Девушку похитили в конце августа, на острове Корсика, примерно между закатом и полуднем следующего дня. Точное время никто из ее друзей назвать бы не смог. На закате видели, как она уезжает с виллы на красном мопеде, в полупрозрачной юбке, прикрывающей загорелые бедра. А на следующий день обнаружили, что у себя она не ночевала: на пустой кровати лежал недочитанный дешевый роман в мягкой обложке, от которого исходили аромат кокосового масла и слабый ромовый душок. В жандармерию обратились только через сутки — очень уж к тому располагало корсиканское лето, да и характер самой Мадлен.

Они — компания из четырех милых барышень и двух целеустремленных юношей, верных слуг британского правительства, а точнее Партии, что стояла в те дни у руля, — прибыли на Корсику двумя неделями ранее. Арендовали машину — хэтчбэк «рено» (достаточно просторную, чтобы в ней без особого комфорта уместились пятеро) и мопед — его Мадлен ангажировала для себя лично и гоняла с безрассудством, доходящим до самоубийственного. Заняли охряную виллу на западной границе деревни, у обрыва с видом на море. Жилище досталось уютное и опрятное (такой тип домов риелторы еще называют «очаровательным»), с бассейном и обнесенным стенами садиком, где росли розмариновые кусты и перечные деревья. Не прошло и нескольких часов с прибытия, как молодые люди отдали себя во власть блаженства, к которому тяготеют британские туристы (неважно, куда их заносит), — устроившись полуголыми загорать.

И хотя Мадлен была самой младшей в группе, бремя негласного лидера она приняла на себя безропотно. Именно Мадлен занималась арендой виллы, она же устраивала затяжные обеды и поздние ужины, а днем — поездки в глубь острова. Она неизменно ехала на мопеде впереди машины, по предательски запутанным дорогам. Ни разу девушка не утруждала себя тем, чтобы свериться с картой: энциклопедические познания местной географии, истории, культуры и кухни она приобрела во время напряженных занятий, за недели подготовки к поездке. Казалось, она ничего не оставила на волю случая. Как, впрочем, и всегда.

Двумя годами ранее она закончила Эдинбургский университет, получив степени в области экономики и социальной политики, и пришла в штаб Партии. Несмотря на свое второстепенное образование — большинство ее коллег представляли собой продукты элитных школ и Оксбриджа, — Мадлен быстро продвигалась по карьерной лестнице, пока наконец не стала руководителем отдела по связям с населением. Ее работа, как любила говорить сама Мадлен, заключалась в том, чтобы привлекать на выборы англичан, которым дела нет до Партии, ее позиции и кандидатов. Никто, однако, не сомневался, что это назначение — лишь промежуточная остановка на пути к бо́льшим свершениям. Мадлен ждало яркое будущее — «ослепительно яркое», как говорила Полин, следившая за ростом младшей товарки с превеликой завистью. Ходили слухи, будто Мадлен пригрел под крылом некто очень значительный в Партии, некто близкий к самому премьер-министру. (Если не сам премьер.) Ее, фотогеничную и очень умную, буквально фонтанирующую энергией, бережно готовили на обеспеченное место в парламенте и руководящую должность в каком-нибудь министерстве. По крайней мере, такие ходили слухи.

Тем более странно было видеть двадцатисемилетнюю Мадлен Хэрт одинокой, без пары. На вопросы: отчего она до сих пор без кавалера, Мадлен отвечала, дескать, слишком занята для романтических отношений. Фионе — ветреной красотке брюнетке из секретариата кабмина — такое объяснение казалось сомнительным. Более того, она полагала, что Мадлен что-то скрывает, — собственно, скрытность была одной из полезных черт самой Фионы, потому она и интересовалась политикой Партии. Дабы подкрепить свою догадку, она указывала на то, что Мадлен — обычно такая словоохотливая, о чем бы ни шла речь, — внезапно замыкалась, стоило заговорить о ее личной жизни. Да, бывало, она обмолвится о чем-то малозначительном, например, о скучном детстве в муниципальном доме в Эссексе, об отце, лица́ которого почти не помнит, о пьянице брате, ни дня в жизни не работавшем, — зато все остальное она хранила в тайне, можно сказать, за рвом и крепостными стенами.

— Может статься, наша Мадлен, — поговаривала Фиона, — потрошитель или элитная проститутка, а мы ничего и не знаем.

Однако Элисон, мелкий чиновник из МВД, успевшая обжечься, нашла иное объяснение:

— Бедная овечка влюблена, — заявила она однажды, наблюдая, как Мадлен, подобно греческой богине, выходит на берег в бухточке у подножья утеса. — Правда, влюблена безответно.

— Как так? — сонно спросила Фиона из-под широченного солнечного козырька.

— Положим, объект ее воздыханий не может ответить взаимностью.

— Женатик?

— Вот именно.

— Сволочь.

— А у тебя интрижки не случались?

— С женатыми?

— Да.

— Было дело, дважды. И, кстати, подумываю завести еще одну.

— Гореть тебе в аду, Фи.

— Туда мне и дорога.

Именно тогда, на исходе седьмого дня отпуска, руководствуясь смутными доказательствами, три девушки и двое юношей, деливших кров с Мадлен Хэрт, вознамерились подыскать ей кавалера. Да не просто кавалера, предупредила Полин, а любовника подходящего возраста, достойных наружности и происхождения, стабильного дохода и ума, без скелетов в шкафу и запасных аэродромов. Фиона, умудренная опытом в делах сердечных, сразу же заявила: миссия невыполнима.

— Такого мужчины попросту не существует, — сказала она усталым тоном женщины, которая немало времени провела в поисках именно такой партии. — А если и существует, то он либо женат, либо настолько самовлюбленный, что не найдет времени для бедняжки Мадлен.

Впрочем, забыв неуверенность, она с головой окунулась в поиски — лишь бы приправить отпуск щепоткой интриги. К счастью, недостатка в потенциальных кандидатах не было: казалось, половина населения Юго-Восточной Англии выбралась с промозглого острова на корсиканское солнце. В окрестностях залива Порто обосновалась настоящая колония финансистов из Сити. У хребта Кастаньичча, в деревушке на холмах, будто цыгане — группа художников. На побережье Кампоморо — актерская труппа, а виллу на вершине Бонифацио заняли представители оппозиционной политической группы, планирующей возвращение к власти. Представившись работником секретариата кабинета министров, Фиона быстро назначила несколько импровизированных неофициальных встреч, и всякий раз — будь то ужин, прогулка по горам или коктейль на пляже — она вылавливала из толпы гостей самых представительных мужчин и подталкивала их к Мадлен. Ни одному, впрочем, не удалось взять крепость штурмом — даже юному актеру, солисту завершившегося недавно очень успешного в Вест-Энде мюзикла.

— Видно, дела совсем плохи, — заключила Фиона, когда они возвращались вечером на виллу. Мадлен, как обычно, ехала впереди на мопеде.

— Как думаешь, кто он? — спросила Элисон.

— Понятия не имею, — завистливо протянула Фиона. — Должно быть, кто-то особенный.

Оставалось чуть больше недели до запланированного возвращения в Лондон, когда Мадлен вдруг стала проводить много времени одна: вставала по утрам раньше остальных и уезжала, возвращаясь потом поздно вечером. На вопросы о том, где она пропадает, отвечала невнятно и расплывчато, а на ужин являлась хмурая и поглощенная мыслями. Элисон испугалась самого худшего: любовник Мадлен — кем бы он ни был — дал понять, что более не нуждается в ее услугах. Однако на следующий день, вернувшись после забега по магазинам, Фиона и Полин радостно объявили, что Элисон ошибается: похоже, любовник Мадлен прибыл на Корсику, и в доказательство тому Фиона раздобыла фотографии.

Засекли его в десять минут третьего, в Кальви — в кафе «Ле Пальмье», на набережной Адольфа Ландри. Мадлен сидела за столиком у кромки бухты; взгляд ее был обращен к морю, словно она не видела мужчину напротив. Глаза ее скрывали большие темные очки, а безупречное лицо — широкополая соломенная шляпа с изящным черным бантом. Полин хотела подойти к столику, однако Фиона, словно ощутив напряжение между Мадлен и неизвестным, предложила срочно ретироваться. Она же украдкой сфотографировала пару на камеру мобильника. Мадлен ничего не заметила, зато ее спутник — стоило Фионе нажать кнопку — резко обернулся. Будто некий звериный инстинкт подсказал незнакомцу, что его снимают на цифровую камеру.

Укрывшись в ресторанчике неподалеку, девушки внимательно изучили мужчину на снимке: пепельный блондин; его взъерошенные ветром, по-мальчишески густые волосы падали на лоб, обрамляя угловатое лицо, на котором заметно выделялся злой узкий рот. Одежда напоминала морскую форму: белые брюки, «оксфордская» рубашка в синюю полосочку, крупные водолазные часы, парусиновые лоферы, не оставляющие следов на палубе корабля. Обувь, решили девушки, подобрана с умом — для человека, который сам не оставляет следов.

Предположили, что он — британец, или немец, или же скандинав, а то и вовсе (высказалась Полин) наследник польской знати. Увидев запотевшую бутылку дорогого шампанского в серебряном ведерке со льдом, девушки поняли: деньги для него не проблема. Состояние он скорее всего заработал, не унаследовал — и далеко не всегда честным путем. Он был игрок, со счетами в швейцарских банках, посетил множество опасных мест и всюду вел себя скрытно — не оставляя следов, как и его лоферы.

Впрочем, куда сильнее заинтриговал образ Мадлен: это была уже не та девушка, с которой они познакомились в Лондоне и с которой делили кров на Корсике последние две недели. Ее поведение совершеннейшим образом изменилось, она сейчас, будто актриса, играла новую роль. Стала незнакомой женщиной. И вот, склонившись над телефоном, Фиона и Полин — как парочка школьниц — придумывали диалог, оживляя персонажей. По их версии, интрижка началась вполне себе невинно — со случайного знакомства в магазине на Бонд-стрит. Вслед за продолжительным флиртом началась тщательно продуманная связь. Правда, финал истории им пока не давался, ведь жизни еще только предстояло ее дописать. Подруги согласились в одном: закончиться история должна трагично.

— Все похожие истории заканчиваются одинаково, — сказала умудренная опытом Фиона. — Девушка встречает парня. Влюбляется. Обжигается и стремится ему отомстить.

Позже Фиона умудрилась сделать еще два снимка Мадлен: на первом они с визави шли вдоль набережной, в лучах яркого солнца, почти впритирку, но даже не взявшись за руки; на втором — расставались, без поцелуя. Мужчина сел в моторную лодку «зодиак» и умчался в сторону бухты; Мадлен — оседлала мопед и поехала обратно на виллу. Вернулась уже без украшенной изящным черным бантом шляпы. Вечером, за ужином, она, перечисляя события дня, ни словом не обмолвилась о встрече с неизвестным богачом. Фиона нашла притворство весьма впечатляющим.

— Какая все-таки наша Мадлен умелая лгунья, — заметила она Полин. — Похоже, слухи не преувеличены: ее и правда ждет блестящее будущее. Кто знает… может, однажды она займет пост премьера?

Той же ночью четыре барышни и двое целеустремленных юношей запланировали поужинать в близлежащем городке Порто. Мадлен, используя школьные познания во французском, заказала столик — самый лучший, на веранде, с видом на скалистый берег залива. В ресторан отправиться думали обычным караваном, однако незадолго до семи Мадлен объявила, что ей срочно надо наведаться в Кальви — выпить со старым знакомым из Эдинбурга.

— Встретимся в ресторане, — крикнула она через плечо, выбегая из дома на подъездную дорожку. — Да, и прошу вас, хотя бы сегодня, разнообразия ради, постарайтесь не опоздать.

Это был последний раз, когда ее видели. Никто, впрочем, не удивился, когда Мадлен не явилась на ужин. Никто не удивился, когда утром не застали ее в постели. Уж больно к тому располагало корсиканское лето, да и характер самой Мадлен.

Национальная жандармерия Франции официально объявила Мадлен Хэрт пропавшей в два пополудни, в последнюю пятницу августа. Спустя три дня поисков не нашлось ни единого следа, разве что красный мопед — он лежал с разбитой фарой в овраге, недалеко от Монте-Чинто. К концу недели жандармы уже и не надеялись найти Мадлен живой. Официально искали пропавшую английскую туристку, на деле же полиция переключилась на поиск убийцы.

Имелся лишь один подозреваемый — тот, с кем Мадлен обедала в день исчезновения, в «Ле Пальмье», однако он — как и сама Мадлен — бесследно пропал. Был ли это тайный любовник Мадлен, или же они познакомились здесь, на Корсике? Был ли это англичанин? Француз? или — как в отчаянии предположил один из сыщиков — инопланетянин, которого расщепили на атомы и по лучу засосали обратно на материнский корабль? Официантка из «Ле Пальмье» тоже не больно-то помогла: сказала, что с девушкой в шляпе он разговаривал по-английски, однако заказ сделал на превосходном французском. Счет оплатил наличными — положив новенькие, хрустящие купюры на стол, будто в казино, — и на чай дал немало, что сегодня для европейца, в кризис, большая редкость. Больше всего в глаза бросались его руки: почти безволосые, ни веснушки, ни шрама, чистые ногти. О ногтях он заботился бережно (это ей в мужчинах очень нравилось).

Когда его фото показывали в кабаках и ресторациях по всему острову, люди в ответ лишь равнодушно пожимали плечами. Его либо не видели, либо же не запомнили, ведь он ничем не отличался от обыкновенного фигляра, что каждое лето приезжает на Корсику: ровный загар, дорогие очки и увесистая золотая цацка швейцарского производства на запястье. Очередной Никто с кредитной картой, в компании красавицы. Таких сразу же забывают.

Но только не жандармы. Они прогнали портрет незнакомца по всем имеющимся базам данных, потом еще по нескольким и, не получив ничего, кроме смутного намека на совпадение, задумались: не пора ли поместить фото в прессе? Кое-кто — особенно среди высших чинов — воспротивился, мол, бедолагу, самое большее, обвинить можно в супружеской неверности, что во Франции едва ли считается преступлением. Зато когда в следующие семьдесят два часа в деле не наметилось ни капли прогресса, они все же решили: без помощи народа не обойтись. В прессу отправилось два аккуратно обрезанных снимка: на одном незнакомец сидел за столиком, на втором шел вдоль набережной. Уже к вечеру телефоны плавились от звонков. Детективы быстро отмели ложные следы, сосредоточившись на тех, что хотя бы производили впечатление надежных. Впрочем, ни один ни к чему не привел. Спустя неделю после исчезновения Мадлен Хэрт единственный подозреваемый по-прежнему оставался человеком без имени и происхождения.

Однако недостатка в версиях жандармы не испытывали. Одна группа детективов предполагала, будто мужчина из кафе — маньяк, заманивший Мадлен в ловушку. Другая — будто он просто пришелся не к месту и не ко времени. Согласно третьей версии, он был женат и потому не мог ничем помочь следствию. Мадлен же записали в жертвы неудачного ограбления: девушка, на мопеде, одна на дороге — цель соблазнительная. А тело — тело в конце концов обнаружат: либо море выкинет его на берег, либо турист наткнется на него во время пешей прогулки по холмам, либо какой-нибудь фермер откопает, возделывая поле. Местным подобное не в новинку, Корсика постоянно возвращает мертвых живым.

Британцы воспользовались случаем раскритиковать французов. Газеты — даже те издания, что сочувствовали оппозиции, — преподносили исчезновение Мадлен как национальную трагедию. В прессе детально описали ее карьерный взлет, и многие светила Партии горевали: такая судьба, карьера, и так безвременно прервалась! Безутешная мать и брат-тунеядец успели дать интервью по телевидению и после исчезли из виду. То же случилось с друзьями Мадлен: по возвращении в Лондон их встретили в аэропорту Хитроу — пресса и бдительные пресс-атташе Партии. Больше они никому интервью не давали, даже тем, кто сулил щедрое вознаграждение. Не появилось в печати или по телевидению и намека на скандал: ни слова о попойках, оргиях, дебошах — лишь обычные россказни об опасностях, подстерегающих за границей молодых женщин. В штабе Партии сотрудники пресс-службы втихую поздравляли друг друга с успехом, тогда как правительственные корреспонденты отметили резкий взлет популярности премьера; в кулуарах его окрестили «эффектом Мадлен».

Постепенно статьи о судьбе Мадлен ушли с передовиц на внутренние полосы, а к концу сентября и вовсе исчезли из газет. С приходом осени закончились и парламентские каникулы, настала пора трудов праведных. Британии предстояли нелегкие времена: экономический спад, еврозона в коматозном состоянии, длиннющий список общественных язв, разъедающих ткань жизни в Соединенном Королевстве, наладить которую означало обеспечить себе переизбрание. Премьер неоднократно намекал, что намерен провести досрочные выборы в конце года. Он прекрасно понимал, как опасно не оправдывать ожиданий электората; Джонатан Ланкастер возглавил британское правительство лишь потому, что его предшественник точно так же заигрывал с народом несколько месяцев, а после так и не провел выборы. Ланкастер — тогда еще лидер оппозиции — назвал его «правительственным Гамлетом», нанеся смертельную рану.

Собственно, потому-то Саймон Хьюитт, директор по связям с общественностью премьера, в последнее время и страдал от бессонницы. Страдал он ею всегда одинаково: выжатый как лимон, проваливался в забытье (уронив на грудь рабочие бумаги), лишь затем, чтобы спустя часа два или три пробудиться. Мозг его тут же принимался лихорадочно соображать. Часа четыре на работе, и он уже ни на чем не мог сосредоточиться, разве что на негативных моментах — как и множество сотрудников его отдела. В мире Саймона Хьюитта попросту не было места триумфам, в нем существовали исключительно катастрофы различной степени тяжести, вроде землетрясений: от еле заметных колебаний до серьезных толчков, способных обрушить здания и перевернуть жизни людей. От Хьюитта требовалось предсказывать беды и, по возможности, смягчать ущерб. За последнее время он убедился: работа попросту невозможная, и в самые темные периоды жизни он находил в этой мысли слабое утешение.

Некогда он был человеком, с которым все по праву считались — ведущий политический обозреватель «Таймс», Хьюитт мог разнести в пух и прах любую правительственную политику, а заодно оборвать карьеру ее автора, какого-нибудь незадачливого министра. Хватало одной острой статьи в фирменном стиле Хьюитта. Его влияние достигло таких высот, что без консультации с ним ни одно правительство не решалось вводить новых инициатив. Не заручившись его поддержкой, ни один политик — если мечтал стать главой партии — не осмеливался сделать и первого шага. Одним из таких политиков стал Джонатан Ланкастер, бывший юрист из Сити, парламентарий из пригорода Лондона. Поначалу он произвел не особенно хорошее впечатление на Хьюитта: слишком лощеный, чересчур смазливый и уж больно состоятельный — таких всерьез не воспринимают. Однако со временем Хьюитт разглядел в Ланкастере одаренного человека с яркими идеями, как возродить умирающую партию и заодно всю страну. И что страшнее всего, Ланкастер Хьюитту нравился. По мере того, как развивались их отношения, они все меньше судачили о политических махинациях Уайтхолла и все чаще обсуждали планы исцеления общества. В ночь, когда Ланкастер победил на выборах с небывалым отрывом, — Хьюитт был одним из первых, кому он позвонил.

— Саймон, — сказал он своим завораживающим голосом, — приезжай. Я без тебя не управлюсь.

Позже Хьюитт с восторгом писал о перспективах Ланкастера, прекрасно зная, что буквально через несколько дней присоединится к нему в офисе на Даунинг-стрит.

И вот Хьюитт открыл глаза, подозрительно взглянул на прикроватный столик: на циферблате будильника издевательски светились цифры 3:42. Рядом лежало три сотовых — заряженных и готовых к очередному дню боев с прессой. Вот бы и Хьюитту столь же легко зарядить свои батарейки… Увы, никакой сон и тропическое солнце не возместят причиненного уже немолодому телу ущерба. Хьюитт взглянул на Эмму: жена, как обычно, спала без задних ног. Прежде он еще подумал бы: может, разбудить ее да пораспутничать? Однако брачное ложе давно превратилось в погасший очаг. Некоторое время Эмма была очарована высоким положением мужа, хотя позже ей стала претить чуть ли не рабская преданность Хьюитта Ланкастеру. В премьере она видела едва ли не соперника себе; постепенно ревность и ненависть разгорелись особенно горячо.

— Из вас двоих, Саймон, ты настоящий мужчина, — сказала Эмма накануне вечером, холодно целуя мужа в обвисшую щеку. — И все же считаешь нужным играть роль его служанки. Может, однажды ты скажешь, зачем тебе это?

Хьюитт знал: сна сегодня больше не видать, и потому стал прислушиваться к звукам, возвещающим о наступлении нового дня. Вот на ступени с тихим стуком упала свежая пресса; зажурчала кофемашина с таймером; замурлыкал двигатель служебного автомобиля под окном. Тихо — чтобы не разбудить Эмму — Хьюитт встал, накинул халат и спустился в кухню.

Кофемашина отчаянно шипела, и Хьюитт налил себе черного кофе, без сахара и сливок (уж больно он раздался в талии). С чашечкой дымящегося напитка прошел в прихожую. В лицо ударил порыв влажного ветра, когда он открыл дверь, — на коврике с надписью «Добро пожаловать», рядом с мертвой геранью в глиняном горшке, лежала стопка газет в полиэтиленовой упаковке. Нагнувшись подобрать ее, Хьюитт заметил еще кое-что — запечатанный желтый конверт восемь на десять. Прислали точно не из офиса: никто не посмел бы оставить на крыльце даже самый маловажный документ. Значит, бумаги внутри — посторонние; неудивительно: бывшие коллеги из прессы знают адрес Хьюитта в Хэмпстеде, нет-нет да пришлют что-нибудь. Мелкие подарки — за своевременно слитую инфу; гневные тирады — за упорное молчание; сплетни — настолько грязные, что не отправишь по электронке. У Хьюитта имелся пунктик — быть в курсе последних слухов Уайтхолла; бывший политический обозреватель, он знал: важнее то, что говорят о человеке за глаза, нежели то, что о нем пишут на первых полосах газет.

Ткнув в конверт носком ноги и убедившись, что внутри — ни проводов, ни батареек, Хьюитт положил его поверх стопки газет и вернулся в кухню. Включил телевизор и, убавив громкость до уровня шепота, распаковал прессу. Быстренько проглядел передовицы: писали в основном про обещания Ланкастера снизить налоговые ставки для промышленников, дабы сделать производство более конкурентоспособным. Хорошо, что Хьюитту удалось смягчить негативный окрас статей в «Гардиан» и «Индепендент» (эти, как всегда, паниковали). Материал в прочих изданиях не тревожил: ни землетрясений, ни даже слабых толчков.

Закончив с акулами прессы, Хьюитт перешел к таблоидам — эти позволяли сориентироваться в общественном мнении куда лучше любого опроса. Потом налил себе еще кофе и вскрыл конверт. Внутри лежало три предмета: DVD-диск, лист бумаги А4 и фотография.

— Черт, — выдохнул Хьюитт. — Черт, черт, черт.

То, что выяснилось дальше, впоследствии станет предметом множества слухов и домыслов, а для Саймона Хьюитта — бывшего политического обозревателя, человека далеко не глупого и просвещенного — основанием для встречного обвинения. Вместо того чтобы отправиться с содержимым желтого конверта в полицию — как следовало поступить человеку просвещенному и неглупому, — он все отнес к себе в офис на Даунинг-стрит, в двух подъездах от официальной резиденции премьера. Проведя обычную планерку в начале дня, на которой ни словом не обмолвился о содержимом конверта, он все показал Джереми Фэллону, шефу секретариата и политическому советнику Ланкастера. Фэллон стал самым влиятельным начальником секретариата за всю историю страны, в его обязанности входили стратегическое планирование и координация работы различных правительственных департаментов, что давало право совать нос в любые дела. Пресса окрестила Фэллона «мозгом Ланкастера»; первому это льстило, последнего раздражало.

Отреагировал Фэллон примерно так же, как и сам Хьюитт. Разве что междометие выбрал иное. Он думал сразу же отнести конверт и его содержимое Ланкастеру, однако была среда, и пришлось ждать, пока премьер выдержит регулярный бой насмерть под названием «Вопросы премьер-министру». После же, посовещавшись, все трое — Ланкастер, Хьюитт и Джереми Фэллон — сошлись во мнении, что в надлежащие органы власти обращаться не стоит. Требуется помощь человека скрытного и опытного в таких делах. Того, кто, помимо всего прочего, сумеет защитить интересы премьера. Ланкастер предложил всего лишь одну кандидатуру — человека, связанного с ним кровными узами и неоплаченным долгом. Личная преданность, заметил премьер, в смутные времена ценится высоко, однако практичнее иметь рычаг давления.

В офис на Даунинг-стрит тайно вызвали Грэма Сеймура, давно занимающего пост заместителя директора МИ-5, Британской службы контрразведки. Много позже Сеймур опишет эту встречу, проходившую в кабинете, под строгим взглядом портрета баронессы Тэтчер, как самую непростую за всю карьеру. Он без промедлений согласился помочь премьер-министру, как поступил бы в подобных обстоятельствах человек вроде Грэма Сеймура. Правда, с одной оговоркой: если его участие в деле раскроется, он уничтожит виновных.

То есть формально дело поручалось лишь одному человеку. Сеймур — как и Ланкастер до него — мог предложить единственного кандидата. Имени премьеру он не назвал. Только воспользовался одним из тайных счетов МИ-5, чтобы заказать билет на утренний рейс «Бритиш Эйрвейз» до Тель-Авива. Когда самолет выехал на взлетно-посадочную полосу, Сеймур принялся размышлять, как лучше подойти с этим делом к нужному человеку. Личная преданность в смутные времена ценится высоко, однако практичнее иметь рычаг давления.

В самом сердце Иерусалима, недалеко от улицы Бен-Йехуда, проходила узкая тенистая улица Наркис. Жилой дом номер 16 в высоту имел всего три этажа и частично скрывался за прочной известняковой стеной и исполинским эвкалиптом в палисаде. Самая верхняя квартира отличалась от нижних только тем, что некогда служила явкой тайным агентам Государства Израиль: просторная гостиная, опрятная, снабженная самыми современными удобствами кухня, скромная столовая и две спальни. Меньшую из спален — детскую — старательно переделали в студию профессионального художника, хотя Габриель по-прежнему предпочитал работать в гостиной. Прохладный ветерок, влетавший сквозь распахнутые застекленные двери, уносил с собой вонь растворителя.

В нужных и тщательно выверенных пропорциях — как учил в Венеции художник-реставратор маэстро Умберто Конти — он смешал ацетон, спирт и дистиллированную воду. Это сильное средство запросто снимало слои грязи, старый лак, не причиняя, однако, вреда оригинальной работе художника. Габриель смочил в растворителе ватный тампон и промокнул им выпяченные груди Сусанны. Отвернувшись в сторону, девушка не видела, как из-за садовой ограды двое похотливых деревенских старейшин следят за ее купанием. Как бы ни хотел Габриель, не терпевший издевательств над женщинами, вмешаться и спасти несчастную от грядущей беды: ложных обвинений, суда и смертного приговора, — ему оставалось счищать слои грязи; у него на глазах пожелтевшая кожа Сусанны становилась ослепительно белой.

Когда тампон стал совсем грязный, Габриель спрятал его в герметичный флакон — чтобы не вонял. Смяв еще кусок ваты, он глазами пробежался по полотну. И хотя авторство приписывали всего лишь последователю Тициана, нынешний владелец картины — известный лондонский галерист Джулиан Ишервуд — был убежден, что картина принадлежит кисти самого Якопо Бассано. К тому же мнению пришел и Габриель: в технике мазков прослеживалась рука мастера. Особенно в том, как он прописал фигуру Сусанны. Стиль Бассано Габриель успел хорошо изучить, пока был подмастерьем и когда реставрировал очень ценное полотно для одного коллекционера в Цюрихе. А перед тем как уехать оттуда, убил человека по имени Али Абдель Хамиди, недалеко от реки, в сыром переулке. Хамиди, крупный палестинский террорист, чьи руки были по локоть в крови израильтян, прикидывался драматургом. Вот и смерть Габриель устроил ему достойную литературных притязаний.

Габриель промокнул тампон в растворителе и хотел уже продолжить работу, однако тут с улицы долетел знакомый рев мощного автомобильного мотора. Габриель вышел на террасу и слегка приоткрыл парадную дверь. Спустя мгновение рядом с ним на деревянном стуле уже сидел Ари Шамрон: брюки цвета хаки, «оксфордская» рубашка и порванная на плече кожаная куртка. В уродливых очках отражался свет галогенных ламп из мастерской Габриеля. На испещренном глубокими морщинами лице застыло брезгливое выражение.

— Уже с улицы чуется вонь твоей химии, — пожаловался Шамрон. — Боюсь представить, что она сотворила с тобой за все эти годы.

— Работа на тебя губит сильнее, — ответил Габриель. — Удивительно, как я еще кисть в руке держу.

Габриель вернулся к работе, нежно очищая Сусанну. Шамрон хмуро взглянул на часы в корпусе из нержавеющей стали — так, будто те сбились.

— Что-то не так? — спросил Габриель.

— Да вот жду, пока предложишь мне чашечку кофе.

— Ты прекрасно знаешь, где у меня что лежит. Считай, поселился здесь.

Шамрон пробормотал на польском что-то о неблагодарных детях, поднялся на ноги и, тяжело опираясь на трость, отправился в кухню. Воды из-под крана в чайник он еще налил, зато перед многочисленными кнопками и реле на плите растерялся. Ари Шамрона дважды назначали на пост директора израильской разведки, а до того он успел поработать оперативником и заслужить множество наград. Зато теперь, в преклонном возрасте, он едва мог обслужить себя сам. Кофеварки, тостеры, блендеры — новомодные бытовые приборы оставались для него тайной. Джила, его больная супруга, частенько подшучивала: мол, оставь великого Ари Шамрона наедине с бытовыми приборами, и он, даже заваленный продуктами, помрет с голоду.

Наконец Габриель зажег конфорку и вернулся к полотну. Шамрон, покуривая, встал в дверях гостиной, и вскоре запах турецкого табака перебил острую вонь растворителя.

— Потерпеть не мог? — спросил Габриель.

— Нет, не мог.

— Что ты делаешь в Иерусалиме?

— Премьер-министр хотел поболтать со мной.

— Правда?

Шамрон сердито взглянул на Габриеля сквозь сизое облако табачного дыма.

— Тебя удивляет, что премьер-министр хочет поговорить со мной? Почему?

— Потому что…

— …я стар и не пригоден для дела? — перебил его Шамрон.

— Ты неблагоразумный, нетерпеливый и порой нерациональный, но для дела пригоден будешь всегда.

Шамрон согласно кивнул. С возрастом он научился видеть в себе недостатки, пусть и тратил на это время, за которое мог бы их исправить.

— И как он? — спросил Габриель.

— По-старому.

— О чем говорили?

— Беседа вышла откровенной и разносторонней.

— То есть вы рассорились?

— Я в жизни кричал только на одного премьера.

— На которого? — с искренним любопытством поинтересовался Габриель.

— На Голду,[1] — сказал Шамрон. — На следующий день после теракта в Мюнхене. Я говорил, что пора менять тактику, надо терроризировать террористов. Дал ей список целей — людей, которых надлежало уничтожить. Голда и слышать меня не хотела.

— И ты наорал на нее?

— Не лучший момент в моей жизни.

— А она что?

— Конечно же, орала в ответ. Правда, потом прониклась моим ходом мысли, и я представил ей второй список — имена юношей, которых мы собирались послать на выполнение миссии. Все они согласились без колебаний. — Помолчав, Шамрон добавил: — Все, кроме одного.

Габриель молча убрал грязный кусочек ваты в герметичную банку. И если от запаха растворителя можно было избавиться, то воспоминаний о первой встрече с человеком по прозвищу Memuneh — «Ответственный за все» — было не спрятать, не запереть. Все произошло в нескольких сотнях ярдов отсюда, в кампусе Академии искусств и дизайна Безалель. Габриель вышел из аудитории, где читали лекцию о творчестве Виктора Франкеля, знаменитого немецкого экспрессиониста (а заодно и его деда по материнской линии). Шамрон ждал его на краю пропеченного солнцем внутреннего двора: человек-гвоздь, в страшных очках; его зубы напоминали капкан. И как всегда, он хорошо подготовился. Шамрон знал, что Габриель вырос в унылой деревушке в Изреэльской долине и терпеть не мог копаться в земле. Знал, что мать Габриеля — талантливая художница — выжила в концлагере Биркенау, но проиграла в борьбе с раком, сожравшим ее изнутри. Что первый язык Габриеля — немецкий, и что на нем он разговаривает во сне. Все это Шамрон почерпнул из досье, папку с которым держал в желтых от никотина пальцах.

— Операцию назовем «Гнев Божий», — сказал он тогда. — Дело не в правосудии, мы просто мстим. За жизни одиннадцати человек, невинно убиенных в Мюнхене.

Габриель посоветовал Шамрону найти кого-нибудь другого.

— Не нужен мне другой, — ответил тот. — Мне нужен ты.

Следующие три года Габриель и остальные участники операции «Гнев Божий» выслеживали свои цели и методично уничтожали их по всей Европе и Ближнему Востоку. Габриель, вооруженный «береттой» двадцать второго калибра — тихим, идеально подходящим для стрельбы с близкого расстояния пистолетом, лично убил шестерых членов «Черного сентября». Если удавалось, он стрелял в них ровно одиннадцать раз, по одной пуле за каждого погибшего в Мюнхене израильтянина. Домой он вернулся, буквально постарев лет на двадцать: виски его поседели. Не в силах больше творить собственные картины, он отправился в Венецию обучаться искусству реставрации. Отдохнув же, вновь поступил на службу к Шамрону и за последующие годы выполнил несколько самых громких дел в истории израильской разведки. Наконец, после многих лет скитаний, он вернулся в Иерусалим. Никто так не обрадовался его возвращению, как Шамрон, который любил Габриеля как родного сына и в квартире на улице Наркис вел себя как дома. Когда-то, может, Габриель и прогнулся бы под давлением постоянного присутствия Шамрона, но не теперь. Ари Шамрон вечен, зато сосуд его души — нет.

Ничто так не губило его здоровье, как бесконечное курение. К табаку молодой Шамрон пристрастился еще в Восточной Польше, а на войне за независимость Израиля привычка усугубилась. И вот, рассказывая о встрече с премьер-министром, Ари Шамрон чиркнул колесиком старенькой «зиппо» и прикурил очередную вонючую сигарету.

— Премьер-министр, как всегда, на грани, даже чуть ближе к срыву, чем обычно. Не без причины. Великое арабское восстание ввергло в хаос весь регион. Иранцы как никогда близки к исполнению мечты о реализации ядерной программы. Еще немного — и они получат иммунитет, нашим войскам уже не удастся вмешаться без помощи американцев. — Шамрон захлопнул крышку зажигалки и взглянул на Габриеля, который все это время работал над картиной. — Ты меня слушаешь?

— Ловлю каждое твое слово.

— Докажи.

Габриель повторил его речь слово в слово, и Шамрон улыбнулся. Безупречную память Габриеля он всегда считал одним из главных достоинств своего протеже. Шамрон повертел в пальцах зажигалку: два оборота вправо, два — влево.

— Беда в том, что президент Америки не намерен вводить каких-либо строгих ограничений. Он лишь говорит, что не позволит иранцам создать ядерное оружие. Это заявление бессмысленно, если у иранцев будет возможность создать оружие в кратчайшие сроки.

— Прямо как японцы.

— Японцами не правит безумное шиитское духовенство. Если президент США проявит беспечность, то за свою карьеру добьется двух больших свершений: ядерный арсенал Ирана и восстановление исламского халифата.

— Добро пожаловать в постамериканский мир, Ари.

— Вот потому-то я и считаю, что глупо вверять нашу безопасность заботам Америки. Впрочем, это не единственная головная боль премьер-министра, — добавил Шамрон. — У генералов нет эффективного плана атаки, чтобы одним ударом уничтожить все ядерные объекты Ирана. А с бульвара Царя Саула, где заправляет твой друг Узи Навот, уверяют премьер-министра, дескать, одностороннее нападение на персов станет катастрофой библейского масштаба.

На бульваре Царя Саула находился штаб израильской разведки: подставная организация с таким длинным и незапоминающимся названием, что никто бы не догадался о ее истинном назначении. Даже агенты в отставке вроде Габриеля и Шамрона называли ее просто «Контора», и никак иначе.

— Узи ежедневно имеет дело с потоками сырых разведданных, — напомнил Габриель.

— Да и ты тоже. Видишь, конечно, не все, — поспешил добавить Шамрон, — но достаточно, чтобы сказать, как ошибается Узи в расчетах.

— Да уж, математика — далеко не конек Узи. Зато, работая в поле, он ни разу не ошибался.

— Ему просто не выпадало шанса рискнуть и ошибиться. — Шамрон молча посмотрел, как ветер колышет ветви эвкалипта в палисаде. — Я всегда говорил: карьера без споров с коллегами — не карьера. Я свое отспорил, да и ты тоже.

— Мои шрамы — тому подтверждение.

— Как и награды, — напомнил Шамрон. — Премьер-министр боится, что Контора чересчур осторожничает, когда дело касается Ирана. Да, мы внедрили в их компьютеры вирусы, уничтожили нескольких ученых-ядерщиков… Ничего из ряда вон, а премьер ждет от Узи очередного «Шедевра».

«Шедевром» назвали совместную операцию израильских, американских и британских спецслужб, в результате которой было уничтожено четыре иранских объекта по обогащению урана. Ее провернули в смену Узи Навота, однако в кулуарах «Шедевр» считался одним из подвигов Габриеля.

— «Шедевры» как горшки не лепятся, Ари.

— И то верно, — согласился Шамрон. — Правда, я всегда считал, что нужных обстоятельств нельзя дожидаться. Их надо самому создавать. Премьер-министр придерживается того же мнения.

— Он что, разуверился в Узи?

— Пока еще не совсем.

