Вот уже больше трех лет каждое утро я просыпаюсь ровно в 6:29. Сам. За минуту до того, как зазвонит мой потрепанный радиобудильник. Ничего не могу с этим поделать. Наверное, не хочу, чтобы эта штуковина застигла меня врасплох. Раньше у меня не было будильника. В моей прошлой жизни вообще было гораздо меньше порядка и его блюстителей. То была жизнь! А сейчас у меня черная полоса — такая черная, что даже думать о прошлом не хочется.

Под звуки отупляюще бодрой музыки «Радио 3» я плетусь к раковине. Сначала обрызгиваю водой лицо, а затем, на всякий случай, еще и его отражение в зеркале. Томно вздыхая, как персонаж английской буффонады, разглядываю свою физиономию. «Шевелись, старик, уже нажали на пусковую кнопку», — говорю я сам себе.

За три года я постарел на десять лет. Волосы торчат, как парашютики на полусдутом одуванчике. Глаза превратились в тусклые стеклянные шарики в обрамлении мешковатых век. Плечи висят, как у моего отца, — вниз и вперед. А над ними болтается осунувшееся лицо (все-таки мое), как у кивающей собачки на приборной панели автомобиля. Походя на скелет, я стремлюсь оттенить сей стереотипный образ, окутывая себя дымовым облаком «Мальборо».

За моей спиной другие пациенты зовут меня Каспером. Точнее сказать, заключенные. Обитатели ПБСТИН «Радуга» — психиатрической больницы специализированного типа с интенсивным наблюдением. Так мы официально называемся. Они дали мне это прозвище, потому что я напоминаю им маленькое привидение из мультфильма (точно не знаю, как оно выглядит, — в своей прошлой жизни я не смотрел телевизор). Впалые щеки, таинственный шлейф из дыма, отсутствующий вид — в общем, могу себе представить…. В любом случае живым существом в этой бездушной атмосфере я себя не ощущаю.

Я лениво натягиваю старые нестираные джинсы и рваный вязаный свитер с рельефным узором. И начинаю ждать. Ждать, когда за мной придут, чтобы ждать остальных членов группы, чтобы потом всем вместе ждать завтрака; ждать, пока доест Гровер (у Гровера нет зубов), ждать, когда меня отведут на рабочее место, ждать конца рабочего дня и так далее.

Когда инструктор уже во второй раз начинает отмечать присутствующих, мы сразу понимаем, что сегодня придется ждать Метье. Я спокойно кладу голову на стол, остальные развлекаются. Хаким наобум называет числа, наверняка чтобы запутать подсчет; Гровер вторит ему, через каждые три цифры громко выкрикивая слово «бинго!». После того как наконец становится ясно, кого не хватает, несколько пациентов хором восклицают: «Метье!»

Сегодня сочельник, и с тех пор как Метье направили на принудительное лечение, она каждый год в это время норовит наложить на себя руки. Причем всякий раз изобретая совершенно новый способ.

После первой попытки повеситься на красной фланелевой водолазке ее облачили в белую бумажную робу. Это «одноразовое платье» доставляет ей массу хлопот в осуществлении ее планов, но она умудряется придумывать альтернативные варианты. Мы уже перестали удивляться.

В перерывах между попытками самоубийства она пробует забеременеть. На первый взгляд эти два вида деятельности исключают друг друга, но, согласно логике Метье, они являются единственным решением ее проблемы: принудительной разлуки с детьми.

В нашей больнице мужчины живут бок о бок с женщинами. Среди двухсот пятидесяти пациентов Метье — одна из двадцати трех женщин. Казалось бы, забеременеть проще простого. Тем более что голландские законы запрещают насильственный прием контрацептивов. Поскольку в «Радуге» пациентам предоставлено довольно много свободы, Метье по три-четыре раза на дню отдается разным пациентам мужского пола. Лишь благодаря стараниям наших инструкторов по коридорам еще не ползает больничный младенец. Ежедневно в ее еду тайком подмешивают раздробленную противозачаточную таблетку, а когда Метье в очередной раз объявляет голодовку, таблетки незаметно засовывают в шоколадное печенье, отказаться от которого выше ее сил.

Перед тем как разражается паника под названием «кого-то недостает», всех нас командорским криком призывают к порядку. Мы видим, как по внутреннему дворику, покрытому толстым слоем выпавшего за ночь снега, на всех парусах мчится Метье, выписывая на лужайке безупречную восьмерку. Вполне заурядное зрелище в нашей больнице, за исключением того, что ее платье и волосы объяты пламенем. Пока она визжит, размахивает руками, публика толпится у окна, наблюдая за тем, как руководители и охранники бросаются к Метье с огнеупорным одеялом. Похоже, она оросила горючим и снег, на котором символически и эффектно пылает цифра «восемь».

Не лишенная актерского дарования, она вопит: «Бог с тобою, Метье!» — и, как опытный регбист, ускользает от первого захвата, но тут же попадает в лапы двух охранников, опрокидывающих ее в неглубокий пруд. Промокшую Метье уводят — остается лишь выжженная на снегу черная восьмерка.

Под впечатлением, мы возвращаемся к столу. Все долго молчат, пока Гровер первым не нарушает тишину: «По-моему, подгорел тост».

Трое наших начинают хихикать, только тут до Гровера доходит, какую глупость он сморозил. «Ой», — произносит он, не разжимая губ, что еще сильнее подчеркивает его беззубость. Две женщины в сердцах нападают на Гровера с упреками, за него вступаются другие пациенты, а инструкторы пытаются всех утихомирить. В конце концов охранник приносит завтрак. Одно ожидание позади. Слава Богу, вздыхаю я про себя.

После завтрака мы принимаемся за работу. У каждого пациента свое рабочее место. «Радуга» оснащена столярным и токарным профессиональными цехами, а также мастерской по смешиванию красок. Кто-то занимается уборкой или проходит обучение, другие работают на кухне или в саду. Я числюсь садовником и вместе с Гровером черепашьим шагом плетусь к сараю.

Сад в нашей больнице не просто какой-то садишко. Обширная территория, преображающаяся летом в веселую, суматошную игровую площадку, в комплекте с прудом, двумя холмами и столами для настольного тенниса гордо красуется на главной странице больничного веб-сайта. «Сентер Паркс» отдыхает.

Мы не только ухаживаем за декоративными растениями, но выращиваем овощи и фрукты. Благодаря нашей теплице мы можем считать себя самообеспечивающимся биотопом душевнобольных. Каждое утро около тридцати отъявленных идиотов начинают распределять задачи. Мы с Гровером предлагаем привести в порядок лужайку. Официально это называется «поддержать своих одногруппников», а неофициально — «поковыряться граблями в земле и выкурить сигаретку». С тележкой, полной впечатляющих садовых инструментов, мы лениво тащимся по снегу к выжженной траве.

Гровер похож на неряшливого, старого, беззубого «бисквитного монстра»[2]. Прозвище ему подобрали как нельзя кстати — этакая смесь двух персонажей из «Улицы Сезам»[3], чем сам он безумно гордится. Больше тридцати лет он возглавлял крупнейшую в Голландии курьерскую службу. Это было его собственное предприятие, созданное им с нуля. Сначала он сидел за рулем первого фургона, а потом управлял штатом водителей более пятидесяти грузовиков. Работал как вол и любил свою работу. Сейчас он любит сдобные булочки и папиросы.

Гровер пахал по девяносто часов в неделю до тех пор, пока в его голове что-то не переклинило. Он перестал понимать, что его сотрудники способны мыслить самостоятельно или расходиться с ним во мнениях. Когда однажды вечером, попивая свою сорок шестую чашку честно заработанного черного, как смоль, кофе, он столкнулся с чересчур требовательным шофером, в его мозгу произошло короткое замыкание.

Примерно с такой же лопатой, что сейчас у него в руках, он накинулся на бедолагу шофера. Тот, защищаясь, выбил Гроверу кучу зубов, однако не смог отразить решающий удар лопатой в живот. Гровер признал свою вину, получил двенадцать лет тюрьмы и направление в психушку. Очень скоро оказалось, правда, что Гровер неизлечим. Слишком уж далеко отъехала у него крыша. Свой грех он искупает тем, что не отдает в починку вставную челюсть. Гровер относится к категории так называемых долгосрочников. Он обречен здесь состариться и умереть. Без вставной челюсти.

В двенадцать начинается обед. В нашем распоряжении четыре часа, чтобы обустроить свой участок. Примерно на три часа больше, чем нужно. Гровер с легкостью соображает, как будет выглядеть наш рабочий график в режиме замедленной съемки, подсчитывая, сколько перекуров, когда и какой длительности нам предстоит сделать. Все-таки не зря он работал директором.

Польский художник Роман Опалка, живший где-то во Франции, попытался нарушить одно из последних табу человечества. Сорок пять лет он рисовал время. Он пришел к этой невероятной идее, когда молодым человеком почти три часа прождал свою будущую жену.

Эти три часа заставили его задаться справедливым вопросом, почему человечество испокон веков пляшет под дудку времени. Власть, любовь, деньги, секс и прочие популярные темы в искусстве уже давно разобрали по косточкам, дав им определения, абстрагировали, вывели из запретной зоны и акцентировали. Время же до сих пор оставалось неприкосновенным.

Вскоре он арендовал огромный склад, купил самые большие холсты, какие только смог найти, и приступил к работе. Он окрашивал холсты в черный цвет и каждую секунду, не затраченную на насущные жизненные потребности (еду, питье, сон, любовь, отправление естественных нужд), посвящал изображению порядковых чисел. Бесконечные белые цифры на черном фоне.

На каждом новом холсте он подмешивал к фону немного белил. Чем больше истекало времени, тем светлее становился фон. Роман подсчитал, что, достигнув числа 7777777, он будет рисовать белой краской на абсолютно белом фоне. Тогда его проект можно будет считать завершенным. Время будет побеждено. Он укротит время и прославится на весь мир.

5607249 стало последним написанным им числом. Когда он умер, ему было восемьдесят лет. Почти никто не знал о его существовании и о его кропотливом труде. Ему были чужды стремления к славе и величию, столь типичные для художников. Смысл его жизни составляло лишь творчество, которое, возможно, так и не будет понято до конца. Он был величайшим творением сам по себе. Уставленный полотнами сарай представлял меньшую ценность, чем его физическая работа. Он освободился от времени. Или же стал его орудием?

Незадолго до обеда мы заканчиваем приводить в порядок лужайку. И даже ухитряемся посадить в восьмерку Метье пару тюльпанных луковиц. Результат коллективной работы и приятный подарок к весне от нашей группы. Мы заслужили наши бутерброды.

Обеды в «Радуге» не фонтан. Несвежий белый хлеб с джемом или арахисовым маслом. Если проявить немного изобретательности (чем меня иногда попрекают), то можно намазать хлеб и джемом, и арахисовым маслом. Но дальше уже не разбежишься.

Дневная смена заканчивается в половине пятого. После чего нам предоставлен получасовой перерыв, который мы, как правило, тратим на то, что боремся за право выбора телеканала. До самого просмотра передач при этом дело никогда не доходит. Поэтому мы садимся играть. В настольные игры, вечно недоукомплектованные, в разваливающихся картонных коробках, перевязанных резинками. Гостиная нашей группы похожа на сбывшуюся детскую мечту. С красочными игрушками в каждом углу. Не у многих групп есть такое большое раздвижное окно с видом на сад. Летом мы наслаждаемся солнышком на нашей террасе.

У окна стоит стол, за которым я сам с собой играю в «дженгу». Довольно безотрадно, поскольку ты можешь выиграть, только если проиграешь. Но надо как-то убить время перед началом групповой терапии. В некотором смысле «дженга» — та же групповая терапия. Ты вынимаешь кубики из основания башни до тех пор, пока не останется ни одного и башня не рухнет. Если ты психически сломлен, психиатр, наблюдавший за этим процессом, соберет то, что от тебя осталось, сложит в коробочку и упрячет в ящик до следующего раза.

Во время терапии нашу группу делят пополам. Сегодня мы на сеансе впятером, потому что Метье «в силу обстоятельств» присутствовать не может. Нашего психиатра зовут Патрик. Ему, в его тридцать два года, явно недостает опыта для работы в обычной больнице — поэтому-то его и направили к нам. Почти на каждом сеансе Патрик умудряется как-то да напортачить. Честное слово. Напрочь лишенный способностей ориентироваться в ситуации, он, подобно Маттяйсу ван Ниукерку[4], врезается в наши жизни с тактом грузчика из роттердамского порта. Поскольку каждый его вопрос провоцирует нездоровые реакции, представляя таким образом потенциальную угрозу для жизни в группе психопатов, мы называем его «доктор-неумейка» из детской настольной игры «Операция: скорая помощь». Разумеется, только тогда, когда он не слышит или смотрит в нашу сторону (то есть практически постоянно).

Каждая психиатрическая больница специализированного типа с интенсивным наблюдением (а их в Голландии девять) проповедует свою систему лечения. Тон задает главный психиатр. В нашей больнице решено работать по так называемой методике конфронтации с преступлением. Ключевую роль в этом процессе играет жизнь отдельно взятого пациента во время совершения им правонарушения. Только после того как он проанализирует каждый аспект своей жизни на момент содеянного, его можно будет подвергнуть лечению.

Сначала мы, конечно, должны дать выход своим чувствам и поговорить о Метье.

— У Метье все в порядке. Она лежит в больнице в Бейфервяйке и, скорее всего, уже через несколько недель снова будет с нами, — успокаивает нас доктор-неумейка.

А потом чешет напролом:

— А как вы восприняли случившееся?

Недолго думая я принимаю решение просто-напросто его не слушать. Иногда я так поступаю. Посылаю всех к черту и начинаю напряженно глядеть в окно. Втягиваю голову в панцирь, как черепаха. Время от времени я осознанно страдаю некой формой социальной нарколепсии. Если ко мне обращаются, я отвечаю заученной фразой: «Да, я как раз об этом размышляю, да».

Через полчаса мы наконец приступаем к первому раунду. Как заправский ведущий телевикторины, доктор-неумейка фокусирует всеобщее внимание на Хакиме.

— Сегодня начнем с тебя, Хаким. Что тебя волнует?

Хаким — парень сообразительный. Сразу после окончания института (по специальности «маркетинг-менеджмент-коммуникация» или что-то в этом духе, только на английском, или это и так по-английски?) он повстречал любовь своей жизни. Массима Фортуна (ее действительно так звали), к сожалению, была не совсем обычной женщиной. Во-первых, она была транссексуальной исполнительницей (-лем) танца живота, а во-вторых, магистром вуду (или магисторшей — давайте уже покончим с этим).

Она подарила Хакиму особенное кольцо — оно-то его и сгубило. Кольцо (которое он еще ни разу не снимал и в данный момент прикрывает его правой рукой) позволяет ему наладить прямой контакт с божественным измерением Массимы Фортуны, если на то будет ее желание. Таким образом она посылает ему задания, с точки зрения нормального человека противоестественные и наказуемые. И тогда Хаким уже не просто Хаким, но заколдованный Хаким («Хаким-Сим-салабим» — зовем мы его для удобства и сразу узнаем, стоит нам с ним считаться во время ужина или нет).

Хаким-Сим-салабим то и дело получал указания попрать сексуальное достоинство девушек, в свою очередь поправших достоинство Массимы Фортуны. На божественном языке это называется «глаз за глаз, зуб за зуб» (да простит меня Гровер). На человеческом — «изнасилование и пять лет тюремного заключения с принудительным лечением в психиатрической больнице».

Хаким рассказывает, что уже два дня не может связаться с Массимой Фортуной. В последний раз они поссорились. По его вине, так как он долгое время хранил молчание.

— Почему? — доктор-неумейка стреляет наугад. — Может быть, потому, что ты с ней уже развязал? Она вообще тебя еще помнит? А сам ты еще помнишь, кто ты такой?

«Переходим к следующей теме», подсказывает Маттяйсу ван Ниукерку телесуфлер.

— Поразмышляй-ка об этом на досуге, завтра нам расскажешь.

Некоторое время все молчат (в ожидании аплодисментов) и вдруг:

— Я…точно…знаю…кто…я…такой! — голос Хакима меняется. Он говорит монотонно, чеканя каждое слово.

Доктор в панике смотрит в окно. На охранника.

— Я тебе… сейчас расскажу, кто я такой! Сидеть! Не двигаться, пока я говорю!

Доктор-неумейка машет охраннику.

— Я Хаким… сын Ра, и ты сейчас в этом убедишься! Ты почувствуешь, что случается с теми, кто надо мной насмехается! — Хаким-Сим-салабим поднимается с места и костяшками сжатых в кулаки пальцев принимается колотить по столу. Затем хватает кофейную чашку и швыряет ее в доктора. Мимо. Вслед за чашкой он сам устремляется к психиатру. В глазах огонь. Дженга!

Прибегают двое охранников и силой уволакивают Хакима-Сим-салабима в карцер. В воздухе еще ощущается паника, и я продолжаю пялиться в окно, на бесконечную восьмерку, которую мы с Гровером сегодня облагораживали. Внешней стороной ботинка доктор-неумейка сгребает осколки чашки в угол и усаживается на свое место. Как ни в чем не бывало. Что он пытается этим доказать?

Обычно во время групповых сеансов меня не трогают. Дело в том, что я не согласен с приписываемым мне преступлением. Поэтому терапия мне не помогает.

«Как можно обсуждать преступление, о котором ты якобы понятия не имеешь?» Так аргументирует это доктор-неумейка. Однако сегодня он припас для меня нечто новенькое. Мой выход.

Ему прекрасно известно, что я ничего не помню или не хочу помнить, но сейчас он предлагает мне «просто описать», кем я был три с половиной года назад.

— Ты же учился в академии художеств или что-то в этом роде? Или же тебе только очень хотелось там учиться, но у тебя ничего не вышло? Внеси-ка ясность в этот вопрос. Расскажи нам, чем ты занимался три с половиной года назад. Подробности можешь опустить, главное начни. И не торопись, времени у нас предостаточно.

На последней фразе мои кубики таки падают, но меня не так просто сломать. Уже нет. Я закрываю глаза, кладу голову на стол и концентрируюсь на следующей сигарете. Медленно активирую свой невидимый дефлекторный щит из вселенной «Звездный путь». У меня нет желания слушать. Нет желания вспоминать. Нет желания снова, неизвестно зачем, все потерять.

Мне нравится играть в «дженгу» с самим собой — по крайней мере, я могу выиграть. И мне нравится это чувство, когда все рушится к чертовой бабушке.

Позже, в половине десятого, лежа в своей односпальной бетонной кровати для пыток, я раздумываю над тем, что сказал доктор-неумейка. Иногда мне снятся дни из первой серии моей жизни. Я пытаюсь окликнуть отдельных персонажей этих снов, но они меня в упор не видят. В некоторых снах я разгуливаю с оружием размером с вертолетный пулемет. И палю из него по сторонам куда попало, но безрезультатно. Снаряды оставляют лишь булавочные уколы. Комариные укусы. И того меньше.

Иногда, когда я осторожно окунаюсь в прошлое, оно кажется мне призрачным. Как будто его и не было вовсе. И все же я скучаю почти по всему в моем старом воздушном замке.

Скучаю по друзьям. По кафешкам. По белому пиву. По симпатичным девушкам. На которых можно просто смотреть. А они в ответ смотрят на тебя. Скучаю по моему прежнему облику. По своей снисходительной гордости. По своему чванству. По шоколадной стружке, мобильнику, поздним утрам, каникулам, по своим бесцельным занятиям. По самовольно выбранной пустоте ничегонеделанья. По своему дому-барже. Я скучаю по своей жизни. И по своей ванной.

С каждым пробуждением я чувствовал себя опустошеннее, чем накануне, — как будто из меня выпускали воздух. Но, лежа в ванной и оставляя на поверхности воды лишь глаза, я не видел вокруг себя воздушных пузырей. Может, я сдувался через глазные отверстия.

Как-то в августе, в пятницу, больше трех лет назад, я припарковал свой помятый микроавтобус «мерседес» на улице Валериусстрат. Сигналил какой-то таксист. Я же стоял, склонившись над последним своим творением: собачкой, выполненной в манере Кита Харинга[5], с поднятыми кверху лапками и массивной пружиной на спине. Детская качалка в стиле неопоп.

Мамаша Винг хотела подарить своей дочурке какую-нибудь оригинальную игрушку в художественном исполнении.

«Нет проблем, вы заказываете — мы работаем» — таков был мой девиз. И за двадцать тысяч евро я быстренько сварганил эту собачонку. С ловкостью клоуна, скручивающего фигурки из воздушных шаров. Только мои фигурки были для богатеев.

Довольно тяжелые фигурки, надо заметить, потому что как раз в тот момент, когда я с предельной осторожностью засовывал эту штуковину в выкопанную мною ямку, я услышал за спиной:

— А почему у нее лапки кверху?

Маленькая Стеффи Винг не обладала драматическим талантом. Или как раз наоборот. Кто знает.

— Просто так, потому что она умерла. «Поп-арт» умер.

А потом все-таки — драма.

— Мам-а-а-а! Она умерла! — пока девочка визжа неслась в дом, мне наконец с трудом удалось опустить Фикки в песок. Он плюхнулся в яму и даже успел махнуть мне хвостиком на прощание. Он доволен, я доволен. Тут я повернулся и увидел лицо госпожи Винг.

— Ой, похоже, она не в восторге.

— В восторге?

Ну вот, в глазах зарябило, голова закружилась, и я уже предвидел последующую за этим тираду.

— Нет. И потом это…. ну…. немного мрачновато для шестилетней девочки.

Слово «мрачновато» прозвучало раскатисто, как на выступлении детского хора.

— Вы имеете в виду, что двадцать тысяч евро за произведение искусства для шестилетней девочки — мрачновато? — Я любил недоговоренности.

— Нет, смерть и все такое. Не думаю, что в столь раннем возрасте ей следует с этим сталкиваться. В мире и так полно неприятностей. Так что заберите это обратно.

Сначала я подумал, что она шутит, и, не желая скандалить, направился к входной двери.

— Фикки, пойдем! Прогуляемся!

Фикки не реагировал. Даже больше не вилял хвостом. Ему тоже все это перестало нравиться.

— Он не хочет. Похоже, он умер. Уму непостижимо. Только что еще был жив.

С телефоном наготове она выкрикивала в мой адрес ругательства элитарного хоккейного клуба. Неспешной походкой я вернулся к своему микроавтобусу и сигналившему таксисту. «Гуди, сколько влезет, мне все до лампочки».

Вообще-то компания «Большие-пластиковые-воздушные-фигурки» стартовала благодаря моей матери. Когда я еще учился в академии изобразительного искусства и пудрил ей мозги небылицами о тяжкой жизни студента. Она здорово мне помогла. На еженедельном собрании книжного клуба в Бюссуме она уговорила своих подруг сделать мне заказ. Поскольку за неделю до этого они побывали в музее Дика Бруны[6], то первое, что пришло им на ум, было заказать мне пластиковую Миффи.

В мгновение ока я заработал слишком много денег, чтобы продолжать учиться. Я просыпался в четыре часа дня и ложился спать в половине десятого следующего утра. Деньги разлаживают жизнь человека. Алкоголь и наркотики становятся в ней статистами.

Я не слишком себя утруждал. Самым сложным было изготовить модель. Лепишь из глины нужную тебе форму и обжигаешь. Был у меня для этого один адресок. Сам я не любил пачкать руки в глине.

Затем модель доставляли ко мне в литейную мастерскую. Крис, рыжеволосый парень в очках (по крайней мере, я так себе его представляю, поскольку никогда его не видел), заливал модель жидким пластиком, после чего закачивал туда насосом воздух.

Вообще-то говоря, Крис работал на известном промышленном гиганте, что опять-таки было мне на руку. Ему ничего не стоило приладить пружину к моей собачке-качалке.

Крис отправлял мне готовый продукт. Я же составлял последнее звено в цепочке, которое, говоря начистоту, из нее вообще можно было выкинуть. Но это не понравилось бы клиентам. Искусству полагается блюсти лицо. Беседа с творческой личностью включена в цену.

Кстати, креативной составляющей процесса тоже можно было вполне пренебречь. Кто-то говорит тебе: Карел и Дина сегодня вдоволь попрыгали на надувных аттракционах. Может, обыграешь как-нибудь эту тему?

Запускаю «google», картинки: воздушный замок. Сохраняю под названием: проект 114-а. Посылаю в гончарный цех. Получаю из литейной мастерской готовый продукт и тут же начинаю сорить деньгами.

Я жил за счет воздуха и постепенно сдулся.

Я дружил с Грегором и Флипом, которые по очереди были моими лучшими друзьями. В то лето я больше общался с Грегором. Я познакомился с ним в академии. Он изготавливал стеклянные изделия для домашних интерьеров. Пепельницы для журнальных столиков и тому подобные мелочи. Грегор гнул спину за пару сотен евро в неделю и, бьюсь об заклад, мне завидовал, всякий раз укоряя меня за мое безвоздушное существование.

С Флипом мы потом над этим смеялись, поскольку оба видели, что все вокруг — воздух, даже грегоровское выдувание стекла. Флип, днем превращавшийся в Филипа, работал адвокатом на крупной международной фирме. При этом он делал из воздуха почти столько же денег, что и я.

Пока я вылезал из ванной, Грегор черным несмывающимся маркером рисовал эскиз фигуры Эксла Роуза[7] на моем кофейном столике. Попивая можжевеловую водку из фирменной кружки «Старбакс»[8]. Мой дом — твой дом. Точнее: моя баржа — твоя баржа. Еще один мой девиз. И я не мог на него сердиться.

Грегору было тогда двадцать восемь, на два года больше, чем мне. Время от времени он жил с женой и двумя детьми на одном из Фризских островов, но в основном толкался у меня, на вонючей воде Амстела[9]. Он соответствовал своему имени (Грегор-Григорий), потому что был похож на русского охотника. Двухметрового роста, широкоплечий, вечно небритый, он неизменно носил один и тот же обтрепанный толстый свитер. Я вовсе не преувеличиваю. Некоторые люди олицетворяют собственные стереотипы.

Его любимым времяпрепровождением, помимо поглощения алкоголя и порчи ценных вещей, было прыганье. Чтобы разгрузить голову, как он выражался, он ежедневно в течение часа скакал по кромке моей баржи. В тот момент, когда я понимал, что мы вот-вот перевернемся и пойдем ко дну, он вдруг останавливался. Он любил прыгать на воде. Качка. Замедление. Остановка. Движение. В общем, разные там артистические заморочки.

Мы взобрались на палубу. На крыше у меня был разбит сад с дерном и муравьями — все как полагается. Была пятница, стоял теплый солнечный день, и мы долго раздумывали, не поехать ли нам в Амстердамский лес[10]. Там устраивался какой-то грандиозный праздник — веская причина. Для поднятия духа мы решили сначала немного выпить на моей зеленой террасе. Я лицезрел воду и краем глаза наблюдал за Грегором. Мы редко разговаривали и уже давно не боялись неловкого молчания, возникающего между друзьями.

— Что делаешь? — нарушил-таки я наше неловкое молчание.

— Обеспечиваю провизией твое муравьиное гнездо. Это будут самые счастливые муравьи в Амстердаме и окрестностях, я помогаю им делать запасы на зиму.

Муравьи были взбудоражены чрезвычайно, потому что перед входом в муравейник лежал огромный кусок кекса с фисташками. Через несколько минут они, однако, взяли себя в руки и сорганизовались. Мелкие, бесполезные крошки и орешки были отодвинуты в сторону, чтобы расчистить место для главного лакомства. Муравьишки поменьше отвечали за уборку, а большие и сильные гордо затаскивали свалившуюся с неба добычу внутрь. Все видели, что вход слишком узок, но задачу нужно было выполнить любой ценой.

Я забрал у Грегора бутылку водки и отпил большой глоток. Некоторое время назад из мертвой груды старого металлолома он соорудил конструкцию, которая при приближении к ней двигалась. Метафора кводлибета, насколько я помню. Куратор из Энсхеде чуть не обезумел от восторга, и Грегор решил, что лучше всего подписать свое творение именем «ГреБог».

ГреБог погубил муравьиную колонию. Он ввел их в грех алчности, положив тем самым конец трудолюбивой жизни моих скромных домашних питомцев. Вообще-то это было изощренное издевательство над насекомыми. Он не отрывал им лапки, но устроил социологическую катастрофу. Излишества и капитализм — от них не спастись.

Вернувшись с новой бутылкой водки и двумя банками пива, я обнаружил, что кусок кекса уже почти в муравейнике. Наказание последовало незамедлительно — ГреБог «наградил» муравьев пятью стратегически размещенными лакричными конфетками и глотком пива.

Моя прежняя жизнь была пустой жизнью. Но чем скука отличается от заполнения времени? На часах почти десять часов вечера, и я уверен, что Флип и его дружки-юристы строчат сейчас контракты в своей адвокатской колонии. Сидят себе тихо-мирно, переставляют запятые, пока не добьются декларируемого максимума. Время тоже покупается. Одно время ценится дороже другого, но всегда есть поворотный пункт. Твое время в обмен на мое?

А я лежу здесь и убиваю свое никому не нужное время. Жду, пока зазвенит мой радиобудильник, мой личный блюститель времени. И пока я жду, я точно знаю, что не сделал никому ничего плохого. Я искренне не понимаю, почему здесь чахну. Я ничего не сделал. Никогда и никому. Может, в этом проблема?

Засыпаю я нескоро. На будильнике 3:28. Ребенком я всякий раз хотел нырнуть в сон как можно скорее, чтобы побыстрее начался новый день. Ведь сон пролетает мгновенно. Сейчас же я с ним борюсь. Пытаюсь растянуть время до тех пор, пока хоть кто-нибудь не разберется, что со мной произошло. Пока кто-нибудь не проснется.

6:29. Через минуту наступит очередной новый день. Я посмеиваюсь над своим будильником. Он не в состоянии меня победить. Не в состоянии застигнуть меня врасплох. Пусть завтра снова попробует.

Мое отражение с надеждой взирает на меня из зеркала, но мне пока невдомек почему. Я выглядываю в окно, и наконец до меня доходит: сегодня Рождество. Особенный день, как все особенные дни.

Режим ожидания продолжается, как обычно, но в воздухе уже витает другое настроение. За завтраком все ведут себя миролюбиво и оживленно. Завтрак подают вовремя. Кофе даже имеет цвет. Хлеб еще теплый. Все разговоры крутятся вокруг сегодняшнего вечера. Вокруг встречи Рождества.

Больница — самая не дискриминирующая из известных мне машин, стригущих всех под одну гребенку. У всех здесь все одинаковое. Каждому предоставлены равновеликие (или равно малые) возможности на счастье и успех, а религии, происхождения, преступления, футбольные команды и полы равноценны (или равно бесценны). Поэтому любое торжество отмечается у нас на один манер. Будь то Ураза-байрам, Рождество или День синего хрена — праздник есть праздник. Веселье проходит в актовом зале «Радуги».

В день праздника временно отменяется повседневная рутина, может, поэтому я в столь приподнятом расположении духа. Одна рутина ловко подменяется другой. Здесь мало места для сюрпризов. Гровер, например, из года в год отвечает за обустройство сцены, а мы с Хакимом неизменно украшаем актовый зал.

Сегодня утром Хаким проснулся в одиночной камере, но после краткой консультации с инструктором и заведующим психиатрическим отделением Хакиму все-таки разрешили участвовать в общем гулянье. Его «конфронтацию» с доктором-неумейкой сочли мелким «рецидивом», который подробно проанализируют в новом году, сейчас же он может праздновать все, что ему заблагорассудится.

Между завтраком и собранием «декоративной бригады» мы с Хакимом выкуриваем на улице по сигарете.

— Все путем?

— Все путем.

Я стараюсь не слишком совать нос в дела своих одногруппников. Их головы и так битком забиты, и если я оставлю их в покое, они сделают то же самое для меня. Хаким это ценит и без слов выражает свою благодарность, оперевшись локтем на мое плечо.

По дороге в актовый зал мы проходим мимо небольшого тюремного магазинчика. В нем можно купить разные разности, не ограничиваясь потребностями в бутербродах с арахисовым маслом и джемом. Хоть там и полно всяких продуктов, но выбор не ахти какой. Всего два вида чипсов, например. С паприкой и обычные. Один сорт чая. Обычный. Одна газета: «Телеграф» (тоже весьма и весьма обычная). Зато от сигарет ломятся полки, наверное, потому, что курят здесь все. Единственный минус этого изобилия — каждая пачка стоит на пятьдесят центов дороже, чем в нормальных магазинах. Бесплатно в «Радуге» только солнце встает.

Для многих пациентов это дороговато. Своим принудительным трудом мы зарабатываем здесь примерно девяносто центов в час, которые перечисляют на личный счет, полностью контролируемый больницей. Логично, ведь почти каждый пациент приходит сюда с такими долгами, что волосы дыбом встают. На меня это не распространяется. Не скажу достоверно, какая сумма у меня на счету, но, скорее всего, я раз пятьсот могу купить этот магазин со всем его содержимым.

Тем не менее у меня нет доступа к моему счету. Если мне нужна наличность на карманные расходы, я обязан написать запрос в шестнадцати экземплярах и отдать его инструктору группы. После чего запрос изучается и проходит через уйму инстанций. Лишь спустя какое-то время в своем почтовом ящике я нахожу конверт с деньгами. Загадочная коммунистическая система, без сомнения, изобретенная самой крупной шишкой в многоступенчатой организации нашей больницы.

«Декоративная ОргГруппа» насчитывает в этом году восемь человек. Мы тут же переименовываем себя в «ДОГов». Этот увеличенный под лупой обезьянник проникнут небывалым духом коллективизма. Брюс (высокий квадратный негр из другой группы) по прозвищу «Альфа-Дог» открывает собрание распределением обязанностей. Никто не артачится, и по окончании заседания все безропотно приступают к привычной работе. Брюс расценивает это как доказательство своего успешного лидерства и удаляется мыть пол.

Таким мы его знаем гораздо лучше. Брюс страдает мизофобией[13] и почти никогда не расстается со своей шваброй. Поэтому его называют «черномазым» (и вовсе не из-за цвета его кожи — дискриминация и обобщения в нашей больнице строго запрещены). Впрочем, может, и потому, что он ежедневно надевает свой засаленный парик, имитирующий косички «раста» (все, больше об этом не будем).

Нам с Хакимом выдают аэрозольные баллончики с краской и поручают расцветить полотна, натянутые на стене. Сюжет мы вольны выбрать сами, главное, чтобы он не был связан с Рождеством. Дабы не обидеть тех, у кого иные религиозные предпочтения. После краткого «мозгового штурма» длительностью в одну сигарету мы решаем, что темой в этом году будет «все-что-можно-найти-на-ферме-начинающееся-с-буквы-О». Грейтье, назначенная инструктором по оформлению праздника, одобряет нашу идею.

— Только не рисуйте осла. А то он может вызвать ассоциацию с рождественскими яслями.

Хаким начинает с большого зеленого огурца, а я грубыми мазками изображаю фигуру овцы.

Во время обеда к нам присоединяются Ниф-Ниф, Нуф-Нуф и Наф-Наф. Леке, Рул и Дан — бывшие кореши из окрестностей Эйндховена. Эта троица всегда держится вместе, почти прижавшись друг к другу, как сиамские близнецы. Иногда это и вправду необходимо, ведь больничные коридоры слишком узки, чтобы пройти по ним шеренгой из трех человек. Когда топаешь им навстречу, они, завидев тебя, машинально, не замедляя шаг, выстраиваются в ряд. Подозреваю даже, что каждый день они договариваются, кто в таких случаях будет возглавлять строй. Многие команды по синхронному плаванию позавидовали бы их хореографии.

Похоже, что Леке в результате утренней жеребьевки получил право говорить первым. С воодушевлением он принимается нас расспрашивать:

— Ну как, уже готовы к вечеру?

— Пока нет, остались еще огород, овес и…

Хаким прерывает сам себя, сообразив, что Леке своим вопросом имел в виду другое.

— Ну а бухлом запаслись?

