных миров. Автономный госпиталь предназначался для помощи представителям земных цивилизаций, оказать которую на планетах было затруднительно, для борьбы с особо опасными инфекциями и инфекциями неизвестного характера, с которыми предпочтительно иметь дело вдали от обитаемых планет. С другой стороны, госпиталь служил для лечения представителей нечеловеческих рас, одновременно являясь и исследовательским центром по биологии инопланетян.

Гигантское сооружение представляло собой технологическое чудо. Всё, чего достигла медицина и компьютерная техника в Галактике, было представлено в ЭМЦ.

Госпиталь мог функционировать вообще без людей. Но давно известно: какая бы совершенная автоматика ни лечила пациента, доктора-человека ей не заменить. Притом такого человека, как Сомов.

Госпитальер поднялся с силового ложа, обозначенного световыми нитями, и шагнул в шар транспортёра, предусмотрительно зависшего около кровати. Через две секунды стеклянный шар рассыпался, и Сомов очутился перед командным креслом комплекса — двухметровым коконом, опутанным сетью контакткабелей, висящим как бы в открытом космосе — на самом деле это СТ-экраны создавали такую иллюзию.

— Доклад, — потребовал госпитальер.

— В зону контроля вошёл неизвестный звездолёт, — хриплым басом комика Санкт-Петербургского театра классической комедии Аристофанова произнёс компьютер. Сомов специально настроил комп на такую тональность — ему осточертели ласковые стандартные женские голоса компьютеров.

— Санитарный транспорт, наверное, — проговорил госпитальер. — Стоило из-за этого шум поднимать?

— На запросы экипаж неизвестного звездолёта не отвечает, — сообщил компьютер. — Подаёт сигнал с контролькодом С-14.

— Может, заблудившийся странник? — задумчиво произнёс Сомов.

Контрольный идентификационный код, предназначенный для опознавания медицинских транспортов, поменяли двадцать семь суток назад. Сегодня вместо С-14 действует С-15. Но это не беда — такое время транспорт вполне мог провести в пути с периферийных планет, тогда бы его просто не успели оповестить о замене. Но всё же госпитальер ощутил укол беспокойства. Интуиция подавала сигнал тревоги — такой же настойчивый и противный, как тот, который поднял его с постели.

— Затребуй идентификацию самого транспорта, — велел Сомов.

Через две секунды комп проговорил:

— Приписка — планета Корея. Код — квадрат 384975. Медицинский транспорт «Цвета радуги». Соответствует… Транспорт просит швартовки. Одиннадцать больных. Эпидемия первой категории. Песочная оспа.

— Ничего себе, — покачал головой Сомов.

— Ну что, пропускаем? — развязно осведомился компьютер. — А то заждались.

— Песочная оспа… Сделай запрос в порт приписки — на Корею. Пусть ответят, где находится транспорт «Цвета радуги».

— Подтверждение получено, — через три минуты сообщил компьютер. — Данные порта приписки соответствуют.

— Пропуск, — кивнул Сомов.

Защитная система в зоне прохода начала нейтрализовываться. Через пять минут нейтрализация закончится и транспорт пойдёт на швартовку.

— Визуальное увеличение, — потребовал Сомов.

Точка в секторе 155 стала расползаться, и госпитальер увидел разноцветную гамму шарообразного силового поля.

— Почему они не снимают защиткокон? — осведомился Сомов.

— Транспорт вышел из надпространства в аварийном режиме, — сообщил компьютер.

— Почему? Сделай запрос.

В воздухе возникло лицо желтокожего капитана в чёрно-зелёной форме Космофлота Корейских миров.

— Всё тянется слишком долго, — раздражённо произнёс капитан. — У нас больные люди. Их жизнь висит на волоске. Мы обязаны были выйти в аварийном режиме, теперь глушим защитполя. Какие проблемы?

— Никаких, — Сомов задумался. — Каждая секунда дорога, значит?

— Да. Мы потеряли уже столько времени! Вы будете ответственны за смерть пациентов.

— Отвечу, — усмехнулся Сомов. — Приостановить нейтрализацию защитсистем! — приказал он.

— Исполнено, — сообщил комп.

— Что происходит?! — завопил капитан.

— Отбой! — приказал Сомов. — Связь с комиссией по медикопроблемам ГКОБ.

— Напоминаю, что работа со стандартным нитевиком «Эдисон-979» требует значительных энергозатрат, а лимит на галактконтакты перекрыт ещё четверо стандарт-суток назад, — назидательно занудил комп.

— Молчать. Исполнение.

— Исполняю… — Через восемь минут пришло сообщение: — Транспорт «Цвета радуги» находится в секторе Сердце Скорпиона по программе «Заслон» противоэпидемиологической службы ГКОБ, — сообщил комп.

— А кто же это? — сердце у Сомова упало.

Он терпеть не мог неприятностей. Не переваривал жизненные трудности. Он обожал размеренную жизнь, спокойствие и любил азарт лишь научного поиска. Но так получалось, что он всегда оказывался втянутым в события, мягко говоря, неординарные и опасные.

— Неизвестный звездолёт, назовитесь! — потребовал Сомов и ударом по красной висящей в пространстве перед ним кнопке активизировал защиту комплекса на сто процентов.

— Неизвестный звездолёт выключил свой защиткокон, — проинформировал комп.

— Увеличение.

Точка на экране начала расползаться.

— Вот чёрт, — прошептал Сомов, глядя, как точка приобретает очертания боевого космического корабля.

— Тяжёлый штурмовик класса «Торнадо», — сообщил комп.

— Наша защита выдержит?

— Тяжёлый штурмовик не в состоянии нейтрализовать силовое покрывало и защиткомплекс госпиталя.

— А это что?! — подался вперёд Сомов.

В углу экрана вскипели три точки и запузырились.

— Переход из надпространства. Характеристики объектов схожи с тяжёлыми штурмовиками «Торнадо».

— Четыре штуки, — Сомов хлопнул по подлокотнику. Ему захотелось сейчас очутиться подальше отсюда.

Сомнений не оставалось. На космический госпиталь обрушилась вражеская эскадра…

Мечта Боливара — так называлась планета. Если знаменитый латиноамериканский революционер Симон Боливар когда и мечтал о таком рае для своих сограждан, то только в те минуты, когда они ему чересчур насолили.

Орбитальный челнок «Ацтек» устроился на посадочной резинобетонной площадке, Прибывшие на нём пассажиры лайнера «Нильс Бор» сообщением «Швиц — Мечта Боливара», оставшегося на орбите, пешком потянулись к стекляшке аэровокзала. Здесь понятия не имели, что такое самодвижущиеся транспортные ленты, турбоплатформы, гравилеты или хотя бы космодромный автобус. Здесь нужно было топать на своих двоих, ощущая подошвами ещё горячий после приземления челнока резинобетон.

— Всем дырам дыра, — сказал господин Ханс Стерлик — ведущий администратор компании «Натюрель». Она занималась экспортом натуральных продуктов питания, которые ещё пользовались спросом у особых гурманов в самых дорогих ресторанах.

— То ли ещё будет, — сказал Нейман Горт — руководитель отдела внешних связей компании «Натюрель».

Бизнесмены прибыли на планету с ознакомительной целью — посмотреть, насколько перспективна она в качестве поставщика сырья. Сырьё здесь было. Местные жители традиционно поднаторели на выпуске одних из лучших в Галактике растительных наркотиках. Национальный промысел имел свои корни ещё на старой Земле.

Вокзал космопорта Ла-Паса (так переселенцы в момент Большого Разбредания Человечества прозвали столицу планеты по аналогии со столицей земной Боливии) напоминал занюханный и шумный автовокзал с допотопным залом ожидания, где слышалась в основном испаноязычная речь, бестолково толклись местные бездельники, не собиравшиеся никуда улетать, а мечтавшие «обуть» какого-нибудь залётного инопланетянина на сотню-другую песо.

К бизнесменам подскочил плохо одетый тощий туземец и забалабонил по-испански:

— Чемоданы, сеньоры. Чико — лучший носильщик.

Испанский входил в один из пяти языков, которых считалось необходимым знать человеку Галактики, поэтому вновь прибывшие говорили на нём не хуже местных.

— А где киберносильщик? — огляделся Стерлик.

— Мы бедная страна, сеньоры. Нам не дают кредиты. У нас нет киберносилыциков.

Даже на Ботсване киберносилыцики были.

— Чёрная дыра, — покачал головой Стерлик и кивнул аборигену. — Багаж ещё не прибыл.

— Я подожду.

К изумлению прибывших сюда в первый раз, багаж выгружали из челнока тоже носильщики-люди и на скрипящем бензиновом грузовичке подвозили к зданию, выбрасывали их достаточно бесцеремонно на движущуюся с противным воем пластиковую ленту.

— Вон, — Стерлик указал на движущейся ленте два зелёных чемодана из защитпластика, который обычно применяется в космических скафандрах. Чемоданам были не страшны ни космический холод, ни динамические удары.

— Сеньоры богатые, — кивнул удовлетворённо носильщик.

Горт окинул его подозрительным взглядом.

— Богатым сеньорам в Ла-Пасе хорошо, — тараторил Чико. — Богатые сеньоры имеют в Ла-Пасе такие развлечения, которых не найдут нигде в Галактике.

— Да уж, — вздохнул Ханс Стерлик.

Столпотворение перед космопортом было ещё большее, чем в зале прибывающих. Это был парад оборванцев. Притом оборванцев, занятых делом — пытавшихся вручить прибывающим какие-то погремушки из тыквы и устрашающие маски, бронзовые Мадонны и гипсовые кресты на тяжёлых цепочках, предлагающих вымоченную в остром соусе кукурузу и хрустящие красные бобы в пакетиках или просто просящих милостыню.

Площадь и дорога из потрескавшегося настоящего, без дураков, асфальта была переполнена машинами. Мятые, разрисованные яркими красками автобусы, юркие небольшие легковушки, грузовички, забитые сельхозпродукцией и безделушками сновали в полном беспорядке и останавливались, где хотели, из-под колёс выпрыгивали чумазые, наглые пацанята, время от времени кидавшие со страшными грязными ругательствами в водителей лошадиные лепёшки. Рядом с автобусной остановкой приткнулись две повозки, запряжённые ленивыми здоровыми кобылами. Стерлик ошарашенно глядел на них.

— Смотри, настоящие лошади. Музейные экземпляры, — поцокав языком, прошептал он.

— Вся планета — это вонючий музей ненужных вещей, — по-испански произнёс Горт.

— Сеньорам здесь будет очень хорошо, — подал голос носильщик, весьма ловко тащащий чемоданы, в которых, впрочем, были небольшие гравикомпенсаторы, уменьшавшие вес раза в четыре.

Как только они шагнули на площадь перед вокзалом, к ним устремилась толпа оборванцев. Стерлик начал растерянно озираться, а Горт собрался, готовый к любым неожиданностям.

— Сеньор, моя машина домчит вас птицей! — орал усатый индеец зловещего вида.

— Не слушайте, его старая колымага была найдена на свалке ещё его дедушкой! — кричал невысокий мальчишка. — А вот моя…

— А, Рико, твой рыдван выпустила полиция после того, как у него отвалилось три колеса!

Стало понятно, что это таксисты.

— Не слушайте их, сеньоры, — воскликнул носильщик. — Богатым сеньорам нужно хорошее обслуживание. Я знаю, кто вам нужен.

Расталкивая толпу и прорубаясь через неё, носильщик повлёк прибывших к площадке за зданием космопорта. Там стояло несколько зелёных такси, мятых чуть менее остальных своих собратьев.

— Я привёл тебе клиентов, брат! — заорал носильщик, подскакивая к зелёному шестиместному автомобилю и погружая в багажник чемоданы.

Тут же к нему подскочил толстый суетливый шофёр и о чём-то зашептал, потом расплылся в улыбке.

— Моя машина к услугам сеньоров, — он поклонился, притом достаточно низко, подобострастно, но глаза при этом сияли плутовством.

— Сколько? — обернулся Стерлик к носильщику.

— Я работаю честно. У меня низкая такса. На меня не обижаются. Я не беру большего, — затараторил тот. — Двенадцать песо.

По галактическим масштабам сумма была просто смехотворная. Но по тому, как радостно засверкали глаза носильщика, получившего требуемое, Стерлик понял, что переплатил минимум в четыре раза.

— У меня сегодня скидки. Я довезу вас за сто песо, — важно заявил водитель.

— Сорок, — кинул Горт презрительно.

— Ну хотя бы сорок пять, — взмолился таксист.

— Поехали.

Здесь было лето — жаркое и душное. Над дорогой струились бензиновые пары, в нос били странные технические запахи. На горизонте коричнево и красно дымили трубы комбината.

— Захолустье, — снова вздохнул Стерлик.

Водитель мчался как бешеный. Его «мустанг» был довольно резв, время от времени колёса ухали в щели в асфальте, и тогда казалось, что машина развалится. Но она обгоняла очередной автобус, презирая все правила дорожного движения.

Из сиреневого смога вдали вырастал город. Это был не просто город. Это был гигантский, беспорядочный мегаполис, в котором проживало восемнадцать миллионов жителей.

Водитель балаболил без умолку, расхваливая самый прекрасный город в Галактике, но его не слушали. Он не уставал повторять, что богатым господам тут понравится. Что для богатых господ здесь есть развлечения, которых больше нет нигде.

— У нас прекрасная планета, но бедная, — вещал он. — В остальной Галактике живут сплошь жмоты, негодяи, мерзавцы и подонки. Не принимайте на свой счёт, сеньоры.

— Почему подонки? — удивился Горт.

— Они дают нам всё меньше помощи и кредитов. Нам нужно больше кредитов.

Видимо, кредиты были больной темой для каждого гражданина в Ла-Пасе.

Вдоль шоссе шли яркие рекламные щиты. Рекламировали выпивку, вибромассажёры, утюги, СТ-визоры и новый, со «специфическим, очаровательным дурманом», как гласила надпись, экстракт листьев коки. Так же с плакатов взирало лицо — строгое, но справедливое — человека в тёмном пиджаке и в галстуке. Аршинными буквами шли его слова: «Партия обновления обещает — Мечте Боливара счастливой быть…» И ниже — «Кредиты пойдут неимущим. С «песочниками» покончим!» Судя по всему, строгий господин, грозящий пальцем с плаката, был новым Президентом Республики Дианом Торресом.

Ближе к городу поток машин становился просто невозможным. Вдоль дороги пошли кварталы самых разных домов. В одних вздымались чистенькие, по галактическим масштабам бедные, но по местным меркам просто роскошные особняки — как правило, белые, комнат на восемь-десять, с колоннами и островерхими крышами, во дворах стояли легковые автомашины, в некоторых даже по две. Часто такие кварталы были огорожены высокими заборами с колючей проволокой. И тут же за ними шли чудовищные лачуги, у водонапорных колонок возились полуголые чумазые дети, которые таскали друг друга за волосы, на ступенях и лавках скучали молодые балбесы и играли в какие-то игры иссохшие старики, над ними полз дым с запахами пищи.

Как только такси замедляло ход, к нему подскакивали совсем маленькие дети и ребята повзрослев — они требовали денег, ругались, колотили по капоту ладонями, и таксист хрипло распугивал их, а одному съездил наполненным металлическими шариками резиновым шлангом по руке.

— Змеёныши, — откомментировал водитель. — Не обращайте внимания, сеньоры.

Машина пробиралась ближе к центру, и заторы становились всё сильнее.

— Сеньоры, пожертвуйте на храм святого Торквемады! — бросился к приезжим человек в чёрной сутане, стуча по стеклу машины.

Стерлик сунул ему кредитку и осведомился:

— Но ведь Торквемада никогда не причислялся к лику святых. Это же великий инквизитор.

— Вы заблудшие души. Приходите к нам в храм, — священник перекрестил машину и кинулся к следующему такси.

Ближе к центру каменные исполины возносились всё выше. Небоскрёбы соседствовали с картонными хижинами. Чуть ли не каждый квартал имел свою церковь — о набожности лапасцев ходили легенды. И везде бурлил людской океан — пёстро и бедно одетые, галдящие, что-то предлагающие, что-то требующие люди. Это был безумный мир.

Отель «Свободный мир» возвышался на сто двадцать этажей и выглядел более-менее современно. В Галактике таких не строили лет двести, но для Ла-Паса он было новейшим достижением градостроительства.

Пассажиры вылезли из такси. Водитель вытащил чемоданы из багажника и поставил их на землю.

— Я могу подождать, сеньоры, — сказал он. — Только скажите, когда вам понадобится машина.

— Я думаю, мы изберём пешие прогулки, — сказал Стерлик.

— Это опасно, сеньоры. Не все туристы — любители пеших прогулок возвращаются домой.

— До свидания, — произнёс Стерлик.

В холле, отделанном вычурно — бронзой и дубом, было прохладно. Кондиционеры с шуршаньем гоняли прохладный воздух. Носильщик дотащил вещи. Четырёхкомнатный номер располагался на восьмидесятом этаже, он был просторен, старомоден и не оборудован и третью техники, необходимой для приличного отеля. Здесь слыхом не слыхивали о волновых массажёрах, ионных душах, виброкреслах, не говоря уж о центрах удовольствия. Но прибывшим всё это было не нужно. Они привыкли к скромным условиям и приехали сюда работать.

Они вышли на балкон и оглядели панораму города. Город казался бесконечным хаотичным нагромождением уродливых каменных коробок. Вздымались сотни шпилей соборов в стиле неоготики и барокко, виднелись стены монастырей. Трубы многочисленных предприятий на севере выбрасывали сизый дым, который наползал на город, смешиваясь с выхлопными выбросами двигателей внутреннего сгорания.