— А что ты ему ответил?

— Выбор был невелик: я сам рекомендовал Узи на пост директора.

— То есть благословил его?

— Условно.

— Это как?

— Напомнил премьер-министру, что человек, которого я бы точно рекомендовал, не заинтересован в назначении. — Шамрон медленно покачал головой. — Ты единственный агент за всю историю нашей разведки, отвергший предложение возглавить Контору.

— Всегда бывает первый раз, Ари.

— То есть ты еще можешь передумать?

— Ты за этим приехал?

— Нет, решил, что ты обрадуешься моей компании, — сострил Шамрон. — А еще мы с премьером подумали: не согласишься ли ты протянуть руку помощи одному из наших ближайших соратников?

— Которому?

— К нам нагрянул Грэм Сеймур. Хочет перемолвиться с тобой словечком.

Габриель обернулся к Шамрону и, немного помолчав, спросил:

— О чем?

— Мне он сказал только, что дело срочное. — Шамрон подошел к мольберту и сощурился на древний холст. — Совсем как новая.

— Для того и работаю.

— Не мог бы ты и со мной то же проделать?

— Прости, Ари. — Габриель погладил Шамрона по изборожденной морщинами щеке. — Ты давно не подлежишь ремонту.

Днем 22 июля 1946 года подпольная организация «Иргун» взорвала заложенную в гостинице «Царь Давид» бомбу. Гостиница тогда служила штабом британских сил в Палестине. Теракт стал местью за арест нескольких сотен борцов за независимость Израиля; погиб девяносто один человек, в том числе двадцать восемь британских подданных, проигнорировавших призыв к эвакуации. Осуждаемый во всем мире, взрыв тем не менее оказался одним из самых эффективных актов политического насилия: не прошло и двух лет, как британцы покинули Палестину, позволив осуществиться некогда несбыточной мечте сионистов — о современном Государстве Израиль.

Среди тех, кому посчастливилось выжить, был молодой офицер британской разведки Артур Сеймур, ветеран одной секретной военной программы, недавно переведенный в Палестину следить за израильским подпольем. В момент взрыва ему полагалось быть у себя в кабинете, в гостинице, но он опаздывал на несколько минут, возвращаясь со встречи с информатором в Старом городе. Минуя Ворота Яффы, Сеймур услышал грохот взрыва и с ужасом увидел, как обвалилась часть здания. Этот образ преследовал Сеймура всю жизнь, повлиял на будущую карьеру. Питающий жгучую ненависть к израильтянам и бегло говорящий на арабском, он завязал опасно близкие связи со многими врагами Израиля. Часто бывал при дворе египетского президента Гамаля Абдель Насера, а некогда еще и восхищался молодым палестинским революционером Ясиром Арафатом.

Несмотря на проарабское настроение Артура Сеймура, в Конторе его считали одним из самых способных агентов МИ-6 на Ближнем Востоке и немало удивились, когда его единственный сын Грэм предпочел блестящей карьере в Секретной разведывательной службе работу в МИ-5, Службе безопасности. В начале карьеры Сеймур-младший служил контрразведчиком, выявляя агентов КГБ в Лондоне. Позже — после падения Берлинской стены и подъема исламских фанатиков — его назначили шефом контртеррористического отдела. Теперь, став замдиректора МИ-5, он был вынужден полагаться на богатый опыт работы в обеих отраслях: российских шпионов в Лондоне развелось больше, чем в самый разгар холодной войны, а благодаря ошибкам, что совершало одно правительство за другим, Соединенное Королевство стало приютом для нескольких тысяч исламистов и боевиков из стран арабского мира и Азии. Сеймур называл Лондон Кандагаром-на-Темзе и всерьез беспокоился, что родина скатывается к краю цивилизационной бездны.

И хотя Сеймур-младший разделял страсть отца к чистому шпионажу, он не унаследовал ни капли отвращения к Государству Израиль. Напротив, под его руководством МИ-5 установило тесные связи с Конторой и конкретно с Габриелем Аллоном. Вдвоем они считали себя членами тайного братства, что берется за грязные дела, от которых отказываются другие, и пеклись о последствиях. Они сражались друг за друга, лили кровь, а порой и убивали. Габриель и Грэм сблизились, как только могут сблизиться шпионы двух враждующих стран — то есть не доверяли друг другу лишь самую малость.

— Хоть кто-нибудь в этой гостинице не знает тебя? — спросил Сеймур, пожимая Габриелю руку как совершенно незнакомому человеку.

— Девушка на ресепшене подумала, что я приехал на бар-мицву[2] к Гринбергам.

Сеймур сдержанно улыбнулся. Оловянный цвет волос и крепкая челюсть придавали ему вид хрестоматийного британского колониста, человека, что решает важные вопросы и никогда не предлагает чаю.

— Здесь поговорим или выйдем? — спросил Габриель.

— Выйдем.

Они присели за столиком на террасе: Габриель — лицом к гостинице, Сеймур — к стенам Старого города. Стрелки часов едва перевалили за одиннадцать, обозначив передышку между завтраком и обедом. Габриель выпил чашечку кофе, тогда как Сеймур решил основательно подкрепиться. Его жена готовила много и отвратительно, поэтому Сеймур трапезе на борту самолета только порадовался, а уж поздним завтраком в гостинице — пусть и приготовленным на кухне «Царя Давида» — решил насладиться от души. Как и видом Старого города.

— Ты, наверное, не поверишь, — начал он, принимаясь за омлет, — но я первый раз на твоей земле.

— Отчего же, верю, — ответил Габриель. — Все есть в твоем досье.

— Занимательное чтиво?

— Так себе, если учесть, сколько твои на меня нарыли.

— Разве могло быть иначе? Я лишь скромный работник Службы безопасности Ее Величества. Зато ты — легенда. В конце концов, — перешел на шепот Сеймур, — не так много шпионов могут похвастаться тем, что спасли мир от апокалипсиса.

Габриель глянул через плечо и пристально посмотрел на золотой «Купол скалы», третью по значимости мусульманскую святыню, — та сияла в ослепительных лучах иерусалимского солнца. С полгода назад он обнаружил заложенную на глубине ста шестидесяти семи футов под Храмовой горой бомбу. Сдетонируй она, и обрушилось бы все плато. Попутно Габриель наткнулся на двадцать два столпа Первого Иерусалимского Храма, доказав таким образом, что описанное в «Книгах царей Израилевых» и «Летописях царя Давида» место — древнее иудейское святилище — существовало на самом деле. Самого Габриеля в прессе в связи с важным открытием ни разу не упомянули, зато в кругу западных разведслужб он прославился. Не забыли и того, как друг Габриеля — известный археолог-библеолог и оперативник Конторы Эли Лавон — чуть не погиб, спасая столпы от разрушения.

— Тебе чертовски повезло, что бомба не взорвалась, — заметил Сеймур. — В противном случае через пару часов у ваших границ собралось бы несколько миллионов мусульман. И уж тогда…

— …погасли бы огни отчаянного проекта под названием Государство Израиль, — закончил за него Габриель. — Чего, собственно, и добивался Иран вкупе со своими шавками — «Хезболлой».

— Я не в силах даже вообразить, каково было тебе обнаружить столпы.

— Если честно, Грэм, я не успел насладиться видом. Спасал Эли.

— Как он, кстати?

— Два месяца провалялся в госпитале, теперь как новенький. Вернулся в строй.

— Он по-прежнему в Конторе?

Габриель покачал головой.

— Роется в тоннеле под Западной стеной. Хочешь, могу устроить частную экскурсию. Да что там, тайный проход под Храмовую гору покажу!

— Вряд ли мое правительство одобрит. — Сеймур умолк, дожидаясь, пока официант подольет им свежего кофе. Затем произнес: — Выходит, слухи не врут?

— Какие такие слухи?

— О возвращении блудного сына. Занятно, — печально улыбнулся он, — ведь я всегда думал, что ты до конца жизни будешь бродить по скалам Корнуолла.

— Да, там красиво, но Англия — твой дом, Грэм, не мой.

— Порой и мне там не живется. Мы с Хелен купили виллу в Португалии. Вскоре я, как и ты, отправлюсь в изгнание.

— Как именно скоро?

— Пока еще ничего не решено, однако все хорошее когда-нибудь да заканчивается.

— Карьеру ты сделал просто великолепную, Грэм.

— Правда? В моем деле трудно наслаждаться победами. Нас ведь оценивают по тому, чего не случилось: по секретам, которых не выкрали, по домам, которые не взорвали… Мне на хлеб зарабатывать скучно.

— Что же ты забыл в Португалии?

— Хелен будет травить меня экзотической кухней, а я стану писать бездарные пейзажики акварелью.

— Не знал, что ты увлекаешься живописью.

— Были причины скрывать свои хобби. — Сеймур хмуро посмотрел на Старый город, словно такой вид ему ни за что не отобразить на бумаге. — Если бы отец узнал, что я встречаюсь с тобой, он бы в гробу перевернулся.

— Так зачем ты приехал?

— Надеялся, что ты поможешь отыскать кое-что для одного моего друга.

— Имя у твоего друга есть?

Вместо ответа Сеймур открыл атташе-кейс и достал из него фотографию восемь на десять, снимок привлекательной молодой женщины: она смотрела прямо в камеру, сжимая в руке выпуск «Интернэшнл геральд трибьюн» трехдневной давности. Фото он протянул Габриелю.

— Мадлен Хэрт? — спросил тот.

Кивнув, Сеймур вручил ему лист формата А4, на котором шрифтом «сансериф» было напечатано одно-единственное предложение:

— Черт, — прошептал Габриель.

— Похоже, мы влипли.

Волей случая Грэма Сеймура поселили в том же крыле гостиницы, которое рухнуло во время взрыва в 1946 году. Даже номер дали на одном этаже с кабинетом, где работал Артур Сеймур в дни упадка Британского мандата, — только чуть дальше по коридору. На ручке так и висела табличка «НЕ БЕСПОКОИТЬ», повешенная Грэмом, а еще пакет со свежей прессой: «Иерусалим Пост» и «Хааретц». Сеймур провел Габриеля в номер и, убедившись, что в его отсутствие никто не входил, включил ноутбук и вставил в DVD-привод диск. Нажал кнопку воспроизведения, и через несколько секунд на экране появилась Мадлен Хэрт, пропавшая британская подданная и сотрудник правящей партии.

— Первый раз я переспала с премьер-министром Джонатаном Ланкастером в октябре 2012 года, на партийной конференции в Манчестере…

Запись продолжалась семь минут и двенадцать секунд, и все это время взгляд Мадлен Хэрт оставался прикован к точке чуть слева от камеры — словно она отвечала на вопросы ведущего передачи. Напуганная и изможденная, она неохотно рассказывала, как первый раз встретилась с премьер-министром во время его визита в штаб Партии. Ланкастер лестно отозвался о работе Мадлен и два раза приглашал ее на Даунинг-стрит, где она лично отчитывалась о делах Партии. Именно под конец второй встречи премьер и признался Мадлен, что она интересна ему не только как молодой специалист. Первый раз они перепихнулись в номере манчестерского отеля; потом, стоило Диане Ланкастер покинуть Лондон, и старый друг премьер-министра тайно привозил Мадлен к нему домой, на Даунинг-стрит.

— И вот, — мрачно подытожил Сеймур, глядя на погасший экран ноутбука, — неизвестный шантажист решил покарать премьер-министра Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии за грехи. Грубо и примитивно.

— Напротив, Грэм. Кто бы ни стоял за шантажом, он знает о внебрачных связях премьера. Любовница исчезла с Корсики бесследно. Похититель весьма и весьма умел.

Сеймур молча извлек диск из привода.

— Кто еще в курсе? — спросил Габриель.

Сеймур рассказал, как вчера утром на пороге дома Саймона Хьюитта оставили конверт, как Хьюитт отправился с ним к Джереми Фэллону, а вместе они встретились с Ланкастером в кабинете последнего. Габриель, еще недавно живший в Англии, прекрасно знал, о ком речь: Хьюитт, Фэллон и Ланкастер — святая троица британской политики. Хьюитт — мастер манипуляций общественным мнением, Фэллон — хитроумный стратег и тактик, и наконец, Ланкастер — политический талант в чистом виде.

— Почему Ланкастер обратился к тебе? — спросил Габриель.

— Наши отцы вместе служили в разведке.

— Уверен, не только поэтому.

— Ты прав, — признал Сеймур. — Вторую причину зовут Сиддик Хусейн.

— Боюсь, мне это имя ни о чем не говорит.

— Неудивительно. Несколько лет назад моими стараниями Сиддик исчез, будто в черной дыре. Больше о нем никто ничего не слышал.

— Так кем он был?

— Сиддик Хусейн, родом из Пакистана, жил в районе Тауэр-Хамлетс. Попал в поле нашего зрения в 2007 году, после взрывов в метро, когда мы наконец пришли в себя и начали разгонять толпы исламских радикалов. Ты помнишь те дни, — горько произнес Сеймур. — Тогда левые и пресса требовали от нас разобраться с террористами на нашей собственной земле.

— Продолжай, Грэм.

— Сиддик снюхался с известными экстремистами, часто появлялся в Ист-Эндской мечети. Его мобильный номер всплывал буквально везде. Я передал копию его досье в Скотланд-Ярд, но в контртеррористическом отделе мне сказали: материалов для возбуждения дела мало. А потом Сиддик совершил нечто, что дало мне повод действовать самостоятельно.

— И что же?

— Заказал билет на рейс до Пакистана.

— Большая ошибка.

— Смертельная, если быть совсем точным, — мрачно поправил Габриеля Сеймур.

— Что случилось?

— Мы проследили за Сиддиком до Хитроу и убедились, что он сел на свой рейс до Карачи. Затем я втихую позвонил своему другу в Лэнгли. Думаю, ты его помнишь.

— Эдриану Картеру?

Сеймур кивнул. Эдриан Картер был директором Национальной секретной службы ЦРУ и курировал всемирную антитеррористическую деятельность своей конторы, вел некогда секретные программы по задержанию и допросу особо опасных преступников.

— Группа Картера три дня пасла Сиддика в Карачи, — продолжил Сеймур. — Потом накинула ему на голову мешок и первым же контрабандным рейсом вывезла из страны.

— Куда?

— В Кабул.

— На базу «Солт-Пит»?

Сеймур медленно кивнул.

— Долго он продержался? — спросил Габриель.

— Смотря кого спрашивать. Если верить отчету ЦРУ, Сиддика нашли мертвым в камере спустя десять дней после прибытия в Кабул. Его семья в исковом заявлении утверждает, будто он погиб, не выдержав пыток.

— Как с этим связан премьер-министр?

— Когда родственники Сиддика потребовали от МИ-5 предоставить все материалы по делу, Ланкастер отказал им — якобы это вопрос национальной безопасности. Так он спас мою карьеру.

— И вот ты стремишься вернуть долг, спасая его шкуру? — Сеймур не ответил, и Габриель заметил: — Добром это не кончится, Грэм. Тебя затаскают по инстанциям.

— Я сразу дал понять: если дойдет до этого, я утяну за собой всех, даже Ланкастера.

— Я всегда знал: ты далеко не наивный мальчик, Грэм.

— Какой угодно, только не наивный.

— Тогда поезжай назад, в Лондон, и скажи премьер-министру: пусть берет жену в охапку и выступит перед телекамерами, с официальным обращением к похитителям и просьбой освободить несчастную девушку.

— Поздновато. И потом, я, наверное, покажусь тебе старомодным, однако мне не по нутру, когда лидера моей страны шантажируют.

— А лидер твоей страны в курсе, что ты в Иерусалиме?

— Он даже знает, что я отправился к тебе.

— Почему я?

— Если на поиски отправятся агенты МИ-5 или МИ-6, информация об этом просочится наружу, точно так же, как просочилась информация о Сиддике Хусейне. К тому же ты чертовски хорош, когда надо кого-то или что-то найти, — тихо добавил Сеймур. — Древние столпы, украденные картины Рембрандта, секретные объекты по обогащению урана.

— Прости, Грэм, но…

— А еще ты в долгу перед Ланкастером, — оборвал Габриеля Сеймур.

— Я?

— Кто, по-твоему, позволил тебе скрываться в Корнуолле под чужим именем, когда тебе отказали все остальные страны? Кто позволил нанять британского журналиста, когда тебе потребовалось внедриться в иранскую цепочку поставки урана?

— Не думал, что вы все записываете на мой счет, Грэм.

— Не записываем. Иначе ты вогнал бы себя в такие долги…

Повисла неловкая пауза, словно обоих шпионов смутил тон последних фраз, которыми они обменялись. Сеймур уставился в потолок, Габриель — в записку: «У вас семь дней — после девчонка умрет».

— Как-то расплывчато, не находишь?

— Зато эффективно, — ответил Сеймур. — Внимание Ланкастера привлечь удалось.

— Никаких требований?

Сеймур покачал головой.

— Очевидно, цену назовут в самый последний момент, доведя Ланкастера до такого отчаяния, что он, желая спасти карьеру, согласится без раздумий.

— И во сколько сегодня оценивается ваш премьер?

— Последний раз, когда я проверял его счета, — проказливо ответил Сеймур, — сумма на них приближалась к ста миллионам.

— Фунтов?

Сеймур кивнул.

— Джонатан Ланкастер сделал миллионы, работая в Сити, миллионы получил в наследство и женился на миллионах в лице Дианы Болдуин. Он просто идеальная цель для шантажа: человек, у которого денег больше, чем нужно, и которому есть что терять. Диана и дети живут в плотном кольце охраны на Даунинг-стрит, к ним не подобраться, зато любовница премьера… — помолчав немного, Сеймур закончил: — …любовница премьера — совсем другое дело.

— Полагаю, жену Ланкастер в известность не ставил?

Сеймур сделал неопределенный жест рукой, давая понять: в брачные дела премьера он не суется.

— Ты когда-нибудь расследовал похищения, Грэм?

— После Северной Ирландии — нет. Да и то, тогда я имел дело с ИРА.

— Политическое похищение отличается от обычного. Если мотивы политические, то мы имеем дело с человеком рациональным, который желает, чтобы освободили его пленных товарищей или изменили политический курс государства. Террорист похищает важного политика или автобус, полный детей, и держит их плену, пока требования не выполнят. А вот обычный преступник жаждет наживы. Если ему заплатить, он потребует еще, и еще, и еще — до тех пор, пока не выдоит жертву досуха.

— Значит, нам остается одно.

— Что?

— Найти девушку.

Габриель отошел к окну и посмотрел на Храмовую гору. Он словно вновь перенесся в недра плато, на глубину ста шестидесяти семи футов — когда держал истекающего посреди святыни кровью Эли Лавона. Несколько долгих ночей провел Габриель у койки товарища, поклялся никогда больше не ступать на поле незримой битвы. Однако приехал старый друг и просит об услуге. Габриель не мог придумать, как отправить того домой с пустыми руками. Единственный сын переживших холокост евреев, он не привык разочаровывать людей. Просто так сказать «нет» Габриель не мог.

— Даже если получится разыскать девушку, — сказал он наконец, — у похитителей останется видео с признанием.

— Стоит британской розе возвратиться на родную землю, и эту запись будут рассматривать совершенно иначе.

— Только если роза Англии не решит во всем сознаться.

— Не посмеет, она верна Партии.

— Ты понятия не имеешь, через что она прошла, — возразил Габриель. — Вдруг ей промыли мозги?

— Может быть, — признал Сеймур. — Но мы опережаем события. Эта беседа окажется бессмысленной, если ты и твоя служба не возьметесь отыскать для меня Мадлен Хэрт.

— Не в моей власти предоставлять израильскую разведку в твое распоряжение, Грэм. Она в ведомстве Узи.

— Узи уже давно согласился, — невыразительно произнес Сеймур. — Как и Шамрон.

Габриель недоверчиво взглянул на него.

— Если бы Ари Шамрон не знал, ради чего я приехал, он бы меня к тебе и на милю не подпустил. Разве не так? — спросил Сеймур. — Он же трясется над тобой.

— Забавно же он надо мной трясется. Правда, когда дело касается меня, есть в Израиле еще один человек, воля которого перевешивает мнение Шамрона.

— Твоя супруга?

Габриель кивнул.

— У нас всего семь дней. Потом девушку убьют.

— Шесть дней, — поправил Сеймура Габриель. — Девушка может быть где угодно, в любой точке мира, а у нас — ни зацепки.

— Вот тут ты слегка ошибаешься.

Сеймур достал из портфеля две предоставленные Интерполом фотографии: мужчина, с которым Мадлен обедала в день своего исчезновения. Тот, чьи туфли не оставляли следов. О котором все позабыли.

— Кто это? — спросил Габриель.

— Хороший вопрос. Найдешь этого человека — найдешь, я думаю, и Мадлен Хэрт.

Забрав у Грэма Сеймура одну-единственную вещь — фотографию похищенной Мадлен Хэрт, Габриель отправился в западную часть Иерусалима, в Музей Израиля. Там, пользуясь недавно полученной привилегией, оставил машину на служебной парковке и направился к остекленному входу, миновал прозрачный вестибюль и прошел в павильон европейского искусства. В одном из углов висело девять работ импрессионистов из коллекции швейцарского банкира Августуса Рольфе; на афише был расписан долгий путь, который картины проделали из Парижа сюда: как в 1940 году их похитили нацисты и как потом их передали во владение Рольфе в обмен на услуги германской разведке. Не рассказывалось только, как Габриель вместе с дочерью банкира — известной скрипачкой Анной Рольфе — обнаружили картины в Цюрихе, в банковском хранилище и как консорциум швейцарских банкиров нанял корсиканского киллера убить их обоих.

В соседней галерее висели полотна израильских художников, в том числе три работы матери Габриеля, включая написанный по памяти «марш смерти» Аушвиц — Биркенау в январе 1945-го. Перед последним Габриель постоял некоторое время, восхищаясь мастерством матери, а после направился наружу, в сад скульптур, в дальнем конце которого располагался похожий на улей Храм Книги, хранилище Свитков Мертвого моря. Рядом стояла новейшая постройка, современное здание из стекла и стали длиной в шестьдесят локтей, шириной — в двадцать и высотой — в тридцать. Сейчас ее скрывало непрозрачное брезентовое полотно с изображением экспозиции: двадцать два столпа Первого Храма.

По обеим сторонам и у входа, что смотрел на восток, как и в Соломоновом храме, стояли вооруженные до зубов охранники. Из-за этого выставка превращалась, возможно, в самый противоречивый кураторский проект, который когда-либо видел свет. Харедим[3] обвинили организаторов в святотатстве, могущем привести к гибели всего иудейского государства, тогда как хранители «Купола скалы» объявили находку искусной подделкой. Великий муфтий Иерусалима написал в редакционном комментарии для «Нью-Йорк таймс»:

Впрочем, несмотря на яростные религиозные и политические прения, подготовка к выставке шла небывало бодрыми темпами. Всего через несколько недель после находки архитектурные планы были одобрены, средства найдены, а фундамент заложен. Большая часть заслуг принадлежала директору и главному дизайнеру проекта, итальянке, которую посторонние знали под девичьей фамилией Золли. Зато посвященные были в курсе, что на самом деле ее зовут Кьяра Аллон.

Столпы расположили точно в том порядке, в каком их обнаружил Габриель: в две ровные колонны, на расстоянии примерно двадцати футов друг от друга. Один из столпов, высочайший, был опален огнем — в ту ночь, когда вавилоняне разрушили Первый Храм, почитаемый древними иудеями как земное обиталище Бога. За него хватался умирающий Эли Лавон, и у него же Габриель сегодня отыскал Кьяру: в одной руке она держала планшет, другой указывала на стеклянный потолок. На ней были линялые джинсы, сандалии на плоской подошве и белая вязаная безрукавка, плотно облегающая изгибы тела. Голые руки темнели иерусалимским загаром, а в длинных непослушных волосах играли золотистые лучи солнца. Габриель находил жену поразительно красивой и… слишком молодой для супруги усталой развалины вроде него.

Кьяра руководила техниками по свету: обращалась к ним на иврите с отчетливым итальянским акцентом. Дочь главного раввина Венеции, она провела детство в изолированном мире древнего гетто, который покинула лишь затем, чтобы получить степень по римской истории в Университете Падуи. Потом вернулась в Венецию и устроилась работать в небольшой еврейский музей в Кампо-дель-Гетто-Нуово. И оставаться бы ей там, если бы во время визита в Израиль ее не приметил вербовщик Конторы. Он подсел к ней за столик в тель-авивской кофейне и спросил: не хочет ли Кьяра выбраться из музейчика в умирающем гетто и послужить еврейскому народу по-настоящему?

Спустя год подготовки Кьяра возвратилась в Венецию, на сей раз в качестве тайного агента израильской разведки. Ее первым заданием стало прикрывать своенравного ликвидатора Конторы по имени Габриель Аллон. Тот приехал в Венецию восстанавливать картину Беллини — запрестольный образ в церкви Сан-Заккариа. Кьяра раскрылась ему чуть позже, в Риме, — после инцидента со стрельбой и карабинерами. Запертый вместе с Кьярой на явке, Габриель отчаянно хотел прикоснуться к ней. Они дождались окончания дела, вернулись в Венецию и там, в доме с видом на канал в районе Каннареджо, на застеленной свежими льняными простынями постели впервые занялись любовью. Для Габриеля это было все равно что переспать с девушкой, написанной Веронезе.

И вот эта девушка обернулась и, заметив Габриеля, улыбнулась. Ее глаза — большие, восточного разреза, цвета карамели с золотистыми крапинками — Габриель так ни разу и не сумел воспроизвести на холсте. Кьяра уже давно ему не позировала — выставка отнимала все время. В их браке все словно стало с ног на голову: если прежде Габриель пропадал либо в мастерской, либо на задании, то теперь дома не бывало Кьяры. Прирожденный организатор и невероятно скрупулезный человек, она буквально расцвела под гнетом рабочих хлопот, однако в глубине души Габриель все не мог дождаться, когда же они вновь будут вместе.

Кьяра перешла к следующему столпу и посмотрела, как на него падает свет.

— Я недавно звонила домой, — сказала она. — Никто не ответил.

— Я завтракал с Грэмом Сеймуром в «Царе Давиде».

— Как мило, — съязвила Кьяра и, не отрывая взгляда от столпа, поинтересовалась: — Что в конверте?

— Рабочее предложение.

— Кто художник?

— Неизвестный автор.

— Тема?

— Девушка, Мадлен Хэрт.

Габриель вернулся в сад скульптур и присел на скамью с видом на охряные холмы Западного Иерусалима. Кьяра присоединилась к нему через несколько минут — теплый осенний ветерок трепал ее волосы; поправив выбившуюся прядку, Кьяра закинула ногу на ногу. Габриелю внезапно расхотелось покидать Иерусалим ради поисков совершенно незнакомой девушки.

— Давай еще раз, — сказала наконец супруга. — Что в конверте?

— Фотография.

— Что за фотография?

— Доказательство жизни.

Кьяра протянула руку, однако Габриель не спешил передавать ей конверт.

— Уверена? — спросил он.

Кьяра кивнула, и Габриель наконец сдался. Кьяра вскрыла конверт, и, когда она взглянула на фото, на ее лицо упала тень. Тень торговца оружием Ивана Харкова. Габриель забрал у него все: бизнес, деньги, жену и детей, за что Иван отомстил: похитил Кьяру. Операция по ее спасению стала самой кровавой за долгую карьеру Габриеля: он ликвидировал одиннадцать приспешников Ивана, а после, на безлюдной улочке в Сен-Тропе, — и самого оружейного барона. Впрочем, даже после смерти Иван продолжал преследовать Аллонов: кетамин, который кололи Кьяре, спровоцировал выкидыш. Из-за того, что Кьяре вовремя не оказали медицинскую помощь, она осталась и вовсе бесплодной. Хотя не теряла надежды вновь зачать.

Кьяра вернула фотографию в конверт, конверт — Габриелю, а после выслушала, как дело досталось Грэму Сеймуру и от него — Габриелю.

— То есть британский премьер вынудил Грэма Сеймура сделать грязную работу, — подытожила она, когда Габриель договорил, — и вот Грэм вынуждает тебя.

— Он хороший друг.

Габриель ничего не сумел прочесть по лицу Кьяры, как и в глазах, — обычно такие открытые, сейчас эти зеркала ее души скрывались за темными очками.

— Как думаешь, чего они хотят? — спросила наконец Кьяра.

— Денег. Похитители всегда хотят денег.

— Почти всегда, — поправила его Кьяра. — Бывает, они требуют невозможного.

Сняв очки, она повесила их на вырез безрукавки.

— Сколько у тебя времени? — Услышав ответ, Кьяра медленно покачала головой. — Не успеешь. Срок слишком короткий.

— Обернись на здание у тебя за спиной. Ну? Твое мнение изменилось?

Кьяра неотрывно смотрела в лицо мужу.

— Жандармы искали Мадлен Хэрт больше месяца. С чего ты взял, что тебе удастся ее отыскать?

— Может, они не там искали? Или не тех спрашивали?

— С чего бы ты начал?

— Расследование лучше всего начинать с места преступления.

Кьяра взяла очки и принялась с отсутствующим видом протирать их о джинсы. Габриель почуял неладное: раздраженная, Кьяра всегда принималась начищать что-нибудь.

— Этак ты их поцарапаешь, — сказал он.

— Стекла запылились, — пустым голосом ответила Кьяра.

— Может, тебе класть их в футляр, а не бросать в сумочку?

Кьяра не ответила.

— Ты меня удивляешь, — признался Габриель.

— Чем же?

— Тебе ли не знать, в каком аду оказалась Мадлен Хэрт. Она сгниет там, пока ее не спасут.

— Пусть отправят другого.

— Других людей нет.

— Нет равных тебе. — Присмотревшись к стеклам очков, Кьяра нахмурилась.

— В чем дело?

— Поцарапались.

— Говорил же, испортишь.

— Ты всегда прав, дорогой.

Надев очки, она посмотрела в сторону города.

— Шамрон и Узи, я так полагаю, тебя благословили?

— Грэм первым делом заглянул к ним.

— Вот ведь хитрец. — Кьяра встала со скамьи. — Мне пора возвращаться. Времени до открытия осталось не так уж и много.

— Ты проделала титаническую работу, Кьяра.

— Лестью ты ничего не добьешься.

— Попытка не пытка.

— Когда я снова тебя увижу?

— У меня всего семь дней в запасе.

— Шесть, — поправила мужа Кьяра. — Через шесть дней бедняжка умрет.

Она наклонилась и нежно поцеловала Габриеля. Потом развернулась и пошла прочь через выгоревший под солнцем сад, плавно покачивая бедрами — словно в такт одной ей слышной музыке. Габриель проследил за женой, пока она не скрылась за пологом брезента. Габриель снова почувствовал, что никуда не хочет уезжать.

Вернувшись в гостиницу «Царь Давид», Габриель забрал у Грэма Сеймура оставшиеся материалы: записку с требованием выкупа, в которой на самом деле не было ни слова о выкупе, диск с признанием Мадлен и две фотографии ее визави из «Ле Пальмье». Плюс к этому он запросил личное дело Мадлен из архива Партии, чтобы его доставили по адресу в Ниццу.

— Как прошло с Кьярой? — спросил Сеймур.

— Похоже, мой брак в еще более плачевном состоянии, чем у Ланкастера.

— Могу я как-то помочь?

— Как можно скорее покинь Иерусалим. Никому на Даунинг-стрит — даже премьеру — обо мне ни слова.

— Как мне с тобой связаться?

— Я зажгу сигнальный огонь. До тех пор меня просто не существует.

Сказав это, Габриель удалился. Дома, в квартире на улице Наркис, он нашел денежный пояс с двумястами тысячами долларов — тот лежал на кофейном столике, на самом виду, а рядом — билет на рейс до Парижа (самолет вылетал в 14:00) на имя Йоханнеса Клемпа (один из любимых псевдонимов Габриеля). В спальне он забрал дорожный набор: модные вещи герра Клемпа, из которых выбрал черный костюм и черный пуловер, для перелета. Потом, встав перед зеркалом, внес кое-какие коррективы в собственную внешность: добавил седины волосам, надел немецкие очки в проволочной оправе и карие контактные линзы — скрыть ярко-зеленые радужки. Через несколько минут он сам себя не узнал, потому как перестал быть Габриелем Аллоном, ангелом возмездия израильской разведки, превратившись в Йоханнеса Клемпа, маленького и вспыльчивого, как сухой порох, мюнхенца.

Переодевшись и спрыснувшись отвратительным одеколоном герра Клемпа, Габриель присел за ночной столик Кьяры и открыл шкатулку с драгоценностями. Одна вещица в ней заметно выделялась среди прочих: кожаный ремешок с нанизанным на него куском красного коралла в форме руки. Сначала Габриель убрал его в карман, потом, повинуясь внезапному импульсу, достал и надел на шею, спрятал под пуловером.

Снаружи, работая на холостых оборотах, дожидался служебный седан. Габриель закинул в салон на заднее сиденье сумку с вещами и забрался следом. Взглянул на часы — но не на время, а на дату: 27 сентября. Когда-то это был его любимый день в году.

— Как тебя зовут? — спросил он водителя.

— Лиор.

— Откуда ты, Лиор?

— Из Беэр-Шевы.

— Хорошо там было в детстве?

— Есть места и похуже.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать пять.

Двадцать пять… Почему именно двадцать пять? Габриель вновь посмотрел на часы — не на время, на дату.

— Какие у тебя инструкции? — спросил так некстати пришедшегося двадцатипятилетнего водителя Габриель.

— Мне велено доставить вас в аэропорт Бен-Гурион.

— И все?

— Предупредили, что вы можете попросить сделать остановку по пути.

— Кто? Узи?

— Нет, — мотнул головой водитель. — Старик.

Выходит, помнит… Габриель взглянул на часы. Тот самый день…

— Ну так что? — спросил водитель.

— В аэропорт.

— Без остановок?

— Одну сделаем.

Водитель медленно, будто вписываясь в похоронный кортеж, отъехал от тротуара. Даже не спросил, где Габриель хочет остановиться. Сегодня был тот самый день, и Шамрон о нем не забыл.

Доехав до Гефсиманского сада, они стали подниматься по узкой извилистой дороге к Масличной горе. Габриель вошел на погост и двинулся через море надгробий, пока не отыскал могилу Даниеля Аллона, родившегося 27 сентября 1988 года и погибшего 13 января 1991-го. Погибшего снежной ночью в Первом районе Вены, в синем «мерседесе», который взрывом бомбы разнесло на куски. Взрывчатку заложил палестинский террорист Тарик аль-Хурани, по прямому приказу Ясира Арафата. Убить хотели не Габриеля — это стало бы для него слишком щедрым подарком. Тарик и Арафат хотели покарать его, заставив смотреть на гибель жены и ребенка, чтобы остаток жизни он провел в горе, как палестинцы. Правда, по одному из пунктов план провалился: Лиа пережила покушение и содержалась теперь в психиатрической лечебнице на горе Герцля, заключенная в темницу памяти и обожженного тела. Поврежденный посттравматическим стрессом и психотической депрессией, ее разум вновь и вновь переживал взрыв. Порой случались короткие периоды ясности, и во время одного из таких перерывов Лиа разрешила Габриелю жениться на Кьяре. «Взгляни, Габриель, — сказала она. — От меня ничего не осталось. Одна лишь память».

Габриель посмотрел на часы, на сей раз сверяясь со временем. Он еще успевал попрощаться, последний раз пролить слезы. Последний раз попросить прощения за то, что не проверил машину, прежде чем Лиа завела мотор. Затем он на негнущихся ногах покинул каменный сад, в день, который некогда был его любимым днем в году, и сел в машину, за рулем которой сидел паренек двадцати пяти лет.

Пареньку хватило такта молчать по дороге в аэропорт. Габриель вошел в терминал как обычный турист и сразу же направился в комнату, предназначенную для агентов Конторы, где подождал посадки на рейс. Устроившись на месте в салоне первого класса, Габриель вдруг испытал совершенно непрофессиональное желание позвонить Кьяре. Впрочем, он тут же использовал техники, которым еще в юности обучил его Шамрон, — и мысленно отгородился от супруги. Для него и она, и Даниель, и Лиа на время перестали существовать, уступив место Мадлен Хэрт, пропавшей любовнице британского премьер-министра Джонатана Ланкастера. Самолет взлетел в темнеющее небо, и Габриель мысленным взором увидел Мадлен, написанную маслом на холсте — вместо купающейся Сусанны. Из-за ограды за ней подглядывал мужчина с угловатым лицом и узкими злыми губами. Человек без имени и родины. Забытый человек.

Корсиканцы утверждают, что если подойти к их острову с моря, на лодке, то можно учуять запах особого местного кустарника еще до того, как вдали покажется восстающая из моря изрезанная береговая линия. Прилетевший первым утренним рейсом из Орли, Габриель не смог проверить, так ли это на самом деле. Лишь когда он отправился на юг за рулем арендованного «пежо», то уловил в воздухе ароматы дрока, вереска, ладанника и розмарина, приносимые ветром с холмов. Корсиканцы называли кустарник маккия. Маккией приправляли еду, топили очаги, и в ней же спасались во времена войны или вендетты. Если верить корсиканской легенде, то человек, пожелавший скрыться, мог вечно прятаться в зарослях маккии. И такого человека Габриель знал. Потому и надел ожерелье с коралловой рукой.

Спустя полчаса он свернул с прибрежной дороги и направился в глубь острова. Запах маккии сделался гуще, как и ее заросли вокруг городков. Как и древняя земля израильская, Корсика не раз подвергалась вторжениям: после падения Римской империи, например, вандалы устроили такой набег на остров, что местные жители вынуждены были покинуть прибрежную зону и укрыться в горах. Страх перед чужаками со временем не исчез; когда Габриель проезжал мимо затерянной в холмах деревушки, какая-то старуха ткнула в его сторону защитным знаком: оттопырила указательный палец и мизинец, дабы защититься от occhju — сглаза.