Этот вопрос тоже звучит риторически, и приглушенным тоном Леке продолжает:

— Только между нами, пацаны: у нас на сегодняшний вечер всего до фига. Так что если захотите бухнуть или курнуть суперрасслабляющего дерьма, обращайтесь к нам. Только вы двое — больше никому не предлагаем.

Он так и сказал: «курнуть суперрасслабляющего дерьма». Его придурковатый, дворовый язык сбивает меня с толку больше, чем собственно содержание. Не секрет, что в «Радуге», как и в любом другом охраняемом учреждении в Голландии, ничего не стоит добыть наркотики или спиртное. Причем пронести их контрабандой гораздо легче, чем употребить. Всем давно понятно, что тебя обязательно застукают. Ведь каждую неделю пациенты сдают анализ мочи. Конечно, и эту проверку можно обойти, но слишком уж это накладно. Большинство пациентов покорно принимают свое наказание, смиряются с пометкой «рецидив» и два дня оттягиваются в одиночной камере.

Мне это не нужно.

— Можете отдать мою порцию Фикки, — говорю я, кивая Дану, который в замешательстве озирается по сторонам.

Хаким совещается со своей божественной половиной, а я теряю всякий интерес продолжать беседу. Я никогда не брезговал «дурью». Искусство и делирий неразлучны. Но это было раньше. Зачем рецидивировать, когда у тебя и так сплошной рецидив?

Такси остановилось слишком далеко, не имея возможности подъехать вплотную к парку, который оцепили в связи с проводимым там праздником. Флип хотел стащить первый попавшийся велосипед, чтобы покрыть последние триста метров, но Грегор обхватил его за шею и поволок за собой. В утешение он достал из-под свитера бутылку виски. Флип раздал нам экстази и запил свою порцию большим глотком.

— Пошли веселиться!

У входа в парк гигантское колышущееся сонмище людей с нетерпением ожидало открытия. Все выглядели на одно лицо. Мужская половина была одета в чересчур облегающие майки с инфантильным рисунком, отбеленные по последней моде джинсы и шлепки. Девушек едва прикрывали стратегически ниспадающие куски ткани, которые в совокупности отдаленно напоминали платьица. Все неестественно широко улыбались. Сверху, наверно, казалось, что сюда стеклись наркоманы со всей Европы.

Охрана не утруждала себя тщательным обыском посетителей. Флип расстроился — только зря мучился, придумывая укромные местечки для своих наркотиков. Войдя в парк, мы тут же попали в объятия пританцовывающей, цветастой девушки.

— Чупа-чупс? — стоя за большим рекламным стендом, она бесплатно раздавала леденцы на палочке. — Пусть сегодня у всех будет что пососать. Не надо будет в кровь кусать щеку.

Ее зрачки превосходили размером леденцы, которые она рекламировала.

— Вот он, успешный маркетинговый трюк! Где еще нужны леденцы? Там, где принимают наркотики! В этом рекламном отделе явно работает человек, знающий толк в своем деле, — бросил в воздух Флип.

Было, наверное, градусов тридцать, звучала расслабляющая музыка. Изучая окрестности, мы прошли мимо «мини-бара», которым служил домик на детской площадке, в окружении крошечных столиков и стульчиков. За столиками взрослые, умирая со смеху, потягивали пиво из малюсеньких стаканчиков, разносимое официантами-лилипутами. В довершение этой абсурдной картины в углу мини-террасы был припаркован игрушечный двухэтажный автобус. Грегор сказал, что через пару часов съел бы на закуску такого вот «гнома во фритюре». Он снял свитер, выставив на всеобщее обозрение расплывшиеся пятна пота на полинявшей майке с «Роллинг Стоунз».

Около необъятной сцены возвышалось «чертово колесо». Очертив глазами два круга, я понял, что экстази начал действовать. Все поплыло, по рукам пробежали мурашки, казалось, что кто-то дернул за веревочку и праздник включился. Завелась музыкальная шкатулка. Свет заиграл волшебными лучами. Музыка стала фоном.

Во время прогулки мы набрели на группу полузнакомых Флипа. Коллеги, одноклубники, офисные клерки — разницы я не замечал. Я будто пожимал руки сороконожке или многорукому роботу, пока не сообразил, что несколько пар этих ручек принадлежали самым утонченным, очаровательным и милым девушкам на свете.

Ручки превратились в ласки. Дружеские ласки. «Классная музыка», — ласкались они. «Какое приятное у тебя на ощупь платье», — ласкался я. «Давай никогда не расставаться», — ласкались они. «Эй, мы вроде уже обнимались, не важно», — ласкался я. И только я начал привыкать к этому средневековому хороводу, как тут появился Грегор.

— Пора выпить. Пойду затарюсь. У тебя есть деньги?

Поцеловав на прощанье свой кошелек, я обернулся, но было уже поздно. Наверно, это был лишь плод моего воображения, потому что, когда я посмотрел на своих новых-лучших-друзей-на-сегодняшний-вечер, оказалось, что танец ласк кончился и все увлеченно беседуют друг с другом.

Я попытался поучаствовать в разговоре об уравнениях быстрых движений, но тут же сел в калошу, полагая, что это название фильма. Мимо на ходулях прошли мужчины и женщины в клоунских костюмах. Не успев толком вникнуть в происходящее, я очутился рядом с Флипом, который вручил мне две таблетки.

— Все под контролем?

— Нет.

— Ну и замечательно.

Пока время стояло на месте, мы обнимались как заведенные, пили, танцевали и целовались. Достигнув апогея, я ощутил потребность притормозить. Оглянуться вокруг и подумать. Иногда полезно, особенно когда пребываешь в состоянии эйфории. Посмотреть на себя со стороны. Подняв глаза, я обнаружил верхушки деревьев окружающего нас леса. Для меня в тот момент, ей-богу, не было ничего прекраснее, чем эти деревья. А еще точнее: той линии, где верхушки соприкасались с небом. Это было настолько завораживающе, что я даже прослезился.

Я поделился своими чувствами с банкиром, стоявшим рядом, и тот мгновенно меня понял. Так мы и стояли, по-дружески пялясь в небо, пока в какой-то момент оно не поплыло, отделяясь от леса. Это видение было еще чудеснее, и я незамедлительно поведал об этом банкиру.

Я надеялся на одобрительное «вау», но краем глаза заметил, что его лицо исказилось.

— Нет, этого нельзя допустить, — прошептал он. — Небо должно остаться на месте. Помоги мне, вместе мы сможем удержать небо над лесом!

И, зажмурившись, он начал тужиться.

— Но это же ни с чем не сравнимое зрелище, — попробовал я еще раз.

Тут банкир застонал и, когда мне уже порядком поднадоела эта игра, я заметил, что он к тому же еще и обмочился.

— Что ты сказал? — Его подружка подбежала к банкиру и вывела его из транса. Пока она тащила его к выходу, я заметил вдалеке Грегора с двумя ящиками «Пайпер-Хайдсика», в сопровождении ангела и демона.

У демона были длинные темные волосы, потрясающая фигура и чувственный рот. Она сразу поцеловала меня в губы. Я ощутил ее сладкое дыхание и снова унесся в прекрасное далеко. Мои руки безмятежно покачивались на волнах ее тела, и тут она шепнула мне на ухо:

— Так ты тот самый знаменитый художник?

Я бросил взгляд на Грегора, и тот ухмыльнулся.

У белокурой девушки был миллиард кудрей (в тот вечер я пересчитал их дважды). Своим идеальным телом она вызывающе льнула к моему. Это тоже был своего рода танец, хотя слово «танец» не вполне отражало всех оттенков происходящего.

— Ты не перестаешь меня удивлять, — сказал я Грегору, раздававшему бутылки шампанского.

Вечер все тянулся — никто и не подозревал, что он может кончиться. Музыку включали то громче, то тише, то опять громче. Диджей издевался над публикой. Веселая оргия продолжала клокотать на «колесах» Флипа и шипучке Грегора. Но вдруг неожиданно музыка смолкла. Зажегся яркий свет, и три тысячи потных однояйцовых близнецов в солнцезащитных очках посреди ночи направились к выходу.

Я немного засуетился, но Флип (который умел выпутаться из любой переделки) спокойно сказал:

— Без паники, я кое-что организовал. Большой лес. Большой сказочный лес.

Напротив выхода, за сценой, в ограде был лаз, куда уже нырнул автобус с лилипутами. Мы с сороконожкой Флипа и девушками Грегора последовали за ним, в темный лес. Воспользовавшись этой промежуточной программой, мы подзарядились таблетками. Каждый наслаждался собственными галлюцинациями. И когда, хихикая, как подростки, над нашей ночной вылазкой, мы уже собрались было повернуть назад, вдалеке забрезжил розовый свет. Прямо-таки иллюстрация из «Алисы в стране чудес». Сказочный лес. Afterparty.

На крыше игрушечного автобуса стоял диджей и ждал нас, чтобы завести музыку. Мрачное, будоражащее техно. И с первым же тактом я снова захмелел. В доску. Я больше не чувствовал себя наполненным воздухом. Я был легче воздуха. И летел, точно искра в ночи.

Хаким и я любуемся результатами нашего творчества. Хаким подрисовывает омлет, а я наношу последний штрих на осиное гнездо. Мы не искали легких путей, выбрав этот сюжет, но зато актовый зал расписан веселыми и, главное, совершенно безобидными картинками.

По пути в группу Хакима жестом приветствует Лекс. Меня игнорирует, ну и слава Богу. Обычная вечерняя программа полностью перекроена, групповую терапию тоже отменили. До рождественского ужина еще целый час, и мы решаем сыграть в «Колонизаторов»[14]. Что практически бессмысленно, ведь никто не понимает правил и не желает ничем меняться с другими. Когда я наконец предлагаю Гроверу четыре булочки и окурок в обмен на руду, я выигрываю, хотя об этом никто не догадывается. Мы с Гровером идем курить, а остальные превращают игру в подобие шашек. Все в выигрыше. Все довольны.

Рождественский ужин представляет собой жареный рис с порыжевшими дольками консервированного ананаса. Не думаю, чтобы хоть один из наших пациентов был вегетарианцем, но, поскольку сегодня с нами ужинает весь персонал больницы, меню продумано досконально.

Групповые инструкторы в большинстве своем — студенты из псевдолиберальных богатых семей, завалившие экзамены по психологии. Свои фрустрации они заедают бесчисленными плитками экзотического шоколада «Макс Хавелаар», после чего сажают свои бесформенные тела в широченных свитерах (где хватает места для семи животов) на диету доктора Фила, ограничиваясь крапивным чаем и булочками с мюсли.

Я ничего не имею против вегетарианцев. Более того: в лучшие дни своей жизни я и сам был вегетарианцем, но другим-то зачем навязывать? Насаждение вегетарианства сделалось повальным с тех пор, как акулы рыночной экономики просекли, что на этом можно нагреть руки. Йогуртовые фрикадельки, снегоходы из биологически разлагаемых материалов, родниковая вода в поддержку стран третьего мира — пока есть спрос, возможности маркетинговой машины безграничны.

Думаю, что «Макс Хавелаар» — это на самом деле новый продукт колумбийского наркокартеля Кали. Сознательное и здоровое вегетарианство с благоприятными последствиями для окружающей среды в качестве бонуса стало интересным лишь тогда, когда человек углядел в нем личную выгоду. Массовая коммерция тут же с жадностью за это ухватилась, и вот сейчас я порчу свои пломбы, жуя экологически чистый, вторично переработанный турецкий горох. «Ой, больно!»

За большим столом я сижу рядом с capo di tutti capi[15] нашей больницы: директором Смюлдерсом (для него ужин — обязательный номер социальной программы, заканчивающейся в половине шестого, после чего он спешит к своей заброшенной семье).

— Все в порядке? — спрашивает он и, надеюсь, не ждет от меня ответа.

Шмыгая носом, я смотрю в сторону, подперев рукой подбородок, а потом едва заметно киваю.

— Я слышал, ты увлекаешься искусством.

Интересно, где он мог это слышать, ведь искусство я ненавижу.

— Мы, по воле случая, собрали весьма внушительную коллекцию. Я, конечно, всего лишь любитель, но горжусь плодами наших общих стараний.

Я тем временем спокойно начинаю отсчет до включения процедуры «интенсивного смотрения в окно».

— Хотел тебя попросить, если тебе любопытно, взглянуть на нашу коллекцию. Задокументировать ее, так сказать. Ты ведь, насколько я слышал, учился в академии художеств, там вас наверняка учили составлять каталоги.

Понятия не имею, но зато я знаю все кафе в Амстердаме и окрестностях: вводные курсы с первого по шестой академии изобразительного искусства.

— Не более четырех часов в неделю, по вторникам и пятницам, тебе разрешается работать в служебном отсеке. При условии, что ты будешь продолжать вести себя так, как делаешь это в последнее время.

Соскользнув на кончик стула, я готов словесно сровнять с землей этого напыщенного ублюдка. Но стоит мне открыть рот, как челюсть пронзает острая боль, и я всовываю голову в панцирь.

— Подумай-ка об этом на досуге. На следующей неделе поделишься со мной своими идеями. Счастливого Рождества.

Тучный слизняк направляется к выходу. Четверть шестого, праздник еще впереди.

Могу ли я поглядеть на его фашистскую коллекцию? Он что, вообще с катушек съехал? Иногда мне кажется, что все мы в этой больнице заигрались в игру, в которой пациенты и персонал на один день меняются ролями. Идиотский нарциссический словесный понос, изрыгаемый некоторыми «нормальными людьми», вызывает тревогу.

Во время перекура я рассказываю о нашем разговоре Хакиму и Гроверу. Хаким со мной не соглашается.

— Даже и не думай отказываться! Пациенты не допускаются в служебный отсек, а там столько всего прикольного! Будешь нашим шпионом.

Интересно, кого Хаким имеет в виду под «нашим», но шпионская деятельность меня определенно не прельщает.

— И еще знаешь что? Тебе больше не придется целыми днями корячиться в саду. Может, тебе выделят стол и компьютер с интернетом. Тебе же предстоит перелопатить массу материала для каталога?

Первого аргумента в общем уже достаточно. Четыре часа разнообразия. В этой рутине.

— Ну ладно, посмотрим. В конце концов, никому от этого плохо не будет, — вздыхаю я, выдувая дым, и подмигиваю Гроверу, — в крайнем случае подправлю там слегка наши досье.

Гровер не понимает шутки и спрашивает, как там мой зуб. Просит подробно описать, что я чувствую. И если зуб придется вырвать, можно ли Гроверу его заполучить?

По возвращении в зал мы обнаруживаем, что столы уже раздвинуты. На сцене наша местная «Йостибанд»[16] проверяет звук. Поскольку почти все здесь неизменно рвутся играть на гитаре, группа состоит из пяти гитаристов и барабанщика. Грейтье исполнит сегодня две песни из репертуара Шинейд О’Коннор. Я пробую заглушить зубную и нарастающую ушную боль слабым кофе.

Только я собираюсь снова устроить себе перекур, как рядом возникает доктор-неумейка. По тому, как он одет, видно, что он отчаянно старается выглядеть старше, чем он есть. Бежевый вязаный жилет и синие брюки фирмы «Докерс».

— Как дела, док? — говорю я. — Если ты прихватил с собой трубку, можем вместе пойти подымить.

Это не было приглашением, но доктор-неумейка, как всегда, неправильно меня понял.

— Я не курю, это вредно для легких. Но составлю тебе компанию.

Мы стоим на улице, под импровизированным газовым отоплением. Раньше я ненавидел неловкое молчание, сейчас же я в нем чемпион. Доктору-неумейке платят за то, чтобы он меня разговорил, так что пусть поднапряжется. Вероятно, его несловоохотливость предписана ему третьим разделом курса по психиатрии, потому что он долго держит паузу, прежде чем взять слово.

— Как обстоят дела с воспоминаниями? Ты уже что-нибудь записал?

По-моему, мой вздох глубочайшего раздражения он принимает за вздох глубочайшей сосредоточенности, потому что продолжает гнуть свое:

— Не надо писать роман, всего несколько ключевых слов. Хочу побольше о тебе узнать. Ведь тебе столько всего пришлось пережить.

Скрестив руки, он ждет, что я отвечу.

— Сколько раз мне повторять? — слышу я собственный голос. — Я ничего не пережил. Ничего не переживаю. И не хочу переживать!

Про себя я принимаюсь считать. Медленно и долго. Мысленно рисуя белые цифры на все светлеющем холсте. До тех пор пока эта жизнь, эта ее часть не закончится и не наступит новая.

Доктор-неумейка смотрит на часы. Ему пора, он разворачивается и, довольный собой, удаляется в актовый зал. Я провожаю его взглядом и вижу, как Ниф-Ниф, Нуф-Нуф, Наф-Наф и Хаким чапают в направлении физкультурного зала. Это одно из любимых мест Метье. Но Метье еще не вернулась из ожогового центра в Бейфервяйке, и физкультурный зал превратился сейчас в облагороженную пивнушку.

По-видимому, сегодня там разрешено курить «суперрасслабляющее дерьмо». Долю секунды я сомневаюсь, не присоединиться ли мне к ним. Но из актового зала доносится заключительный аккорд песни «Nothing compares to you»[17], значит, теперь и там тоже затеплилась жизнь.

В актовом зале четверо охранников режутся в карты. Я встаю у них за спиной и наблюдаю за игрой. Минут через пятнадцать меня приглашают занять место одного из охранников. Разговор ведется о футболе. Более незатейливого времяпрепровождения не придумать. Между тем диджей уже завел попурри из хитов девяностых. Инструкторши зазывают всех на танцплощадку, и спустя какое-то время им, похоже, это удается. Когда мой напарник во второй раз тайком и как бы нечаянно мухлюет, мне надоедает играть. «Милли Ванилли»[18] поет: «Girl I’m gonna miss you»[19], а я озираюсь по сторонам в поисках инструктора нашей группы, который мог бы отвести меня в мою комнату. Я хочу спать. Не помню, был ли когда-нибудь такой период, когда бы я не чувствовал себя усталым. Завтра, скорее всего, снова наступит новый день. Я благодарен охранникам, которые не пытаются меня отговорить. Ведь они тоже просто отсиживают свое время. Но стоит мне встать, потянуться и зевнуть, как меня возвращает к реальности истошный крик.

Охранники тут же вскакивают, музыка обрывается. Инструкторы полукругом загораживают дверь, чтобы никто не покинул актовый зал. Но я уже в коридоре. Крики слышатся со стороны физкультурного зала (откуда же еще?). Слева и справа меня обгоняют охранники. В руках у них полицейские дубинки. Только бы не Хаким, надеюсь я. Кто-то бежит, падает, и снова топот. Один из карточных охранников прижимает меня к стене.

— Остаться здесь. Не вмешиваться.

Только бы не Хаким.

Крик переходит в безудержный плач. Я слышу, как Лекс ругается:

— Отпусти меня, падла! При чем тут я?

Дана вытаскивают за ноги из зала. Его лицо в крови. Закованного в наручники Рула толкают вперед.

— Я хотел ему помешать, ведь он чокнутый!

Хакима по-прежнему не видно. Какое-то время из зала доносятся лишь голоса, переговаривающиеся по рации. И тут я вижу, как он несется по залу. В чем мать родила, с двумя хоккейными клюшками из красного пластика в руках. Снова крик. Вопит девушка, судя по всему, смертельно напуганная. В зале зажигают полный свет, и я вижу, как Хаким принимается избивать клюшкой охранника. Улучив момент, девушка мчится к двери. Но слишком торопится и спотыкается. Ей помогают подняться. Хакима нигде не видно.

— Он за теми шкафами, — говорит кто-то. Еще одна партия охранников устремляется в зал.

Кричащей девушкой оказывается Грейтье, инструкторша по оформлению праздника. Грейтье, Шинейд О’Коннор. Ее лицо в крови, одежда сорвана с тела. Грудь в царапинах. Она не произносит ни слова, только рыдает, двое коллег уводят ее наверх.

Крики продолжаются. Еще не конец. Лекса, без сознания, уволакивают под мышки из зала. И тоже заключают в наручники. Хаким еще прячется, думаю я, и пытаюсь зайти внутрь, но меня оттесняют назад.

— Брось палку! — слышу я, а в ответ на непонятном языке звучат причитания Хакима.

Снова крик. И удар. Кто-то падает на пол. Я слышу, как охранники пинают ногами тело Хакима. Как они бранятся. Хакима я больше не слышу. Я больше вообще ничего не слышу.

6:29. День сурка! Даже вверх тормашками мой будильник показывает то же время. Между тем ничего не меняется, и вот уже на дворе март. Сегодня у меня день рождения. Моему радионадзирателю не стоит этого знать, поэтому я переворачиваю его дисплеем к стене, после чего выражаю соболезнования своему отражению в зеркале.

— Больше семидесяти тебе не дашь. Так держать, старик.

За завтраком ораторствует Метье. Вчера она вернулась из реабилитационного отделения. На ней бумажное платье, которое я в ее отсутствие от нечего делать разрисовал цветочками, и бирюзовая косынка. С собой у нее «Либелле»[20] (наверняка январский номер 1983 года), и она просвещает одногруппников на предмет их знаков зодиака. Как славно, знаки зодиака. Очередной ярлык.

Завидев меня, она радостно хлопает в ладоши:

— А ты кто? Кто ты по знаку зодиака?

Вздох.

— Телега с асцендентом в Арбузе. Меня нагружают все кому не лень, но я умудряюсь остаться сладким и сочным.

Надеюсь, я удовлетворил ее любопытство, но, похоже, ей этого мало.

— Нет, таких здесь нет. Когда ты родился? Когда у тебя день рождения?

Инструктор тут же пользуется моментом, чтобы обратить на меня всеобщее внимание (только не надо петь, пожалуйста).

— Ты же прекрасно знаешь, Метье. Сегодня! У него сегодня день рождения.

Вся группа затягивает поздравительную песню, а мне хочется спрыгнуть с какой-нибудь высоты или исчезнуть. Хочется тишины. Покоя. Хватит.

— Хватит, спасибо, — изрекаю я. — Сегодня я угощаю, а тот, кто сию минуту не прекратит петь, не получит ничего.

Тишина.

— В таком случае ты Рыба, — говорит Метье. — У Рыб сегодня особенный день, они…

— Собираешься на рыбалку? — От Гровера ничего не утаишь. — Можно мне с тобой? Обожаю рыбалку.

Песня напрашивается сама собой. Спасибо, Гровер.

— «На рыбалке у реки тянут сети рыбаки…»

Хакима перевели в другую больницу. С максимально интенсивным наблюдением. В тот злосчастный вечер он опрокинул почти целую бутылку рома и вдобавок обкурился. Что не ускользнуло от чуткого внимания Массимы Фортуны. В заявлении «трех поросят» (ставшим всеобщим достоянием из-за того, что кто-то из инструкторов забыл его возле принтера в другой группе) было написано, что взор Хакима затуманился и совершенно голый он прыгнул на бедную девушку. Только после того как он немного ослабил хватку, девушка стала звать на помощь. С четырьмя переломанными ребрами, сотрясением мозга и сломанной челюстью Хакима доставили в больницу. Грейтье в «Радуге» больше не работает.

Ниф-Ниф, Нуф-Нуф и Наф-Наф провели неделю в карцере. Выслушав их чистосердечные признания, им разрешили вернуться в группу, но лишили всех привилегий. По их словам, наркотики и алкоголь добыл Хаким. Косяк они приняли за папиросу. И сделали все возможное, чтобы остановить Хакима, но у них ничего не вышло.

Два дня назад мы получили от Хакима открытку.

— Здесь восхитительно! — было написано на обратной стороне. — В комнате есть PlayStation, а работать положено всего два часа. Расслабон. Никакой групповой терапии. Никакого сада. Спокуха. Напишите мне ответ? Пожалуйста! Буду ждать!

После завтрака мы с Гровером идем в сад. Не знаю, почему он мне импонирует. У него есть что-то от преданной неуклюжей собаки. К тому же беззубой. Гровер — добродушный пес. Он окружен аурой спокойствия. Может, потому, что он начисто лишен претензий. Он не преследует никаких целей и ни о чем не мечтает. Мне это знакомо. Гровер знает, что никогда не выйдет на свободу. Ему не надо работать над собой. Он со всем соглашается и никому не мешает. Он рабочий муравей.

Хакима я тоже любил. Как-то он заявил мне (хотя я его об этом не спрашивал), что расценивает свое наказание как короткий пит-стоп. Он вовсе не собирается сходить с дистанции. Самое интересное еще впереди. Только сначала надо привести в порядок его гоночную машину. Подкрутить пару шурупов, и можно возвращаться на трассу. Только вот пит-стоп у него затянулся…

Не скажу, что они мои закадычные друзья, Хаким и Гровер, но я с ними лажу. Или ладил — как в случае с Хакимом. Мне здесь вообще не нужны друзья. С тех пор как я здесь оказался, меня ни разу никто не навестил. Да не больно-то и хотелось. Мама наверняка убедила своих подруг, что я лежу в наркологической клинике (как подобает художнику, каковым она меня считает, да и звучит элегантнее), а отец прислал мне одно-единственное письмо (по всей видимости, надиктованное секретарше, поскольку прикасаться к компьютеру ниже его достоинства).

В послании в общих чертах говорилось, что «случившееся» их крайне расстроило и что, по их мнению, мне необходимо самому во всем разобраться. «Индивидуальный рост» тоже где-то упоминался, подробности не помню, потому что письмо я давным-давно уничтожил. Скоро уничтожу и воспоминание о нем.

Флип и Грегор тоже канули в Лету. Так оно и к лучшему. Я по ним скучаю, но встретиться с ними хочу только тогда, когда все это останется позади. Мне кажется, они это понимают и потому не выходят со мной на связь. Они хорошие друзья. И останутся хорошими друзьями.

В саду мы сегодня готовим компост: выкладываем несколько слоев из всякого растительного хлама, коры, земли, а сверху сажаем Гровера. Это наш человеческий груз, наш балласт. Поскольку мы зовем его бригадиром, или начальником, он не возражает. Когда работа почти закончена, ко мне подбегает охранник.

— Что ты заказал? Впервые вижу такую коробищу. Тебе что, разрешили поставить в комнату широкоэкранный телевизор? — Охранник гогочет, так как знает, что это решительно невозможно. У самого наверняка дома телевизор, купленный в кредит.

— А, отлично, уже доставили? — говорю я без всякого желания посвящать его в содержимое коробки. — Можно забрать?

Снова смех:

— Раскинь мозгами. Сначала посылочку тщательно проинспектируют. Если повезет, сможешь зайти во второй половине дня.

Я потихоньку привыкаю к бюрократическим препонам. К тому, что ход моей жизни определяется другими людьми, не мною. После Рождества я решил завести в своей комнате антфарм. Что? Муравьиную ферму. Террариум с колонией муравьев. Зачем? Разве непонятно? Для развлечения. Телевизора у меня нет, теперь хоть на муравьев буду смотреть. Общество в миниатюре. Пять тысяч особей (так, по крайней мере, говорилось в брошюрке, но у меня уйма времени, чтобы их пересчитать), функционирующих как единый организм. Смешно, правда?

Чтобы добиться желаемого, я сначала попросил попугая. Эта просьба вызвала столь яростное сопротивление, что неделей позже я заказал паука-птицееда. Когда с наигранным сожалением они снова мне отказали, мне не составило труда убедить их в преимуществах муравьиной фермы. Посвятив этому вопросу двенадцать часовых совещаний, что обошлось дражайшему налогоплательщику в сумму, превосходящую восемь нешуточных штрафов за превышение скорости, мне в порядке исключения разрешили осуществить мой план.

Муравьи меня интригуют. Они трудятся совершенно бескорыстно, сообща преследуя единственную известную им цель, которую они, увы, никогда не постигнут. Выжить. Необходимая для этого организационная гармония сформировалась за миллионы лет и была досконально исследована учеными.

В муравьином мире нет пробок, несмотря на то что большими группами им нередко приходится двигаться в одном направлении. Тогда каждый муравей машинально приноравливается к скорости другого. Опять-таки без всякой выгоды для себя. Надо будет поэкспериментировать на окружной магистрали вокруг Амстердама. Нет там и спешки, потому что спешка — это эгоистическое понятие, связанное с тем, как дорого мы ценим наше время.

Муравьиная колония — лучшая из мыслимых на земле форма общества. Каждый трудится на общее благо. В человеческой природе это не заложено. Мы по натуре эгоисты. Причем необязательно эгоисты с негативной коннотацией (мол, эгоистом быть плохо и экологически не слишком рационально), но эгоисты как центры своих вселенных. На это сложно что-либо возразить. Человек являет собой средоточие собственной жизни. По идее, такого рода эгоизм не должен вызывать особых проблем. Все усложняется лишь тогда, когда мы с нашей эгоистической сущностью вдруг воображаем себя донельзя социальными созданиями. Нам нужно, чтобы нас окружали другие люди. Чтобы продемонстрировать им свое эгоистичное «я».

Возникает непростой социологический парадокс. Как управлять громадной группой эгоистов с громадной потребностью в сообществе?

Лучший придуманный до сих пор ответ: при помощи несметного количества правил. А также правил по соблюдению этих правил. Об исключениях из правил. Правил о применении этих исключений. Кто же устанавливает эти правила? Большинство. И Моисей. Но в основном большинство. Оно определяет превалирующую концепцию. Убивать глупо. Максимальная скорость передвижения в городе не должна превышать 50 км в час. Здесь запрещено ходить по газону. Да, там можно, а здесь нет. Да, только по воскресеньям, сейчас нельзя. Точка.

Правила связаны с обстоятельствами. А обстоятельства с ситуациями. Старые правила заменяются новыми. А потом снова возвращаются старые. Неужели мы лишь копируем прошлое? Приведу пример.

Иногда я работаю в саду с Миланом. Милан — толковый, общительный парень. Из Боснии. Получив в Голландии высшее профессиональное образование, он заведовал хозяйственным отделом в какой-то крупной компании (не помню точно в какой). Он был без ума от своей подружки, но вот подружка оказалась не подарок. С ярко выраженным собственным мнением. И однажды вечером от него ушла. В тот вечер Милан, в рот не берущий спиртного, решил пойти выпить пива. Сначала его не хотели пускать в кафе, но он сумел уломать хозяина и через какое-то время уже сидел за стойкой бара. После нескольких выпитых кружек он с кем-то повздорил. Из-за подружки. Больная тема. Всю вину, понятное дело, свалили на него, припомнив вдобавок его препирательства у входа.

— Дебоширить езжай к себе на родину, — сей аргумент задел одинокого на тот момент Милана за живое. Он пригрозил хозяину разбитым стаканом (дурацкая идея), завязалась драка, в результате которой Милан неловким движением саданул острием стакана по шее завсегдатая кафе.

Милана арестовали за применение насилия и покушение на убийство, но через неделю отпустили до начала судебного разбирательства. Вернувшись домой, он обнаружил на коврике в прихожей письмо от своей уже бывшей подружки. Из-за нее одни неприятности, подумал Милан, и решил сжечь письмо прямо на коврике. Эта акция, однако, вышла из-под контроля, так как Милану не удалось потушить свой безобидный пожар. Соседка снизу оповестила пожарников, и Милана снова арестовали по обвинению в поджоге. Применение насилия, покушение на убийство и поджог. В общей сложности обвинений достаточно для направления человека в психиатрическую больницу специального типа с интенсивным наблюдением. Точка.

Со Стефом я учился в средней школе. По пятницам мы обычно прогуливали уроки. Начинали расслабляться около полудня в кафе и заканчивали всегда в одной и той же дискотеке уже под утро следующего дня. Мы напивались в стельку, без всякой на то причины. Стеф был страшным задирой, и в один из вечеров это плохо кончилось. Он столкнулся с таким же задирой, как он сам, и они подрались. Вышибала принялся разнимать двух сопляков. Стеф держал в руке разбитый стакан (дурацкая идея) и вмазал им по шее охранника.

Полицию вызывать не стали; отец Стефа был членом муниципального совета. Стефа отправили домой. На следующей неделе вышибала (с исполосованной и туго перевязанной шеей) отозвал Стефа в сторонку и хорошенько его отколошматил (у каждого вышибалы припасен для таких случаев карманный фонарик, который лишь изредка используется по назначению). Трехмесячный запрет на появление в дискотеке явился ему наказанием. Точка.

Судебное заседание по моему делу, назначенное на осень 2006 года, закончилось весьма плачевно. Моими адвокатами были Флип и его коллега по уголовным делам. Перед заседанием у меня в голове уже разыгрывался эффектный спектакль в американском стиле. Что-то типа «order in the courtroom»[21] или «you’re out of order»[22]. На практике, однако, все оказалось далеко не так. Несколько дней до суда я не сомкнул глаз (это такая особая методика допроса, попробуйте как-нибудь, обхохочитесь). Судья настоял на том, чтобы я занял место на свидетельской трибуне. Никто не воскликнул «objection»[23], не говоря уже о том, чтобы призвать судью к порядку. Один-одинешенек, я сидел лицом к лицу с судьей Бомхофом. Я был так измочален, что с трудом разбирал собственные слова. Тогда меня усадили перед микрофоном, но я едва не заснул, пока цедил свою речь.

— …Это вполне вероятно, но ваша правовая система не так проста, как вы, возможно, думаете, господин агент, — растягивая слова, сказал я, обращаясь к судье. — Ваша система откалибрована в пользу жертвы, что, по определению, весьма черно-бело. Вы не находите? (Не продал ли я ему когда-то надувное стадо овец?). Вы, разумеется, лишь исполняете свои обязанности, ведь эта система — единственное, что у вас есть, но, между прочим, именно я и являюсь ее жертвой, и вы, кстати, тоже.

По-моему, в тот момент все шло как нельзя лучше; я видел, как он за мной записывает.

— Сами подумайте: вам вот-вот предстоит решить мою судьбу, руководствуясь тем, что я сделал или чего не сделал, и исходя из того, что мне полагается делать. Кто-то когда-то завел такой порядок, и вы, лишенный других источников знаний, пользуетесь сей неудачной практикой. Могу вам лишь посочувствовать. Я сочувствую нам обоим, но вас я прощаю. Поступайте, как считаете нужным, мое прощение вам гарантировано (положил ли я голову на стол, пока нес всю эту чушь?).

Флип и его коллега посоветовали мне согласиться с решением суда о направлении меня в психиатрическую больницу в обмен на сокращение срока. Пустяки! Пара месяцев с шизиками (сам-то ты здоров), и мы снова будем пить пиво, посмеиваясь над такой ерундой, как это печальное недоразумение. «Case closed».[24]

В служебном отсеке числится более двухсот человек, чуть меньше, чем в самой больнице. В среднем на каждого пациента приходится два работника на полной ставке. А теперь, дражайший налогоплательщик, подсчитай-ка свои расходы: один пациент обходится тебе примерно в девятьсот евро в день. Есть гостиницы и подешевле.

Две недели назад я занялся составлением каталога коллекции изобразительного искусства «Радуги». Изначально полученный мною список был отнюдь не исчерпывающим. По моим первым выкладкам, за прошедшие пять лет больница закупила картины на сумму, превышающую полтора миллиона евро. Картины бессистемно налеплены на стены, на несуразной высоте, без надлежащего освещения. Трафаретная печать Корнейля[25], например, словно рекламный плакат, украшает дверь мужского туалета. Большего оскорбления искусству со времен ситуационализма[26] я не встречал. Деррида[27] был бы в восторге.

В общем, дел хватает. Меня здесь никто не дергает. Когда я начал здесь околачиваться, некоторые сотрудники сперва косились на меня, но сейчас привыкли к моему присутствию. Мне выделили уголок, который я называю офисом, компьютер и принтер. Подключения к интернету у меня нет, только к локальной сети. Если бы я захотел (и осмелился), я мог бы заглянуть в досье любого пациента. По какой-то довольно параноидальной причине мне кажется, что все мои компьютерные манипуляции держатся под контролем, поэтому даже собственное досье я еще не открывал.

Составить каталог не так уж трудно. Думаю, что недели за две я бы управился. Но поскольку никто в этом деле ни бельмеса не смыслит, я спокойно могу растянуть себе удовольствие на год. Некоторое время назад кто-то попытался внести все картины в эксель, но при первой же проверке оказалось, что недостает, по крайней мере, тридцати экземпляров.