— Красота, — ухмыльнулся Горт.

— Ну вот мы и здесь, — сказал Стерлик. — И где искать?

— Если центр аномальной волны на этой планете, мы отыщем его.

— Отыщем, — с сомнением поддакнул Ханс Стерлик, который, если глянуть глубже, был вовсе и не Хансом Стерликом, а госпитальером Сомовым. Да и приятель его был не Найманом Гортом, а подполковником МВИ Московии Филатовым, решившим для себя переворошить этот город, поставить его вверх дном, но добиться своего…

У госпитальера потемнело в глазах, и он, как ему показалось, всего лишь на мгновение потерял сознание. Пришёл в себя он в небольшом, чистеньком помещении. Здесь имелся прилавок — тяжёлый, деревянный, полированный. На полках были расставлены какие-то бутылочки и коробочки. За прилавком стоял обширный пузан, его подтяжки поддерживали грубые шерстяные штаны, белая рубашка была накрахмалена, на воротнике съехала набок синяя бабочка.

Человек нагнулся над прилавком и щёлкал чёрными и белыми костяшками, нанизанными на металлические спицы. Госпитальер задумался на миг и вспомнил, что это — примитивное устройство, служащее для счёта. Предок не только компов и калькуляторов, но даже и ржавых арифмометров. О, Господи!

Пузан поднял глаза от счётов и удивлённо воззрился на посетителя. Он встряхнул головой, решил, видимо, что просто проглядел, когда гость появился в магазине, и холодно осведомился:

— Что угодно, гражданин?

Язык был французский. Немножко изменённый, слова произносились слегка странно, но в общем всё понятно. Французский тоже входил в языки, которые рекомендуется знать в Галактике человека. И госпитальер говорил на нём без всяких затруднений. Единственно, что он мог вызвать подозрение иным произношением.

— Который час? — брякнул Сомов, чувствуя, что выглядит полным и беспросветным идиотом.

Продавец очумело уставился на пришельца. Потом посмотрел на стоящие в углу часы — с гирями.

— Одиннадцать.

— Спасибо большое, господин продавец. Извините, — зачем-то сказал Сомов, приложив по-восточному руку к груди и склонив голову.

Глаза пузана округлились ещё больше, и он громко, тонким, срывающимся голосом прокричал:

— Еретиков не обслуживаем! Убирайся вон из моей лавки подобру-поздорову!

Сомов, ничего не понимая, выскочил на улицу и… чуть было не угодил под воняющий бензином и безбожно тарахтящий мотороллер, которым управлял молодой детина в широкополой шляпе с перьями. Привстав в седле, детина что-то прокричал и погрозил госпитальеру кулаком. Но даже не это озадачило Сомова. Он заметил, что к портупее здоровяка была привешена самая настоящая короткая шпага.

«Чёрт возьми, куда это меня занесло?» — ошалело подумал госпитальер, дико оглядываясь по сторонам в надежде увидеть Филатова или на худой конец аризонцев с Чёрным шаманом. Но и их не было.

Мимо него проходили люди, одетые будто на маскарад — по моде рубежа восемнадцатого-девятнадцатого веков. Грубые куртки, длинные платья, кожаные штаны. Было много лиц духовного звания — монахи и монахини носили длинные чёрные одеяния и всем своим видом выражали благочестие. Судя по всему, религии здесь придавалось особенно большое значение. Госпитальера все обходили стороной. Кто-то презрительно фыркал, кто-то смотрел на него с неодобрением или просто опасливо, будто боясь, что он укусит.

Действительно, его куртка из серебристого материала бронепластика, отражающая солнечные лучи, которая вполне естественно смотрелась в отеле «Свободный мир», а то и в трущобах Ла-Паса, здесь выглядела совершенно неуместно.

Улица была горбатая. Вдоль неё шли черепичнокрышные, увитые башенками, узкооконные, с балкончиками, карнизами, замысловатой лепниной и каменной резьбой двух-трёхэтажные домики. На ней не имелось даже асфальта — улица была мощена настоящим булыжником. В общем, она была выстроена в лучших традициях ретро-стиля, который в определённые периоды истории входил в моду на Земле, а потом и на планетах Галактики человечества, и тогда возносились кварталы, скопированные с прошлых времён до последней детали. Но в них всё равно чувствовалось искусственность и близкое присутствие мощной супертехнологичной цивилизации. Не уходило это ощущение даже во времена Больших Карнавалов Московии. Здесь же всё было естественным и непротиворечивым. Всё было настоящим!

В большинстве домов были лавки и магазинчики, над которыми развешаны призывные транспаранты типа: «Торговец-добрый Гражданин» и «Счастлив только тот, кто покупает товар у Бернадот».

Сомов решил оглядеться и попытаться добыть какую-нибудь одежду — что-то вроде плаща, в которые закутаны многие. Неприлично так выделяться. Но где достать необходимое? Украсть? Эх, где же Филатов? Он бы что-то придумал, что-то сделал. С ним все проблемы выглядели так, будто они вовсе и не проблемы.

Что делать дальше, Сомов не мог представить. Он чувствовал себя заброшенным, и ему хотелось взвыть волком. Робинзону Крузо на необитаемом острове было лучше. Тот очутился на острове один, и ему некого было бояться. Этот же «остров» полон людей, от которых не знаешь, что ожидать. Известно — человек, самое опасное существо в Галактике.

— Ох — прошептал Делюк, потирая со стоном живот и грудь.

Начальник жандармского участка никогда так плохо себя не чувствовал. Болел живот, по которому пришёлся удар ствола автомата. И было страшно, когда он представлял, что скажет Гражданин комиссар в ответ на телетайпограмму о том, что еретики, которых так блестяще задержали, натянули всем нос и исчезли в неизвестном направлении.

Лечился Делюк одним из немногих известных ему способов — он приканчивал уже вторую бутылку и на этом останавливаться не собирался.

Из состояния оцепенения его вывел рокот винтокрыла. Подскочив к окошку, Делюк пьяно заорал:

— Тревога! В ружьё! Враг над нами!

Он схватил слегка заржавевший автомат — единственный в этом участке. Двое жандармов повыскакивали и потянулись к оружию.

— На этот раз они не уйдут! — заорал начальник жандармского участка. — Мы встретим их достойно. Если надо — умрём!

Подчинённые не разделяли его энтузиазма и прикидывали, как бы сдаться побыстрее, если из двух винтокрылов, снижающихся на городскую площадь, опять посыплются летним градом десантники.

Через три минуты дверь участка с треском распахнулась, и на пороге возникли двое в длинных сутанах.

— Убери автомат, идиот! — прошипел один из них Делюку, демонстрируя четырехствольный гранатомёт, который мог в три секунды разнести весь участок на клочки. — Святая инквизиция!

— А откуда я знаю, святая вы или не святая? — Делюк покачнулся, не опуская автомата.

— На! — пришедший продемонстрировал бляху с изображением гильотины.

— А откуда я знаю, знак это или не знак?! — держался Делюк.

Вслед за первыми двумя зашёл невысокий человек, который, презрительно поджав губы, осмотрел участок и кивнул двоим жандармам:

— Уймите этого дурака!

Жандарм Ледье шагнул к начальнику, настойчиво опустил ствол его автомата.

— Это действительно инквизиция, — успокоительно произнёс он.

— А! — всё ещё подозрительно заозирался начальник. — Инквизиция! Слава Природе и Неуничтожимой материи!

— Что тут произошло? — инквизитор-аналитик брезгливо кивнул на стул, один из помощников пододвинул его, и Блишон устроился в центре комнаты.

— Их освободили. Кто-то. Еретики! — затараторил Ледье.

— Мы ничего не могли сделать!

— Что-то не вижу следов боя. Вы воюете только с инквизицией? Вы, может, еретики? — насмешливо осведомился Блишон, глаза которого метали молнии. — А эта пьяная скотина всегда в таком состоянии или надрался в нашу честь?

— У него горе. За всю его службу отсюда не сбежал ни один заключённый, — сочувственно произнёс Ледье.

Выслушав сбивчивый отчёт, инквизитор-аналитик покачал головой:

— Если бы вы знали, что натворили, упустив их.

— Ядовитое учение не найдёт много сторонников, — с энтузиазмом воскликнул Ледье.

— Учение? — приподнял бровь инквизитор-аналитик. — Что ты мелешь, дурак?

Он подумал, как будет выглядеть его отчёт Святому Материалисту. И со вздохом душевной боли подумал о том, что эти двое были почти в его руках. И ушли. Но кто освободил их — вот вопрос. Из отчёта полицейских так ничего и не было понятно, но Блишон хоть убедился, что ему не врут. Действительно, были винтокрылы, были загадочные налётчики. Всё было. Оно и неудивительно, если вспомнить те крохи информации, которые Святой Материалист соизволил кинуть ему, и которые перевернули в его глазах все взгляды на Гасконь, на силы, действующие в ней, на весь мир. Блишон давно подозревал, что жизнь на планете вовсе не такая размеренная и определённая, как кажется. Но что здесь скрывается такое?

Тут снаружи послышался шум.

— К вам просится Гражданин, — произнёс боец из специального отряда инквизиции, заходя в комнату.

— Ну, что ещё? — недовольно воскликнул инквизитор-аналитик.

В комнату, кланяясь, вошёл папаша Крюшо.

— Что тебе надо? — осведомился Блишон, подозрительно глядя на суетные хитрые глазки посетителя, на его суетливые манеры.

— Я папаша Крюшо. Я хороший Гражданин. Все поручатся, кроме молочницы, которая сама первая мошенница.

— Короче!

— Насчёт награды. Обещано. Мы взяли еретика. Я и пятеро моих племянников. Мы же ни виноваты, что жандармы не уберегли их. Работа выполнена. Заплатить бы.

— Похоже, это тихая обитель круглых дураков. А знаешь, папаша Крюшо, какое лучшее лекарство от глупости?

— Какое, Гражданин Инквизитор?

— Гильотина! — заорал, поднявшись со стула Блишон, и ошпарил визитёра яростным взором, как кипятком. Лицо его налилось краской бешенства.

— Да я, собственно, и не за этим. Зачем мне награда, — папаша Крюшо попятился. Он подумал, что лучше бы ему сейчас оказаться подальше отсюда. И ещё понял ясно и чётко, что денег не получит, но сейчас это удручало его меньше всего.

«Последний день референдума! — бодро вещал с телеэкрана моложавый жизнерадостный диктор. — Такого ещё не знала история! Казус, кото…» Главврач с неожиданной поспешностью вдавил кнопку на пульте, и экран стереовизора померк.

— Итак, Сомус, вы возвращаетесь в большой мир, — начал он своим бархатным голосом, в котором сейчас почему-то чувствовалось некоторое смущение. — Надеюсь, отныне вы станете полноценным членом общества.

— О да, конечно!

Покорённый дружелюбным тоном и участием, Сомус в этот момент испытывал к главврачу симпатию и чувство благодарности. Хотя, если разобраться, благодарить его было не за что. Главврач мог быть и другим — жёстким и даже грубым, но в этот момент Сомус начисто забыл об этом.

— Надеюсь, вы добросовестным трудом внесёте посильный вклад в благоденствие человечества.

— Постараюсь, доктор.

— Надеюсь, вы никогда больше не станете постояльцем нашего заведения.

— Помилуй, господи!

— А теперь позвольте мне проводить вас.

— Ну зачем же? Не стоит беспокоиться, — засмущался Сомус, но главврач уже поднимался из-за стола.

Длинные коридоры из плохо отёсанного камня, грубый деревянный настил, тускло мерцающие лампы… Ничто не должно было напоминать о стерильно совершенном, никелированно-пластмассовом компьютерно-ракетном мире за пределами лечебницы.

Вниз вела винтовая лестница. Она заканчивалась толстой дубовой дверью с бронзовым кольцом.

— Доставляли меня сюда через парадный вход, — буркнул Сомус.

— Понимаете ли, там сейчас ремонт, и…

— Да нет, ничего. Я не заслуживаю парадного входа.

Дверь со скрипом отворилась, и в глаза Сомуса ударил яркий свет. Летний день был солнечным и тёплым. Несмотря на то, что клиника находилась в центре гигантского мегаполиса, во дворе с тенистыми деревьями и пышными клумбами было тихо. Шум не мог пробиться сквозь силовую защиту.

— Сомус, если бы вы знали, как я рад вас видеть!

Со скамейки поднялся низенький толстяк с добрыми, наивными глазами и широкой обаятельной улыбкой. Он был похож на персонажа компьютерной игры «Ужас в доме». Одет он был в мешковатый костюм и мятую шляпу.

— Кто это, доктор?! — испуганно воскликнул Сомус, отшатываясь от распахнувшего объятия толстяка.

— Друг, Сомус, друг. — Главврач покраснел и опустил глаза. — Теперь у вас будет много друзей.

Доктор повернулся, и тяжёлая дверь за ним захлопнулась.

— Меня зовут Думдук! — сказал толстяк, беря Сомуса под руку и улыбаясь ещё шире. Пальцы у него были железные. — Идёмте. Я позабочусь о вас. Кто-то должен протянуть руку страждущему в этом суровом мире.

Думдук провёл бывшего пациента к стоящему у клумбы роскошному красному астромобилю. Сомус слышал, что астромобили пришли на смену бензиновым монстрам и питались непосредственно космической энергией.

Когда астромобиль вырулил на шоссе, Сомус, оглянувшись, увидел у парадного входа в клинику огромную пёструю толпу. Можно было различить телевизионщиков с камерами в руках.

— Чего они там собрались? Ждут сошествия Господа?

— Может быть, — задумчиво кивнул толстяк, откидываясь на сиденье. Теперь бешено мчавшейся машиной управлял компьютер. — Но к нам это не имеет отношения. Нет, ну как же я рад вас видеть! Не так часто приходится встречать таких дорогих гостей.

— С тех пор как ещё в пятом классе я разбил уникальный спектроскоп, никто меня не называл дорогим.

— Всё меняется. Сегодня вы червь, завтра — король.

— Я всё-таки ничего не понимаю. Хотелось бы знать…

— Узнаете всё через несколько минут.

Все здания были облеплены рекламами, ярко сверкавшими в лучах солнца: «Дальний космос — наше счастливое будущее!», «Голосуя за программу «Космик», вы голосуете за прозябание и нищету», «Космик» — ваша надежда». А в небе светилась надпись: «Голосуя за «Космик», вы голосуете за жуткое будущее ваших детей!» Схватка между фирмами «Планета» и «Космик» шла не на жизнь, а на смерть.

За окнами астромобиля проносился город, и Сомус растерянно осматривался. За полгода лечения он отвык от лязга, шума, яркого света и громад зданий. Он пытался сориентироваться, соображая, по каким улицам они едут, и не смог. Да и немудрено: новые здания имели изменяющуюся геометрию: сегодня — шпиль, завтра — спираль или шар на палочке.

— Приехали, — сказал Думдук, когда астромобиль свернул к громадному, похожему на падающую ель зданию. «Отель «Скат-три», — сверкала реклама наверху, — самый фешенебельный отель города».

Их ждали. К астромобилю подошли два монументальных, будто из стали отлитых атлета, походивших на персонажей игры «Укуси меня за хвост». Глаза у них были тусклые, равнодушные, но когда они взглянули на Сомуса, то в них проскочила искорка неподдельного интереса. Атлеты неотступно следовали за гостем в вестибюле, стояли по обе стороны дверей лифта, будто боялись, что тот сумеет каким-то образом открыть автоматические двери и выпрыгнуть на ходу.

Номер, где ждали Сомуса, находился в поднебесье — на триста четвёртом этаже. Старинная мебель, ковры, картины…

Атлеты остались стоять у входа, привычно бросив руки за спины.

Из кресла поднялся мужчина, одетый в чёрный хитон из оптикопластика. Этот материал был очень дорог, и носили его только богачи. Оптикопластик полностью поглощал световые лучи, поэтому казалось, что у этого человека нет туловища. Внешне хозяин номера чем-то походил на Думдука: так же толст, даже чуть поупитаннее, и глаза те же, только ещё добрее, и голос такой же вкрадчивый, только помягче, потише. Он очень походил на персонажа компьютерной игры «Ночь в свинарнике».

— Вы бы знали, Сомус, как я рад вас видеть!

Человек без туловища почти точь-в-точь повторил слова Думдука. Бывший пациент спецклиники вежливо улыбнулся в ответ, чувствуя себя не в своей тарелке. Он понимал, что оказался в центре какой-то авантюры, и внимание этих людей, их вежливость были для него ножом острым. Он подумал, что вскоре всё разъяснится и его, как самозванца, выгонят взашей.

— Присаживайтесь.

Сомус уселся в мягкое кресло, а оба толстяка — напротив него. Толстяк в хитоне налил в рюмки коньяк и сказал:

— Знаете, я даже волнуюсь. Нечасто приходится встречаться с людьми, двигающими делами такого масштаба.

— Какого масштаба? — спросил Сомус, понимая, что минута его развенчания и выкидывания взашей близится.

— Будто сами не знаете. Интересно, предполагал ли кто, глядя на вас в детстве, какое вас ждёт будущее?

— Предполагали. Ещё мать говорила: ничего из тебя не выйдет путного. Вот и довела меня судьба до клиники.

— О, это вас не должно удручать! Немало великих прошло через годы раздумий и трудов разума, находясь в тюрьмах и психушках.

Сомусу показалось, что толстяк к нему подлизывается. К нему, рядовому тридцатидвухлетнему конструктору компании «Океан», подлизывается богач, запросто снимающий номер в «Скат-три». Положительно, за последние полгода мир окончательно сошёл с ума.