За пределами деревни дорога переходила в узкую грунтовую полосу, огороженную с обеих сторон плотными стенами маккии. Через милю Габриель подъехал к границам частных владений: ворота были открыты, однако в проеме стоял внедорожник, укомплектованный парой охранников. Габриель заглушил мотор и положил руки на руль, ожидая, пока охранники соизволят подойти. Наконец один вылез из внедорожника и вальяжно — взяв в одну руку пистолет, а другую заткнув за пояс — направился к машине Габриеля. Молча — просто выгнув толстые брови, — поинтересовался целью визита.

— Я к дону, — сказал Габриель по-французски.

— Дон — человек занятой, — с корсиканским акцентом ответил охранник.

Габриель снял с шеи амулет и протянул его корсиканцу. Тот улыбнулся.

— Я посмотрю, что можно сделать.

На Корсике ничего не стоило начать кровавую войну: достаточно было кого-нибудь оскорбить, обсчитать на рынке, расторгнуть помолвку, обрюхатить незамужнюю женщину… Из крохотной искры разгоралось нешуточное пламя возмездия: то быка забьют, то срубят плодоносное оливковое дерево, то подпалят дом. После принимались и людей убивать. Так могло длиться очень долго, на протяжении целого поколения, пока стороны не заключали мир или не забывали вражду, просто устав от нее.

Обычно корсиканцы убивали врагов лично, но были и те, кто нуждался в помощи посторонних: например, известные люди, которые брезговали обагрять руки кровью или опасались ареста, изгнания; женщины, которые не могли убить сами и за которых никто не убил бы. Такие люди полагались на профессионалов, известных как taddunaghiu. И обращались почти всегда к клану Орсати.

На земле Орсати росли прекрасные оливы, их масло на Корсике считалось сладчайшим, но сами Орсати жили не просто отжимом масла. Никто не смог бы наверняка сказать, скольких отправили на тот свет убийцы из этого клана за века его истории. Не знали точного числа даже сами Орсати, однако местные поговаривали, дескать, жертв было тысячи. Их могло быть и больше, не повинуйся клан строгому кодексу: Орсати не брались за дело, не убедившись предварительно, что нанесенное заказчику оскорбление и впрямь достойно кровопролития.

При Антоне Орсати, впрочем, все изменилось. К тому времени, как бразды правления кланом перешли в его руки, французским властям удалось уничтожить обычай кровной мести — не добрались они только до самых уединенных уголков острова. Клиентов у нынешнего дона Орсати на острове почти не осталось; пришлось искать работу на стороне, точнее, в континентальной Европе. Дон принимал любые заказы — даже самые бесчестные предложения, а его киллеры считались самыми надежными профессионалами на континенте. Габриель стал одним из двух человек в мире, кому посчастливилось уйти от них живым.

Семья Орсати имела благородные корни, однако внешне дон ничем не отличался от простолюдина — одного из тех, что стерегли границы его имения. Габриель застал хозяина в большом кабинете, одетого в белую рубашку, свободные штаны из беленого хлопка и пыльные сандалии, которые, казалось, были куплены где-нибудь на рынке. Антон Орсати хмуро смотрел в старинный гроссбух. Оставалось только гадать, что могло вызвать неудовольствие дона. Давным-давно Орсати слил оба своих бизнеса в единое предприятие: теперь его киллеры в свободное время работали на фабрике, а все убийства заносились в реестр, как сделки по продаже масла.

Встав из-за стола, дон протянул Габриелю тяжелую ручищу. На его жестком лице не отразилось ни тени угрозы.

— Большая честь снова видеть вас, мсье Аллон, — сказал он по-французски. — Если честно, я уже давно ждал вашего визита. У вас репутация человека, который с врагами не церемонится.

— Мои враги — банкиры, что наняли вас убить меня, — ответил Габриель. — К тому же ваш киллер, вместо того чтобы пустить мне пулю в лоб, вручил вот это.

Габриель кивнул в сторону амулета, что лежал подле гроссбуха. Дон взял ожерелье за ремешок и покачал коралловой рукой, словно маятником.

— Необдуманный поступок, — произнес он наконец.

— Который? Оставить меня в живых или подарить талисман?

Орсати уклончиво улыбнулся.

— У корсиканцев есть одна старинная поговорка: «I solda un vиnini micca cantendu». Пением денег не заработаешь, пахать надо. А для меня пахать — значит доводить до конца работу, даже если контракт на знаменитую скрипачку и агента израильской разведки.

— Вы вернули деньги заказчику?

— Вас заказали швейцарские банкиры, а этим деньги нужны в последнюю очередь. — Закрыв гроссбух, Орсати положил на него талисман. — Как вы, наверное, догадались, все это время я за вами внимательно наблюдал. С того раза, как наши пути пересеклись, вы немало работали, и кое-какие из дел — самых интересных — заводили вас на мою землю.

— Я первый раз на Корсике, — возразил Габриель.

— Я говорю про юг Франции. В Старом порту Канн вы убили саудовского террориста Зизи аль-Бакари, а в Сен-Тропе пару лет назад случился неприятный эпизод с Иваном Харковым.

— Я-то думал, Ивана убили его соотечественники, — уклончиво произнес Габриель.

— Его убили вы, Аллон. За то, что он похитил вашу супругу.

Габриель промолчал, зато корсиканский дон улыбнулся — уверенно, как человек, знающий о своей правоте.

— У маккии нет глаз, — сказал он, — но она все видит.

— Вот поэтому я и приехал.

— Понял, понял. В конце концов человеку вроде вас услуги киллера ни к чему. Вы и сами неплохо справляетесь.

Габриель достал из кармана пиджака деньги и положил их на тетрадь смерти, рядом с талисманом. Орсати на деньги даже не взглянул.

— Чем могу помочь, Аллон?

— Нужна информация.

— О ком?

Не говоря ни слова, Габриель положил рядом с деньгами фотографию Мадлен Хэрт.

— Англичаночка?

— Вы не удивлены, дон Орсати?

Корсиканец не ответил.

— Знаете, где ее держат?

— Нет, — ответил Орсати, — зато, кажется, знаю, кто ее похитил.

Габриель показал дону фото неизвестного из «Ле Пальмье», и корсиканец кивнул.

— Кто он? — спросил Габриель.

— Не знаю. Мы с ним только раз встречались.

— Где?

— В этом самом кабинете, за неделю до исчезновения англичаночки. Он сидел в том самом кресле, в котором сидите вы, — добавил Орсати. — Вот только денег принес больше. Куда больше, чем вы, Аллон.

Было время обеда, любимое время дня дона Орсати. Они с Габриелем перебрались на террасу, за стол, обильно заставленный яствами: местными хлебом, сыром, овощами и колбасой. Солнце светило ярко, и сквозь бреши в зарослях сосен Габриель видел аквамариновые проблески далекого моря. Привкус и запах маккии чувствовался во всем: в воздухе и в еде; казалось, даже дон Орсати испускает ее аромат. Налив Габриелю кроваво-красного вина в большой бокал, он отрезал несколько ломтей плотной колбасы. Из чего она, Габриель интересоваться не стал. Шамрон любил повторять: кое о чем лучше не спрашивать.

— Я рад, что мы вас не убили, — признался Орсати, поднимая бокал.

— Можете не сомневаться, дон Орсати, я вашу радость разделяю.

— Еще колбасы?

— Будьте так любезны.

Отрезав и положив на тарелку Габриелю несколько толстых ломтей, дон Орсати надел очки-половинки и взглянул на снимки неизвестного мужчины.

— Здесь он слегка не похож на себя, — произнес корсиканец. — Впрочем, я его узнаю.

— В чем различия?

— Прическа другая: ко мне он пришел тщательно прилизанный. Деталь несущественная и в то же время эффективная.

— Кем он представился?

— Назвался Полем.

— Фамилия?

— Если я верно понял, это и была его фамилия.

— На каком языке разговаривал наш друг Поль?

— На французском.

— Местный?

— Нет, говорил он с акцентом.

— С каким?

— Я не разобрал. — Дон нахмурил густые брови. — Чувство было такое, будто язык он учил по кассетам: говорил слишком правильно и вместе с тем делал ошибки.

— Вас, я так думаю, он не в телефонном справочнике нашел?

— Нет, Аллон, меня ему рекомендовали.

— Кто-то конкретный?

— Да, он назвал имя.

— Ваш прежний клиент?

— Обычное дело.

— Какую работу вы для него выполняли?

— Такую, когда в комнату входят двое, а выходит один. Не просите называть имя клиента, — быстро добавил Орсати. — Речь все же о моем бизнесе.

Габриель слегка кивнул, давая понять, что дальше в этом направлении копать не намерен — по крайней мере пока. Затем поинтересовался, с какой целью приходил незнакомец.

— За советом, — ответил дон.

— Насчет чего?

— Сказал, что ему надо переправить некий товар и что нужен человек на быстрой лодке — такой, который знает местные воды, ориентируется в них ночью и умеет держать рот на замке.

— Товар, говорите?

— Вы, наверное, удивитесь, но в подробности он не вдавался.

— А вы приняли его за контрабандиста? — в утвердительном тоне спросил Габриель.

— Корсика — основной перевалочный пункт наркотрафика с Ближнего Востока в Европу. Для протокола, — поспешил добавить Орсати, — наш клан героином не промышляет, хотя нам доводилось устранять наркобаронов.

— Разумеется, за плату.

— Чем крупней игрок, тем выше плата.

— И как, вы помогли нашему другу?

— Конечно же, — ответил дон и, понизив голос, добавил: — Случается, и нам надо перевозить кое-что под покровом ночи, Аллон.

— Кое-что — это трупы?

Дон пожал плечами.

— Как ни прискорбно, трупы — побочный продукт нашей деятельности, — философски изрек он. — Обычно мы оставляем их лежать на месте смерти, однако некоторые клиенты платят дополнительно за то, чтобы их враги пропали с концами. Наш излюбленный метод — отправлять тела в бетонных гробах на дно моря. Один бог ведает, сколько их там уже.

— Много ли заплатил этот Поль?

— Сотню тысяч.

— Как вы распределили гонорар?

— Половину мне, половину — лодочнику.

— Лишь половину?

— Пускай спасибо скажет.

— Узнав о пропаже англичанки, вы?..

— …само собой, заподозрил неладное. А уж увидев фото Поля в газетах… — Дон умолк ненадолго. — Скажем так, мне стало неприятно. Меньше всего хочется проблем с законом. Это, знаете ли, вредно для бизнеса.

— Вы принципиально не похищаете молодых людей?

— Как и вы, я полагаю.

Габриель не ответил.

— Не хотел вас оскорбить, — искренне извинился корсиканец.

— Я и не обиделся, дон Орсати.

Дон положил себе на тарелку жареных перцев и баклажанов, полив их маслом собственного производства. Габриель отпил вина и, похвалив его, как бы между прочим спросил имя лодочника.

— Ситуация очень деликатная, — предупредил Орсати. — Я с этими людьми веду дела, и если кто-то из них проведает, что я сдал их человеку вроде вас, Аллон, дела мои могут разладиться.

— Даю слово, дон Орсати, они не узнают, где я раздобыл информацию.

Орсати это заверение ничуть не убедило.

— Чем так важна эта девчонка, если за ней посылают великого Габриеля Аллона?

— Скажу только, что у нее могущественные друзья.

— Друзья? — Орсати недоверчиво покачал головой. — Если в деле участвуете вы, то все не так просто.

— Вы очень мудры, дон Орсати.

— У маккии нет глаз, — загадочно произнес корсиканец.

— Мне нужно имя лодочника, — тихо произнес Габриель. — О нашем разговоре он не узнает.

Орсати поднял бокал кроваво-красного вина и посмотрел через него на солнце.

— На вашем месте, — сказал он, немного погодя, — я бы обратился к человеку по имени Марсель Лакруа. Вдруг он знает, куда отправилась девчонка, покинув Корсику.

— Где мне его искать?

— В Марселе. Лодку он держит на приколе в Старом порту.

— С какой стороны?

— С южной, напротив художественной галереи.

— Как называется лодка?

— «Лунный танец».

— Как мило.

— Можете не сомневаться: ни Марселя Лакруа, ни его нанимателей милыми не назовешь. Будьте осторожны в Марселе.

— Вы, наверное, удивитесь, дон Орсати, но мне это не впервой.

— Верно, однако вам давно полагается быть мертвым. — Орсати вернул Габриелю талисман. — Наденьте его, он защитит не только от сглаза.

— Признаться, я думал, нет ли у вас чего посерьезнее?

— Например?

— Например, пистолета.

— Есть кое-что получше, — улыбнулся дон.

Дорога перешла в грунтовую тропу, и Габриель, проехав по ней немного, увидел старого козла — точно там, где и сказал искать его дон Орсати, у резкого поворота влево, в тени трех древних олив. Увидев приближение Габриеля, животное поднялось на ноги и дерзко вскинуло украшенный рыжей бородой подбородок; козел был пегий, отмеченный шрамами от многочисленных схваток, как и сам Габриель.

Габриель проехал еще немного вперед, надеясь, что козел отойдет в сторону и даст проехать без боя. Однако животное не сдвинулось ни на йоту. Тогда Габриель взглянул на выданную доном Орсати «беретту» девятого калибра. Пистолет, заряженный, лежал на переднем пассажирском сиденье; один выстрел промеж выщербленных рогов — и зверюга умрет. Однако Габриель не спешил браться за оружие, ибо козел — как и старинные деревья — принадлежал дону Касабьянке. Если с поганой шкуры козла упадет хоть волосок, прольется кровь, начнется вражда.

Габриель дважды посигналил, однако козел не сдвинулся с места. Тогда, тяжело вздохнув, Габриель выбрался из салона и попытался воззвать к разуму животного: обратился к нему сначала на французском, затем на итальянском, а потом и вовсе на иврите. В ответ козел опустил голову, нацелившись Габриелю в живот. Габриель, убежденный, что лучшая защита — это нападение, принялся размахивать руками и орать как блажной. Пораженный, козел быстро ретировался — шмыгнул в заросли маккии.

Габриель бросился к раскрытой дверце машины, но, заслышав звук, похожий на пение пересмешника, остановился и обернулся в сторону охряной виллы на склоне холма. На террасе стоял блондин в белом и — насколько мог судить с такого расстояния Габриель — безудержно хохотал.

Человек, ожидавший Габриеля на вилле, не был корсиканцем — по крайней мере, родился не здесь. Его звали Кристофер Келлер и вырос он в семье из верхушки среднего класса, в Кенсингтоне. Впрочем, на Корсике об этих подробностях знали только дон Орсати и горстка его приближенных. Для остальных островитян Келлер оставался просто Англичанином.

Более интригующей истории, чем история прибытия Кристофера Келлера на Корсику, Габриель, можно сказать, не слышал, а это уже о чем-то говорило. Единственный сын четы врачей с Харли-стрит, Келлер еще в раннем возрасте дал понять родителям, что не намерен идти по их стопам. Увлеченный историей — особенно военной, — он мечтал стать солдатом. Родители воспротивились, и пришлось на время уступить их требованиям. Юный Келлер отправился в Кембридж, где стал изучать историю и восточные языки. Студент из него получился блестящий и вместе с тем неспокойный — на второй год как-то ночью Келлер пропал без следа. Через несколько дней он, стриженный «под ноль», в форме цвета хаки объявился в отцовском доме — уже как солдат британской армии.

После курса молодого бойца Келлера определили в пехотную часть, однако его высокий интеллект, прекрасные физические данные и характер волка-одиночки быстро привлекли внимание спецназа ВДС. Прибыв в херефордский штаб полка, уже через несколько дней Келлер понял: он нашел свое призвание. Еще никто не зарабатывал столько очков на «бойне» — печально известном полигоне для отработки прямого контакта с врагом и спасения заложников, тогда как инструкторы по рукопашному бою отмечали в рапортах: никто еще не проявлял таких потрясающих инстинктивных способностей к отнятию жизни. Кульминацией обучения стал марш-бросок на сорок миль с полной выкладкой по продуваемым всеми ветрами вересковой пустоши Брекон-Биконс — проверка на выносливость, которую некоторые не переживали. Нагруженный рюкзаком весом пятьдесят пять фунтов и штурмовой винтовкой в десять фунтов, Келлер побил рекорд на тридцать минут. Его достижение так и осталось непревзойденным.

Первоначально его прикомандировали к роте «Сэйбр», специализирующейся на ведении мобильных боевых действий в пустыне, однако вскоре карьера Келлера сделала еще один крутой поворот — когда пришел человек из военной разведки. Ему нужен был особенный солдат, способный вести тщательное наблюдение и выполнять другие опасные задания в Северной Ирландии. Его впечатлили лингвистические способности Келлера, талант импровизировать и соображать на ходу. Келлера спросили: интересно ли ему новое предложение? В ту же ночь он собрал нехитрые пожитки и отбыл из Херефорда в Шотландское высокогорье.

Во время учебы Келлер вновь поразил учителей. Годами силы британской безопасности и разведки бились над проблемой множества диалектов Северной Ирландии: в Ольстере враждующие кланы могли распознать врага по произношению, и то, как человек произнесет пару фраз, решало — будет он жить или погибнет ужасной смертью. Келлер развил способность идеально копировать интонации, менять их в мгновение ока: в одну минуту он разговаривал, как католик из Армы, в следующую — как протестант с Шэнкил-роуд в Белфасте, в третью — как католик из поселка в Бэллимерфи. Он больше года провел в Белфасте, выслеживая известных членов ИРА, подслушивая и собирая полезные сведения. Сама природа такой службы вынуждала Келлера неделями обходиться без связи с кураторами.

Миссия в Северной Ирландии прервалась внезапно — когда глухой ночью, в Западном Белфасте Келлера похитили и увезли на отдаленную ферму где-то в графстве Арма. Там его обвинили в шпионаже. Келлер понял: ситуация безвыходная, и решил отбиваться. Покидая ферму, он оставил там четыре трупа матерых террористов ИРА. Причем двоих буквально порвал на куски.

Келлер вернулся в Херефорд, надеясь на длительный отдых, то есть работу в качестве инструктора. Однако мечтам не суждено было сбыться: вскоре, в августе 1990 года, Саддам Хусейн вторгся в Кувейт. Келлер поспешил вновь присоединиться к роте «Сэйбр», и в январе 1991-го их забросили на запад иракской пустыни — искать ракетные комплексы «Скад», что терроризировали Тель-Авив. Один такой Келлер со своей командой отыскал ночью 28 января в сотне миль к северо-западу от Багдада; передал координаты командирам в Саудовской Аравии. Спустя полтора часа в небе, низко над пустыней, промчалось звено коалиционных истребителей-бомбардировщиков. Однако, по ошибке, они атаковали не ракетный комплекс, а роту спецназа ВДС. Официально в новостях сообщили о гибели всей команды, в том числе и Келлера. В его некрологе ни слова не было сказано о задании в Северной Ирландии и четырех зарезанных им террористах в графстве Арма.

Впрочем, официальные власти понятия не имели, что Келлер выжил, не получив ни царапины. Он чуть было не радировал в штаб — хотел запросить эвакуацию, но передумал. Взбешенный некомпетентностью командования, он покинул место трагедии пешком. Скрываясь под туникой и головным платком жителя пустыни, обученный скрытому перемещению, Келлер миновал позиции сил Коалиции и улизнул в Сирию. Оттуда автостопом отправился на запад: через Турцию, Грецию и Италию — на Корсику, где его с распростертыми объятиями встретил дон Орсати. Дон выделил ему виллу и женщину, чтобы скорее исцелиться от боевых ран, а затем — дал работу. С европейской наружностью и опытом службы в спецназе ВДС Келлер запросто выполнял задания, оказавшиеся не по зубам обычным головорезам Орсати. Один из таких контрактов включал имена Анны Рольфе и Габриеля Аллона; совесть не дала завершить дело, а профессиональная гордость вынудила оставить талисман — тот самый, что Габриель сжимал сейчас в руке.

Как ни странно, Габриель встречался с Келлером за много лет до столкновения — когда Келлер и несколько командиров СВДС приезжали в Израиль, перенимать опыт по борьбе с терроризмом. В последний день Габриель неохотно согласился тайно прочесть лекцию об одной из своих самых смелых операций: как в 1988-м он ликвидировал Абу Джихада, второго человека в ООП, прямо у того на вилле в Тунисе. Келлер сидел в переднем ряду и ловил каждое слово Габриеля; потом, во время группового фотографирования, встал рядом с ним. Габриель — дабы скрыть свою внешность — надел очки и шляпу, зато Келлер смотрел прямо в объектив. Это была его последняя фотография.

И вот мнимый покойник встречал Габриеля на пороге своего корсиканского убежища. Келлер был на голову выше Габриеля, шире в груди и плечах. За двадцать лет местное солнце придало его лицу цвет седельной кожи, а море обесцветило волосы. Правда, глаза остались прежние — синие, они принадлежали тому самому человеку, что так пристально смотрел на Габриеля во время лекции, а потом — казалось, совсем в другой жизни — пощадил его дождливой венецианской ночью.

— Я бы предложил пообедать, — с английским акцентом произнес Келлер, — но вы, кажется, подкрепились в доме Орсати.

Келлер протянул руку. Под белой шерстью пуловера бугрились тугие канаты мышц. Помедлив мгновение, Габриель ответил пожатием. Казалось, все в Келлере — от похожих на тесаки рук до мощных, как взведенные пружины, ног — создано для профессии наемного убийцы.

— Что еще рассказал дон? — спросил Габриель.

— Достаточно, чтобы я понял: без прикрытия вам к человеку вроде Марселя Лакруа не подобраться.

— Полагаю, вы его знаете?

— Он как-то подвозил меня.

— До или после?

— И до, и после. Лакруа мотал срок во французской армии, потом чалился в одной из самых страшных тюрем страны.

— Впечатлить меня пытаетесь?

— «Поэтому и говорится: если знаешь его и знаешь себя, сражайся хоть сто раз, опасности не будет».[4]

— Сунь-цзы, — узнал цитату Габриель.

— Вы сами цитировали эти строки во время лекции в Тель-Авиве.

— Так вы все-таки слушали меня.

Габриель прошел в просторную гостиную, заставленную грубой мебелью в белой — в масть хозяину — обшивке. На каждой плоской поверхности лежали стопки книг. На стенах висели дорогие картины, включая малоизвестные работы Сезанна, Матисса и Моне.

— Нет охранной системы? — спросил, оглядываясь, Габриель.

— А зачем она?

Габриель подошел к картине Сезанна — пейзажу, написанному в холмах близ Экс-ан-Прованса, — и нежно провел по холсту пальцем.

— Вы неплохо устроились, Келлер.

— Не жалуюсь.

Габриель промолчал.

— Не нравится, как я зарабатываю себе на жизнь?

— Убиваете людей за деньги.

— Как и вы.

— Я убиваю во имя родины, — возразил Габриель. — И то в крайнем случае.

— А мозги Ивана Харкова по мостовой Сен-Тропе вы тоже во имя родины размазали?

Габриель обернулся и посмотрел Келлеру прямо в глаза. Любой другой сжался бы под пристальным взглядом Габриеля, но только не Англичанин — он спокойно сложил руки на груди и слегка улыбнулся уголком рта.

— Похоже, зря я пришел, — сказал Габриель.

— Я знаю игроков, знаю местность. Надо быть дураком, чтобы отказаться от моей помощи.

Габриель не ответил. Келлер дело говорит: он станет отличным проводником во французском криминальном подполье. Что до его физических и тактических навыков — они, без сомнения, пригодятся.

— Я не смогу вам заплатить, — предупредил Габриель.

— Не в деньгах дело, — успокоил его Келлер. Оглядев свою прекрасную виллу, он добавил: — Зато перед отбытием вы должны ответить на кое-какие вопросы.

— У нас пять дней. Потом заложница умрет.

— Для нас с вами пять дней — целая вечность.

— Я вас внимательно слушаю.

— На кого работаете?

— На британского премьера.

— Вот уж не думал, что вы с ним знакомы.

— Ко мне обратился агент британской разведки.

— От имени премьер-министра?

Габриель кивнул.

— Как премьер связан с пропавшей девушкой?

— Включите воображение.

— Господи боже…

— Он тут совсем ни при чем.

— И кто этот друг премьер-министра в кругу разведки?

Помедлив немного, Габриель все же честно ответил. Келлер не сдержал улыбки.

— Знаете его? — спросил Габриель.

— Мы с Грэмом служили в Северной Ирландии. Он профи с большой буквы, но, — поспешил добавить Келлер, — как и все в Англии, считает меня погибшим. То есть не узнает, что мы с вами работали в связке.

— Не узнает, даю слово.

— Мне нужно еще кое-что.

Келлер протянул руку, и Габриель вернул ему талисман.

— Странно, что вы его сохранили.

— Я сентиментален.

Надев амулет, Келлер улыбнулся и сказал:

— Идемте. Я знаю, где раздобыть вам новый.

Синьядора жила в покосившемся доме посреди деревни, недалеко от церкви. Келлер приехал без предупреждения, однако женщина его визиту нисколько не удивилась. Ее сухие ломкие волосы скрывал черный шарф под цвет платья. Тревожно улыбнувшись, она бережно погладила Келлера по щеке, а после, коснувшись тяжелого креста на шее, взглянула на Габриеля. В ее обязанности входило спасать людей от порчи и сглаза, а тут — было видно по ее испуганному лицу — Келлер привел в ее дом само воплощение зла.

— Кто этот человек? — спросила она.

— Друг, — ответил Келлер.

— В Бога верит?

— В другого.

— Как его имя, Кристофер? Настоящее имя?

— Габриель.

— Габриель — как Гавриил, архангел?

— Да, — подтвердил Келлер.

Старуха пристально всмотрелась в лицо Габриеля.

— Израильтянин, верно?

Когда Келлер утвердительно кивнул, она неодобрительно нахмурилась. Вера учила ее, что иудеи — еретики, однако сама синьядора ничего против них не имела. Она раскрыла ворот рубашки на Келлере и коснулась амулета.

— Тот самый, что ты утратил несколько лет назад?

— Да.

— Где же ты нашел его?

— В ящике комода, среди прочего хлама. На самом дне.

Синьядора укоризненно покачала головой.

— Ты лжешь, Кристофер. Пора бы тебе уже усвоить: я вижу тебя насквозь.

Келлер улыбнулся, но ничего не сказал. Синьядора снова погладила его по щеке.

— Ты покидаешь остров, Кристофер?

— Сегодня же ночью.

Старуха не стала спрашивать зачем — она знала, чем Келлер зарабатывает на жизнь. Да и сама она когда-то наняла молодого киллера Антона Орсати, чтобы отомстить за убийство мужа.

Жестом руки она пригласила двоих мужчин присесть за маленький столик в гостиной. Выставила перед ними миску с водой и сосуд с оливковым маслом. Келлер обмакнул указательный палец в масло и поднес его к миске, позволив упасть в воду трем каплям. По законам физики, они должны были соединиться, однако вместо этого распались на тысячи еще меньших капелек и вскоре совсем растворились.

— Зло вернулось, Кристофер.

— Боюсь, нам грозит оккупация.

— Шутки в сторону, дорогой мой. Опасность очень даже реальна.

— Что ты видишь?

Старуха внимательно, будто в трансе, посмотрела на поверхность жидкости. Потом тихо спросила:

— Ищете англичанку?

Келлер кивнул.

— Она жива?

— Да, — ответила старуха. — Жива.

— Где ее держат?

— Узнать это не в моих силах.

— Мы ее найдем?

— С ее смертью вам откроется правда.

— Что ты видишь?

Старуха смежила веки.

— Вода… горы… старый враг…

— Мой враг?

— Нет. — Открыв глаза, вещунья посмотрела на Габриеля. — Его.

Не говоря больше ни слова, она взяла Англичанина за руку и принялась молиться. Вскоре она заплакала — это был знак, что порча перешла от Келлера к ней. Потом старуха закрыла глаза и как будто заснула. Проснувшись, попросила Келлера повторить обряд с маслом. На сей раз все три капли слились воедино.

— Твоя душа очистилась от зла, Кристофер. — Синьядора обернулась к Габриелю. — Теперь твой черед.

— Я в это не верю, — отмахнулся Габриель.

— Прошу, — не отступала старуха. — Если не ради себя, то ради Кристофера.

Габриель неохотно обмакнул палец в масло и позволил трем каплям упасть в миску с водой. Когда они распались на тысячи капелек, женщина закрыла глаза, и ее затрясло.

— Что ты видишь? — спросил Келлер.

— Огонь, — тихо ответила старуха. — Я вижу огонь.

С Корсики решили отплыть пятичасовым паромом из Аяччо. Габриель загнал машину на палубу в половине пятого, а через десять минут подъехал и Келлер — на побитом хэтчбэке «рено». На той же палубе располагалась их кают-компания, прямо через коридор: Габриелю досталась каюта размером с тюремную камеру и столь же малопривлекательная. Бросив сумку на узкую койку, Габриель поднялся наверх, в бар. Келлер уже сидел за столиком у окна и потягивал пиво; рядом в пепельнице дымилась сигарета. Габриель медленно покачал головой. Еще двое суток назад он стоял у холста в Иерусалиме и вот теперь ищет незнакомую девушку, в компании человека, который однажды пытался его убить.

В баре он заказал кофе и вышел на кормовую палубу. Порт остался уже вне пределов досягаемости, вечерний воздух вдруг сделался очень холодным. Габриель поднял воротник куртки и обеими руками взялся за горячий стаканчик с кофе. Восточные созвездия ярко светили в безоблачном небе, а море — совсем недавно такое бирюзовое — стало чернильно-черным. Габриелю показалось, что он уловил в воздухе аромат маккии, и секундой позже как наяву услышал голос синьядоры: «С ее смертью вам откроется правда».

В Марсель прибыли следующим утром. «Лунный танец», это сорокадвухфутовое средство морской контрабанды, стояло на приколе в Старом порту, тогда как ее владельца нигде не было видно. Келлер устроил себе наблюдательный пункт в северной части порта, Габриель — в восточной, в уличной части пиццерии, которая, по непонятной причине, носила имя модного манхэттенского района. Каждый час они меняли позиции, однако даже к вечеру Лакруа так и не объявился. В конце концов, расстроенный из-за потери дня, Габриель пошел вдоль периметра порта, мимо торговцев рыбой за металлическими столами, и сел в «рено» к Келлеру. Погода, мягко говоря, не радовала: шел проливной дождь, с холмов дул мистраль. Келлер то и дело включал «дворники»; стеклообогреватель, кашляя, дул на запотевшее лобовое стекло.

— Уверены, что у него нет жилища в городе? — спросил Габриель.

— Он живет на лодке.

— А как насчет женщины?

— У него несколько любовниц, но ни одна не оставит его у себя надолго. — Келлер тыльной стороной ладони протер стекло. — Может, нам снять номер в отеле?

— Не рановато ли? Мы ведь едва знакомы.

— Вы в ходе операций всегда откалываете дурацкие шутки?

— Это все культурные издержки.

— Глупые шутки или операции?

— И то, и то.

Келлер понял, что, протирая стекло рукой, сделал только хуже, и достал из бардачка бумажную салфетку. Попытался исправить непорядок.

— Моя бабушка была еврейкой, — сообщил он небрежным тоном, как будто признавая любовь бабушки к игре в бридж.

— Мои поздравления.

— Снова шутите?

— А что я должен был сказать?

— Вам не любопытно, что у меня еврейские корни?

— Опыт подсказывает, что почти у всех европейцев где-то да запрятан еврейский родственник.

— Я своих не прятал.

— Где родилась ваша бабушка?

— В Германии.

— Перебралась в Британию во время войны?

— Перед ее началом. Бабушку приютил один из дядьев, дальний родственник, который давно открестился от предков. Он дал ей нормальное христианское имя и отправил в церковь. Моя мать лет до тридцати даже не догадывалась о своем происхождении.

— Терпеть не могу сообщать дурные вести, — признался Габриель, — но для меня вы все равно еврей.

— Если честно, я всегда ощущал себя немного евреем.

— Не любите ракообразных и немецкую оперу?

— Я про духовный аспект.

— Келлер, вы же профессиональный убийца!

— Это не значит, что я в Бога не верю. Я, может, даже лучше вас знаю историю вашего племени и Писание.

— Тогда чего якшаетесь с этой тронутой ведьмой?

— Она не тронутая.

— Только не говорите, что верите ее вздору.

— Тогда как она узнала, что мы ищем заложницу?

— Должно быть, дон предупредил ее.

— Нет, — покачал головой Келлер. — Она это видела. Она все видит.

— Например, воду и горы?

— Да.

— Мы на юге Франции, Келлер. Я тоже вижу воду и горы. Я их тут всюду вижу.

— Услышав про старого врага, вы задергались.

— Я никогда не дергаюсь. Что до старых врагов, я натыкаюсь на них, стоит мне выйти за порог.

— Ну так перенесите порог в другое место.

— Это что, корсиканская мудрость?

— Просто дружеский совет.

— Мы с вами пока еще не друзья.

Келлер пожал мощными плечами, изображая не то безразличие, не то обиду или же нечто среднее.

— Куда вы дели свой талисман? — спросил он, прерывая угрюмое молчание.

Габриель похлопал себя по груди, давая понять: талисман, близнец того, что носит Келлер, у него на шее.

— Если не верите, — спросил Келлер, — зачем тогда надели?

— Он хорошо вписывается в мою экипировку.

— Ни в коем случае не снимайте его. Этот талисман отпугивает зло.

— Мне много кого хотелось бы отпугнуть.

— Например, Ари Шамрона?

Габриелю стоило некоторых усилий скрыть удивление.

— Откуда вы о нем знаете? — спросил он у Келлера.

— Мы с ним пересекались, когда я приезжал на стажировку в Израиль. — Сказав это, Келлер поспешил добавить: — И потом, какой шпион не слыхал про Ари Шамрона? К тому же все знают, кого он хотел поставить начальником Конторы вместо Узи Навота.

— Не стоит верить всему, что пишут в газетах, Келлер.

— У меня свои хорошие источники. Они сообщают, что вы отвергли предложение Шамрона.

— Вы, наверное, не поверите, — произнес Габриель, устало глядя в заливаемое дождем лобовое стекло, — но я не в настроении пускаться в долгие воспоминания заодно с вами.

— Я просто помогаю скоротать время.

— Возможно, нам стоит насладиться уютной тишиной?

— Снова острите?

— Были бы евреем, поняли бы.

— Ну, я, в принципе, еврей.

— Вам кто больше нравится, Пуччини или Вагнер?

— Конечно, Вагнер.

— Тогда какой из вас еврей?

Келлер прикурил от спички. Вместе с порывом ветра лобовое стекло захлестнула новая волна дождевой воды, мешая разглядеть бухту. Желая проветрить салон, Габриель приспустил стекло со своей стороны.

— Похоже, вы правы, — сказал он. — Нам стоит снять номер в отеле.

— Думаю, обойдемся.

— Почему же?

Келлер включил «дворники» и указал вперед.

— Марсель Лакруа идет прямо к нам.

Лакруа был одет в спортивный костюм и ядовито-зеленые кроссовки; на плече у него висела сумка «Пума». Похоже, Лакруа большую часть дня проторчал в спортзале. Не то чтобы контрабандист в этом нуждался: ростом он был шести с лишним футов и весил фунтов под двести. Черные волосы зализал, убрав в короткий хвост; в обоих ушах у него поблескивали сережки-гвозди, на шее виднелась татуировка в виде китайских иероглифов — знак того, что он занимается восточными единоборствами. Лакруа постоянно стрелял по сторонам глазами, однако не заметил двоих в побитом «рено» с запотевшими окнами. Габриель тяжело вздохнул: Лакруа окажется достойным противником, особенно в тесных коридорах «Лунного танца». Кто бы что ни говорил, а размер имеет значение.

— Что, не пошутите? — спросил Келлер.

— Как раз придумывал остроту.

— Может, позволите мне разобраться?

— Да нет, не надо.

— Отчего же?

— Лакруа знает, что вы работаете на дона. Если вы к нему явитесь и станете расспрашивать о Мадлен Хэрт, он поймет, что дон его слил. А это не в интересах дона.

— Интересы дона — это уже моя забота.

— Вы за этим здесь, Келлер?

— Я здесь за тем, чтобы вы не оказались на дне Средиземного моря в бетонном гробу.

— Есть могилы и похуже.

— По иудейским канонам, в море хоронить нельзя.

Келлер молча проследил, как Лакруа идет по пирсу к лодке. Габриель же присмотрелся, не оттопыривается ли куртка на пояснице француза и как висит у него на плече сумка.

— Что скажете? — спросил Келлер.

— Думаю, что пистолет у него в сумке.

— Тоже заметили?

— Я все замечаю.

— Как будете действовать?

— Как можно тише.

— А мне что делать?

— Ждите здесь, — сказал Габриель, открывая дверцу салона. — Пока меня нет, постарайтесь никого не убить.

Для агентов Конторы действовала одна простая доктрина применения скрытого огнестрельного оружия. Сам Господь даровал ее Ари Шамрону — по крайней мере, так гласила легенда, — а Шамрон, в свою очередь, передавал ее тем, кто отправлялся в ночь исполнять его приказания. Доктрины не существовало в письменной форме, однако любой оперативник мог процитировать ее как благословение перед зажиганием свечей к Шаббату: «Агент Конторы достает пистолет в одном и только в одном случае. Не размахивает им, как гангстер, и не запугивает никого впустую. Он достает пистолет лишь затем, чтобы из него выстрелить, и стреляет до тех пор, пока цель не покинет мир живых. Аминь».

Наставление Шамрона все еще звучало в голове у Габриеля, когда он подошел к лодке. Ступать на борт он не спешил — даже такой худощавый человек, как он, раскачает лодку, шагая по палубе. Значит, действовать предстоит невероятно быстро и уверенно.

Обернувшись через плечо, Габриель увидел Келлера — тот осторожно следил за ним через боковое окно с водительской стороны. Тогда Габриель наконец поднялся на борт и быстро направился через корму ко входу в кают-компанию. К тому времени Лакруа уже показался в дверном проеме. В тесном проходе он выглядел еще крупнее.

— Какого хрена ты делаешь у меня на лодке? — быстро спросил он.

— Простите, — произнес Габриель, примирительно поднимая руки. — Мне сказали, что вы меня ждете.

— Кто это тебе сказал?