Самый замечательный атрибут новой работы — аппарат для приготовления кофе. Впервые за долгие годы я пью настоящий кофе, и этот подарок благотворно влияет на снижение производительности моего труда.

Я работаю под непосредственным наблюдением самого директора Смюлдерса. В первый день он назначил мне аудиенцию и отдал распоряжения.

— Искусство здесь никого не интересует, вот я и взялся курировать этот проект. Мне хотелось бы, чтобы каждый проникся хоть частичкой культуры, да и коридоры оживить не помешает. Работы я приобретал, не придерживаясь какой-то определенной концепции. Но надеюсь, что ты сумеешь отыскать среди них что-нибудь ценное. Тебе выделят фотоаппарат и компьютер, все твои действия будут контролироваться. Каждый месяц будешь отчитываться о своих достижениях. Вопросы? Прекрасно. Все.

Сволочь.

Сегодня в служебном отсеке я два часа хожу кругами. Изучаю картины (которые уже давно знаю назубок), а заодно пытаюсь хоть мельком увидеть подарок, который сам преподнес себе на день рождения. Представляю, как совещаются сейчас бюрократы, склонившись над посылкой с муравьями. Все, время вышло (которое я провел без всякой пользы), и инструктор уводит меня обратно в группу.

Два торта, купленные мною для одногруппников, уже сметены. Никто больше не обращает на меня внимания, и слава Богу. В углу инструкторской я замечаю свою гигантскую коробку. И жду, пока меня вызовет Марика (она работает в вечернюю смену), чтобы отдать посылку.

— Поздравляю. Рада, что все получилось, — говорит она. — Но есть кое-какие условия.

Как же иначе.

— Вручаю под твою личную ответственность. Поставь в свою комнату и никого не подпускай.

(Хвала Всевышнему!)

— Давай отнесем ее к тебе. У меня приготовлен для тебя еще один сюрприз.

Наверняка какой-нибудь подвох, думаю я, и с трудом поднимаю свою ношу.

Сидя в комнате и глядя на ферму, я киваю моему отражению в зеркале. «Что все это значит? Ты купил муравьиную ферму. У тебя начался старческий маразм?»

Я беру руководство по применению и зачитываю вслух его содержание.

Моя муравьиная ферма — это общество в обществе. Я прячу инструкцию в нижний ящик (на сегодня достаточно юмора) и желаю своим черным членистоногим собратьям по несчастью продуктивного вечера.

По возвращении в группу ко мне подходит Марика. В руках у нее моя куртка. Боюсь, пришло время для обещанного сюрприза.

— Ну как? Муравьи хорошо смотрятся? Ты рад?

— Да, они мне даже улыбаются, — отвечаю я, тщательно скрывая свой цинизм.

— У меня еще одна хорошая новость. Начиная с сегодняшнего дня тебе официально разрешается ходить с нами за покупками! — Она выглядит неуместно счастливой.

Раз в неделю двое инструкторов и двое пациентов отправляются за пределы больничной территории в близлежащий торговый центр. Там они закупают продукты для ужинов на всю неделю. Получасовая вылазка считается высшей привилегией, ведь тебе дозволяется попасть в «мир нормальных людей».

Тысяча мыслей роятся в моей голове. Все они начинаются с: «нет, спасибо, я не хочу, потому что…»

— Давай поторопимся, мы уже почти опоздали…

Пока я ломаю голову, какой гений придумал название «С1000»[28] и что творилось в его мозгах в момент принятия окончательного решения, из-за угла с тележкой выбегает Юрий, мой компаньон по шопингу. Он самый примерный член нашей группы. По-моему, он вообще не совершал никакого преступления, просто он аутист высшей степени. Юрий собирает металлические застежки от хлебных пакетов. И только попробуй выброси хоть одну — он тут же теряет над собой контроль. Это его единственная слабость. В остальном он просто пай-мальчик. Судя по всему, такой же, как и я.

Марика и Дирк-Ян (второй инструктор) просят Юрия вести себя поспокойнее, потому что сегодня мой первый выход. Звучит несколько напыщенно, но, возможно, они и правы. Чувствую я себя не в своей тарелке. Такое впечатление, что все на меня пялятся. Известно ли им, откуда мы? Они чего-то от нас ждут? Может, они меня знают? Из прошлого? И вообще, как делать эти чертовы покупки?

Я стараюсь поворачиваться спиной к другим покупателям и натягиваю до носа капюшон своего черного свитера. Руки в карманы, я наблюдаю за Юрием, который носится со списком, словно капризный младший брат, демонстрируя инструкторам, как же здорово у него все получается. Подождем завтрашнего утра, когда будут открывать пакеты с хлебом, думаю я, но тут мою мысль грубо обрывает врезавшаяся в меня детская коляска. У меня всегда была легкая аллергия на коляски и детей (что они вообще делают в магазинах, им же нет шестнадцати?), но в моем теперешнем состоянии этот наезд на меня я воспринимаю как террористический акт. В жутком испуге я отскакиваю назад и чуть не опрокидываю Марику.

— Все в порядке, успокойся. Давай сходи за томатным соусом, — произносит она с интонацией воспитательницы детского сада и подталкивает меня к стойке с соусами. Я чувствую себя полным идиотом. Как же я раньше отоваривался? Ведь это под силу любому?

Сейчас почти время ужина, и магазин ломится от покупателей. Здесь черным-черно от людей, заключенных каждый в свой будничный мир. Я, привыкший к моему муравейнику, начисто лишен способностей ассимилироваться в этой толпе посторонних. Я уже подумываю, не активировать ли мне мой дефлекторный щит, как вдруг натыкаюсь глазами на томатный соус. Поскольку теперь, очевидно, требуется специальное образование, чтобы суметь выбрать нужный тебе соус, я беру с полки четыре сорта с самыми экзотическими названиями. Думаю, достаточно, потому что больше мне не унести. Возле тележки можно немного отдышаться.

— Молодец! Все оказалось не так уж страшно, правда? — интересно, что запишет обо мне Марика в своем муравьином дневнике.

Уже в «Радуге» я, натерпевшись страху, выкуриваю одну за другой три сигареты. Гровер, нервничая, ходит вокруг меня кругами.

— Как все прошло? Клевали?

Он видит меня насквозь. Он явно обладает скрытым талантом ставить себя на место другого. Но потом я вспоминаю сегодняшнее утро. Гровер наверняка уверен, что я ходил на рыбалку.

— Так себе, Гровер, народу было полно, но никто меня не клевал.

Сжав свои беззубые челюсти, Гровер понимающе кивает.

— То ли еще будет, дружище.

После короткой паузы его голос звучит громче:

— Они тебя умасливают. Тебе это надо?

Не думаю, что Гровер ждет ответа, да и сам я, честно говоря, не совсем понимаю, что он имеет в виду.

— Гровер, а почему ты никогда не ходишь в магазин? Ты сидишь здесь гораздо дольше меня, и, по-моему, ты прямо-таки образцовый пациент.

Гровер буквально воспринимает слово «образцовый» и принимается позировать, облизывая сухие губы коричневым от табака и кофе языком.

— Спасибо, дружище… Магазин — это не для меня. Я не зритель. Не хочу смотреть на этот балаган, если все равно не могу в нем участвовать. Это просто подачка. Такая же, как и твоя коробка с муравьями.

Во время ужина Метье интересуется, у всех ли сбылись предсказания по их гороскопу. Пока я бездумно тыкаю вилкой в картошку, двое одногруппников начинают плакать. Я обнаруживаю, что еще не снял капюшон. Сидящий напротив Гровер пытается размять свой шницель. Я могу снова спокойно вздохнуть. Не осмеливаюсь себе признаться, но, по-моему, я даже рад, что вернулся в нормальную колею.

После еды я прямиком иду в свою комнату (звучит лучше, чем «в свою камеру»), чтобы якобы заняться муравьиной коробкой (как ее уже окрестили в группе), но на самом деле, чтобы перевести дух. Беру муравьиный дневник и ручку. На первой странице указываю сегодняшнюю дату и записываю:

Сегодня чужак впервые познакомился с группой. Мгновенного признания не последовало. Ситуация была напряженной, но не повлекла за собой серьезных проблем. Чужаку будет трудно интегрироваться в группу особей, столь непохожих на него. Мы с волнением будем наблюдать за дальнейшим развитием событий…

Перед тем как отправиться спать, я бросаю взгляд на своего радионадсмоторщика. Я решаю ему довериться и рассказать о своей новой тактике.

— Эй, «Seiko», что бы ты сказал, если бы отныне мы вели себя иначе? С большим самоконтролем. Подобных сюрпризов я не переживу, если не буду активнее участвовать в этой игре.

Посреди ночи я просыпаюсь в холодном поту. Уставившись в потолок, я размышляю о том, что сказал мне Гровер.

«То ли еще будет, дружище. Они тебя умасливают. Тебе это надо? Не хочу смотреть на этот балаган, если все равно не могу в нем участвовать. Это просто подачка».

И постепенно до меня доходит смысл его слов. Подачка. Меня здесь никто не лечит. Это просто подачка. Я неизлечим. Мое состояние не улучшается. Это подачка. Каталог — подачка. Муравьиная ферма — подачка. Поход за покупками с Юрием, ходячим одноруким бандитом, — совершенно очевидная подачка. Они меня институционализируют! Они методично меня изводят.

Они все равно не отпустят меня в настоящее общество. Я превращусь в зрителя, как Гровер, и останусь здесь навсегда. Никакой второй серии нет. Это фильм ужасов, а не рекламная заставка. Они меня институционализируют! Я стану зрителем. Или я уже зритель?

На улице дождь, и я хочу высунуть голову в окно, но это, само собой, невозможно, так как окно зарешечено. Сон пропал.

6:28. Невероятно, но факт. У меня ничего не вышло. Задуманная мною простейшая развязка моего сражения со временем потерпела крах. Вчера я поставил своего радионадсмоторщика на минуту раньше. В 6:29. Наглый обман. Я надеялся, что тогда мы проснемся в гармонии друг с другом и полной грудью запоем новейший хит Марко Борсато[29]. Я стану хозяином времени, а будильник примет мое господство как должное, но вышло все наоборот. Он по-прежнему безраздельно властвует надо мной. Пока я не перестану его бояться, он будет держать меня под башмаком.

Свою выигранную минуту (или проигранную, кто возьмется рассудить?) я провожу с муравьями. В этот ранний час они уже на ногах, однако подбодрить их не помешает.

— Вы уж постарайтесь сегодня, мои черные шестиногие друзья! Делайте все от вас зависящее, чтобы выжить! Выживайте, пока не умрете! И знайте, что мир будет продолжаться. Без вас. Удивительный, живой, вечный двигатель. Давайте, у вас получится. Ставлю все свои деньги на черное!

Мое зеркальное отражение вытягивается. После истории с покупками я снова сделал шаг назад. Я с головой окунулся в каталог и много смотрел в окно. Мне известно, что мое состояние не улучшается. По крайней мере, с точки зрения экспертов. Однако я не уверен, что оно должно улучшаться. Доктор-неумейка, похоже, разбирается в этом лучше. Но я отказываюсь участвовать в его терапии.

— Для того чтобы продвинуться вперед, нужно сначала вернуться назад. Иначе заблудишься, — подытожил он.

По-моему, в туалете моей бабушки тоже висело подобное изречение. Или же это острота из фильма Стивена Сигала. В любом случае, где-то я уже это слышал.

За завтраком все охвачены волнением. В группе новый пациент. Его зовут Херре, он из Фрисландии[30] и пришел на место Хакима. Херре напоминает фризского жеребца, которого зимой запрягают в сани, — высокий, крепкого телосложения, белокурые волосы собраны в хвост. Он выглядит так, будто везти сани для него наивысшее удовольствие в жизни. Такой человек не в состоянии подумать о других плохо — слишком уж он незатейлив. При знакомстве с группой он чистосердечно выкладывает все подробности своего прошлого.

— Когда родители развелись, я поселился на ферме у бабушки. Мне было восемнадцать, я любил тусоваться с друзьями. Бабушка мне это запрещала, заставляя вкалывать с утра до вечера. Однажды я таки ослушался ее и свалил к друзьям. В конце концов, не знаю, то ли из-за обиды на родителей, то ли из-за досады на самого себя, но меня разобрало такое зло, что во всех своих бедах я стал винить бабушку. Я точно знал, что мне полегчает, если старуха исчезнет. Тогда я снова смогу вернуться домой, учиться, а бабушка отправится в рай. Бред, конечно, ведь это невозможно. Как-то ночью, когда она уже спала, я взял грех на душу и поджег ферму. Ужасно (он повторил это несколько раз). Вот так я оказался здесь, с вами.

Все то время, пока он рассказывал, Метье крепко держала его за руку. Херре еще не знает, но молодой жеребец должен вскоре покинуть стойло. Ничто не остановит Метье в ее стремлении стать матерью.

Сегодня целое утро я занимаюсь каталогом. В сад мне не хотелось, лучше уж сидеть в тепле и глазеть в окно. Организовать это было проще простого. Наш садовник в курсе, что периодически я выполняю поручения Смюлдерса. Если сказать ему, что иногда мне приходится работать сверхурочно, он не кинется проверять. Никто не ищет лишнего повода для общения с директором, инструктор по садоводству тем более. И вот я наслаждаюсь третьей чашкой кофе и спокойно жду, пока включится мой компьютер.

Инвентаризация почти закончена. В исходном списке недоставало двадцати девяти работ. Двадцать шесть я уже отыскал. В архивном помещении. Где, прислонившись изображением к стене, они собирали пыль. Пожизненное заключение в художественном карцере. Три самые дорогие картины еще не нашлись. Никак не удается узнать их точную стоимость и дату приобретения. Фамилии художников указаны в списке галериста. Его зовут Марти, и он моя единственная зацепка. Большинство других картин я уже сфотографировал и, сопроводив описанием и размерами, занес в свой электронный архив.

Самое примечательное произведение — это стеклянная статуэтка на столе для заседаний в кабинете директора. Статуэтка Грегора под названием «Космический ковбой». Приобретена больницей в 2008 году за пятьсот сорок евро. Образ навеян фильмом «История игрушек». Инициалы Грегора красуются на пряжке ремня мультипликационного героя. Весьма тонкая работа, которая больнице досталась явно по дешевке. Среди множества деталей я не обнаруживаю никакого сигнала. И все-таки Грегор неспроста продал ее больнице. Может, он хотел меня поддержать? Подбодрить? Хотел показать, что помнит обо мне? Старый добрый Грегор. Он не перестает меня удивлять.

Перед тем как приступить к окончательной версии каталога, мне надо выяснить, что случилось с тремя недостающими картинами. А покуда я тяну время, строя в экселе графики примерной стоимости всей коллекции по отношению ко времени приобретения картин.

Графики получаются впечатляющие. За прошедшие три года затраты на искусство возрастали в геометрической прогрессии. В общей сложности с 2006 года только у Марти было куплено картин на восемьсот тысяч евро. По окончании утренней смены я записываю номер телефон Марти на желтом стикере. Скомканный листок кладу в задний карман штанов. Я чувствую себя неловко, словно стал обладателем некой тайны, и хочу разыскать Гровера, чтобы за сигаретой обсудить с ним этот вопрос.

Гровер считает Херре подхалимом.

— Чересчур дружелюбный. Таких не бывает. Сыграем в пинг-понг?

Гровер обожает пинг-понг, но не любит биться на счет. Монотонное цоканье мячиков напоминает тиканье часов, и это его успокаивает. За игрой я рассказываю Гроверу о трех картинах. Он, как всегда, ничего не понимает, потому что, выдержав паузу, спрашивает:

— Твои картины? Ты купил картины? Зачем?

После обеда я прошу разрешения позвонить по личному делу. При том что за все время моего здесь пребывания еще ни разу никому не звонил. Я отгородился от семьи и друзей, а если уж быть до конца честным: я очень давно отгородился от семьи и друзей. Кроме Флипа и Грегора, я никого к себе не подпускал. У меня были сотни мимолетных знакомых, но в страхе я воздерживался от любого интимного контакта. На вопрос инструктора, кому я собираюсь звонить, я вру, что хотел бы обговорить кое-какие детали со своим адвокатом. В нашей больнице это считается веской причиной, и меня оставляют в покое.

Мне приходится дважды набирать номер.

— Марти слушает, — отвечают на другом конце провода на фоне приличествующей галерее классической музыки.

Вкратце я излагаю, что занимаюсь инвентаризацией коллекции произведений искусства «Радуги». Я не упоминаю о трех пропавших работах и не признаюсь в том, что я пациент.

— А! Достойная коллекция! У меня для вас есть еще кое-что. Только что получил.

— Вообще-то я составляю каталог имеющихся в наличии произведений. Мне требуются дополнительные сведения, и я надеюсь, что вы мне поможете, — говорю я как можно вежливее. — Сведения о картинах Бюйссена, Румера и Ван Эка. Нигде не могу найти сертификаты их подлинности.

Повисшее молчание заставляет меня изрядно понервничать.

— Да, я помню эти картины, — наконец отвечает Марти. — Странно. Сертификаты были приложены к картинам. Подождите минутку. Сейчас проверю.

Чтобы убить время, я принимаюсь грызть мозоли вокруг ногтей. От самих ногтей уже давно ничего не осталось.

— Вот, нашел. Записываете?

— Да, — вру я.

— Ван Эк. «Зимний вздох», 1979 г., шестьдесят одна тысяча евро. Румер, «#41», тоже 1979 г., семьдесят три тысячи ерво, Бюйссен, без названия, 1983 г., сто четыре тысячи евро. Проданы на аукционе в 2009 году. Доставлены на улицу Малибаан в Утрехте, господину Смюлдерсу. Вместе с сертификатами подлинности.

Почти двести сорок тысяч евро, молниеносно соображаю я.

— Алло? Еще что-нибудь желаете узнать?

— Нет, спасибо.

От полученной информации голова идет кругом. Что все это значит? Как мне быть? Какое мне до этого дело? В 2009 году Смюлдерс присвоил себе картины на двести сорок тысяч евро — вот что это значит. Но почему именно я должен узнать об этом первым? Ум заходит за разум от уймы вопросов, и хочется только одного — убежать от телефона. А еще лучше — от всех этих вопросов.

После вечеринки в Амстердамском лесу, летом 2006 года, я проснулся только в воскресенье. Башка раскалывалась, и единственное, что еще связывало мое ноющее тело воедино, была несвежая одежда, оставшаяся на мне еще с пятницы. Со стоном я принялся проверять, на месте ли вещи. Кошелька нет. Телефон — есть. Ключи — есть. Сожаления — есть.

Взгляд медленно сфокусировался на дисплее телефона. Сорок семь пропущенных звонков. Многовато.

Я поплелся в ванную, включил кран и отправился на поиски Грегора или Флипа, но, никого не найдя, принялся жарить яичницу. Пока на сковороде таяло масло, я обнаружил синяки на руках, голенях и груди. Яйца слишком громко шипели в горячем масле, и я, заткнув уши, побежал к зеркалу, чтобы повнимательнее оценить понесенный ущерб.

В зеркале я увидел запекшуюся кровь на своем лице. Как будто кто-то прошелся по щеке когтистой лапой. Я отковырнул корочку, и щеку тут же залило кровью. Тем временем яйца, видимо, слегка пригорели, и я вернулся на кухню. Сияло солнце, так что я решил позавтракать на террасе. Как раз в тот момент, когда я пытался удержать в одной руке пакет сока и тарелку, чтобы другой открыть дверь, раздался оглушительный стук. Стук был такой силы, что моя баржа покачнулась. Со вторым ударом дверь слетела с петель, повалив меня на пол. Шестеро полицейских прыгнули на мое и без того покалеченное тело. Лежа на полу, я заметил, как вода переливается через край моей ванны, но никого это, похоже, не волновало.

Стараясь перекричать друг друга, полицейские подняли меня и пинками подогнали к плите. Я обжег руку об еще не успевшую остыть конфорку и отпрянул назад, но тут же получил удар по голове, упал и провалился в черноту.

Очнувшись и ощущая боль во всем теле, я осмотрелся вокруг: оказалось, что я лежу на бетонной скамье в бетонной камере полицейского участка. В спортивных штанах и кроссовках «Найк» без шнурков. Стены камеры вмещали полный словарный запас болельщиков «Аякса». Я был настолько невменяем, что даже не попытался разобраться, что происходит.

— Такой, наверно, сегодня день, — сказал я сам себе и начал гадать, кто мог наяривать мне сорок семь раз.

Казалось, прошла вечность, прежде чем дверь камеры отворилась. Между тем я принял решение заказать на ужин индийскую кухню на две персоны. Для себя одного. Заковав меня в наручники, полицейский потащил меня в допросную. Я сел. Полицейский и сотрудник в штатском расположились в углу, прислонившись к стене.

— Итак, рассказывай все по порядку. У нас впереди целая ночь.

Сегодня после обеда я работаю с Гровером в теплице. Мы подготавливаем почву для посадки помидоров. Физический труд помогает освободить голову. Я слишком откровенно усердствую, так как Гровер то и дело просит меня умерить пыл. Во время перекура ко мне подходит Марика, одна из наших инструкторов.

— Пойдем-ка со мной, — говорит она. — Потолкуем о твоих финансах.

Гровер облегченно вздыхает — теперь можно не гнать лошадей.

— Не торопитесь, — кричит он нам вдогонку.

По дороге в группу Марика заводит разговор о птичках. Я сажусь на диван в пустой гостиной. Марика наливает две кружки кофе и протягивает мне ту, что побольше. Свою же наполовину разбавляет молоком.

— Неделю назад ты попросил разрешение на то, чтобы снять пятьсот евро со своего счета, — говорит Марика. Похоже, речь она подготовила заранее. — Ничего страшного, ты не первый раз снимаешь такую сумму.

Мое пристрастие к курению обходится мне недешево. Я выкуриваю около пачки в день и столько же раздаю. Я не вижу смысла в бережливости. Потому что никогда не экономил и потому что у меня денег куры не клюют. Старых денег. Воздушных денег из первой серии моей жизни.

— Однако наш финансовый отдел рекомендует тебе впредь ограничить расходы.

По-видимому, на моем лице читается крайнее изумление. Я медленно качаю головой.

— У тебя по-прежнему положительное сальдо, и повода для беспокойства нет. На большинстве пациентов висят долги, штрафы, денежные выплаты жертвам преступлений, они практически ничего не могут себе позволить. Ты же в состоянии время от времени чем-то себя радовать.

Она имеет в виду мою муравьиную ферму стоимостью в восемьдесят четыре евро девяносто пять центов. Копейки.

— И нас, ведь ты единственный, кто покупает угощение на свой день рождения.

Вынужден покупать, чтобы не слышать заздравного пения (кстати, твоя инициатива). Два торта: двадцать один евро. Никаких секретов.

— И все же отныне тебе предстоит следить за своими тратами. На твоем счету осталось чуть больше девятиста евро.

К горлу подступает тошнота. Я открываю рот, но не могу произнести ни слова. Мысленный вопль: «ЧТО?»

В 2006 году, когда меня арестовали, у меня на счету было почти четыреста тысяч.

— Ничего страшного, просто следи за тем, на что тратишь деньги. Могу тебе в этом помочь. Вот тебе тетрадь. Записывай сюда все свои расходы, и в конце месяца мы подсчитаем. Потом приплюсуем к этому твои доходы от работы в саду. И если одно уравновесит другое, то тревожиться незачем, договорились?

Я смотрю в окно на теннисный стол и вспоминаю слова Гровера: «Ты купил картины? Зачем?»

Марика, похоже, довольна и переходит к заготовленному финалу.

— Давай сразу и начнем. Даю тебе полчаса. Запиши, что ты купил в этом месяце. Позови меня, если тебе понадобится помощь.

Глубоко вздохнув, я обхватываю голову руками. Ничего не понимаю. Руки помогают качнуть голову из стороны в сторону. Нет, я не хочу ничего понимать. Я тупо пялюсь на тетрадь, которую дала мне Марика, а потом на потолок. Я ничего не понимаю. Хотя все предельно просто.

Смюлдерс заведуют финансами всех пациентов больницы. В основном это долги, но в моем случае ему выпала удача распоряжаться четырьмя сотнями тысяч евро. По идее, он должен был перевести их на сберегательный счет. Но какая ему от этого польза? Если такому, как Смюлдерс, дать четыреста кусков, руки у него зачешутся. Куркуль. Само собой, он выгодно инвестирует эту сумму, чтобы потом вложить прибыль куда-нибудь еще. В собственный карман, к примеру.

Но ведь это так просто не провернешь? Должны остаться какие-то следы. С другой стороны, владелец этих следов он и без труда может их замести. И кто мне поверит? Я же здесь навсегда. Меня даже не пытаются лечить. Меня медленно замуровывают здесь подачками. Что Смюлдерсу, без сомнения, на руку. Чем дольше я здесь сижу, тем больше шансов, что его аферы останутся незамеченными.

Меня охватывает беспокойство. Колени дрожат. Мне надо встать. И снова сесть. Картины! Редкостная сволочь. Он купил их на мои деньги. Картины, которые доставили к нему домой! Кем он себя возомнил? Он что, так шутит? У художнишки водятся деньжата, отберем, посмеемся, накупим предметов искусства. Готовый анекдот для какого-нибудь светского приема или гольф-клуба. Прямо «Побег из Шоушенка»[31], только со мной в главной роли.

Но зачем он позволил мне об этом узнать? Он попросил меня провести инвентаризацию коллекции, наверняка понимая, что так или иначе я это раскопаю. Он предоставил мне карт-бланш, полный доступ ко всей информации. Зачем?! И почему сейчас?

Я догадываюсь. Это лишь начало. Он хочет заставить меня отдуваться. Он свалит все на меня. Но что именно? И каким образом? Только что я записал, что картины утеряны. Это не просто обман. Это обман в высшей лиге. Мошенничество. Он хочет меня использовать. Использовать мои деньги. Уже использовал. Неужели он и впрямь перворазрядный спесивый маньяк?

Других причин я найти не могу. Власть снесла ему крышу. Ему нравится забавляться со мной — он будто отрывает лапки у паука. Мне отсюда не выйти! Они хотят, чтобы я пустил здесь корни, и теперь у них даже есть мотив. Кубик за кубиком, они выводят меня из равновесия. Теперь моей башне остается только обрушиться. Мне нельзя обрушаться. Нельзя. Мне надо отсюда выбираться.

Я поднимаюсь, но еле-еле стою на ногах. Как это сделать? У меня кружится голова, и я плетусь на улицу. Я машу Марике и знаками сообщаю ей, что иду покурить.

Первая затяжка должна сразу меня успокоить, но перед глазами все плывет. Я чуть не падаю и тушу сигарету. Я решаю возвратиться на работу и никому ни о чем не рассказывать. Не срывать маску, убеждаю я сам себя. Шаг за шагом. Всему свое время. И прочие банальности в свое утешение.

До ужина мне удается почти не думать об этом. Я вкалываю как проклятый. Теплица готова к весне. Недельная норма выполнена за один день. Гровер отнюдь не в восторге, но он уже придумал, как можно обратить это в свою пользу.

— Мы промолчим и притворимся, что рабочий процесс продолжается.

Мы возвращаемся в группу. Перед глазами опять все плывет. То ли от усталости, то ли от захлестывающего меня потока мыслей.

Все уже сидят в ожидании очередного сеанса групповой терапии. Херре с детской улыбкой занял место между доктором и Метье. Я иду в противоположный угол стола. Доктор-неумейка начинает викторину.

— Тема сегодняшнего сеанса: «Что ждет тебя на другом конце “Радуги”?» Я не говорю о горшочке с золотом, я имею в виду ваше будущее. Что ждет вас по окончании срока лечения в «Радуге»?

Гровер, посасывая булочку, мрачно смотрит на меня. Логично, для него радуга не закончится никогда. Он сам радуга.

— Но перед тем как приступить к этой теме, я хочу познакомиться с Херре. Херре, не мог бы ты в двух словах рассказать о себе? Откуда ты и чего ожидаешь от наших сеансов?

— Меня зовут Херре, я из Фрисландии, мне двадцать пять лет, и я умею изображать Дональда Дака.

Метье заливается смехом, а сдвинутые брови Гровера, похоже, срастаются с его беззубым плоским ртом.

— Года четыре тому назад мы с братьями выращивали коноплю. Дело спорилось, и очень скоро мы стали мультимиллионерами. Потом я узнал, что нас заложили. Несколько парней из Гронингена стали нам угрожать. Настолько серьезно, что мои братья сбежали в Германию. С тех пор я больше о них не слышал. Однажды какие-то типы появились на пороге моего дома, пугая ножом. И сказали, что братьев моих больше нет в живых. Я как с цепи сорвался. В припадке безумия я совершил такое, о чем сейчас лучше промолчу. Это было ужасно. Я виноват. Ужасно.

Метье медленно гладит его по спине.

— Ужасно, — вторит она ему.

Невероятно. Этот Херре, если его действительно так зовут, умудрился дважды за сегодняшний день повесить нам лапшу на уши. Не моргнув глазом. Вот придурок. Херре опасен. Хлопая своими невинными коровьими глазами и помахивая шаловливым конским хвостом, он обведет здесь всех вокруг пальца. Доктор-неумейка оставляет его рассказ без комментариев, хорошо изучив его досье. Неужели все здесь просто разыгрывают спектакль? Ни дать ни взять кукольный театр.

— Хорошо, Херре, спасибо. Может, попытаешься нам сказать, что ждет тебя на другом конце «Радуги»?

— На другом конце «Радуги» я стану лучшим человеком. Я смогу обуздывать свою ярость. Это мне необходимо. И выучусь на судью. Я хочу стать судьей, чтобы выносить только справедливые приговоры. А еще я хочу жить в красивом доме с пятью ребятишками. У меня будет много друзей. И ферма. И деньги, которые я буду жертвовать на благотворительные цели.

Метье тем временем потеряла связь с реальностью. Она смотрит на него, как четырнадцатилетняя девчонка на концерте группы «Ду мар!»[32]. Ее рыбьи глаза блестят, доктор-неумейка это замечает (впервые он что-то верно оценивает) и пропускает ее очередь. Это означает, что я, совершенно неподготовленный и слегка на взводе, вдруг оказываюсь в луче прожектора.

— Что ждет меня на другом конце «Радуги»? Ты серьезно? Ты действительно хочешь это знать? (По-моему, я даже встал, произнося эти слова). Да у «Радуги» вообще нет конца! Его не существует! И это всем известно! Даже пятилетним детям. Радуга — это всего лишь преломление света. Мираж. Видишь то, чего на самом деле нет. Всякий раз, когда ты думаешь, что приблизился к цели, ты лишь отдаляешься от нее. У «Радуги» нет конца! И никакой горшочек с золотом тебя там не ждет. Этого горшочка тоже нет. Его придумали! Такие, как Смюлдерс! Наша «Радуга» — не полукруг, это замкнутый круг. Без конца!

После каждого предложения я, очевидно, стучу кулаком по столу, потому что вдруг ощущаю сильную боль в руке. Я вижу, как Гровер кивает. Метье сжалась в комок на полу. Херре глядит на меня как баран на новые ворота и улыбается.

— Да подумайте сами! Это же все чистой воды показуха! В «Радуге»… нет… конца… «Радуга» — это конец сам по себе!

Я отбрасываю стул. Дженга!

Меня хватают двое охранников и с силой выволакивают в коридор. Я стараюсь подстроиться под их темп, но они намеренно ускоряют шаг. Сцена выглядит более драматичной, если они тащат меня за собой. Мы направляемся в карцер, но мне до лампочки. Отлежусь там. Чем дольше, тем лучше. Ничего другого мне и не хочется.

С криком «Остынь немного!» охранники швыряют меня на бетонную кушетку. Из моих ботинок уже успели вынуть шнурки — стандартная процедура. Мне это знакомо.

Сначала я сажусь в углу на пол, а потом сворачиваюсь калачиком на кушетке.

Посреди ночи я вскакиваю от какого-то скрежета. По-видимому, мне даже удалось уснуть. Я слышу шепот и медленно опускаю ноги на пол. Протираю глаза закоченевшими руками. Чуть дольше, чем нужно. Чтобы проснуться. Одиночная камера нашей группы расположена в торце здания, на цокольном этаже со стороны сада. Я подхожу к крохотному зарешеченному окошку, откуда доносится звук.

Сквозь окно я различаю три мужские тени. Кто-то стоит в саду у внешней стены, на расстоянии шести метров от меня. Я еще раз тру глаза, чтобы привыкнуть к свету, а точнее, к темноте, и вижу, как какие-то мужики пытаются влезть на стену при помощи импровизированной лесенки.

Они почти не разговаривают друг с другом, но по обрывкам слов я узнаю голос Лекса. Это Ниф-Ниф, Нуф-Нуф и Наф-Наф. Они хотят сбежать. Они что, спятили? Сбежать из психиатрической больницы специального типа с интенсивным наблюдением? Сбежать из миража? И тут я во мне закипает злоба. Это же самые большие кретины в нашей больнице. Они заложили Хакима! Они растлевают всех наркотиками и спиртным, и, что самое страшное, им все по барабану.

Между тем Лекс первым влезает на стену и подтягивает за руки Дана. Не удивлюсь, если у них все получится и через десять минут они будут разгуливать на свободе. Еще минуты три я взираю на происходящее, но, когда и Рул уже оказывается наверху, я начинаю действовать. Машинально. Мне не надо долго раздумывать. Я не свободен — вы тоже не будете свободны. Особенно вы. Я хочу отомстить. Смюлдерсу и всем, кто упек меня сюда. Но в моем положении не слишком-то разбежишься. И тогда я поступаю совершенно по-свински.

Я направляюсь в противоположный угол карцера, где находится красная кнопка вызова. Я нажимаю на кнопку. Я продолжаю ритмично давить на нее. Через какое-то время появляется охранник, и я без зазрения совести рассказываю ему о том, что видел. На одном дыхании. Даже не запинаясь. Когда охранник убегает, я невозмутимо сажусь на кушетку и принимаюсь изучать стену. Через несколько секунд включается сигнализация. Полностью зажигается освещение в саду. Три поросенка уже перелезли через стену. Я слышу полицейские сирены и ложусь.

Я их сдал. Уж чего-чего, а этого я от себя не ожидал. Я донес на своих товарищей по несчастью. Не раздумывая. Я не смог смириться с тем, что они спрыгнут со стены и пойдут своей дорогой, а я нет. Я вообще не могу смириться с тем, что все здесь, похоже, способны идти своей дорогой, а я нет. Это моя призрачная месть. Я предатель. Кидала. Стопроцентный эгоист. В моей голове не существует социального парадокса. У меня нет среды обитания. Я боюсь всего, что меня окружает, и лишь ошалело мечусь из стороны в сторону, как кошка, загнанная в тупик. Что от меня осталось? Неужели это я?

Одиночная камера неприятна тем, что ты сидишь там наедине с самим собой. Стены и потолок выкрашены в желтовато-белый цвет. Цвет прокисшего молока с соответствующим запахом. В камере нет ни одного незакрепленного предмета. Здесь нет щелей. Нет краев. Нет мебели. Такое впечатление, что помещение вылеплено из монолита. Кровать и туалет выступают из стены. Здесь все как бы срослось друг с другом. Единственное инородное тело — это я.

Когда-то я читал комиксы об одной планете, заклятого врага которой заточили в яйцо. Яйцо поместили на самую высокую башню, окруженную самым широким рвом. В отсутствие врага на планете воцарился мир. Но после двадцати счастливых лет властелину планеты приснился кошмар: ему привиделось, будто опасный пленник сбежал. В ужасе властелин собрал всех своих советников. Никто, однако, не мог его успокоить. И проверить сон тоже было нельзя, ведь заклятый враг находился вне досягаемости.