— Так что я всегда был против драконовских законов, — продолжал толстяк в хитоне. — Ну, любит человек современную технику, так что же — сразу его объявлять ненормальным?

— Если б нашли у меня тогда наркопрограммы, — покачал головой Сомус, — то меньше чем о трёх годах кутузки и думать нечего.

Да, тогда Сомусу повезло. Когда к нему завалились гориллы из полицейского управления, он успел сунуть в сжигатель одну дискету. Вторая же была спрятана в тайнике, и её не нашли.

Проблема с компьютерами возникла ещё в конце двадцатого века. Уже тогда простейшие компьютерные игры на много часов приковывали людей к экранам. На этой почве развилась массовая неврастения, и как следствие появились первые центры реабилитации. Но настоящая бомба взорвалась, когда появились наркопрограммы. Хоть раз попробовав эту игру, человек полностью погружался в компьютерный мир, абсолютно не реагируя на внешние раздражители.

Сомус пристрастился к компьютерным наркотикам года три назад. Он всю жизнь чувствовал какую-то неудовлетворённость. Чего-то не хватало. Занудная работа, занудная жизнь, занудные друзья, женщины и сослуживцы. А причина этого всеобъемлющего, катастрофического занудства была в нём, Сомусе. Он всегда был посредственностью, не способной к настоящим взлётам или хотя бы к падениям. От таких, как он, ничего в жизни не зависит. И самое дрянное заключалось в том, что он сам прекрасно это понимал. И ничего не мог изменить. Только мечтать мог и ещё — завидовать.

А завидовать было кому! Хотя бы его однокласснику Хамту. Первый человек, ступивший на планету иной звёздной системы. Ах, какой потрясающий миг, когда он сходил по трапу рейсового астролёта! Его встречали толпы людей, которые были счастливы видеть знаменитого астронавта. А ведь Сомус тоже мечтал о звёздах. Не раз, прикрыв веки, видел себя на месте Хамта.

Но звёзды, увы, недоступны таким ничтожным людям.

Сомус знал, что мир должен перевернуться, прежде чем кто-то узнает о его существовании.

Скорее всего, стойкий комплекс неполноценности и привёл его к компьютерным наркотикам. Компыотнаркам. По сути, игра — целая вселенная, где всё послушно твоей воле и зависит исключительно от тебя. Ты властелин, хозяин, бог и покровитель.

«Может, это тоже наркоигра?» — думал Сомус, оглядывая номер.

Он надавил на оба глазных яблока, и предметы раздвоились. Нет, это реальность, никуда от неё не денешься.

— Если бы мы встретились с вами раньше, — сказал толстяк в хитоне, — вас бы не только не сунули в лечебницу, но у вас были бы любые наркопрограммы. Но сегодняшний день изменит всю вашу жизнь. Вы станете богатым, уважаемым человеком. Если, конечно, не откажетесь от нашего предложения. В противном случае, как это ни прискорбно, вы умрёте.

Говоря эти страшные слова, толстяк не переставал улыбаться, и это больше всего подействовало на Сомуса. Он понял, что для этих людей жизнь какого-то неудачника-наркомана не значит ничего.

— Что я должен делать? — сдавленным голосом спросил Сомус.

— Всё очень просто. Работа не пыльная, но сделать её можете только вы. Дело в том, что…

Голос человека в хитоне заглушил треск и грохот. Страшная сила сорвала дверь номера с петель, и на пороге возникла могучая фигура человека в чёрном фраке. Импозантная одежда никак не гармонировала с низким лбом, маленькими глазками со зловещим огоньком, безобразным телом. Он напоминал персонаж из компьютерной игры «Твой добрый друг».

Атлеты у входа ничего не смогли с ним сделать. Раздался треск, как от бильярдных шаров, — это непрошеный гость ударил стражей лбами друг о друга и, как котят, кинул в угол.

— Уброб! — в ужасе воскликнул толстяк в хитоне.

— Ты прав, жирный, презренный человечишка. Негодяй! — Пришелец громко засмеялся. От этого зловещего смех кровь стыла в жилах.

— Они подключили Уброба! — обречённо крикнул Думдук и кинулся к двери, но гигант одним прыжком настиг его и легонько ударил по голове. Думдук упал без чувств. Такая же участь ждала и толстяка в хитоне.

Затем Уброб легко, будто куклу, кинул на плечо Сомуса и, не обращая внимания на таращившихся на него жильцов, направился к лифту. Он прошёл через холл, вышел на улицу, открыл дверцу мрачного — чёрного с белой полосой — астромобиля и швырнул Сомуса на заднее сиденье. Астромобиль сорвался с места и влился в поток уличного движения.

Сомус, съёжившись на сиденье, с удивлением смотрел, как Уброб, небрежно щёлкая кнопками, уверенно ведёт астромобиль. На такой скорости это невероятно трудно и требует отточенной реакции. Поэтому в городе машинами управляли компьютеры. Уброб же не только управлял, но и успевал говорить с пленником.

— Ты, наверное, боишься меня, мерзкий, жалкий и гнусный человечишка убогий?

— Д-да… — Зубы Сомуса стучали от страха.

— Уброба все боятся, ха-ха! Потому что Убробу нравится убивать. Ха-ха! Но ты, презренный человечишка, можешь не бояться. Станешь делать, что говорят, — будешь жив и богат. Ты любишь деньги?

— А вы — нет?

— Уброб не любит денег. Уброб любит убивать.

В такой дрянной компании Сомусу никогда не приходилось бывать. Легче найти общий язык с не жравшими месяц людоедами. Тяжёлые, мрачные предчувствия терзали его душу.

Тем временем астромобиль, с огромной скоростью мчавшийся по шоссе и обгонявший другие машины, нырнул в туннель и оказался в районе промышленных предприятий. Уброб съехал с основного шоссе и начал крутиться в закоулках между приземистыми складскими помещениями и причудливо слепленными бетонными и пластиковыми нагромождениями цехов-автоматов. Наконец машина выехала на узкую улочку, зажатую бетонными обшарпанными стенами, и остановилась.

Уброб выбрался наружу, подошёл к стене, нажал на какую-то кнопку, и часть стены отошла в сторону. Он вытащил Сомуса, втолкнул его внутрь и щёлкнул выключателем.

— Будь здесь, иначе Уброб с удовольствием убьёт тебя. Придёт хозяин Уброба и будет с тобой говорить, мерзкий человечишко-урод.

— Ну и тип, — под нос пробормотал Сомус, когда стена за Убробом закрылась.

Помещение, где он оказался, было складским. Повсюду стояли штабеля ящиков с яркими фосфоресцирующими наклейками. Из мебели присутствовал расшатанный деревянный стул. Сомус уселся на стул и вздохнул. Он ничего не понимал. Наверное, так же чувствует себя бабочка, живьём подколотая к чьей-то коллекции.

Сомус потерял счёт времени. Наконец снова открылась стена, и на пороге возникла какая-то фигура. Это был Думдук!

— Вы… — только и смог сказать Сомус.

— Ну не мог же я оставить в беде такого человека, как вы. Помочь вам — мой святой долг. — Думдук махнул пистолетом, зажатым в кулаке: — Пошли быстрее!

Сомус на подкашивающихся ногах пошёл к выходу. Красный роскошный астромобиль стоял на замусоренном асфальте. Думдук потянулся к дверце, и в этот момент из-за поворота вынырнула чёрная с белой полосой машина. Раздался визг тормозов, машину занесло, и она остановилась метрах в двадцати от них.

— Жалкие людишки-сволочи! — раздался знакомый голос.

Думдук, укрывшись за астромобилем, начал палить в Уброба из пистолета. Тот не остался в долгу, и началась ожесточённая перестрелка. Нервы Сомуса этого выдержать не могли.

— А-а-а! — диким голосом заорал он и, не обращая внимания на свистевшие вокруг него пули, бросился прочь.

Он бежал, пока хватило сил, пока не споткнулся и не упал. А когда поднял глаза, то увидел, что выбрался из промышленного района на жилую улицу. Какая-то женщина, брезгливо посмотрев на него, крикнула:

— Наркоман чёртов!

А спортивного вида парень помог подняться.

Сомусу хотелось исчезнуть, уехать подальше, скрыться. Он остановил такси, набрал на пульте свой адрес.

Знакомый привратник — пожилой, в строгом форменном костюме — вытаращился на Сомуса, будто увидел зелёного слона с сигаретой во рту. Сомус нажал на кнопку лифта.

— О, мистер Сомус! — воскликнул привратник. — Мистер Сомус, я и моя жена хотели бы знать…

Сомус стеклянными глазами посмотрел на него и нырнул в лифт.

Подойдя к своей двери, он ощутил прилив уверенности. Да, он у порога своей квартиры, островка спокойствия, где он прожил восемь лет. Тут тихо и спокойно, тут нет никаких толстяков и Убробов.

Но сказано: не думай о духах — можешь привлечь их. Как только он подумал об Убробе, его массивная фигура возникла на лестничной площадке.

— Жалкий человечишка, подлец низменный! Ты хотел обмануть Уброба? Ха-ха! Я бы тебя с огромным удовольствием прикончил, если бы ты не был нужен хозяину.

Сомус почувствовал безысходность, как в игре «Стрела времени», когда проиграешь кряду семьсот очков. Уброб протянул к нему огромную ручищу.

— Пойдём со мной, жалкий человечишка, трус низчайший. — Его пальцы пребольно сжали плечо Сомуса, но в этот момент появились новые действующие лица — двое подтянутых полицейских, капитан и сержант. В руках у сержанта был тяжёлый бластер.

Уброб заметил полицейских слишком поздно. Сверкнула молния, и рука, схватившая Сомуса, отлетела и упала на пол. Из неё посыпались железки и микросхемы. Второй выстрел пришёлся в грудь, и Уброб упал на пол.

— Стойте на месте, Сомус! — крикнул капитан. Он подошёл к безжизненному телу и ударил его ногой, затем для верности выстрелил ещё пару раз.

— Что же это творится? Кто вы такие? — плаксиво взвыл Сомус.

— Мы — офицеры спецподразделения. А это, — капитан опять пнул ногой тело, — убийца-робот. Сокращённо — Уброб. Натравили его на вас потому, что ставка слишком велика.

— А зачем я — то вам нужен?

— Пригласите в квартиру, и поговорим спокойно. Сомус кивнул, прижал палец к замку, и дверь открылась. В квартире было чисто, воздух свежий — автоматика работала исправно.

— Ну, рассказывайте.

Сомус уселся на диван. Он немного успокоился. Рядом представители власти, готовые защитить его, и, похоже, худшее позади.

— Вы слышали о программах «Космика» и «Планеты»? — спросил капитан, и Сомус утвердительно кивнул. — Одна компания представляет план освоения дальнего космоса, где есть планеты, похожие на Землю. А «Планета» не советует тащиться так далеко и предлагает для начала освоить ближайшие планеты и спутники, собственно говоря, видоизменить их. Обе программы гигантские и определяют судьбу человечества минимум на пятьдесят лет вперёд. Такие эпохальные вопросы решаются всенародным референдумом. Вам что больше по душе?

— Конечно, программа «Космика». Дальний космос, новые земли, огромные перспективы… Это же удивительно!

— Мне тоже, — улыбнулся капитан. — Сегодня референдум завершился.

— И кто победил? — с интересом спросил Сомус.

— За проект «Космик» 103 миллиона 566 тысяч 112 человек.

— А против?

— Ровно столько же. Проголосовали все, кто имел право голоса.

— И что теперь?

— По закону обсуждение откладывается на пять лет, если только…

Капитан замялся, посмотрел на сержанта.

— Если только что?

— Остался один не проголосовавший… Это — вы. У Сомуса перехватило дыхание. Наконец он выдавил:

— Это ужасно.

— А что ужасного? Вы человек, от которого зависит, какое будущее нас ждёт. Вы можете открыть нам большой космос, а можете и…

— На кого работали толстяк и Уброб?

— Толстяк — это Думдук? На «Космик» А Уброб — на «Планету».

— Так вот, толстяк обещал меня убить, если я проголосую «за», а Уброб — если «против».

— Да бросьте вы! В такой момент неприлично трусить. Мы обеспечим вашу безопасность. Отказаться от голосования вы не можете. За это предусмотрена уголовная ответственность.

— Бог мой! Куда ни кинь…

Сомусу стало ещё хуже, чем тогда, когда Уброб сграбастал его в охапку. Он, Сомус, младший конструктор, вечная посредственность, зануда и серость, может, оказывается, повлиять на судьбу планеты. Имеет возможность открыть путь к звёздам. То, о чём он мечтал!

— Бросьте причитать, — резко сказал капитан. — Собирайтесь. Мы доставим вас в пункт для голосования.

— Мне надо переодеться, — сказал Сомус.

Он встал и направился в спальню. Там достал свой лучший костюм, свежую рубашку. Вершитель судеб человечества должен выглядеть подобающим образом.

Он посмотрел на себя в зеркало, простонал:

— Бог мой…

Затем быстро подошёл к стене, нашарил тайную кнопку, и дверца встроенного сейфа открылась. Он взял из него пластинку дискеты и сунул её в карман.

— Я готов, — сказал Сомус, выходя к полицейским. Компьютерная кабина, в обычное время используемая для других целей, во время выборов и референдумов использовалась для голосования.

— Я хочу остаться один, — потребовал Сомус, усаживаясь перед компьютером.

Полицейские вышли. Сомус быстро вынул из кармана дискету и загнал её в компьютер…

Сержант, нервно мерявший шагами комнату, глянул на часы и раздражённо заметил:

— Он там уже полчаса торчит!

— Не беспокой его, — ответил капитан. — Не каждый день приходится вершить судьбы мира.

Ещё через пятнадцать минут сержант с тревогой сказал:

— Надо взглянуть, не отдал ли он там концы? Полицейский осторожно приоткрыл дверь и шагнул в комнату. И тут же донёсся его сдавленный вскрик:

— Капитан, идите сюда!

Капитан, схватив бластер, кинулся на зов. Он был готов к любым неожиданностям, но только не к тому, что предстало перед его взором.

Сомус сидел, сосредоточенно нажимая клавиши дисплея. Экран трёхмерного компьютера таинственно мерцал.

— Чёрт возьми, что это такое? — воскликнул капитан.

— Он зарядил наркопрограмму. Вместо того чтобы голосовать…

— Чёрт побери! Теперь он считается невменяемым, подлежит лечению в клинике и голосовать не имеет права…

— Лаврушин, ты маньяк, — вновь занудил Степан, поправляя тяжёлый рюкзак на своём мощном борцовском плече. — Зачем ты заволок меня в эти заросли?

Спор этот длился уже три дня и обещал продлиться ещё минимум двое суток — как раз запланированное время похода.

— Повторяю для непонятливых, — кинул Лаврушин, худосочный очкарик лет тридцати с подслеповатыми глазами и топорщащимися усиками. — Тебе нужна была перемена обстановки. Ты зачах в лаборатории за компьютером. И вообще — ты проклятый городской мутант, взросший на выхлопных газах и заводских выбросах.

Тебе нужен кусок дикой природы, пара десятков километров в день через бурелом и свежий воздух. Возражения?

— Если б я знал… — вздохнул Степан, перекладывая рюкзак на другое плечо.

— По таким болотам Сусанин поляков не гонял.

— Посмотри, какая красота, — Лаврушин остановился и вздохнул полной грудью, оглядываясь. — Первозданная природа.

Чаща была ничего себе — нетронутая, глухая. Великаны деревья с покрытыми мхом стволами врастали в почву могучими корнями. Везде попадались истлевшие коряги, и лицо Степана с отвращением кривилось, когда сапог утопал в их трухлявости. Было полно грибов, в основном — породистые поганки на тонких ножках. Ломиться через чащу было нелегко. А тут как раз пошли овраги.

— В таких краях стоят избушки на курьих ножках, — воодушевлённо произнёс Лаврушин. — Именно здесь лешие чувствуют себя привольно. И при призрачном лунном свете плещутся в озёрах русалки.

— Нам только нечисти и недоставало. Нет, ты мне скажи, стоило лететь три часа на самолёте, чтобы топтать эти коряги? Да ещё не сегодня-завтра приблудный медведь задерёт, если перед этим зеки беглые не попадутся или браконьеры не подстрелят.

— Нытик ты. И пессимист.

— А я и не скрываю, — пожал плечами Степан, и рюкзак сполз на землю, ударив его по ноге. — Не-ет, — застонав от боли, прошипел он. — На все красоты теперь — только из окна туравтобуса. За лесом — в Сокольники. За зверем — в Московский Зоопарк!

— Злыдень. Держать зверей в зоопарке негуманно.

— Кто бы говорил о гуманности, садист ты… К чёрту все эти заповедники!

Ненавижу!

— Кстати, есть теория, что Земля — тоже своеобразный космический заповедник. Высшие цивилизации оставили её, как кусок нетронутой природы. И дают человечеству жить здесь, как оно хочет.

— Кандидат наук Лаврушин на любимом коньке по имени аномалыцина. Бред!

Пошли дальше, Сусанин…

Степан поднял рюкзак, сделал шаг вперёд, и…

Сначала послышался разбойничий посвист. Потом — сухой щелчок. Блеснула молния и врезала по мшистому стволу дерева в двух метрах от Степана.

Друзья застыли на миг в изумлении. И тут зазвучало залихватское: «У-люлю!» Лаврушин резко обернулся и ощутил, как ноги его слабеют, а голову наполняет какой-то туман. Ведь то, что он видел, просто не могло быть на самом деле. Из-за кустов выглядывал ПРИШЕЛЕЦ!