— Поль, кто же еще. Он разве не предупредил, что я приду?

— Поль?

— Да, он самый, — уверенно произнес Габриель. — Человек, для которого вы доставили груз с Корсики на материк. Поль сказал, что лучше вас никого нет и что если мне надо перевезти куда-то ценный товар, то вы пригодитесь.

На лице француза отразилось сразу несколько противоречивых эмоций: смятение, подозрение и, конечно, жадность. В конце концов победила жадность. Отступив в сторону, он движением глаз пригласил Габриеля в каюту. Габриель не спеша приблизился к двери, на ходу осматривая интерьер, ища, где Лакруа оставил спортивную сумку — та лежала на столе, рядом с бутылкой перно.

— Не возражаете? — спросил Габриель, кивнув в сторону открытой двери в каюту. — Дело такое, не хотелось бы, чтобы кто-то случайно подслушал.

Лакруа помедлил секунду, затем отошел к двери и закрыл ее. Габриель тем временем встал у стола, на котором лежала сумка.

— Что за работа? — спросил, оборачиваясь, Лакруа.

— Очень простая. Займет всего несколько минут.

— Сколько?

— Вы о чем? — изобразил замешательство Габриель.

— Сколько денег предлагаешь? — пояснил Лакруа, потирая большой палец об указательный.

— О, я предлагаю нечто более ценное, чем деньги.

— Что же?

— Твою жизнь. Видишь ли, Марсель, сейчас ты расскажешь, что твой приятель Поль сделал с англичанкой, иначе я порежу тебя на мелкие кусочки и скормлю рыбам.

Израильская система рукопашного боя крав-мага не славится красотой движений, однако и создавали ее не в эстетических целях. Ее главная задача — как можно быстрее обезвредить или убить противника. В отличие от многих восточных систем, она не запрещает пускать в ход тяжелые подручные предметы против соперника, превосходящего тебя массой и физической силой. Напротив, инструкторы поощряют в студентах изобретательность, учат применять все, что ни попадется под руку. Давид не боролся с Голиафом, любят говорить они. Давид поразил врага камнем и лишь затем отсек ему голову.

Вместо пращи и камня Габриель выбрал бутылку перно — схватил ее за горлышко и метнул, будто кинжал, в лоб перешедшему в атаку Лакруа. Бутылка угодила французу в лоб и рассекла кожу над тяжелыми бровями. Голиаф сразу же рухнул ничком, но Лакруа остался стоять — правда, нетвердо, и Габриель тут же метнулся к нему. Всадил колено в открытый пах, ударил под дых, а после метким ударом локтя сломал челюсть. Обрушив другой локоть на висок, опрокинул Лакруа на пол.

Габриель нагнулся проверить пульс на шее француза, затем, подняв взгляд, увидел в дверном проеме Келлера. Тот улыбался.

— Очень впечатляет, — сказал Англичанин. — Перно — особенно милый штришок.

На рассвете дождь прекратился, однако мистраль по-прежнему нес с собой холод и сырость. Ветер пел в снастях лодок на приколе в Старом порту и обдувал палубу «Лунного танца», который Келлер умело вел по направлению в открытое море. Габриель постоял с ним на открытом мостике, пока берег не исчез за горизонтом, а после спустился в кубрик, где на полу, лицом вниз, лежал Марсель Лакруа: руки и ноги ему связали серебристым скотчем, которым заодно заклеили рот и глаза. Габриель перевернул его на спину и одним резким движением сорвал полоску скотча с глаз. К тому времени француз пришел в себя, и в его взгляде читалась одна только ненависть — и никакого страха. Келлер оказался прав: его так просто не запугаешь.

Габриель снова заклеил глаза пленнику и принялся тщательно обыскивать лодку: начал с кубрика и закончил личной каютой Лакруа. Нашел тайник с наркотой, примерно шестьдесят тысяч евро наличкой, фальшивые паспорта и французские водительские удостоверения на четыре имени, сотню украденных кредиток, девять одноразовых мобильников, богатую коллекцию порнографии в бумаге и цифре и чек с номером телефона на обратной стороне. Чек был из бара под названием «Дю Хо» на бульваре Жана Жореса в Роньяке, городке рабочих к северу от Марселя, близ аэропорта. Когда-то давно — казалось, в другой жизни — Габриель проезжал через Роньяк, запомнив его как перевалочный пункт на пути в другое место. Да, собственно, таковым этот городишко и являлся.

Габриель проверил дату на чеке, затем поискал номер с него в журнале звонков на всех девяти телефонах и нашел на трех из них. В нужный день — а точнее утро — Лакруа звонил по этому номеру дважды, с двух разных аппаратов.

Спрятав телефоны, чек и деньги в нейлоновый рюкзак, Габриель вернулся в кубрик. Там он снова сдернул скотч с глаз француза, не забыв и про полоску клейкой ленты на рту. Глядя контрабандисту в глаза, Габриель крепко ухватил его за распухшую челюсть.

— Я задам тебе несколько вопросов, Марсель. Советую сразу говорить правду, второго шанса не будет. Понимаешь меня? — Габриель еще сильней стиснул ему челюсть. — У тебя одна попытка.

Лакруа застонал от боли.

— Попытка одна, — повторил Габриель, подняв для убедительности палец. — Слышишь?

Лакруа не ответил.

— Молчание — знак согласия, — подытожил Габриель. — Теперь назови имена людей, похитивших англичанку. Где я могу их найти?

— Я про девчонку не знаю.

— Лжешь, Марсель.

— Нет, клянусь…

Не успел он договорить, как Габриель снова заклеил ему рот. Затем обмотал ему скотчем голову, так что наружу торчать остался лишь кончик носа. Взял в кладовой моток нейлонового троса и поднялся на мостик. Келлер вел лодку по бушующим волнам, вцепившись в штурвал обеими руками и вглядываясь в переднее окно.

— Как дела? — спросил он.

— Странно, не удалось склонить его к сотрудничеству.

— А трос зачем?

— Дополнительный аргумент убеждения.

— Могу я помочь?

— Сбавьте скорость и включите автопилот.

Выполнив просьбу Габриеля, Келлер спустился за ним в кубрик, где застал Марселя Лакруа: явно недовольный создавшимся положением, француз пыхтел, силясь дышать сквозь шлем из скотча. Габриель перевернул Лакруа на живот и, продев трос между склеенных лентой ног, завязал его надежным узлом. Потом вытащил француза на верхнюю палубу, будто свежепойманного кита. Отволок на корму и с помощью Келлера сбросил за борт. Ухнув в черную воду, Лакруа отчаянно забился в путах — лишь бы удержать голову на поверхности, не захлебнуться. Габриель тем временем огляделся: вокруг никого, ни точечки света. Казалось, на этой лодке они остались втроем, как последние выжившие в целом мире.

— Когда он созреет? — спросил Келлер, глядя на Лакруа. Контрабандист все еще цеплялся за жизнь.

— Когда станет тонуть, — равнодушно ответил Габриель.

— Напомните больше вас не злить.

— Хорошо: не злите меня больше.

Через сорок пять секунд Лакруа внезапно утих. Габриель и Келлер спешно втащили его на палубу и сдернули скотч с губ. Следующие несколько минут контрабандист не мог говорить — только хватал ртом воздух и откашливал морскую воду. Когда Лакруа наконец перестало рвать, Габриель схватил его за челюсть.

— Ты, может, еще не понял, Марсель, но сегодня твой счастливый день. Давай-ка повторим: где искать англичанку?

— Не знаю.

— Врешь, Марсель.

— Нет, — отчаянно замотал головой Лакруа. — Я правду говорю. Не знаю, где девчонка.

— Зато знаешь, у кого она. Ты выпивал с ним в баре, что в Роньяке, спустя неделю после похищения. Вы с этим человеком созванивались.

Лакруа притих, и Габриель еще сильнее стиснул ему челюсть.

— Имя, Марсель. Говори, как его имя?

— Броссар, — ахнул сквозь боль француз. — Рене Броссар.

Габриель взглянул на Келлера — тот кивнул.

— Отлично, — сказал Габриель, отпуская челюсть Лакруа. — Продолжай говорить и не вздумай больше лгать. Иначе брошу за борт и на сей раз не вытащу.

На корме стояло два вращающихся кресла. К одному — по правому борту — Габриель привязал Лакруа, в другое сел сам. Глаза француза по-прежнему скрывала полоска скотча; мокрый после небольшого купания в океане, контрабандист сильно дрожал. На просьбу о сменной одежде или хотя бы одеяле ответа он не получил и тогда принялся вспоминать теплый вечер в середине августа — когда на борту его лодки, совсем как Габриель сегодня, появился незваный гость.

— Поль? — уточнил Габриель.

— Да, Поль.

— Прежде ты с ним общался?

— Нет, мельком видел.

— Где точно?

— В Каннах.

— Когда?

— На кинофестивале.

— В этом году?

— Да, в мае.

— Ты был на Каннском кинофестивале?

— Меня не приглашали в качестве гостя, если вы про это. Я работал там.

— Кем?

— Сами как думаете?

— Обворовывал кинозвезд и моделей?

— Это самая прибыльная неделя в году, местная казна так и пухнет. Люди из Голливуда — тупые бараны, мы их обкрадываем внаглую, а они и не замечают.

— Что там делал Поль?

— Тусовался с моделями. Вроде бы даже пару раз ходил смотреть фильмы.

— Вроде бы?

— Он всякий раз менял внешность.

— Он проворачивал аферы из Канн?

— Сами его спросите. Со мной он ничего не обсуждал. Только предложил работу.

— Нанял тебя, чтобы вывезти заложницу с Корсики на материк.

— Нет, — неистово замотал головой Лакруа. — Про девку он и словом не обмолвился.

— Тогда что он тебе сказал?

— Попросил доставить посылку.

— И ты не спрашивал, что в ней?

— Нет.

— Ты всегда так работаешь?

— Когда как.

— От чего зависит твое «когда как»?

— От того, сколько денег выложат на бочку.

— И сколько выложил Поль?

— Пятьдесят косых.

— Тебе хватило?

— За глаза.

— Поль говорил, кто ему тебя посоветовал?

— Сказал, что пришел от дона.

— Что за дон?

— Дон Орсати, корсиканец.

— Чем занимается этот твой дон?

— Любым грязным делом, — ответил Лакруа, — но в основном мокрухой. Иногда я подвожу его людей, а иногда помогаю прятать концы в воду.

Выбирая линию допроса, Габриель преследовал одновременно две цели: убедиться в правдивости ответов и скрыть собственные следы. Теперь Лакруа думал, будто Габриель не имеет счастья быть знакомым с корсиканским киллером Орсати, и сам — по крайней мере, до сих пор — говорил честно.

— Поль не сказал, когда потребуются твои услуги?

— Нет, — снова мотнул головой Лакруа. — Просто обещал предупредить о начале работы за сутки, дать о себе знать через неделю, максимум — дней десять.

— Как он обещал с тобой связаться?

— По телефону.

— Сотовый? Он еще у тебя?

Лакруа кивнул и по памяти назвал номер аппарата.

— Поль позвонил?

— На восьмой день.

— И что сказал?

— Попросил забрать его следующим утром из бухты на юге пляжа «Капо-ди-Фено».

— В котором часу?

— В три утра.

— Как ты собирался его вывезти?

— Поль просил оставить на пляже шлюпку и ждать в открытом море.

Габриель обернулся к Келлеру, который вернулся на мостик. Наблюдавший за допросом Англичанин кивнул, мол, на «Капо-ди-Фено» и правда есть удобная бухточка, и описанный Лакруа план выглядит правдоподобным.

— Когда ты прибыл на Корсику? — продолжил Габриель.

— В первом часу ночи.

— Один?

— Да.

— Уверен?

— Да, клянусь.

— В котором часу оставил шлюпку на пляже?

— В два.

— Как вернулся на лодку?

— Пешком, — съязвил Лакруа. — Как Иисус.

Габриель выдернул у него из правого уха серьгу-гвоздь.

— Я же пошутил, — ахнул француз. Из порванной мочки хлестала кровь.

— На твоем месте, — предупредил Габриель, — я бы не шутил о Боге в такой момент. И вообще, всячески старался бы заслужить Его милость.

Габриель снова обернулся к Келлеру — тот наблюдал за ними, сдерживая улыбку. Габриель велел Лакруа описать, как проходило похищение. Оказалось, Поль прибыл, точно как и обещал — ровно в три пополуночи. Спустился по крутому склону на четырехколесном транспорте, включив только габаритные огни. Затем раздался умноженный эхом всплеск — это Поль вышел на лодке в море. И лишь когда он причалил к корме «Лунного танца», Лакруа увидел англичанку.

— Поль привез ее? — уточнил Габриель.

— Да.

— С ним был еще кто-нибудь?

— Нет, он прибыл один.

— Англичанка была в сознании?

— Едва.

— Во что она была одета?

— Платье белое, на голове мешок.

— Лицо ее видел?

— Нет.

— Она была цела? Невредима?

— Колени содраны, царапины на руках. Синяки.

— Ее связали?

— Да, по рукам.

— Спереди? За спиной?

— За спиной.

— Чем ее связали?

— Пластиковым ремнем. Очень профессионально.

— Продолжай.

— Поль уложил ее на койку в кубрике и вколол какое-то снотворное. Потом поднялся ко мне и дал направление.

— Куда он велел плыть?

— В приливный канал, на западе Сент-Мари-де-ла-Мер. Там есть небольшая пристань. Я прежде ею пользовался — место просто идеальное. Поль хорошо подготовился.

Габриель взглянул на Келлера — тот снова кивнул.

— Отправились туда напрямую?

— Нет, — сказал Лакруа. — Иначе причалили бы посреди дня. Сутки мы провели в море, к пристани подошли в одиннадцать вечера.

— Все это время Поль держал девушку в кубрике?

— Один раз вывел на нос, а все остальное время…

— Что?

— Колол ей снотворное.

— Кетамин?

— Я же не врач.

— И то правда.

— Вы спросили — я ответил.

— На берег он ее отвез в шлюпке?

— Нет. Я подвел лодку к пристани. Там машину можно припарковать чуть ли не на пирсе. Вот и Поля ждал мотор, черный «мерс».

— Модель?

— Е-класса.

— Номера?

— Французские.

— Без водителя?

— Нет, их ждали двое: один сидел за рулем, второй стоял снаружи.

— Этого второго ты знаешь?

— Первый раз видел.

— Зато водитель тебе знаком, да, Марсель?

— Да, — подтвердил Лакруа. — За рулем сидел Рене Броссар.

Рене Броссар был пешкой в перспективном криминальном клане с международными связями. Занимался физической работой: выбивал долги, запугивал, охранял. В свободное время подрабатывал вышибалой в ночном клубе близ Старого порта — в основном потому, что ему нравились клиентки. Лакруа знал и его самого, и его телефонный номер.

— Когда ты ему позвонил? — спросил Габриель.

— Через несколько дней после того, как прочел в газете о пропавшей англичанке. Я прикинул в уме и понял: она — та самая, кого я отвез в Сент-Мари-де-ла-Мер.

— Да ты у нас гений, а?

— Считать умею, — снова съязвил Лакруа.

— Ты догадался, что Поль намерен получить крупный выкуп за девушку, и захотел урвать кусок побольше.

— Он обманул меня насчет работы. Я бы не подписался на серьезное похищение за каких-то пятьдесят тысяч.

— Сколько ты хотел?

— Я обычно не даю людям со мной торговаться.

— Мудро, — заметил Габриель. Затем он спросил, сколько Лакруа ждал ответного звонка от Броссара.

— Два дня.

— Какие детали вы обсуждали по телефону?

— Я дал понять, чего хочу. Броссар перезвонил через пару часов и забил стрелку в «Дю Хо» на следующий день, в четыре.

— Глупо с твоей стороны, Марсель.

— Почему это?

— Потому, что вместо Броссара мог прийти Поль. И всадил бы он тебе пулю в лоб за твои наглость и жадность.

— Я о себе умею позаботиться.

— Будь это так, — возразил Габриель, — ты не сидел бы сейчас привязанный к креслу. Однако вернемся к твоей встрече с Рене Броссаром. Что было дальше?

— Он передал просьбу Поля не возникать. Потом мы немного перетерли за дело.

— Перетерли?

— Обсудили мои отступные. Поль сделал предложение, я — встречное. Мы торговались.

— И все — по телефону?

Лакруа кивнул.

— Какую роль в похищении играл Броссар?

— Он стережет девчонку в доме.

— Поль — с ним?

— Я не спрашивал.

— Сколько еще людей в доме?

— Без понятия. Знаю только, что с ними женщина, они косят под семью.

— Броссар упоминал англичанку?

— Говорит, она жива.

— И все?

— И все.

— На чем вы остановились в терках с Полем и Броссаром?

— Этим утром мы наконец договорились.

— Сколько ты с них стряс?

— Еще сотню тысяч.

— Когда принесут деньги?

— Завтра днем.

— Куда?

— В Экс.

— Где именно?

— В кафе близ площади Генерала де Голля.

— Как называется?

— «Ле Прованс». Что еще?

— Как пройдет передача?

— Броссар приедет первым, в десять минут шестого. Я следом — в двадцать минут.

— Где он будет сидеть?

— За столиком на веранде.

— А деньги?

— Броссар обещал привезти их в металлическом кейсе.

— Как незаметно.

— Он так решил, не я.

— Если кто-то из вас не явится, есть запасной план?

— Кафе «Ле Сезанн», вверх по улице.

— И долго тебя будут ждать?

— Десять минут.

— А если не придешь?

— Сделка не состоится.

— Еще указания были?

— Велели больше не звонить. Поль злится, когда кто-то звонит.

— Ну еще бы.

Габриель обернулся. На сей раз Келлер стоял совершенно неподвижно, черным силуэтом на фоне темного неба, и сжимал в руках пистолет с глушителем. Один выстрел, и в черепе Лакруа, прямо над левым глазом, образовалась аккуратная дырочка. Габриель придержал умирающего контрабандиста за плечи, потом выхватил собственный пистолет и резко встал. Прицелился в Келлера.

— Лучше уберите, пока никого не ранили, — спокойно посоветовал ему Англичанин.

— Какого черта? Зачем? — гневно спросил Габриель.

— Он меня разозлил. И потом, — Келлер спрятал пистолет за пояс, — нам он больше не нужен.

Скинув труп на глубоководье в Лионском заливе, они отправились назад в Марсель. Было еще темно, когда причалили в Старом порту. Покинув лодку по очереди, с интервалом в несколько минут, сели в разные машины и отправились вдоль берега в Тулон. Недалеко от городка Бандоль Габриель свернул на обочину, выдернул несколько проводков в двигателе, позвонил в прокатную фирму и истерическим тоном герра Клемпа сообщил, где искать «сломанную» машину. Потом стер свои отпечатки пальцев с руля и приборной панели, сел в «рено» к Келлеру, и вместе они отправились в сторону рассвета над Ниццей. На улице Верди стоял жилой дом, белый, как кость, в котором Контора держала одну из многочисленных французских явок. В конспиративную квартиру Габриель поднялся один; там забрал из почтового ящика посылку с запрошенным у Грэма Сеймура личным делом Мадлен Хэрт. По пути в Экс, пока Келлер вел машину, Габриель ознакомился с материалами.

— Что пишут? — спросил Англичанин спустя некоторое время, проведенное в тишине.

— Мадлен Хэрт — идеальный член Партии, хотя это нам и так известно.

— Я тоже некогда был идеальным солдатом, и вот, взгляните, в кого превратился.

— Вы всегда были негодяем, Келлер. Просто не сознавали этого до роковой ночи в Ираке.

— Я потерял восьмерых товарищей, пытаясь защитить вашу страну от Саддамовых ракет.

— Мы перед вами в вечном долгу.

Остыв, Келлер включил радио и настроил его на частоту англоязычной станции, что вещала из Монако для обширного сообщества английских экспатриантов.

— Тоска по родине? — спросил Габриель.

— Заедает время от времени. Хочется слышать родную речь.

— Вы так ни разу и не возвращались?

— В Англию-то?

Габриель кивнул.

— Нет, ни разу, — ответил Келлер. — Отказываюсь работать на земле Соединенного Королевства и не беру заказы на британцев.

— Как благородно с вашей стороны.

— Какой-никакой, а кодекс должен быть.

— Выходит, родители не знают, что вы живы?

— Даже не догадываются.

— Тогда никакой вы не еврей, — упрекнул его Габриель. — Ни один еврей не позволил бы матери считать себя мертвым. Просто не посмел бы.

Габриель отыскал самую последнюю запись в деле и, пока Келлер вел машину, ознакомился с ней: это была копия письма Джереми Фэллона партийному председателю с предложением повысить Мадлен Хэрт до младшей должности в министерстве и подготовить к назначению на выборную должность. Затем он посмотрел на снимок девушки в кафе, где она сидела за столиком напротив Поля.

Глядя на Габриеля, Келлер спросил:

— Что думаете?

— Удивляюсь, как это восходящая звезда британской правящей партии согласилась выпить шампанского с первостатейным бандитом вроде нашего друга Поля.

— Просто он знал о ее интрижке с премьер-министром. И готовился похитить бедняжку.

— Откуда он мог знать?

— Есть у меня догадка.

— Фактами она подтверждается?

— Парочка аргументов найдется.

— Тогда это просто догадка.

— Хоть время поможет скоротать.

Габриель закрыл папку с делом, как бы сообщая: слушаю вас внимательно. Келлер выключил радио и начал делиться соображениями:

— Мужчины вроде Джонатана Ланкастера, если заводят любовниц, всегда наступают на одни и те же грабли. Наивно думают, будто их телохранители держат рот на замке. Это далеко не так: ребята судачат друг с другом, с женами, подружками, а еще со старыми приятелями из частного охранного сектора Лондона. Вот так, постепенно, их сплетни доходят до людей вроде Поля.

— По-вашему, Поль связан с лондонскими охранными фирмами?

— Не исключено. Или он знаком с кем-то, кто связан. Как бы там ни было, — добавил Келлер, — подобная информация — это золотая жила для человека вроде Поля. Наверняка он установил за Мадлен слежку еще в Лондоне, взломал ее телефон и электронную почту — так узнал, что она собирается в отпуск на Корсику. И когда Мадлен прилетела на остров, Поль ждал ее в полной готовности.

— А зачем он обедал с ней? Зачем рисковал, показываясь на людях?

— Надо было заманить ее в уединенное место, где похищению никто бы не помешал.

— Поль соблазнял Мадлен?

— Он сволочь привлекательная.

— Нет, не верю, — ответил Габриель, подумав немного.

— Почему?

— На момент похищения Мадлен состояла в романтических отношениях с британским премьером. Она не запала бы на человека вроде Поля.

— Мадлен была любовницей Ланкастера, — поправил его Келлер. — А значит, романтикой в этих отношениях, считай, не пахло. Бедная девочка чувствовала себя одинокой.

Габриель снова посмотрел на фото — на Поля, не Мадлен.

— Откуда он такой вылез?

— Ясно одно: он не любитель. Только профи знал бы про дона и только профи рискнул бы обратиться к нему за помощью.

— Если он такой профи, то зачем полагаться на помощь местных дарований?

— Хотите сказать, почему он не разжился собственной лодкой и подручными?

— Вроде как да.

— Простая экономика, — ответил Келлер. — Набирать и готовить команду — дело муторное. Неизбежно возникают проблемы: если работа требует терпения, ребята хиреют. Если на кону большой куш — начинают жадничать.

— Поль решил нанять свободные копья на разовой основе, чтобы потом не делиться прибылью.

— При современном уровне конкуренции в международном бизнесе так поступают все.

— Кроме дона.

— Дон — дело иное. Мы — клан, семья. И вы правы насчет одной вещи, — добавил Келлер. — Марселю Лакруа повезло, что Поль его не убил. Решись он клянчить у дона Орсати больше денег после дела, оказался бы на дне Средиземного моря в бетонном гробу.

— Так он на дно и угодил.

— Только без гроба.

Габриель сердито взглянул на Келлера.

— Это вы изуродовали ему ухо, выдернув серьгу, — напомнил Англичанин.

— Мочка уха заживает. Пулевое отверстие в черепе — нет.

— И что же нам было делать с контрабандистом?

— Могли бы вернуть его на Корсику и передать в руки дона.

— Поверьте, Габриель, долго бы он не протянул. Орсати проблем не любит.

— Как сказал Сталин: смерть решает все проблемы.

— Есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблемы, — закончил цитату Келлер.

— А что, если француз солгал?

— Зачем ему это?

— Как это — зачем?

— Он знал, что не покинет лодку живым. — Понизив голос, Келлер добавил: — Он лишь надеялся, что мы вознаградим его быстрой и безболезненной смертью, не станем топить.

— Еще одна ваша догадка?

— Марсельские правила, — ответил Келлер. — Здесь если что начинается с крови, кровью и завершается.

— А вдруг Рене Броссар не будет ждать в «Ле Прованс» с металлическим чемоданчиком? Что тогда?

— Он будет на месте.

Хотелось бы Габриелю разделять уверенность Келлера, однако опыт предостерегал его от этого. Габриель взглянул на часы и подсчитал в уме, сколько осталось жить Мадлен Хэрт.

— Если Броссар все же явится на встречу, его лучше не убивать, пока не приведет к дому, где держат Мадлен.

— А потом?

— Смерть решает все проблемы. Нет человека — нет проблемы.

Древний город Экс-ан-Прованс, основанный римлянами, завоеванный вестготами и украшенный королями, имеет мало общего с Марселем, своим песчаным соседом. В Марселе — наркотики, бандиты и арабский квартал, где почти не говорят на французском. В Эксе — музеи, торговые центры и один из лучших университетов в стране. Местные жители смотрят на марсельцев свысока и наведываются к ним редко, разве что воспользоваться аэропортом, да и то спешат убраться оттуда, пока не расстались с ценными вещами.

Самой оживленной улицей в Эксе считается Кур-Мирабо, длинный и широкий бульвар, окаймленный кафе, в тени параллельных рядов платанов. На севере — паутина узких улочек и крохотных площадей, известных как Кварти-Ансьен, куда заказан доступ автомобильному транспорту — кроме разве что на закрытые для пешеходов улицы пошире.

Габриель, используя проверенные временем приемы, избавился от потенциального «хвоста». Убедившись, что слежки нет, отправился на маленькую оживленную площадь, расположенную вдоль улицы Эспариат. В центре там возвышалась древняя римская колонна, увенчанная капителью, а в юго-восточном углу, частично скрытое раскидистым деревом, расположилось кафе «Ле Прованс». Несколько столиков стояли на площади, еще больше вдоль улицы Эспариат — там сидело двое стариков, что пялились в пустоту; между ними на столике стояла бутылка пастиса. Это место предназначалось скорее для местных, нежели для туристов. Здесь Рене Броссар будет чувствовать себя уютно.

Войдя внутрь, Габриель направился к табачной лавке. Купил пачку «Голуаз» и свежий выпуск «Нис-Матин»; пока ждал сдачу, осмотрел интерьер — убедился, что имеется лишь один вход. Потом вышел наружу и прикинул, откуда будет лучше видно все летние столики. Тем временем к нему подошли два японских студента и на кошмарном французском попросили сфотографировать их. Притворившись, будто не понимает, о чем они, Габриель пошел вдоль улицы Эспариат, мимо слепо глядящих вдаль стариков провансальцев, в сторону Плас-дю-Женераль-де-Голль.

Шум автомобилей на кольцевой дороге оглушал после тихой пешеходной зоны Кварти-Ансьен. Возможно, Броссар выберет иной путь отступления, однако Габриель в этом сомневался: на машине ближе, чем к площади Генерала де Голля, не подъедешь. Все произойдет быстро, и если не приготовиться, Броссар улизнет. Габриель осмотрел Кур-Мирабо, трепещущие на легком ветру раскидистые кроны платанов и подсчитал в уме, сколько потребуется машин и агентов для безупречной слежки. Как минимум, двенадцать человек и на четырех машинах — чтобы Броссар не заметил «хвоста» и привел их прямиком к дому, где держат заложницу. Медленно покачав головой, Габриель вернулся к кафе у самой границы кольцевой — там, за столиком, сидел Келлер и попивал кофе.

— Ну и? — спросил Англичанин.

— Нужен мотоцикл.

— Где деньги, что вы отняли у Лакруа?

Габриель нахмурился и похлопал себя по животу. Келлер, бросив на столик чаевые, встал.

Неподалеку, на бульваре Републик, имелось представительство фирмы «Пежо». Келлер и Габриель несколько минут тщательно присматривались к представленному в салоне товару и выбрали наконец мопед класса премиум «пежо-сатели 500». Келлер расплатился наличными, зарегистрировав транспорт на одно из своих поддельных корсиканских имен. Пока оформляли бумаги, Габриель смотался через дорогу в магазин мужской одежды: купил кожаную куртку, черные джинсы и кожаные ботинки. Переоделся прямо в магазине, в примерочной, а старую одежду спрятал в багажник мопеда. Надел черный шлем, оседлал железного коня и отправился следом за Келлером к площади Генерала де Голля.

Тем временем близился назначенный час встречи. Габриель оставил мопед в начале улицы Эспариат и, зажав шлем под мышкой, поднялся к площади с римской колонной. Старички так и не освободили столик, и тогда Габриель отправился в ирландский паб на противоположной стороне площади. Заказав пинту лагера, он подумал: зачем вообще кто-то ходит в ирландский паб на юге Франции? Его размышления были прерваны появлением крупного мужчины — сжимая в правой руке металлический кейс и стараясь держаться в тени, тот шагал по площади в сторону кафе «Ле Прованс». Войдя внутрь, он через некоторое время появился снова, неся кофе со сливками и стаканчик чего-то покрепче. Присев за столик, амбал медленно обвел взглядом площадь, немного задержавшись на Габриеле. Тот глянул на часы: ровно десять минут шестого.

Габриель достал из кармана сотовый и позвонил Келлеру по забитому в быстрый набор номеру.

— Я же говорил: он придет, — напомнил Англичанин.

— На чем он прибыл?

— На черном «мерседесе».

— Модель?

— Е-класса.

— Номера?

— Угадайте.

— Не та ли это машина, на которой встречали Поля на пристани?

— Вот скоро и выясним.

— Кто за рулем?

— Женщина, лет за двадцать, может, слегка за тридцать.

— Местная?

— Возможно. Хотите — спрошу?

— Где она сейчас?

— Круги нарезает.

— А где вы?

— В двух машинах позади нее.

Нажав «отбой», Габриель спрятал свой телефон и достал из кармана тот, что забрал на лодке у Лакруа. Все произойдет быстро, снова подумал он. Если не среагировать адекватно, Броссар улизнет. Будь у Габриеля в распоряжении двенадцать сотрудников и четыре машины, операция прошла бы как по маслу. Вместо этого у него всего два транспортных средства и пытавшийся когда-то убить его киллер в напарниках. Габриель — чисто для убедительности, чтобы не выдать себя, — отпил глоток пива. Затем уставился в дисплей мобильного, на часы, что так медленно отсчитывали оставшееся время.

В 17:18 время как будто остановилось. Далекий шум машин угас; люди на площади замерли, будто написанные маслом на холсте рукой Ренуара. И Габриель, реставратор, мог вволю ими полюбоваться. В закусочной четверо упитанных немцев изучали меню. Две шведочки в сандалиях озадаченно всматривались в полиграфическую карту города. У подножья колонны сидела симпатичная женщина, а на коленях у нее — мальчик лет трех-четырех. И наконец, за летним столиком кафе «Ле Прованс», в компании металлического чемоданчика, ждал своего визави крупный мужчина. В чемоданчике лежала сотня тысяч евро. Сотня тысяч, выделенная человеком без страны и имени, известным просто как Поль. Габриель снова взглянул на женщину у колонны, и перед мысленным взором у него полыхнул взрыв. Потом он перевел взгляд на одинокого мужчину за летним столиком. Было уже двадцать минут шестого. В тот момент, когда часы Габриеля показали 17:21, мужчина встал и, подобрав чемоданчик, ушел.

— Если кто-то из вас не явится, есть запасной план?

— Кафе «Ле Сезанн», вверх по улице.

— И долго он будет тебя ждать?

— Десять минут.

— А если не придешь?

— Сделка не состоится.

Как это профессиональный преступник мог не явиться на встречу, где его ждал лакомый кусочек — сто тысяч евро? Все просто, этот преступник схлопотал пулю в лоб и покоится на дне Средиземного моря. Рене Броссару этого знать, само собой, не положено, вот зачем Габриель держал мобильник мертвеца наготове. Он взглянул на упитанных немцев, на шведок, на мать и ребенка — последние еще горели где-то в темных закоулках его памяти. Было двадцать две минуты шестого. Восемь минут — и погоня начнется. Одна ошибка — и все пропало. Одна ошибка, и Мадлен Хэрт умрет. Габриель отпил еще пива, отдающего полынной горечью. Беспомощно взглянул на мать и ребенка, на то, как их пожирает пламя.

В 17:25 Габриель еще раз позвонил Келлеру.

— Где она?

— Все еще круги нарезает.

— Может, она водит вас за нос? Вдруг есть вторая машина?

— Вы всегда такой пессимист?

— Только если на кону жизнь невинной девушки.

Келлер не ответил.

— Где она сейчас?

— По-моему, направляется в вашу сторону.

Габриель отключился и достал телефон Лакруа. Набрал номер Броссара и, зажав пальцем микрофон, поднес мобильник к уху. Два гудка. Броссар ответил:

— Ты, сука, где?

Габриель еще плотнее зажал пальцем микрофон.

— Марсель? Это ты? Почему не пришел?

Габриель нажал «отбой», выждал полминуты и, снова зажав микрофон пальцем, перезвонил Броссару. Тот ответил после первого же гудка.

— Марсель? Марсель! Я сказал тебе больше не звонить. Даю три минуты — потом ухожу.

На этот раз первым отключился Броссар. Габриель спрятал телефон и уже со своего перезвонил Келлеру.

— Как прошло? — спросил Англичанин.

— Он думает, что Лакруа жив и здоров, но попал в зону плохой связи.

— Нехорошо.

— Где она?

— Подъезжает к площади Генерала де Голля.

Отключившись, Габриель проверил время: осталось три минуты. Потом Броссар покинет и второе место встречи. Он встревожится и наверняка приметит идущего за ним человека. Особенно если этот человек пил пиво в пабе напротив кафе, где сам Броссар ждал Лакруа. Но если Габриель пойдет впереди, то Броссар по пути к машине вряд ли отнесется к незнакомцу с подозрением. Это было одно из золотых правил Шамрона, утверждавшего порой, что лучше идти впереди объекта, чем красться за ним.

Габриель взглянул на часы: когда те показали 17:28, он встал из-за стола и, зажав шлем под мышкой, отправился вниз по улице Эспариат. «Ле Сезанн» оказалось последним заведением справа в том месте, где улочка вливалась в Плас-дю-Женераль-де-Голль. Броссар сидел за летним столиком; пройдя мимо него, Габриель буквально физически ощутил, как француз сверлит его взглядом в спину, однако заставил себя не оборачиваться. Мопед стоял там, где Габриель его и оставил, припаркованный в ряду с другими, под платаном, который уже начинал ронять листья — три или четыре упало на седло, и, стряхнув их, Габриель сел на мопед. Надел шлем и в зеркало заднего вида посмотрел на Броссара. Тот как раз поднялся из-за столика и ступил на узкую улочку.

Через пару секунд Броссар прошел мимо, чуть не задев Габриеля плечом. Донесся запах одеколона. При желании Габриель мог даже вырвать чемоданчик у Броссара из левой руки. Прежде француз нес деньги в правой, однако сейчас он звонил по сотовому.

Габриель завел мотор, когда Броссар вышел на площадь Генерала де Голля, медленно поводя головой из стороны в сторону, словно танк башней. По вечерней площади бродили толпы людей, и если бы не сияющий в закатных лучах металлический чемоданчик, Габриель потерял бы Броссара из виду. Подойдя к тротуару на границе кольца, тот уже спрятал телефон в карман и открыл дверцу черного «мерседеса». Когда Броссар садился в салон, мимо промчался «рено», который затем свернул на бульвар Републик. Десятью секундами позже тот же маневр повторил и «мерседес». Габриель невольно улыбнулся, не веря в удачу: порой и правда лучше идти впереди человека, чем следом за ним. Дав газу и следя за габаритными огнями «мерседеса», он выехал на дорогу. Одна ошибка — и все будет кончено. Одна ошибка, и девушка умрет.

По бульвару они достигли авиньонской трассы и по ней направились на север. Примерно с милю по бокам тянулись сплошь витрины магазинов, приходилось останавливаться на светофорах. Однако постепенно лавки уступили место жилым кварталам, а после дорога и вовсе перешла в четырехполосное шоссе. Спустя еще милю справа показалась автозаправочная станция — к ней Келлер и свернул, тогда как «мерседес» вырвался вперед. Шоссе резко перешло в обычную дорогу с двусторонним движением. Габриель, стараясь держаться за «мерседесом» на расстоянии в пятьдесят метров, поехал дальше. Келлер вскоре должен был присоединиться к нему.

К тому времени солнце зашло за горизонт, и ночь опускалась с быстротой театрального занавеса. Кипарисы по обочинам дороги из темно-зеленых стали черными, потом тьма поглотила их вовсе. Мир Габриеля сжался до белого света передней фары и красного — габаритных огней — впереди; гудел движок мопеда, а позади, в нескольких метрах, урчал «рено» Келлера. Взгляд Габриеля оставался прикован к задним огням «мерседеса», тогда как перед мысленным взором стояла карта Франции: в этой части Прованса деревушки и городки шли друг за другом впритирку, словно жемчуг на нити. Если погоня продолжится в том же темпе, то вскоре Броссар въедет на территорию Воклюза, а там — в Любероне — деревушки пойдут куда реже, дорога станет неровной. Вот там-то, наверное, и держат Мадлен Хэрт. В каком-нибудь уединенном местечке, куда ведет единственная дорога. На ней заметить «хвост» будет проще простого.