Властелин сходил с ума от неизвестности. В конце концов, не послушавшись советников, он решил воочию убедиться в том, что пленник на месте. С помощью вооруженного до зубов эскорта яйцо удалось вскрыть. Страшный сон оказался в руку. Яйцо было пустым. Планету охватила паника. Началась гонка вооружений, была введена всеобщая воинская повинность, разгорались конфликты. Политическая нестабильность привела к гражданской войне. Двадцать счастливых лет канули в Лету. Никто не вспоминал о мире, царившем на планете, пока все думали, что враг сидит в яйце. А сидел ли вообще кто-нибудь в том яйце? Существовал ли лютый враг на самом деле? Или же он был лишь олицетворением страха? И почему кто-то захотел вскрыть яйцо?

Вот и я сижу теперь в своем собственном яйце. В заточении с самим собой. Со своими мыслями. И одна мысль заглушает все другие: почему? Почему я? Почему здесь? Почему сейчас? То есть, конечно, я знаю, почему здесь сижу. Почему общество меня сюда упекло. Оно мне объяснило. Но все это было так нереально. Как будто речь шла не обо мне. Я даже ничего не почувствовал — ведь считал, что это сон. Каждую секунду мог прозвенеть будильник, который бы меня разбудил. Поэтому я и не вмешался. Я стоял и смотрел, как мой приговор приводится в исполнение.

На момент моего ареста осенью 2006 года так называемая заандамская методика допроса была десять лет как официально отменена. В период своего расцвета эта методика была гордостью голландских правоохранительных органов. Следователи со всего мира съезжались посмотреть, что представляет собой эта психологическая игра, и во время организованных экскурсий подумывали об ее применении у себя на родине. «Заандамская методика допроса» была постоянной мишенью для нападок со стороны «Международной амнистии»[33] и других правозащитных организаций, поскольку вопиюще негуманная техника допросов нарушала все допустимые нормы. В частности, поэтому в 1996 году тогдашний министр юстиции запретил эту методику. Не важно, что на практике голландские следователи плевать хотели на запрет. Главное, чтобы весь остальной мир поверил, что у нас все тип-топ.

Первую неделю моего ареста я только и делал, что ждал, пока меня разбудят. Как правило, это происходило само собой.

— Добрый день. Хорошо спал? — Следователь Коопман никак не мог взять в толк, что я прекрасно вижу, сколько времени показывает его «Свотч».

— День? Сейчас четверть пятого ночи.

— Ну да. Извини, что беспокою тебя в столь поздний час, но меня мучают кой-какие вопросы.

Я видел, как, повернувшись к одностороннему зеркалу, он снимает свои наручные часы. Из книг и фильмов я знал, что за таким односторонним зеркалом целая команда следователей и экспертов по коммуникации следит за ходом допроса.

— Ничего, можете будить меня в любое время. У меня завтра все равно никаких важных дел.

По-моему, следователю Коопману нравился мой циничный юмор, но в полицейском участке он не мог позволить себе смеяться.

— Действительно. Поэтому… если ты не возражаешь, мы еще раз прокрутим всю историю целиком. Начнем с конца той вечеринки. Не стесняйся перебивать меня, если я вдруг что-то упущу.

В камеру вошла нацистского вида помощница Коопмана и принесла ему большую кружку кофе. Запах кофе заиграл на всех моих фибрах, пока, я, коченея от холода, в одной майке сидел на шатком металлическом стуле.

— После вечеринки в сопровождении большой гопкомпании ты отправился в лес праздновать дальше. Ты положил глаз на двух девушек. Иммеке де Кроо…

Коопман швырнул на стол фотографию. Это был детский снимок темноволосой девушки, демона. Явно десятилетней давности. На фотографии она позировала с отцом и матерью у одного из аттракционов в «Эфтелинге»[34].

— …и Наталию Поберски из Кракова, — Коопман достал еще одну фотографию. Девушку с белокурыми кудрями едва ли можно было опознать. Ее лицо, покрытое синяками, швами и царапинами, было буквально уничтожено. На тело были наложены многочисленные повязки, из-под которых виднелись следы крови. — Девушки узнали тебя и заявили, что именно ты в тот вечер искал с ними сближения. Сексуального сближения. Во время «afterparty» (Коопман жестом поставил слово в кавычки) ты перешел к действию. Обманным путем, предложив девушкам экстази, ты заманил их в глубь леса. Подальше от праздника. Ты начал приставать к светловолосой девушке и, когда она тебя отвергла, избил ее. Ее подруга, брюнетка, попыталась за нее вступиться, после чего ты ударил и ее, да так сильно, что та потеряла сознание. Блондинка продолжала сопротивляться, и ты, сперва изнасиловав, бил девушку до тех пор, пока она не перестала шевелиться. Ты фактически оставил ее умирать. До сих пор все знакомо, не так ли?

— Пока мне знакомы лишь ваши фантазии, которыми вы неоднократно со мной делились. Вы еще будете пить свой кофе или мне тоже можно сделать глоточек?

— Не «фантазии», а факты. У меня есть показания двух жертв. Я нашел твой ДНК, их ДНК и твою сперму. У тебя нет алиби, и твое единственное «заявление» заключается в том, что ты якобы ничего не помнишь, но ничего подобного никогда бы не сделал.

Кавычки Коопмана начинают действовать мне на нервы.

— Вас еще мучил какой-то вопрос? — Я питаю иллюзию, что в состоянии раздражать Коопмана больше, чем он меня.

— Да. Вопрос такой: почему ты изнасиловал одну Наталию? Почему не Иммеке?

В таком духе допрос продолжался дни и ночи. Они пытались меня сломать, задавая одни и те же вопросы, обещая смягчить наказание, угрожая прессой и общественным мнением, демонстрируя жуткие фотографии и пичкая меня отвратительными историями. Причитающуюся мне три раза в день еду приносили в самые нелепые моменты суток. Ужин — сразу после ночного допроса, когда мне хотелось только одного — спать. А потом через час — завтрак. Обед я получал лишь к вечеру. Я потерял счет дням. Я не видел дневного света и перестал ориентироваться во времени. Для меня больше не существовало утра, дня или вечера. Единственной постоянной величиной было обвинение, которое они мне бросали.

А теперь я сижу в моем яйце. Наедине с собой, которого я, похоже, знаю все хуже и хуже. Наедине с обвинением, хроническим гулом жужжащим в моей голове. Почему весь мир думает, что я пытался изнасиловать двух девушек? Почему в этом убеждены все, кроме меня? У них есть доказательства. А если я честно призываю себя к ответственности, у меня в запасе лишь мое слово.

Раньше мое слово было для меня весомым аргументом. Раньше я ладил с самим собой. Но моя непоколебимая самоуверенность дала трещину, много трещин. Неужели теперь моему слову грош цена?

И если уж быть до конца откровенным, то почему я продолжаю настаивать на своей невиновности? В ту ночь я был нашпигован всем на свете. Моим последним собственным воспоминанием была картина в стиле «Алисы в стране чудес» в том лесу. Все остальные дыры в моей памяти заполнены научными судебными доказательствами и моим единственным оправданием: я никому в жизни не причинял боли и даже не представляю себе, как можно обидеть живое существо.

Вот что лежит на весах моей личной богини правосудия. Разум против чувства. Что должно случиться, чтобы разум перевесил?

Одиночная камера-яйцо не дает мне продыху от себя. Меня закружило в водовороте мыслей, из которого не выбраться. Чем глубже я в него погружаюсь, тем больнее становится. Вопросы, как ядовитые стрелы, впиваются в мою непоколебимую самоуверенность. Я сам свой личный адвокат дьявола.

Если я ничего не помню, как я могу утверждать, что невиновен? Почему я так твердо уверен, что неспособен на столь ужасное преступление? Потому что оно ужасное? Почему мне так страшно? Мне страшно оказаться виновным? Может, поэтому я ничего не помню? Потому что так удобнее? Может, я просто отключил свою память на время? Может, я боюсь разочаровать других? Разочароваться в самом себе?

Бешено ускоряющиеся вопросы сменяются паническими чувствами. И вот наконец приходит одна догадка, затмевающая все остальные и как кувалда вдребезги разбивающая остатки моих сомнений: если это может случиться с Хакимом, почему не может случиться со мной? Меня охватывает паника. Часть моего сознания заражается этой догадкой. Сердце колотится как заведенное, страх выжимает из меня все соки. Я забираюсь в угол этого безотрадного пространства, но нигде не могу спрятаться. Не могу спрятаться от себя.

Не знаю, сколько прошло времени, перед тем как я снова открываю глаза. Первая мысль кажется маразматической: я еще жив. Я встаю и начинаю ходить из угла в угол. Я еще жив, и что дальше? Напрашивающийся логический ответ — пока ничего. Ничего не меняется. Я был виновен и виновен до сих пор. Весь мир и я знаем, что я пытался изнасиловать двух девушек. Это новая реальность. Единственная реальность. И сейчас мне надо выбирать.

Надо? Я должен радоваться, что у меня вообще есть выбор. Все останется как есть и моя прежняя жизнь не вернется? Или же стоит попробовать дать себе второй шанс?

Это даже не вопрос — в глубине души я уже знаю, что делать. Я чувствую. Я хочу бороться. Идти дальше. Встряхнуться и начать сначала. Ничто не останется по-прежнему из-за того, что я совершил, и эта мысль поселится во мне навсегда. Но в компьютерной игре моей жизни у меня несколько жизней. Что бы ни случилось, можно всегда начать с чистого листа.

Через два дня я просыпаюсь в своей комнате. Подхожу к зеркалу и спокойно созерцаю то, что в нем отражается. А что бы увидел в нем кто-то другой? Если бы стоял в комнате и наблюдал за тем, как я смотрюсь в зеркало. Что бы прочел он в моем отражении?

Ниф-Ниф, Нуф-Нуф и Наф-Наф увидели бы предателя. Смюлдерс — неожиданное везение. Доктор-неумейка — безнадежный случай. Гровер — последователя. Мои родители — неудачу. Друзья — объект сочувствия.

Я вижу преступника. Грандиозное заблуждение. И больше ничего. Воздух. Зеркало больше ничего не отражает. Я без труда вижу себя насквозь. Или же я распознаю что-то еще? Частичку чего-то? Я вижу то, что должен был разглядеть гораздо раньше. Я вижу перед собой чистый холст. Потенциальную картину.

Сегодня утром у меня встреча со Смюлдерсом. Несмотря на недавний «рецидив», наши свидания идут своим чередом. Я настроен позитивно. Две ночи я прокручивал в голове сценарии предстоящей беседы. Я продумал любой ее поворот. Я не выкуриваю ни одной сигареты. Не пью кофе. Я направляюсь прямиком в кабинет к Смюлдерсу, на верхний этаж служебного крыла.

— Посиди пока, — говорит его секретарша. — Господин Смюлдерс подойдет через десять минут.

Этого я не ожидал.

Десять минут кажутся вечностью. Я нервно нарезаю круги по его кабинету. Здесь тоже висит немало картин. Старых мастеров. Кабинет обставлен в классическом стиле. Тяжелое антикварное бюро темного цвета без компьютера. Диван «Честерфилд» в углу и безвкусный глобус для хранения крепких спиртных напитков. Как раз когда я хочу крутануть эту штуковину, в кабинет входит Смюлдерс.

— Прошу прощения, присаживайся. Задержался на совещании, и сейчас снова надо бежать, так что давай сразу к делу — Смюлдерс садится за стол и настойчиво указывает мне на стул.

До сих пор встреча не отвечает моим ожиданиям. Сценарии с первого по третий тут же отпадают. Придется импровизировать.

— Чудесные работы развешаны у вас здесь по стенам, господин Смюлдерс. Классические работы. Я думал, Вы предпочитаете современное искусство.

— Необязательно. С чего ты взял?

Вопрос. Открытый вопрос. Я на него рассчитывал. Теперь можно начинать.

— Я тут кое-что обнаружил, за прошедшие месяцы, — я выдерживаю драматическую паузу. — Я обнаружил, что вы очень любите искусство. Я обнаружил, что вы так сильно любите искусство, что даже заказали лично себе несколько работ. Или точнее, я обнаружил, что вы на средства больницы купили себе три картины современных художников, которые были доставлены вам на домашний адрес. Как вы это объясните, господин Смюлдерс?

Смюлдерс отодвигает стул и закидывает ногу за ногу. Отвечает он не сразу.

— Очень просто, мой мальчик. У меня тяжелая работа. Когда я прихожу домой, я продолжаю работать в своем домашнем кабинете. У меня там стоит компьютер, принадлежащий больнице. Триста больничных досье, а также несколько предметов декоративного искусства, тоже принадлежащих больнице.

Он самодовольно пожимает плечами, произнося последнюю фразу. Он лжет убедительнее, чем я предполагал, поэтому мне приходится сразу пускать в ход свой самый крупный козырь.

— Тогда другой вопрос. Когда я попал сюда больше трех лет тому назад, у меня на счету было около четырехсот тысяч евро. Я знаю, что вы распоряжаетесь финансами пациентов. Во всяком случае, все счета находятся под вашим непосредственным контролем. В настоящий момент у меня осталось девятьсот евро. Что случилось с моими деньгами? — Я пытаюсь не повышать голос. В приемной сидит секретарша, и этот разговор не должен закончиться преждевременно.

— Странно. Если ты прав, я могу попросить проверить, не произошло ли ошибки. Хотя, честно говоря, не думаю. Ты следил за тем, на что тратишь деньги?

Этот человек матерый обманщик. Херре в квадрате.

— На прошлой неделе я проверил, на что расходуются деньги. И выяснил, что расходуются они на искусство. Я обнаружил, что с тех пор как здесь нахожусь, эти затраты возросли в геометрической прогрессии. Я проверил стоимость недостающих картин. И обнаружил, что их общая стоимость составляет двести сорок тысяч евро. Я проследил за собственными тратами и сделал кое-какие выводы. Вы полагаете, что безнаказанно можете распоряжаться моими деньгами. Вы полагаете, что я не понимаю, что вы хотите подзаработать на мне. Что вы пытаетесь меня облапошить, — я не кричу, но произношу слова с ядовитым шипением прямо в лицо Смюлдерсу. — Но я пришел вам сказать, что вам это так просто с рук не сойдет.

Я невозмутимо откидываюсь на спинку стула.

Смюлдерс берет телефонную трубку и нажимает на кнопку. Он вызывает охрану. Он чует, что пахнет жареным.

— Мой дорогой мальчик, у тебя нарциссическое и шизоидное расстройство личности. Очевидно, что ты все это выдумал. У тебя паранойя. Иди и поразмысли о том, в чем и кого ты обвиняешь, а также о последствиях этого обвинения. Мы здесь для того, чтобы тебе помочь, а не для того, чтобы тебя облапошить, — Смюлдерс пожимает плечами и улыбается.

Мне надо поторопиться — в любой момент в дверном проеме может показаться охранник.

— Я просек ваш замысел, господин Смюлдерс. Кто поверит осужденному пациенту с шизоидным расстройством личности? Так, по крайней мере, вы рассуждаете. Конечно, вы сможете всех убедить, что правда на вашей стороне. Скорее всего, вы продумали свой план до мельчайших подробностей, включая необходимые доказательства. Но как вы все-таки объясните пропажу картин? Свалите все на меня? Скажите, что я их украл? Или уничтожил в припадке безумия? Вообще-то, мне все равно, что вы там насочиняли. Я пришел к вам с предложением и уверен, что вы захотите его выслушать, потому что такого выгодного предложения не получите никогда. Это для вас единственный способ выйти сухим из воды. Дайте мне пять минут, и мы оба покинем этот кабинет к обоюдному удовлетворению. Если же меня сейчас уведут охранники, которых вы вызвали, я завтра же свяжусь с прессой. Им не важно, заслуживаю я доверия или нет. А вот ваша репутация будет подмочена навсегда.

Адреналин бурлит в моем теле. С каким удовольствием я бы выкурил сейчас сигаретку. Я сделал все, что мог. Я сказал то, что задумал. Теперь остается ждать.

Двое охранников входят в кабинет Смюлдерса. Наступает момент истины.

— Господин Смюлдерс? Все в порядке?

Смюлдерс делает вид, будто витает в своих мыслях и не слышит вопроса. Трюк, чтобы обмозговать дальнейшую тактику.

— Господин Смюлдерс, Вы нас вызывали?

— О, досадное недоразумение, Стейфен. Все в порядке. Подожди, пожалуйста, в коридоре, у меня к тебе потом будет вопрос. Десять минут, хорошо?

Ничего не подозревающие охранники возвращаются в коридор и даже прикрывают за собой дверь. У меня есть десять минут, а Смюлдерс чувствует себя загнанным в угол, поскольку оставляет своих питбулей за дверью.

— Послушай, — Смюлдерс теперь тоже шипит — Ты отлично знаешь, что не сможешь ничего доказать.

Невероятно, он что, признается? Не моргнув глазом! Словно чувствует себя неуязвимым. Словно кичится этим.

— Никто тебе не поверит, потому что я сделал так, чтобы никто тебе не поверил. Я собственноручно превратил тебя в долгосрочника. Твои деньги давно испарились. Их и не было вовсе. Через несколько лет тебя все забудут. Почему? Да элементарно, потому что я в состоянии это организовать. Ты всего лишь ничтожное насекомое, обитающее в моем саду. Это будет твоя погибель, а не моя. Но я все же тебя выслушаю. Даю тебе пять минут. Выкладывай!

— У меня потрясающее предложение, — я стараюсь излучать самоуверенность. — Вы можете оставить их себе. Я готов подписать заявление, в котором отрекусь от всех своих денег. Покупайте столько картин, сколько хотите. Подарок. Эти деньги — продукт прежней моей жизни, с которой я больше не хочу иметь ничего общего. Логичная и с точки зрения терапии вполне обоснованная причина. Чтобы продвинуться в своем лечении, мне нужно освободиться от прошлого и соответственно от денег, которые я заработал не совсем праведным путем.

Смюлдерс недоверчиво смотрит на меня. Может, мой спич прозвучал чересчур высокопарно?

— Я действительно так думаю. Эти деньги для меня больше не существуют. Я подпишу составленное вами заявление, в котором дам согласие на приобретение предметов искусства. Взамен…

— Ага, вот где собака зарыта! — восклицает Смюледерс. Значит, он весь во внимании.

— Взамен я хочу честный шанс на реальное излечение. Не хочу стать козлом отпущения. Не хочу здесь сгнить. Я хочу получить второй шанс, такой же, как у всех других пациентов. Я сделаю все от меня зависящее и хочу, чтобы вы предоставили мне эту возможность. Мы забудем про эту аферу, и я просто стану жить дальше. Без денег. Это все, чего я хочу. Реальный второй шанс взамен на мое заявление. Вы продолжаете держать все под контролем. Вы остаетесь хозяином положения. Признайтесь, мое предложение звучит куда более приемлемым, чем альтернативный вариант.

Мой дедушка научил меня скрещивать пальцы. Это такое суеверие. На пике напряжения (когда за десять минут до окончания матча голландский футбольный клуб проигрывает со счетом 0–1, например) ты скрещиваешь пальцы. Сейчас под антикварным бюро Смюлдерса я тоже скрещиваю пальцы. Ведь это мой единственный шанс.

Смюлдерс поднимается с места и направляется к глобусу. Наливает в стакан виски и выпивает его залпом. Затем подливает еще, подходит к окну и оборачивается. Время, похоже, замерло.

— Хорошо, мой мальчик. Какая мне разница — так или эдак. Сделаем, как ты предлагаешь, но на моих условиях. Я составлю заявление, и ты его подпишешь. А потом исчезнешь с глаз долой. Мы забудем об этом. У меня будет храниться единственный экземпляр твоего заявления, который в любой момент я могу уничтожить, помни об этом. Мы встретимся еще один раз, после чего не обменяемся ни словом. Ты ставишь свою подпись, и дело закрыто.

Он ударяет пустым стаканом по стеклянному журнальному столику, чтобы придать пущей убедительности своим словам. Он здесь по-прежнему начальник, но мне удалось слегка расшатать прочность его позиций.

Я встаю и протягиваю ему руку.

— Разговор окончен. Убирайся, — отрезает он и шагает к двери.

А я выбегаю из кабинета, спускаюсь по лестнице, мчусь по коридору в сад. Жду, пока меня отведут на рабочее место, и оттуда иду прямиком на скамейку за сараем. Трясущимися руками я пытаюсь зажечь сигарету. Никотин действует на меня так, словно это сигарета — последняя перед расстрелом. Я медленно говорю себе: «Все позади. Молодец».

Наверное, я мог бы сделать это иначе. Я мог бы, к примеру, поговорить с доктором-неумейкой, но я этого не сделал. По-моему, я выбрал кратчайший путь, путь наименьшего сопротивления. Мне не нужны эти деньги, я списал их со своего счета и теперь могу направить все силы на собственное излечение. Я дарую Смюлдерсу его победу.

Поигрывание мускулами — глупая игра. А ее правила зачастую шиты белыми нитками.

Лето 2006 года выдалось невыносимо жарким. В тот день было никак не меньше сорока четырех градусов, и я в компании Флипа и Грегора пил светлое пиво в кафе «Сарфат». Я сидел в тени. Флип и Грегор грели спины на солнце. Пока Флип прикладывал ко лбу кубики льда, я, одолжив его трубочку, бездумно пускал пузыри в своем пиве.

— Дурак, зачем губишь пиво?!

Грегор был в скверном настроении, и мне хотелось его растормошить. Для подначки я заказал всем виски, еще одно светлое пиво и попросил его расплатиться.

Весь день он только и делал, что ныл из-за денег — за свой последний проект, над которым он корпел около двух месяцев, он выручил лишь триста евро.

— Что значит, расплатиться?

— Ты нам все уши прожужжал про свой гонорар — мог бы и угостить нас по стаканчику! У меня, кстати, с собой больше бабок нет. Может, потом еще и поужинаем?

Пока Грегор бурчал, ругаясь в мой адрес, Флип подумал, что я говорю серьезно:

— Я не голоден.

Флип накануне ночевал в офисе (с разрешения босса). После двадцати двух часов беспрерывной работы он, бледнее смерти, с трясущимися руками и бессвязной речью, потягивал виски с колой. Я начал подмечать контрасты в наших взаимоотношениях и как художник не мог не поделиться с друзьями своими наблюдениями.

— Вообще-то я хотел поговорить о нашей дружбе, — я прервал свою речь большим глотком виски. — У меня такое впечатление, что я больше других вкладываюсь в нашу братию. В вашем распоряжении всегда мой неисчерпаемый источник времени и денег, который вы равнодушно проедаете. Как это получается?

Раздраженный, но обессиленный Флип лишь вздохнул и посмотрел на Грегора. Тот, все еще угнетенный финансовыми неурядицами, вытащил на свет весь свой словарный запас.

— Надоедливый, педантичный гаденыш! Мне осточертели твои мерзопакостные капризы! Ты что, гордишься этим? Инертным существованием, богатенькими знакомыми? Которым ты втюхиваешь «искусство», разбазаривая свой талант и целыми днями валяясь в кровати? Ты действительно думаешь, что мы живем за твой счет? Да это ты живешь за наш счет! Ты прилепился к нам и паразитируешь на наших усилиях! Ты скоро подохнешь от скуки!

В какой-то момент мне показалось, что его хватит удар, но он вовремя закончил свое выступление, чтобы глотнуть пива. Зависть — потрясающая эмоция. Не позволяет терять бдительность. Грегор заслужил награду.

— Ладно, так уж и быть. Я заплачу, но ты сходишь в кассу. У меня только стоевровые купюры, и мне всегда неловко ими расплачиваться.

Большинство «силовых игр» ведутся во имя территории, которую ты стремишься сохранить или расширить. Смюлдерс полагает, что обладает безграничной территорией. Его жажда власти вышла за рамки рационального. Он уверен, что всесилен и непобедим. Но непобедимых не бывает. Неуловимым движением крошечного кубика можно заставить пошатнуться любую башню. Искусство в том, чтобы не разрушить ее до основания.

В ту ночь мне снится моя камера. Во сне я вижу себя спящего и ложусь рядом. Желтоватый потолок, на который я обычно пялюсь, вдруг окрашивается в ярко-фиолетовый цвет, и на меня обрушивается ливень. Я продолжаю спать. Мне приятно спать под дождем. Он укутывает меня как теплое одеяло. Я вижу сон и сплю за двоих. Так крепко и глубоко, как никогда в своей жизни.

Я вскакиваю, разбуженный агрессивными звуками моего радиобудильника. «Easy player, keep shooting cops from the Bronx». Текст выкрикивается низким голосом на фоне припева известной мелодии семидесятых годов. Мне, конечно, понятен замысел рэп-музыки, но я и вообразить себе не мог, что этот стиль так долго продержится на первых строчках хит-парадов. Поистине музыкальным его никак не назовешь. Хотя, возможно, я просто циничный, брюзгливый старый хрыч.

И все потому, что три дня я балансировал на краю смерти. Дикие головные боли, оглушающие приступы кашля и чиханья, обжигающая температура не ниже тридцати девяти. Может, я преувеличиваю, но в болезнях я никогда не разбирался. Если уж не можешь положиться на собственное тело, делать тебе в этом мире больше нечего. Поэтому я ушел в себя. Скрывался, как Саддам Хуссейн, зарывшись под промокшее от пота одеяло, и показывался только в обмен на чашку бульона с гренками и обезболивающим.

Однако мой организм на этом не остановился и перешел в решающее наступление. Мне предстояло одолеть горы слизи, гноя и прочей пакости. Организм не пощадил ни единого отверстия моего тела. Что было похоже на Арденнскую операцию[35]. С максимальным количеством жертв. Битва, казалось, была проиграна. Голова трещала, тело истощило все свои резервы, выведя из строя сигналы тревоги. Никто не верил в благоприятный исход, как вдруг… вдалеке… забрезжило долгожданное спасение.

Сокрушительный удар нанесли танковые дивизии под названием «Амоксициллин» и разбили обессиленного врага. Весь мир мог снова вздохнуть спокойно. Отныне антибиотики — мои новые союзники по жизни. Не знаю, кто такие «биотики», но я теперь в любом случае «анти».

Вообще-то я неспроста так воинственно настроен. Моя конфронтация со Смюлдерсом во многом напоминает Арденнскую операцию. Так же много слизи, гноя и прочей пакости, с которыми я должен справиться. Я сам должен воевать на фронте, что я и сделал. Успешно.

Новый рэп-хит кончается ружейным залпом, и я начинаю вникать в смысл песни. Буквально это не слишком полезный совет для пациента психиатрической больницы: «Easy player, keep shooting cops from the Bronx». Но если вдуматься, речь идет просто о несгибаемой воле и умении постоять за себя. Дидактически обоснованный и сердечный совет. Я спокойно отношусь к тому, что сей «артист» с его безвкусием стал мультимиллионером, и если я случайно наткнусь на его диск, то непременно его куплю. И фирменную одежду с его именем. И марку его обуви. И спроектированные им наручные часы с брильянтами.

Другими словами, у меня сегодня сносное настроение, и я гораздо раньше обычного прихожу к завтраку, чтобы помочь накрыть стол. Как я прежде не догадался: если самому заваривать кофе, то регулировать его крепость можно по своему усмотрению! Метье на завтраке нет — она на обследовании в больнице. Ее игрушка Херре сидит в углу, улыбаясь и виляя хвостом. Он рассказывает анекдот Гроверу, который отнюдь не горит желанием его слушать.

— Катится нолик по пустыне, — говорит сияющий Херре. — Видит: под кустом восьмерка лежит.

Гровер недоверчиво на него смотрит.

— Ну и?

— И не лень им в такую жару любовью заниматься! — Херре от души смеется собственной шутке, распрыскивая остатки еды по столу. — Понял?

Херре снова покатывается со смеху, а Гровер тем временем вытаскивает из носа козявку и бросает ее в кофе Херре. Хохочущий Херри ничего не замечает, а у Гровера теперь тоже есть повод для веселья.

После завтрака Гровер дожидается меня, чтобы вместе пойти в сад. Но у меня для него плохие новости. Я переведен на другое рабочее место. Мне очень нравилось работать с Гровером в саду, однако пора сменить род деятельности. Три дня назад я попросил разрешения на работу в столярной мастерской, и мне его дали. Сейчас, когда все мечтают трудиться на воздухе с наступлением хорошей погоды, мне не стоило труда найти себе замену.

— А как же… настольный теннис?

Мне нелегко расстаться с Гровером. Мне жалко этого беззубого старикана.

— Сыграем, как всегда. Я приду в перерыве, а ты пока займешь стол, — это обещание вместе с пачкой печенья «Бастонь» (его любимого лакомства после сдобных булочек) смягчают удар, и Гровер, кажется, смиряется.

Вся больница до сих пор судачит о сорвавшемся побеге трех поросят. Они собственноручно сконструировали выдвижную лестницу, по которой не без труда взобрались на стену. Лестница была шедевром инженерного искусства — достаточно прочная, чтобы выдержать их вес, и достаточно миниатюрная, чтобы незаметно (под одеждой) пронести ее из токарного цеха (где ее и соорудили). Промышленный хит сезона. Если бы я их не сдал, я бы запросил патент на эту лестницу. Несмотря на мое предательство, им удалось добежать аж до шоссе, где их и застукали. Поймать их оказалось не так уж сложно: во-первых, охрана действовала оперативно, а во-вторых, даже во время побега три поросенка держались вместе. Разделись они, им бы, пожалуй, удалось бы сделать ноги.

— Правило номер один! В столярном цехе всегда порядок!

Мой первый день в столярном цехе. Инструктор, самопровозглашенный сержант по муштровке солдат, требующий, чтобы его называли «шеф» (когда я спросил, хорошо ли он готовит, он не оценил шутки), знакомит меня с устройством мастерской. Это низкорослый, коренастый мужичок с взъерошенными усами, в которых застряли опилки вперемежку с соплями. На шее у него болтаются защитные очки, словно награда за проявленное геройство в битве за территорию фигурной резки лобзиком. Знание своей профессии подчеркивают и другие регалии. Складной метр, например, он использует как указку, и после каждого объясненного правила тычет им мне в грудь. Каждое объяснение я должен сопровождать словами: «Понял, шеф».

— Правило номер два! В столярном цехе не бывает несчастных случаев!

— Понял, шеф!

— Правило номер три! Если несчастные случаи все-таки происходят, мы применяем соответствующую процедуру!

— Вы же сказали, что несчастных случаев не бы… Понял, шеф!

После трехсот двадцать четвертого правила я уразумел одну вещь: здесь куда больше структуры, чем в саду. Сегодня я начинаю обучение с того, что смотрю, как фрезеруется ножка стола. Понаблюдав за этой операцией три раза кряду, я уверен, что научился, и выражаю желание взяться за дело самому. Инструктор глядит на меня так, словно видит летающие верстачные тиски.

— Нет, парень, ты, наверное, совсем сдурел! Ты сегодня не возьмешься ни за какие ножки! Ты начнешь, как все, сначала! С подметания мастерской!

Ничего не поделаешь, все оставшееся рабочее время я аккуратно выметаю стружку. Утренняя смена заканчивается в одиннадцать, после чего я отправляюсь на прием к доктору-неумейке и главному психиатру (совершеннейший плеоназм; но когда на первой встрече я ему об этом сказал, он меня не понял). Я сам попросил меня принять. Для промежуточной оценки моего состояния.

Для подобных бесед у нас выделены специальные кабинеты. Абсолютно безликие белые помещения с круглым столом посередине. Доктор Мандерс и доктор-неумейка уже меня поджидают. Доктор-неумейка нервничает больше моего, поскольку судорожно пытается поддержать разговор о птичках со своим начальником. Доктор Мандерс — само спокойствие. Он излучает его в таких количествах, что можно заразиться. Хотя доктор-неумейка к нему, похоже, невосприимчив. Мандерс позволяет ему договорить и поворачивается ко мне. У него крошечная белая бородка и пышная белая шевелюра Эйнштейна. Синтерклаас, которого все любят.

— А… Беньямин… как дела?

На секунду я сбит с толку. Своего имени я не слышал года три с половиной. Беньямин — только отец так меня называл. Все другие пользовались дериватами. Беньи (мама), Бен, Бенно, Бенк (Грегор, когда ему нужны были деньги), Беньё (Флип) и другими. Может, мне не стоит бояться своего нормального имени, может, оно мне больше подходит?

— Вообще-то в последнее время дела идут гораздо лучше, доктор Мандерс.

— Рад слышать. Зови меня просто Оливер… Может, расскажешь поподробнее?

У доктора-неумейки явно отлегает от сердца. Он ведь понятия не имел, о чем я хотел с ними поговорить, и заранее беспокоился, какое впечатление я произведу на его шефа. Я приступаю к заготовленной речи.

— Сначала мне было не под силу вспоминать прошлое. Вообще что-либо вспоминать. Моя прежняя бессодержательная шутовская жизнь в контрасте с теперешней ситуацией вызывала исключительно болезненные ощущения. Которые я блокировал. Во время сеансов групповой терапии Патрик (я чуть было не забыл настоящее имя доктора-неумейки) настойчиво просил меня вернуться в прошлое. И вот недавно мне это удалось.

Доктор Мандерс записывает по ходу моего монолога. Доктор-неумейка сияет как блин на сковородке и решает для проформы тоже что-нибудь набросать.

— В процессе пересмотра своей жизни я остановился на самом трудном ее моменте. Моменте совершения преступления. Как бы глубоко и с какими бы благими намерениями я ни копался в своей памяти, мне было сложно что-то там обнаружить. Это вполне объяснимо. Я находился в состоянии сильного алкогольно-наркотического опьянения. Я долго размышлял, как мне быть, и наконец-то пришел к выводу, что я больше не вправе убегать от своего преступления.

Я смотрю на листок с записями доктора-неумейки. Он нацарапал всего одно слово «пересмотр», окружив его квадратиками, решетками и цветочками.

— И что это для тебя значит, Беньямин? — доктор Мандерс прерывает мое внезапное молчание, как по составленному наперед сценарию.

— Это значит, что я думаю, что я, наверно, и вправду виновен. Или точнее: я думаю, что так или иначе, но я виновен. Нет, простите. Я виновен. Вот что это значит. Я виновен, — вздыхаю я, притом искренне.

Господа-доктора в восхищении. Они называют это «прорывом» и «строго говоря, уже давно его предвидели». Мы обсуждаем новый план лечения. С сегодняшнего дня терапия направлена на разрешение двух вопросов. Вопрос «почему?», то есть как до этого могло дойти, какие факторы моей прошлой жизни сыграли роль в случившемся? И вопрос «что дальше?», то есть как повлияет это на мое будущее?

Они прощаются со мной, чтобы с глазу на глаз обсудить кое-какие детали.

— Удачи, Беньямин, мы будем пристально наблюдать за твоими успехами в ближайшее время, — говорит доктор Мандерс.

— Надеюсь, отныне ты будешь активнее участвовать в групповой терапии, — бросает под занавес доктор-неумейка.

Эти психиатры не устают действовать мне на нервы, но, вероятно, так оно и задумано. Возможно, суетливый, неуклюжий укол доктора-неумейки на самом деле прекрасная методика лечения. Небольшие удары током с целью привести тебя в движение. У него получилось. Будущее покажет, но я во всяком случае зашевелился. Я чувствую облегчение и душевный подъем. Это что-то новое. Мы сотрудничаем, служители психиатрии и я.

Четыре года назад все было иначе. Если ты считаешь, что твоя жизнь катится как по маслу, а моя жизнь именно так и катилась, и тебя вдруг хватают с поличным за совершение кошмарного злодеяния, то билет на прямой рейс в центр судебной психиатрии тебе обеспечен. Я вырос в приличной семье, не имел судимости (так, мелкие шалости), зашибал огромные деньги и даже приобрел определенную репутацию в мире искусства — с какой стати мне брать на себя столь тяжкий грех? В том центре они обстоятельно в этом разобрались.

В невзрачном здании с видом на Утрехтский канал обследуют потенциальных кандидатов на принудительное лечение в психиатрической больнице. Врата в ад. В этой тюремной башне на самом деле нет заключенных. Ну мы, на срок чуть меньше недели. Потом нас все равно распределяют по психушкам, где и начинаются подлинные мучения или очищение. Странные люди, работающие в этом центре, по сути, сидят там дольше всех.