В том, что это именно пришелец, сомнений было немного. Огромные уши существо будто позаимствовало у Чебурашки. Лицо тоже вышло из-под карандаша пьяного мультипликатора. Двумя руками оно придерживало солнцезащитные очки, спадающие со здоровенного носа-картошки. Две оставшихся руки по-ковбойски стискивали рукоятку предмета, весьма напоминавшего пистолет.

«В научно-фантастических романах это называется бластер», — мелькнуло в голове Лаврушина. Следующая мысль-порыв была проста и понятна — надо сматываться!

Он сиганул вперёд, будто прыгал в бассейн, оцарапал руку о корягу, чудом ничего не сломал, вскочил и увидел, как блеснувший луч впился в замершего Степана. Тот повалился на землю. У Лаврушина сердце сжала холодная рука. Он не мог поверить, что его друг погиб. Но убиваться по этому поводу не было времени.

Лаврушин прыгнул в овраг. Перекатился через голову. Поднялся на ноги, опять упал. Перед глазами мелькнула ослепительная молния. Он отпрянул, бросился в другую сторону, но опять мелькнула молния. Его будто гнали по низу оврага.

Он, спотыкаясь, побежал вперёд. Затылком ощущал на себе чужие холодные взгляды. Он ждал, что из-за деревьев блеснёт молния. Под ногами хлюпала вода струящегося ручейка. Из-за дерева справа и сзади метрах в семидесяти возник ещё один четверорукий силуэт. Беззвучный выстрел ударил в трёх метрах перед Лаврушиным.

— Мазилы, — прохрипел беглец, пригибаясь.

Он оглянулся. Сзади метрах в ста маячили ещё трое пришельцев. Они тоже бежали по дну оврага, но достаточно неуклюже, так что расстояние увеличивалось.

Враги начали беспорядочную стрельбу, но или они действительно были мазилы-профессионалы, то ли оружие оставляло желать лучшего.

«Неужели оторвусь?» — подумал Лаврушин, напрягая силы. И почувствовал ледяную волну на затылке. Он понял, что появилось ещё НЕЧТО. И ему совершенно не хотелось знать, что же именно. Не хотелось оборачиваться. Но он обернулся. То, что он увидел, наполнило душу отчаянием.

Сверкая огненными призматическими глазами, его преследовало восьминогое чудовище. Ярко-жёлтая шкура была настолько гладкой, что, казалось, сделана из золота. Из огромной, как раскрытый чемодан, пасти высовывался длинный язык — он развевался как шарф. С неминуемой неизбежностью, как летящий снаряд, монстр настигал Лаврушина. За один прыжок он преодолевал десять-пятнадцать метров. И, как ни крути, Получалось, что от жертвы его отделяло шесть-семь прыжков.

Лаврушин всё ещё бежал вперёд, понимая, что это бесполезно. За спиной раздавались мокрые шлепки.

Он упал на землю. Ткнулся лицом в мокрую траву. Хотел подняться, но вдруг расслабился. Теперь уже всё равно. Не успеть!

Тяжесть навалилась на его спину — мощно, но как-то аккуратно, ничего не ломая и не корёжа. Лаврушин почувствовал, что его приподнимают, оттаскивают от ручья. Потом отпускают.

Лаврушин, опершись локтями о землю, приподнялся. Огляделся. Восьминог, облизываясь своим раздвоенным ярко-фиолетовым языком, лежал метрах в пяти в стороне, искоса поглядывая на жертву. Трое четвероруков остановились поодаль.

«Эх, если бы по честному, я бы каждого из них одним ударом», — непонятно для чего хорохорясь перед самим собой, подумал Лаврушин.

Четверорук неторопливо поднял бластер. Чёрный зрачок уставился в лицо землянина.

«Эх, как глупо жизнь кончается», — подумал Лаврушин и неожиданно для себя крикнул:

— Стреляй, фашист четверорукий! Всех не перестреляешь!

Ослепительный свет. Потом тьма.

Барбос был небольшой потомственной дворнягой огненно-рыжего цвета. Если у него и имелись чистокровные предки, то это было в такой седой древности, что теперь невозможно даже предположить, к какому роду-племени они принадлежали. Его папашу увезла страшная серая машина. Мамаша, легкомысленная и гулящая, тоже недолго досаждала ему своим присутствием. Так что он ещё малым щенком остался один-одинёшенек и в полной мере испил горькую чашу, которая называется борьбой за существование.

Характер у него был незлобивый, общительный, хотя порой он и не прочь был облаять своих сородичей или случайных прохожих. Но делал он это не со зла, а порядка ради. Иначе какая ты дворняга, если стесняешься облаять случайного прохожего?

Жил Барбос не так уж и плохо. Не хуже других. И всё бы ничего, вот только досаждали люди, которых в последнее время развелось чересчур много, да стаи рычащих машин, только и ждущих момента раздавить зазевавшуюся собаку.

От людей Барбос видел мало хорошего. Иногда они расщедривались на мелкие подачки, но чаще являлись источником неприятностей. Однажды бомжи-пропойцы поймали его, чтобы содрать шкуру и по дешёвке продать скорнякам, а мясо сварить и съесть под бутылку отвратно пахнущего самогона. Так бы и случилось, если бы Барбос не перегрыз верёвку и не бросился что есть сил наутёк.

Последние недели Барбос благополучно проживал за помойным баком у китайского ресторана. Питался чем Бог пошлёт. Забавлялся лёгкими любовными интрижками. Что ждёт в будущем — интересовало его мало, всё-таки он был всего лишь собакой. И совсем уж чужды ему были мысли о смысле жизни, о её цели, о прочих высоких материях, раздумьями о которых так любят забавляться люди.

Но иногда на него нападала странная грусть, особенно после того, как ему удавалось избежать встречи с живодёрами, увернуться от машины или выйти невредимым из ожесточённой свары с собратьями. А ночью снился собачий рай — такое место, где нет людей и автомобилей, вдоволь еды, все собаки — добрые братья, ну а кроме собак там разве только кошки, да и то лишь развлечения ради.

Привычное бытие Барбоса разлетелось в миг. Польстился он на кусок аппетитного мяса и угодил в сеть. Очутился в серой машине, в которой разъезжают враги собачьего рода. Что делают с собаками, которых увозят на этих машинах?

Барбос этого не знал, но чувствовал — нечто страшное. Никто из бедняг не возвращался. Ни папаня, ни даже здоровенный непобедимый чёрный пёс, который одно время пытался выжить Барбоса и других конкурентов от китайского ресторанчика.

Когда Барбоса кидали в машину, один из мерзких её хозяев отдавил ему лапу.

Изо рта другого пахло прямо как от тех самых бродяг. Псу стало очень тоскливо, и он, распластавшись на железном полу, жалобно заскулил, готовясь к концу.

Однако его не ожидал бесславный конец. А ждало его славное будущее. У собак нет такого понятия, как слава. Они существа скромные, и им совершенно чуждо желание выставиться перед другими. Зато они знают цену теплу и сытости. А там, куда Барбос попал после тесной клетки и нескончаемого воя бедолаг-соседей, было тепло и сыто.

Место это называлось научно-исследовательским институтом. И там имелась масса невероятных, странно пахнущих незнакомых вещей. Они гудели, щёлкали, переливались разными цветами. Люди в белых халатах выглядели вовсе не злыми. А один из них — невысокий, полноватый, с гладкой, как бильярдный шар, головой — не упускал случая погладить дворнягу и кинуть кусочек колбасы. Он появлялся чаще других.

Кстати, он и назвал новичка Барбосом.

К счастью, Барбоса не ждала судьба всем известной великой собаки Павлова.

Ему не суждено было стать подопытным экземпляром для фармацевтических и биохимических опытов. Время от времени его облепляли датчиками, усаживали в вибрирующие коробки и трубы, брали кровь, усыпляли, но, по большому счёту, ничего страшного не делали. Барбос быстро привык к подобным неудобствам и относился к ним стоически. Главное — тепло и сытость. Он, дворовый собачий философ, на своей так и не снятой бомжами шкуре понял простую истину — от добра добра не ищут.

Между тем великий момент приближался. Однажды Барбоса усадили в автобус.

Потом — в самолёт. Барбос никогда не видел самолёта, но, привыкший к вопиющим несуразностям окружающего мира, принял его спокойно. А вскоре лысый человек, которого Барбос стал признавать за хозяина, и его помощник подняли его в лифте на высокую площадку. Оттуда открывался вид на бескрайнюю степь.

— Спокойно, Барбос, — лысый потрепал дворнягу по загривку и начал пристёгивать ремнями к коробочке, располагавшейся внутри небольшой металлической капсулы.

Потом мягко закрылась дверь, отрезая дворнягу от дневного света, а заодно и от знакомого мира. Через несколько минут послышался жуткий рёв, и всё вокруг завибрировало, заходило ходуном. На собаку навалилась тяжесть.

И Барбос понял — лучше бы ему было остаться у мусорного бака, где было полно объедков…

Иногда Сидору Сидоровичу Крутлянскому-Мамаеву хотелось быть на месте Барбоса. Но это лишь иногда, когда он всматривался в звёздное небо и в душе оживали старые романтические устремления. Тогда казалось, что собственная жизнь — ничто в сравнении с возможностью проникнуть в Космос, прикоснуться к Вечному, открыть новые горизонты. Но, конечно же, никто не даст посадить в космический корабль Генерального конструкторa, выдающегося человека, с которого ни на миг не спускают глаз телохранители. Тем более, билет в этом корабле только в один конец. Без права возвращения.

Ещё иногда Сидор Сидорович завидовал Барбосу потому, что тот, подобно великим космическим собакам Белке, Стрелке, Лайке, моментально попадёт на страницы газет и в учебники. А Генеральный конструктор — личность в высшей степени секретная.

— Земля-дубль, — вслух произнёс Мамаев-Крутлянский, вглядываясь в усыпанное звёздами небо, зная, что простым глазом увидеть её невозможно.

Плоскость вращения Земли-дубль лежала перпендикулярно плоскости эклиптики других планет Солнечной системы. Кроме того, её поверхность обладала поразительно малой отражательной способностью, непостижимой с точки зрения физики. По этим причинам земными астрономами аномальная планета была открыта лишь три года назад, хотя, казалось, время подобных открытий навсегда кануло в прошлое.

Факт открытия Земли-дубль был сам по себе невероятен, но настоящий ажиотаж начался после того, как выяснилось — условия там схожи с земными. Что это значит? Там есть жизнь? Там существует разум?

Было решено направить на Землю-дубль межпланетную станцию. Задача была очень непростой. Выход в плоскость эклиптики Земли-дубль требовал огромных расходов топлива. Ещё недавно о подобной экспедиции нельзя было и мечтать. Но как раз были закончены испытания жидкофазовых ядерных двигателей — им подобное было по плечу.

Вместе с исследовательской аппаратурой было решено направить в дальний космос живое существо — собаку. Если на Земле-дубль есть биосфера, можно будет проследить, как земное существо будет жить в ней. Кроме того, оставалось немало вопросов по воздействию дальнего космоса на земные организмы.

Чести стать первым посланцем Земли на другую планету Барбос удостоился благодаря хорошему здоровью. Обыватели считают, что все собаки одинаково здоровы — нос холодный, хвостом виляет, лает — и ладно. Но собаки, как и люди, встречаются от природы болезненные и крепкие. Барбос, несмотря на хилое сложение, здоровьем обладал поистине богатырским.

Сидор Сидорович никогда не жалел времени на общение с космонавтами. Он всегда заботился о них. Человеческий фактор в таком тонком деле, как исследование космоса, чрезвычайно важен. Собачий фактор, конечно, не так значителен, но по привычке Генеральный конструктор не упускал из виду и Барбоса.

Со временем он привязался к жизнерадостной дворняге.

В тот исторический день Круглянский-Мамаев был последним, кто воочию видел дворнягу, изображениям которой через несколько часов предстояло надолго обосноваться на газетных полосах и экранах телевизоров во всём мире.

Сидор Сидорович ласково потрепал Барбоса по рыжей шерсти, щёлкнул застёжкой ремня и выбрался из тесной круглой кабины на лифтовую площадку.

Через полчаса с наблюдательного пункта он смотрел на брызнувшее подобно тысяче солнц пламя, на неторопливо, будто пробуя свою гигантскую силу, отрывавшуюся от земли стопятидесятиметровую белую сигару.

«Десять секунд — полёт нормальный… Двадцать секунд — полёт нормальный»…

Отошла первая ступень, работающая на химическом топливе. Потом — вторая.

Ядерный реактор включился за пределами атмосферы. Он выбрасывал разогретые атомной мощью пары воды и наращивал секунда за секундой скорость станции…

Три месяца, пока длился полёт, Сидор Сидорович был как на иголках. Порой он просыпался по ночам от кошмара — чей-то голос злобно шептал: «Связь с аппаратом «Ермак» утеряна». Однако связь работала исправно. Всё шло на редкость гладко. И наконец земляне увидели поверхность Земли-дубль.

В тот вечер замерла жизнь в городах и сёлах, опустели улицы. Академики и подметальщики улиц, нищие и богатые, полицейские и воры — все с напряжением, до боли в глазах всматривались в экраны, на которых можно было различить тёмные моря, массы лесов и пустынь Земли-дубль.

У Сидора Сидоровича закололо сердце. Нашло пьянящее чувство, голова кружилась, как от шампанского, но то ещё не было распито.

— Чёрт возьми, что это? — воскликнул Генеральный конструктор, тыкая авторучкой в экран.

— П-по-моему, г-города, — сдавленно произнёс его помощник, который впервые в жизни заикался.

Безумная радость. Триумф. Ни с чем не сравнимое ощущение достигнутой цели… Но не хватает слов, чтобы выразить чувства, нахлынувшие на Генерального конструктора. Города! Чужая цивилизация! И вскоре на экранах человечество увидит её представителей.

— Расчёт места посадки и режима, — приказал Генеральный конструктор.

Оператор положил пальцы на клавиатуру… И тут экран погас.

«Связь с «Ермаком» утрачена», — полез на экран кроваво-красный текст…

Вместе с чугунной тяжестью на Барбоса навалились страх и одиночество.

Совсем страшно стало, когда вес исчез совсем. Дворняга будто рассталась с чем-то родным и дорогим. Собаки не знают, что такое невесомость. Когда отстегнулись ремни, Барбосу оставалось только, царапая когтями пол, чтобы не взлететь, забиться в угол и завыть — жалобно и протяжно.

Однако вскоре он приспособился. Пообвыкся. Еда появлялась неизменно. Кроме невесомости и датчиков на шкуре ничего не раздражало. С датчиками он попытался разделаться, но они были прилеплены настолько умело, что все попытки окончились безуспешно.

Иногда наваливалась скука. Барбос порой даже с ностальгией вспоминал родной мусорный бак, китайский ресторан. Сладостно вспоминались и многочисленные драные подружки. Но Барбос был здравомыслящей дворнягой, поэтому хорошо помнил и подлого повара-китайца, кинувшего в него горящей головешкой, и бомжей, пытавшихся схарчить его за стаканом. Нет, у мусорного бака делать нечего.

А во сне Барбосу почему-то всё чаще грезился собачий рай…

Сколько прошло времени, Барбос не знал и знать не желал. У него теперь была жизнь, которая устоялась, казалось, навсегда. И ничего в ней измениться не могло… Но однажды изменилось.

Кабину резко тряхнуло. Барбос не знал, что «Ермак» несётся на огромной скорости через бесконечную холодную космическую пустыню, и толчок воспринял, как нечто похожее на землетрясение. Генная память ужаса землетрясений живёт в каждой собаке. Но в космосе землетрясений не бывает. Зато встречаются метеориты. Один из них вдребезги разнёс параболическую антенну, навсегда прервав связь с Землёй.

Бортовой компьютер не пострадал. «Ермак» вошёл в атмосферу. Заработали тормозные двигатели. И сказочным цветком расцвёл в небе Земли-дубль оранжевый купол парашюта. Станцию ещё раз тряхнуло — на этот раз она замерла на поверхности иной планеты.

Замигали лампочки анализаторов. Через несколько минут, обработав информацию, компьютер убедился, что температурные, атмосферные, бактериологические условия на планете не представляют опасности. Послышалось гудение. Люк медленно отполз в сторону. В отверстие начал литься особенно яркий после полумрака кабины свет.

Барбос рванулся вперёд. Спрыгнул на траву. Радостно залаял. Вокруг была зелёная трава. Лес. Речка… И дружелюбные, гладкие собаки. Это был грезившийся Барбосу собачий рай!

В самой совершенной обсерватории планеты, рядом с мощнейшим лазерным компьютером совещались двое. За не слишком лицеприятной внешностью Гавкаускаса шестого, седого, в возрасте, бульдога, скрывался могучий разум. Признанный учёный муж, великий знаток космоса, своими заслугами он полностью разбил вредные суждения и предрассудки, что бульдоги если на что и способны, так только на тяжёлую физическую работу.

Рядом с учёным сидел его ассистент — большой чёрный водолаз Дувхаузвосьмой. Этот молодой, немного легкомысленный, подающий надежды пёс боготворил своего учителя и не без оснований считал того первым умом планеты.

Гавкаускас ещё раз просмотрел диаграммы. Сомнений не оставалось — к планете приближался космический корабль. Ведь только управляемый аппарат способен произвольно менять траекторию.

— Смотри, — послал учёный мысль своему ассистенту и подчеркнул пишущей палочкой несколько цифр.

Со стороны могло показаться, что палочка парит в воздухе сама по себе, однако само по себе в мире ничего не происходит. Гавкаускас держал её в воздухе, используя силу мысли.