Они проехали насквозь совсем крохотный городишко Линьян, и почти сразу же «мерседес» свернул на пустую гравийную парковку перед керамической лавкой — там продавали садовые горшки и клумбы. Келлеру и Габриелю не оставалось ничего, кроме как проехать дальше. Метров через двести начался кольцевой участок дороги: в одном направлении был Сен-Канна, в другом — куда вела дорога поменьше — Ронье. Жестом руки Габриель подал Келлеру знак: мол, следуйте в Сен-Канна, тогда как сам отправился в сторону Ронье. Погасил фары и укрылся в тени шлакобетонной стены. Довольно скоро мимо промчался «мерседес». На сей раз за рулем сидел Броссар, а женщина пристально всматривалась в зеркало заднего вида с пассажирской стороны. Габриель позвонил Келлеру и сообщил о переменах. Потом мысленно сосчитал до десяти и вернулся на дорогу.

По пути в Ронье время будто остановилось. Дорога сузилась, тьма сгущалась, а воздух становился все холоднее, по мере того как «мерседес» поднимался к подножью Альп. Луна в третьей четверти то и дело ныряла за тучи, то освещая пейзаж, то погружая его в темноту. С обеих сторон по холмам тянулись стройные ряды виноградников, будто колонны солдат на марше. Если бы не они, местность казалась бы и вовсе необитаемой. Нигде не было видно ни огонька, кроме разве что габаритных огней «мерседеса». Габриель висел у него на хвосте, Келлер так и вовсе ехал вне поля зрения. По возможности Габриель старался ехать с выключенными фарами. В лицо бил холодный ветер, и он, управляя мопедом чуть не вслепую, ощущал, будто летит со скоростью света.

На окраине Ронье им наконец попалось несколько встречных машин и грузовиков. В центре города «мерседес» остановился второй раз — у колбасной лавки, рядом с булочной. Келлер вновь проехал дальше, а Габриель успел скрыться в тени древней церквушки. Оттуда проследил, как женщина вышла из «мерседеса» и заглянула в лавку. Как вышла немного погодя с пакетами. Продуктов она купила достаточно, чтобы накормить полный дом людей, среди которых — один заложник. Если уж Броссар остановился запастись едой, он не подозревает о слежке. И еще это значит, что ехать осталось недалеко.

Женщина сложила пакеты в багажник, оглядела пустынную улочку и вернулась в салон. Не успела она захлопнуть дверцу, как Броссар надавил на газ. Они поехали центральной частью города, свернув позже на D543, двухполосную дорогу, что вела к водохранилищу в Сен-Кристофе. За ним протекала река Дюранс — Броссар пересек ее в половине седьмого и въехал на территорию Воклюза.

Они продолжили путь на север, через живописные деревушки Кадене и Лурмарин, а после наконец начали подъем по южным склонам Люберонского массива. В речной долине Габриель отстал от Броссара больше чем на километр, зато на серпантине пришлось сократить дистанцию и держаться в пределах видимости. Когда проезжали через деревню Бьо, Габриель вдруг испугался: что, если Броссар наконец заметил слежку? Но когда через следующие десять километров «мерседес» даже не попытался избавиться от «хвоста», страхи рассеялись. Габриель ехал дальше сквозь ночь, мимо каменных стен и открытых гранитных пластов, отражающих яркий лунный свет. Взгляд Габриеля был прикован к задним габаритным огням «мерседеса», а мысли — к заложнице.

Наконец Броссар свернул в промежуток между деревьями на обочине и пропал из виду. Габриель не решился следовать за ним сразу и проехал еще километр, только затем возвратившись к повороту. Дорога была едва вымощена, на ней с трудом разъехались бы две легковушки. Она привела Габриеля в тесную долину, отмеченную шашечками возделанных полей вперемежку с диким кустарником и рощицами деревьев. Габриель заприметил три виллы: две в западной оконечности долины и одну, стоящую особняком, на востоке, за стеной кипарисов. «Мерседеса» нигде не было видно — должно быть, Броссар погасил огни из предосторожности. Габриель в уме прикинул, сколько он потратил времени на обманный маневр с возвратом, а после — сколько потребовалось бы Броссару на то, чтобы достичь каждой из трех вилл. Он стоял подле неработающего мопеда, водя взглядом по долине, и в конце концов пришел к выводу: Броссару где-то да придется остановиться. А когда он остановится, его выдадут стоп-сигнальные огни. Спустя секунд десять Габриель перевел взгляд с вилл на западе — тех, что ближе, на виллу на востоке, что была дальше. Практически тут же он заметил две вспышки красного света, будто кто-то зажег в темноте спички. Мгновение казалось, будто огни парят в воздухе или на верхушке кипариса, как маяки на шпиле башни. Но вот они погасли, и долина вновь погрузилась в темноту.

В ближайшей деревне имелась лишь одна ужасная мини-гостиница, и тогда Габриель с Келлером двинулись в Апт — вписались там в небольшой отель, что стоял в пределах старинного центра города. В столовой было пусто, и работал всего один пожилой официант. Габриель с Келлером поели за разными столиками, а после пошли темными пустынными улочками к собору Святой Анны. Под сводами нефа пахло дымом от свечей, ладаном и немного — плесенью. Габриель, чуть склонив голову набок, присмотрелся к главному запрестольному образу, а после присел рядом с Келлером у алтаря с зажженными свечами. Англичанин, опустив голову, держался за переносицу большим и указательным пальцами.

— Выходит, — произнес он шепотом, — она была права.

— Кто?

— Синьядора.

— Я, может, и ошибаюсь, — сказал Габриель, поднимая взгляд к сводам купола, — но синьядора ничего не говорила о вилле в сельском районе Люберона.

— Зато упоминала море и горы.

— И что?

— Заложницу перевезли морем, теперь держат в горах.

— Возможно. А еще ее могли перепрятать или вообще убить.

— Иисусе, — прошептал Келлер. — Черт вас задери с вашим пессимизмом.

— Не забывайте, где вы, Кристофер.

Келлер встал и подошел к алтарю, зажег свечку. Хотел уже вернуться на место, но тут заметил, как смотрит на ящик для подаяний Габриель. Выудил из кармана пригоршню монет и по одной скормил их в щелку. Эхо звона, казалось, звучало еще после того, как Келлер присел на скамью.

— Много времени проводили в католических церквях? — спросил Англичанин.

— Больше, чем вы можете вообразить.

Келлер снова покаянно опустил голову. Свечи в красных подсвечниках отбрасывали розовые отсветы на его лицо.

— Предположим, — произнес он через некоторое время, — что девушка и правда сейчас в другом месте. Однако все указывает на то, что это невозможно. Броссара бы здесь не было — он вернулся бы в Марсель за следующим заказом.

— Сейчас он скорее всего недоумевает, почему Марсель Лакруа не явился в Экс за деньгами. А когда расскажет Полю о том, что случилось, тот задергается.

— Да вы совсем не знаете бандитов.

— Знаю. Даже лучше, чем вы можете себе вообразить.

— Броссар не признается Полю, он соврет, якобы все прошло по плану, и деньги притырит. Не полностью, правда, — придется делиться с женщиной.

Габриель медленно кивнул, как будто Келлер изрек нечто вроде духовного откровения. Потом слегка обернулся посмотреть на женщину, что шла между рядов скамеек: убранные назад черные волосы, высокий лоб, подпоясанный плащ-дождевик. Эхо ее шагов разносилось под куполом, как до того — эхо от падения монеток в ящик для пожертвований. У алтаря она преклонила колени, очень медленно перекрестилась на католический манер и села по другую сторону от прохода. Уставилась прямо перед собой.

— Единственный способ выяснить, на вилле девушка или нет, — произнес Габриель, — это следить за домом продолжительное время. Для этого нужен добротный наблюдательный пункт.

Келлер неодобрительно нахмурился.

— Рассуждаете, как штабная крыса, — заметил он.

— При чем здесь это?

— Вы и вам подобные не можете работать в поле, без явок и номеров в пятизвездочных отелях.

— Евреи не ходят в походы, Келлер. Последний раз, уйдя в поход, они сорок лет проваландались по пустыне.

— Моисей нашел бы Землю обетованную куда быстрее, если б заручился поддержкой ребят из моего полка.

Габриель взглянул на женщину в дождевике — та все еще смотрела вперед, сохраняя на лице пустое выражение. Затем он обратился к Келлеру:

— Как нам быть?

— Не нам, — ответил тот. — Я все сделаю один, как в Северной Ирландии: один человек в засаде, бинокль и мешочек для справления нужды. Старая школа.

— А вдруг вас заметит какой-нибудь фермер?

— Если боец спецназа ВДС сидит в засаде, фермер перешагнет через него и не заметит. — Келлер посмотрел немного на свечи. — Я как-то неделю провел на чердаке в Лондондерри, наблюдая за предполагаемым террористом ИРА. Тот обосновался в доме через улицу. Внизу, подо мной, жила католическая семья — они так и не узнали, что я прятался у них над головой. Когда я уходил, они тоже ничего не заметили.

— А что стало с террористом?

— Попал в аварию. Такая трагедия, без шуток. Он был столпом своего общества.

Услышав шаги, Габриель обернулся — женщина покидала церковь.

— Сколько сможете просидеть в долине? — спросил он.

— Если как следует запастись едой и водой, то где-то с месяц. Однако нам и двух суток хватит за глаза, узнаем — в доме ли заложница.

— Эти сутки могут стоить ей жизни.

— Могут, но потратим мы их не зря.

— От меня что потребуется?

— Если подбросите до места — я не обижусь. Потом можете обо мне забыть.

— То есть без зазрения совести могу смотаться на денек в Париж?

— За каким чертом вам надо в Париж?

— Думаю, пора поговорить с Грэмом Сеймуром.

Келлер не ответил.

— Что-то не так, Кристофер?

— Да нет, просто я два дня просижу по ноздри в грязи, а вы смотаетесь в Париж. Странно…

— То есть лучше мне залечь в грязь, а вы отправитесь потолковать с Грэмом?

— Нет, — ответил Келлер и похлопал Габриеля по плечу. — Поезжайте в Париж. Там самое место штабной крысе.

Они уже давно не спали и потому вернулись — с интервалом в десять минут — в гостиницу, где разошлись по номерам. Габриель быстро провалился в забытье без сновидений, а когда открыл глаза, комнату заливало ослепительное сияние провансальского рассвета. Габриель спустился в столовую; Келлер уже сидел за столом — гладко выбритый и свежий как огурчик. Шпион и убийца кивнули друг другу, словно совершенно незнакомые люди; Габриель сел через два столика от Келлера. Они оба молча позавтракали, а после отправились в старинный центр города. На сей раз — за покупками: Келлер приобрел теплое пальто, темный вязаный свитер, рюкзак и два рулона брезента. Еще он запасся водой, готовыми продуктами и полиэтиленовыми пакетиками на «молнии». После шопинга они сытно пообедали, при этом Келлер отказался от вина. После, по пути к долине, где стояли три виллы, он переоделся. Когда Габриель остановился у границы долины, Англичанин, не говоря ни слова, выбрался из машины и быстро, будто заслышавший охотника олень, исчез в подлеске.

На закате Габриель позвонил Грэму Сеймуру в Лондон: назвал место встречи в Париже. В ту ночь Господь — во всей своей безграничной мудрости — послал на Люберон осеннюю бурю. Габриель лежал на кровати у себя в номере, слушая, как барабанит дождь в окно, и представляя, как мокнет в засаде Келлер. На следующее утро он позавтракал в компании газеты и седого официанта, затем отправился в Авиньон, где сел на скоростной поезд до Парижа.

— Я уж думал, что потерял тебя.

— Прошло всего пять дней, Грэм.

— Пять дней — это целая вечность, когда тебе в затылок дышит премьер.

Они прогуливались вдоль набережной Монтебелло, проходя мимо лотков букинистов. Габриель надел джинсы и кожаную куртку; Сеймур — пальто-честерфилд и туфли ручной работы, подошвы которых с виду не касались ничего, кроме ковра в коридоре между кабинетом самого Сеймура и начальника МИ-5. Несмотря на обстоятельства, Грэм получал от прогулки удовольствие: давненько он не выбирался в Париж (или еще куда) без телохранителей.

— Ты поддерживаешь с ним прямую связь? — спросил Габриель.

— С Ланкастером?

Габриель кивнул.

— Уже нет, — ответил Сеймур. — По его просьбе Джереми Фэллон теперь выступает как буфер между нами.

— А с ним ты как общаешься?

— Лично и с большой осторожностью.

— О твоем участии еще кто-нибудь знает?

Сеймур покачал головой.

— Я занимаюсь этим делом в свободное время, — устало произнес он. — Приходится следить за двадцатью тысячами джихадистов, считающих наш островок своим домом.

— Как ты только справляешься?

— Если не считать того, что директор думает, будто я продаю государственные секреты врагам, а жена подозревает меня в адюльтере, то довольно неплохо.

У одного из лотков Сеймур остановился, притворившись, будто выбирает книгу. Стоя у него за спиной, Габриель оглядывал улицу — проверял, нет ли «хвоста». Поза эта выглядела чересчур неестественной: слишком часто Габриель видел в ней других шпионов. Задувал ветер, и от этого на воде образовались пенные барашки. Когда Габриель обернулся, Сеймур сжимал в руках потрепанный экземпляр «Графа Монте-Кристо».

— Ну? — спросил он.

— Классическая история о любви, обмане и предательстве, — сказал Габриель.

— Я хотел знать, не следят ли за нами?

— Похоже, мы оба умудрились проскользнуть в Париж, не привлекая внимания наших друзей из французской разведки.

Сеймур вернул томик Дюма на раскладной стол и пошел дальше. На ходу он вынул из внутреннего кармана честерфилда конверт.

— Прошлой ночью его оставили приклеенным под скамьей в Хэмпстед-Хит. — Он передал конверт Габриелю. — Два дня — или девчонка умрет.

— По-прежнему никаких требований?

— Никаких, — подтвердил Сеймур. — Зато есть новое доказательство того, что она жива. Еще фото.

— Как они указали, где искать конверт?

— Позвонили на сотовый Саймону Хьюитту, используя электронный генератор речи. Хьюитт забрал послание во время утренней пробежки — первой и последней за свою жизнь. Джереми Фэллон передал конверт мне сегодня утром. Думаю, не надо говорить, что напряжение в резиденции премьера царит довольно сильное.

— Дальше будет только хуже.

— Что, прогресса нет? — спросил Сеймур.

— Если честно, то я вроде нашел заложницу. Вопрос: что делать дальше?

По Малому мосту они перешли на другой берег Сены и проследовали на площадь перед собором Парижской Богоматери; Габриель все это время на ходу и очень тихо рассказывал об успехах: о том, что визави Мадлен Хэрт из корсиканского кафе зовут просто Поль; что он нанял марсельского контрабандиста Лакруа вывезти Мадлен с острова; что после Лакруа потребовал прибавки к гонорару в размере сотни тысяч евро и что деньги ему должен был передать Рене Броссар в Эксе. И что, когда передача не удалась, Броссар скрылся в уединенной сельской долине, на одной из трех местных вилл.

— Думаешь, Мадлен держат на одной из трех вилл?

— Рене Броссар — заметная фигура в криминальном мире Марселя. Прятаться в долине у него лишь один повод. Если только он не занялся виноделием.

Сеймур покачал головой.

— Жандармы искали Мадлен больше месяца, — произнес он, выдержав небольшую паузу. — Ты умудрился отыскать ее за пять дней.

— Так ведь я не жандарм.

— Потому к тебе и обратились.

Прямо перед ними на фоне собора фотографировались молодые туристы из Восточной Европы: то ли хорваты, то ли словаки… Габриель не разбирался в славянских языках. Он подтолкнул Сеймура влево, и они пошли мимо туристических кафе вдоль улицы д’Арколя.

— Ты не против, если я спрошу кое о чем? — поинтересовался Сеймур.

— Чем меньше ты знаешь, тем лучше, Грэм.

— Уважь меня.

— Ну, если настаиваешь.

— Как ты узнал про Поля?

— Не могу сказать.

— Где сейчас Марсель Лакруа?

— Про это тоже не спрашивай.

— Кто следит за виллой?

— Один помощник.

— Из Конторы?

— Не совсем.

— Ну что ж, — заключил Сеймур, — очень познавательно.

Габриель промолчал.

— Что вообще ты знаешь о Поле?

— Бегло говорит по-французски, с акцентом, часто меняет внешность и еще, по-моему, любит кино.

— В каком смысле?

Габриель пересказал исповедь Лакруа — ту ее часть, где контрабандист встретил Поля на Каннском кинофестивале, умолчав при этом о скотче, пытках водой и пуле, которую Кристофер Келлер, ренегат из спецназа ВДС, мнимый покойник, всадил Лакруа в лоб.

— Судя по всему, этот Поль — профи.

— Еще какой, — согласился Габриель.

— Считаешь, что он втерся к Мадлен в доверие и после похитил ее?

— На момент похищения они уже были знакомы, — ответил Габриель. — А приходились ли они друг другу приятелями, любовниками или кем-то еще — вопрос другой. Ответ на него, я думаю, даст лишь сама Мадлен.

— Сколько вы следите за домом?

— Пока что меньше суток.

— И скоро ты выяснишь, прячут ли на вилле Мадлен?

— Точно можем вообще не узнать, Грэм.

— И все же? — надавил Сеймур.

— Нужны еще сутки.

— Останется день до истечения срока.

— У тебя нет иного выбора, кроме как удовольствоваться моими сведениями и передать их французам.

Обогнув угол, они вышли на тихую боковую улочку.

— И что мне им сказать, когда они спросят, откуда такая информация? — спросил Сеймур.

— Скажешь: сорока на хвосте принесла. Состряпай убедительную легенду о тайном источнике или перехваченном сообщении. Поверь, Грэм, французы не станут допытываться подробностей.

— А если девушку удастся спасти? Что дальше? — Сеймур тут же ответил на собственный вопрос: — Вскроется интрижка Мадлен с премьер-министром. Французы публично ткнут Ланкастера носом в это дерьмо — на то они и французы.

— Может, и не ткнут.

— Ланкастер рисковать не станет.

— Ты просил найти девушку, — напомнил Габриель, — и я вроде как нашел ее.

— Теперь я прошу ее вызволить.

— Если я войду в тот дом, погибнут люди.

— Французы все спишут на бандитские разборки. В Марселе такое сплошь и рядом. — Помолчав, Сеймур добавил: — Особенно если замешан ты.

Последнее замечание Габриель проигнорировал.

— Допустим, я спасу заложницу. Что дальше с ней делать?

— Доставь в Англию, а там уж мы сами обо всем позаботимся.

— Понадобится легенда.

— Люди постоянно пропадают и возвращаются.

— Что, если видео как-то обнародуют?

— Нет заложницы — нет скандала.

— Ей понадобится паспорт.

— Боюсь, я тебе не помощник.

— Почему это?

— Если я сделаю фальшивый паспорт с фотографией Мадлен, поднимут тревогу. И потом, твоя служба сама неплохо подделывает документы.

— Приходится.

Некоторое время они шли молча. Габриель исчерпал запас возражений и вопросов. Он мог лишь отказать, но не был готов просто ответить «нет».

— Вдруг она окажется не в состоянии передвигаться? — спросил он наконец. — Вдруг совсем расклеится? Пока оклемается, пройдет время.

— Что предлагаешь?

— Если Мадлен держат на вилле и если нам удастся ее вызволить из плена, я отвезу ее на явку во Франции. Туда же вызову команду: врача и молодых сиделок, чтобы ей было комфортно. Почистим девушку, приведем в себя.

— А после, когда будет готова ехать?

— Изменим ей внешность, сфотографируем и справим израильский паспорт. Затем переправим через Ла-Манш, и дальше — она уже ваша забота.

Дойдя до конца улицы, они вернулись к собору Парижской Богоматери. Сеймур поправил шарф и притворился, будто любуется аркбутаном.

— Ты так и не сказал, где эта вилла, — безразличным тоном напомнил он Габриелю.

— Скоро сам все узнаешь.

— А Марсель Лакруа?

— Этот мертв.

Сеймур обернулся и протянул ему руку.

— Могу я тебе чем-нибудь помочь?

— Ступай на Северный вокзал и ближайшим поездом возвращайся в Лондон.

— До вокзала больше мили.

— Тебе ходьба на пользу. Не пойми превратно, Грэм, но выглядишь ты просто ужасно.

Оказалось, Сеймур не помнит дороги до вокзала. Он был работником МИ-5, а значит, выбирался в Париж только на конференции, в отпуск или за пропавшей любовницей премьер-министра. Габриель шепотом подсказал ему путь и проводил до входа на станцию, где Сеймур исчез в море попрошаек, драгдилеров и чернокожих таксистов.

Оставшись в одиночестве, Габриель на метро проехал до улицы Согласия и пешком отправился к посольству Израиля, что находилось в доме 3 по улице Рабле. Позвонив из вежливости руководителю отделения, Габриель связался с дежурным на бульваре Царя Саула и запросил команду по оказанию помощи заложникам на одну из явок во Франции. Спустя пять минут дежурный перезвонил и сказал, что в течение суток команда из трех человек будет на месте.

— Где сама явка?

— Есть новая точка в Нормандии, недалеко от паромной пристани в Шербуре.

— Что в ней?

— Четыре спальни, кухня, совмещенная со столовой, прекрасный вид на Ла-Манш. Домработницы, если нужно.

Габриель нажал «отбой» и забрал ключи из сейфа начальника отделения. Близилась половина пятого — он как раз успевал на пятичасовой поезд до Авиньона. Когда Габриель вернулся в Апт, было уже темно. В эту ночь дождь не шел, только сильный ветер шнырял по узким улочкам старинного центра города. Из солидарности с Келлером Габриель не спал, просто лежал в кровати. Утром он выпил намного больше своей обычной дозы кофе.

— Плохо спали, мсье? — поинтересовался пожилой официант.

— Все этот ваш мистраль, — пожаловался Габриель.

— Да, страшное дело, — согласился старик.

Вывеска над входом в лавку гласила: «НЕДВИЖИМОСТЬ В ЛЮБЕРОНЕ». Вылепив на лице скептическую мину герра Клемпа, Габриель некоторое время изучал фотографии объектов на витрине и только потом вошел. Его приветствовала женщина в желто-коричневой юбке и облегающей, будто мокрой, белой блузке. Манера общаться герра Клемпа не показалась ей приятной. Мало какой женщине она казалась таковой.

Он сказал, что Люберон очаровал его и что в будущем он планирует вернуться и пожить здесь подольше. Комната в отеле не подойдет: дабы прочувствовать Люберон, хорошо бы арендовать виллу. Не абы какую, а добротную, вдали от туристов. Герр Клемп — не турист, он путешественник.

— Есть принципиальная разница, — сказал он, хотя, если разница и была, женщина ее совершенно не понимала.

Нечто в поведении герра Клемпа подсказывало ей: быстро от него избавиться не получится. К несчастью, женщина встречала много подобных клиентов — эти рассматривают каждое предложение, и ничего их не устраивает. Однако другой работы в этом местечке, которое так нравится герру Клемпу и ему подобным, для нее не сыскалось, поэтому она предложила клиенту кофе со сливками, и, усиленно изображая энтузиазм, стала показывать буклеты.

К северу от Апта имелась одна симпатичная вилла, однако герру Клемпу она показалась чересчур скучной. Имелась одна, недавно перестроенная вилла в Менербе, однако ее сад показался ему слишком маленьким, а мебель — слишком уж модерновой. Еще одна — близ Лакоста: глиняный теннисный корт и бассейн внутри, однако это предложение оскорбило социал-демократическое чувство равенства герра Клемпа. И так продолжалось дальше: вилла за виллой, город за городом, место за местом, пока не осталась одна вилла к югу от Апта, в небольшой сельской долине, засаженной виноградниками и лавандой.

— Идеально, — воодушевленно произнес герр Клемп.

— Там несколько безлюдно.

— Безлюдно — это хорошо.

В эту секунду женщина была с ним абсолютно согласна. Будь ее воля, она закрыла бы герра Клемпа где-нибудь на вилле, в самой отдаленной и безлюдной части Франции, а ключ выбросила. Вместо этого она раскрыла брошюру и по очереди показала снимки всех комнат. Как ни странно, особенно немца заинтересовала передняя, в которой вроде не было ничего особенного: тяжелая клепаная дверь, небольшой декоративный столик, два пролета известняковых ступенек: один ведет на второй этаж, второй — в подвал.

— Есть еще спуск в подвал?

— Нет.

— И никакого хода с улицы?

— Нет, — повторила женщина. — Если вы поселите гостей в спальне на нижнем уровне, им придется пользоваться только этой лестницей.

— Есть фото нижнего уровня?

— Боюсь, разглядывать там особо нечего: только спальня да прачечная.

— Это все?

— Есть кладовая, но для арендаторов она закрыта. Хозяин держит ее под замком.

— Есть нежилые пристройки?

— Раньше были, — ответила женщина. — Их снесли во время последнего ремонта.

Немец улыбнулся и, закрыв брошюру, подвинул ее через стол консультанту.

— Похоже, я определился.

— Когда планируете заселиться?

— Следующей весной. Однако, если возможно, — добавил он, — я бы хотел осмотреть виллу уже сейчас.

— Извините, она занята.

— Вот как? Надолго?

— Нынешние арендаторы должны освободить дом в течение трех дней.

— Боюсь, к тому времени я уже покину Прованс.

— Какая жалость.

Остаток дня Габриель катался по пригороду Люберона на мопеде, изображая туриста, а на закате остановился в укромном местечке у края долины с тремя виллами. Келлер должен был показаться тут же ровно в шесть, однако и в десять минут седьмого он не пришел. Габриель вдруг ощутил спиной чей-то взгляд. Резко обернулся и увидел наконец Англичанина — тот стоял в темноте, неподвижно, словно статуя.

— Долго вы тут стоите? — спросил Габриель.

— Десять минут, — ответил Келлер.

Габриель завел мотор, и вместе с Англичанином они покинули долину.

Келлер соврал консьержу, будто гулял по горам — отсюда, мол, грязь на щеках и рюкзаке и пропитавший одежду запах сырости, травы и земли. В номере он тщательно и аккуратно побрился, отмок в обжигающе горячей ванне и выкурил первую за два дня сигарету. Потом спустился в столовую, где наелся от пуза и выпил бутылку самого дорогого бордо, что нашлось в погребе (спасибо денежным запасам Лакруа). Сытый и довольный, он тихими улочками городка отправился в собор. В нефе было пусто, если не считать сидевшего перед алтарем Габриеля.

— Вы точно уверены? — спросил он, когда Келлер присел рядом.

— Да, — ответил Англичанин, медленно кивнув. Он был уверен на все сто.

— Вы ее видели?

— Нет.

— Тогда откуда знаете, что она в доме?

— Преступную лавочку сразу видно, — без тени сомнения произнес Келлер. — В доме либо варят мет, либо собирают грязную бомбу, или же стерегут заложницу. Англичанку. Спорю, что они заняты последним.

— Сколько в доме людей?

— Броссар, женщина и еще двое марсельцев. Днем сидят дома, ночью выходят — покурить и проветриться.

— К ним приезжают?

Келлер покачал головой.

— Каждый день женщина ездила за покупками, здоровалась с соседями. А так все тихо.

— Надолго она отлучается?

— В первый день уехала на час и двадцать восемь минут. Во второй — на два часа и двенадцать минут.

— Ценю вашу точность.

— Заняться больше нечем было.

Габриель спросил, как проводит время Броссар.

— Притворяется отпускником, — ответил Келлер. — Он, кстати, тоже периодически выбирается на прогулку по окрестностям. Осматривается. Раз или два чуть не наступил на меня.

— Что происходит ночью?

— Кто-нибудь обязательно остается на часах: смотрит телевизор в гостиной или трется в саду.

— Телевизор?

— В щели между ставнями видно мерцание. Кстати, — добавил Келлер, — ставни закрыты все время. Постоянно.

— Свет по ночам зажигают?

— Только не внутри, — ответил Келлер. — Зато снаружи дом — что твоя рождественская ель.

Габриель нахмурился, а Келлер, подавив зевок, спросил, как там в Париже.

— Холодно.

— Вы о погоде или о встрече?

— О том и о том, — сказал Габриель. — Особенно похолодало, когда я предложил, чтобы девушку спасли французы.

— Это еще зачем?

— Точно так же отреагировал Грэм.

— Я поражен.

— Похоже, вы держите руку на пульсе, знаете о жизни на Даунинг-стрит.

Келлер пропустил замечание мимо ушей. Габриель некоторое время смотрел на трепещущее пламя свечей и только потом рассказал, чем закончилась встреча с Грэмом Сеймуром: про явку в Шербуре, команду помощи заложникам, незаметном возвращении в Англию по поддельному паспорту. Впрочем, все это было преждевременным — предстояло еще спасти Мадлен, быстро и тихо. Без перестрелок, без погони.

— Перестрелки — для ковбоев, — заметил Келлер. — А погони бывают только в кино.

— Как нам пройти мимо охраны по освещенному двору?

— Мы не пойдем через двор.

— То есть?

Келлер объяснил.

— Что, если Броссар или его человек спустятся в подвал?

— Это плохо скажется на их здоровье.

— Непоправимо плохо, — добавил Габриель и серьезно взглянул на Келлера. — Понимаете, что произойдет, когда жандармы найдут трупы на вилле? Они начнут опрашивать местное и окрестное население и вскоре составят фоторобот британского спецназовца, который вроде как погиб в Ираке. Плюс к этому сохранятся записи с камер наблюдения в гостинице.

— На такой случай и растет маккия.

— В смысле?

— Я вернусь на Корсику и залягу на дно.

— Неизвестно, сколько пройдет времени, прежде чем вы сможете вернуться к работе. Ждать придется очень долго.

— На эту жертву я готов пойти.

— За королеву и родину?

— За девушку.

Габриель молча уставился на Келлера.

— Не любите, когда причиняют боль невинным женщинам?

Келлер медленно кивнул.

— Не хотите рассказать, в чем дело?

— Вы, наверное, не поверите, — начал Келлер, — но я не в настроении пускаться в долгие воспоминания заодно с вами.

Габриель усмехнулся.

— А вы не совсем пропащий человек, Келлер.

— Да, есть надежда.

Заслышав шаги, Габриель обернулся и увидел женщину в дождевике: как и в прошлый раз, она преклонила колени перед алтарем и медленно перекрестилась на католический манер.

— Завтра срок истекает, — напомнил Габриель. — Действовать надо сегодня.

— Чем раньше, тем лучше.

— Чтобы все прошло гладко, нужно больше людей, — мрачно заметил Габриель.

— Не спорю.

— Кто знает, что пойдет не так.

— Не спорю.

— Вдруг девушка не сможет идти?

— Понесем ее, — ответил Келлер. — Мне не впервой выносить людей с поля боя.

Габриель взглянул на женщину в желто-коричневом плаще, потом на свечи.

— Как думаете, кто он?

— Кто — он? — переспросил Англичанин.

— Поль.

— Не знаю. Но если встречу — он труп.

Из собора Габриель вернулся в отель и сказал менеджеру, что выписывается. Потом успокоил его, мол, причина срочного отъезда — несерьезная. Так, небольшой кризис дома, с которым разобраться под силу только несравненному герру Йоханнесу Клемпу из Мюнхена. Менеджер печально и понимающе улыбнулся, а в душе только порадовался: наконец этот несносный немец уезжает! Персонал гостиницы единогласно признал его самым отвратительным постояльцем, и Мафуз — старший носильщик — даже мысленно желал ему сдохнуть.

Именно Мафуз, стоя, будто колонна, на посту у парадного входа, провожал его взглядом, когда Габриель под личиной герра Клемпа скрылся в ночи. Несколько минут он катался по ночным улочкам города, чтобы проверить, нет ли «хвоста», затем, погасив фару, выехал на неровную грунтовую дорогу, что вела вдоль границы сельской долины. Одна из вилл — та, что на востоке, — светилась огнями, будто в честь праздника. Келлер затаился в сосновой рощице и пристально смотрел на дом. Присоединившись к нему, Габриель тоже стал следить за домом. Через несколько минут в саду появился скрытый тенью человек, сверкнула зажигалка. Вытянув в его сторону палец, Келлер прошептал:

— Бах-бах, ты труп.

Потом они с Габриелем вернулись в «рено» Келлера и, не включая света в салоне, обговорили последние детали плана: штурм, позиции, секторы поражения и то, как вести себя внутри дома. Спустя двадцать минут осталось решить, кто первым выстрелит, запустив механизм действия. Габриель вызвался было добровольцем, однако Келлер урезонил его — напомнил, что он в Херефорде на «бойне» набрал больше всего очков.

— То было просто упражнение, — отмахнулся Габриель.

— С боевыми патронами, — возразил Келлер.

— И все равно упражнение.

— Что предлагаете?

— Я как-то всадил пулю в лоб палестинскому террористу, проехав мимо на мотоцикле, на заднем сиденье.

— И что?

— Террорист сидел в самом центре людного кафе на бульваре Сен-Жермена в Париже.

— Ну да, — изобразил скуку Англичанин, — кажется, я читал об этом в учебнике истории.

В конце концов подбросили монетку.

— Не промахнитесь, — сказал Габриель, пряча монетку в карман. Жребий выпал Келлеру.

— Я никогда не промахиваюсь.

Было около десяти вечера — время штурма еще не пришло. Келлер решил вздремнуть, пока Габриель следил за виллой, представляя небольшую комнатку в подвале: койка, наручники, мешок на голове, ведро для справления нужды, шумопоглощающая изоляция на стенах — чтобы никто не слышал криков несчастной женщины, переставшей быть собой. На мгновение он мысленно перенесся в зимний березовый лес где-то в России: он брел по снегу к даче. Габриель моргнул, чтобы избавиться от воспоминаний и невольно коснулся коралловой руки на шее. Со смертью девушки, вспомнил он предупреждение, откроется правда.

Четыре часа спустя Габриель потряс Келлера за плечо, и тот моментально проснулся. Вышел из машины и достал из багажника рюкзак, внутри которого лежали: два мотка скотча, пара усиленных болторезов и два глушителя — один для ХК-45 Келлера, второй — для «беретты» Габриеля. Прикрутив глушитель к стволу пистолета, Габриель закинул на плечо рюкзак и последовал за Келлером через рощу; вместе они перешли границу долины. В небе не было ни звездочки, даже луна не светила; ветер не дул. Келлер ступал по жесткой траве и камням тихо и медленно, будто шел под водой. Через каждые несколько шагов он поднимал правую руку, давая Габриелю сигнал остановиться. В словах они не нуждались — каждый шаг, каждое действие обговорили заранее.

У подножья холма разделились: Келлер зашел к вилле с юга и укрылся в сточной канаве. Габриель — с востока и засел в гуще вереска, в пятидесяти футах от границы освещенной зоны. Прямо напротив него были французские двери, ведущие из сада в гостиную. Сквозь щели в ставнях пробивалось мерцание экрана телевизора, и даже вроде бы виднелась тень человека.

Габриель взглянул на часы: 2:37. Оставалось три часа до рассвета, потом человек на вилле больше в сад не пойдет. Он выйдет последний раз — глотнуть свежего воздуха, полюбоваться ночным небом, пускай даже нет луны и звезд и не дует ветер. Из сточной канавы к югу от виллы раздастся единственный выстрел, и начнется действие… Койка, наручники, ведро для нужды и женщина, которая уже не помнит себя.

Габриель снова взглянул на часы — прошло всего две минуты — и поежился от холода. Желая отвлечься, он мысленно перенесся к себе в мастерскую, за холст: на нем Сусанна купалась, тогда как за ней подглядывали деревенские старейшины. Вновь он поместил вместо нее на картину Мадлен, только на сей раз он залечивал раны, причиненные не временем, а людьми.

В своем воображении Габриель работал неспешно: убирал следы от оков на запястьях, возвращал плоть исхудалым плечам, цвет — впалым и бледным щекам. И все это время он следил за утекающим временем, за виллой, что стояла на заднем плане воображаемой картины. Два часа было тихо, затем, когда на востоке забрезжил первый лучик рассвета, французские двери приоткрылись, и в сад к Мадлен ступил мужчина. Он потянулся, посмотрел налево, направо и снова налево. По просьбе Мадлен Габриель быстренько завершил реставрацию; когда на юге в сточной канаве мелькнула вспышка, он поднялся с колен, выхватил пистолет и побежал к дому.

К тому времени, как Габриель вошел в освещенную зону, Келлер уже во весь опор мчался по саду. Он первым добежал до открытой двери и встал слева от нее. Габриель остановился справа и бегло взглянул на поверженного охранника: даже не проверяя пульс, он понял, что мужчина мертв. Пуля сорок пятого калибра четко вошла в череп и вынесла мозги. Мертвец так и не понял, что его поразило. Он и умер-то, еще не коснувшись земли. Достойная смерть — для преступника, солдата… для всякого.

Габриель взглянул на Келлера. Оба замерли в одинаковых позах: плечом к стене, держа пистолет обеими руками, дулом вниз. Келлер коротко кивнул. Поднял пистолет на уровень глаз и медленно вошел в дом. Габриель — следом, прикрывая Англичанина справа. В гостиной было пусто и тихо, только работал телевизор: Джимми Стюарт вытаскивал Ким Новак из воды в бухте Сан-Франциско. Пахло прокисшей едой, табачным дымом и пролитым вином. Всюду валялись пустые коробки из-под продуктов. Месяц в Провансе, подумал Габриель, и тот проведен бандитами в духе марсельского криминального подполья.

Келлер вошел в пятно света от экрана телевизора, поводя пистолетом из стороны в сторону под углом в девяносто градусов. Габриель шел в полушаге следом, взяв на себя слепую для Англичанина зону. Так они дошли до разделяющей гостиную и столовую арки. Габриель заглянул в соседнюю комнату, огляделся во всех направлениях, не опуская пистолета, и вернулся к Келлеру. У входа в кухню повторил тот же маневр. В обеих комнатах он никого не заметил, и обе они были завалены грязной посудой и столовыми приборами. При виде беспорядка шея у Габриеля побагровела от гнева: как правило, если похититель живет как свинья, то и с пленником не слишком-то церемонится.