За короткий период пребывания в центре судебной психиатрии тебя экзаменуют по всем статьям. Ты ведешь бесконечные беседы с людьми, обладающими неиссякаемым терпением (что раздражает), и заполняешь психологические тесты, по четыреста раз выясняющие одно и то же. Единственное, что я помню из этих тестов, это аббревиатуры, содержащиеся в их названиях. И то, что эти сокращения были сложнее самих названий. Зачем тогда вообще сокращать? Или это тоже своего рода тест? Как ни крути, в тестах надо набрать максимальное количество баллов. Когда целый день тебя тестируют, ты можешь набрать их целую кучу. В какой-то момент я почувствовал себя Диего Марадоной и стал вести себя соответствующим образом.

— Эй, док, как я сдал сегодняшний тест по нарциссизму?

— С очень высоким результатом.

Радостный танец на публику, с поочередным целованием кулаков.

— Я знал!

— Док, а вчерашний тест по шизофрении?

— С высоким результатом.

— Точно?

— Точно.

— Стопудово?

— Да!

У меня явно неплохо получалось.

Сначала я возвращаюсь в столярную мастерскую, чтобы отметить время ухода (к этому надо привыкнуть), а потом чешу в сад поиграть с Гровером в настольный теннис. Мои новые коллеги-столяры не одобряют моего поведения, поскольку обеденный перерыв в мастерской, очевидно, сопровождается особым ритуалом. Ничего, переживут разочек без меня. Не могу же я бросить Гровера, контакт с коллегами еще успею наладить. Все под контролем.

За исключением того, что Гровера нет вблизи теннисных столов. И это весьма странно — все знают, что на него-то точно можно рассчитывать, если дело касается пинг-понга. Я закуриваю; вдруг удастся заманить Гровера дымовыми сигналами. Когда и это не срабатывает, я решаю отправиться на его поиски. Долго искать мне не приходится.

Как только я пересекаю сад, я замечаю большую группу людей возле «восьмерки Метье». Два дня назад здесь выросли первые тюльпаны. Получилась живописная символичная клумба — наша с Гровером гордость. Завидев меня, Гровер тут же летит ко мне. Это моя фантазия или он действительно старается бежать?

— Метье! — еле дыша, говорит Гровер и останавливается. Он сгибается пополам и ловит ртом воздух. — Она мертва. Она лежит в восьмерке.

Я мчусь к остальным. Гровер ковыляет за мной. В наших красных тюльпанах лежит Метье. Под белым одеялом, в луже крови.

Когда Метье привезли из больницы, где она проходила обследование, ее на какое-то время оставили без присмотра. Прихватив из кухонного шкафа хлебный нож, она пришла в сад, к тюльпанной восьмерке. Там она сначала перерезала себе левое запястье, а затем сонную артерию. Метье потеряла много крови, и к моменту ее обнаружения она уже не дышала.

Метье столько раз пыталась наложить на себя руки, что мы уже давно не воспринимали ее всерьез. Она любила быть в центре всеобщего внимания. Она страдала маниакально-депрессивным психозом. Сейчас ее попытка удалась — значит, она действительно этого захотела.

Тем временем инструкторы растаскивают зевак в разные стороны. Тело Метье кладут на носилки. Гровер и я в сопровождении инструктора Марики возвращаемся в нашу группу. По дороге мы не произносим ни слова. Как раз перед входом в здание разражается ливень. Мы впрыгиваем внутрь. Льет как из ведра, и, похоже, только у нас. Словно «Радуга» плачет. Метье мертва, и многие из нас воспринимают это как конфронтацию. Мы все здесь разделяем одну и ту же участь: от того, что может произойти с одним из нас, не застрахован никто.

Остаток дня мы свободны. Нам не надо возвращаться на рабочие места, и мы все скопом торчим в гостиной. Марика предложила нам организовать какое-нибудь мероприятие в память о Метье. Довольно пространное задание, так что никто ничем конкретным не занимается. Кто-то смотрит телевизор, другие режутся в карты (единственную игру, к которой Метье иногда присоединялась). Но большинство бесцельно глазеет по сторонам. За окном по-прежнему идет дождь. Я решаю, что сейчас подходящий момент для того, чтобы написать Хакиму ответ. Марика одобряет мое намерение.

В нашем больничном магазинчике выбор открыток не ахти какой. В категориях «Поздравляю!» и «Прости» еще можно что-то найти, но сама идея отправить кому-то подобную открытку со стандартным текстом меня не слишком греет. Я покупаю большой конверт, марку и иду в художественную мастерскую попросить листок цветной бумаги.

Вот уже почти пять лет, как я не брал в руки кисточку. Я любил рисовать, поэтому и поступил в академию изобразительных искусств. Когда же моя жизнь погрузилась в вакуум, я к рисованию охладел. И вот в художественной мастерской психиатрической больницы я смотрю на кисть в своей правой руке. Простая модель, из конского волоса, фирмы «Зан», почти новая. Ладно. Когда инструкторша по рисованию приносит мне лист бумаги, я прошу ее позвонить в мою группу.

— Не могли бы вы передать, что я ненадолго останусь здесь, чтобы сделать открытку? Потом я принесу ее в группу, и каждый сможет написать на ней что-нибудь личное.

Инструкторша в восторге от этой идеи. Может, она относится к тому типу людей, которые постоянно ликуют, прыгая и танцуя в своем розовом сказочном мире с кружевными лентами, а может, просто ее кружок «Умелые руки» не пользуется особой популярностью. Сейчас, включая меня, здесь двое пациентов.

Мне не нужно долго ломать голову над рисунком открытки. Это будет восьмерка из тюльпанов в саду без стен. Я выбираю светлые импрессионистские тона. Тюльпаны я хочу сначала выкрасить в черный цвет, но в конце концов останавливаюсь на красном. Когда я объясняю инструкторше смысл открытки, на ее лице отражается печаль, и она предлагает помочь мне убрать все вещи, чтобы я «смог побыстрее присоединиться к остальным».

Вернувшись в группу, я составляю текст.

Подпись дается мне труднее всего. Только я решил начать привыкать к своему имени, как тут вдруг мне пришлось его написать. Выглядит весьма странно, и каждый, кто подписывает потом открытку, шепотом спрашивает: «Тебя зовут Беньямин?»

Доктор-неумейка приходит на сеанс групповой терапии на полчаса раньше обычного. Это, конечно, связано со смертью Метье. Несколько минут он беседует с каждым из нас с глазу на глаз. Я рассказываю ему о собственноручно нарисованной открытке, чем моментально разжигаю его интерес.

— Спустя пять лет ты снова начал рисовать? И как? Каковы ощущения? Поговорим об этом поподробнее в среду, хорошо?

Поскольку мне назначили программу лечения, с доктором-неумейкой я встречаюсь каждую неделю. Во время часовой беседы мы обстоятельно обсуждаем два главных вопроса, связанных с моим исцелением.

Но сначала групповая терапия. Как всегда, группу делят на две части, и наша подгруппа в сопровождении доктора-неумейки отправляется в столовую. Херре уже заранее радуется своему выступлению и следует за доктором, виляя хвостом. Мы с Гровером не спеша замыкаем отряд фанатиков. Мы поднаторели в том, чтобы максимально сократить время, отведенное на сеанс групповой терапии. Сначала мы лениво рассаживаемся по местам. Затем предлагаем заварить кофе. Во всей больнице мы единственная группа, которой через полчаса после начала сеанса разрешается прерваться на перекур. И так далее. Доктор-неумейка, похоже, не слишком волнуется по этому поводу. Он довольствуется малым.

Но сегодня доктор-неумейка берет бразды правления в свои руки. Когда мы входим, на столе уже стоит термос с кофе. Доктор сам наполняет наши чашки. Он сегодня в ударе, и я догадываюсь почему. Он впервые рассчитывает на мое активное участие. Рановато что-то. С другой стороны — быстрота действий свойственна всем докторам.

— Безумно жаль, что сегодня с нами нет Метье. И никогда больше не будет. Мы можем только надеяться, что она обрела покой, который искала. В ближайшее время мы будем часто ее вспоминать. Она навсегда останется в наших сердцах. Как бы то ни было, нам нужно жить дальше.

Блестящая проповедь. Даже Херре и тот впечатлен. Эта речь — домашняя заготовка, потому что она служит мостиком к….

— Беньямин (что, уже?!), утром мы с тобой плодотворно побеседовали. Я хотел бы попросить тебя открыть нашу сессию. Расскажи нам чуть подробнее, почему ты здесь находишься.

Ну вот он, момент истины. Я знал, что он наступит, и подготовился. Сегодня я играю в «дженгу» с минимальным риском повреждений. Но дается мне это непросто. Я стою на мосту, перейдя который, уже не смогу вернуться назад. Мост обвалится. Тогда я навечно останусь виновным. Не только в глазах других, но и в собственных глазах. И еще не знаю, как это на меня повлияет. И это внушает мне страх.

— Летом две тысячи шестого года, почти четыре года назад…

— Можно немножко погромче, Беньямин?

— Почти четыре года назад я был на большой вечеринке в Амстердамском лесу. Я был там с двумя своими друзьями, и мы кутили допоздна. Я много пил и принимал разные наркотики. Я так накачался ими, что долго не мог ничего вспомнить. Во всяком случае, после вечеринки мы продолжили праздновать; я изнасиловал двух девушек, одну из которых избил почти до смерти. Когда я об этом узнал, я не поверил своим ушам, мне и сейчас очень стыдно об этом рассказывать.

Меня действительно накрыло волной стыда, который отзывается физической болью. Я не осмеливаюсь взглянуть ни на Гровера, ни на доктора-неумейку, ни даже на Херре. Это самое болезненное признание в моей жизни. Я чувствую себя опустошенным. Выжатым лимоном. И залпом выпиваю свой холодный кофе.

— Очень хорошо, Беньямин. Я рад, что ты сумел это рассказать. На сегодня достаточно. В следующий раз мы продолжим. Спасибо. Кто еще хочет чем-нибудь поделиться с нами?

Гровер подливает мне кофе. Когда я наконец поднимаю на него глаза, он сжимает лицо руками и кивает. Это его версия фразы «молодец, дружище».

Открытое приглашение доктора-неумейки, безусловно, адресовано Херре, который с воодушевлением берет слово.

— Да, я тоже был на такой гулянке. Сплошь и рядом одна дурь. И спиртное. Я хотел забыться. После того как мои родители погибли в авиакатастрофе на юго-востоке Македонии. Я был не в себе на той вечеринке. Одна девушка что-то спросила про моих родителей. У меня поехала крыша, и я ударил ее ножом. Ужасно. Просто ужасно.

Пока виляющий хвостом Херре выступает с речью, я думаю о Метье. Мы все здесь откровенничаем друг с другом, но что я, собственно, знал о Метье? Мои знания были основаны на чужих интерпретациях. Получается, что я ничегошеньки о ней не знал. У каждого здесь своя история. У Херре их даже несколько, но вместе они складываются в одну. И эти истории делают каждого из нас особенным. Если когда-нибудь я захочу стать частью какого-нибудь общества, я должен буду, для начала по крайней мере, захотеть выслушать истории каждого из его членов. Истории — это люди, а люди — это общество. Отныне моя история — это часть меня. И мне придется с этим смириться. Как бы тяжело это ни было. Другого выбора у меня нет.

На часах ровно 8:45. Если в девять у тебя с кем-то назначена встреча и без пятнадцати девять его еще нет, ты начинаешь лихорадочно отсчитывать минуты. Я нервно нарезаю еще один круг по слишком тесному кабинету, где мы договорились встретиться с доктором-неумейкой.

Мне надо привыкнуть к новому формату моей жизни, и, может быть, я иногда напрасно порю горячку. У меня есть новая и ясная цель: я хочу вылечиться, стать нормальным человеком и выйти на свободу. Поэтому каждый потерянный миг каждого дня вдруг наполняется сомнениями и горькими размышлениями.

Без пяти девять объявляется доктор-неумейка.

— Ну наконец-то! — неожиданно для себя изрекаю я. В последнее время я часто выражаю незнакомые доселе эмоции.

— Молодец, Беньямин, ты пунктуален. Присаживайся, я пока налью кофе.

Мои еженедельные беседы с доктором-неумейкой тянутся медленнее, чем я предполагал. Оказывается, он способен глубоко копать. Мы встречаемся с ним чуть больше месяца и вот уже почти три недели обсуждаем исключительно моих предков. Я в курсе, что психиатров хлебом не корми, дай поразглагольствовать на тему отцов и детей, но у меня не так уж много пищи для глубокомысленных выводов. Я вырос в образцовой семье. Я единственный ребенок преуспевающих богатых родителей, которые только и делали, что баловали меня. Стоило мне о чем-то лишь подумать, как мне это сразу покупали. Более того, в какой-то момент даже необходимость думать отпала. Я был завален игрушками всех цветов и размеров. У меня были компьютерные игры, о существовании которых я даже не подозревал. Всегда новейшие версии, от которых моих друзей было не оттащить за уши. Узнав случайно, что Синтерклаас — выдумка, я попытался убедить в этом своих родителей: пусть это никчемное барахло останется в рекламном проспекте магазина «Интертойс», там оно изумительно смотрится. Но мне продолжали дарить этот хлам и исполнять все мои желания. Установленное время отхода ко сну было фиктивным. Мне разрешалось смотреть любой фильм в любое время суток. Читать книги допоздна. Малейшая отговорка принималась.

Если я совершал какой-то проступок — как-то раз, например, я разбил кирпичом переднее стекло соседского «ягуара», — то меня отправляли рано в постель (в глазах моих родителей это наказание приравнивалось к пожизненному заключению с принудительным лечением в психушке). В это трудно поверить? Что наказанием служил ранний отход ко сну? Да, тяжелой мою жизнь у родителей никак не назовешь.

Меня никогда не били, и не помню, чтобы родители сильно ссорились в моем присутствии, переживая кризис среднего возраста. Когда доктор-неумейка попросил меня охарактеризовать мои взаимоотношения с родителями одним словом, я написал слово «Изобилие» с заглавной буквы; а еще лучше было бы все буквы сделать заглавными, с ударением на каждом слоге и восклицательным знаком в конце. Спасибо.

Когда у тебя всего в избытке, то неизбежно приходится выбирать. Хочешь это или предпочитаешь то? Сегодня можешь делать все, что твоей душе угодно! Кем ты хочешь стать, только скажи, и мы сегодня же купим тебе все необходимое! Но как ни крути, мне не в чем упрекнуть своих родителей. Мое детство походило на картинку из каталога. Которую наверняка можно заказать по интернету; причем мои предки, скорее всего, приобрели «расширенную версию», потому как мое детство явно затянулось.

Для нас с Флипом скука превратилась в вышедшее из-под контроля хобби. Когда достигаешь в этом деле полупрофессионального статуса (а мы его достигли летом 2006 года), то замечаешь, что скука — это скорее душевный настрой, нежели отсутствие предприимчивости. Дел у нас хватало. Но чем больше мы активничали, тем яснее понимали, что все наши занятия лишь усугубляют нашу скуку.

Как правило, мы начинали с прогулки. Мы бесцельно слонялись по Амстердаму. Из парка в парк. Из кафе в кафе. Со скамейки на скамейку. Развлекаясь по пути. Однажды мы проходили мимо пункта проката катамаранов. Молча, без малейшего возбуждения или учащенного сердцебиения, мы сели в катамаран и угнали его. Приплыв к кофешопу, мы поделились травкой и водкой с мексиканскими туристами, обменяли катамаран на пару галлюциногенных грибов и рванули в Музей мадам Тюссо опробовать свой кайф.

Восковые скульптуры казались смехотворно фальшивыми. Мы прохаживались по музею с таким видом, будто были обязаны разоблачить искусственных знаменитостей.

— Это липовая Мадонна. Смотри, — положив руку на грудь восковой Мадонны, Флип дунул ей в лицо.

Я же стоял рядом с Майклом Джексоном и копировал движение «Человека в зеркале», разумеется, в десять раз гибче, чем сам певец, пока не растянулся на полу. Расстроившись, я спихнул его с его пьедестала.

— Ну вот, споткнулся из-за этой пискли.

Когда охрана вышвырнула нас из здания, мы очутились уже в другом фильме, который мы также фанатично помогали снимать.

— Скорее, уходите отсюда! Сейчас все взлетит на воздух! Там нашли бомбу!

На площади «Дам» Музей мадам Тюссо просто продолжался. Человеческие статуи были еще более фальшивыми, чем восковые, что спровоцировало Флипа на получасовой монолог.

— Это вы виноваты в том, что наша страна постепенно скатывается в Восточную Европу. Все здесь сплошное притворство. Не осталось ничего настоящего. Лучше тусклая копия действительности, чем собственная оригинальная мысль. Почему вы позволяете себя создавать? Почему вы позволяете себя строить из использованных кирпичей и заимствованных идей?

Между тем какой-то старичок внимательно слушал, а двое туристов фотографировали Флипа. Я видел, как его темные кудри превращаются в злющих ядовитых змей.

— Я вас спасу! Я вас разрушу! Я помогу вам разрушиться, и вы сможете начать новую жизнь.

Флип встал перед живой статуей черной гориллы, которая собиралась щелкнуться с японским туристом, сорвал с нее маску и помчался прочь сквозь толпу гостей столицы. Когда он упал во второй раз, горилла запрыгнула ему на спину. В такси, которое отвезло нас ко мне на баржу (возвращайтесь на «старт», двадцать тысяч евро вы не выиграли), мы протрезвели и снова заскучали.

— Господи, куда же нам теперь себя деть? — зевнул я, прислонившись лбом к подголовнику пассажирского кресла. — Я бы все отдал, лишь бы пуститься в какую-нибудь авантюру.

Флип кивнул.

— Пошли в диско-боулинг. По дороге заедем в китайский ресторан, закажем «Егермейстер» и крупук.

— Ладно, только прихвачу с собой плавки.

Доктор-неумейка невозмутимо помешивает ложечкой свой кофе. Хотя размешивать там уже нечего, сахар давно растворился, он просто меня гипнотизирует, он меня раздражает. Вообще-то в последнее время он мне все больше и больше симпатичен, этот неистовый паникер. Наши беседы проходят с толком. Но сейчас он просто ждет, пока я сорвусь.

— Хорошо, я начну, — говорю я. — Чувствую я себя паршиво. Спасибо. Почему? Понятия не имею! Целый день я на взводе. Я психую. Неопределенное ощущение. Между прочим, прочитал об этом в журнале «Линда». Может, пропишете мне таблеточку?

— Это вопрос, Беньямин? Как ты сам думаешь?

— Как я сам думаю? Я думаю, что вы можете прописать мне таблетку, да. Только не думаю, что вы действительно это сделаете. Более того, я думаю, что весь свой фармацевтический запас вы сейчас размешали в этой чашке кофе. Потому-то и сидите тут такой расслабленный, само спокойствие!

Сначала он молчит, но потом разражается смехом. Все сильнее и заразительнее. Я тут же смягчаюсь.

— Смеховая терапия? — ухмыляюсь я с некоторым облегчением.

— Это нормально, Беньямин. Ты меняешься. К этому процессу надо привыкнуть. Что тебя мучает? Какие мысли тебя одолевают? Не спеши. Расскажи мне, даже если считаешь, что одно не связано с другим.

И я рассказываю. И начинаю с главного. Со страха. Нового страха. Я боюсь быть среди людей. Боюсь их мыслей. Каждый Божий день, сам не знаю почему, я боюсь, что подумают обо мне (преступнике и насильнике) другие люди. Хотя вполне вероятно, что они вообще ничего обо мне не думают. Мне стыдно. Мне чудовищно стыдно, и только теперь я понимаю, какой беззаботной была моя жизнь без этого позора.

Идти по улице, не испытывая чувства стыда,  один из главных постулатов моих родителей. Вся их жизнь протекает под знаком социального спокойствия, которым они себя окружили. Где-то наверняка есть некий список социальных критериев, которым нужно соответствовать, чтобы поселиться в Бюссуме[37] и его окрестностях. По всей видимости, мои родители досконально изучили этот список. Они тщательно создавали свою репутацию, пользуясь всеми подручными материалами, скопированными ими у окружения. Наблюдательному человеку воспроизвести список критериев целиком не так уж сложно.

Все начинается с девяти лет. Если ты ходишь в престижный хоккейный клуб, тебе начисляется семь очков. Безоблачное детство, приличная работа у родителей дают восемь дополнительных баллов. Потом уже труднее: выбор университета (предпочтительно экономического или юридического факультета) и студенческого объединения (по возможности корпорации). Правильный выбор приравнивается максимум к двадцати очкам. Затем находишь себе партнера, набравшего уже около двадцати четырех очков, и устраиваешься на работу в крупное предприятие — пятьдесят очков. После 1,3 года совместного проживания вступаешь в брак. Рожаешь 2,1 ребенка. Записываешь их в хоккейный клуб.

Если на этой стадии игры вы еще не накопили ста очков, можно заработать их другими способами. Назовем их «правыми хобби». Покупаете себе дорогую тачку или лодку, получаете разрешение на охоту, заводите любовницу (или любовника), отовариваетесь на фешенебельной улице П.С.Хоофтстраат, нанимаете частного инструктора по бикрам-йоге или придумываете что-нибудь сами — во всяком случае, говорите об этом часто и громко.

Поздравляем, вы достигли самого высокого уровня гоойской[38] кастовой системы! Сделайте перерыв, оглянитесь вокруг и осторожно приступите к кризису среднего возраста, в котором все построенное вами разлетится к чертям собачьим.

Я стараюсь не скрывать того, что не искал тех путей, которыми следовали мои родители. Социальное спокойствие давало мне лишь повод для скандалов. Я всегда стремился немного подмочить свою репутацию, хотя бы ради того, чтобы проверить реакцию предков.

Только теперь я понимаю, что терзало их всю жизнь. Я впервые чувствую стыд, и это не так уж приятно. Мне кажется, что в моих легких затаилась неугомонная, прожорливая крыса. Я хочу укротить свой стыд, но знаю, что это невозможно. С набором очком произошел сбой.

К счастью, моя исповедь действует на меня благотворно. Вот уж не ожидал, что стану с благодарностью изливать душу доктору-неумейке. Но это идет мне на пользу. Мой монолог идет мне на пользу. Выражая эмоции, можно остудить то перегревшееся место, где они подавляются. Доктор знает свое дело, и, когда я хватаюсь за дверную ручку, он трижды хлопает меня по плечу. Не слишком ловкий жест, но он не таит в себе злого умысла.

Тащась обратно в слесарную мастерскую и разглядывая носки своих ботинок, я наталкиваюсь на кого-то в коридоре. С такой силой, что мне не удается удержаться на ногах, и, отскочив от стены, я заваливаюсь на пол.

Не совсем соображая, что произошло, я поднимаю глаза и вижу нависшего надо мной Дана. Дан, он же Наф-Наф, глядит не слишком дружелюбно. Кое-как собрав себя по кускам, я начинаю сомневаться, стоило ли мне вообще вставать.

— Вот это кульбит, а?

Почему в конце каждой фразы жители Брабанта[39] всегда ищут подтверждения? Наф-Наф начинает судорожно ходить туда-сюда. Я не удостаиваю его ответа и жду чьего-нибудь появления. Полчаса назад закончился перерыв, никого не видно. Коридор будто вымер.

— Пора и тебе немного остыть на полу.

Я уже довольно твердо стою на ногах и полагаю, что владею ситуацией. Я слежу за его руками, но вот удара головой никак не ожидаю.

Наф-Наф попадает лбом прямо в мой нос, и на секунду перед глазами все чернеет.

— Вставай, насильничек! Давай же! Или у тебя опять в мозгах помутилось?

На нем рабочая обувь, и стальным носком ботинка он заезжает мне в живот. Я не могу дышать. Я задыхаюсь. Я складываюсь пополам.

— Я перестану себя уважать, если не испорчу тебе жизнь, проклятый иуда! Что обо мне тогда подумают?! Мне нужно позаботиться о своем реноме, правда?

У меня закрыты глаза, но я слышу шаги. Кто-то кричит. Я пытаюсь напрячь слух, но тут стальной носок вонзается мне в лицо. И опять делается черным-черно.

Я прихожу в себя уже на носилках. Все тело пронизано жгучей болью, и любое движение носилок лишь добавляет масла в огонь.

— Опустите носилки, я пойду сам, — слышу я собственный стон и не надеюсь, что кто-то откликнется на мою просьбу.

Проходит целая вечность, прежде чем я снова оживаю на больничной койке, и первое, что я ощущаю, — это стыд. Сначала я сомневаюсь, но потом знаю наверняка. Меня сейчас снова отвезут в «Радугу», и все станут спрашивать, почему меня избили. Да они уже и так знают почему.

Дан пожертвовал всем, чтобы мне отомстить, и сейчас, скорее всего, сидит в карцере в ожидании перевода в другое учреждение. Он мог бы это предвидеть. А может, он и знал, но все равно решил меня отделать. Возможно, он прав. Я это заслужил. Ведь я предатель. Я отобрал у него шанс на свободу. Из-за меня его друзей перевели в другие больницы. Я заслужил это, потому что причиняю людям боль. Или причинял. Глаз за глаз, зуб за зуб. Это в порядке вещей. Я не могу злиться на Дана. Злиться на себя проще. Труднее себя простить. Может быть, это и есть самое сложное.

Такси доставляет меня и инструктора обратно в «Радугу», но я отнюдь не горю желанием переступать ее порог. Понятное дело, кому охота сюда входить… Но для меня это место стало домом, и сейчас мне стыдно возвращаться домой. Через зеркало заднего вида такси я смотрю на больничные ворота. В нижней части зеркала что-то написано. Будто подпись под фотографией из газеты. Objects in the mirror are closer than they appear[40], читаю я. Эта фраза продолжает крутиться у меня в голове. Нужно все-таки выйти из такси. Но ступни приклеились к коврику. Я не в состоянии шевельнуться. Я тяну время, шаря по карманам в поисках сигареты, но стоит мне зажать окурок в губах, как боль обжигает мою израненную голову.

— Давай, Бен, что ты там копаешься? — кричит инструктор.

У меня нет выбора. Впервые мне вдруг хочется сбежать. Удрать, скрыться от стыда. Но стыд стал частью моего существа, словно досадная, но не злокачественная опухоль.

Я мечтаю затаиться в своей комнате, но Марика не разрешает. Она говорит, что все собрались в гостиной и ждут меня.

— Все очень волнуются. Даже телевизор не включают.

На свинцовых ногах я плетусь за Марикой. Я молю Бога, чтобы они там, усевшись в кружок, не докучали мне излишним вниманием. Пожалуйста, ведите себя как ни в чем не бывало.

Зайдя в гостиную и оглядевшись по сторонам, я понимаю, что мои мольбы услышаны. Никто не лезет ко мне с трудными вопросами, никто не сверлит меня взглядом. Все чем-то заняты или притворяются, не важно. Пока я набираюсь смелости поздороваться с одногруппниками, вспыхивает телевизионный экран. За столом начинают играть в «Монополию» и освобождают для меня местечко. Я могу присоединиться. Гровер похлопывает меня по плечу. Он интересуется, целы ли еще мои зубы, и, когда я обнажаю их в улыбке, он улыбается мне в ответ.

Сегодня первый летний день. Самый длинный день года. Разница колоссальная: просыпаться, когда еще темно, или просыпаться, когда уже светло. Я принял душ, почистил зубы и теперь, чистый и свежий, радостно любуюсь своим отражением в зеркале. Если честно, то выгляжу я в последнее время гораздо лучше. Шрамы, оставшиеся от швов, уже почти исчезли. Я налился соком, приобрел цвет, так что еще протяну какое-то время.

Вдобавок я стал другим человеком. С момента моего признания психиатрам в день гибели Метье я преступник. Я виновен. Но это убеждение пока что только облегчает мне жизнь. С самим собой жить, конечно, несладко, если ты преступник, но где-то нужно найти силы, чтобы суметь себя простить. Если сможешь простить себя сам, то есть крошечный шанс, что тебе простят и другие. В больнице в этом плане все складывается удачно. Я не знал, как отреагируют одногруппники на мое столкновение с Даном. Им же теперь все про меня известно. Я для них открытая книга. Я уязвим. Но в то же самое время свободен. Теперь мне больше нечего скрывать. What you see is what you get[41]. Теперь я могу жить дальше, хотя иногда меня по-прежнему сковывает страх. В целительном смысле.

Все пациенты и сотрудники нашей больницы верят, что у каждого есть право на второй шанс в жизни. Звучит логично: иначе, что ты здесь забыл. Но если вдуматься, то все не так очевидно. Ведь подобное убеждение требует гуманистического мышления, которое присуще отнюдь не каждому члену нашего общества. Человеку свойственно ошибаться. Все когда-нибудь писали в бассейн. Как раз тем, кто утверждает, что никогда этого не делал, я бы не поверил. Но человеку необходим шанс на исправление своей ошибки. Так считают все, кто здесь работает, и наше общество, видимо, тоже, иначе «Радуги» просто бы не существовало. Мне нравится эта мысль, сегодня она меня окрыляет.

Моя муравьиная ферма превратилась в сумасшедший дом, где царит хаос. В последние дни я не уделяю ей должного внимания. Ничего страшного: во-первых, муравьи все равно меня игнорируют, а во-вторых, согласно инструкции, ферма находится на полном самообеспечении, так что наверняка там разберутся без меня. И все же в ближайшее время следует заняться моими друзьями. В инструкции сказано, что сообщество муравьев необходимо регулярно проверять на предмет состояния здоровья. Правильно. Мне нужен врач — им нужен врач, и я назначаю им прием в своем муравьином дневнике.

Сегодня утром у меня встреча в кружке «Умелые руки». Открытка Хакиму разбередила что-то внутри. После недолгих раздумий я решился. Вернуться в искусство — для начала только к живописи. Рисовать лишь то, что нравится.

Когда я подхожу к ателье госпожи Ван Дяйк, она уже поджидает меня в дверном проеме и аплодирует, завидев меня. Я воспринимаю это как нежелательное проявление интимных отношений на рабочем месте, но не убегаю и решаю посмотреть, что будет дальше.

— Ура! Как здорово! Настоящий художник в моем ателье!

К счастью, я там сегодня единственный пациент. Госпожу Ван Дяйк зовут Изабель, и она запрещает мне обращаться к ней по фамилии. Она помешана на розовом цвете, который неизменно присутствует в ее гардеробе. Не помню, чтобы хоть раз она появилась в больнице без какой-нибудь розовой детали. Этот цвет соответствует ее настроению: все у нее «веселое», «забавное», «чудесное» или «дивное». Такая нарочитая жизнерадостность должна скрывать в себе какую-то темную, печальную тайну, но если здешние психиатры этого не видят, я тоже не буду ломать голову.

Как и все сотрудники больницы, Изабель обладает полным доступом к моему досье. Поэтому она в курсе, что я учился в художественной академии и грел руки на искусстве. С одной стороны, это удобно, ведь мне не надо ничего объяснять, но с другой довольно неловко, поскольку рождает у нее определенные ожидания. Поэтому я сразу расставляю точки над i.

— Хочу проверить, нравится ли мне еще рисовать. Хочу поэкспериментировать и попробовать свои силы. Только и всего.

— Отлично. Замечательно. А сколько времени тебе потребуется?

Сколько времени мне потребуется? Все упирается здесь во временные рамки. Если значительную часть своего времени я планирую посвятить живописи, мне надо суметь обосновать свое намерение. И запросить разрешение. И хорошо его аргументировать. И отстоять свою точку зрения. И…

— Я уже все продумала, это легко организовать (ага, я весь во внимании). Занятия по живописи будут частью твоего учебного плана. Это ведь связано с тобой и, возможно, с твоим будущим. Твой учебный план еще не заполнен, так вот мы этим и воспользуемся. Никаких проблем. Чудесно. Я всю устрою.

— Чудесно, — мне остается только ей поддакивать. Я ни в коем случае не рассматриваю свое посещение ателье как карьерный шаг в будущее. Мне даже не по себе от этой мысли. Но если так положено окрестить бюрократического зверя, то я не возражаю. Сейчас я хочу только одного — рисовать, и направляюсь к самому большому мольберту в ателье Изабель.

— Предоставляю тебе полную свободу. Позови меня, если тебе понадобится помощь. Хотя сомневаюсь, что способна чему-нибудь тебя научить. Мы могли бы даже рисовать вместе. Все возможно. А в какой манере ты, собственно, рисуешь?

И это самый оскорбительный вопрос, который можно задать любому мало-мальски творческому человеку. Будь добр, наклей-ка на себя ярлык. Так мне легче будет создать о тебе представление, которое на данный момент весьма ограничено.

Но я не хочу обидеть Изабель. Уж слишком она радужно-розовая. Я говорю ей, что собираюсь попробовать разные стили.

— А, так ты постмодернист?

— Что-то в этом роде.

— Я в этом полный профан. Для меня постмодернизм — это абстрактная мазня. Хотя и с внушительным ценником.

Она смеется собственному сравнению, но меня это не обижает. Меня не волнует ее мнение.

Меня не должно волновать ее мнение. Ведь я и сам ни черта в этом не смыслю, но все-таки ее замечание меня задевает. Кто она такая, чтобы судить?

— Нет, никакая это не мазня! — к своему удивлению, я начинаю что-то растолковывать этому розовому телепузику на доступном ей языке. — Постмодернизм можно сравнить с растолстевшим, избалованным американским ребенком, развалившимся на диване перед телевизором. У него уже все есть, причем в самом шикарном исполнении. Ему в этой жизни больше ничего не надо. Вообще-то у него два ежедневных занятия.

Изабель смотрит на меня так, словно я Синтерклаас. Она счастлива, что наконец-то может серьезно поговорить об искусстве.

— Какие же?

— Просмотр новейших ситкомов и поедание новой фамильной марки чипсов.

Розовая Барбамама вся напрягается. Может, она пытается вникнуть в мой монолог?

— У этого ребенка больше нет системы отсчета. Он не в состоянии оценить, какой пакетик чипсов вкуснее. У него нет мнения о сериалах, которые он смотрит. «Мыло» как «мыло», чипсы как чипсы. Понимаете?

Изабель не понимает.

— Чипсы стали для него условным понятием. Нет смысла считать один пакетик вкуснее другого, если знаешь, что все равно не получишь один и тот же пакетик дважды. Другими словами, ничто больше не является исключительным, или все является исключительным в равной степени.

— Ну хорошо, чипсы, а дальше?

— Вот эти чипсы и есть постмодернизм! Искусство уже давно не несет в себе реальных функций. Больше не надо ломать табу. Да и святынь никаких не осталось. Такие художники, как Энди Уорхол[42], это увидели. И принялись критиковать само искусство.

— А, это тот, что рисовал банки с супом?[43]

По-моему, сейчас она надо мной издевается.

— Точно! Банки с супом «Кэмбелл» стали искусством. Все стало искусством, то есть искусства как такого не стало. Искусство относительно.

— Как чипсы?

— Да! И нет! Поэтому не важно, какое искусство ты творишь. С таким же успехом можешь вообще ничего не создавать. Или всё.

— Но ведь каждый в состоянии отличить красивое от уродливого?

Вероятно, мне просто следует развернуться и уйти. Или согласиться и нарисовать цветок, но вместо этого я подхожу к рабочему столу Изабель. Я беру со стола бумеранг-открытку и приклеиваю ее к белому холсту. «Спасибо, до свидания!», гласит открытка.

— Что это значит? Это искусство? — спрашиваю я Изабель, которая думает, что мы с ней играем в какую-то игру.

— Да, думаю, да. Подожди-ка. Ага, понимаю. Этой открытке не место на этом холсте, к тому же она кривовато приклеена. Значит, это ошибка. Спасибо, до свидания! Верно?

— Верно! Как угодно! — я беру черный маркер и рисую на открытке жирный черный крест.

— А сейчас? Как ты думаешь, что это значит?

— А! Сейчас это опять превратилось во что-то другое. Здорово! Дай-ка подумать…

— Нет, стоп. Достаточно. Так можно продолжать до бесконечности! — одновременно я понимаю, что лишь все больше завожусь. Я плотно закрываю маркер колпачком и роняю его на пол. Надо было сразу линять отсюда, и я разворачиваюсь в направлении двери.

— Нет, это ты стоп! — Изабель меня опережает. — Я не совсем понимаю то, о чем ты говоришь, но я прекрасно вижу, что тебе все это очень близко, да?