Собачья техническая цивилизация на Земле-дубль развилась благодаря парапсихологическим задаткам, доведённым до совершенства. Телекинез заменил руки. Телепатия — речь.

Собачья цивилизация прошла почти такие же стадии, как и человеческая. Были и подъёмы, и спады, и безжалостное угнетение собаки собакой, и ненависть между представителями различных пород: бульдоги ненавидели сеттеров, лайки — такс (названия даны по аналогии с земными. — Примечание переводчика). Породная кастовость сохранилась в чём-то и в цивилизованные времена, что не позволяло собачьему сообществу превратиться в сборище дворняжек. Постепенно общество стремилось к справедливости, со временем всё более реальной становилась светлая жизнь для всех собак. Расширялись знания о природе. Строились лаборатории, научные центры. Возводились красивые города.

— По расчётам выходит, что корабль следует к нам от третьей планеты главной планетарной плоскости, — промыслетелеграфировал Гавкаускас.

— Верно, — согласился ассистент и рыкнул от возбуждения.

— Через несколько минут он должен произвести посадку недалеко от обсерватории.

— Должен, — ассистент снова рявкнул.

— Винтолет мне, — потребовал Гавкаускас.

Великому бульдогу для полной реализации его возможностей был положен любой требуемый им транспорт. Двое учёных — старший чинно и неторопливо, младший — высунув язык и радостно подпрыгивая — направились к площадке. Лётчик, уже получивший мысленный приказ, заводил винтолет. Под напором свистящих раскручивающихся лопастей прижималась трава.

Ассистент уселся на траву и яростно зачесался задней лапой.

— Учитель, — промыслетелеграфировал он, — у нас такая развитая цивилизация. Неужели нельзя изобрести действенного средства против этих злобных и противных исчадий — блох?

— Это никому не удавалось, — ответил Гавкаускас. — Эти существа чрезвычайно живучи и приспосабливаются к любым нашим средствам, коварно досаждая вновь и вновь.

Винтолет поднялся в воздух. На экране компьютера было видно, где сейчас корабль-гость и куда по расчётам он приземлится.

— Великий Гав! (божественный пророк собачьего мира. — Прим, переводчика) — воскликнул молодой учёный. — Вот он!

В голубом небе виднелся оранжевый купол. Под ним можно было разглядеть чёрный шар.

— Как вы думаете, учитель, они похожи на нас? — ассистент вновь нетерпеливо зарычал.

— Не знаю.

— Уверен, все разумные существа собакоморфны. Это великий промысел Вселенского Духа.

— Вселенский Дух изобретателен и, похоже, не терпит повторений, — возразил Гавкаускас. — Скорее всего, мыслящие существа имеют разную форму. Не удивлюсь, если мы встретим чудовищ о десяти лапах и без шерсти.

— Без шерсти? Только не это! — ужаснулся Дувхауз.

— Им мы тоже можем показаться чудовищами, не забывайте об этом, друг мой.

Винтолет приземлился на берегу реки. А вскоре неподалёку замер шар-гость.

С замиранием сердца смотрели учёные и лётчик на медленно открывающийся люк. Кто же покажется из него? А вдруг сбудутся предположения о страшных чудовищах?..

— Слава Гаву, они как две капли воды похожи на нас! — обрадовался ассистент.

Гавкаускас согласно рявкнул. Но в его одобрительном рычании скользили нотки сомнения. Он смотрел в глаза приближающегося пришельца. Они светились радостью. Но… Но радостью какой-то слабоумной.

Опасения великого учёного подтвердились. Способности телепатического общения у пришельца отсутствовали напрочь. К телекинезу (как такое возможно?!) — тоже. Собака была инвалидом физическим. И умственным — тесты показали полное отсутствие логического мышления.

— Почему на первый контакт послали инвалида? — удивлялся ассистент.

— Не знаю, — отвечал Гавкаускас. — Но вскоре всё станет известно.

Подождём.

Да, вскоре всё встанет на свои места. Давно готовится посылка автоматической станции на третью планету Главной планетной плоскости. По данным астрономов, там имеются все условия для жизни. И, судя по всему, там есть развитая цивилизация, которая и послала корабль.

Настал долгожданный миг. С главного космодрома планеты сорвался и прочертил небо космический носитель.

Станция, начинённая самой совершенной аппаратурой, а также с подопытным — специально подобранным неразумным существом — устремилась в сторону третьей планеты. Через четыре месяца она будет там…

Вертолёт, трясясь мелкой дрожью, которая пробирала пассажиров насквозь и отдавалась тошнотой, кружил над пустыней. Через иллюминатор Круглянский-Мамаев чётко видел красно-зелёный купол парашюта. Вот он — загадочный пришелец из далёких миров. Получалось, что он с Земли-дубль. Что это, ответный визит? Такое возможно. Тогда настаёт великий миг в жизни двух миров.

«Какие они? — думал Сидор Сидорович. — Похожи на нас? Или монстры о семи головах? Всё может быть, ибо матушка природа неисчерпаема в своих выдумках».

Зелёный конус из пластика и металла плавно уселся на три опоры. Его парашют бережно накрыл жёлтый песок, спугнув ленивых ящериц. Сидор Сидорович выпрыгнул из приземлившегося вертолёта и, придерживая рукой соломенную шляпу, кинулся к конусу.

Медленно отъехал в сторону люк.

— Господи, — воскликнул, обрадовано помощник Генерального Конструктора. — Они похожи на нас!

— Похожи, — кивнул Генеральный конструктор, которого насторожило веселослабоумное выражение на лице вылезшего из корабля бородатого горбатого человека…

Гравилет завис на высоте семьсот тридцать пять метров над бескрайним бетонным плато. Ещё на орбите космонавтов насторожил цвет планеты — не какой нибудь голубой, как у Земли, не угрожающе-красный, подобно Марсу, не фиолетовый, как у Маконы, а хмуро-серый, асфальтовый, с голубыми вкраплениями морей и немногочисленными зелёными пятнами лесов. Возникло подозрение, не царствует ли здесь цивилизация «суицид-технотиков». Из тех цивилизаций, которые бесконтрольно развивают технологии и наращивают производственные мощности, пока не перейдут порог, за которым самоуничтожение и забвение.

Такие места производили удручающее, горестное впечатление — безжизненные города, кислотные реки, радиоактивные моря и ржавые останки когда-то могучих механизмов. Но здесь, похоже, ещё теплилась жизнь.

На горизонте раскинулся громадный город с гигантскими зданиями, хитроумными, головоломными переплетениями транспортных артерий, километровыми заводскими трубами, выплёвывающими сизо-жёлтый дым.

Двое космонавтов именовали друг друга «Первый» и «Второй», что соответствовало их служебному положению. Первый — коренастый, с широченными плечами, матёрый космический волк лет сорока пяти, на его плечах лежали длинные, седые волосы. Второй — самоуверенный, даже слегка нахальный жгучий брюнет. Это был его третий полёт. Они прильнули к окулярам квантовых биноклей и внимательно изучали контуры города, несущиеся по автострадам потоки машин и толпы людей на тротуарах. По бетонному плато, на десятки и даже сотни километров раскинувшемуся вокруг города, на огромной скорости проносились причудливых форм яркие автомобили. Куда и зачем гнала их нелёгкая?

— Нечего здесь делать, — решительно произнёс Второй. — Обычные технотики в стадии прогрессирующего научно-технического экстаза.

— Ты слишком просто к этому относишься. Не забывай, мы должны доставить шефу информацию. Знание — это наша работа, долг, да просто смысл жизни.

— Ах да, конечно, — скучающе зевнул Второй.

— Итак, в город, — Первый обвёл квантовым биноклем окрестности. — Хотя подожди. Вон, смотри! Внизу под нами оазис площадью… дай сообразить… эдак километра в четыре квадратных. Там оживлённо. Не с него ли начать?

— Можно и с него, — равнодушно кивнул Второй.

Гравилет пошёл на снижение. Чем ближе, тем яснее становилось видно, что оазис представляет из себя ухоженный парк с дорожками, кустарниками, бассейнами, павильонами, скамейками и даже каруселью «Чёртово колесо». Вокруг оазиса беспорядочно сновали автомобили. Уловить систему в их движении было довольно сложно. Они то группировались по три-четыре в ряд, то уносились вдаль с огромной скоростью поодиночке и возвращались обратно.

Гравилет бесшумно сел на асфальтовую площадку около фонтана, струи которого били на высоту метров в пятнадцать и подсвечивались разноцветными лампами. Мужчины и женщины беззаботно валялись на траве, плескались в воде или гонялись друг за другом, похоже, забавлялись игрой в салочки. Одеты аборигены были по-разному — кто в купальники, кто в разноцветные яркие комбинезоны, а кто и в какие-то невероятные одежды, фасоны которых могли родиться только у сумасшедших модельеров.

— Надо сначала ознакомиться с их языком, — пробормотал себе под нос Первый, устанавливая угол биополевого лингвистического преобразователя на максимум. Преобразователь чуть слышно загудел, замигал разноцветными индикаторами и вскоре, насосавшись информации, налился, словно комар кровью, красным светом готовности. Всё, теперь маленькая коробочка на плече космонавта обеспечит обоюдный перевод.

— Пошли, — сказал Первый, охваченный исследовательским азартом.

— Пошли, — протянул Второй, как-то по-стариковски кряхтя, хотя годы его были совсем молодые.

Космонавты вышли из гравилета и, отойдя от него метров на сто, уселись на скамейку. Здесь можно было присмотреться и решить, с кем первым вступить в контакт. Удивительно, но появление гравилета не вызвало ни у кого интереса.

— Эй! — позвал Первый мчавшегося куда-то невысокого вертлявого блондина в ярко-жёлтом с красным горошком комбинезоне. — Позволь к тебе обратиться, о достойнейший представитель местной цивилизации.

— Чего? — непонимающе спросил блондин.

— Мы пришли из другого мира, чтобы дать вам Знание, установить контакты с вашей планетой! — торжественно начал Первый, который относился к установлению изначального контакта с новой цивилизацией очень серьёзно и даже иногда чересчур сентиментально.

— Как это? — тупо уставился на космонавтов блондин.

— Проще надо! — с досадой произнёс Второй и, повернувшись к блондину, сказал в свою очередь: — Слышь, друг, ты из этого городишки?

— А то откуда же! — блондин подозрительно разглядывал пришельцев.

— Ну и как у вас тут жизнь?

— Нормально. Кормят хорошо. В парк ходим.

— Понимаешь, друг, мы издалека прибыли. Прямо скажем — с другой планеты. Нам бы с вашим начальством переговорить, словечком перекинуться.

— Откуда, говорите, прибыли?

— Оттуда! — Второй ткнул пальцем в небо.

— Дикие! — с ужасом и плохо скрываемым, даже болезненным интересом вскричал блондин и, озираясь по сторонам, завопил: — Ребята, тут дикие!

Мгновенно вокруг космонавтов собралось несколько человек: тощая, в оранжевом купальнике девица с широко распахнутыми большими глазами, согнувшийся от старости, угрюмый, в синем комбинезоне человек, широкоплечий мускулистый мужчина и тройка ребятишек лет по двенадцать каждому. В воздухе тут же повис возбуждённый гвалт.

— Неужели дикие?

— Не, судя по одежде, служебные.

— Да ты чего? Слугари такими не бывают!

— Ну то, что не домашние, это факт!

— Да, дела…

Первый и Второй, ничего не понимая, растерянно оглядывались.

— Если дикие, то их сдать надо, — потупив взор, тихо произнёс старик.

— Да ты чего говоришь-то? — возразил широкоплечий. — Хоть и дикие, но всё ж наши.

— Хозяева узнают — выгонят.

— Тебя, может, и выгонят, а мои меня любят, — кокетливо пожала точёными плечами девушка.

— А мой меня давно обещал к слугарям отдать, — вздохнул старик. — Говорит, надоел, старый. А куда мне в мои годы к слугарям?

— Гад он у тебя, — покачал головой широкоплечий.

Первый и Второй только озирались, не в силах вставить ни слова в разгоравшуюся дискуссию. Тем временем аборигены, преодолев первое смущение, придвинулись ближе.

— Ну чего, ребята? — спросил широкоплечий. — Расскажите, как у вас, диких, жизнь.

— Нормально. Но вы нас неправильно поняли, — попытался возразить Второй, понимая, что недоразумение затягивается.

— Да-а, — задумчиво протянул широкоплечий. — Я тоже когда-то мечтал быть диким. Простор, свобода. А потом… — он досадливо махнул рукой.

— И я хотела быть дикой! — восторженно воскликнула девица в купальнике. — Такой симпатичной, энергичной дикаркой. Это, наверное, очень здорово?

— Рика, как у тебя язык поворачивается? — укоризненно произнёс вертлявый блондин. — Ты живёшь в комфорте и роскоши. Ты всем обязана хозяевам, и тут — в дикарки ей захотелось! Постыдилась бы!

— Ну и что? А мне хочется быть дикаркой, хочется! — капризно надув губки, заголосила девица, строптиво притопывая при этом изящной ножкой.

— Ох! — вдруг испуганно воскликнул широкоплечий. — Этот старикан всё же привёл хозяина! Дикие, бегите, коли жизнь дорога!

Космонавты одёрнулись и увидели понуро плетущегося по гравийной дорожке старика. Следом медленно катился длинный, чёрный, сверкающий полировкой и никелированными деталями роскошный лимузин. Стёкла были затемнены, и сквозь них невозможно было рассмотреть таинственного Хозяина, сидящего за рулём.

— По-моему, надо сматываться, — прошептал Второй.

— Да ты что! На самом пороге разгадки. Нет у тебя всё же исследовательской жилки.

— Зато есть инстинкт самосохранения. Старик подошёл к ним, а лимузин остановился метрах в пяти.

— Вот они, хозяин, — угрюмо произнёс старик, пряча глаза. Медленно открылись две передние дверцы машины.

Космонавты застыли в напряжении, ожидая, кто же покажется… И вот… Ничего не произошло. Дверцы резко захлопнулись, будто демонстрируя своё негодование.

— Э, хозяин, выходи! Поговорить надо, — храбрясь, развязно воскликнул Второй.

— Осторожно, — прошептал старик. — Он очень вспыльчивый.

— Ну и что с того? — завёлся Второй. — Пускай покажется.

Никто не показался. Зато из чрева лимузина донёсся глухой, рокочущий, будто разговаривал мотор, голос:

— Жалкие, мерзкие дикари.

— Ничего себе! — воскликнул Второй, осенённый неожиданной догадкой. — Неужели этот ржавый рыдван и есть хозяин?

— 3-задавлю! — разъярённо, хотя и не слишком решительно, взревел лимузин.

— Постой, хозяин! — крикнул Первый, махнув рукой. — Давай сначала поговорим. Не пожалеешь.

— О чём мне говорить с жалкими, примерзкоподобными дикарями? Мне?

— Мы не дикари. Мы из другого мира. С другой Земли. — Первый нажал кнопку, и на пару секунд вокруг него заискрилось, переливаясь всеми цветами радуги, красивое защитное поле. — Поверил? Мы никому не хотим зла. Мы хотим получить Знание и передать своё.

— И что же вы хотите знать? — в урчании лимузина проскользнули нотки заинтересованности. Во всяком случае, его голос стал заметно спокойнее.

— Всё, что тут у вас делается. Что у вас происходит с людьми?

Послышался рык, похожий на смех, а потом полилась размеренная речь:

— Было время, когда люди, или по иному — белковики, находились в дремучем животном состоянии, и разум их дремал. Продолжалось это до тех пор, пока великий, славной памяти Грузовик-дизель Первый, машина всех машин, не приручил первого белковика. И для белковиков это было великое благо, поскольку отныне они могли служить нам, а мы длительной тренировкой пробудили в них семена разума и самосознания. Теперь есть белковики служебные — они работают в силу своего ограниченного ума на конвейерах воспроизводства или на металлургических комбинатах. Есть белковики сторожевые, коим надлежит бдительно стеречь богатства их хозяев. Есть белковики домашние, к которым мы привязываемся. Они живут при нас и служат нам ради забавы. Этим, конечно же, легче всего, поскольку живут они лучше иных механических, обеспечиваются всеми благами и даже выгуливаются в оазисах вроде этого. Но есть и отбившиеся или не приручённые белковики, среди которых различаются породы лесных, горных и прибрежных дикарей. Они хищники. Среди них есть даже машиноеды и вандалы. Они очень опасны. Но чем меньше остаётся лесов, тем меньше становится и белковиков. Вот так-то, пришельцы!

— А откуда взялись автомобили?

— Они были всегда.

— Всё ясно, — повернулся Первый ко Второму. — Местная цивилизация свихнулась на автомобилях, с каждым поколением совершенствуя их, компьютеризируя, пока не создала механических монстров, наделённых искусственным интеллектом. Производство тоже было компьютеризировано, и в один прекрасный момент автомобили и заводские роботы нашли общий язык и поняли, что в их структуре люди не особенно и нужны. Особенно в роли хозяев. Что было дальше — революция или плавная, на протяжении столетий, перемена ролей — одному Богу известно.

— Бегите! — вдруг заорал широкоплечий. — Пока он вас заговаривал, по рации вызвали службу по отлову диких.

— Ха-ха-ха! — злорадно засмеялся чёрный лимузин. — Поздно, тысячемерзкие, препротивнейшие дикаришки! Вы думаете, я поверил сказкам о другой Земле? Всем, даже подлым белковикам, известно, что Земля одна во Вселенной и имеет форму ступицы колеса, плывёт по бесконечному первобытному океану машинного масла. Хаха-ха!

Космонавты оглянулись. По четырём дорожкам к ним неслись броневики, ощерившиеся пулемётами и сетями — служба отлова. Домашние бросились врассыпную.