Наконец они добрались до прихожей — единственного помещения, что еще как-то соответствовало картинке на фотографиях в брошюре: тяжелая деревянная дверь, декоративный столик, две известняковые лестницы — одна наверх, вторая вниз, обе погружены во тьму.

Келлер встал ровно между пролетами, а Габриель, вынув из кармана фонарик, начал спускаться. Фонарик он не зажигал, постепенно погружаясь в темноту — одна ступенька, вторая, третья, четвертая… На полпути вниз он услышал наверху быстрые шаги, потом два приглушенных хлопка. Это Келлер быстро выпустил две пули.

Кто-то решил спуститься на первый этаж.

Кто-то наткнулся на человека, набравшего в свое время наибольшее число очков на херефордской «бойне».

Кто-то погиб.

Габриель зажег фонарик и продолжил спуск, перемахивая через две ступеньки за раз.

Внизу обнаружилось фойе с плиточным полом и дверьми во всех трех стенах. Слева располагалась запертая кладовая; амбарный замок ярко сверкнул в луче фонаря, а значит, провисел здесь недолго. Скинув рюкзак и достав из него болторез, Габриель перекусил дужку — небольшое усилие, и замок со звоном упал на пол. Габриель отодвинул щеколду и распахнул дверь — в ноздри ударил тяжелый и приторный запах. Запах человека, которого держат в плену. Габриель повел по сторонам лучом фонаря: койка, наручники, мешок, который, очевидно, надевали на голову пленнику, ведро для нужды, шумопоглощающая изоляция на стенах.

Вот только Мадлен здесь не было.

Наверху раздалось еще два хлопка.

Потом еще два.

Первое тело лежало у подножья лестницы на второй этаж. Это был один из охранников, который не показывал носу из дому. Правда, мало что от его носа, да и лица вообще осталось благодаря точным попаданиям двух пустотелых пуль сорок пятого калибра. Та же участь постигла и лежащего рядом Рене Броссара. Он все еще сжимал в безжизненной руке пистолет. На площадке второго этажа Габриель заметил труп женщины. Келлер не хотел убивать ее, но она не оставила выбора — навела на него пистолет и точно собиралась стрелять. Англичанин пощадил ее лицо, всадив обе пули в грудь. В итоге она единственная осталась жива. Опустившись рядом на колени, Габриель взял ее за ледяную руку.

— Я умру? — спросила женщина.

— Нет, — сказал Габриель. — Ты будешь жить.

— Помогите. Прошу, помогите.

— Помогу, — ответил Габриель. — Если ты поможешь нам. Скажи: где найти девушку?

— Не здесь.

— Тогда где она?

Женщина беззвучно шевелила губами.

— Где? Где она? — повторил вопрос Габриель.

— Клянусь, я не знаю. — Женщина задрожала, она уже не видела его. — Пожалуйста, — шепнула она, — помогите.

— Когда ее отсюда забрали?

— Два дня назад. То есть три.

— Когда точно?

— Не помню. Пожалуйста, помогите…

— До или после того, как вы с Броссаром ездили в Экс?

— Как вы узнали про Экс?

— Отвечай, — еще крепче стиснул ей руку Габриель. — До или после?

— В ту же ночь.

— Кто ее забрал?

— Поль.

— Он был один?

— Да.

— Куда он ее забрал?

— На другую явку.

— Он так и сказал? Явка?

— Да.

— Где эта явка?

— Не знаю.

— Отвечай.

— Поль нам не говорил. Назвал это оперативной маскировкой.

— Именно так и назвал? Оперативной маскировкой?

Женщина кивнула.

— Сколько у него явок?

— Не знаю.

— Две? Три?

— Поль не говорил.

— Долго здесь держали девушку?

— С самого похищения, — ответила женщина и умерла.

Трупы сложили на полу в кладовке и накрыли их чистой простыней. Отмывать кровь в доме не стали; только в саду Габриель наскоро полил из шланга плитняк, чтобы хоть как-то скрыть следы произошедшего на вилле. По его подсчетам, в запасе имелось где-то сорок восемь часов, потом женщина из «Недвижимости в Любероне» приедет забрать ключи и проверить состояние виллы. Увидит кровь, вызовет жандармов, а те обнаружат четыре трупа в подвале, где арендаторы превратили хозяйскую кладовую в импровизированную тюрьму. Итак, сорок восемь часов. Может, чуть — совсем чуть-чуть — больше.

Уже светало, когда они вернулись к мопеду Габриеля и старому «рено» Келлера. Габриель замер и напоследок обернулся посмотреть на виллу и долину: к виноградникам шел одинокий рабочий. Погрузив сумки в багажник машины, Габриель и Келлер порознь отправились в городок Бьо, где заглянули на кофе с булочкой в кафе, полное румяных местных жителей. От запаха свежеиспеченного хлеба Габриеля слегка замутило. Он позвонил в Лондон Грэму Сеймуру и непрямым текстом сообщил, что операция провалилась: Мадлен держали на вилле, однако семьдесят два часа назад перевезли в другое место. След завел в тупик, доложил Габриель и отключился. Оставалось ждать, пока Поль выдвинет свои требования.

— Вдруг он решит не рисковать и не станет ничего требовать? — предположил Келлер. — Возьмет и прикончит девчонку?

— Откуда такой пессимизм?

— С кем поведешься, от того и наберешься.

Люберон они покинули тем же путем, каким приехали, выслеживая Рене Броссара и его спутницу: вниз по склонам гор, через реку Дюранс, вдоль берега водохранилища в Сен-Кристофе — и так в конце концов вернулись в Марсель. Габриель и Келлер купили билеты на отходящий в полдень паром до Корсики и сели за разные столики в кафе при терминале. Габриель взял себе чаю, Келлер — пива. Англичанин заметно помрачнел — не часто ему доводилось возвращаться на Корсику, провалив задание.

— Это не ваша вина, — попытался утешить его Габриель.

— Я заверил вас, что девушка на вилле, — ответил Келлер. — А ее там не было.

— Похитители убедительно притворялись.

— Почему? Зачем они несли вахту по ночам, если Мадлен давно забрали?

В этот момент завибрировал сотовый Габриеля. Он медленно поднес трубку к уху, молча выслушал сообщение и снова положил мобильник на стол.

— Грэм? — спросил Келлер.

Габриель кивнул.

— Этой ночью в Гайд-парке под скамейкой оставили телефон.

— Где он сейчас?

— На Даунинг-стрит.

— Когда на него позвонят?

— Через пять минут.

Келлер допил пиво и сразу попросил повторить. Прошло пять минут, потом еще столько же. Снаружи объявили посадку на паром. Не успел диктор договорить, как телефон Габриеля вновь завибрировал. Как и в первый раз, Габриель молча выслушал звонившего.

— Ну и? — спросил Келлер, когда Габриель убрал сотовый в карман.

— Поль выдвинул требования.

— Сколько ему нужно?

— Десять миллионов евро.

— Это все?

— Нет, — сказал Габриель. — Премьер-министр хочет поговорить.

Снаружи от пристани к парому тянулась извилистая очередь машин. Келлер встал и вышел из кафе.

Ближайший рейс до Хитроу вылетал в пять вечера. В магазине близ Старого порта Габриель купил смену одежды и заселился в убогий отель при железнодорожной станции, чтобы помыться и привести себя в порядок. Старую одежду бросил в переполненный мусорный контейнер за рестораном, мопед оставил там, где с наступлением ночи его непременно должны были угнать, и на такси отправился в аэропорт. Терминал был пуст — будто все бежали из него в преддверии вражеской оккупации. Проверив французские новостные сайты, Габриель убедился, что жандармы еще не нашли тела убитых похитителей, а после купил на имя Йоханнеса Клемпа билет в первый класс до Лондона. В полете отказывался от любых услуг авиалиний и, игнорируя попытки соседа — лысого швейцарского банкира — завязать разговор, угрюмо пялился в иллюминатор. Любоваться особенно было нечем: небо на севере Европы заволокли густые облака. И лишь когда самолет вновь снизился до высоты нескольких тысяч футов, ночную мглу пронзили желтые огни натриевых ламп Западного Лондона. Будто море свечей, зажженных на алтаре. Габриель закрыл глаза, и перед мысленным взором его встала женщина в плаще, на коленях у алтаря, в плохо освещенном древнем соборе. Она перекрестилась — словно бы в первый раз.

Сойдя с самолета, Габриель встал в конец очереди на паспортный контроль. Офицер — бородатый сикх в васильковом тюрбане — проверил его паспорт с должным скептицизмом, а после, с силой поставив штамп, поприветствовал на земле Великобритании. Убрав паспорт в карман пальто, Габриель проследовал в зал прибытия, где его ожидал агент МИ-5 Найджел Уайткомб. (Он стоял один посреди толпы, сжимая в руках мятую табличку с надписью: «Г-Н БЕЙКЕР».) Уайткомб был правой рукой Грэма Сеймура и выполнял для него конфиденциальные поручения. С виду возмужалый, лет за тридцать, выглядел он тем не менее как подросток: румяные щеки без следа щетины. Пожимая руку Габриелю, Уайткомб бегло улыбнулся невинной улыбкой церковного служки. Такая благовидная внешность сильно пригодилась ему на службе: за ней скрывался хитрый и коварный ум, который мог дать фору любому террористическому гению или рецидивисту.

Из-за того, что Габриель приехал в Лондон инкогнито, Уайткомб забрал его на личном транспорте, «воксхолл-астра». Вел он лихо и уверенно, будто каждые выходные участвовал в скоростных автогонках. Только на подъезде к Вест-Кромвель-роуд стрелка спидометра опустилась ниже отметки в восемьдесят миль в час.

— Хорошо, что рядом больница, — заметил Габриель.

— Почему?

— Если не сбавишь скорость, она нам понадобится.

Уайткомб послушно убавил ход — правда, ненамного.

— Может, заглянем в «Хэрродс» на чашечку чая? — спросил Габриель.

— Мне велено доставить вас сразу по назначению.

— Да я шучу, Найджел.

— Знаю.

— Может, еще знаешь, зачем я прилетел?

— Нет, — ответил Уайткомб, — однако подозреваю, что дело срочное. Последний раз я Грэма видел таким, когда…

Он умолк, не договорив.

— Ну, и когда же? — спросил Габриель.

— …когда бомбист «Аль-Каиды» взорвал себя в Ковент-Гарден.

— Интересные времена, — мрачно заметил Габриель.

— Это была одна из наших лучших операций, согласны?

— Если забыть, как она завершилась.

— Будем надеяться, что эта завершится иначе. Что бы там ни было.

— Будем, — согласился Габриель.

Миновав настоящий водоворот из машин на Гайд-парк-корнер, Уайткомб понесся мимо Букингемского дворца к Бердкейдж-Уок. Проезжая Веллингтонские казармы, он позвонил кому-то по сотовому, быстро пробормотал что-то о доставленной посылке и оборвал связь. Спустя две минуты остановился за припаркованным на Олд-Куин-стрит лимузином «ягуар», на заднем сиденье которого сидел Грэм Сеймур. Вид у безопасника был такой, будто у него несварение после ужина в клубе.

— Полагаю, делового костюма у тебя нет? — спросил он у Габриеля, когда тот сел рядом.

— Был, — ответил Габриель, — но «Бритиш Эйрвейз» потеряла мой багаж.

Сеймур нахмурился, потом взглянул на водителя и скомандовал:

— Дом номер десять.

Дом номер 10 по Даунинг-стрит — самый, наверное, известный в мире адрес — некогда охранялся всего двумя констеблями. Один стоял снаружи, у выцветшей черной двери, второй сидел в передней, в удобном кожаном кресле. Все изменилось после минометного обстрела в феврале 1991 года: при входе на Уайтхолл выросло заграждение, а места двух констеблей заняли вооруженные до зубов бойцы группы дипломатической защиты из Скотланд-Ярда. Как и Белый дом, Даунинг-стрит превратилась в укрепленную зону за прутьями забора.

Изначально дом номер 10 состоял из трех построек: городского дома, коттеджа и обширного особняка шестнадцатого века, который назывался «домом на заднем дворе» и служил резиденцией для королевской семьи. В 1732 году король Георг II передал этот комплекс сэру Роберту Уолполу, негласному премьер-министру, и тот решил объединить все три постройки в одну. То, что получилось в результате, Уильям Питт описал не иначе как «огромный и нелепый дом», проседающий и трещащий по швам. Редко какой премьер-министр соглашался в нем жить. К концу восемнадцатого века дом пришел в такой упадок, что казначейство рекомендовало снести его; после Второй мировой его признали аварийным и ограничили допуск на верхние этажи из-за угрозы обрушения. И вот в конце 1950-х правительство приступило к тщательной реконструкции: прерываемая из-за стачек и средневековых находок под основанием дома, она завершилась через три года и обошлась в сумму, втрое превышавшую запланированную. Тогдашний премьер-министр Гарольд Макмиллан на время ремонта переселился в Адмиралтейский дом.

Почти все посетители попадают на Даунинг-стрит через ворота и пост охраны на Уайтхолле и входят через памятную черную дверь. Однако тем вечером Грэм Сеймур и Габриель проникли на территорию штаба правительства через ворота на Хорс-Гардз-роуд и вошли в резиденцию премьера через французские двери с видом на обнесенный стеной сад. В фойе их дожидалась секретарь из личного кабинета Ланкастера: чопорная «библиотекарша», которая, будто щит, прижимала к груди кожаную папку. Кивнув в знак приветствия Сеймуру, она тем не менее постаралась не смотреть в глаза Габриелю. Потом развернулась на каблуках и повела гостей по длинному элегантному коридору к закрытой двери, легонько постучалась в нее.

— Войдите, — раздался изнутри второй по значимости голос в Великобритании, и чопорная женщина провела Сеймура с Габриелем внутрь кабинета.

Посвятив жизнь тайным службам, Габриель уже сбился со счета, сколько раз видел кабинеты людей на грани: неважно, чьи они были, в какой части света располагалась, — все они походили друг на друга. Один человек ходит кругами по комнате, второй тупо смотрит в окно, тогда как третий отчаянно пытается казаться собранным и хладнокровным, словно все у него под контролем… даже если контролировать больше нечего. На сей раз Габриель увидел Белую гостиную; кругами по ней ходил Саймон Хьюитт, в окно смотрел Джереми Фэллон, а спокойствие изображал Джонатан Ланкастер. Премьер-министр сидел на одном из двух противоположных диванов у камина; на низком прямоугольном столике перед ним лежал мобильный телефон — тот самый, который оставили под скамейкой в Гайд-парке. Премьер смотрел на сотовый таким злобным взглядом, будто это из-за него, а не из-за Мадлен Хэрт весь сыр-бор.

Поднявшись с дивана, он вышел навстречу Сеймуру и Габриелю. Ступал он осторожно, будто матрос по палубе корабля в неспокойном море. Телевидение создавало о нем ложное представление: премьер был выше, чем Габриель представлял его себе, и выглядел неплохо — если учесть сложность момента.

— Я Джонатан Ланкастер, — представился премьер, протянув Габриелю крупную ладонь. Его слова прозвучали несколько абсурдно. — Настало время нам с вами встретиться. Жаль, обстоятельства не слишком благоприятные.

— И правда жаль, господин премьер-министр.

Габриель хотел выразить сочувствие, однако по прищуру Ланкастера понял: премьер слышит в его голосе осуждение. Быстро пожав руку Габриелю, Ланкастер указал на двоих помощников.

— Полагаю, вы знаете, кто эти два джентльмена, — произнес он, совладав с чувствами. — Тот, что протаптывает дорожку в моем ковре, Саймон Хьюитт, мой пресс-атташе. Второй — Джереми Фэллон. Джереми — мой мозг, если вы, конечно, верите всему, что пишут в газетах.

Саймон Хьюитт рассеянно кивнул Габриелю. Без пиджака, с закатанными по локоть рукавами и ослабленным галстуком, он напоминал репортера, которому вот-вот сдавать статью, а состряпать ее буквально не из чего. Джереми Фэллон, по-прежнему стоявший у окна, напротив, пуговиц не расстегнул и галстука не ослабил. О Фэллоне как-то писали, что он видит себя премьер-министром — до тех пор, пока не глянет в зеркало. Скошенный подбородок, жидкие волосы, болезненно-желтоватая кожа — с такой внешностью он больше напоминал чиновника из загробного мира.

Оставался мобильный телефон. Не говоря ни слова, Габриель взял его с кофейного столика и проверил журнал звонков. На сотовый звонили всего раз — именно тогда, когда Габриель с Келлером ожидали посадки на паром из Марселя.

— Кто отвечал на звонок? — спросил Габриель.

— Я, — ответил Фэллон.

— Какой у него голос?

— Он подделал его.

— Сгенерировал на компьютере?

Фэллон кивнул.

— Во сколько перезвонят?

— В полночь.

Габриель отключил питание, вынул аккумулятор и симку. Разложил все это дело на кофейном столике.

— Что произойдет в полночь?

Ответил сам Ланкастер:

— Этот человек ждет ответа: «да» или «нет». Если я отвечу «да», значит, соглашаюсь отдать десять миллионов евро в обмен на жизнь Мадлен и обещание, что видео с ее признанием больше никто не увидит. Если «нет», Мадлен умрет, а наша интрижка станет достоянием общественности. Судя по всему, — тяжело выдохнул премьер, — выбора у меня нет, только согласиться на требования.

— То есть совершить, возможно, величайшую ошибку в жизни, господин премьер-министр.

— Вторую величайшую ошибку.

Опустившись на диван, Ланкастер прикрыл рукой свое знаменитое лицо. Габриель подумал о людях на улицах Лондона, что сейчас спешат по делам и не ведают, что их премьер-министр парализован страхом.

— Что мне еще остается? — спросил, помолчав, Ланкастер.

— Вы еще можете обратиться в полицию.

— Слишком поздно.

— Тогда надо торговаться.

— Похититель сказал, что торг неуместен и что Мадлен умрет, если я не соглашусь на условия.

— Все они так говорят. Поверьте, господин премьер-министр, если уступите, то тем лишь разозлите шантажиста.

— На кого он разозлится? На меня?

— На себя. Подумает, что продешевил, и вернется за добавкой. Если заплатите снова, он придет еще раз — будет доить вас, пока не выдоит досуха, миллион за миллионом.

— Что же вы предлагаете?

— Ждем звонка, отвечаем, что готовы дать один миллион. Хочешь — бери, не хочешь — не надо. Вешаем трубку и снова ждем.

— А если он больше не перезвонит? Если убьет Мадлен?

— Не убьет.

— Откуда вам знать?

— Слишком много он вложил денег и времени в этот проект. Да, для него это проект, работа, и ничего более. Смотрите на это как на тяжелые переговоры. Легких путей нет, придется измотать похитителя. Наберитесь терпения, иначе Мадлен не вернуть.

В комнате повисла гнетущая тишина. Джереми Фэллон отошел от окна и уставился на городской лондонский пейзаж работы Тёрнера, будто первый раз увидел эту картину. Грэм Сеймур внезапно живо заинтересовался рисунком ковра.

— Спасибо за совет, — произнес наконец Ланкастер, — однако мы решили… — Он помолчал. — …я решил отдать шантажисту все, что он требует. Если бы не мое бездумное поведение, Мадлен не похитили бы. Я просто обязан вернуть ее целой и невредимой. Это дело чести. Ради нее, ради нашей Партии.

Сказано было так, словно эту речь заранее написал для премьера Джереми Фэллон. Судя по вороватому выражению на лице шефа секретариата, так оно и было.

— Честь честью, — произнес Габриель, — однако поступаете вы не мудро.

— Не согласен, — возразил Ланкастер. — Джереми — тоже.

— При всем уважении, — обратился Габриель к Фэллону, — когда последний раз вы проводили успешные переговоры об освобождении заложников?

— Думаю, вы согласитесь, — ответил Фэллон, — что мы имеем дело не с обычным похищением. Цель вымогателей — премьер-министр Соединенного Королевства, и я ни при каких обстоятельствах не могу позволить ему вымотать себя затяжными переговорами.

Эти слова Фэллон произнес тихо и с полной уверенностью человека, привыкшего нашептывать указания на ухо одному из самых влиятельных людей в мире. Сколько раз за этим занятием ловили его фоторепортеры британской прессы. Сколько карикатур было нарисовано: Ланкастер-марионетка пляшет, управляемый Фэллоном-кукловодом.

— Где думаете раздобыть такую сумму денег и не вызвать подозрений? — спросил Габриель.

— Друзья премьер-министра согласились одолжить необходимые средства.

— Хорошо, наверное, иметь таких щедрых друзей, — заметил Габриель, вставая. — Похоже, у вас все под контролем. Остается найти того, кто передаст деньги вымогателям. Убедитесь, однако, прежде, что человек надежный. Иначе через несколько дней вновь соберетесь в этой комнате в ожидании звонка.

— У вас есть кого предложить? — спросил Ланкастер.

— Кандидат имеется, — ответил Габриель. — Боюсь, правда, что он недоступен.

— Почему?

— Ему нужно на самолет.

— Когда следующий рейс до Иерусалима?

— В восемь утра.

— Тогда, я думаю, не грех вам ненадолго задержаться?

Чуть помедлив, Габриель ответил:

— Нет, господин премьер-министр. Не грех…

Стрелки часов едва перевалили за десять вечера. Габриель, не испытывая ни малейшего желания торчать в одной комнате с политиком, чья карьера вот-вот должна провалиться в тартарары, спустился на кухню с твердым намерением совершить набег на холодильник премьер-министра. Ночная повариха — пухлая тетка пятидесяти с лишним лет, с лицом херувима — приготовила ему бутербродов и заварила чай. Она внимательно следила за ужинающим Габриелем, словно за оголодавшим ребенком. Умудренная опытом, она не стала спрашивать о цели его визита: мало кто наведывается к премьер-министру посреди ночи, в одежде из дисконта при марсельском супермаркете.

В одиннадцать к нему спустился Грэм Сеймур, бледный и изможденный. Отказавшись от предложения поварихи приготовить ужин, Сеймур присел за стол и жадно доел за Габриелем оставшиеся бутерброды с яйцом и укропом. Потом они вместе вышли в сад. Было тихо, лишь изредка потрескивала полицейская рация да шуршали покрышками по мокрому асфальту машины на Хорс-Гардз-роуд. Сеймур достал из кармана пальто пачку сигарет и мрачно закурил.

— Не знал, что ты куришь, — признался Габриель.

— Хелен уже давно заставила бросить. Я вот хотел, чтобы она перестала готовить, — не вышло.

— Жена у тебя, похоже, умеет вести переговоры. Отправим ее торговаться с Полем?

— Тогда у него не будет и шанса. — Сеймур выдохнул струю дыма в беззвездное небо и посмотрел, как сизое облако рассеивается над стеной. — Ты ведь понимаешь, что можешь и ошибаться. Что Мадлен уже завтра к вечеру вернется домой.

— А еще Британия вернет себе американские колонии, — поддел Сеймура Габриель. — То есть это возможно, но маловероятно.

— Десять миллионов евро — это ж чертова уйма денег.

— Отдать их проблем не составит. Совсем другое дело — вернуть заложника домой в целости и сохранности. Деньги вымогателям должен отнести профессионал, дока, готовый отменить сделку и ретироваться, если поймет, что похитители его обманывают. — Помолчав, Габриель добавил: — Работенка не для слабонервных.

— Есть шанс уломать тебя?

— Только не при нынешних обстоятельствах.

— Ну, спросить стоило.

— Кто тебя подослал?

— Сам как думаешь?

— Ланкастер?

— Вообще-то Джереми Фэллон. Ты очень его впечатлил.

— Не так чтобы очень. Он меня не послушал.

— Просто он в отчаянии.

— Вот поэтому его не стоит подпускать к телефону.

Бросив окурок на влажную траву и затоптав его, Сеймур отвел Габриеля назад в Белую гостиную. Ничего не изменилось: один человек по-прежнему расхаживал кругами по комнате, второй тупо смотрел в окно, третий отчаянно храбрился, делая вид, будто все под контролем, хотя контроля у него не осталось ни капли. Телефон — разобранный — по-прежнему лежал на столе. Габриель вставил в него симку, аккумулятор, включил питание. Сел напротив премьер-министра и стал ждать звонка.

Телефон зазвонил ровно в полночь. Фэллон установил громкость на уровне паровозного гудка и включил вибровызов: трезвоня, сотовый пополз к краю кофейного столика, будто подгоняемый толчками миниатюрного землетрясения. Рука Фэллона метнулась к телефону, однако Габриель перехватил ее, выждал десять мучительно долгих секунд и лишь затем позволил советнику премьера ответить. Фэллон плавно поднес сотовый к уху и, неотрывно глядя на Ланкастера, произнес:

— Я согласен на ваши условия.

Надо же, какой подбор слов!

Звонок наверняка записали в Управлении правительственной связи Великобритании. В их архиве запись и будет храниться до конца времен.

Следующие сорок пять секунд Фэллон не говорил. Не сводя глаз с Ланкастера, он достал из кармана пиджака авторучку и нацарапал несколько неразборчивых строчек на листе блокнота. Габриель слышал, как искусственный голос — тонкий, безжизненный, запинающийся — сочится из динамика, будто кровь из раны.

— Нет, — произнес наконец Фэллон, почти таким же безжизненным голосом. — В этом нет необходимости. — Потом, в ответ на следующий вопрос, сказал: — Да, разумеется. Даем слово. — Во время следующей паузы его взгляд заметался от Ланкастера к Габриелю и обратно. — Это вряд ли осуществимо, — осторожно ответил он. — Надо спросить.

Вымогатель прервал связь, и Фэллон выключил телефон.

— Ну? — спросил Ланкастер.

— Он потребовал сложить деньги в два чемодана на колесах. Чтобы никаких маячков, взрывающихся пакетов с чернилами и никакой полиции. Завтра днем он перезвонит и скажет, что делать дальше.

— Вы не спросили доказательств жизни, — заметил Габриель.

— Он не дал мне опомниться.

— Были еще какие-то требования?

— Только одно: чтобы деньги доставили вы. Вымогатель сказал: нет Габриеля — нет заложницы.

Был уже второй час ночи, когда Габриель покинул Даунинг-стрит. Грэм Сеймур предложил подвезти его, но Габриель хотел пройтись пешком — он уже много месяцев не был в Лондоне и думал, что влажный ночной воздух пойдет ему на пользу. Он вышел через черный ход и направился на запад, в сторону Найтсбриджа. Потом прошелся вдоль Бромптон-роуд до Южного Кенсингтона. Нужный адрес хранился в глубине необъятной памяти: Виктория-роуд, дом 59 — последнее известное пристанище дезертира из спецназа ВДС и профессионального убийцы Кристофера Келлера.

Это был небольшой основательный дом с воротами из кованого железа и аккуратным крыльцом под белой дверью. Во внешнем дворике цвели цветы, а в окне гостиной светил одинокий огонек. В щель между занавесками Габриель разглядел мужчину — доктор Роберт Келлер сидел в «крылатом» кресле, то ли уснув, то ли читая газету. Он был чуть моложе Шамрона, однако жить ему оставалось недолго. Двадцать пять лет он оплакивал погибшего сына, а эту боль Габриель знал чересчур хорошо. Келлер обошелся с родителями очень жестоко, но не Габриелю было восстанавливать справедливость. Так он и стоял посреди пустой улицы, надеясь, что старик как-то почувствует его присутствие. Мысленно Габриель рассказал ему о сыне: что Кристофер пал, совершая ужасные вещи за деньги, и в то же время остался достойным человеком, храбрым и честным. Живым.

Свет в окне погас, и отец Келлера пропал из виду. Габриель развернулся и пошел к Кенсингтон-роуд. Когда он приближался к Куинз-Гейт, справа от него промчался мотоцикл — тот же самый, который Габриель видел ранее на Слоун-стрит, а до того — у Даунинг-стрит. Сперва Габриель принял мотоциклиста за наблюдателя из МИ-5, однако сейчас, приметив его гибкую спину и округлые бедра, понял, что ошибся.

Он пошел дальше вдоль Гайд-парка. Глядя, как тает вдали задний габаритный фонарь мотоцикла, Габриель понимал, что скоро увидит этот мотоцикл еще раз. Долго ждать не пришлось. Прошло минуты две — если не меньше, — и неизвестный преследователь показался вновь. На сей раз он мчался прямо на Габриеля, но вместо того, чтобы проехать мимо, обогнул дорожный конус и остановился. Сев позади наездника, Габриель обхватил его руками за узкую талию. Мотоцикл рванул вперед, и он вдохнул знакомый аромат ванили. Мягко приподнял теплые округлые груди и — первый раз за прошедшую неделю — спокойно закрыл глаза.

Квартира располагалась в уродливой послевоенной постройке на Бэйсуотер-роуд. Некогда она служила явкой агентам Конторы, однако теперь для всех на бульваре Царя Саула, да и в МИ-5, если уж на то пошло, стала известна как временное лондонское пристанище Габриеля. Войдя, он повесил ключ на крючок с внутренней стороны кухонной двери. Открыл холодильник: там его ждали коробка свежего молока, кассета яиц, кусок пармезана, грибы, травы и бутылка его любимого пино-гриджио.

— В буфете было пусто, когда я приехала, — сказала Кьяра. — Пришлось заглянуть на рынок за углом. Надеялась, что вместе поужинаем.

— Когда ты включилась в игру?

— Примерно через час после тебя.

— И где ты была все это время?

— Торчала неподалеку.

Габриель пристально посмотрел на жену.

— Где это — неподалеку?

— Во Франции, — немедленно ответила Кьяра. — На ферме недалеко от Шербура, если быть точной. Четыре спальни, кухня, совмещенная со столовой, живописный вид на Ла-Манш.

— Ты вписалась в команду помощи заложникам?

— Не то чтобы…

— Тогда как?

— Ари все устроил.

— Чья это была идея?

— Его.

— Да неужели?

— Ари решил, что я идеально подхожу для этого задания. Не могла с ним не согласиться. Кроме того, мне ли не знать, каково это, когда тебя держат в заложниках.

— По той же причине я бы и близко не подпустил тебя к Мадлен.

— Дорогой, столько воды утекло.

— Не так уж и много.

— Кажется, это случилось в другой жизни. Или не случалось вообще.

Кьяра закрыла дверцу холодильника и нежно поцеловала Габриеля. Ее куртка все еще хранила холод лондонских улиц, зато губы ее были теплы.

— Мы целый день ждали твоего прибытия, — сказала Кьяра, снова целуя Габриеля. — Потом оперативный дежурный наконец сообщил, что ты сел на рейс из Марселя до Лондона.

— Интересно… не припомню, чтобы отчитывался Конторе о своих перемещениях.

— Ты же знаешь, дорогой, они следят за твоими кредитками. В Хитроу тебя встречала целая команда из лондонского отделения: они видели, как ты сел в машину с Найджелом Уайткомбом. А после — как ты вошел на Даунинг-стрит через черный ход.

— Я был слегка разочарован, что меня не провели через парадный, но, учитывая обстоятельства, так даже лучше.

— Что произошло во Франции?

— План провалился.

— И что теперь?

— Кто-то разбогатеет за счет британского премьера.

— Сильно разбогатеет?

— На десять миллионов евро.

— Выходит, преступная деятельность иногда себя окупает.

— Почти всегда окупает. Иначе откуда в мире столько преступников?

Кьяра отстранилась от Габриеля и сняла куртку, под которой обнаружился облегающий черный свитер с горлом. Осторожно глядя на мужа, она сняла заколки и шпильки, и волосы упали ей на угловатые плечи золотисто-каштановым облаком.

— Ну и что теперь? — спросила Кьяра. — Едем домой?

— Не спеши.

— Что значит — не спеши?

— Кто-то должен передать деньги вымогателям. — Помолчав, Габриель добавил: — А после — вернуть заложницу.

Кьяра прищурилась, взгляд ее потемнел. Дурной знак.

— Уверена, премьер-министр обойдется и без твоей помощи, — сказала она.

— И я уверен, — согласился Габриель, — просто сейчас у него нет выбора.

— То есть как это?

— Вымогатель предъявил конкретные требования.

— Хочет, чтобы деньги принес ты?

Габриель кивнул.

— Не будет меня — не будет и заложницы.

Несмотря на поздний час, Кьяра взялась за стряпню. Габриель сидел за маленьким столиком, с бокалом вина, и вспоминал проделанный путь — с того момента, как оставил жену в Иерусалиме. Любая другая женщина на ее месте восприняла бы подобный рассказ с недоверием и изумлением, однако Кьяра слишком увлеклась приготовлением овощей и приправ. Она лишь раз подняла голову — когда Габриель упомянул пустую кладовую на вилле в Любероне и женщину, что скончалась у него на руках. Закончив, Кьяра набрала пригоршню соли, отсыпала лишнего в раковину, остальное бросила в кипящую воду.

— И после всего этого, — подвела она итог, — ты решил пешком прогуляться в Южный Кенсингтон.

— Чуть было не сглупил.

— А доставить выкуп человеку, похитившему любовницу британского премьера, — не глупость?

Габриель не ответил.

— Кто живет в доме пятьдесят девять по Виктория-роуд?

— Чета Келлер.

Кьяра чуть было не спросила, чего это супруг решил к ним наведаться, но тут же сама догадалась.

— Что ты думал им сказать?!

— В том-то и загвоздка.

Кьяра положил на разделочную доску грибы и принялась аккуратно их нарезать.

— Им, пожалуй, лучше не знать, что их сын жив, — подумала она вслух.

— А если бы речь шла о твоем ребенке? Ты бы не хотела знать правду?

— Если истина в том, что мой сын убивает людей за деньги, то нет.

Повисла тишина.

— Прости, — сказала наконец Кьяра. — Я немного не то имела в виду.

— Понимаю.

Положив грибы в сотейник, Кьяра посолила их и поперчила.

— А она… так и не узнала?

— Кто? Моя мать?

Кьяра кивнула.

— Нет, — сказал Габриель. — Она так ничего и не узнала.

— Должна же она была хоть что-то заподозрить. Тебя не было три года.

— Она знала одно: я участвую в тайной операции, и это как-то связано с Мюнхеном. Я не признавался, что сам был среди палачей.

— Она ни о чем не спрашивала?

— Нет.

— Почему?

— Трагедия в Мюнхене потрясла всю страну, — сказал Габриель, — и тяжелее всех пришлось людям вроде моей матери, немецким евреям, выжившим в лагерях. Мать не могла ни газет читать, ни смотреть по телевизору трансляцию с похорон. Заперлась в мастерской и писала, писала…

— А когда ты возвратился домой после «Гнева Божьего»?

— Она увидела печать смерти у меня на лице. — Габриель помолчал. — Она столько раз ее видела прежде.

— Ты ни разу не заговорил с ней об этом?

— Ни разу, — медленно покачал головой Габриель. — Мать никогда не рассказывала о холокосте, а я не рассказывал, чем занимался те три года в Европе.

— Думаешь, она осудила бы тебя?

— Я не нуждался в ее одобрении.

— Еще как нуждался, Габриель. Ты ведь не законченный фаталист, какого из себя строишь. Иначе не пошел бы к дому Келлеров посреди ночи, не смотрел бы на старого доктора в окно.

Габриель не ответил. Кьяра тем временем опустила в кипяток феттучини и помешала их там деревянной ложкой.

— Какой он? — спросила она.

— Келлер?

Кьяра кивнула.

— Чрезвычайно энергичный, пугающе безжалостный, не обремененный ни каплей совести.

— Идеальный курьер, который доставит деньги вымогателям в обмен на жизнь Мадлен Хэрт.

— Правительство и корона давно похоронили его. К тому же вымогатель конкретно указал на меня.

— Собственно, поэтому ты и не должен ввязываться в дело.

Габриель не ответил.

— Откуда похитители вообще узнали о твоем участии?

— Должно быть, засекли меня в Марселе или Эксе.

— Зачем просить в курьеры профессионала? Деньги может доставить рядовой служащий с Даунинг-стрит, которым легко манипулировать.

— Лелеют мысль убить меня. Я им так просто не дамся.

— Серьезно?

— У меня в руках будет десять миллионов, которые нужны им позарез. Вымогатели сами у нас на прицеле.

— У нас?

— Ты же не думала, что я отправлюсь к шантажистам в одиночку? Меня будут прикрывать.

— Кто?

— Человек чрезвычайно энергичный, пугающе безжалостный и не обремененный ни каплей совести.

— Разве он не вернулся на Корсику?

— Вернулся. И ждет моего звонка.

— А как же я?

— Возвращайся на шербурскую явку. Я отдам выкуп, привезу Мадлен, мы ее подлечим и вернем в Англию. После отправимся домой.

Кьяра некоторое время молчала.

— Тебя послушать, так все предельно просто, — сказала она наконец.

— Если вымогатели выполнят обещания, все так и будет.

Кьяра поставила на стол тарелку исходящих паром макарон с грибами и села напротив мужа.

— Вопросов больше нет? — спросил он.

— Один остался. Что увидела старая ведьма, когда ты капнул в воду масло?

Ужинать закончили почти в четыре утра, то есть на Корсике было примерно пять. Голос Келлера, впрочем, звучал по телефону бодро. Условленными словами Габриель объяснил, что происходит на Даунинг-стрит и что запланировано дальше на день.

— Успеете на ближайший рейс до Орли? — спросил он.

— Легко.

— Из аэропорта на такси поезжайте к побережью. Как только узнаю что-нибудь, перезвоню.

— Договорились.

Нажав «отбой», Габриель растянулся на кровати рядом с Кьярой и попытался уснуть. Не смог — стоило закрыть глаза, и перед мысленным взором вставало лицо женщины, погибшей у него на руках в долине с тремя виллами. Поэтому Габриель лежал неподвижно, прислушиваясь к тихому дыханию Кьяры и шуршанию покрышек на Бэйсуотер-роуд, пока в комнату постепенно проникал серый свет лондонского утра.

Разбудив Кьяру и сварив ей кофе, Габриель отправился в душ. Когда он вышел из ванной, по телевизору показывали Ланкастера — премьер обсуждал новый дорогостоящий проект выплат малоимущим семьям. Габриель невольно восхитился выдержкой британского премьер-министра: его карьера висела на ниточке паутины, однако он по-прежнему вел себя, словно хозяин положения. Даже Габриель поверил, что несколько миллионов фунтов из кошельков налогоплательщиков способны решить все проблемы.