— Да, логично, по-моему.

— И поэтому не стоит сразу от этого бежать.

Изабель отклеивает открытку от мольберта и прикрепляет на него новое полотно.

— Я еще не уверен.

— Еще? Значит, это вопрос времени?

— Наверное, — тихо вздыхаю я.

— Я сейчас же составлю учебный план. Это же потрясающе! Обязательно приходи снова!

Когда в слесарной мастерской меня встречает Франк, настроение мое сразу улучшается. Франк — это мой новый напарник в отделе автоматической распилки (да, я быстро продвигаюсь по служебной лестнице!), веселый, открытый и заражающий всех своим энтузиазмом.

— А вот и мой главный человек, Бен! Я уже распилил тринадцать досок, но без тебя, если честно, дело не спорится. Иди скорей сюда!

Франк сам выбрал себе имя и выговаривает его на американский манер: «Фрэнк». Он родом из Марокко, из маленькой берберской деревушки. Местное консервативное население живет там по жестким неписаным законам мусульманского сообщества. Франк не исключение. Он еще ни разу не брал в рот спиртного, и пока мы распиливаем безупречно ровную доску в голландской психиатрической больнице с принудительным лечением, его возвращения дожидается шестнадцатилетняя красавица невеста. Мне интересно узнать о суровых правилах общежития в стране его происхождения. Ведь большего сексуального влечения, чем он, не испытывает никто. Он не гомо и не гетеро — Франк называет себя омнисексуалом. «В каждом человеке есть что-то прекрасное».

Франк уже не девственник. Когда я в первый раз спросил его о прошлом, он чистосердечно признался мне, как в его берберском сообществе мальчики-подростки вынуждены удовлетворять свои потребности.

— Все очень просто. Мы не имеем права заниматься сексом ни с какими другими женщинами, кроме собственной жены. Что нам остается?

— Действительно, — сказал я, думая, что он повторяет мой вопрос.

— Нет, как ты думаешь, что нам остается?

Я не понял, куда он клонит, и ткнул пальцем в небо:

— Козы?

— Ха-ха! Козы! Ты с ума сошел! Нет! Мальчики, конечно! Это большая тайна. Об этом никто не говорит. Но в моей культуре это в порядке вещей. Пока не женишься, можешь спать с мальчиками. Но после свадьбы ни в коем случае. Иначе тебя будут считать гомиком, обманывающим свою жену. До свадьбы — пожалуйста! Только держи рот на замке.

Довольно широкие взгляды, подумал я про себя, и представил себе, что чувствовал Франк, когда из марокканской глуши он вдруг попал в греховную ночную жизнь Роттердама. Где сплошь только секс. Полагаю, мне не надо долго гадать, какое преступление он совершил. Я и не гадаю. Не важно. Я лишь добровольно отдаюсь во власть его простодушия и жизнелюбия.

Сегодня у нас с Франком работы невпроворот. Мы должны выпилить внешние стенки заданных размеров для театральной крытой площадки в саду. Днем в «Радуге» устраивается театральный фестиваль «Парад». Наш парад сумасшедших лишь отдаленно напоминает кочующий театральный «Парад», гремящий каждое лето по большим городам нашей страны.

До моего творческого отпуска в психушке для нас с Грегором «Парад» был всегда событием года. Мы ходили туда отчасти ради культуры, отчасти чтобы выпить со старыми приятелями по художественной академии, но в основном поглазеть на полукультурную толпу квазиинтеллигентов, посещающих театр исключительно по купону газеты «Фолкскрант»[44]. Эти однодневные театралы забредают туда как в парк миниатюр «Мадюродам»: «Ой, поглядите, как славно расположился этот сценический народец в своем цыганском таборе».

Так или иначе, до 2005 года сотрудники «Радуги» вместе с небольшой группой пациентов были завсегдатаями театрального фестиваля, если тот находился проездом в городе. Пациенты отбирались тщательным образом, а больница обеспечивала усиленное сопровождение: не меньше двух инструкторов на одного пациента.

Помимо этого, каждый год «Радуга» делегировала четырех пациентов на участие в четырехдневном пешеходном марафоне в Няймегене. Организовывала прогулки на парусных лодках, выезды на пляж, походы в музеи и даже соревнования по стрельбе на траншейном стенде настоящим оружием. Эти мероприятия особенно нравились долгосрочникам типа Гровера. Их умышленно институционализировали, и жизнь от события до события в немалой степени способствовала их укоренению в больнице. Другие же, получая дополнительную мотивацию для участия в подобных поездках, преуспевали в собственном излечении.

В 2005 году, правда, в мед попала ложка дегтя. Один из пациентов, отправившийся под наблюдением инструктора навестить семью, сбежал. А потом совершил тяжкое преступление. Что для министра юстиции (самого высокого начальника всех психушек) стало веской причиной, чтобы запретить все групповые экскурсии пациентов на территории Голландии. Сейчас запрет на некоторые мероприятия уже сняли. В этом году, например, состоялась прогулка на парусниках, и вскоре планируется поездка на велосипедах вдоль реки Фехт. Групповой поход на «Парад» вряд ли когда-нибудь снова разрешат. Слишком многолюдно, слишком опасно.

Вылазка на «Парад» была гвоздем сезона прежде всего для сотрудников больницы. Они получали удовольствие от спектаклей, но больше всего им нравились отклики пациентов на эти спектакли. А поскольку персонал «Радуги» не только любит витать в облаках, но и обладает скрытым чувством драмы, то было решено создать свою версию «Парада» — «Радужного парада»!

Сейчас здесь царит веселая суматоха, в которой участвуют сотрудники и пациенты больницы. Даются представления. Повсюду музыка, танцы, кабаре и палатки с едой. Это идеальная мини-версия настоящего «Парада».

Я договорился с Франком и Гровером посмотреть несколько представлений. Франку нравится Гровер. Вообще-то Франку все нравятся, так что мне безмерно повезло, что Гроверу тоже нравится Франк.

— Гровер, бисквитный монстр! — кричит Франк приближающемуся издалека Гроверу. Тот развел руки в стороны и делает вид, что летит. Понятия не имею, летают ли на самом деле эти странные персонажи из «Улицы Сезам». Нам, во всяком случае, весело.

Франк уже определил начало нашего маршрута.

— Пойдемте к ларьку с пончиками! Вы глазам своим не поверите!

Пончики похожи на булочки, так что Гровер тут же соглашается. В отчете центра судебной психиатрии записано, что я довольно часто не верю своим глазам, поэтому я тоже не возражаю.

Франк обеими руками машет в сторону пончиковой достопримечательности. Там в пожелтевшем фартуке поверх синего комбинезона выпекает пончики сам шеф слесарной мастерской. Он держит все под контролем, и его самоличное присутствие являет собой последний штрих в этой картине. Он словно сахарная пудра на пончике. А вот защитные очки, наверное, снять забыл.

— От фритюрного жира? — кричит Франк шефу, очерчивая пальцами два круга вокруг глаз.

— В ларьке с пончиками не бывает несчастных случаев! — не без чувства самоиронии отвечает шеф с улыбкой под усами.

Мы с Франком съедаем по пончику и полчаса наблюдаем за тем, как его обсасывает Гровер.

— Это будет нашим аттракционом на следующий год, — осеняет Франка. — Ларек, где артисты уминают продукты, не разжевывая их. Номер багетоглотателей. Ты будешь участвовать, Гровер?

Гровер не любит багеты, но в остальном идея ему по душе.

Мы проходим мимо сине-фиолетовой палатки с табличкой «Гадалка». В палатке сидит Изабель в роскошной розовой цыганской юбке.

— Пять минут, — прошу я у своих приятелей и жду, когда она закончит свой сеанс.

Из палатки появляется радостный Херре. Он в таком восторге, что тут же снова встает в очередь.

— Ага, мадам Дездемонде уже видит: это художник. Входи же, юный Микеланджело, и позволь цыганскому оракулу предсказать твое будущее.

Изабель постаралась. Дымовая машина (которую используют на каждом празднике в нашей психушке) создает мистическую атмосферу. Она притащила с собой вдобавок кучу личных вещей — такого количества китча я не видел с тех пор, как однажды случайно зашел в «Ксенокс»[45].

— Мадам Дездемонде, мне бы хотелось узнать, что уготовано мне судьбой в части учебного плана? — последние два слова я растягиваю таинственным шепотом, подыгрывая ей в этом спектакле.

— Нет, оракул не позволяет собой управлять, неверующий, имей терпение.

Я так и знал.

— Сначала оракул будет говорить о любви! Ты скоро ее встретишь! Возможно, даже уже встретил. Я чувствую. Влюбленная душа. Влюбленная душа художника — это потерянная душа. Настоящая любовь, истинная страсть. Ты будешь любить ее так, будто она спасла тебя, вытащив из глубин ада.

— Обалдеть! А может ли сказать оракул, как она выглядит? Такая информация была бы не лишней.

— Нет, разумеется, нет. Ну вот, связь прервалась…

Слава Богу, Изабель снова вернулась в мир живых и, улыбаясь, подмигивает мне сквозь вуаль.

— Твой учебный план уже отправлен. Четыре часа в неделю, в дальнейшем можно растянуть до восьми. Сперва надо попробовать, ты же сам сказал?

Это хорошее начало. Мне это по зубам. Возможно, она не такая уж дура, как я предполагал.

Стоит мне выйти из палатки, как меня тут же сменяет Херре. Патологический врун может взять здесь пару уроков. Вот только не повредит ли это его лечению — впрочем, пусть об этом судит доктор-неумейка. А вот и он. Он тоже направляется к палатке Изабель.

Гровер и Франк ждут меня около «бесшумной дискотеки», лучшего развлечения «Парада». На размеченной площадке в саду человек двадцать энергично двигаются в такт различных музыкальных стилей. У каждого танцора свой mp3-плеер и наушники. Кто-то танцует под тяжелый металл, кто-то под соул. Удовольствие для участников, а для публики — зрелищный, всегда живой спектакль.

— У бисквитного монстра есть чувство ритма! — говорит Франк.

Гровер стоит в круге, слившись с музыкой. Минуты через четыре мне надоедает смотреть на Гровера, и мы призываем его продолжить прогулку. Но Гровер жестом дает нам понять, что остается танцевать. Это его пристрастие. К ограниченному пространству, где у каждого есть право на собственный мир. Мы с Франком шагаем дальше.

Учитель музыки бренчит на испанской гитаре для большой группы слушателей. Не слишком ли много средиземноморской страсти для человека с гаагским акцентом?

Инструктор нашей группы в костюме «Зорро» колесит на двухэтажном велосипеде, который он соорудил из двух велосипедных рам. Возвышаясь над толпой, на каждом повороте он кричит: «Оле!»

Двое здоровенных охранников приклеились друг к дружке скотчем и разгуливают по саду наподобие трехногого чудовища Франкенштейна.

Клянусь, иногда мне кажется, что я попал в сумасшедший дом.

На большой сцене в десять часов начинается финальное представление. Мы с Франком подсаживаемся к Гроверу, который занял нам два места на четвертом ряду. Уже стемнело, и развешенные повсюду красочные лампионы создают потрясающую атмосферу. Львиную долю публики составляют сотрудники больницы, поскольку действо предназначено отнюдь не для всех пациентов. Большинство из них предпочитает сейчас уткнуться в телевизор.

Главный театральный номер называется «Перевернутая Радуга». В нем задействованы почти все групповые инструкторы, в том числе и наша Марика.

Когда все расселись и затихли, из звуковой аппаратуры доносится панический шум. Рассказчик поясняет:

— В психиатрической больнице специального типа с интенсивным наблюдением «Радуга» наступила колдовская ночь. Разразилась необыкновенная гроза. Полил необыкновенный дождь, а когда он необыкновенным образом кончился, «Радуга» оказалась перевернутой вверх тормашками.

На экране проецируется перевернутая радуга.

— Пациенты перестали быть пациентами. Сотрудники… перестали быть сотрудниками. Воцарился хаос.

В последующие полтора часа на сцене разыгрываются скетчи, один смешнее другого. Пародии на сотрудников и самых известных пациентов больницы. Гровер изображен в виде зубной феи, Смюлдерс аутистом со страстью к коллекционированию (знали бы они!), а доктор Мандерс безнадежным пациентом, уже тринадцать лет отбывающим свой срок в больнице. И вдруг я замечаю Марику.

Все свои роли она играет с невероятной страстью. Ее смех заразителен, трогателен и нежен одновременно. Меня сводят с ума ее пленительные кукольные щечки с ямочками, как у хомяка, и мокрые черные кудряшки на вспотевшем лбу. Мне нравится родимое пятно на ее шее, которое больше всего на свете мне сейчас хотелось бы поцеловать.

Я думаю о Марике вне сцены. Вне работы. Я чувствую, как мое сердце пускается в пляс. Я чувствую себя пойманным в сети. Я нервничаю. И начинаю что-то шептать Гроверу, но Гровер говорит «тсс», и я затыкаюсь. Что мне делать?

Выступление завершается громким выстрелом конфетти, а публике раздают карточки. Уставшая, но Боже, до чего прекрасная, Марика берет слово:

— Дорогие друзья! Спасибо, спасибо вам. Вы были удивительны.

Следуют оглушительные аплодисменты. Во всяком случае… я хлопаю изо всех сил.

— Но мы вас пока не отпускаем. Вам только что раздали карточки, и сейчас вы еще получите карандаши. Мы приглашаем вас вместе с нами поразмышлять о перевернутой «Радуге». На лицевой стороне, которую вы вольны выбрать сами, напишите слово, характеризующее ваше любимое занятие в жизни на данный момент. А на оборотной стороне свое самое сокровенное желание. Потом мы соберем все записки в эту бочку для дождевой воды. А ночью, пожалуйста, подумайте, об этом еще раз: не хотели бы вы поменять лицевую сторону вашей записки на оборотную.

Начинается музыка, и всем раздают карандаши. Гровер на одной стороне записывает «гребная лодка», на другой — «синий». Либо он опять ни черта не понял, либо он чудовищно циничен. С Гровером никогда не знаешь наверняка. Я лихорадочно смотрю на сцену в поисках Марики. Хочу поделиться с ней впечатлениями. Хочу сказать ей, как бесподобно она играла. Но ее нигде нет. Когда спустя десять минут я возвращаюсь к Франку, он беседует с каким-то инструктором. Я спрашиваю его, не видел ли он Марику.

— Марика ушла. Ей пришлось торопиться, чтобы успеть на электричку.

Франк и инструктор продолжают разговор, я же беру со стула карандаш и пишу «курение», а на другой стороне — «поцелуй от Марики».

Странно и невероятно, что кто-то может ежесекундно занимать все твои мысли. Чем бы я ни занимался, я постоянно думаю о Марике. Идиот! Смешно, но это правда. Я чувствую себя подростком, что для меня тоже в новинку. Мне уже перевалило за тридцать, но я впервые влюблен. Это, разумеется, нереально. Я не питаю иллюзий, что она и я когда-нибудь будем вместе. Это невозможно, но само чувство упоительно.

Так уж ли невозможно… Романов между пациентами и сотрудниками не счесть. Сколько их было в одной только нашей больнице! Чаще всего это были невообразимые психопаты, которым парочкой впечатляющих историй удавалось заманить в постель стажерок. Одна медсестра так сильно влюбилась, что попыталась помочь бежать своему принцу. Ей надо было лишь открыть для него дверь, что она и сделала. Медсестра ждала его дома, но тот сбежал и — поминай как звали.

Однако у меня нет ни малейшего шанса завоевать сердце Марики, и, к счастью, я отдаю себе в этом отчет. Я счастлив уже потому, что в состоянии испытывать к кому-то чувства. Я замечаю, что не отхожу от нее ни на шаг, и стараюсь обратить на себя ее внимание. Но будущего у нас нет. В крайнем случае только после того, как у меня самого наметится будущее.

На принудительном лечение в психушке досье каждого пациента раз в два года подвергается оценке. Наблюдается ли прогресс в лечении, представляешь ли ты еще опасность для общества, имеется ли риск рецидива и всякое такое. Моя первая оценка была исключительно формальной. Лечение безрезультатно, определить риск рецидива невозможно, два года за то, что я совершил, слишком короткий срок. Вот мне его и продлили.

Предстоящей осенью мое досье снова будут рассматривать, и впервые за все это время мне кажется, что дело сдвинулось с мертвой точки. После того как я разобрался сам с собой, я стал лучше себя чувствовать, и я действительно верю, что у меня есть шанс выйти на свободу.

Я отправляюсь на вторую беседу с доктором Мандерсом и доктором-неумейкой. Сегодня мы поговорим о том, как прошли терапевтические сеансы с доктором-неумейкой, и попробуем сформулировать ответы на поставленные ключевые вопросы. Остаток дня я свободен. Я взял выходной (у нас здесь все как в настоящем мире). Порисую, займусь муравьями и помечтаю о Марике.

Доктор Мандерс поднимается с места, чтобы пожать мне руку, когда я вхожу в кабинет. Чем ставит доктора-неумейку в неловкое положение, ведь теперь ему придется сделать то же самое. Перегнувшись через стол, он изображает что-то вроде вялого рукопожатия. Выглядит это довольно неуклюже.

— Здравствуй, Беньямин. Проходи, садись, — говорит доктор Мандерс.

Чтобы произвести впечатление, я тоже прихватил с собой блокнот. Они записывают — я записываю. Этот блокнот дала мне Марика (она тогда уже была неотразима!) для ведения моих расходов.

— Мне любопытно послушать о ваших успехах и в особенности о твоих, Беньямин. Патрик, может, ты вкратце расскажешь, как идут дела.

— С радостью. Сразу начну с плюсов: мы придерживаемся установленного графика и уже видим, как всплывают на поверхность некоторые важные выводы.

Никак не могу привыкнуть к их психиатрическому жаргону. Выводы, всплывающие на поверхность. Как это понимать? Есть еще выводы, идущие ко дну? На всякий случай я записываю эту фразу в блокнот Марики.

— Мы подробно обсуждали ключевые вопросы и даже попытались найти на них ответы. Будет лучше, если Беньямин сам об этом расскажет.

Доктор-неумейка обращается ко мне:

— Подай мне знак, если тебе понадобится моя помощь.

Мой выход. Коротко, но ясно изложить то, что доктор Мандерс жаждет услышать. Следуя домашней заготовке. «Мотор!»

— Я жил бессодержательной жизнью. У меня не было ни желаний, ни целей, ни направления, ни структуры. Но самое главное, у меня не было в этом ни малейшей потребности. Я идеализировал свою пустую жизнь и прославлял ее еще более бесполезными вещами, такими, как алкоголь и наркотики.

Я погрузился в вакуум. Как в космос. Пустота вокруг заставляла меня нащупывать собственные границы. И чем чаще я их переступал, тем призрачнее они становились. Вакуум разрастался и превращался в бескрайнюю вселенную.

Доктор Мандерс энергично кивает по ходу моего повествования. Когда я прерываюсь, он спрашивает:

— А вы обсуждали источник этой, гмм… безграничности?

Теперь слово берет доктор-неумейка. Что касается анализа моей жизни, мы представляем собой сыгранное трио. Может, нам стоит надеть майки с подобающим текстом. «We’re with stupid»[46] или что-нибудь в этом духе.

— Источник кроется в некоторых искаженных идеях из прошлого. Беньямин не был обделен талантами и возможностями. Постоянное изобилие наложило негативный отпечаток на его мировоззрение.

Ах, как красиво, и эту фразу я заношу в блокнот моей прекрасной Марики.

— Совершенно очевидно, что ему недоставало целей и структуры, но самое главное: ему не хватало желания интегрировать их в свою жизнь. Нарциссическое расстройство личности усугубило проблему. История его жизни является наглядным примером гибельного сценария поколения прагматиков.

— Понятно, — доктор Мандерс снова на некоторое время заполняет кабинет своим спокойствием. — Хороший анализ, Патрик. Пожалуйста, включи его в письменный отчет. А как это подействовало на тебя, Беньямин? Как ты справлялся со всем этим в последнее время?

— Для меня многое прояснилось. Сначала мне было тяжело и страшно, но потом я многое осознал (возможен ли какой-то другой ответ?).

— В таком случае пора сделать следующий шаг. (Вот что я хотел услышать, и держу ручку наготове.)

— Мы должны наметить маршрут. Маршрут в будущее. Этим вы и займетесь в ближайшее время, если не возражаете. Что означают приобретенные знания для твоей будущей жизни, Беньямин, и какие практические условия важны для конечной цели: твоего безопасного возвращения в общество.

Я ликую. Меня собираются вернуть в общество! Другими словами, если я не наломаю дров, этой осенью они не станут продлевать мне срок!

Мой день уже ничто не испортит. Я крепко пожимаю руки господам докторам и выбегаю из кабинета. Мне срочно надо с кем-то поделиться новостью. Но какой именно? Что я приступаю к новой фазе лечебного плана? Не слишком интересно. Да и кому мне рассказать? Марике? Но для нее я меньше всего хочу быть пациентом. И вот я праздную свой успех, как и все предыдущие мини-успехи, наедине с самим собой и сигаретой, которую выкуриваю в саду.

Перед обедом у меня остается немного времени для муравьев. У них сегодня тоже врачебный день. Пора проверить их здоровье. Но как определить, здорово ли общество? Обычно бывает наоборот — общество ставит мне диагноз. Лучше всего взять инструкцию.

Звучит логично. Доктор Мандерс уже говорил об этом. О дорогах в будущее. Мои муравьи тоже трудятся над своими жизненными путями — на это я, по крайней мере, надеюсь. Но на всякий случай делаю эскиз их ходов в своем блокноте.

Я медленно возвращаюсь в гостиную. Я не единственный, у кого сегодня выходной. Гровер сидит в гостиной в ожидании велосипедной прогулки вдоль реки Фехт. Рядом с ним за большим столом у окна примостилась Марика. Они сортируют карточки, собранные во время «Радужного парада».

— А, Бен, как прошла встреча с доктором? — Марика отодвигает стул, приглашая меня сесть рядом.

— Хорошо. Очень хорошо. Мы приближаемся к концу моего лечения, — говорю я как можно легкомысленнее и сразу перевожу разговор на другую тему. — Это желания из заключительного спектакля? Много?

— Сто четыре, — отвечает Гровер, который сегодня разговорчивее, чем обычно.

— Да, и среди них масса всего интересного. И смешного, — Марика берет стопку и зачитывает.

— Уроки плавания, чтобы уплыть в Данию. Еды, чтобы хватило всем в мире начиная с нашей группы. Новый нападающий для «Аякса». Мир на земле — попалось раз двадцать. Завод по производству яблочного сиропа. Гадальный шар.

Зачитывая эти откровения, Марика беззвучно смеется плечами и головой. Смешно, конечно, но вообще-то скорее печально. Кто-то мечтает о заводе по производству яблочного сиропа, но шанс на то, что его мечта когда-нибудь сбудется, ничтожно мал.

— Теперь нам нужно постараться исполнить все эти желания, — размышляю я вслух. Окончательное физическое воплощение даже не столь важно. А вот чуточка внимания порой творит чудеса. — Придумал! — вскрикиваю я, сам поражаясь звучности своего голоса. — Я исполню эти желания! Я их нарисую!

Передо мной две недоумевающие физиономии.

— Если вы дадите мне карточки, я нарисую все изложенные на них желания. Картины я разбросаю по всей больнице, так что каждый сможет найти свою. Он повесит ее у себя в комнате и будет постоянно вспоминать о своем желании.

— Потрясающе! — увлеченно восклицает Марика. — И тогда никто не будет считать, что его желание неосуществимо. И будет думать о нашем шоу. Гениальная идея!

На последних словах она обнимает меня и целует в щеку.

Тут ко мне подваливает Гровер и, чтобы нарушить очарование момента, спрашивает:

— Сыграем в настольный теннис?

Велосипедная прогулка вдоль реки Фехт — прогулка не для всех. В ней разрешается участвовать только стабильным пациентам, не представляющим опасности для общества. Совещания по отбору кандидатов затягиваются порой на месяцы. Если в досье пациента зафиксировано преступление на сексуальной почве, то такая прогулка ему не светит. А в нашей больнице подобных пациентов подавляющее большинство.

Дело не столько в самих велосипедах и любовании окрестностями. Гровер, по-моему, вообще ненавидит этот двухколесный вид транспорта. Дело в том, что в намеченном живописном маршруте фигурирует улица Зандпад — красный квартал Утрехта. У въезда в город на реке пришвартованы жилые баржи. Кишащие проститутками. На любой вкус. Так, во всяком случае, кажется мне, поскольку эти вкусы всегда подолгу смакуются по окончании прогулки.

Разумеется, что это секрет Полишинеля. Сопровождающие пациентов инструкторы просто на время выходят из игры. Они понимают, что их подопечные тоже люди. Для долгосрочников, типа Гровера, это единственный шанс на секс, если в больнице никто не подвернулся. А пациенты, готовящиеся к выписке, могут заняться сексом в контролируемой среде.

Сам я не любитель борделей. Есть в этом что-то тягостное. Я уже сейчас сочувствую той девушке, которая сегодня ляжет под Гровера. Она наверняка не так представляла себе свое будущее. Может, я и неправ, но, скорее всего, мечтала она не об этом. Не в укор Гроверу будет сказано.

— Сегодня еду на велосипеде на Фехт, — наконец изрекает Гровер.

— На рыбалку? — если он иногда позволяет себе придуриваться, то мне тоже можно.

— На рыбалку? Нет, на велосипеде. На велосипеде к девушкам!

Я уже жалею, что открыл рот, но вопрос вырывается прежде, чем я успеваю опомниться:

— А как все это происходит, Гровер? Вы соблюдаете очередность? Или рвете когти одновременно к разным?

— Мы подъезжаем к баржам. Я выбираю девушку первым. У меня первый номер. Потом остальные. Потом мы катаемся на велосипедах, съедаем картошку фри. Иногда еще и шоколадные вафли. И снова подъезжаем к баржам. И делаем это еще раз. И тогда первый номер выбирает последним. Потом возвращаемся домой. Мы даже успеем сыграть с тобой после в пинг-понг.

Секс и шоколадные вафли. Основные жизненные потребности. Гровера зовут инструкторы по велосипедной прогулке, и я поднимаю за него два больших пальца.

Остаток дня я собираюсь посвятить своему проекту желаний. В любительском ателье Изабель опять ни души. Я подхожу к белому полотну и бросаю взгляд на Изабель. «Ателье в твоем полном распоряжении», — жестикулирует она, и я приступаю к работе. Первая карточка Гровера. Поскольку я не могу придумать подходящие ситуации для «синего» и «гребной лодки», я решаю изобразить синюю гребную лодку. Особое внимание я уделяю фону, что мне совсем несвойственно. Я никогда не интересовался природой, но в последнее время все чаще ловлю себя на мысли, что она меня завораживает: я готов подолгу смотреть на пруд из окна, любоваться тем, как дождевые капли касаются поверхности воды, какие следы они оставляют, что приводят в движение и так далее. И много всего такого, захватывающего дух. Почему, например, можно не отрываясь глядеть на огонь или на океан?

По-моему, это как-то связано с гармонией. Человечеству стало тесно в изначально занимаемой им экологической нише. Вместо того чтобы приспосабливаться самим, мы приспосабливаем под себя природу. И все же подсознательно мы считаем себя частью природного цикла. Нас задевает за живое история, созвучная нашему мироощущению. Или совершенное музыкальное произведение. Или картина, излучающая неуловимую эмоцию. Мы интуитивно стремимся к первозданной гармонии, которую мы сами столь целенаправленно разрушали. Мы ищем подлинное вокруг нас. Гармонирующее с нашим душевным настроем. Эти мысли все чаще проносятся в моей голове, когда я хочу создать что-то новое.

Через час на моем холсте появляется синяя гребная лодка. Причудливая и спокойная, как сам Гровер. Если бы Гровер был гребной лодкой, он был бы именно такой гребной лодкой. Изабель пока не догоняет. Может, синий просто не ее цвет.

— Очень красиво, Беньямин. Красиво и умиротворенно, но, боюсь, что смысла я пока не улавливаю.

Я рассказываю ей, что собираюсь подарить каждому то, чего он желает, и что именно искусство способно осуществить неосуществимое. Своим пылом я надеюсь задеть одну из ее розовых струн. Но, похоже, случается невозможное. Изабель предвидит большие проблемы.

— Это прекрасная идея, просто чудесная, и она мне очень импонирует (я знал!), но я не в состоянии помочь тебе ее реализовать.

— Почему?

— Я не смогу заказать для тебя сотню полотен. Такое количество мне выделяют на четыре года. С лишним. Я уже не говорю о красках. Мой бюджет не потянет. Может, ты попробуешь рисовать акварелью на бумаге?

Я смотрю на нее так, будто меня, художника, только что изнасиловали.

— Или углем? Такие рисунки обычно всем нравятся.

Я продолжаю хмуриться.

— Или…. Придумала! Настенная роспись! В холле перед физкультурным залом только что побелили одну стену. Скукотища! Если я попробую договориться, чтобы ты ее раскрасил, ты возьмешься?

— Настенный коллаж желаний, — размышляю я вслух. — Еще лучше! Отличная альтернатива! Ты договоришься? Тогда я сразу приступаю к эскизам!

Похоже, я страдаю синдромом Туретта, поскольку из моих уст непроизвольно изливается столько энтузиазма, что я и сам в шоке.

Судя по всему, мой энтузиазм заразен, поскольку Изабель принимается меня обнимать. Она делает все, чтобы поставить меня в неудобное положение. Ее объятия слишком крепкие и немного затянутые. В конце концов она тоже, по-видимому, проникается неловкостью ситуации:

— Хорошо, я прямо сейчас схожу в административное крыло и заброшу удочку. Удачи и до скорого. Пока!

Всю вторую половину дня я работаю с самоклеющимися листочками и фломастерами фирмы «Штадлер». Я отобрал темы для настенного коллажа и переставляю их до тех пор, пока они не образуют законченный сюжет. Пока что это лишь ключевые слова, на следующем этапе я набросаю эскизы. Фон я уже придумал. Фоном будет наш сад, но без ограничивающих его стен. Фон должен символизировать свободу. Желания, идеи и надежда ведут к свободе.

Изабель возвращается лишь в половине пятого.

— Ателье закрывается, приходи завтра, — напевает она. — Я полдня потратила на переговоры, и, по-моему, разрешение у нас в кармане. Мы еще должны получить его официально, но все загорелись этой идеей. Так что можешь идти мерить стену. Дело в шляпе.

По дороге в группу я намеренно делаю круг, чтобы пройти мимо физкультурного зала. Стена гигантская, и я уже представляю, как она будет выглядеть. Не могу дождаться, чтобы начать ее расписывать.

Пересекая сад, я натыкаюсь на Гровера, Херре и Франка. Мне не надо гадать, о чем они беседуют.

— Привет, Гровер, как рыбалка? — поддразниваю его я.

— Рыбалка? Нет, дружище, я был на лодках. У девушек.

— Он был у проституток, — Херре пугается собственных слов, но секунду спустя снова радостно скалится.

— Правда? Ну и как все прошло?

— Прекрасно. Все прошло хорошо. И даже два раза. А в перерыве я успел съесть шоколадную вафлю, — во весь рот улыбается Гровер.

— Что? — не выдерживает Франк. — Ты в один день умудрился трахнуть двух соблазнительных профессионалок, а своим престарелым дружкам талдычишь тут о какой-то несчастной шоколадной вафле! Ты что, совсем с катушек съехал? Мы хотим услышать детали, Гровер! Ставлю булочку за все детали. Нет, булочку за каждую деталь. Я хочу знать все. До мельчайших подробностей. И пожалуйста, говори помедленнее, чтобы я мог одновременно создать в своей голове усовершенствованную версию.

Франк устраивается поудобнее. Он откидывается назад и закрывает глаза. Меня не интересуют эти пикантные подробности. Я представляю себе лишь пускающего слюни Гровера с головой, похожей на вантуз, на девушке, которая может отделиться от своего тела, если станет совсем невмоготу. Раньше я бы активировал свой дефлекторный щит. Сейчас я вынимаю свой блокнот. Наслаждаясь солнцем, окружением и возней вокруг меня, я погружаюсь в собственный кадр, в собственную картинку.

Вечером в компании Юрия, Марики и другого инструктора я иду в супермаркет. Юрий неистовствует. Он овладевает тележкой, списком продуктов и галопом мчится к прилавкам. Я больше не испытываю неловкости в «С1000». Теперь я не боюсь быть частью этой толпы, этого муравейника. По сути, всё и все здесь одинаковы. Потребляющие и переваривающие одну и ту же пищу организмы со схожими основными потребностями. Лишь в движущих силах этих потребностей прослеживаются еле заметные нюансы. Мотивы, желания, страсти, убеждения.

Поэтому нет ничего страшного в том, что каждому здесь стараются угодить персональным томатным соусом, и я не против изучить все предлагаемые сорта, так что я снова беру с полки четыре разные упаковки и бросаю их в тележку проносящемуся мимо Юрию.

Недавно нам читали лекцию об аутизме. В «Радуге» многие страдают этим недугом. Нам все объяснили. Аутисту трудно перемещаться в своем окружении. Наверное, это означает, что он неспособен увидеть мельчайшие отличия между людьми. Юрий не воспринимает поход в супермаркет как социальный вызов, для него это просто поставленная задача, выполнение которой можно потом отметить галочкой. Томатный соус как томатный соус.

Пока мы медленно (за исключением Юрия) плетемся к кассе, я посвящаю Марику и другого инструктора в свои планы по настенной росписи.

— Превосходная идея, — говорит Марика. — Идеально вписывается в философию «Радуги». Это станет нашим общим достоянием. Ужасно хочется увидеть конечный результат. Когда ты думаешь завершить?

К счастью, внимание другого инструктора поглощено скачущим Юрием, который пытается подпихнуть вперед продукты покупательницы, стоящей в очереди перед нами. По его мнению, они недостаточно быстро движутся по конвейерной ленте. Женщина сердито оборачивается:

— Успокойтесь, молодой человек. И до вас дойдет очередь.

Юрий пугается и хватается за пустую тележку.

Марика тем временем наклоняется ко мне и полушепотом спрашивает:

— Ну как, ты уже бросил курить?

«I’m walking on sunshine, oooh wooooooooooh!»[47] Хоть я и перекрикиваю свой радиобудильник, из нас получился бы неплохой дуэт для программы «Idols»[48]. Лучшей песни для пробуждения не найти. Вдобавок она вполне созвучна сегодняшней пятнице.

Сегодня в «Радуге» очередной тематический день: «Здоровый дух в здоровом теле». Все утренние мероприятия носят религиозный оттенок. В больнице проходят службы, семинары по буддизму, сеансы магии, курсы гадания на картах Таро. Приобретенные духовные навыки пациенты могут применить на практике уже во второй половине дня во время занятий спортом. Их приглашают сыграть в гандбол или мини-футбол в физкультурном зале, баскетбол или пинг-понг в саду, петанк для тех, кто не любит бегать, и водный волейбол в бассейне. Настоящие каникулы для всей нашей больничной семьи!

Для укрепления сплоченности уже на старте все двести пятьдесят пациентов и сопровождающий их персонал завтракают в саду. Что-то типа пикника, только за раскладными столиками. Осенний день обещает быть чудесным, но это обещание подразумевает довольно прохладное утро. Голубое небо и роса на земле окунают в воспоминания о первом дне в школьном лагере. И судя по тому, как ведут себя пациенты, не только меня.

Херре уже облачился в спортивный костюм и похож на господина «Ничего не знаю» из популярной детской телевикторины. Между столиками он перекидывается в футбол с Франком и другими спортивными идиотами. Естественно, это плохо кончается и лишний раз доказывает, почему я терпеть не могу спорт. Там все только и делают, что рвутся оказаться в центре внимания. В спорте я полный бездарь, и потому лет двадцать назад решил для себя, что спорт — для идиотов.