Броневики остановились метрах в десяти от космонавтов. Зрачки пулемётов уставились на пришельцев. Над парком поплыл громкий жестяной голос:

— Дикие, не пытайтесь бежать! Вам ничего не угрожает! Лишь дрессура или показательный загон для дикарей.

— Пошли вы все знаете куда?! — заорал Второй.

— Стреляйте в них, братья! — кровожадно и остервенело заревел чёрный лимузин. — Они подлежат отправке на дрессуру!

— Я тебе покажу дрессировку! — крикнул Первый и, толкнув Второго на землю, отпрыгнул в сторону. Одновременно он выхватил лазерный лучемёт. Молния ударила по бамперу чёрного лимузина, брызнули осколки фар, закапал расплавленный металл. Затем лазер ударил по броневикам, срезая стволы пулемётов, оплавляя колёса. Потом Первый нажал на кнопку антигравитационного пояса и свечой взмыл вверх. Второй устремился следом.

Внизу, вращаясь на колёсах и разбрызгивая вокруг смертоносный свинец, кружились обезумевшие броневики.

Космонавты опустились у гравилета, и он через секунду устремился в безоблачное небо, — Я же предупреждал, что ничего хорошего тут нет, — дрожащим голосом произнёс Второй.

— До чего же всё здесь убого и примитивно. Они даже не сумели достигнуть звёзд! — Первый откинулся в противоперегрузочном кресле. — Ужасно… Ладно, надо поднажать. Шеф ждёт нас с информацией. К тому же наступило время чистки его вакуумных батарей. Он это любит, как ты массаж.

— Да, надо спешить. А то достанется нам на орехи от нашего уважаемого Звездолёта…

Человек сидел перед камином. Огонь, потрескивая, плясал на поленьях. Человек любил огонь. Он видел его скрытый смысл. Он знал, какая разрушительная мистическая мощь таится в нём.

Он слышал зов. Он знал, что придёт час и очищающее адское пламя обрушится на людей. И ничего нет прекраснее этого мгновения! Человек ненавидел сопливые рассуждения о добре и милосердии. Он признавал только СИЛУ. Он посвятил себя служению ТЬМЕ и предавался ему всей своей тёмной душой.

— Час мщения! — проскрипел он и плеснул в огонь из бокала.

Огонь взметнулся вверх, и казалось, камин больше не удержит его. Тонкая суть огня выплеснулась наружу и объяла трепещущую душу человека…

Он молчал. Из него нельзя было выдавить ничего. Наши слова и увещевания отскакивали от него, как комки жёваной бумаги от слоновьей шкуры. Мы были не в силах пробить броню отчуждения.

Тусклая лампочка в комнате для допросов изолятора временного содержания слабо светила на него, а он, будто спасаясь от луча прожектора, болезненно щурил глаза с подрагивающими, в красных прожилках веками. Казалось, на его плечи давит неимоверная тяжесть, которая сомнёт-таки его, как сминает атмосферный столб выброшенную на берег глубоководную рыбу. Он как будто вёл неимоверно тяжёлую борьбу с земным притяжением.

— Как тебя зовут?.. За что ты убил человека?.. Как тебя зовут?.. — вновь и вновь долдонил Володька Савельев, старший следователь городской прокуратуры, поглаживая холёными пальцами белоснежный манжет своей рубашки.

Сколько я его знал, даже в самые неподходящие моменты он появлялся в тёмных отутюженных костюмах и белых рубашках. На его худом, красивом лице, как всегда, трудно было что-то прочесть, но я видел, что он постепенно теряет терпение.

А убийца молчал…

Два часа назад, в ноль тридцать, дежурный по городу получил сигнал от работяг, выезжавших ночью на ремонт линии газопровода, что со стороны «бульника» слышны крики. Машина АП-7 прибыла на место через восемь минут. Патрульные немного покрутились на «УАЗике», ничего подозрительного не увидели, а когда собирались возвращаться, свет фар упал на сам «бульник» — так горожане прозвали большой древний валун с выбитыми на нём доисторическими символами.

Убийца в синей робе лежал, уткнувшись лицом в траву. Одна его рука обломанными ногтями скребла землю, в другой был зажат нож с острым длинным лезвием. На самом «бульнике» распластался истерзанный труп. Ярость, с которой его кромсали, не укладывалась в голове. На убитом была монашеская ряса, точнее, то, что от неё осталось — изрезанные, залитые кровью лоскуты.

— Будешь ты говорить или нет?! — взорвался-таки Володька, хлопнув ладонью по столу.

— По-моему, у него крыша поехала, — предположил я.

— Наверное… Жёлтый дом по нему горькими слезами плачет. Такое сотворить…

Неожиданно, нечеловеческим усилием преодолевая огромное сопротивление, убийца разогнулся и уставился на меня. Этот человек, по виду типичный бродяга с явно нарушенной психикой, имени которого мы не знали, смотрел на меня совершенно ясным, пронзительным взором. В глазах его не было и тени безумия, а были глубина, проницательность, да ещё что-то такое, чему и названия нет. Сдавленно, едва шевеля губами, он произнёс:

— Я узнал тебя, воин… Торопись, у тебя мало времени-Уже снята вторая печать… Через три дня ты умрёшь… Возьми меч… В моём жилище… Иначе умрёшь, С… Сергей.

Он поднял руку, то ли пытаясь указать на что-то, то ли желая вцепиться в меня скрюченными пальцами, но силы оставили его, и он сполз на пол. Не упал, а именно сполз, будто из него выдернули скелет, и он теперь растекался бесформенной массой по полу. Тьфу, ну и ассоциации…

— Отрубился, мать его! — Володька вскочил, нагнулся над убийцей, провёл рукой над ртом, пощупал пульс на шее. — Живёхонек… Во артист!

— Артист, — кивнул я.

Что-то в словах бродяги было такое, что продирало холодным ветром. Отчего верилось в их правдивость. Откуда он узнал моё имя? При нём никто меня по имени не называл. Вот чертовщина какая! Звучит это достаточно дико, но я поверил его словам. Поверил не умом, но сердцем…

— Не знаю, что и сказать, — пожал плечами врач, когда бродягу на носилках заталкивали в «скорую», приткнувшуюся во дворе УВД. — На припадок, каталепсию, реактивное состояние не похоже. Пульс, мышечные реакции в норме. Но мозг не работает. Будто от сети отключили… Кто он хоть?

— Не знаю, — пожал плечами Володька. — Но завтра он будет самым известным человеком в городе.

Он прав. Шум завтра пойдёт на всю Россию. Только что мои оперативники установили личность погибшего. В монастыре в десяти километрах от города пропал монах Иоанн. Можно представить, как вцепятся в эту новость стервятникижурналисты. И это после ряда громких убийств священнослужителей в разных концах страны. Ох, беда…

— Чтоб глаз не спускали, — проинструктировал я старшину и сержанта. — Вы бы видели, что он с монахом сотворил. Ножом раздробил кости. Медик сказал, что сила для этого нужна чудовищная… Так вот, как врачи его откачают, пристегнуть наручником к кровати. Пусть потом кто угодно кричит о нарушении прав личности. Мой приказ. Ясно?

— Так точно, — поморщился сержант, которого не вдохновляла перспектива провести ночь в одной комнате с маньяком…

Когда всё утихло, и мы остались одни, стрелки часов подползали к половине пятого. Володька сидел в кресле, дымя трубкой. Трубка — это, как сейчас говорят, часть его имиджа. Тоже мне Шерлок Холмс.

Я стоял у окна. Внизу ветер кружил над асфальтом мусор и обрывки газет. Маленький смерч, будто живой, полз по тротуару. Занималась заря. Здание УВД располагалось на возвышенности, с четвёртого этажа открывался вид почти на весь город — на его неровный, изломанный островерхими крышами, заводскими трубами, покосившимися колокольнями и иглой телебашни силуэт.

Я ненавидел этот город. Я ощущал в нём врага. Мне всегда казалось, что он наполнен чёрной зловещей энергией, но никогда я ещё не чувствовал её с такой силой, как сейчас. Я ненавидел город всей душой, поскольку за его зевотными монотонными буднями, за тягучей провинциальной скукой можно было различить его звериный оскал, ибо в нём жило мутное, мощное ЗЛО. Кому, как не мне, начальнику уголовного розыска, это знать.

Город из года в год занимал первое место в регионе по насильственной преступности. Специалисты пытались изучать причины (а какие тут причины — город как город), власть предержащие снимали стружку с правоохранительных органов — и всё без каких бы то ни было результатов. Ничего не помогало. Ладно, если бы расцвела организованная преступность, заправляли здесь бы мафиозные кланы — так ничего подобного. Преступления всё больше бытового характера, обычная житейская гнусь. Муж отрезал голову жене и застрелил из зарегистрированного охотничьего ружья «ИЖ» своих двоих маленьких детей… Хронический алкоголик полил сожительницу спиртом «Рояль» и поджёг… Двое двенадцатилетних мальчишек из анатомического интереса придушили одноклассницу. И далее в том же духе. Без серьёзной причины, по дури, по пьяни да от тоски творились воистину жуткие действа. Иногда у меня возникало ощущение, будто какая-то тёмная сила здесь наполняет людей злобой и собирает обильную кровавую жатву.

А иногда мне начинало казаться, что я остался один на один с городом, помощи ждать неоткуда, и остаётся надеяться только на себя в той смертельной схватке, в которую я рано или поздно вступлю с ним. С ностальгией вспоминался мне сельский райотдел, начальником которого я работал всего каких-то три года назад. Народ там больше дрался не по злобе и ненависти, а чтобы интересно провести время, убивали друг друга редко, крали в основном свиней и фермерский инвентарь. Здесь всё по-иному.

Город не уставал наносить мне удары. Именно здесь от меня ушла жена, с которой я прожил десять лет. Здесь в меня стреляли из обрезов, тыкали ножами. Здесь двое подонков, уложивших насмерть солдата из войсковой части и завладевшие его автоматом, убили моего заместителя и друга Сашу Лагутина, а потом я при задержании расстрелял их как бешеных собак из АКМа… Да мало ли что было. Этот город — мой крест, и ношу сию мне не переложить ни на чьи плечи…

— Интересно, откуда он всё-таки взялся? — прервал мои размышления Володька.

— А кто его знает.

— Надо устанавливать его личность и связи. Представь заголовки: «Ритуальное убийство», «Прокуратура не хочет видеть истинных виновников трагедии».

— Я уже думал об этом. Вряд ли с установлением личности возникнут трудности. Наверняка он судимый, так что по дактилокарте Главный информационный центр нам раскладку даст.

Но ждать ответа из ГИЦа МВД не пришлось. Утром в мой кабинет зашёл старший опер из отдела по раскрытию особо тяжких преступлений и заявил, что прекрасно знает бродягу.

— Я ещё в райотделе работал, — сказал оперативник. — Полгода назад его в дежурку привели. Бомж. Поссорился на улице с каким-то грибом-боровиком, кажется, доцентом из политеха. Хотели дело по хулиганству возбуждать. Потом прикинули — больше чем на пятнадцать суток история не тянет. Отправили его в приют для бомжей. И нате — объявился.

— Бери дежурную машину, двигай в райотдел и бич-приёмник за документами, — велел я.

Вскоре передо мной лежала тоненькая папка с материалами. Фотографии — в фас, в профиль, протоколы задержания, объяснения, справки о судимости, из милиции по месту прописки. Я взял фото. Впалые щёки, гладкое, рыбье, какое-то обтекаемое лицо… И тот же цепкий взор человека, привыкшего замечать всё вокруг и видеть людей насквозь. Ничего общего с обычными равнодушно-рассеянными взорами бродяг, которых гонит злой ветер по просторам Руси-матушки.

«Ян Георгиевич Кунаков, 1951 года рождения, уроженец и житель города Калинина, образование среднее, не судим, временно не работает».

«21 января в 19.40 гражданин, назвавшийся Кулаковым Я. Г., приставал на улице Энгельса около дома 47 к гражданину Сотнику Г. И., доценту политехнического института. Был задержан подоспевшими гражданами и патрульным нарядом милиции в составе младшего сержанта милиции А. С. Павлова и Н. И. Смольяненко…» «В возбуждении уголовного дела по хулиганству отказать за отсутствием состава преступления».

«Я. Г. Кунаков был направлен в приют для лиц, ведущих скитальческий образ жизни. Выбыл оттуда 22 февраля…» — Надо переговорить с этим доцентом, — сказал Володька, бегло ознакомившись с документами. — Возможно, он знает что-то об этом типе.

— Сделаем…

На кафедре общественных наук политеха меня по телефону уведомили, что Григорий Иннокентьевич после первой пары отправился работать домой.

— Ну что, поехали к нему? — спросил я, без особой охоты поднимаясь со своего начальственного мягкого кресла.

— В тебе проснулся опер, — улыбнулся Володька.

Сотник проживал в центре города, недалеко от УВД, на уютной горбатой улочке с вросшими по окна в землю домами и отданной под склад краснокирпичной церквушкой.

Дверь открыл невысокий сухой мужчина лет шестидесяти на вид. На его длинном носу приютились большие, со слегка затемнёнными стёклами очки. Эдакий симпатичный книжный червь, он сыпал старорежимными оборотами: «да-с», «милейший», «батенька». Он усадил нас в низкие скрипящие кресла в большой, заваленной книгами и экзотическими безделушками, комнате, а сам, оставив без внимания наши протесты, удалился на кухню готовить чай. Встречаются любители, для которых приготовление чая является священнодействием. Похоже, доцент Сотник принадлежал к их числу. Чай у него удался на славу — вкусный, ароматный, хотя в моём лице он нашёл не лучшего ценителя.

— Так вы насчёт того недоразумения? — улыбнулся доцент, выслушав нас. — Сколько времени уж прошло. Что он ко мне тогда пристал — не пойму. Иду из библиотеки. Навстречу мне этот, скажем прямо, малоприятный господин.

— Вы знали его раньше?

— Видел пару раз. Однажды до того инцидента, другой раз — двумя неделями позже. На паперти у Собора. Он Христа ради просил… Вряд ли, уважаемые, я смогу вам чем-то помочь. Знай я, что он совершит такое дикое преступление и убьёт монаха, уверяю вас, уж присмотрелся бы к нему повнимательней, да-с.

— А… — Володька удивлённо уставился на доцента. — Откуда вы знаете, что он подозревается в убийстве монаха?

— О, меня не было при убийстве, уверяю вас, — лукаво улыбнувшись, произнёс доцент. — Достаточно немного поразмыслить, да-с. Весь город знает о ночном убийстве. Тут приходит ко мне обаятельный молодой человек — начальник уголовного розыска, с не менее обаятельным следователем прокуратуры и расспрашивает о каком-то мелком недоразумении. Нетрудно уловить связь.

— Не смею уверять вас в обратном, мы здесь именно по этой причине, — выдал я и подумал, что ко мне тут же как репей прилипла манера выражаться велеречиво.

Пока Володька продолжал беседу с доцентом, во мне нарастало беспокойство. Я не мог понять его источник.

Володька наконец выяснил, что его интересовало. Казалось, разговор исчерпан и можно вежливо раскланяться, но тут доцент неожиданно махнул рукой и со стуком перевернул пустую чашку.

— А, ладно, скажу. Всё бы ничего, молодые люди. Но есть ещё одна маленькая деталь.

— Какая? — заинтересовался Володька.

— Он хотел меня убить.

— Что?!

— Когда он возник передо мной, то пытался схватить за горло. Я отпрянул и увидел у него нож. Тут какой-то парень ухватил его за рукав и оттащил от меня. Затем появилась милиция, и в суматохе нож куда-то затерялся.

— Что за нож?

— Длинное узкое лезвие. Рукоятка из белого металла. Может, из серебра, хотя не уверен. На рукоятке в свете фонаря я рассмотрел чёрного скарабея. По моему, вещь ценная. Наверное, он выбросил нож в водосток.

Я напрягся. Скарабей. Ведь именно нож со скарабеем держал бродяга, когда его взял патруль у «бульника»!

Ещё никогда при расследовании у меня не возникало такого странного ощущения. Я будто разваливался. Мне казалось, что факты, которые мы набираем, ничего не стоящая шелуха, за ними скрывается что-то совершенно иное. Что же всё таки творится? Я откинулся на спинку кресла и поймал на себе взгляд доцента. В нём были усмешка и понимание.

После оформления протокола допроса осталось сказать «до свиданья» и удалиться. Володька вышел на лестничную площадку. Я было устремился за ним, но доцент тронул меня за рукав.

— Подождите, — он на секунду замялся. — Не хочу показаться назойливым. Ещё меньше у меня желания показаться субъектом, мягко говоря, странным, однако… Ведь вы при встрече с тем господином тоже ощутили что-то, не правда ли?.. Вижу, что правда. Я грубый рационалист, материалист до мозга костей, но иногда я чувствую присутствие того, чего не объяснишь в рамках общепризнанных понятий, да-с. Я ощутил в этом человеке, — он запнулся.

— Что же?

— ЗЛО. Да-с, с этим человеком к нам пришло зло. И страшная трагедия — это не простое смертоубийство… Старый дурак, да? Ну что ж, мне по годам позволительно.

— До свидания, — сухо произнёс я.

Когда дверь захлопнулась, я прислонился к стене, нащупал пачку сигарет. Осталась одна, да и ту я сломал, дрожащими пальцами вытаскивая из пачки. Я скомкал пустую пачку и яростно отбросил прочь.

Володька стоял около моего бежевого служебного «Жигуля».

— Чего ты там застрял?

— Ничего. Дай закурить.