Следующий новостной сюжет рассказывал о притязаниях российской энергетической компании на право бурить нефтяные скважины в Северном море, в территориальных водах Великобритании. Габриель выключил телевизор, оделся и достал из потайного сейфа в полу чулана девятимиллиметровую «беретту». Поцеловал напоследок Кьяру и спустился на улицу. Там, у тротуара, за рулем «воксхолл-астры» его ждал Найджел Уайткомб. Агент МИ-5 в рекордное время доставил Габриеля на Даунинг-стрит и через черный ход провел в резиденцию премьер-министра.

— Будем надеяться, что финал этой операции будет отличаться от финала прошлой, — сказал он с напускным весельем.

— Будем, — согласился Габриель и направился в дом.

Джереми Фэллон ждал их в фойе. Он протянул Габриелю теплую, влажную ладошку и без слов проводил его в Белую гостиную. На этот раз в комнате было пусто. Габриель, не дожидаясь приглашения, опустился на диван, а Фэллон достал из кармана ключи от арендованного автомобиля.

— Седан «пассат», как вы и просили. Вернете в целости и сохранности — заслужите мою бесконечную благодарность. Мое благосостояние не столь велико, как у премьер-министра.

Фэллон вяло усмехнулся собственной шутке. Было видно, что улыбается он нечасто: зубы он имел, как у барракуды. Фэллон вручил Габриелю ключи и парковочный талон.

— Автомобиль ждет вас на стоянке, на станции Виктория. Вход с…

— …Экклстон-стрит.

— Простите, — искренне извинился Фэллон. — Порой я забываю, с кем имею дело.

— Зато я — нет.

Фэллон промолчал.

— Какого цвета машина? — спросил Габриель.

— «Айленд-Грэй».

— Что еще за «Айленд-Грэй»?

— Должно быть, там ужасно мрачно, поскольку машина довольно темного цвета.

— А деньги?

— В багажнике, упакованы в два чемодана, как и просили вымогатели.

— Долго они там лежат?

— С раннего утра. Я сам их туда поместил.

— Надеюсь, машина еще на месте.

— Вы за нее беспокоитесь или за деньги?

— За то и за другое.

— Это что, шутка такая?

— Нет, — сказал Габриель.

Фэллон нахмурился и, опустившись на диван напротив Габриеля, принялся изучать свои ногти, от которых, к слову, мало что осталось.

— Должен извиниться за свое вчерашнее поведение, — произнес немного погодя Фэллон. — Я действовал, как мне казалось, в интересах премьер-министра.

— Как и я.

Фэллон растерялся. Как и любой человек у власти, он не привык, когда с ним говорят откровенно.

— Грэм Сеймур предупредил, что порой вы бываете излишне прямолинейны.

— Только если на кону жизнь человека, — ответил Габриель. — Как только я сяду за руль предоставленной вами машины, моя жизнь окажется под угрозой. Значит, все решения принимать мне.

— Думаю, не надо напоминать, что дело надо уладить как можно тише и незаметнее.

— Не надо. В противном случае за все расплачиваться будет премьер-министр.

Фэллон не ответил. Только молча взглянул на часы: было 11:40. Оставалось двадцать минут до звонка похитителей. Фэллон поднялся на ноги с таким видом, будто толком не спал много дней подряд.

— Премьер-министр у себя в кабинете, у него встреча с министром иностранных дел. Я должен присоединиться к ним через несколько минут. После встречи я приведу премьер-министра сюда, к звонку.

— Что обсуждают на встрече?

— Политику Великобритании относительно арабо-израильского конфликта.

— Не забывайте, кому отвозить деньги.

Фэллон еще раз обнажил в улыбке страшные зубы и устало направился к двери.

— Вы знали? — спросил Габриель.

Фэллон медленно обернулся.

— Знал о чем?

— Об интрижке Ланкастера и Мадлен.

Помедлив в нерешительности, Фэллон наконец ответил:

— Нет, не знал. Если честно, я и представить себе не мог, что он вот так поставит под угрозу плоды наших многолетних трудов. Ирония еще и в том, что именно я их и познакомил.

— Зачем?

— Мадлен была неотъемлемой частью нашей политической операции. А еще она необычайно умна и способна, ее ждало блестящее будущее.

Однако… почему это Фэллон заговорил о Мадлен в прошедшем времени? Он и сам это заметил и поспешил оговориться:

— Я немного не то хотел сказать.

— Да? Что же вы имели в виду?

— Сам не знаю… — Это были три слова, которые Фэллон никогда не спешил произносить. — Вряд ли Мадлен останется прежней после всего пережитого.

— Люди куда гибче, чем вы себе представляете, особенно женщины. Если ей оказать должную помощь, довольно скоро она вернется к нормальной жизни. Однако в одном вы правы: прежним человеком ей уже не стать.

Фэллон взялся за ручку двери.

— Вам еще что-нибудь нужно? — спросил он, обернувшись.

— Заменитель сна.

— Как вам его подать?

— С молоком, без сахара.

Выйдя, Фэллон аккуратно притворил за собой дверь. Тогда Габриель встал и подошел к картине Тёрнера. Взявшись одной рукой за подбородок, он немного склонил голову набок и стал рассматривать полотно. Было 11:47, оставалось тринадцать минут до звонка.

Фэллон вернулся почти ровно в полдень, в компании Джона Ланкастера. Габриель заметил в премьер-министре разительную перемену: это был уже не тот политик, который с экранов телевизоров обещал починить изношенное полотно британского общества. Вместо него Габриель увидел человека, чьи жизнь и карьера оказались под угрозой неминуемого разоблачения, самого аппетитного скандала за всю историю Англии. Казалось, еще немного — и Ланкастер сам во всем сознается общественности.

— Вы точно хотите присутствовать? — спросил Габриель, пожимая Ланкастеру руку.

— Почему нет?

— Вам может не понравиться то, что вы услышите.

Ланкастер присел на диван, всем своим видом давая понять: никуда не уйдет. Фэллон тем временем достал из кармана сотовый и положил его на кофейный столик. Габриель быстро вынул из него аккумулятор и сфотографировал серийный номер мобильника на камеру своего «блэкберри».

— Зачем это вам? — спросил Ланкастер.

— Позже вымогатели велят мне выбросить телефон в недоступном месте.

— Тогда для чего снимок?

— Для подстраховки.

Габриель убрал коммуникатор в карман куртки и снова включил сотовый вымогателей. Было 11:57, оставалось только ждать, а ждать Габриель умел. В ожиданиях он — по собственным подсчетам — провел около половины жизни: он ждал самолет или поезд, он ждал информаторов, ждал рассвета после ночи убийства, ждал, когда врачи скажут, будет его жена жить или умрет. Своим безмятежным настроем он думал успокоить Ланкастера, однако эффект оказался совершенно противоположным. Премьер-министр, не мигая, смотрел на дисплей мобильника. В 12:03 вымогатели все еще не позвонили.

— Какого дьявола? — в отчаянии спросил он. — Чего они тянут?

— Играют на ваших нервах.

— У них чертовски хорошо получается.

— Поэтому говорить с ними буду я.

Прошла еще минута тягостного ожидания, и наконец, в 12:05, телефон зазвонил. Вибрируя, сотовый пополз к краю столика; Габриель перехватил его и взглянул на определившийся номер. Как он и ожидал, звонили с нового телефона. Тогда Габриель открыл крышку «раскладушки» и как можно спокойнее произнес:

— Чем могу помочь?

Повисла пауза, и Габриель услышал, как кто-то набирает текст на клавиатуре компьютера. Потом механический голос произнес:

— Кто говорит?

— Сам знаешь кто, — ответил Габриель. — Давай к делу. Меня супруга заждалась. Я хочу побыстрее со всем разобраться.

Еще пауза, шелест клавиш. Затем компьютерный голос спросил:

— Деньги у тебя?

— Они прямо передо мной: десять миллионов евро. Немеченые, номера вразнобой, без маячков и пакетов с чернилами. Все как ты заказывал. Надеюсь, ты уже подыскал банк, отмывающий деньги? Он тебе пригодится.

Габриель мельком глянул на Ланкастера — тот кусал щеку изнутри. У Фэллона будто остановилось дыхание.

— Готов принять инструкции? — спросил голос.

— Давно уже, — ответил Габриель.

— Есть чем записать?

— Говори, — поторопил вымогателя Габриель.

— Ты в Лондоне?

— Да.

— Машина есть?

— Разумеется.

— В четыре сорок садись на паром из Дувра в Кале. Через сорок минут после отправления брось этот сотовый за борт. В Кале иди в парк на улице Ришелье. Знаешь, где это?

— Да, знаю.

— В северо-восточном углу стоит мусорный бак. Под днищем — новый сотовый. Забери его и садись в машину. Мы позвоним и скажем, куда следовать дальше.

— Еще что-нибудь?

— Приезжай один, без прикрытия, без полиции. Не пропусти паром — иначе девка умрет.

— У тебя все?

Повисла тишина: в трубке не было слышно ничего, ни шелеста клавиш, ни голоса.

— Молчание — знак согласия, — произнес Габриель. — А теперь слушай внимательно, повторять не буду: настал твой звездный час. Ты потрудился, и результат уже на горизонте. Смотри не сглупи и не облажайся. Мне самому выгодно вернуть девчонку живой и здоровой. Для меня это тоже работа, давай обстряпаем все как джентльмены.

— Никакой полиции, — через секунду напомнил голос.

— Никакой, — эхом повторил Габриель. — И напоследок: навредишь Мадлен или мне, и мои коллеги узнают, кто ты на самом деле, потом выследят и убьют. Ясно?

На этот раз голос не ответил.

— Кстати, — напоследок произнес Габриель, — в следующий раз не заставляй меня ждать звонка пять минут. Заставишь — и сделка отменяется.

Сказав это, Габриель нажал «отбой» и взглянул на Джона Ланкастера.

— По-моему, разговор прошел удачно. Не находите, господин премьер-министр?

Редко можно увидеть, как через парадную дверь из дома 10 на Даунинг-стрит выходит посетитель в синих джинсах и черной кожаной куртке. Однако именно это и произошло в 12:17, после дождя, в начале октября. Прошло пять недель со дня исчезновения Мадлен Хэрт на Корсике, восемь дней после того, как пресс-атташе Саймону Хьюитту прислали ее фото и признание в романе с Джоном Ланкастером, и двенадцать часов — с момента, когда премьер-министр Соединенного Королевства согласился заплатить выкуп в десять миллионов евро. Полисмен у входа, разумеется, ничего этого не знал. Не знал он и о том, что человек в штатском — Габриель Аллон, израильский шпион и ликвидатор, и что у него под полой куртки полуавтоматический пистолет «беретта». Поэтому полисмен просто пожелал Габриелю приятного дня и взглядом проводил до поста охраны у выхода на Уайтхолл. Когда Габриель проходил через пост, его сняла автоматическая камера наблюдения. Было 12:19.

Машину Джереми Фэллон оставил на открытой части парковки при станции Виктория. Габриель подошел к ней, как всегда подходил к чужим машинам — медленно и с опаской. Обошел ее кругом, словно высматривая царапины и вмятины. Потом нарочно уронил ключи на краснокирпичную мостовую. Нагнулся и осмотрел шасси. Не заметив ничего подозрительного, выпрямился и нажал кнопку открытия багажника. Крышка медленно приподнялась, и под ней Габриель заметил лишь два дешевых чемодана. Открыв один, увидел внутри ряды плотных пачек из стоевровых купюр.

По лондонским меркам, плотность дорожного движения была на низком уровне ужасности. В час дня Габриель пересек мост Челси и еще через тридцать минут, оставив позади южный пригород Лондона, мчался по шоссе М25. В два дня он включил радио — послушать последние новости. С утра мало что изменилось: Ланкастер по-прежнему обещал излечить язвы общества, а Россия так и не отказалась от притязаний на бурение скважин. О Мадлен Хэрт или о человеке в синих джинсах с десятью миллионами евро в багажнике «пассата» — ни слова. Человек в синих джинсах прослушал прогноз погоды: к концу дня обещали проливной дождь и сильный ветер вдоль побережья Ла-Манша. Выключив радио, человек невольно коснулся талисмана на шее. В голове его прозвучал голос вещуньи: «С ее смертью вам откроется правда».

К тому времени как Габриель свернул на шоссе М20, с неба уже лило как из ведра. Миновав Мейдстон, Леман-Хит и Эшфорд, Габриель в половине четвертого прибыл в порт Фолкстон. Там свернул на трассу А20 и поехал на восток, через бесконечную равнину зеленейшей травы. Наконец Габриель поднялся на невысокий холм и увидел море — темное, покрытое барашками пены. Переправа обещала быть не из приятных.

Когда дорога пошла вниз, к приморской части Дувра, Габриель наконец заметил скалы — белые как мел на фоне свинцовых туч. Путь к паромной пристани нашелся легко. Габриель прошел на кассу и подтвердил заказ билета, то и дело поглядывая на оставленный снаружи «пассат». Затем, сжимая в руке билет, вернулся за руль авто и проехал в конец очереди на погрузку. «Не пропусти паром — иначе девка умрет…» Раз вымогатели сделали такое заявление, значит, они теперь следят за Габриелем.

Правила запрещали пассажирам оставаться в машине во время переправы, и Габриель подумал: не забрать ли сумки из багажника. Потом решил, что, таская их туда-сюда по коридорам, станет слишком уязвим. Тогда он просто запер машину, дважды проверил двери и багажник. Потом отправился в помещение для пассажиров. Когда паром отчалил от пристани, Габриель пошел в бар и заказал себе чай с булочкой. Снаружи тучи сгущались, темнело, и к 17:15 моря уже не стало видно. Габриель посидел еще минут пять на месте, затем встал и вышел на продуваемую ветром смотровую площадку, занял там дальний угол. Никто из пассажиров за ним не увязался. Никто не видел, как он бросил за борт сотовый телефон.

Габриель не видел и не слышал, как мобильник упал в воду. Он постоял еще пару минут у ограждения, а после вернулся в салон. Там он сидел, стараясь запомнить лица всех пассажиров, пока по внутренней связи — сначала по-английски, затем по-французски — не объявили, что пора возвращаться в машины. Габриель постарался первым добраться до грузовой палубы и там проверил багажник «пассата»: сумки все еще лежали внутри, деньги — тоже. Габриель сел за руль и стал смотреть, как занимают свои места остальные. В соседнем ряду в небольшой «пежо» садилась женщина: по-мальчишески короткие светлые волосы, лицо в форме сердечка. Вроде ничего необычного, кроме перчаток на руках. Больше никто из пассажиров перчаток не носил.

Габриель положил руки на руль и уставился прямо перед собой.

Вот и нашелся «хвост».

Кале был уродливым портовым городишком — отчасти английским, отчасти немецким и едва ли французским. Улица Ришелье протянулась на полмили от пристани в глубь квартала Кале-Норд, восьмиугольного искусственного островка в окружении каналов и бухт. Габриель оставил машину у ряда оштукатуренных домов и направился в парк, под пристальными взглядами троицы афганцев в теплых пальто и паколях.[5] Эти люди скорее всего бежали от нищеты и здесь дожидались шанса нелегально пересечь канал. Некогда на песчаном берегу среди дюн стоял целый лагерь, откуда в ясный день можно было разглядеть белые скалы Дувра по ту сторону Ла-Манша. Добрые жители Кале, оплот социалистической партии, называли этот лагерь «джунглями» и аплодировали жандармам, когда те наконец разогнали беженцев.

Мусороприемник стоял справа от ведущей в парк тропинки: четыре фута в высоту, цвета весенней листвы. Рядом стояла табличка с просьбой к отдыхающим не топтать траву и не рвать цветы. Искать приклеенные к днищу мусорки сотовые, впрочем, не запрещалось — чем, собственно, Габриель и занялся, выбросив билет. Телефон нашелся моментально; оторвав его от днища мусорки, Габриель сунул его в карман и лишь затем вернулся к машине. Когда он садился в салон, сотовый зазвонил.

— Молодец, — похвалил его компьютерный голос. — Теперь слушай внимательно.

Габриелю велели отправляться прямиком в гостиницу «Де ла Мер» в городке Гран-Фор-Филипп. Там ему забронировали номер на имя Аннетт Рикар. Габриелю предстояло расплатиться собственной кредиткой и объяснить, что мадемуазель Рикар присоединится к нему позже, вечером. Ни о гостинице с таким названием, ни о самом городе Габриель прежде не слышал и отыскал их через интернет, воспользовавшись коммуникатором. Располагался Гран-Фор-Филипп к западу от Дюнкерка — места, где британская армия потерпела одно из самых своих унизительных поражений. Весной 1940 года, когда Франция пала под натиском нацистской армии, с берегов Дюнкерка пришлось эвакуировать более трехсот тысяч бойцов британского экспедиционного корпуса. В спешке англичане побросали экипировки на десять дивизий. Возможно, похитители даже не вспомнили об этом, когда выбирали отель, хотя Габриель сильно в том сомневался.

Отель «Де ла Мер» находился далеко не у моря. Компактный, опрятный и недавно покрашенный в белый цвет, он смотрел на приливную реку, что разделяла город надвое. Габриель намеренно проехал мимо входа три раза и лишь затем остановился на парковке, расположенной под углом к дороге. Никто из персонала не вышел помочь с багажом — не то это было место. Габриель подождал, пока мимо проедет одинокое авто, заглушил мотор, запрятал ключи поглубже в передний карман джинсов и спешно выбрался из салона. Вытаскивая чемоданы из багажника, он поразился их тяжести. Не знай Габриель, чем они набиты, решил бы, что Джереми Фэллон начинил их свинцовыми гирями. Над головой медленно кружили чайки, словно ждали, что Габриель свалится под тяжестью ноши.

Вестибюля в гостинице как такового не было — только крошечная прихожая, в которой лысый, худой портье сонно восседал за стойкой. В гостинице имелось всего восемь комнат, однако регистрационную запись в журнале Габриель отыскал не сразу. Он расплатился наличными, нарушив требования вымогателей, и оставил щедрый залог.

— Есть дубликат ключа от номера? — спросил он.

— Конечно.

— Можно, я его тоже возьму?

— А как же мадемуазель Рикар?

— Я ее впущу.

Укоризненно хмурясь, портье все же вручил Габриелю дубликат.

— Больше нет? — уточнил Габриель — Всего один?

— Само собой, у прислуги есть универсальный ключ. Как и у меня.

— В номер до меня никто не входил?

— Никто, — заверил Габриеля портье. — Я сам приготовил комнату к вашему приезду.

За предусмотрительность Габриель положил на стойку чаевые: банкноту в десять евро. Деньги исчезли в грязной руке, а после — в кармане плохо подогнанного блейзера.

— Вам помочь с багажом? — спросил портье таким тоном, будто меньше всего на свете он хотел помогать постояльцу с поклажей.

— Нет, благодарю, — весело отозвался Габриель. — Думаю, сам управлюсь.

Он покатил чемоданы по линолеуму к узкой лестнице. Там, делая вид, будто кладь легкая, поднял ее за ручки и стал подниматься. Номер располагался на третьем этаже, в конце тускло освещенного коридора. Габриель аккуратно вставил ключ в замочную скважину, словно доктор, вводящий пациенту зонд. Внутри было пусто, только горел одинокий ночник на прикроватном столике. Вкатив сумки через порог, закрывшись и вытащив пистолет, Габриель проверил ванную и кладовку. Закрыл дверь на цепочку и забаррикадировался всеми предметами мебели, какие смог сдвинуть с места. Спрятал чемоданы под кровать. Стоило встать и выпрямиться, как зазвонил подобранный в парке сотовый.

— Молодец, — произнес все тот же компьютерный голос. — Теперь слушай внимательно.

На сей раз Габриель выдвинул свои требования: Аннетт Рикар должна прийти одна, без поддержки, без оружия. Габриель обыщет ее — тщательно и везде, добавил он (чтобы потом не возникло недопонимания). После даст время — сколько угодно — проверить подлинность банкнот и сумму привезенных денег. Габриель позволит нюхать купюры, лизать их — все, что угодно, лишь бы мадемуазель Рикар не пыталась стащить их. В противном случае ей будет больно, очень больно, и сделка не состоится.

— И хватит этих глупых угроз убить Мадлен, — закончил Габриель. — Вы оскорбляете мои умственные способности.

— Один час, — сказал голос, и связь прервалась.

Габриель извлек из баррикады стул и поставил его перед узким окошком-бойницей. Сел и стал следить за улицей. В ожидании прошло шестьдесят семь минут. Через сорок минут вахты к «пассату» подбежал мужчина с зонтом и подергал за ручку передней пассажирской дверцы. Убедившись, что та заперта, он исчез. Больше не появлялось ни машин, ни пешеходов, только кружили в небе чайки, да пировали кошки на мусорке при рыбном ресторане. Габриель ждал. Он умел ждать.

Когда прошел час, а некая Аннетт Рикар так и не явилась, Габриель ощутил укол паники, которая с каждой минутой усиливалась. Потом наконец рядом с его машиной на парковке остановился «БМВ». Открылась дверца с водительской стороны, и наружу показалась длинная нога в стильном сапожке и синей джинсовой штанине. Нога принадлежала женщине, чье лицо скрывалось за облаком угольно-черных волос. Габриель следил, как она пересекает стоянку под дождем, внимательно наблюдал за ее поступью, за ритмом шагов. Любопытная штука — походка, она как отпечаток пальца, как рисунок сетчатки. Можно исказить внешность, но даже бывалый шпион с трудом изменит походку. Где-то Габриель уже встречал эту женщину. На пароме.

Да, на пароме.

Меньше чем за минуту она вошла в гостиницу и поднялась на третий этаж. Габриель за это время разобрал баррикаду и приник ухом к двери. Прислушался, как каблуки молоточками стучат по полу без ковра. Дверь была добротная: толстая, тяжелая; такая задержит пулю, хоть и не остановит ее совсем. Наконец женщина постучалась — легонько, будто в комнате спали дети.

— Вы одна? — спросил Габриель по-французски.

— Да, — ответила женщина.

— Оружие есть?

— Нет.

— А если найду? Знаете, что будет?

— Сделка отменяется.

Габриель, не снимая цепочки, приоткрыл дверь.

— Просуньте руку в щель, — сказал он.

Помедлив немного, женщина все же просунула в щель длинную бледную руку. На пальце у нее имелось серебряное кольцо-«косичка»; на подушечке между большим и указательным пальцами Габриель заметил татуировку в виде солнца. Он схватил женщину за руку и больно вывернул ей запястье, на котором белели шрамы от давней девичьей попытки покончить с собой.

— Если рука вам еще нужна, — сказал Габриель, — слушайте меня и делайте все, как скажу. Ясно?

— Ясно, — ахнула женщина.

— Бросьте сумку на пол и ногой придвиньте ко мне.

Женщина снова повиновалась. Не отпуская ее руки, Габриель подобрал сумку и вытряхнул содержимое на пол: типичное барахло, какое носит с собой француженка, за исключением двух вещей — лупы ювелира и портативной инфракрасной лампы. Сняв с двери цепочку, Габриель втащил женщину в номер. Руку он ей заломил за спину и прижал лицом к стене. Ногой захлопнул дверь и принялся обыскивать женщину — тщательно, как и обещал, уверенный, что запускает руки туда, где до него побывало немало мужчин.

— Что, нравится? — спросила она.

— Да, — сухо ответил Габриель. — С тех пор, как из меня последний раз вынули пулю, развлечений в жизни немного.

— Надеюсь, было больно.

Сняв с нее парик, Габриель запустил пальцы в короткие светлые волосы.

— Закончили? — спросила «мадемуазель Рикар».

— Повернитесь.

Она первый раз встала к нему лицом: высокая, худая, руки и ноги длинные, груди маленькие — как у танцовщиц на картинах Дега. Ее лицо в форме сердечка казалось одновременно невинным и проказливым, на губах играла легчайшая тень ироничной улыбки. В Конторе любили девушек с такими вот лицами. Эх, какой потенциал пропадает…

— Как будем действовать? — спросила женщина.

— Как обычно, — сказал Габриель. — Вы проверите деньги, а я приставлю пистолет к вашей голове. Заставите меня нервничать — вышибу мозги.

— Вы всегда такой милый?

— Только если девушка мне по-настоящему нравится.

— Где деньги?

— Под кроватью.

— Достанете?

— Ага, сейчас.

Тяжело вздохнув, женщина опустилась на колени у изножья кровати, с усилием вытащила из-под нее чемодан. Открыла, сосчитала количество пачек по краям: сначала по вертикали, затем по горизонтали. Вынула пачку из середины — словно климатолог, сверлящий ледяной керн, — и сосчитала количество купюр в ней.

— Закончили? — передразнил ее Габриель.

— Только начала.

Женщина выбрала наугад шесть пачек — из разных точек и разных слоев, — откладывая из каждой по купюре. Считала она быстро, как человек, долго работавший в банке или казино. Или же она часто считала краденые деньги.

— Мои инструменты, — попросила она.

— Вы же не думаете, что я повернусь к вам спиной?

Разложив на кровати шесть купюр, женщина вышла в коридор и забрала лупу с инфракрасной лампой. Вернувшись, присела на край кровати и стала внимательно изучать каждую купюру под лупой — выискивая малейший намек на то, что это подделка: ошибку в печати, отсутствующую цифру или букву, сомнительную голограмму или водяной знак. Каждую банкноту она рассматривала больше минуты. Закончив, отложила лупу и взяла в руки лампу.

— Надо погасить в комнате свет.

— Сначала свою включите, — сказал Габриель, кивнув на инфракрасную лампу.

Женщина послушно включила ее, и тогда Габриель прошелся по комнате, отключая светильники. В багрянистом сиянии инфракрасной лампы защитные полоски на банкнотах светились лаймово-зеленым.

— Отлично, — сказала женщина.

— Словами не передать, как я рад. — Габриель включил в комнате свет. — Теперь мои условия, — сказал он. — Если через час Поль не позвонит мне, сделке конец.

— Ему это не понравится.

— Скажите ему про деньги — переживет.

Не говоря больше ни слова, женщина надела парик, собрала вещи и вышла. Со своего наблюдательного пункта у окна Габриель следил, как она уезжает. Так он и остался сидеть на стуле в ожидании звонка. В 21:15, ровно через час, ему наконец перезвонили. Выслушав тираду мертвого голоса, Габриель спокойно назвал свои условия. Раздалось ожесточенное шуршание клавиш, затем тонкий, неживой голос, запинаясь, напомнил:

— Я диктую условия, а не ты.

— Понимаю, — еще спокойнее произнес Габриель. — Однако у нас сделка, обмен, ничего более. У вас товар, у нас купец. Я не я буду, если грамотно не доведу дело до конца.

Еще пауза, шелест клавиш. Голос сказал:

— Этот разговор затянулся. Повесь трубку и жди, когда перезвоним.

Габриель послушно нажал «отбой». Через минуту ему перезвонили — с другого аппарата. Голос дал подробные указания, которые Габриель записал на листке почтовой бумаги.

— Когда? — спросил он.

— Через час, — ответил голос.

Когда в трубке раздались гудки, Габриель убрал телефон и перечитал нацарапанные на бумажке строчки — убедиться, что записал указания правильно. Оставалась одна проблема.

Деньги.

В следующие пять минут Габриель сделал три быстрых телефонных звонка. Первые два с телефона в номере: в соседнюю комнату (ему не ответили) и заспанному ночному портье, который подтвердил, что смежный номер не занят. Габриель забронировал его для себя на ночь, пообещав заплатить полную стоимость через час. Потом, с личного мобильника, позвонил Кристоферу Келлеру.

— Где вы? — спросил он.

— В Булони, — ответил Англичанин.

— Через пятьдесят пять минут вы должный войти в парадную дверь отеля «Де ла Мер» в Гран-Фор-Филиппе.

— Зачем?

— У меня есть срочное дело, а багаж без присмотра я бросить не могу.

— Где багаж?

— Под кроватью в соседнем номере.

— А сами вы куда?

— Понятия не имею.

Прошел еще час в ожидании. За это время Габриель прибрался в номере и заварил себе крепчайшего «Нескафе». Ему предстояла третья ночь без сна: сперва Люберон, потом Даунинг-стрит, теперь Гран-Фор-Филипп. Он подобрался совсем близко к цели и чувствовал это. Еще несколько часов, думал Габриель, вливая в себя горький напиток. А после — после он проспит, наверное, целый месяц.

В десять минут одиннадцатого Габриель спустился на первый этаж и сообщил портье, что скоро прибудет мсье Дюваль, для которого, расплатившись за оба номера, он оставил конверт. Потом Габриель вышел на улицу, сел за руль «пассата». Отъезжая от гостиницы, в зеркало заднего вида он заметил, как в «Де ла Мер» входит Келлер, точно по расписанию.

На этот раз ему сообщили не просто пункт назначения, но и конкретный маршрут, которым следовало добираться до места: через поля, утыканные мельницами, до газовых заводов, факелов и железнодорожных депо в Западном Дюнкерке. Перед ним выросла целая горная гряда гравия, будто миниатюрная копия Альп. Габриель промчался мимо в облаке пыли и свернул на узкую дорогу на гребне длинного волнолома. Справа высились портовые краны, слева простиралось море. В начале дороги Габриель обнулил путевой одометр, потом — ровно через полтора километра — свернул на обочину и заглушил мотор. Под порывами сильного влажного ветра машина чуть подрагивала. Габриель вышел и, подняв воротник куртки, пошел пешком по гладкому и плотному, словно асфальт, песку. Было время отлива. У кромки воды он остановился и бросил «беретту» в море. Возвращаясь к машине, подумал: морское дно у побережья Дюнкерка — отличная могила для солдатского пистолета.

Вернувшись на дорогу, Габриель осмотрелся: ни людей, ни машин, только горели огни портовых кранов, да мерцало вдали пламя на вершинах факелов. Затем он спрятал ключи в диске заднего левого колеса и забрался в багажник. Устроившись там в позе эмбриона, закрыл крышку. Через несколько секунд зазвонил телефон.

— Ты внутри? — спросил голос.

— Да.

— Пять минут.

Ждать пришлось все десять. Наконец снаружи подъехала машина. Хлопнула дверца, зацокали по асфальту каблуки сапожков. Пришла та самая женщина, что проверяла банкноты, в этом Габриель не сомневался.

«Пассат» тронулся с места.

Покинув пределы Дюнкерка, женщина повела машину очень быстро, ехала где-то с час и лишь два раза останавливалась. Затем свернула на тряскую дорогу и продолжила ехать, не снижая скорости, — она будто наказывала Габриеля за дерзость просить доказательства жизни заложницы. В какой-то момент машина провалилась в особенно глубокую выбоину, заскрежетав днищем по дороге. Будто врезалась в айсберг.

Неровная дорога вскоре сменилась толстым слоем гравия, а тот, в свою очередь, — бетонным полом гаража. Про гараж Габриель догадался по тому, как изменился звук работающего двигателя. Машина остановилась в замкнутом пространстве. Наконец женщина заглушила мотор, выбралась из салона и, цокая каблуками, обошла «пассат» кругом. Чуть приоткрыла крышку багажника и сунула Габриелю кусок черной ткани. Габриель сразу же натянул его на голову.

— Готов? — спросила женщина.

— Да.

— Знаешь, что будет, если снимешь мешок?

— Заложница умрет.

Крышка багажника открылась, и две пары мужских рук вытащили Габриеля за плечи и за ноги. На удивление бережно поставили его на пол, завели руки за спину и связали запястья пластиковыми ремешками. Потом взяли за локти и, подталкивая в спину, вывели из гаража. Замедлились только у кирпичного крыльца и порога.

Половицы оказались неровные, как в старом деревенском доме. Мысленно считая повороты, Габриель решил, что его ведет не последний человек в шайке. Они спустились по лестнице в прохладу подвала, где пахло известняком и сыростью. Руки ведущего подтолкнули Габриеля еще на пару шагов вперед и, рывком остановив, усадили на край койки. Габриель прислушался, как шантажисты выходят из комнаты, попытался определить их число. Захлопнулась, будто крышка гроба, тяжелая дверь, и настала полная тишина. Габриель ощутил запах — плотный, приторный. Запах человека, которого держат в заложниках.

Габриель, уверенный, что его заперли в комнате одного, сидел неподвижно, однако через несколько мгновений мешок у него с головы сняла молодая женщина: худая, бледная как фарфор, однако по-прежнему утонченно-прекрасная.

— Меня зовут Мадлен Хэрт, — представилась она. — А вы кто?

Девять дней Габриель мысленно пытался написать портрет этой девушки. Она была у́гольным наброском, именем из впечатляющего досье, одолжением старому другу, и вот, спустя долгое время, пленница сидела перед ним. Та, ради которой он пытал и убивал, словно позировала ему для портрета. На ней был темно-синий спортивный костюм, парусиновые чешки; Мадлен заметно похудела — после того, как сделала признание на видео, и даже после того, как ее последний раз сфотографировали для доказательства жизни. Волосы у нее отросли где-то на дюйм, Мадлен собрала их в жидкий хвостик. Скулы проступали из-под кожи острыми гранями, под серо-голубыми глазами залегли темные круги. Руки Мадлен осторожно сложила на коленях; на запястьях практически не осталось мяса — кожа да кости; ногти она обкусала. Впрочем, даже в таком виде Мадлен умудрялась сохранять ореол достоинства и властности. Теперь ясно, почему Джереми Фэллон прочил ей место в парламенте и почему Ланкастер рискнул всем ради связи с ней. Да ведь и сам Габриель рисковал ради нее жизнью.

— Я пришел, чтобы спасти вас, Мадлен, — ответил наконец Габриель. — Конец уже близок.

— Вы хотели убедиться, что я все еще жива?

Помедлив немного, Габриель кивнул.

— Ну, вот она я, живая, — сказала Мадлен. — По крайней мере, так кажется. Порой я в этом не уверена. Не знаю даже, который час, какой сегодня день недели, число месяца. Не знаю, где я.

— Думаю, мы во Франции. Где-то на севере.

— Думаете?

— Меня привезли сюда в багажнике.

— Меня тоже долго возили в багажнике, — сочувственно призналась Мадлен. — Еще я помню, как меня перевозили на лодке, через несколько часов после похищения. Правда, я не уверена. Мне что-то вкололи, потом в голове все перемешалось.

Габриель решил, что за ними следят, и потому не стал сообщать Мадлен, что с Корсики на материк, на моторной яхте «Лунный танец» с помощью контрабандиста Марселя Лакруа, ее увез тот самый друг, с которым несколькими часами ранее она обедала в «Ле Пальмье». Габриелю о многом хотелось расспросить Мадлен: о человеке по имени Поль, где она с ним повстречалась, в каких отношениях с ним состояла?.. Вместо этого он спросил, помнит ли Мадлен обстоятельства похищения.

— Меня схватили по дороге из Пьяны в Кальви. — Мадлен замолчала. — Вы были там?

— На Корсике?

— Да.

— Ни разу.

— Там очень мило, поверьте, — сказала она как настоящая англичанка. — В общем, я гнала по дороге, как обычно, превышая скорость. После слепого поворота мне наперерез выехала машина. Я успела затормозить и все равно врезалась в нее очень сильно. Синяки и царапины еле зажили. — Она потерла тыльную сторону ладони. — Сколько прошло? — спросила она. — Давно я в заложницах?

— Пять недель.

— И только? Казалось, дольше.

— С вами хорошо обращаются?

— Разве по мне видно, что со мной хорошо обращаются?

Габриель не ответил.

— Кормили всегда хлебом, сыром и консервированными овощами. Как-то дали кусочки цыпленка, — добавила она, — и меня стошнило. Больше мяса не приносили. Я попросила приемник, но мне отказали. Просила книги или газеты, чтобы следить за событиями в мире, — мне и этого не дали.

— Не хотели, чтобы вы читали новости о себе.

— И что обо мне пишут?

— Вы пропали без вести… вот и все.

— А что с тем ужасным признанием на видео?

— Его никто не видел. Кроме премьер-министра и его ближайших помощников.

— Джереми?

— Да.

— Саймон?

Габриель кивнул.

— А вы? Вы ведь тоже его просмотрели?

Габриель ничего не сказал. Мадлен остервенело чесала тыльную сторону ладони, словно пытаясь наказать себя. Габриель хотел остановить ее, но не мог — руки по-прежнему были связаны.

— У меня не было выбора, пришлось сознаться, — сказала наконец Мадлен.

— Знаю.

— Мне пригрозили смертью.

— Знаю.

— Сначала я врала, поверьте. Врала, будто между мною и Джонатаном ничего не было, однако они знали все: время, дни, места… Все.

Тут она замолчала и озадаченно уставилась на Габриеля.

— Вы ведь не англичанин.

— Простите, — ответил Габриель.

— Вы из полиции?

— Я друг премьер-министра.

— Значит, шпион?

— Можно и так сказать.

Мадлен улыбнулась. Некогда ее улыбка была прекрасной, однако сейчас в ней читалось нечто безумное. В конце концов Мадлен поправится, только это займет время, решил Габриель.

— Мадлен, пожалуйста, не надо, — попросил он.

— Чего не надо?

— Руки.

Девушка уставилась на свои кисти — она расчесала их до крови.

— Простите, — смиренно извинилась она и сцепила пальцы, да так сильно, что побелели костяшки. — Зачем меня похитили?

— Ради выкупа.

— Они шантажируют Джонатана?

Габриель кивнул.

— Сколько просят?

— Это неважно.

— Сколько? — настаивала она.

— Десять миллионов.

— Господи, — прошептала Мадлен. — Он согласился?

— Не раздумывая.

— И что дальше?

— Мы придумаем, как обменять деньги на вас, чтобы обе стороны остались довольны.

— Много это займет?

— Осталось недолго.

— А именно?

— Я сделаю все, что потребуется, чтобы к утру вытащить вас отсюда.

— Боюсь, мне это ни о чем не говорит.

— Еще несколько часов.

— А потом?

— Мы отвезем вас в безопасное место, там вы отдохнете и приведете себя в порядок. После отправитесь домой.