Ничто не испортит моего настроения, ведь сегодня у меня особенный день. Около месяца я работал над настенным коллажем и вчера его закончил. Я не люблю хвастаться и не отважусь встать на место критика, но, по-моему, это лучшее мое произведение. Композиция, тема, сочетание цветов и линий — я всем доволен. Сегодня доктор Мандерс официально откроет мою настенную роспись. Открытие предназначено не для всех (коридор слишком узок, да и не каждому это интересно). В присутствии нашей группы, некоторых инструкторов, сотрудников и охранников доктор Мандерс перережет ленточку или что-то в таком духе. Мне любопытно. Но самое главное — я осуществил проект, которым горжусь.

Вдруг в меня (в кого же еще?) с силой запуливают футбольным мячом. По-моему, намеренно, чтобы тем самым дать понять, кто здесь изгой. Всем, кто не умеет играть в футбол, — грязное клеймо футбольным мячом на белой майке. Самое неприятное, что пострадавший должен еще и отшвырнуть мяч обратно. Пытаясь справиться с мячом, я задеваю скамейку, на которую только что поставили стопку тарелок. Из этого дурацкого положения меня спасает охранник, отзывающий меня в сторонку. Я ему благодарен.

— Хороший удар, Бен.

Очень смешно, отъявленный футбольный хулиган, думаю я, стараясь не сердиться, и киваю.

— У меня для тебя послание.

Он протягивает мне конверт и, развернув свое широкоплечее тело примата, с показной прытью трусит к группе футболистов.

Только один человек способен распространять свои записки в закрытых конвертах. Стоит мне бросить взгляд на подпись, как мои подозрения оправдываются.

Коротко, ясно и официально. Что ему еще от меня надо? В мыслях проносятся всевозможные устрашающие сценарии. Он отказывается от нашего уговора. Он решил помешать моему выздоровлению. Он меня боится. Я для него слишком серьезный риск. Он хочет от меня большего.

Совершенно очевидно, что этот человек воспринимает меня как угрозу. Отчасти виной тому он сам, отчасти инициированная мною конфронтация. Наверное, я был слишком напорист, но другого выбора у меня не было. Следует показать Смюлдерсу, что я для него не опасен. Он должен увидеть во мне добряка, которого без проблем можно отпустить на свободу. Мне надо перевоплотиться в подобие смешливого Херре и убедить Смюлдерса в искренности моих благих намерений.

Во время завтрака я сажусь напротив Херре. От этого парня и впрямь не исходит ничего враждебного. Психопат, патологический враль и убийца, но он как нельзя лучше соответствует образу «добряка». Его манера намазывать хлеб арахисовым маслом. С неуемной жадностью откусанный кусок. И вслед за этим идеально исполненная глуповатая улыбка. Задаваемые им вопросы, модуляция голоса, мимика — все гармонирует с тем, что он хотел бы внушить собеседнику: «Я пришел с миром. Ты будешь моим другом?»

После завтрака до программы мероприятий остается еще тридцать минут. Моя программа начинается с открытия настенной росписи, и, поскольку Херре мой одногруппник, ему тоже полагается там присутствовать. Мне нечего терять, и я беру быка за рога:

— Херре, у нас в запасе еще полчаса. Я хотел бы кое о чем тебя спросить. Можно потолковать с тобой с глазу на глаз?

Прихватив по чашке кофе, мы садимся на лавочку в углу сада. Я пру напролом:

— Херре, не знаю почему, но я завидую тому, какое впечатление ты производишь на людей. Ты кажешься таким спокойным, благожелательным, открытым, веселым. Ты все время смеешься и буквально со всеми находишь общий язык. Но ведь в жизни так не бывает. Не пойми меня превратно, но ведь у каждого человека иногда возникает хоть капля неприязни к другому. Согласен? Всех нас иногда захлестывают эмоции. Как ты с ними справляешься? Что у тебя за секрет? Как тебе удается оставаться жизнерадостным и дружелюбным в любой ситуации? Как это возможно беспрестанно улыбаться?

В ответ Херре конечно же смеется. Чуть дольше, чем обычно. Я не сдаюсь и смеюсь вместе с ним. После короткой паузы он слегка наклоняется вперед. Упираясь локтями в колени, он скрещивает пальцы под подбородком, как бы в раздумье.

— О’кей, я понял твой вопрос. Я тебе помогу. Сейчас все объясню.

Передо мной вдруг совершенно иной Херре. Он преисполнен решимости взять на себя роль старшего товарища, и мне любопытно, что он сейчас скажет.

— Первое и самое важное, что нужно осознать, — всегда есть кто-то лучше и добрее тебя. Это данность. В той же комнате, в том же городе, провинции, на той же планете, не важно. Этот кто-то, без сомнения, есть. Он существует.

И этот кто-то сразу поймет, что ты стараешься казаться тем, кем не являешься на самом деле. Поэтому никогда никого не строй из себя. Жалкое зрелище. Уж лучше выглядеть серой мышкой, если это поможет другому человеку почувствовать свое превосходство. С этого момента терять уже нечего. Зато есть что приобрести. Вот ты и смеешься — невинно, обезоруживающе, без задней мысли, искренне и неподдельно. Помимо смеха существуют сотни других способов: можно заикаться, спотыкаться, прихлебывать. Делать все, что выдает в тебе человеческое. Но это работает только тогда, когда действительно веришь, что рядом есть кто-то лучше тебя.

Херре улыбается обворожительной, но скромной улыбкой. Он поднимается с места и оставляет меня в полной растерянности. Кто бы мог подумать? Что фризская рабочая лошадь научит меня искусству общения? Все им сказанное звучит настолько естественно, что я тут же решаю опробовать его теорию на практике. Это будет непросто — ведь я вот-вот окажусь у всех на виду, — но зато смогу всласть наулыбаться.

На открытии стены присутствуют все больничные шишки, за исключением Смюлдерса. Они рассматривают и обсуждают мою работу. Гровер гордо демонстрирует Марике синюю гребную лодку. Оригинал, единственное желание, которое я смог перенести на холст, висит в его комнате. Марика любуется моей версией мира на земле. Гаргамель и смурфы[49], обнимающие друг друга, Бэтмэн и Джокер, распивающие капучино во французском кафе. Сюжет пусть и не совсем вневременной, но зато нейтральный, в духе больницы. Степенный доктор Мандерс взывает к тишине. С благодарностью на лице он берет слово. Говорит он медленно, и, похоже, произносить речи ему не в диковинку.

— Я немного загораживаю. Иначе не получается. Это грандиозное произведение искусства. Это прекрасное произведение искусства. Исполненное одним из наших талантливейших жильцов… Беньямином Крёйзе. (Неминуемые аплодисменты и неминуемое чувство неловкости.) Но это отнюдь не сольный проект, правда же, Беньямин? (Смех! Кивание!) Это проект всей больницы — именно поэтому он такой особенный. Эта роспись отражает надежды и желания пациентов и сотрудников. Заветные желания реальных людей, собранные во время заключительного представления «Радужного парада». Ваши искренние желания делают это творение неповторимым. Желания как кирпичи пирамиды, вместе составляющие потрясающее единое целое. Беньямин это увидел. Он великолепно отразил намерения нашей больницы и смог проникнуть в сердца людей, которые здесь живут и работают. Ведь именно люди определяют это уникальное сообщество, а не наоборот.

Настенная роспись и приветственная речь вызывают шквал аплодисментов. Меня похлопывают по плечам и осыпают комплиментами. Доктор Мандерс вручает мне букет цветов, который я тут же отдаю Марике.

— Для нашей группы, — говорю я (неуклюжий дурак).

Изабель подходит меня обнять, а Херре улыбается мне на расстоянии и поднимает большой палец. Меня не так уж сильно напрягает все это внимание, но я рад, что программа не затягивается. Первые семинары начинаются уже через пару минут, и это значит, что мне пора на «молитвенное собрание».

В больнице представлены вероисповедания на любой вкус. Хочешь быть католиком — пожалуйста, протестантом — милости просим! Сколько твоей душе угодно. К нашим услугам пастор и священник на полставки. Приходящий имам и виртуальная синагога. Большой буддистский храм для медитации с отделением для индуистов, а также общее помещение для тех, кто не прочь поразмышлять о смысле жизни. Всеми представленными религиями заправляет теолог Яп. Он руководит сегодняшними мероприятиями и следит за тем, чтобы народ равномерно распределялся по семинарам.

Вниманию пациентов и сотрудников больницы предлагаются две лекции. Лекция «Религиозные службы» об авраамических религиях, и лекция «Медитация», затрагивающая, в частности, все восточные виды ладана. На два вкуса, так сказать: классический и с добавлением паприки.

Яп изо всех сил старается донести до публики, что, несмотря на различия, все люди равны. Любой Бог достоин уважения, религия — это «ценный опыт», и каждый человек имеет право на истину.

Это его любимый конек. Он утверждает, что есть истина, способная помочь тебе прожить жизнь. Я не согласен. Может, она и в самом деле существует, эта истина, но почему же тогда мы, люди — я или тот умнейший и добрейший человек из умозаключения Херре — до сих пор не поняли, в чем ее суть. И если мы не смогли докопаться до этой истины, значит, ее нет. Так я думаю.

Люди предприняли множество попыток, чтобы найти объяснения главным жизненным вопросам. Однако все эти теории, будь то Библия, Коран или какая-нибудь научная публикация, — сущий вздор. Мы неспособны постигнуть истину. Даже если тебе удалось аргументировать вывод о том, кто или что первично: Создатель или Большой взрыв, все равно вопрос, кто или что им предшествовало, остается открытым. Кто вылепил этого Создателя и кто организовал этот Взрыв?

Как бы то ни было, одно несомненно: мы будем неустанно продолжать искать новые, более правдоподобные истины. Мы изобретательная и трудолюбивая раса. Это и делает нас великими. Мы новаторы. Мы постоянно себя совершенствуем. Мы растем над собой и потому еще существуем. Возможно, как раз из-за того, что нас мучает все тот же насущный вопрос: что было до?

А что, если это и есть единственная истина: наше стремление ее познать?

Значит, с таким же успехом можно сказать, что все истинно, и тогда мне все-таки придется согласиться с Япом. Все истинно в равной степени, и если какая-то истина способна тебе помочь — на здоровье. Пусть победит благотворнейшая.

Вообще-то Библия, Коран или Тора — это лишь собрания народных мудростей. Замечательно. Истории, прошедшие сквозь века и духоподъемные для стольких людей, наверняка таят в себе зерно истины. Но разом объявлять эти книги священными… это, на мой взгляд, претенциозная чушь. Чем они ценнее отрывного календаря с пословицами и поговорками? Коллекция древних мудростей, содержащих зерно истины, основанной на социологическом законе подчинения меньшинства большинству.

Когда Яп (перед большой аудиторией) и я (в своих мыслях) заканчиваем философствовать, наступает время семинаров. Изабель зазывает меня на свой курс по искусству гадания на картах Таро. И делает это не без тайного умысла: я оказываюсь единственным мужчиной среди ударившихся в эзотерику читательниц журнала «Либелле» в климактерическом периоде. В бесформенной одежде «то-ли-брючный-костюм-то-ли-платье-то-ли-кимоно» эти веганистки из административного отдела в восторге оттого, что я, в моем возрасте, интересуюсь астрологией, и Изабель объясняет это тем, что я «художник».

Каждый вытаскивает произвольную карту. Мне сразу везет: я достаю карту с изображением куклы в шутовском костюме. «Шут», гласит карта.

Изабель просит каждого из нас подумать о своей карте. Значение карты нам неизвестно, но мы можем попытаться его разгадать. Открыто и честно. Надо лишь постараться сочинить убедительную историю. Пусть победит благотворная истина.

Я говорю, что шут — как раз то, что мне подходит, поскольку я, кажется, в этой группе случайный гость.

— На картинке он какой-то тщедушный, в кургузом сюртучке, с узелком на палочке и бубенчиками на башмаках, — рассказываю я с только что присвоенной улыбкой Херре, и, похоже, это производит впечатление. До конца семинара я чувствую себя в безопасности.

После того как все поделились своим видением, Изабель раскрывает значение каждой карты сообразно ее справочнику.

— «Шут» — это нулевая карта большого аркана (ага!), символизирующая изменение. Он знаменует новое начало или поворотный пункт. Значит, в ближайшее время тебя ждут важные перемены. Ты вступаешь в новую жизнь. Как тебе?

— Твое толкование гораздо интереснее моего. И если все это правда, я тут же приму веру Бога Таро, кем бы он ни был.

Группа начинающих медиумов смеется, а Изабель гладит меня по голове. Улыбка Херре работает, так что стоит подумать, как применить это оружие против Смюлдерса.

На совместный больничный ланч пациентов и сотрудников подают булочки с сыром. Проходя мимо доктора-неумейки, я бросаю ему:

— Как дела, док?

И тут же вспоминаю, что в последний раз, когда я задал ему этот вопрос, мы тоже встретились с ним здесь. Это было полгода назад, перед тем как Хаким потерял связь с реальностью.

— Привет, Бен. Иди сюда, у меня для тебя хорошие новости.

За прошедшие полгода я проникся симпатией к доктору-неумейке. Его кажущееся порой безразличие и занудство на самом деле компоненты его врачебного арсенала.

— Я вчера посовещался с коллегами, и мы решили, что пора приступить к новому этапу твоего лечения. Мы собираемся предпринять кое-какие шаги, необходимые для обустройства твоей жизни вне клиники.

Заковыристый врачебный жаргон уже давно не режет мне слух. Вот уже больше полугода я мечтал услышать эти слова. Мечта начинает сбываться.

— Только не обольщайся, не все так просто. Прежде всего необходимо подумать о том, кто будет тебя наблюдать. Поговорить о системе социальной поддержки. Я планирую связаться с твоими родителями, и мы подыщем тебе работу. Но начало положено — мы вступаем на новый этап. Поздравляю!

Я пожимаю руку доктору-неумейке и от души благодарю. Меня испугало лишь одно из перечисленных звеньев плана — мои родители. Я об этом не думал. Что надо будет с ними связываться. И все же положительная новость перевешивает. Родители — это лишь небольшое препятствие. Достигнув столь многого, справлюсь и с этим.

Есть что-то невообразимо комичное в том, как психиатрические пациенты играют в мини-футбол. Набери команду психопатов и аутистов, дай им футбольный мяч, определи противника и получишь гарантированный телевизионный хит. Рейнаут Урлеманс[50] может обратиться ко мне за подробной консультацией по составу команд.

Мы смотрим прямую трансляцию матча между командами «Защитники Радуги» и «Один метр пива, пожалуйста». Последнее название придумано Франком и его командой, в которой также играют Херре и Гровер. За нее я и болею. Вообще-то «команда» — это громко сказано. Мяч облепили две горстки игроков обеих команд минус два вратаря, прислонившихся к воротам. Они играют по системе 1-1-1-1-1-1 или что-то в этом роде, надо позвонить кому-нибудь и уточнить. Как только мяч оказывается у игрока, он, в зависимости от степени расстройства его личности, либо принимается со всей силой лупить по мячу куда попало, либо заносчиво отбегает в сторону, чтобы оттуда (попытаться) продемонстрировать разные трюки. Выкрикиваемые ругательства добавляют последнюю краску в этот спектакль.

Я сижу на скамье запасных, поскольку там оказалось свободное место и я больше ни во что не хотел играть. На всякий случай я надел спортивный костюм, но надеюсь, что он не пригодится. Мы выигрываем со счетом 1–0 благодаря Херре, который штрафным ударом через голову Гровера забивает мяч в ворота соперника. Гровер, у которого кровь течет носом, страшно зол на Херре, но, узнав, что он герой дня и его нос помог забить гол, тут же забывает обиду.

Следующее спортивное мероприятие — водный волейбол. «Радуге», одной из немногих психушек, посчастливилось иметь крытый бассейн. Ничего не подозревающий налогоплательщик бьется сейчас в припадке истерики, и, наверное, справедливо. Пусть утешится тем, что в нашем бассейне нет горок, волн, а регулятор температуры в джакузи постоянно ломается. Поскольку все верят моим словам о том, что плавать я не умею, мне вовсе необязательно снимать свой тренировочный костюм.

Впрочем, уметь плавать тоже необязательно — глубина бассейна не превышает полутора метров. Наша команда уже барахтается в воде, а я добровольно вызываюсь подавать мяч. Позже это оказывается самой трудной задачей на всем игровом поле. Каждый псих, получающий шанс ударить по мячу, делает это с неистовой силой и не целясь. Так что к перерыву я чувствую себя вконец обессиленным, намотав такое количество кругов вокруг бассейна.

Уже почти три часа, и у меня нет желания заявляться к Смюлдерсу вспотевшим и раскрасневшимся. Я прошу отвести меня в мою комнату. Захлопнув за собой дверь, я поворачиваюсь и застываю на месте. Я смотрю на свою муравьиную колонию и замечаю большую трещину по середине террариума. Судя по всему, совсем свежую, поскольку из трещины до сих пор струйкой на пол сыплется песок.

— На помощь!

Я только зря надрываю горло. Никто меня не слышит, да и чем они могут помочь? По образовавшейся на полу песочной горке судорожно снуют муравьи. Они охвачены такой же паникой, как и я?

Я поднимаю крышку террариума, падаю на колени и принимаюсь засыпать песок с муравьями обратно. Между тем песок продолжает утекать. Черт побери, я вычерпываю воду из дырявой лодки! Сначала надо заделать дырку! Я оглядываюсь кругом в поисках чего-нибудь подходящего: кусочка стекла или картона, чтобы устранить течь.

В конце концов на глаза попадается клейкая лента. Возле террариума валяется инструкция по использованию моего «AntRex Deluxe». Я приклеиваю ее скотчем на трещину. И несколько раз обматываю ленту вокруг коробки с муравьями. Песок и муравьев, которые еще находятся в поле моего зрения, я забрасываю обратно в террариум. После чего в изнеможении валюсь на кровать.

Тут же вспоминаю о свидании со Смюлдерсом. Бегу в душ. И только в душе до меня доходит, что я собрал далеко не всех муравьев. Несколько из них, как пить дать, сейчас разгуливают в отрыве от своей группы. По моей комнате. Вдали от своей королевы. Отрезанные от целостного организма, одни в чужом мире.

В приемной меня встречает тот же охранник, который передал мне утром записку от Смюлдерса.

— Молодец, ты как раз вовремя. Следуй за мной.

Служебный отсек пустует — все на спортивных мероприятиях. Даже секретарши Смюлдерса нет. Охранник трижды стучится в кабинет.

— Да, входите. Ага, молодой господин Крёйзе. Проходи, садись, — обращается Смюлдерс ко мне.

А потом говорит охраннику:

— Мы ненадолго. Так что если ты подождешь в приемной, то через десять минут сможешь отвести его обратно.

Я нервничаю. Не могу собраться с мыслями. Не могу успокоиться. Сгрызаю в кровь ноготь мизинца. Кладу мизинец в рот, отсасываю кровь и стараюсь вспомнить слова Херре. Смюлдерс сильнее в этой игре и выйдет из нее победителем. Мне это на руку. Ведь мой успех предопределен его победой.

— Хорошо. Ты наверняка знаешь, о чем мы должны сегодня побеседовать? — Смюлдерс шагает к своему глобусу со спиртными напитками, где в прошлый раз закончился наш разговор. Только не выпендривайся, убеждаю я сам себя.

— Да, о нашем уговоре, господин Смюлдерс. Уговор дороже денег! Если вы, конечно, не передумали, — на последнем предложении я слегка заикаюсь. Очень хорошо! Теперь очередь Смюлдерса.

— Да, уговор. В том числе. Ты идешь на поправку. Прогресс налицо! Я слышу, что тебя даже хотят выписать. И когда я это слышу, я все-таки немного беспокоюсь. Беспокоюсь о нашем соглашении. Станешь ли ты его придерживаться, когда выйдешь на свободу?

Ну вот. Я так и знал. Он сдрейфил. Он боится за свою шкуру. И сейчас все зависит от меня. Так же как и полгода назад. Надо постараться его убедить.

— Вообще-то я очень доволен нашим уговором. Он ускорил мое излечение. Впервые мне удалось освободиться от своего прошлого и сосредоточиться на будущем.

— Да, да, на будущем. А ты уже придумал, как вернуть свои деньги в этом будущем? — Смюлдерс стоит ко мне спиной со стаканом виски. Он смотрит в окно на сад. Наверное, сейчас моя команда играет там в петанк.

— Нет, я не хочу возвращать свои деньги. Это вообще не мои деньги. Я же не зря решил от них отказаться. Эти нелепые деньги были частью моего нелепого прошлого. Под этим прошлым подведена черта. Я от него отрекаюсь, — я сам немного пугаюсь такой тирады. Уж больно она откровенна.

— Ты решил от них отказаться?

— Да. (Взгляд лабрадора, едва заметное подергивание плечами.)

И снова кажется, что время остановилось. Смюлдерс хрустит костяшками пальцев и наконец отвечает.

— Ты прав. Это было твое решение. И думаю, лучшее.

Так это была просто уловка. Он лишь искал подтверждения. Он хотел внушить мне, что это мой выбор. Смюлдерс крепко держится в седле и никому не позволит себя оттуда сбросить. Сейчас он сидит еще прочнее. Вот что ему требовалось.

На столе лежит листок бумаги и ручка. Смюлдерс пододвигает их ко мне. Это, несомненно, документ, в котором я отказываюсь от денег. Я даже его не читаю. Ужасный шрифт, бланк тонкий, как пергамент. Меня тошнит, и я быстро ставлю свою подпись. И одновременно черту под своим прошлым. Все. Оставьте меня в покое. Теперь я хочу только вперед.

— Хорошо. Теперь поговорим о другом. Ты великолепно расписал стену. Я так понимаю, ты снова увлекся живописью?

— Да, господин Смюлдерс. Живопись — моя новая страсть.

— Прекрасно. Похвально уметь увлечения. Продолжай рисовать, мой мальчик, желаю тебе всяческих успехов в твоей дальнейшей жизни.

Его протянутая рука означает «поздравляю, спасибо за игру и всего наилучшего». Я с облегчением прощаюсь с самым страшным психиатрическим пациентом в моей жизни. В коридоре меня поджидает охранник.

— Пошли.

Чем скорее, тем лучше.

— Если поторопимся, то я еще успею сыграть в настольный теннис.

В саду вокруг теннисных столов сгрудились пациенты и сотрудники. Я тут же вспоминаю Метье и надеюсь, что это столпотворение не предвещает ничего дурного. Заслышав радостные вопли, я понимаю, что все в порядке, и подхожу ближе узнать о причине веселья.

По одну сторону стола размахивает ракеткой спортивный тренер нашей больницы. Этакий перекаченный «спортсмен Билли»[51], который раньше всегда был отличником по физкультуре, потом получил спортивное образование и теперь считает, что весь мир держится на спорте и спортивных достижениях. На нем майка без рукавов, а под мышками большие разводы от пота.

Его противником выступает Гровер. В своей майке-поло восьмидесятых годов и сочетающейся с ней бейсболкой «Daf-tracks»[52] он достоин персональной фотосессии. К тому же, сейчас за игровым столом он вытворяет чудеса. Новость мирового значения в нашем крошечном мирке.

Я протискиваюсь вперед и оказываюсь рядом с Франком. Я спрашиваю у него, какой счет.

— Невероятно! Наш бисквитный монстр — прирожденный теннисист! Режется, как Рафаэль Надаль. Ни одной ошибки! Топ-спин, слайс, слева, справа — уму непостижимо! Потрясающе! Прямо Форрест Гамп! Он непобедим! Ты знал?

Нет, я не знал. Гровер никогда не играл со мной на счет. И выдающихся способностей я у него не замечал. Но сейчас он показывает настоящий класс! Как будто сражается за последнюю булочку в мире. Спортивному тренеру он не по зубам, тот разбит наголову и сваливает свое поражение на солнце. Гровер принимает восторженные поздравления и продирается сквозь толпу, чтобы выкурить сигаретку на лавочке. Матч года расшевелил других любителей настольного тенниса, и вот уже следующая партия в самом разгаре.

Я в изумлении подсаживаюсь к Гроверу.

— Поздравляю. Я и не подозревал, что ты такой профи.

Гровер отвечает кивком головы и выдувает сигаретный дым чуть сильнее обычного.

— Но почему мы с тобой никогда не играли на счет?

Гровер пожимает плечами:

— Ты бы все равно проиграл.

— Ну и что?

— Ты бы проиграл и не захотел бы больше играть без счета. А когда мы играем без счета, мы оба в выигрыше.

— Знаешь, Гровер…

Гровер тушит сигарету и поднимает на меня глаза.

— Меня, возможно, скоро выпустят.

Он сжимает губы и сглатывает, медленно кивая в ответ.

— Я так и думал… это хорошо. Тебе не место взаперти. Тебя вообще не стоило здесь запирать.

Гровер неспешно поднимается, берет пинг-понговый мячик и подбрасывает его вверх. Мячик приземляется на моих коленях. Мы идем к освободившемуся теннисному столу. Чтобы сыграть без счета.

Из «Радуги» просто так не выпускают. Тебе разрешают покинуть больницу только при наличии «социальной сети поддержки». Это больничный термин, подразумевающий надежное окружение: друзей, родственников, на которых можно опереться. Люди, которые о тебе позаботятся, если ты снова свалишься в пропасть.

Друзей у меня нет. Во всяком случае, уже нет, ведь я отлично понимаю, что Грегор и Флип косвенно связаны с тем, кем я был во время совершения преступления. Когда-нибудь я к ним вернусь, но сближаться с ними, пожалуй, не стоит. Значит, остаются родители.

Вот почему я так плохо спал и беседую сейчас со своим отражением в зеркале. Сегодня я увижусь с родителями и страшно мандражирую по этому поводу. В последний раз я испытывал нечто похожее, когда сдавал экзамен по плаванию. В одежде, готовый прыгнуть на глубину[53]. Не знаю, отчего вдруг именно этот эпизод возник в моей голове, но я четко помню, как стоял там тогда. В неудобном облачении, продрогший, предпоследний в группе. Полный решимости выплыть во что бы то ни стало. Мои родители сидели на трибунах среди публики. Я не осмеливался на них смотреть. Я боялся, что завалю экзамен и разочарую их. Специально для этого события они купили мне одежду полегче, из синтетики.

Я уже давно не общался с родителями, и они ничего не знали о моем лечении. И о моем признании. Мне пришлось выложить им все по телефону. По-другому не получилось, мне ведь все равно надо было договориться с ними об этой встрече. Когда я в первый раз набрал их номер и никто не взял трубку, я почувствовал странное облегчение. И тут же позвонил снова. Если их не было дома, я мог бы оправдаться, что, мол, пытался дважды связаться с ними. Но в этот раз к телефону подошла мама. Заикаясь, я сбивчиво поведал ей обо всем. Положив трубку, я разрыдался от стыда. Мне беспредельно жаль мою мать. Внешняя оболочка любой истории для нее важнее содержания, и теперь у нее сын уголовник. К тому же насильник. Наркоман и психопат. Трудно представить себе, до чего же ей сейчас паршиво.

Доктор Мандерс и доктор-неумейка поддерживают мое предложение встретиться с родителями у них дома. Им любопытно взглянуть на частичку моего прошлого, да и родители будут чувствовать себя не так скованно. Слава Богу! Меня трясет от одной мысли увидеться с ними в больнице. Я и так сгораю со стыда — свидания в больнице я бы не вынес.

На общественном транспорте мы отправляемся в Бюссум. Наша троица, несомненно, самая чудная компания на всем центральном вокзале Утрехта. Мы движемся как черепахи в этой толчее. Торопятся все, кроме меня. Я с любопытством озираюсь по сторонам. Скорее всего, я излечился от своего болезненного страха перед единообразием и начинаю различать в этой огромной массе множество деталей. Разношерстные индивидуумы складываются вместе в пеструю картинку, которую мне хочется запечатлеть на холсте.

Поездка на электричке контрастирует с цветастой вокзальной суетой. Размеренный ритм зеленых лугов, разделенных канавами на равные части, убаюкивает и дает простор для собственных мыслей. Жаль, что я раньше не понимал, как же здорово путешествовать по железной дороге. Если приглядеться, произведения искусства подкарауливают нас на каждом шагу. Красочные точки людей в толпе — это Ван Гог. Зеленые равнины — Мондриан. Наконец-то я больше не думаю о стыде.

В Бюссуме, правда, мне снова не по себе. Воспоминания диссонируют с реальностью: новые ротонды у старых зданий, какие-то неизвестные мне люди, разгуливающие по улицам со своими, столь же неизвестными мне, домашними питомцами. В какой-то момент я до смерти пугаюсь — мне кажется, что я увидел знакомого. Но ведь здесь все на одно лицо — об этом я совсем забыл. Наяву все выглядит меньше, чем в моей памяти. Я так увлечен изучением окрестностей, своих родных пенатов, норовя в то же время не попасться кому-нибудь на глаза, что, словно путешественник-исследователь, прохожу мимо родительского дома. Доктор-неумейка окликает меня. Мой выход. Я готов нырнуть на глубину.

На ногах пудовые гири, я топчусь на крыльце и наконец звоню. Через окошко видно, как мать уже поджидает нас за дверью. Должно быть, она заприметила нас издалека. Она, даю голову на отсечение, нервничает больше меня. У нее дрожат руки, когда она открывает дверь. Она по-прежнему учтива и почтительна, но тут отбросила свою гоойскую сдержанность. Она обхватывает мое лицо, целует и крепко обнимает. Лишь спустя вечность я отваживаюсь ответить на ее объятия. Мне больше не грустно, но и радости особой нет, скорее — надежность и смирение.

Отец сидит в своем кабинете, но, завидев нас, поднимается к нам навстречу. Решительно прошествовав мимо доктора Мандерса и доктора-неумейки, он не колеблясь тоже обнимает меня. Ну, вот и слезы.

Дома мало что изменилось. Нас угощают кофе в гостиной. Родители пользуются гостиной только по особым случаям. За кофе ораторствует доктор Мандерс. Тактично и вежливо он рассказывает о моем лечении, стараясь создать благодушную атмосферу.

Когда речь заходит о моей настенной росписи, я странным образом испытываю чувство гордости. Своими воздушными зверями я никогда не гордился, роспись стены — гораздо более серьезное достижение. Мать хотела бы посмотреть, что получилось, и я сразу паникую.

— Вообще-то мне не очень хотелось бы, чтобы вы приходили в «Радугу», мам. Вам там не понравится. Я попробую сделать фотографию.

Дальнейшая беседа в основном касается моего будущего. Мы обсуждаем, какая роль будет отведена в нем моим родителям. После кофе мама показывает гостям дом, а я остаюсь наедине с отцом. Он подливает нам обоим кофе и тяжело вздыхает.

— Ну как, Бен? Ты изменился? Ты чувствуешь, что стал другим человеком?

В его голосе слышна озабоченность. Вероятно, рассказ доктора Мандерса подействовал на него сильнее, чем я предполагал. Я-то его уже не раз слышал, и сам я его соавтор.

— Я изменился, пап. Хочу наконец стать человеком. Я обязан это сделать. Это важно. Я не чувствую себя как-то иначе. Впрочем, да, я немного волнуюсь. Здоровое напряжение. Ведь сейчас мне предстоит перейти от слов к делу.

Отец в ответ только кивает и направляется к кофеварке. Он пьет кофе, как я: как будто от этой чашки зависит его жизнь.

— И ты не примешь от нас никакой помощи? Мы совсем ничем не можем помочь? Ты уверен?

— Да, папа. Я должен сделать это сам.

Отец вздыхает. Я узнаю этот момент, это ощущение. Сейчас он сменит тему. Он часто так поступает, когда чувствует себя не в своей тарелке.

— Но если у вас найдется старая кушетка или кровать, то я с удовольствием ее у вас одолжу для моей новой квартиры.

Отец предпочитает решать конкретные проблемы. Так ему легче выражать эмоции.

— Ну конечно, у тебя же еще ничего нет. Мы с этим разберемся. Подожди-ка.

Он возвращается из кабинета с ручкой и блокнотом. Вместе мы составляем список.

Прощание похоже на приветствие, только в обратной последовательности. На душе у меня по-прежнему тяжело, но страха я уже не испытываю. Скорее надежду или успокоение. А может, и то и другое.

На обратном пути мы сидим в пустом вагоне.

— У тебя прекрасные родители, Беньямин. Я уверен, что они тебе помогут, — говорит доктор Мандерс. — И теперь, когда этот вопрос решен, мы можем сосредоточиться на остальном.

В вагон входят двое и садятся на другом ряду невдалеке от нас. Красивая девушка и парень, оба одетые в готическом стиле, обмениваются впечатлениями о концерте.

— Мы обсудим это позже, — говорит доктор Мандерс.

Девушка кого-то мне напоминает. Она чем-то смахивает на девушку с вечеринки. На демона. На Иммеке.

Я слишком долго смотрю в ее сторону, и стоит мне наконец убедиться в том, что это не она, девушка поднимает на меня глаза. Я смущенно отворачиваюсь к окну.

Созерцая проносящиеся мимо пастбища, я чувствую, как меня снова одолевает стыд. Но я же строю планы на будущее. И хороню свое прошлое. Я становлюсь лучшим… другим… лучшим человеком. Зачем мне думать о тех двух девушках. Удалось ли им так же легко выкарабкаться из беды? Есть ли в их круглосуточном распоряжении два психиатра, которые сопровождают их на поезде, или их жизнь навсегда сошла с рельсов? Голова трещит от мыслей об их судьбе, и я открываю рот:

— Хочу написать письмо двум девушкам. Можно? Можно мне им написать?

Доктор-неумейка не скрывает своего удивления.

— Ты хочешь написать своим жертвам? То есть, я имею в виду, тем двум девушкам? Ты хочешь им написать?

Доктор Мандерс реагирует гораздо спокойнее:

— Можно, Беньямин. Только я не знаю, захотят ли они получить твое послание. Но написать ты, безусловно, можешь, и я готов тебе в этом посодействовать. Во всяком случае, я хотел бы прочитать то, что ты напишешь, а затем переговорить с адвокатами. Они выяснят, куда направить письмо, и тебе останется только надеяться, что оно дойдет до адресата. Хорошая идея?

Я не знаю, хорошая это идея или нет, но киваю. Поля за окном поезда помогают мне собраться с мыслями и начать сочинять письмо.

По возвращении в больницу я прошу побыстрее отвести меня в мою комнату. С блокнотом Марики я опускаюсь на пол и сажусь по-турецки, и спотыкаюсь уже на обращении. Уважаемая… нет. Дорогая… Боже, нет.

Закрывая свою шариковую ручку, я понимаю, что из затеи с письмом ничего не вышло. Зачем, собственно, я пытаюсь ей что-то написать? Осознание вины всегда приходит с опозданием. Это мое осознание, и потому это скорее письмо самому себе.

Я читаю его еще раз, только теперь снизу вверх, абзац за абзацем. Мое собственное имя становится обращением.

Я не могу исправить то, что разрушил, но мне необходимо жить дальше, и я захлопываю блокнот, как книгу.

Сегодня день переезда. И я начинаю его с того, что прыгаю на радиобудильнике. Это наш последний номер. Не то что бы я больше не желаю быть разбуженным, но «Seiko» больше мне не союзник. С треснутым дисплеем он исчезает в мусорном мешке, забитым разным хламом, не нужным ни мне, ни другим пациентам.

Вчера я уже попрощался со своей группой. Я заказал для них еду из китайского ресторана, торт-мороженое и взял напрокат фильм. К счастью, это было формальное прощание; во время десерта половина народу вообще забыла, по какому поводу пир. Я получил открытку «Удачи» с одиннадцатью подписями. Пять из которых были сделаны одним и тем же почерком. В общем, прощаться оказалось не так уж трудно.

Тем более что прощание все равно не окончательное. В ближайшие недели я должен буду захаживать сюда на час-другой. Доктор-неумейка останется моим психиатром. Это мне на руку, ведь тогда я смогу иногда болтать с Марикой или с Франком.

С тех пор как я с головой погрузился в свое излечение, я шел на поправку семимильными шагами. Сейчас мне кажется, что именно моя настенная роспись способствовала быстрому решению по моему освобождению. Ее постоянно упоминали в разных оценках и отчетах.