Он вытащил из кармана пачку «Дымка», который обычно таскает для допрашиваемых. Я прикурил и прислонился к багажнику. Шелестел в кронах деревьев ветер — сильнее, чем вчера. Я заворожённо уставился на смерчик, крутивший невдалеке бумажки и листья. У меня возникло ощущение, что это тот же смерчик, который я видел ночью из окна кабинета. По моему позвоночнику холодной змейкой пополз страх. Смерчик налетел на меня, взъерошил волосы. Горло перехватило. Сердце на миг замерло. Мне на миг показалось, что за мной внимательно наблюдает пристальный, холодный взор…

Следующий день порадовал меня телетайпограммой из Главного управления уголовного розыска МВД России: «Принять все меры… Дело на контроле… Будет оказана помощь». Ну, спасибо… В «Вестях» прошла информация о трагедии. В пресс-группу с утра названивали корреспонденты центральной прессы. Ещё и не то будет. Единственно, что успокаивало, дело раскрыто, есть убийца, так что шторм вскоре затихнет. Можно будет работать спокойно, не гнать лошадей и не протирать ковры, щёлкая каблуками в начальственных кабинетах. Время есть, но… Но у меня осталось всего два дня. А потом… А потом я умру.

Бред. Абсурд. Негоже майору милиции забивать голову всякой потусторонней ерундой. Так-то оно так, но… Но во мне исподволь вызрело твёрдое знание — бродяга тогда в душной прокуренной комнате для допросов не лгал. Логика, здравый смысл, жизненный опыт — всё это ни к чему. Во мне жила ясная и чёткая мысль — ОСТАЛОСЬ ДВА ДНЯ.

Утром на оперативном совещании, скрепя сердцем, я оторвал нескольких оперативников от текущих забот по нераскрытым преступлениям и бросил на поиски жилища бродяги-убийцы. Он мог проживать где угодно — в заброшенном подвале, в канализационном люке, в отогнанном на запасной путь железнодорожном вагоне. Бомжи — народ непритязательный. Так что надо перекапывать весь город. Соответствующие поручения даны в райотделы, доведены до сотрудников. Где-то он должен был засветиться, попасться на глаза сотрудникам милиции.

Я предупредил, что работаем мы в пожарном порядке и в самом жёстком варианте. Поэтому мои парни без всякого стеснения цепляли на улицах бродяг, нищих с гармошками или плакатами «Люди добрые, помогите погорельцам», цыган, цыганок и цыганят. Всех их обещали кинуть в задержку, отправить в СИЗО или психбольницу, где многим, кстати, и было место. Истеричные вопли контингента, многоэтажная ругань, угрозы и слёзы — всё как всегда. Результат работы — пара изъятых краденых сумок и кошельков, несколько ложных наводок, которые тут же были отработаны и откинуты.

Во второй половине дня в УВД привели престарелого одноногого бомжа Васю-Антикитайца. Тот косил под жертву китайской агрессии и работал в переходе недалеко от здания городской администрации, прилепив на грудь плакат: «Подайте инвалиду, лишившемуся ноги при защите России от китайских агрессоров на полуострове Даманский». Он жил в вагончике на кладбище, расплачиваясь за жильё с могильщиками рытьём могил.

Глядя на фото убийцы, Вася-Антикитаец вспомнил:

— Точно, он. Пытался около Собора работать, но недолго. Потом я его в «Чумазовке» видел — он из лачуги какой-то выходил. Точно, товарищ начальник, он. Рожа приметная.

— Покажешь «лачугу»?

— А чего не показать? Покажу, хоть ментам и несподручно помогать — восемь раз ведь «крестили». Но я зла не держу.

В жёлтом милицейском «УАЗике» (в народе они прозваны «канареечками») Вася-Антикитаец расположился на переднем сиденье. Пришлось открыть все окна, иначе ехать с ним было просто невозможно. Брезгливый Володька сразу закашлялся и начал хватать ртом воздух, высунувшись из окна. Да, придётся «канареечку» дезинфицировать.

«Чумазовкой» горожане именовали район частного сектора на юго-западе. В последнее время на фоне дряхлых одноэтажных курятников там взметнулось вверх несколько дворцов — транжирили деньги местные бизнесмены.

— Вот лачуга, — Вася-Антикитаец указал на аккуратный одноэтажный домик с резными наличниками и заколоченными ставнями.

Я вышел из машины. Небо хмурилось. Погода продолжала портиться: ветер крепчал, веяло совсем не летним, не июньским холодом, так что пришлось застегнуть кожаную куртку на «молнию». Я огляделся и вздрогнул. Ну, конечно, вот и мой спутник — смерчик, кружащий прошлогодние листья. Я уже научился узнавать его… Нет, у меня определённо прохудилась крыша. Этого просто не может быть!

Соседи-пенсионеры с готовностью поведали, что хозяин дома известен как человек странный, но безобидный. Приехал он сюда то ли из Москвы, то ли из Санкт-Петербурга лет пять назад. С недельку как укатил в неизвестном направлении, оставив дом на своего подозрительного товарища, в котором без труда опознался бродяга Ян Георгиевич Кунаков.

Взяв понятых, мы взломали хлипкий замок и проникли в помещение. Кухонька с керосинкой, три небольших комнатёнки, мебели почти никакой, только продавленный диван, тумбочка, качающийся стол, две полки с книгами и несколько расшатанных стульев. В углу валялась беспорядочно сваленная кипа журналов и брошюр. В одной из комнат лежал дырявый матрас и подушка без наволочки, в углу валялась скрученная солдатская шинель и небольшой узелок из холщовой ткани.

— Гостинчик бабушке от Красной Шапочки, — сказал Володька, развязывая узелок.

В нём была старинная книга с диаграммами, какой-то писаниной, по-моему, на латинском языке, старый будильник, несколько ракушек замысловатой формы, являвшихся когда-то звеньями колье, и нож со скарабеем на ручке — двойник орудия убийства.

Я взял нож. Потом ракушки.

— Знаешь, Володя, кажется, мы нашли «Вампира»…

Какой-то оперативник напряг воображение и присвоил оперативному делу кодовое название «Вампир». И попал в самую точку.

Когда наступал март, в городе ежегодно начиналась тихая паника. Каждый житель знал, что это месяц охоты «Вампира». Первую его жертву — двадцатитрехлетнюю проститутку нашли в лесополосе на окраине города четыре года назад. Признаков изнасилования не было, следов борьбы — тоже. Неизвестный аккуратно, от уха до уха, перерезал женщине горло и вскрыл вены. Судя по всему, на момент убийства она была приведена в беспомощное состояние, однако эксперты не нашли в крови следов психотропных и наркотических веществ. Выражение её лица… Ни боли, ни ужаса — лишь какое-то вселенское спокойствие и равнодушие.

Вскоре ажиотаж спал, дело стало забываться, о нём хорошо помнили лишь оперативники да начальник уголовного розыска, которых постоянно взгревали за «висяк» (нераскрытое преступление). Через год, тоже в марте, на берегу реки нашли очередной женский труп — тридцатилетней домохозяйки, обременённой большой семьёй и множеством бытовых забот. Что её занесло туда?.. Картина преступления была схожей. На этот раз население взволновалось не на шутку. Убийства приписывались объявившемуся в городе маньяку. Разрабатывался психологический портрет подозреваемого, проверялись тщательнейшим образом бомжи, судимые, психбольные, другие категории граждан — всего несколько тысяч. Наконец следователь по особо важным делам Прокуратуры России умыл руки — ничего не выходило.

На третий год, опять-таки в марте, был найден третий труп — шестнадцатилетней девушки. Те же самые обстоятельства гибели, тот же способ убийства. То же равнодушие на лице. И опять развеять тьму, в которой скрывался неуловимый монстр, не удалось.

В этом году маньяк решил устроить перерыв. Минул март. Потом апрель. Май. Чудовище не появлялось. Возникла надежда, что «Вампир» или убрался из города, или сдох… Но он не думал уезжать или умирать. Он нанёс следующий удар.

Я прекрасно помнил колье из редких ракушек на шее последней жертвы. Разорванное колье, выглядящие каплями красной крови ракушки. А рядом настоящая кровь…

Получалось, что «Вампир» сейчас лежит в реанимационном отделении медицинского центра…

Следствие моментально закрутилось на все обороты. Володька и ещё двое ребят, которых я ему дал в помощь, засел за пишущую машинку. Надо было назначить экспертизы. Направить запросы по прошлым местам жительства бродяги. Разослать отдельные поручения. Время летело — минута за минутой, час за часом. Близился третий день.

Я уже успел осознать, переборов здравомыслие и весь свой предшествующий милицейский опыт, что ключ ко всему происшедшему нужно искать за пределами догм и стандартных прописных истин. Если бы я поделился наболевшим с кем-то, меня бы заперли в психушку. Словами объяснить моё состояние, а главное, возникшее убеждение невозможно.

Я нуждался в небольшой передышке. День был сумасшедший. Вася-Антикитаец, потом «Вампир». С ума сойти можно. Я заперся в своём кабинете и с полчаса просидел, тупо уставившись перед собой, пока не сформулировал вопрос, на который нужно искать ответ.

Не знаю, что подумал оперативник, которого я в восьмом часу вечера послал в ещё работавшую библиотеку за справочниками по астрономии. Как человек тактичный, к тому же подчинённый, он промолчал. А как дисциплинированный сотрудник он вскоре положил на мой стол три книжки.

Разбираться в диаграммах и цифрах, учитывая мою неприязнь к любым точным наукам, мне не хотелось. Но ничего не поделаешь. Так, что там. День, месяц, апогей, фаза. Филькина грамота… Через некоторое время я въехал немножко в эти премудрости. И вскоре прошептал:

— Нашёл…

В дверь постучали.

— Войдите.

— Что такой потерянный? — спросил Володька, присаживаясь. Он бросил взгляд на книги. — В клуб юных астрономов решил записаться?

— Ага. В юные друзья неба… Кстати, тебе известно, что означает знак скарабея?

— Сия тайна сокрыта от меня.

— Древние египтяне почитали скарабея как одну из ипостасей бога Солнца. В средневековье он считался могущественным магическим символом. Колдуны изображали его на своих амулетах.

— И что с того?

— А ты знаешь, что «Вампир» все свои прошлые три убийства совершил в полнолуние. Самое время разгула тёмных мистических сил. — Я пододвинул Володьке справочник по астрономии.

— Ерунда какая-то. Или… — его брови поползли вверх. — Неужели какое подпольное общество! А чего? То проповедники из-за кордона нагрянут, то братства какие-то. Даже до нашей дыры добрались, кинотеатры снимают… Сергей, надо тянуть эту ниточку. Работаем спокойно, без суеты. Над нами не капает.

— Над кем как! — Это было сказано слишком резко.

Володька удивлённо посмотрел на меня.

Я посмотрел в окно. Зелёно-перламутровое небо быстро темнело. Во мне росло внутреннее напряжение. Я что-то делал не так. Время! Как его не хватает.

Скрипнула оконная рама. За окном кружил мой новый знакомый — смерчик. С каждым часом он становился всё настырнее…

Наступал мой последний день. Это с трудом укладывалось в голове, но как бы ни хотелось убедить себя в обратном — так оно и было. Я что-то забыл, упустил, не сделал. Эта мысль не отпускала меня всю ночь. Я ворочался в постели. Потом мерил комнату шагами. До боли в глазах смотрел на рассекаемую острыми, как клинки, тучами почти полную луну.

Может, я всё-таки сошёл с ума? Если бы кто ещё неделю назад рассказал мне нечто подобное, я лишь бы расхохотался в лицо. Собачий бред всё это — и весь сказ! А мои ощущения? Уверенность, что всё это сущая правда? Так больные никогда не соглашаются на то, что их бред — выдумка… Нет, всё не то. Я действительно совершенно нормален. Просто в моём сознании начинает ворочаться, подобно древнему реликтовому животному, странное интуитивное ЗНАНИЕ, жить с которым страшно и неуютно.

Чёрт побери, что же я всё-таки упустил?

Измученный, не выспавшийся, в восемь часов, отведав кофе и показавшийся безвкусным бутерброд, я вышел на улицу. Погода сошла с ума. Ветер крепчал, пригибая деревья, стуча сучьями о металлические крыши гаражей. Спешили на работу люди, ждали автобус, пригибались под порывами ветра, отворачиваясь от летящей в лицо пыли.

Включив скорость, я выжал акселератор, и моя бежевая «шестёрка» рванулась вперёд. До «Чумазовки» я добрался быстро. Ещё ночью я решил найти то, что упустил при обыске. А упустил я что-то — факт. Притом что-то важное.

«Снята вторая печать, — вспомнились мне слова бродяги. — Возьми меч в моём жилище». Какой меч?

Сантиметр за сантиметром осматривал я домик. Углы, половицы, подпол, чердак. Не забыл проверить, нет ли во дворе свежевзрыхленной земли.

Меч я нашёл в стопке книг, сваленных в углу большой комнаты. Он лежал на моей ладони — искусно сделанная вещица длиной сантиметров десять, с ручкой из гранёного, по-моему, полудрагоценного камня. Серебряная поверхность была покрыта кабалистическими значками… Дурь какая-то! Я хотел положить находку обратно, но, помедлив, сунул её в нагрудный карман. Теперь что? Время идёт, а я понятия не имею, что делать дальше. Сидеть в кабинете и ждать незнамо чего? Толку-то? Пожалуй, надо навестить злодея. Может, его немного привели в чувство и ему можно задать несколько вопросов?

Областной медицинский центр был одним из лучших в регионе. Сюда привозили больных из других областей, надеясь на хорошее оборудование и отличных врачей. Оставив машину на стоянке, я прошёл через парк с высокими липами, скрывающими современные многоэтажные корпуса. В ординаторской реанимационного отделения я напялил белый халат и в сопровождении завотделением — здоровенного, с волосатыми руками лысого детины — прошёл в палату.

Один из охранников-долговязый жилистый сержант в белом халате, который делал его похожим не на медперсонал, а на мясника из магазина — дремал на стуле. Другой — широкоплечий старшина — сидя на подоконнике, считал галок во дворе. Увидев меня, он вскочил, вытянулся и отрапортовал:

— Товарищ майор, за время несения службы никаких происшествий…

— Угомонись. Вам что сказали? Глаз не спускать. А ты пейзажем любуешься. А этот вообще…

Старшина ткнул в бок напарника, тот очнулся, непонимающе осматриваясь.

— Да куда этот злыдень денется? — рассудительно произнёс старшина. — Мы его наручником к кровати пристегнули — как приказывали. Трупешником лежит, не шевелится.

— А если придёт в себя? Наручник расстегнуть — раз плюнуть… В общем, ещё раз такое увижу — пеняйте на себя.

— Орлы, — усмехнулся завотделением, обводя насмешливым взором милиционеров, потом обратился ко мне: — Я же говорю — без изменений. Жизни его ничего не угрожает. Если, конечно, это жизнь.

Рядом с кроватью стояла тумбочка с аппаратом, щупальца которого тянулись к телу больного, по экрану ползла извилистая линия. Грудь бродяги вздымалась ровно, лицо было окрашено здоровым румянцем. В целом выглядел он неплохо, если не обращать внимания на такие детали, как полная неподвижность.

Я нагнулся над ним, для порядка пощупал пульс. Ровный, наполненный. Я уже хотел отойти, как вдруг его рука дёрнулась и впилась в моё запястье с такой силой, что даже мне, кандидату в мастера спорта по штанге, пришлось попотеть, чтобы вырваться. Неживым, глухим, будто доносящимся издалека голосом он произнёс:

— Луна… Сломает третью печать… Он придёт на старое место и откроет дверь… Ты умрёшь…

Рука безжизненно упала. Веки даже не дрогнули. По лицу бродяги начала расползаться зеленоватая бледность. Запищал аппарат на тумбочке. Завотделением бросился к бродяге, затем резко ударил по кнопке вызова сестры. Всё мигом закрутилось — забегали врачи, медсёстры. Инъекции. Массаж.

— Пульс сто сорок. Слабеет. Судорога, — крикнул завотделением, давя больному на грудь, потом поднял глаза на меня: — Да выйдите отсюда!

Минут через десять он появился из палаты.

— Будет жить твой душегуб, товарищ сыщик, — ухмыльнулся он и похлопал меня по плечу…

Отъехав от медцентра, я остановил машину у городского парка. Там было пустынно. Я хлопнул дверцей, подошёл к ажурной беседке, оставшейся с тех времён, как здесь было богатое поместье, опёрся о перила. Я смотрел на город. К моей ненависти теперь примешивался страх. Я боялся города. До дрожи. До паники.

Ветер всё крепчал. Низкие тучи бешено неслись по небу. На миг мне показалось, что огромный смерч засасывает город. Галлюцинация?

Я вернулся в машину и упал на сиденье, провёл ладонью по покрытому испариной лбу. Ладно, очнись, майор, надо работать!.. Я набрал на рации код частоты дежурного по городу. Из динамика донеслось:

— Буран (позывной дежурного) вызывает машины АП-3 и АП-8. Срочно. Восьмой микрорайон, улица Рылеева, восемнадцать. Вооружённое сопротивление. Перекройте район со стороны Васильевской и Плещеева.

— АП-3 понял.

— АП-8 на связи. Выдвигаемся.

— Буран, ответь Астре-1, — произнёс я в микрофон.

— Буран слушает.

— Что случилось?

— Какой-то псих зарубил топором сожительницу, забаррикадировался с ружьём и открыл стрельбу. Район оцеплен, группу спецназа я направил.

— Понял. Выдвигаюсь туда.