Все мои пожитки умещаются в одну картонную коробку, которая, собранная, уже стоит в углу гостиной. По заведенному ритуалу, я приступаю к последнему прощальному кругу. Лично я бы в один присест оторвал пластырь, чтобы не продлевать боль.

Сначала я поднимаюсь на второй этаж, в ателье Изабель. Она, разумеется, устроила целый спектакль. Из-за широкой розовой юбки, которую она надела, кажется, что она заблудилась в шкуре, содранной с розового слона. Когда она в третий раз меня обнимает, пытаясь затянуть в свой мир, я почти могу поклясться, что ее рука у меня между ногами.

При финальном «не прощай, а до свидания» она вручает мне статуэтку розового Будды.

— Если поставишь его лицом к двери, он защитит тебя от нежеланных гостей.

С этой мыслью я отваживаюсь сказать ей последнее «до свидания» и, пообещав сдержать слово, получаю разрешение удалиться.

Этажом ниже располагается слесарная мастерская. Для начала я отдаю честь шефу. Он должен знать, сколько солдат у него осталось. Меры безопасности превыше всего. Усы шефа выпаливают последний жизненный урок. Номер триста двадцать пять:

— Приступая к чему-то новому, семь раз отмерь и один раз отрежь! Халтуры никто не терпит.

Я беру совет шефа на вооружение и направляюсь к своему рабочему месту, где надеюсь найти Франка.

Франк считает лишними подобные сантименты. Он громко вопрошает, зачем я пришел, и театрально отворачивается к станку.

— Зачем нам прощаться, старина? Ты разве не слышал? Меня скоро отпустят! Они еще, правда, этого не знают, но иначе быть не может! Через полгода пересмотр моего досье. В следующий раз увидимся у меня дома, в Марокко. Посидим на солнышке. За чаем и настоящей едой. Вкусной едой. Марокканской едой. Приготовленной моей женой. В больших количествах.

И он пылко сжимает мой бицепс.

— Удачи тебе, дружище. Не волнуйся. Сделай что-нибудь стоящее там, на свободе. И вспоминай иногда обо мне. Ты же еще зайдешь, да? И оставь свой адрес. Черт возьми, я буду по тебе скучать. Кому нужно это дурацкое прощание!

И он по-взрослому меня обнимает, смахивая слезы рукавом комбинезона.

— Это не слезы, это темперамент. Тебе этого не понять, ты для этого слишком белый! А теперь проваливай.

Кабинет доктора Мандерса находится в другом крыле здания. Я еще никогда там не был, обычно он приходил ко мне сам. В отсутствие рабочего стола кабинет похож на гостиную. Повсюду разбросаны журналы, а в углу возвышается книжный шкаф. Я сажусь на кожаный диван с множеством цветастых подушек. Если меня что-то и восхищает в докторе Мандерсе, так это его спокойствие. Царящая вокруг него атмосфера безмятежности заразительна, и ты мгновенно ею проникаешься. Такое ощущение, что с тобой больше ничего не может случиться.

— Я заварил тебе кофе, Беньямин. По-моему, ты большой любитель.

— Да, спасибо, доктор Мандерс.

— Оливер, мы же договорились, верно?

— Спасибо, Оливер. Я зашел попрощаться. И принес вам маленький подарок, — я протягиваю ему картину, которую нарисовал для него. Это небольшая прямоугольная картина маслом с изображением песочных часов.

— Пустые песочные часы. Мне кажется, они в вашем духе. В твоем духе. Во время наших бесед я не чувствовал времени, только покой, и попытался выразить это на холсте.

— Восхитительно, Беньямин. Мне очень приятно. Превосходно. Я повешу ее на видное место. Доктор Мандерс долго рассматривает песочные часы и бережно кладет картину на пустой столик перед диваном.

— Удачи тебе, Беньямин. Положа руку на сердце, я и не сомневаюсь, что все у тебя сложится удачно. Пришли о себе весточку.

 Самое тяжелое я приберег напоследок. Гровер. Остается только надеяться, что сегодня он в ладах с внешним миром и со слезным выражением на беззубом старческом лице не будет допекать меня разными глупыми вопросами. Прямо перед обедом я отыскиваю его в саду. Он стоит у теннисного стола и подкидывает вверх пинг-понговый шарик. Отбивая его по очереди то внешней, то внутренней стороной ракетки. Более одинокого образа не сыскать. Так и задумано.

— Привет, Гровер! Я пришел попрощаться. Меня сейчас увезут.

— Куда?

— Я переезжаю. Ты же знаешь.

— Да, знаю.

Я беру ракетку. Гровер сначала запускает шарик в металлическую сетку, и только потом бросает мне.

— Без тебя будет непривычно, — говорит Гровер, но я и сам бы мог это сказать.

— Я знаю. Мне тоже. Что поделать, всему свой черед. Кто-то приходит, кто-то уходит. Какой кретин придумал подобную пошлость, как она пришла мне в голову и как только у меня повернулся язык ее изречь.

— Гровер, давай хоть разочек сыграем партеечку? По-моему, я сейчас тебя обыграю.

И мы начинаем играть на счет. Гровер разбивает меня в пух и прах. Я даже не поддаюсь. У меня просто нет ни малейшего шанса на выигрыш. Гровер невозмутимо гоняет меня из угла в угол. Не прикладывая особых усилий. Я замечаю, что иногда он нарочно продлевает обмен ударами, при этом ни на секунду не теряя контроль. Он щадит мой слабый бэкхенд и мощным атакующим ударом по свече сверху разрушает нашу пинг-понговую иллюзию.

— Везунчик! — говорю я. — На следующей неделе я требую реванша.

Гровер кивает, обхватывает меня за плечи, и мы садимся на лавочку. Он закуривает и протягивает мне пачку.

— Победитель угощает, — торжествующе заявляет он.

Я беру сигарету. У меня не хватает духу признаться, что я бросил курить.

— А кто же теперь будет ухаживать за твоими муравьями, раз ты уезжаешь?

— Хорошо, что напомнил. Мне нельзя забрать их с собой, да и они уже здесь освоились. Поэтому я хотел вообще-то попросить тебя взять над ними шефство.

Я уже попросил его об этом вчера, но Гровер предпочел забыть.

— Хорошо, я сделаю это для тебя. Тогда ты сможешь время от времени их навещать.

— Спасибо, Гровер, ты настоящий друг. Коробка с муравьями уже, кстати, в твоей комнате.

Он смотрит на меня, вылупив глаза. Превосходный стоп-кадр. Таким я хочу его запомнить. Я обнимаю Гровера. Он больше не задает мне загадок. Я могу идти. Десять минут спустя с единственной картонной коробкой в руках я сажусь в такси по другую сторону стены.

Расстояние от больницы до моего нового жилья можно пройти пешком за пятнадцать минут, но такси останавливается перед домом на улице Фоорстрат лишь через полчаса.

— В Утрехте лучше не ездить на машине, — говорит водитель.

Наискосок от моей квартиры располагается кофе-шоп; рядом с ним — супермаркет. Стоит мне выйти из такси, как на меня чуть не наезжает велосипедист. С возвращением в город! Меня снова бросили на глубину.

Моя квартира на верхнем, пятом, этаже. Одолев, запыхавшись, последнюю ступеньку, я приветствую родителей, поджидающих меня в дверном проеме.

— А вот и он! — восклицает мать.

Пока отец забирает у меня коробку, я осматриваюсь. Квартирка крошечная. Но светлая. И больше моего прежнего пристанища. К тому же дверь во внешний мир гораздо ближе, чем раньше. Так что я счастлив безмерно.

Крыша над головой предоставлена мне «Обществом временного жилья», у которого несколько тысяч подобных квартир по всей Голландии. Они используются для ресоциализации бывших заключенных или в качестве приюта для жертв домашнего насилия. Арендная плата сравнительно низкая, и общество оказывает помощь в решении насущных жизненных проблем. Они уже, например, подыскали мне работу. В понедельник у меня встреча на предприятии, занимающемся дизайном театральных декораций.

— Тебе нравится? — Мои родители с раннего утра обустраивали мою обитель. Когда я попросил у них старенький диван, я мог бы догадаться, что получу взамен интерьер из каталога.

— Здесь тридцать шесть квадратных метров, — говорит мать, — не очень-то разбежишься. Но мы постарались свить тебе уютное гнездышко. Правда? — широко раскинув руки, она гордо стоит посредине моей мультифункциональной комнаты.

Потрясающе, повторяю я несколько раз. Комната представляет собой квадратное помещение шесть на шесть метров. В глубине между тумбочками втиснута двуспальная кровать. Заправленная как в гостинице. Утопающая в бесчисленных покрывалах и подушках. Кровать граничит с малюсенькой ванной и туалетом, сияющими белизной. От гостиной кровать отделяет миниатюрный кухонный блок, состоящий из двухконфорочной плиты, крошечного холодильника и раковины. К кухонному блоку родители пристроили что-то типа барной стойки, под которую задвинуты две табуретки.

Слева от кухонного блока — стол с четырьмя стульями. На столе лэптоп, еще не распакованный. Остальное пространство заполняет гигантский диван с видом на плоскоэкранный телевизор.

— Вот это да! Вы же обещали мне старенький диван? — смеюсь я.

— Мы в последний раз хотели тебе помочь. Теперь ты волен сам распоряжаться своей жизнью, — говорит отец, протягивая мне чашку кофе.

Тем временем моя мать наносит последний штрих. В углу, перед окном, она устанавливает мольберт. До того шикарный, что у меня мурашки пробегают по коже. Но я рад, что вернул себе родителей. Ведь я потерял их гораздо раньше, чем четыре года назад. Мне их не хватало.

Они остаются до вечера. Хотят затащить меня в ресторан, но я отказываюсь. Я смертельно устал. От новых впечатлений. Завтра начинается первый день моей новой жизни, и я не хочу пропустить ни одной его секунды. Я обещаю, что очень скоро приду к ним на ужин, и провожаю до машины.

По дороге обратно я чувствую, как заряжаюсь энергией города. Я свободен. Могу стоять и ходить, где вздумается, но сейчас хочу только одного — вернуться в свое гнездо. В мою башенную мини-комнату. Захлопнув за собой дверь, я понимаю, что одержал самую блестящую победу в своей жизни. Вытянув руки, я падаю на кровать и мгновенно засыпаю.

Сегодня четверг, почти четыре часа. Я тружусь на складе «Фабрики декораций», моего первого настоящего работодателя, и доделываю большой книжный шкаф. Это часть декорации. На самом деле шкаф пуст, вместо книг — лишь корешки. По некой иронии судьбы шкаф состоит в основном из воздуха. Все дело во внешнем облике, ведь именно он играет важную роль в спектакле. А эта работа играет важную роль в моей жизни.

У меня три напарника, с которыми я легко сработался. Им ничего не известно о моем истинном прошлом. Из «Радуги» ты выходишь с придуманной биографией. По сути, с такой же декорацией. Внешней оболочкой несуществующей жизни. Многим пациентам легче наладить контакт с миром, если им не приходится тащить за собой тяжкий груз прошлого. Согласно моей легенде, я четыре года колесил по свету. Все собранные для меня подробности о странах, которые я якобы посетил, я выучил наизусть. О Таиланде, например, я сейчас определенно знаю больше, чем если бы и вправду там побывал. Но до сих пор меня никто ни о чем не расспрашивал. Все эти подробности никому не нужны. Разве что самим экс-пациентам для укрепления их самоуверенности.

Обычно я возвращаюсь домой на велосипеде. Но сегодня утром я проколол шину, поэтому мне пришлось сесть на автобус. Весь Утрехт знает, что автобус номер 8 — самый страшный вид общественного транспорта на земле. На улице тепло, и я стою в битком набитом, душном, вонючем автобусе, вжавшись в суринамскую женщину необъятных размеров. Иногда мне удается дышать. Как раз в тот момент, когда задерживать дыхание больше невмоготу, женщина трясет своими темными потными кудрями прямо мне в лицо и в рот. Комок шерсти в желудке мне обеспечен. Меня тошнит от жалости к себе. Водитель автобуса, вжившись в роль Михаэля Шумахера, развивает на поворотах бешеную скорость. Я уже давно выбился из равновесия, но стадо пассажиров в этом фургоне по перевозке скота удерживает меня на месте. Это передвижная лотерея смерти.

Недавно в утрехтские автобусы было введено социальное новшество. Из-за вопиющего увеличения числа людей с лишним весом дизайнеры автобусных интерьеров транспортных предприятий придумали новый вид сиденья — для тучных пассажиров. Они чуть шире обычных сидений и расположены в легкодоступных частях автобуса.

Гениальный замысел, претендующий на Нобелевскую премию в номинации «комфортные транспортные решения», если бы не одно «но»: человеческая психология.

Дело в том, что толстяки отказываются признавать себя таковыми. Так это или нет, но они точно не хотят, чтобы им лишний раз напоминали об их габаритах в общественном транспорте, — как если бы средневековый воришка каждый день на десять минут добровольно становился к позорному столбу.

К тому же с тех пор как в автобусах появились сиденья для людей с лишним весом, их занимают все кому не лень, кроме самой целевой группы. Результат — еще большие горы жира и запотевшие стекла.

Толковая идея дизайнера автобусных интерьеров, но с абсолютно неожиданным эффектом. Бывает.

После остановки «Фрейденбюрг», вблизи рынка и центрального вокзала, где автобус сбрасывает свою зловонную поклажу, наконец-то можно нормально дышать. Я сажусь и раскрываю одну из многочисленных бесплатных газет, раскиданных по всему автобусу. Вот уже целую неделю все СМИ охвачены новостью о террористе-смертнике, совершившем теракт в торговом центре. На фотографии в одной из статей изображена деревянная табличка с надписью «Почему?», выведенной красными буквами. Бессмысленный, риторический вопрос. Почему двадцатичетырехлетний юнец убивает семь человек и себя? Потому что ничего другого он не придумал и потому что это возможно. У человеческой греховности нет границ и нет единицы измерения.

Никто не осмеливается проследить за ходом мыслей этого юнца. Невинные выдумки зачастую быстро превращаются в извращенные замыслы. Вышедшая из-под контроля скука подпитывается изобилием возможностей.

Я выхожу на остановке «Янскеркхоф». Справа от меня какой-то студенческий клуб заполняется другими двадцатичетырехлетними юнцами.

Мне еще нужно в магазин — вечером у меня гости. В шесть часов ко мне придут Флип и Грегор, которых я не видел с момента суда. Прошло четыре с половиной года, и голос Флипа по телефону привел меня в замешательство. Оказалось, Флип раздобыл мой номер, позвонив сначала мне на работу. Ему с Грегором (судя по всему, они по-прежнему дружат) захотелось навестить меня и возобновить общение.

Я попытался было придумать отговорку, но, поскольку их звонок застал меня врасплох, ничего путного не сочинил. В моих глазах Флип и Грегор относятся к периоду, который для меня завершился. Я не хочу возвращаться в первую серию своей жизни. И вот я стою в супермаркете и с неохотой думаю, что же им купить. Хорошая мысль? Не уверен. Ну ладно, переживу.

В моей корзинке две пачки чипсов. Натуральные и со вкусом паприки. Банка сосисок, паштет и сухие хлебцы. Угощение не роскошное — мои скромные доходы не позволяют мне разгуляться. В сомнениях я останавливаюсь перед полкой с пивом. Шесть бутылок «Хайнекена» или двенадцать? Раньше мы пили в десять раз больше, и это было лишь разминкой. В мою теперешнюю жизнь алкоголь не вписывается. Во всяком случае, не в таких количествах. И все-таки я выбираю ящик покрупнее. Не хочется разочаровывать парней.

Моя коморка уже выглядит довольно обжитой. Стерильная чистота улетучилась, и я все больше чувствую себя здесь дома. Оглядываясь по сторонам, я размышляю, куда бы усадить моих гостей. Уж точно не за стол — сразу повеет тюрьмой. И не на диван — слишком удобно. Лучше всего за барную стойку — они усядутся на табуретки, а я прислонюсь к кухонному блоку. В шесть часов у меня все готово. Около половины седьмого раздается звонок в дверь. Я нажимаю на кнопку электрического замка и слышу, как Грегор и Флип устремляются вверх по лестнице. Их топот звучит зловеще, и я открываю первую бутылку пива.

— Ну наконец-то! — Грегор первым врывается в квартиру. С таким же небритым лицом, как и прежде. Свой лишний вес он пытается скрыть под рубашкой.

Так как я не кидаюсь к нему с распростертыми объятиями, он сам хватает меня за плечи. От него несет потом и табаком.

Флип тоже не изменился. На нем полкостюма, сшитого на заказ, пиджак перекинут через плечо, галстук в кармане. Утром он побрился и, судя по запаху, недавно повторно освежился одеколоном. Двух столь разных типажей нечасто встретишь в одном помещении. Они неуверенно проходят в квартиру, с трудом скрывая неодобрение.

— Это, конечно, не баржа на Амстеле, — говорит Флип.

— Как великодушно со стороны больницы разрешить тебе взять с собой свою камеру.

Грегор не отличается тактом, но мне смешно. Он приближается к мольберту и рассматривает холст.

— Фу, гадость… импрессионизм! Ты что, сидел на электрошоковой терапии?

Я ставлю два пива на барную стойку и поднимаю початую бутылку.

— За встречу! Рад снова вас видеть. Я искренен только наполовину. — Как у вас дела? Чем занимались все это время? Я все расскажу последним.

Грегор все еще живет на Терсхеллинге[54], вместе с женой и детьми. По-прежнему ваяет скульптуры, которые стали приносить какие-то деньги. Участвует в экспериментальных видеопроектах других художников-отшельников. В Амстердам приезжает только для того, чтобы встретиться с Флипом.

Флип полон решимости через три месяца, в течение года, добиваться статуса партнера в юридической фирме, где сейчас работает. Так что жизни у него нет. Он ночует в офисе, на стопке кодексов, и едва успевает изредка заказывать себе еду. Он должен доказать, что способен пожертвовать всем ради зарплаты и амбиций. Его коллеги надеются, что по окончании битвы от него хоть что-то останется. Редкие свободные дни, которые ему выпадают, он тратит на «разрядку», как он сам выражается, которая, по сути, сводится все к тем же алкоголю и наркотикам, как и раньше.

— Хочешь не хочешь, а жизнь продолжается, Бен, — для пущей убедительности Флип постукивает пустой бутылкой по моей шаткой барной стойке. Если они не сбавят темп, то через двадцать минут мой запас иссякнет.

— Теперь твоя очередь. Как поживаешь? Тебе удалось измениться в этой своей камере?

Я рассказываю им обо всем. О чудовищно монотонном начале. Об ожидании. О надзоре. О пациентах. Их характерах. О видах расстройства личности и сопутствующих им анекдотах. О Смюлдерсе и его грязных делишках. Я рассказываю о боли, о забавах и, наконец, о себе, о своем перерождении. Я сам удивляюсь, каким гладким получился мой рассказ.

— В первые годы своего заключения я пребывал в прострации. Я был парализован до тех пор, пока не поменял ход своего рационального мышления. Лишь честно признав свою вину, я задумался об ее причинах. Это осознание повлекло за собой стыд и страх. Но зато у меня появилась цель. Не упустить свой второй шанс. Я чувствовал, что так надо. Была причина, и было следствие. Уже тогда я ощутил себя свободным. Я познал себя, со всеми своими недостатками.

Не стоит ожидать от Грегора и Флипа хоть капли сочувствия. Во всяком случае, они меня не перебивали. Еще никогда я не формулировал свои мысли столь лаконично. Но все сказанное мною вполне искренне. Я достаю две новые бутылки пива. И тут Грегор ухмыляется. Открывая пиво, он бросает взгляд на Флипа. Потом начинает гоготать. Что-то явно не так.

— Мы все-таки должны кое-что тебе рассказать, Бен, — говорит Грегор с презрительной улыбочкой.

Флип советует мне присесть. Я продолжаю стоять. Прислонившись к стене. Допивая свою первую бутылку, я спрашиваю:

— Что происходит?

— Ты не совершал никакого преступления. Ты, бесспорно, круглый идиот, достойный лечения в психушке, но никакую девушку ты и пальцем не трогал. Ты не преступник. Ты невинен как младенец. Я надеюсь, ты не думаешь, что и в самом деле что-то натворил?

Ничего не понимаю. К чему они клонят? Это не правда. И совсем не смешно. Что за чушь?

— Темноволосую девушку, демона, зовут Иммеке. Она тоже с Терсхеллинга. Она занимается видеоискусством и малость чокнутая. Она согласилась свидетельствовать против тебя. Лжесвидетельствовать. Ты к ней не прикасался. Это была часть плана.

— Какого плана?! Вы в своем уме? Что за бред ты несешь? — у меня заныло под ложечкой. Надо успокоиться. — Заткнись, Грегор!

— Белокурая девица, ангел, приехала из Польши. Шлюшка без документов и по уши в долгах. Ты ее трахнул, после чего ее избили ее соотечественники, которым мы щедро заплатили твоими деньгами. К тому времени ты уже был в отключке и потому ничего не запомнил.

Слово берет Флип. Он все подтверждает. Значит, Флип знал. Флип тоже к этому причастен. К этому абсурду.

— Они обе заявили на тебя в полицию. Дав одни и те же показания. У одной из них под ногтями была твоя кровь. Нашли и твою сперму. После чего тебя арестовали. На самом деле мы были уверены, что этим все и ограничится. Мы хотели хорошенько тебя припугнуть. Хотели опустить тебя на землю. Но потом вдруг дело дошло до суда. Наша затея вышла из-под контроля. Похоже, из твоего преступления устроили показательный процесс. Это не входило в наш сценарий, мы думали, что ты отделаешься общественными работами. Не могли же мы во всем признаться, верно? И потом, скажи честно, ведь наш план сработал? Ты изменился и возродился, сам только что подтвердил. Благодаря нам ты исцелился!

Я стою в другом конце комнаты и хватаюсь за голову. Меня тошнит. Я ничего не понимаю.

— Вы рехнулись! Зачем вы это сделали? Как вы могли? Это же бред сумасшедшего!

— Зачем? — Грегор поворачивается ко мне. — Чтобы тебе помочь, разумеется. Ради тебя старались. Логично, по-моему. Ты пребывал в других сферах, Бен. И не собирался возвращаться на землю. Ты жил в вакууме. Мы должны были тебя заземлить. Ты был нашим Космическим ковбоем. Ты обитал в своем воздушном пузыре, зациклившись на собственном Я. Ты только и делал, что жаловался на свое бессодержательное существование. Вот мы и решили вмешаться. Придумали способ, как тебя вылечить. Так поступают настоящие друзья. Ты видел статуэтку, которую я прислал в больницу? Накаченный воздухом ковбой в психиатрической больнице для преступников.

— А, вот что я должен был увидеть? У тебя такой юмор, да? Значит, я твоя стеклянная статуэтка? Лицемерные кретины! Вы спятили! Стало быть, вы подставили ту девушку? Неужели вы на такое способны? Кто вы после этого? Что вы из себя представляете? И как это называется?! Вы сами устанавливаете себе правила? Ты сам себе судья, Флип? А ты думаешь, что действительно стал Богом, ГреБог? Вы сумасшедшие! Это вам надо в психушку, а не мне! Это вас надо лечить!

— Успокойся, Бен. Грегор прав. Ты был высокомерным хвастуном. В какой-то момент с тобой стало невыносимо. Даже тебе самому. Ты медленно себя разрушал. Ты ничегошеньки не хотел и лишь напивался до чертиков. Мы же твои друзья, и мы должны были что-то предпринять. Нам хотелось тебя вразумить, объяснив, что не все в этой жизни преподносится на блюдечке с голубой каемочкой. Вот мы и решили преподать тебе урок. А что нам оставалось делать? Ты бы на нашем месте поступил точно так же.

— Но вы могли бы поговорить со мной! Это же твоя профессия! Не думаешь, что разговор по душам был бы эффективнее, чем четыре с половиной года тюрьмы! Гуманнее!

И пока я ору, я начинаю верить, что они действительно на такое способны. Возможно, это был их ход в нашей безрассудной игре с позиции силы.

— Ты так считаешь? — Грегор сам достает еще одну бутылку из моего холодильника. Неудивительно. Если он вот так запросто распоряжается моей жизнью, что может помешать ему открыть дверцу моего холодильника. — Сомневаюсь. В каком-то смысле мы твои создатели. Я тебя создал. Ты мое творение. Я художник. Ты был сырым материалом, в который я вдохнул жизнь. Я стеклодув. Ты же сам утверждаешь, что чувствуешь себя лучше. Ты же сейчас «свободен»? Ты мое величайшее творение. Шедевр из плоти и крови. Я шаман, вызывающий дождь. Ты был всего лишь зародышем. Я вызвал дождь и грозу. И вот ты стал человеком! Где благодарность? Ты что, не видишь — это настоящее искусство!

Флип становится рядом с ним. Разводит руками и пожимает плечами. Он тоже хочет что-то сказать. Передо мной маньяк, чокнутый маньяк. Но до меня, похоже, это не доходит. В оцепенении я жду, когда он раскроет рот. Каждое слово звучит как пушечный выстрел.

— Ты сам этого хотел, Бен. Ты нас об этом просил. Умолял. Тебе было душно в твоем окружении. Ты подыхал со скуки. Ты нам все уши прожужжал. Ты хотел чего-то экстремального. Приключения. Заварушки. Пожалуйте! Ты заказываешь, мы исполняем! А сейчас строишь из себя обиженного. Это было твое желание. Почему бы тебе не сказать нам спасибо?

Грегор протягивает мне пиво. У меня кружится голова, я еле стою на ногах. Такое ощущение, что из-под «дженги» вытащили стол. Я хочу убежать, обратно в «Радугу». В карцер, если понадобится. Я хочу упасть, но не могу.

Вся моя концентрация уходит на то, чтобы выбить бутылку из рук Грегора. Она попадает в стену и разбивается. Грегор не реагирует. На него это не действует. Он медленно достает конверт из заднего кармана штанов.

— Письмо от Иммеке. Не знаю, что там написано, но она хотела тебе его передать.

Он кладет запечатанный конверт на барную стойку. Его спокойствие окончательно выводит меня из себя.

— Убирайтесь! Оба! Немедленно! Проваливайте! Иначе я за себя не ручаюсь. Не хочу вас больше видеть, никогда! Не надо мне больше этих уродливых, китчевых стекляшек. Сотрите мой номер из ваших телефонов! Вы чокнутые! Сумасшедшие! Больные! Убирайтесь вон! Даю вам десять секунд или я вызову полицию!

Я вышвыриваю пиджак Флипа на лестничную клетку. Дорожа своими шмотками, Флип уходит. Грегор еще позерски стоит посреди комнаты. Я толкаю его. Он продолжает стоять, но потом все-таки направляется к выходу.

Перед тем как выйти из квартиры, он говорит:

— Все мы чокнутые, Беньямин. Лишь осознав это, мы можем что-то сделать с нашей жизнью. Успокойся и подумай. Расслабься на своем широком диване. А мы подождем тебя в кафе на Нобелстрат. Закажем три пива, одно для тебя. Будем ждать тебя до тех пор, пока ты не выпустишь пар и не присоединишься к нам. Тогда потолкуем дальше. Раскинь мозгами: что такого произошло?

Последнее предложение он выкрикивает через закрытую дверь, которую я с размаху захлопываю перед его носом. Еле дыша, я опускаюсь на пол. Ледяными пальцами протираю глаза. Я ощущаю мучительную, невообразимую боль. Я ощущаю страх, но самое ужасное, что я сомневаюсь. И еще я разъярен. Я зол на самого себя. Голова разрывается от мыслей, я задыхаюсь. Все, во что я верил, обернулось фарсом. Моя жизнь — выдумка. Наглая ложь. Все жизненные стимулы оказались фальшивыми. Последнее, что я вижу, перед тем как потерять сознание, это секундная стрелка моих часов. Она не двигается.

Когда я прихожу в себя, на часах уже половина десятого. Я по-прежнему не в состоянии сосредоточиться ни на одной мысли. Я хочу есть. И пить. Я съедаю все чипсы. Холодные сосиски из банки. Выпиваю оставшееся пиво. А потом нахожу конверт, который, должно быть, оставили Грегор и Флип, и не раздумывая его распечатываю.

Я перечитываю письмо снова и снова, пока оно не врезается в мой мозг. Со мной сыграли злую шутку. Ярость сменяется стыдом. Как можно скорее уничтожить это письмо. Я хочу стереть любое воспоминание, любую мысль. Я хочу исчезнуть.

Я просыпаюсь рано, на полу. За окном еще темно. На дисплее телефона пять пропущенных звонков. Четыре от Флипа и один от неизвестного абонента. Наверняка от Грегора. Оставлено сообщение и на автоответчике. В полпятого утра: «Послушай, Бен, ты ведешь себя как ребенок, — Грегор явно напился, — как неблагодарный ребенок. Жутко неблагодарный. Мы не только спасли тебе жизнь, но и выпили сейчас все твое пиво. Мы решили, что справимся и без тебя. Мы возвращаемся на поезде в Амстердам. А ты оставайся в своем Утрехте. И прости, что попытались тебе помочь. Ну и свинья же ты! Сиди себе в своей башне из слоновой кости, ковбой! Упивайся своим одиночеством. Бедный, одинокий ковбой. ГреБог закончил свое творение. Я изгоняю тебя из моего рая…» Конец сообщения.

Я бы хотел написать, что легко пережил столкновение с Грегором и Флипом. Что я выше этого. На самом же деле более опустошенным, чем в тот день, я не чувствовал себя никогда в жизни. Я будто воплотился в стеклянного космического ковбоя ГреБога с той лишь разницей, что мог двигать конечностями. Я ждал, пока рухну и разобьюсь на тысячи осколков. В конце концов я позволил своим конечностям доволочь свое тело до центрального вокзала. Сам не знаю зачем. Моя голова все еще походила на кипящую скороварку. Я никак не мог взять в толк, почему принятые обществом и, надо полагать, приличные люди на поверку оказываются полным ничтожеством, в то время как осужденные, якобы злодеи, несут в себе столько хорошего.

Мне хотелось съездить к Иммеке. Хотелось услышать из ее уст, что это правда, и, если бы она все подтвердила, размозжить ей башку. Я бы спрятал ее безжизненное тело в домике на пляже, который арендовал бы накануне. Когда она пришла бы в себя, я бы один за другим вырвал ногти с пальцев ее рук и ног, а потом расчленил бы ее тело, пока не добрался бы до корня зла. Я бы заставил ее мучиться до последнего. Я бы посвятил этому все выходные.

Мне хотелось навестить Грегора. С бейсбольной битой. Я бы бил его до тех пор, пока истекающий кровью и слезами он бы не принялся вымаливать у меня прощение. Если бы потом он предоставил в мое распоряжение свою жизнь, я бы создал собственное произведение искусства. Я бы его опустошил. Каждый день я отнимал бы у него что-нибудь важное, пока бы он окончательно не сдулся. Истончившуюся оболочку я высушил бы, как коринку, и скормил бы муравьям. Я бы не пожалел для этого нескольких лет.

Мне хотелось увидеть Флипа. Я бы добился его признания и записал бы его на пленку. Я бы заявил на него в полицию, и их всех посадили бы за решетку до конца дней. Всех. И я бы восстановил свое доброе имя.

Но больше всего мне не хотелось совсем ничего. Я бы мог сесть на электричку и отправиться в Бюнник. Дождаться там скорого поезда, на всем ходу мчащегося мимо станции. В последний момент я бросился бы под него, даже не почувствовав соприкосновения тела с землей. Кому я нужен? Мои родители, наверное, расстроились бы, но поняли бы меня. Нужен ли я самому себе? Нужен ли я хоть кому-нибудь?

И пока я об этом думал, я вдруг снова заметил всех этих людей. На вокзале. Я увидел плачущую девушку, бранящуюся по телефону. Двух юношей, продирающихся сквозь толпу, чтобы успеть на поезд. Прощающуюся влюбленную парочку. Только что встретившихся мать и дочь. Я смотрел на каждого из них, пока они не слились в одну вязкую массу. Потом я смотрел на массу, пока и она не расплылась перед глазами. Я глядел сквозь окружение и видел, как составляющие его отличия вдыхают в него жизнь.

Должно быть, я просидел так несколько часов, потому что, когда очнулся, то ощутил зверский голод. Я направился в «Бургер Кинг» и заказал все картинки с рекламного стенда.

В последующие дни любую свободную минуту я проводил на вокзале. Мне словно хотелось поделиться своим избыточным запасом мыслей со снующей людской толпой. Только здесь мне удавалось освободить голову. Я превратился в привокзального будду. Местные бомжи узнавали меня, приветствовали и не докучали.

И в какой-то момент я во всем разобрался. Все оказалось проще простого. Правда только все усложняла. Я потерял свою жизнь, пропитав ее ложью. Превратив ложь в правду, я обрел новую жизнь, но, когда эта правда оказалась фальшивой, я снова балансировал на краю гибели. Правда условна. Вот что я вдруг понял.

Принимая реальность, обретаешь покой и направление в жизни. Как в тех комиксах о заключенном в яйце; или в любой религии. Настоящая реальность — лишь иллюзия. Ею легко манипулировать. Реальность слишком велика, чтобы ее познать.

Я решил жить дальше по одной из версий реальности. Я дорожу этой версией. Я выбираю эту жизнь и этот второй шанс. Я выбираю настоящее.

И вот со своей вновь обретенной свободой и сижу сейчас на открытой террасе в кафе, наслаждаясь первым весенним солнышком и светлым пивом. Только и всего. Счастье кроется в мелочах. Чем скромнее твое определение счастья, тем чаще ты бываешь счастливым, — я в этом уверен.

Сегодня пришла открытка от Франка. Срок ему не продлили, и он возвращается в Марокко, к своей семье и невесте. Он пишет, что скоро отправит мне приглашение. Он хочет показать мне свою страну, и я в восторге от этой идеи. С сегодняшнего дня с меня сняли принудительную терапию. Я больше не обязан появляться у доктора-неумейки. Теперь я свободен официально. И посему я планирую заняться тем, о чем мечтаю уже долгое время. Я собираюсь отправиться в путешествие. Сначала в Марокко, а потом еще куда-нибудь. Не исключено, что я побываю во всех странах, перечисленных в моей вымышленной биографии, чтобы слегка подразнить реальность.

Хаким снова вернулся в «Радугу». Мы перебросились парой слов две недели назад. Ему назначили новое лечение. На нем не было кольца, и он был вполне адекватен.

Гровера перевели в специализированную больницу для долгосрочников, где-то в сельской местности. За городом таким пациентам гораздо легче найти себе занятие. Переехав, он сразу прислал мне открытку:

Я по-прежнему с удовольствием работаю на «Фабрике декораций». После работы мне разрешено использовать под ателье огромное складское помещение. С тех пор как я снова начал рисовать, я продал два полотна. Мои заработки не ахти какие, но зато настоящие. Мое искусство называют абстрактным экспрессионизмом, и рисую я в основном группы людей. Центральный вокзал — мой самый щедрый источник вдохновения во всем Утрехте.

Я ограничиваюсь одним пивом. На часах без одной минуты половина седьмого. То есть 6:29. Только вечера.

В цветочном ларьке на углу улицы Нобелстрат я покупаю букетик тюльпанов. Не в память о Метье, а просто потому, что жизнь продолжается, и потому что я люблю тюльпаны.

Я часто вспоминаю «Радугу». Я все еще мечтаю о Марике, а по ночам иногда вскакиваю в холодном поту от ночного кошмара об «одиночном яйце». Ничего страшного. Это прошлое стало частью меня. Того, кем я стал. Я больше не испытываю стыда; кто знает, что принесет мне будущее. Не знаю, что ждет меня впереди, знаю только, что все будет хорошо.

Я сажусь на велосипед и делаю глубокий вдох. Я вдыхаю город, вдыхаю жизнь. Я ощущаю запах скорого лета и радостно предвкушаю грядущие события. Я захожу в «С1000», чтобы, как все, купить продукты. На ужин у меня сегодня паста с самодельным томатным соусом. Я уже перепробовал все вкусы, но мне по-прежнему чего-то не хватает. Какой-то изюминки. И я продолжаю искать, хотя почти уверен, что никогда ее не найду.