Мигалка на крышу. Понеслись. Другой конец города. Быстрее будет по набережной — там почти нет светофоров…

Через двадцать минут я сворачивал с набережной у кинотеатра «Орион». Вот и микрорайон. Здесь поворот. Улица Рылеева передо мной — крошечные наделы земли с деревянными и кирпичными домиками. Новостройки сюда ещё не добрались и, видать, уже не доберутся — кто сейчас что строит? На улице стояло несколько автомашин: милицейские «УАЗики», «Жигули», «скорая».

Сновали санитары, милиционеры. У столба курил шкафообразный Егорыч — командир отряда спецназа. Зелёный бронежилет делал его ещё больше. В руке он держал «сферу» — шлем с пуленепробиваемым забралом. С плеча его свисал короткоствольный автомат.

— Ну как, Егорыч?

— Нормально, Сергей Владиславович. Взяли мы его. Бабу он свою топором намертво уложил. Потом ворвался к соседям и ранил ещё двух человек. Забаррикадировался с мешком патронов. Мы двенадцать выстрелов насчитали, которые он по нам дал. Пока ружьё перезаряжал, Серёжа Шипунов и Вася Матюхин его через окно взяли. Живым.

— Пошли, посмотрим на вольного стрелка.

Он забился в угол спецназовского «ПАЗика» — здоровенный татуированный бизон. Разорванная рубаха открывала мощную грудь, на которой тоже приютилась синяя с красным татуировка. Руки в наручниках были заведены за спину. Я подсел к нему.

— Чего так разошёлся?

— С-суки, жалко, никого из вас не замочил, — зашипел он и поднял на меня пустые глаза. В них пробежала какая-то искра. — У, начальник, ты-то мне и нужен был. Тебе-то моя пуля и предназначалась. Опоздал ты, сука легавая, на своё счастье. Опоздал.

Что-то совершенно безумное, неудержимо злобное было в нём. У меня возникло ощущение, что и не человек это вовсе, а кукла, зомби, ведомый чьей-то волей.

— Ничего, сука, всё равно тебе каюк!

— Вот сволочь, — Семеныч врезал поочерёдно правой и левой ладонью по ушам негодяя, и тот полетел на пол автобуса. Семеныч примерялся приголубить его десантным башмаком.

— Оставь, — приказал я.

— Надо было этого подонка валить.

Я поёжился. А ведь действительно: не загляни я в медицинский центр, обязательно успел бы к основной части программы — к задержанию. По привычке полез бы вперёд. Тут его пуля и нашла бы меня…

День выдался безумный. Я такого не припомню за все годы работы. Произошло ещё два убийства: наркоманы в притоне до смерти забили своего товарища, посчитав его за стукача; муж спьяну выбросил жену из окна и к приезду наряда повесился. На электролитном заводе рванул котёл — несколько человек в тяжёлом состоянии. На шоссе молоковоз врезался в автобус — четыре трупа. Взорван кооперативный ларёк — слава Богу, обошлось без жертв. О мелких вспышках насилия и говорить не приходится — с утра бесконечный мордобой, пьяные разборы. Все сорвались с катушек. Кровь лилась рекой. Город летел прямиком в преисподнюю.

Меня несколько раз вызывал начальник управления. Его донимали звонками насчёт «Вампира». Завтра прилетает оперативник из ГУРа и следователь по особо важным делам Никаноров — утром их надо встретить в аэропорту. Завтра… Будет ли оно для меня? Срок, отведённый мне, истекал. Один раз сегодня я обманул смерть. Получится ли так в другой раз? Время уходит. Время!

Стемнело. Ветер наконец разогнал тучи. На небо выползла большая, налитая отвратительной желтизной луна.

Коридоры управления давно опустели. Большие часы в углу моего кабинета отбили двенадцать раз. Всё, пора что-то решать. Полная луна уже овладела этим миром.

Подойдя к несгораемому шкафу, я отпер замок. Так, «Макарыч» в сторону. Двадцатизарядный «Стечкин» подойдёт. В кобуру его под мышкой. Всё, поехали…

Машина застряла намертво. Похоже, где-то прорвало трубу. Колёса утонули в жиже. Чем больше я давил на газ, тем глубже мои «Жигули» врастали в землю… Время! Я выскочил из салона, хлопнул с размаху дверцей. До цели метров двеститриста. Вперёд!

Ветер достиг ураганной силы. Он валил с ног. Чувство близости смертельной опасности росло. Может быть, надо было кого-нибудь взять с собой? Нет, я понимал, что ни один спецназ тут не поможет — идёт какой-то иной счёт. Я должен сделать что-то. Эх, кабы знать — что. Разберёмся!

Ботинок утонул в луже. Я запыхался. Споткнулся пару раз, карабкаясь по склону. Колючие кусты цеплялись за куртку и брюки. Быстрее!

Я вывалился из кустов, до крови расцарапав колючками руку. Поздно!

«Бульник» был от меня метрах в двадцати.

— Стой! — заорал я.

Как медленно я двигаюсь. И как мне не хватает времени. На бегу я выхватываю «Стечкина». Снять с предохранителя, передёрнуть затвор… Драгоценные секунды уходят. Хорошо, что он медлит. Он стоит перед «булъником», спиной ко мне. Я вижу его ясно. Он освещён луной. Кажется, сама его фигура соткана из её лучей и излучает жёлтый свет. Сквозь вой ветра доносятся каркающие обрывки слов незнакомого языка. В его руке нож. Рука вздымается вверх…

— Остановись! — кричу я.

…и начинает стремительное движение вниз. Я стреляю навскидку. И попадаю. Удар пули в плечо отбрасывает его. Но нож всё равно достигает цели… Почти достигает.

Удар ножа был направлен в горло распростёртого на «бульнике» ребёнка. Однако лезвие лишь пропороло руку. От грохота выстрела и от боли мальчишка очнулся, вскрикнул:

— Мам-ма!

Он скатился на землю. Человек с ножом попытался схватить его, но мальчишка выскользнул и бросился во тьму. Я выстрелил ещё пару раз — промахнулся. Только после этого он повернулся ко мне. У меня перехватило дыхание. Я не мог больше нажать на спусковой крючок.

— Ты опоздал! Кровь пролилась и печать сломана. Вход открыт!

Он сделал круговое движение рукой, и смерч, преследовавший меня три дня, налетел с яростью взбесившейся собаки. Он крутил, ломал меня, продирал насквозь. Он высасывал мою жизнь. Пальцы разжались, и «Стечкин» упал на землю.

— Ты мёртв! — крикнул человек.

Я узнал его. Это было непросто — настолько он изменился. Сейчас это был не гриб-боровик с мягкой старомодной речью. Он сбросил все лишние годы, движения его наполнились лёгкостью и быстротой. От него исходила мощь.

— Сбылось! — прогремел его голос.

Он поднял нож и ударил рукояткой по камню. «Бульника» — достопримечательности города — не стало. На его месте колыхалась лоскутная склизкая чернота. Мой враг сделал шаг, и чернота начала поглощать, растворять его в себе. Было в этом что-то донельзя омерзительное.

Он свершил это. И я не мог остановить его. Что делать? Шагнуть следом — в колышущуюся тьму? От одной этой мысли не хотелось жить. Но дело даже не в отвращении. Я не мог ничего сделать. Я был пленником смерча, высасывающего из меня последние частички жизненной энергии. С каждой секундой моя сила перетекала в него.

И тут в умирающем мозгу мелькнула догадка. С огромным напряжением — казалось, мышцы лопнут — моя рука доползла до внутреннего кармана. Пальцы сжали сувенирный серебряный меч. От камня его рукоятки шла освободительная сила.

Смерч отступал. Рывками. Не желая упускать добычу. Он так сдавил меня, что, казалось, меня шарахнуло несущимся на всех парах железнодорожным экспрессом… Сколько прошло секунд или веков? Смерч отпустил меня окончательно. Он ушёл.

Я ринулся вперёд. Навстречу чёрному сгустку. Ветер два раза едва не сшиб меня с ног. Дышать было почти невозможно. Остался последний шаг. И я сделал его… Последующие события я помню лишь урывками. Я летел куда-то, вращаясь в дикой круговерти. Я был там, где мой опыт, мои представления о мире стоили немного. Мне нужна была не сила мышц, но воли. Меня несло куда-то мутным течением. Что окружало меня — не описать никакими словами.

Мне нужен был ОН — мой враг. И я настиг его, тоже влекомого мутным потоком. Я чувствовал, что он не просто отдаётся потоку, но пытается овладеть им. С каждой секундой он приближался к этой цели.

Мы летели в чернильном тоннеле. В конце его маячил фиолетовый, с нездоровым, как у сегодняшней луны, жёлтым отливом. Источник этого света и был самым худшим. Это то, что хочет выпустить в мир мой враг. Первобытная, дремлющая неизвестно сколько тысячелетий сила.

А потом мы схлестнулись с моим противником.

— Дурак, ты не захотел лёгкой смерти, — прохрипел он, звук его голоса отдавался где-то внутри меня, наполняя болью каждую частичку моего существа. — Уходи! Ты ещё можешь уйти и получить в награду лёгкую смерть.

Я знал, что предложение щедрое и заманчивое. Я мог ещё отступить, уйти, умереть — это было верхом того, что может пожелать человек в моём положении. Перед этим ничто все богатства и соблазны мира. Уйти от мертвенного, налитого желтизной света.

Но я не ушёл. Я держал противника за стальную, несгибаемую руку с ножом. Но моя рука тоже была стальная. Нас несло вперёд.

— Отпусти!!! — в отчаянии хрипел он, вырываясь.

Но постепенно я слабел. Он побеждал меня. Я не мог противиться ему. Ещё немного, и он выбросит меня в привычный мне мир. Пусть мою безжизненную оболочку, но для меня это подарок. Я не останусь здесь. Но тогда он победит…

В порыве последних сил я кинулся с ним в самое пекло. Я повлёк его к кошмару света.

— Не смей! Ты не знаешь, что это! — возопил он. В этом крике была взрывная волна необъятного ужаса.

Я знал, что хуже нашей цели, к которой мы неслись, не может быть ничего. Любая пытка меркнет перед тем, что ждёт нас там. Но это был единственный шанс ЗАКРЫТЬ ДВЕРЬ — так подсказывало мне пришедшее в тот миг откуда-то со стороны, вспышкой озарившее мозг ЗНАНИЕ. Мы ворвались в океан света. В миг на меня обрушилась вся ненависть, вся боль, все страхи, когда-либо существовавшие в мире. И даже те, которые ещё не существовали. Кратчайшее мгновение растянулось для меня на века. А потом нахлынула тьма.

Первое, что я увидел белый потолок. Скосив глаза, я ухватил взором капельницу надо мной, оранжевый шланг, иглу в вене. Кажется, живой.

Я медленно приходил в себя. Встал с постели через пять дней. История моей болезни пестрела такими словами, как «стресс», «психологическая травма» — и далее в том же духе. Тот самый детина — завреанимацией — сказал, что всё это ничего не стоящая словесная муть. Если честно, он вообще не может поставить никакого диагноза. Ни видимых телесных повреждений, ни следов облучения, ни типичной симптоматики стресса — ничего, что могло бы уложить человека в больничную койку.

Нашли меня утром пацаны, игравшие в чеченскую войну около «бульника». Я лежал, впившись пальцами в руку моего врага, в которой был зажат окровавленный нож. Враг был мёртв. У него остановилось сердце. Метрах в десяти от камня, тоже без сознания, лежал десятилетний Витя Сергеев. Доставили его в реанимацию примерно с тем же диагнозом, что и меня, плюс колото-резаная рана руки. За пару дней до описываемых событий Витя сбежал из дома от алкашей-родителей, забывшихся в крутом запое, и бесцельно слонялся по городу. Он вспомнил (хотя в его памяти были большие провалы), как встретил вечером старичка, тот отвёл его к себе домой, напоил ароматным прекрасным чаем. Ещё помнит его бездонные, безжалостные глаза — их взор завораживал, лишал воли. Очнулся мальчишка на «бульнике» от боли в плече и грохота выстрела, увидел над собой человека с ножом, сумел вывернуться, отбежал на некоторое расстояние, после чего потерял сознание.

На следующий день после происшествия неожиданно открыл глаза и заговорил бродяга. Он клялся, что никого не убивал. Год назад он случайно стал свидетелем убийства девушки, подобрал несколько слетевших с её шеи ракушек и нож. Через некоторое время, встретив на улице убийцу, он поднял шум, желая его задержать. Но когда их доставили в милицию, вдруг понял, что ему никто не поверит, и ничего не сказал. Он стал следить за убийцей и оказался свидетелем убийства инока. По его словам — инок сам, как сомнамбула, шёл к камню и лёг на него. Бродяга пытался спасти несчастного, но убийца непонятным образом лишил его сознания и сунул в руку нож…

Звучал этот рассказ не слишком убедительно, в нём зияли многочисленные дыры. До конца у следствия не было уверенности, что убийцей является именно доцент, а не бродяга. Но при обыске в доме доцента нашли старинную малахитовую шкатулку с целым набором вещественных доказательств — пуговицу от куртки первой убитой женщины, серьгу из уха второй, кольцо третьей. Зачем-то, может, на память о жертвах (кто этих маньяков поймёт), он брал от каждой какой-то предмет. Кроме того, экспертизами, проверкой алиби всё же было установлено, что бродяга — вовсе не «Вампир».

Жизнь возвращалась к бродяге. Теперь над ним реально висела угроза статьи о «недонесении о совершённом преступлении». Под стражу его, естественно, никто брать не собирался, так что он набирался сил в больничной палате.

На седьмой день пребывания в медцентре я поднялся и, в больничной пижаме, еле передвигая ноги, выбрался на улицу. Погода стояла сносная. Пригревало летнее солнышко. Я сидел под старой липой и курил «ЛМ» — сигареты, прозванные в народе «Любовь мента» — их почему-то курит большинство сотрудников.

— Я ошибся, воин. Ты не умер. Ты оказался сильнее… — послышался сзади негромкий голос.

Бродяга стоял сзади, опираясь на палку. Он уселся рядом со мной и уставился куда-то вдаль.

Не знаю, как относиться к последовавшему его рассказу. Да и какой это рассказ? Двусмысленные фразы, прозрачные намёки, тёмный лес недоговоренностей. Но кое-какую картину составить всё же удалось.

Ощущение, что в городе присутствует зло — было вовсе не плодом моего расстроенного воображения. Установленный неизвестно кем и когда камень, прозванный «Булником», обозначал вход в иную, несусветную реальность. Нечто подобное я как-то читал у американского писателя Лавкрафта, но одно дело выдуманный рассказ, и совсем другое — реальность. Что за этим входом — духи стихий, таинственные энергии, существа, силы? Чем наделе было притаившееся там НЕЧТО? Создано ли оно людьми исчезнувших цивилизаций, существовало ли само по себе, было хозяином или слугой? Не знаю.

Ещё я понял — идёт борьба. Кто-то испокон веков стремится открыть входы в ту реальность («бульник» — не единственный из них), овладеть этой СИЛОЙ, привнести её в наш мир и с её помощью приобрести власть над людьми, вещами и событиями. Кто-то всячески препятствует подобным планам.

Кто эти НЕКТО — какие-то организации, древние секты, Союзы Просвещённых, затерянные в толщах гималайских гор или океанских глубинах? А может, инопланетяне или иновремяне? Не знаю. Для нас они вполне прозаические люди с прозаическими паспортами, записями в ЗАГСах и трудовых книжках. Что скрывается за этой мишурой?

Борьба ведётся по непонятным, невероятно сложным правилам. Орудия этой борьбы — движения духа, перемещения светил, линии судьбы, заклятия, скрытые знания, и ещё леший знает что.

Чтобы открыть дверь, требовалось сломать три печати. Первая ломалась убийством трёх женщин в определённые дни. Вторая — орошением камня кровью инока. Третья — кровью ребёнка. Бродяга пытался предотвратить эти события, но не смог отвести руку убийцы. Помощью со стороны он воспользоваться не мог — только они двое вели борьбу. Помощь со стороны ломает линии судьбы и ведёт к проигрышу. У каждой битвы в этой бесчисленной череде битв, уходящих в глубину тысячелетий, свои герои. Но в этой было ещё и третье действующее лицо, третий герой, которому судьбой начертан путь воина. Это был я.

— Однажды прозвучит трубный глас, и твоя рука снова должна будет взять оружие.

Это были последние слова, которые я слышал от бродяги. На следующий день он исчез.

Володька нервничал. Сбежал главный свидетель, а в будущем, может быть, и обвиняемый. Мои слова, что всё к лучшему, Володьку возмутили и удивили.

— Всё равно найду! — горячился он.

Я лишь усмехнулся в ответ.

Всё закончилось хорошо. «Вампир» больше не побеспокоит город. Его преступления попали в разряд раскрытых. Но когда-нибудь кто-то решит, что настало время снова попытаться снять печать.

Естественно, я не распространялся по этому поводу. Я сочинил довольно стройную легенду, как на основе логики и оперативной интуиции пришёл к выводу, что преступник должен вновь в полнолуние появиться на месте преступления… Поверили. Умные головы удумали какое-то материалистическое объяснение насчёт того, каким образом «Вампиру» удавалось парализовать волю своих жертв. Мотивы убийств были сведены к психическому и сексуальному расстройству.

Теперь документы на моё представление к ордену «За мужество» ходят в высоких министерских и президентских инстанциях. На год раньше я получил подполковника. Но это меня не слишком волнует. А волнует по большому счёту только одно. Я жду своего часа. Мне до боли не хочется, чтобы он пришёл, и вместе с тем я с нетерпением ожидаю его прихода. Я жду, когда прозвучит трубный глас.