— Куда? — переспросила Мадлен. — Мне не будет жизни. Все из-за одной глупой ошибки…

— О выкупе и интрижке никто не узнает. Для всех ничего как будто не произошло.

— Это пока пресса не разнюхает. Тогда меня разорвут на части. Так они поступают. Так все поступают.

Габриель хотел было ответить, однако тут в дверь постучали — с силой, два раза. Мадлен дернулась, и желудок у Габриеля будто ухнул в пустоту. Девушка быстро надела ему на голову мешок. Должно быть, и себе тоже надела, однако Габриель этого уже не видел — ткань была очень плотная.

— Вы не представились, — вспомнила вдруг Мадлен.

— Это неважно.

— Я ведь любила его. Очень любила.

— Знаю.

— Больше я здесь не выдержу.

— Знаю.

— Вы должны меня забрать.

— Заберу.

— Когда?

— Скоро.

Перед тем, как уложить Габриеля в багажник, с него сняли наручники. Машина поехала по той же неровной грунтовой дороге, провалилась в ту же выбоину, зато после выбралась на асфальтированную трассу. Снаружи, наверное, шел проливной дождь, потому что в ниши для колес беспрестанно хлестала вода. Габриель постепенно задремал, убаюканный плеском. Ему приснилась Мадлен — она расчесала руки до самой кости.

— Больше я здесь не выдержу.

— Знаю.

— Вы должны меня забрать.

— Заберу.

— Когда?

— Скоро.

Десять минут спустя машина остановилась, и он проснулся. Женщина заглушила мотор, выбралась из салона и ушла. Цокот каблуков стих; барабанил по кузову «пассата» ливень; гремел и шипел прибой. На какое-то мгновение Габриель испугался, что его бросят здесь подыхать страшной смертью погребенного заживо. Потом зазвонил телефон.

— Мы же сказали: приходи без прикрытия, — напомнил голос.

— Вы же не думали, что я оставлю десять миллионов евро без присмотра?

— Впредь поступай, как мы скажем, иначе девка умрет.

— Обещаю.

В трубке послышался шелест клавиш.

— К крышке приклеен запасной ключ. Возвращайся в отель и жди звонка.

— Сколько ждать?

Связь прервалась. Габриель оторвал от изнанки крышки ключ и отпер багажник. В лицо ему тут же хлынул дождь.

Когда Габриель наконец вернулся в номер отеля, то застал Келлера сидящим на кровати, с тлеющей сигаретой в пальцах, у телевизора: шел повтор матча из английской премьер-лиги, «Фулем» против «Арсенала». Звук Англичанин выключил.

— Хорошо устроились? — спросил Габриель.

— Я видел, как вы подъехали. — Келлер прицелился из пульта в экран и «выстрелил», выключив телевизор. — Ну как?

— Она жива.

— Все так плохо?

— Плохо.

— Что делать будем?

— Ждать звонка.

Келлер включил телевизор и закурил новую сигарету.

Врожденная выдержка покинула Габриеля. Он уставился в экран телевизора, однако вид взрослых мужиков, гоняющих мяч по траве, показался ему оскорбительным. Тогда он встал, заварил себе еще кружку двойного «Нескафе» и выпил ядреный напиток, сидя у окна. Течение в приливном канале изменилось: вода прибывала. Габриель взглянул на часы; время с последнего раза, как он его проверял, осталось все то же: 3:22. Вот и подтверждение тому, что в половине четвертого утра ничего хорошего не происходит.

— Они не позвонят, — вслух подумал Габриель.

— Еще как позвонят.

— Откуда знаете?

— Они зашли слишком далеко. Не забывайте: вымогателям уже не терпится избавиться от Мадлен. Так же сильно, как и вам — вернуть ее домой.

— Этого-то я и боюсь.

Келлер пристально взглянул на него.

— Когда вы последний раз спали?

— В сентябре.

— Может, выкуп отвезу я?

— Ни за что.

— Ну, мое дело предложить.

— Ценю вашу заботливость.

Келлер перевел хмурый взгляд на экран телевизора. Должно быть, забили гол, потому что мужчины в шортах радостно скакали, точно малые дети на игровой площадке. Габриель же по-прежнему взирал на воду в приливном канале и думал о Мадлен, сдирающей кожу с собственных рук. Поэтому, когда в 3:48 наконец зазвонил телефон, Габриель подскочил, будто услышав вопль перепуганной женщины. В трубке раздался голос — безжизненный, он говорил, запинаясь. Габриель взглянул на Келлера и кивнул один раз.

Время пришло.

Не найдя нигде ночного портье, Габриель оставил ключи от обеих комнат в деревянном кармане за стойкой и выкатил чемоданы на мокрую после дождя улицу. Двигатель все еще не остыл с прошлой поездки. Погрузив сумки в багажник, Габриель сел за руль. Когда он закрывал дверцу, зазвонил телефон. Выполняя инструкции, Габриель ответил на вызов и перевел сотовый в режим громкой связи.

— Выезжай на трассу А16 и двигайся в сторону Кале, — произнес голос. — Ни в коем случае не вешай трубку. Если связь прервется, девчонка умрет.

— А если пропадет сигнал?

— А ты не теряй.

Это была четырехполосная автострада, вдоль центральной разделительной полосы ее тянулись осветительные вышки, а по обочинам — ровные возделанные поля. Габриель старался не превышать ограничения по скорости в девяносто километров в час, хотя на дороге больше не было других машин. Одной рукой он рулил, в другой держал сотовый — следя за шкалой сигнала. Она почти все время показывала пять делений, однако на несколько страшных секунд мощность упала до трех полосок.

— Где ты? — спросил наконец голос.

— Приближаюсь к выезду на D219.

— Езжай дальше.

Пейзаж нисколько не изменился: те же поля, осветительные вышки, редкие встречные машины, ЛЭП, из-за которой ухудшилось качество связи. Когда голос заговорил вновь, слышать его мешал треск статики.

— Где ты?

— Приближаюсь к D940.

— Езжай дальше.

ЛЭП осталась позади, и связь снова наладилась.

— Где ты?

— Приближаюсь к развязке А216.

— Езжай дальше.

Когда впереди показались огни Кале, Габриель остановился и, не дожидаясь вопросов, сам доложился о своем местоположении — лишь бы скрасить монотонность «общения» с вымогателями. Ему не ответили, пока он не сказал, что приближается к повороту на D243.

— Поворачивай, — произнес голос. Фраза больше походила на вопрос, чем на команду.

— Куда?

Ответ пришел через несколько секунд: велели ехать на север, в сторону моря.

Первым городом на пути был Сангатт, скопление продуваемых ветром гранитных домов, перенесенных сюда, казалось, откуда-нибудь из сельской Англии. Дальше Габриеля отправили на запад, вдоль побережья канала, через деревни Эскаль, Виссан и Тардинген. Бывало, что новых указаний не поступало по несколько минут. Габриель слышал в трубке тишину и в то же время чувствовал, что приближается к завершению пути. Пора было внести ясность.

— Сколько еще? — спросил Габриель.

— Немного осталось.

— Где пленница?

— В безопасности.

— Это уже порядком затянулось, — отрезал Габриель. — Вы видели деньги, знаете, что за мной никто не едет. Давайте уже заканчивать, отпустите девушку.

После короткой паузы голос произнес:

— Где ты?

— Проезжаю Одинген.

— Кольцевую впереди видишь?

— Нет, пока не… — начал Габриель, минуя поворот. — Да, вот теперь вижу.

— Въезжай на кольцо, покинь его через второй выход и через пятьдесят метров остановись.

— Просто остановиться?

— Да.

— И вы отдадите пленницу?

— Делай что велено.

Габриель подчинился. Вдоль дороги ограды не было, и он съехал на обочину через низкий бетонный бортик и остановился на тротуаре. Прямо перед Габриелем стояло некое подобие промышленного здания, приземистое и вытянутое; с обоих концов из красной черепичной крыши торчали дымовые трубы. Справа колыхалось под ветром и дождем море колосьев, за ним — уже настоящее море.

— Где ты? — спросил голос.

— В пятидесяти метрах от кольцевой.

— Отлично. Заглуши мотор и слушай внимательно.

Инструкции, должно быть, набрали на клавиатуре заранее, потому что голос разразился непрерывным потоком слов: Габриелю велели открыть багажник и выбросить ключ от машины в поле справа. Потом пройти примерно три километра по дороге, найти темно-синий «ситроен С4», в багажнике которого и лежит Мадлен. Ключ от «ситроена» спрятан в магнитной коробке, та — в нише левого переднего колеса. Габриелю запретили выключать телефон, пока он не доберется до машины. Запретили приводить полицию, поддержку, запретили хитрить.

— Так не пойдет, — сказал Габриель.

— У тебя пятнадцать минут.

— А потом что?

— Ты теряешь время.

Перед мысленным взором встал образ: Мадлен в своей камере, царапает себе руки.

— Больше я здесь не выдержу.

— Знаю.

— Вы должны меня забрать.

— Заберу.

Габриель выбрался из машины и зашвырнул ключи так далеко, что те вроде бы упали в воду. Потом включил на телефоне секундомер и побежал.

— Сделка в силе? — спросил голос.

— Да.

— Тогда торопись, — посоветовал голос. — Пятнадцать минут — не то девчонка умрет.

Три километра — это чуть меньше двух миль, семь с половиной кругов по четырехсотметровой беговой дорожке. Бегун мирового класса способен покрыть такое расстояние менее чем за восемь минут; спортсмен-любитель — где-то за двенадцать. Однако для мужчины среднего возраста в джинсах и кожаных туфлях, которому дважды стреляли в грудь, три километра за пятнадцать минут — испытание то еще. И то если бежать ровно три километра; если расстояние окажется на пару сотен метров длиннее, Габриель может не сдюжить.

Слава богу, дорога была ровная и с легким уклоном, потому что спускалась к морю. Правда, в лицо дул сильный ветер. Подгоняемый всплеском адреналина и гнева, Габриель сорвался с места на безумный спринт, однако через сотню метров пришлось перейти на скорость где-то семь миль в час. В правой руке он сжимал телефон, тогда как левую старался не напрягать. Дыхание сперва было ровным, потом сбилось, в горле появился привкус ржавчины. А все Шамрон виноват! Шамрон со своими проклятыми сигаретами.

Дождь хлестал Габриелю в лицо.

За промышленным зданием не было ничего: ни домиков, ни фонарей, только черные поля, заросли кустарников да пунктирная белая линия по краю дороги, что вела Габриеля во тьме. Пробелы и полосы по длине совпадали. Ориентируясь на линии, Габриель старался держать ритм шагов: два шага — на линию, два — на пробел. Пятнадцать минут на три километра.

— А потом что?

— Ты теряешь время.

Через пять минут икры стали твердыми, как гранит; Габриель потел под тяжестью кожаной куртки. Он попытался снять ее на бегу, но не смог — пришлось остановиться. Раздевшись и зашвырнув куртку в поле, Габриель побежал дальше. Впереди на горизонте вспыхнул купол желтого света. Затем над гребнем невысокого холма показались габаритные огни автомобиля — тот несся навстречу Габриелю на высокой скорости. Это был небольшой фургон, потасканный, бледно-серого цвета. Когда машина пронеслась мимо, Габриель заметил в кабине двух человек — оба в лыжных масках. Вымогатели отправились за выкупом. Габриель не стал даже смотреть им вслед. Он, стараясь не думать о жжении в икрах и противном дожде, пошел дальше. Два шага на линию, два — на пробел. Пятнадцать минут на три километра.

Одолев подъем, Габриель увидел впереди цепочку огней — огни Одресселя, небольшой прибрежной деревушки к югу от маяка на мысе Гри-Не. Габриель взглянул на секундомер: прошло восемь минут, осталось семь. Ноги заплетались, затылок немел. Ну вот, думал Габриель, запустил себя. Мысленно он перенесся в Вену, к машине, припаркованной у кромки заснеженной площади, — ее двигатель завелся не сразу, потому что часть заряда из аккумулятора забрал детонатор. Габриель взглянул на дисплей телефона. Прошло девять минут — шесть осталось. Два шага на линию, два — на пробел.

Габриель поднес трубку к уху.

— Забрали деньги?

Через несколько секунд голос ответил:

— Забрали. Большое спасибо.

Голос тонкий, безжизненный, запинающийся… и все же в нем звучало злорадство.

— Дайте больше времени, — крикнул он в трубку.

— Невозможно.

— Я не успею.

— А ты постарайся.

Габриель взглянул на секундомер: прошло десять минут, пять осталось. Три шага на линию, три — на пробел.

— Подожди, Лиа, — прокричал Габриель в ночь. — Не заводи машину, не поворачивай ключ.

Он пробежал мимо большого особняка с пристройками: нового, но спланированного под старину, — и тут же ощутил дыхание моря. Дорога резко пошла под гору, запахло рыбой и солью. Из темноты показался знак: двести метров до входа на пляж. И тут Габриель увидел «ситроен» на небольшой песчаной стоянке; он, словно безумный, бросился навстречу ослепительному свету фар, которые будто смотрели на него. Габриель взглянул на секундомер: прошло тринадцать минут, осталось еще две. Он успевал и все же прибавил ходу, глухо топая по асфальту, размахивая руками. Сердце, казалось, вот-вот разорвется. Изголодавшийся по кислороду мозг решил сыграть с ним злую шутку: «ситроен» на пляже внезапно обернулся темно-синим «мерседесом» у кромки заснеженной площади. Габриель мог поклясться, что услышал, как заводится двигатель, а потом, ослепленный вспышкой, прокричал нечто нечленораздельное. Ударной волной его сбило с ног, будто автомобилем. Габриель, задыхаясь, лежал на мокром асфальте и гадал: спит он или все произошло наяву.

Час был ранний, расстояние — больше, и потому ответа ждать пришлось долго. Много позже следственная комиссия сделает выговор шефу местной жандармерии, выкатив длинный список рекомендаций, большую часть которых он просто проигнорирует, ибо в старомодной рыбацкой деревушке Одрессель меньше всего нуждаются в рекомендациях извне. Еще много месяцев ее жители будут вспоминать случившееся тем утром в самых скорбных тонах. Одна восьмидесятилетняя старушка, чья семья обитала в Одресселе, еще когда на деревню распространялась власть английской короны, назовет трагедию самой страшной с тех пор, как нацисты повесили свастику на гостинице «Де Виль». Никто не стал с ней спорить, хотя некоторые нашли замечание преувеличенным: дескать, Одрессель видывал события и похуже. Правда, стоило спросить, когда и что такого деревушка видывала, и примера никто привести не мог.

Одрессель — это коммуна площадью всего в две тысячи акров; от взрывной волны задребезжали окна во всех домах. Несколько перепуганных жителей вызвали жандармов, однако прошло долгих двадцать минут, прежде чем на небольшую песчаную парковку прибыл первый наряд. На месте жандармы застали объятый пламенем «ситроен С4», к которому из-за жара не смогли подойти ближе чем на тридцать метров. Потом еще десять минут ждали пожарных; к тому времени как погасили пламя, от машины остался почерневший остов. Один из пожарных зачем-то полез в багажник и, открыв его, тут уже упал на колени, его вырвало. Жандарм, заглянувший под крышку, среагировал ничуть не лучше. Зато его коллега — ветеран службы с двадцатилетним стажем — сумел сохранить самообладание, определив, что в багажнике — останки человека. По рации он связался с участком в районе Па-де-Кале и доложил: взрыв — это убийство, и далеко не простое.

К рассвету на месте преступления работало больше десятка детективов и экспертов-криминалистов, за которыми следило чуть не полкоммуны. Сообщить нечто полезное сумел только один человек, Леон Банвиль, владелец особняка на окраине деревушки. Так получилось, что мсье Банвиль не спал и видел, как в 5:09 мимо его дома пробежал мужчина в неприметной одежде. На ходу он кричал нечто на иностранном языке. Полиция прочесала округу и нашла на обочине дороги кожаную куртку, оставленную, предположительно, мужчиной среднего роста и телосложения. Больше ничего найти не удалось: ни брошенных в поле ключей, ни «фольксвагена». Автомобиль бесследно исчез — вместе с десятью миллионами евро.

Останки в багажнике «ситроена» сильно обгорели и пострадали, однако экспертам удалось определить, что принадлежат они молодой женщине, лет двадцати-тридцати, ростом примерно пять футов восемь дюймов. По описанию жертва отдаленно напоминала Мадлен Хэрт, пропавшую на Корсике англичанку. Жандармерия, не поднимая лишнего шуму, связалась с родственниками мисс Хэрт и уже через двое суток получила в свое распоряжение ДНК — образцом поделилась мать пропавшей. Срочная экспертиза дала совпадение с ДНК жертвы. Министр внутренних дел Франции известил лондонских коллег, прежде чем обнародовать находку на экстренной пресс-конференции в Париже: Мадлен Хэрт убита. Но кем? И за что?

Похороны прошли в церкви Святого Андрея в Бейзилдоне, неподалеку от муниципального дома, в котором и выросла Мадлен. Премьер-министр Джонатан Ланкастер на церемонию не явился — не позволил график (по крайней мере, так заявил его пресс-атташе Саймон Хьюитт). Зато пришел штаб Партии в полном составе. Даже Джереми Фэллон открыто рыдал над могилой, отчего один из репортеров после сделал замечание: дескать, у Фэллона все же есть сердце. После похорон Фэллон поговорил с родственниками Мадлен, которые среди лондонской элиты смотрелись как-то неуместно.

— Простите, — сказал он. — Мне так жаль.

И вновь правительственные корреспонденты отметили взлет популярности Ланкастера, правда, на сей раз никто не посмел связать его с именем Мадлен. Премьер-министр объявил о предстоящей политической чистке, призванной повысить эффективность правительства, и улетел в Москву на широко освещаемую в СМИ встречу, где пообещал скорый приход новой эры в отношениях России и Великобритании. Особенно в сферах борьбы с терроризмом, финансов и энергетики. Горстка консервативно настроенных обозревателей слегка попеняли Ланкастеру за то, что он не встретился с лидерами российского продемократического движения, тогда как почти вся британская пресса встретила такой ход с восторгом. Они писали: пока экономика страны в коматозном состоянии, холодная война с Россией нужна меньше всего.

Когда Ланкастер вернулся в Лондон, его буквально на каждом шагу пытали вопросом: созовет ли он досрочные выборы? Десять дней премьер-министр держал прессу в томительном ожидании, тогда как Саймон Хьюитт дозированно сливал информацию, намеки на то, что заявление вскоре последует. И вот, когда Ланкастер выступил в палате общин и заявил, что намерен добиваться нового мандата, это ни для кого не стало откровением. Впрочем, куда больше всех удивила новость о том, что Джереми Фэллон намерен оставить высокий пост на Даунинг-стрит и занять обеспеченное место в парламенте. Одна за другой в газетах стали появляться непроверенные версии: будто если Ланкастер добьется переизбрания, то Фэллона назначат следующим канцлером казначейства. Фэллон резко опроверг слухи, ограничившись заверениями, якобы они с Ланкастером не обсуждали его, Фэллона, будущее. Никто из корреспондентов ему не поверил.

Октябрь сменился ноябрем, кампания развернулась в полную силу, и общественность вновь забыла о Мадлен Хэрт… к немалому облегчению жандармерии. Французы получили шанс расследовать убийство спокойно, британская пресса не стояла у них над душой. Самым многообещающим следом для них стали четыре трупа на уединенной вилле в Любероне. Все четверо оказались небезызвестными членами жестокой марсельской банды; троих застрелили профессионально, в голову, четвертого — точнее четвертую, женщину, — дважды ранили в грудь. Куда больше, впрочем, обнадежила переоборудованная под камеру кладовая в подвале: жандармы сразу поняли, что в ней достаточно долго держали Мадлен. Возможно, ее даже насиловали, хотя вряд ли — учитывая послужные списки ее тюремщиков. Они не были сексуальными маньяками, они были профессиональными преступниками, которых интересовали только деньги. Все это навело жандармов на мысль: Мадлен Хэрт похитили ради выкупа — о чем никто властям не сообщал.

Вот только зачем похищать девушку, дочь представителей среднего класса, выросшую в муниципальном доме в Эссексе? И кто перебил ее похитителей? Это были далеко не все вопросы, на которые жандармерия не нашла ответов спустя месяц после страшной смерти Мадлен Хэрт. Не сумели они и установить личность человека, пробежавшего мимо одрессельского особняка за минуту до взрыва. Впрочем, у одного бывалого детектива имелась догадка.

— Тот бедолага вез выкуп, — уверенно поделился он мыслью с коллегами. — Просто где-то напортачил, и девушка погибла за его грехи.

Но где его искать? Скорей всего он залег на дно и зализывает раны, пытается сообразить, что пошло не так. Сами того не ведая, жандармы почти раскрыли дело.

Однако даже в самых страшных мыслях не смогли бы они вообразить, что таинственный бегун — это Габриель Аллон, легендарный израильский шпион и ликвидатор, безнаказанно действующий на французской земле с возраста аж двадцати двух лет. Или что человек, доставивший Габриеля после взрыва в безопасное место, не кто иной, как Кристофер Келлер, корсиканский наемный убийца, сплетни о котором полиция слышала годами. Или что они — некогда злейшие враги — вдвоем отправились на явку близ Шербура. Келлер пробыл в убежище всего несколько часов и после скрытно вернулся на Корсику. Габриель же остался в доме с Кьярой на неделю, пока не зажили порезы на лице. В день похорон Мадлен Хэрт Аллоны отправились в аэропорт Шарль де Голль и улетели в Тель-Авив рейсом авиакомпании «Эль Аль». К ночи они уже вернулись в квартиру на улице Наркис.

Пока Габриеля не было, Кьяра перенесла полотно и инструменты в мастерскую. Правда, стоило ей следующим утром отправиться на работу в музей, и Габриель быстренько перетащил все обратно в гостиную. Три дня он провел у мольберта: работал с раннего утра и до вечера, когда возвращалась Кьяра. Габриель пытался сдерживать воспоминания о трагедии, но девушка на холсте не позволяла отвлечься от них. Мадлен занимала все его мысли, особенно в четвертый день, когда Габриель приступил к реставрации сильно поврежденных рук Сусанны. Тут он убедился: картина и правда блестящая работа Бассано. Габриель скопировал ее настолько безупречно, что никто не отличил бы его мазки от оригинальных. По скромному мнению самого Габриеля, местами он даже превзошел маэстро. Хотел бы он поставить это в заслугу себе, однако его вдохновляла Мадлен.

Габриель заставлял себя прерываться на обед в середине дня и всякий раз присаживался с едой за компьютер: искал в Сети новости о подвижках в расследовании смерти Мадлен. История была еще далека от завершения, и вместе с тем Габриель понимал: жандармы о его участии не догадываются. Не нашел он и в британской прессе упоминаний об участии в деле Джонатана Ланкастера. Похоже, Ланкастеру и Фэллону удалось невозможное, и теперь они приближаются к абсолютной победе на выборах. Само собой, ни один из них не удосужился связаться с Габриелем. Грэм Сеймур и тот выждал три долгих недели, потом позвонил с таксофона на станции Паддингтон.

— Наилучшие пожелания от нашего общего друга, — осторожно произнес безопасник. — Он спрашивает: может, тебе что-нибудь нужно?

— Новая кожаная куртка не помешала бы, — неожиданно для себя самого пошутил Габриель.

— Размер?

— Средний, — ответил Габриель. — И чтобы куртка была с потайным карманом для поддельных паспортов и оружия.

— Расскажешь как-нибудь, как тебе удалось улизнуть от полиции?

— Как-нибудь, может, и расскажу, Грэм.

Сеймур подождал, пока объявят посадку на поезд до Оксфорда и продолжил:

— Он благодарен тебе. Понимает, что ты сделал все возможное.

— Этого не хватило.

— Ты не думал, что ее вообще не собирались отпускать?

— Думал, — признался Габриель. — Но, провалиться мне, не пойму: чего ради?

— Передать еще что-нибудь нашему другу?

— Напомни, что запись признания все еще у похитителей.

— Нет девушки — нет компромата.

Если Сеймур хотел этим звонком ободрить Габриеля, то потерпел фиаско. В следующие дни настроение только ухудшилось. Габриелю снились кошмары: он бежал к машине, которая с каждым шагом все отдалялась. Во сне он видел кровь и огонь. Подсознательно Габриель уже не различал Мадлен и Лиа, они стали одним целым, эти две женщины, одну из которых он любил, другую поклялся спасти, — и обеих пожрал огонь. Габриеля угнетало горе, но больше того — чувство поражения. Он обещал Мадлен спасение, а она погибла страшной смертью, связанная, в огненном саркофаге. Оставалось надеяться, что в багажник ее положили, предварительно усыпив, что она не успела ничего понять, почувствовать страх и боль.

Зачем ее убили? Неужели Габриель где-то ошибся, и эта ошибка стоила Мадлен жизни? Или же похитители с самого начала собирались ее погубить на глазах у Габриеля? Так и сказала Кьяра в один вечер, когда они прогуливались по улице Бен-Йехуда. Габриель в ответ рассказал о видении синьядоры: о том, что в магической смеси воды и масла она увидела давнего врага. Врага не Келлера, но Габриеля.

— Не знала, что у тебя есть враги среди марсельских бандитов.

— Их и нет, — сказал Габриель. — По крайней мере, я о них не знаю. Впрочем, марсельцы могли действовать по поручению кого-то другого.

— Например?

— Например, того, кто хотел наказать меня за прошлое. Унизить.

— Синьядора больше ничего не говорила? Ты ничего не забыл?

— Правда, — повторил слова гадалки Габриель, — откроется только с ее смертью.

Домой они вернулись к девяти, и Габриель решил провести остаток времени перед сном за мольбертом. Он вставил диск с «Богемой»[6] в запачканный краской переносной CD-плейер, убавил звук до еле слышного и приступил к работе с ясной головой, целеустремленно — чего ему не удавалось после возвращения в Иерусалим. Габриель и не заметил, как опера подошла к концу, а небо у него за спиной посветлело. Наконец он отложил кисть и встал перед холстом, одной рукой поглаживая подбородок, чуть склонив голову набок.

— Готово? — спросила Кьяра, пристально глядя на мужа.

— Нет, — не оборачиваясь, ответил Габриель. — Все только начинается.

Был Шаббат, и Шамрон пригласил Габриеля к себе на ужин. Точнее, это было вовсе не приглашение — ибо его-то можно вежливо отклонить. Это был приказ, высеченное в камне слово, которому нельзя перечить. Утром Габриель устроил так, чтобы восстановленную картину отправили в Лондон Джулиану Ишервуду, а после отправился в музей — забрать Кьяру. Когда они спускались в Баб-эль-Уад, похожее на лестницу ущелье между Иерусалимом и Прибрежной равниной, палестинские военные в секторе Газа дали ракетный залп: снаряды упали где-то в Ашдоде. Потери были минимальные, однако движение встало — по узкой дороге домой торопились тысячи людей. Израиль, подумал Габриель в ожидании, когда рассосется затор. Как хорошо было вернуться домой.

Достигнув наконец Прибрежной равнины, они с Кьярой направились на север в сторону Галилеи, потом на восток — через цепочку арабских городков и деревень, — в Тивериаду. Медовая вилла Шамрона стояла в нескольких милях за пределами города, на обрыве с видом на озеро. Подниматься к ней приходилось по крутому склону. Встречать Габриеля и Кьяру вышла Джила; Шамрон стоял перед телевизором, прижав к уху трубку телефона. Подняв очки в уродливой металлической оправе на лоб, он массировал переносицу двумя пальцами. Если ему когда-нибудь поставят памятник, то запечатлеют его именно в такой позе.

— С кем он разговаривает? — спросил Габриель.

— А сам как думаешь? — ответила Джила.

— С премьер-министром?

Джила кивнула.

— Ари считает, что надо отомстить. Премьер-министр не уверен.

Габриель вручил ей бутылку вина — красного, типа бордо, с холмов Жюден — и поцеловал хозяйку в щеку. Кожа у нее была гладкая, словно бархат, и пахла сиренью.

— Габриель, скажи ему, чтобы повесил трубку. Тебя он послушает.

— Да я лучше под палестинскую ракету подставлюсь.

Улыбнувшись, Джила проводила гостей на кухню. Столы ломились от изобилия аппетитного вида блюд. Должно быть, Джила весь день готовила. Габриель хотел было стянуть кусочек ее фирменного баклажана с марокканскими специями, однако Джила игриво шлепнула его по руке.

— Ты на кого столько приготовила? — спросил Габриель.

— Мы еще ждали Йонатана с семьей, но из-за обстрела он не смог выбраться из дому.

Йонатан — старший сын Шамрона — служил генералом в Армии обороны Израиля. Ходили слухи, будто он метит в начальники штаба.

— Скоро сядем за стол, — пообещала Джила. — Пойди посиди с ним немного. Он по тебе ужасно скучал.

— Меня не было-то всего две недели, Джила.

— В его возрасте две недели — срок долгий.

Габриель откупорил бутылку вина и, нацедив два бокала, пошел в соседнюю комнату. Шамрон уже повесил трубку и просто пялился в экран телевизора.

— Они выпустили еще залп, — произнес он. — Ракеты вот-вот упадут нам на головы.

— Ответ будет?

— Не сейчас. Однако если палестинцы продолжат в том же духе, то вынудят нас действовать. Вопрос в том, что предпримет Египет? Теперь, когда им правят «Братья-мусульмане»? Останется ли он в стороне, если мы атакуем «Хамас», который, по сути, есть крыло «Братьев-мусульман»? Сдержат ли их Кэмп-Дэвидские соглашения?

— Что говорит Узи?

— Пока Контора не в силах предсказать, как отреагирует египетский лидер, если мы двинем на сектор Газа. Собственно, поэтому премьер-министр не хочет ничего предпринимать, тогда как его народ бомбят.

Габриель взглянул на экран: ракеты начинали падать. Он выключил телевизор и вывел Шамрона на террасу. Здесь было теплее, чем в Иерусалиме, а мягкий ветерок с Голанских высот выводил узоры на серебристой поверхности озера. Шамрон присел на один из стульев из кованого железа, что стояли у балюстрады, и тут же закурил вонючую сигарету. Габриель протянул ему бокал и присел рядом.

— Сердцу не помогает, — произнес Шамрон, пригубив вино, — однако глупому старику выпить приятно. Напоминает о том, на что не хватало времени в молодости: вино, дети, отдых. — Помолчав, он добавил: — Жизнь.

— Время еще есть, Ари.

— Только не надо банальностей, мальчик. Время теперь мой враг.

— Тогда зачем тратить драгоценные минуты на политику?

— Политика и национальная безопасность — разные вещи.

— Национальная безопасность — это всего лишь разновидность политики, Ари.

— А если бы тебе пришлось консультировать премьер-министра по поводу палестинской ракетной атаки?

— Пускай этим занимается Узи.

Шамрон помолчал, прежде чем сменить тему.

— Я с большим интересом следил за новостями из Лондона, — сказал он. — Кажется, твой друг Джонатан Ланкастер близок к победе.

— Он самый везучий политик на планете.

— Везение — штука полезная. Мне его никогда не хватало. Да и тебе, если уж на то пошло.

Габриель не ответил.

— Само собой, — продолжил Шамрон, — мы от души надеемся, что текущая обстановка сохранится и Ланкастера переизберут. Он станет самым просионистски настроенным политиком, после Артура Бальфура.[7]

— Ах ты сволочь бессовестная.

— Кто-то должен заниматься грязными делами. — Шамрон пристально взглянул на Габриеля. — Не надо было тебя отпускать на поиски Мадлен.

— Ты получил то, чего и хотел, — ответил Габриель. — Считай, поставил Ланкастера на службу Конторе. Хуже него лидера не придумаешь: он скомпрометировал себя.

— Он сам виноват, мы ни при чем.

— Твоя правда, — согласился Габриель. — Однако за все заплатила Мадлен Хэрт.

— Постарайся забыть ее.

— Не могу. Я кое-что обещал вымогателям.

— Пригрозил убить их, если они причинят ей вред?

Габриель кивнул.

— Такие угрозы — что клятвы вечной любви в пылу страсти. Их легко дают и быстро забывают.

— Не мой случай.

Шамрон задумчиво погасил сигарету.

— Ты удивляешь меня, но не Узи. Он предвидел, что ты захочешь отомстить вымогателям, и свернул дело.

— Значит, обойдусь без его помощи.

— Будешь работать один, без наших ресурсов и поддержки.

Габриель не ответил.

— А если я запрещу тебе? Послушаешь меня?

— Да, абба.[8]

— Правда? — удивленно переспросил Шамрон.

Габриель кивнул в подтверждение.

— А если я разрешу охоту на этих людей, чтобы воздать им по заслугам? Что получу взамен?

— Ты везде ищешь выгоду?

— Да.

— Чего же ты хочешь?

— Сам знаешь, — сказал Шамрон и, помолчав, добавил: — Того же хочет премьер-министр.

Отпив еще вина, Шамрон закурил новую сигарету.

— Времена смутные, и ни одно действие не обходится без последствий, испытания становятся все сложней. В ближайшее время нам предстоит принять решения, которые определят: добьемся мы успеха или нет. Как можно упустить шанс повлиять на историю?

— Я уже на нее повлиял, Ари. И не один, далеко не один раз.

— Тогда отложи пистолет на полку и включи мозги, используй их против наших врагов. Укради их тайны, завербуй их шпионов и генералов. Смути врага, обмани его. Война, мальчик, это путь обмана.

Габриель молчал. Небо над Голаном с наступлением ночи становилось иссиня-черным; озера почти уже не было видно. Шамрону этот вид нравился, потому что позволял следить за далекими врагами. Габриелю вид нравился, потому что в такой же обстановке он принес Кьяре свадебную клятву. Впрочем, сейчас ему предстояло дать клятву, которая несказанно порадует старика.

— Я не собираюсь участвовать в дворцовом перевороте, — сказал наконец Габриель. — Мы с Узи разные, но прошло столько лет… мы подружились.

Умудренный опытом, Шамрон ждал. Дознаватель от Бога, молчать он умел.

— Если премьер-министр не назначит Узи на второй срок, — продолжил Габриель, — я, так и быть, рассмотрю предложение стать начальником Конторы.

— Мне нужны гарантии повесомее.

— Довольствуйся этими.

— Общение с вымогателями пошло тебе на пользу. Ты научился торговаться.

— Еще как.

— С чего думаешь начинать?

— Пока не решил.

— Где возьмешь деньги?

— Я нарыл пару тысяч евро на одной лодке в Марселе.

— Кому принадлежала лодка?

— Марселю Лакруа, контрабандисту.

— Где он сейчас?

Габриель рассказал о последних часах жизни Лакруа.

— Вот бедолага.

— Скоро за ним последуют остальные.

— Смотри, не дай себя утянуть на дно. У меня на тебя виды.

— Я же сказал, Ари: рассмотрю предложение. Я пока еще ни на что не подписывался.

— Помню, — согласился Шамрон. — А еще я помню, что ты ни разу еще не обманул меня ради собственной выгоды. Ты не я, мальчик. У тебя есть совесть.

— У тебя тоже, Ари. Поэтому и не спишь по ночам.

— Что-то мне подсказывает, что сегодня я буду спать как младенец.

— Не обольщайся заранее, Ари. Мне еще у Кьяры отпрашиваться.

Шамрон улыбнулся.

— Что смешного? — не понял Габриель.

— Думаешь, чья это идея?

— Ах ты сволочь бессовестная.

— Кому-то надо заниматься грязными делами.

Где искать убийц Мадлен? Логичнее всего было бы начать поиски с криминального подполья в Марселе. Выследить сообщников Лакруа и Броссара, подкупить их, допросить, помучить, если придется, пока не выяснится личность человека по имени Поль. Того, кто обедал с Мадлен в день ее похищения. Кто говорит по-французски, будто выучил язык по кассетам. Впрочем, этот план имел один недостаток: в Марселе Габриель непременно пересечется с жандармерией. К тому же Поль наверняка давно исчез из города. Значит, начинать надо не с самих преступников, а с двух жертв. Кто-то знал об интрижке между Ланкастером и Мадлен и передал эту информацию похитителю. Найдется предатель — найдется и Поль.

Начал Габриель с поисков кое-кого другого. Того, кто следовал за Ланкастером к пику карьеры. Кто знал об отношениях Ланкастера с Джереми Фэллоном. Кто знал, где собака зарыта. И этого человека Габриель нашел следующим утром, читая в газете репортаж об избирательной кампании премьера. Дело предстояло нелегкое, даже опасное, но если выйти на след убийц, риск окупится.

Остаток дня Габриель составлял детальное досье. Затем приготовил дорожный набор: две смены одежды и два комплекта поддельных документов. Вечером из аэропорта Бен-Гурион он вылетел в Париж и уже к полудню вновь был на Корсике. Перед началом поисков требовалось еще кое-что, точней, кое-кто — компаньон. Чрезвычайно энергичный, пугающе безжалостный, не обремененный ни каплей совести.

А именно, Кристофер Келлер.

С последнего визита Габриеля остров изменился: пляжи опустели, освободились лучшие столики в лучших ресторанах, на рынках больше не бродили полуголые жители материка, которые восхищенно смотрят на сувениры (да только не спешат на них разоряться). Корсика вновь перешла во владение островитян, за что даже самые угрюмые корсиканцы были благодарны судьбе.

Впрочем, кое-что осталось неизменным: опьяняющий аромат маккии никуда не делся. Он приветствовал Габриеля, когда тот свернул с прибрежной дороги в глубь острова. Та же старуха вытянула в его сторону руку, сложив пальцы в защитный знак, когда Габриель проезжал через уединенный городок в холмах. На подъезде к имению дона Орсати его встретили те же двое мордоворотов.

Дорога сменилась грунтовой тропой, по которой Габриель проехал еще немного. У трех олив, за резким поворотом налево, его встретил тот же козел дона Касабьянки: безумное животное, как и в прошлый раз, преградило путь, но, увидев Габриеля, помрачнело. Козел будто вспомнил, чем закончилось первое знакомство, и решил отомстить. Габриель высунулся в окно и вежливо попросил уступить дорогу. Когда же козел дерзко вскинул голову, Габриель вышел из машины и, наклонившись к оборванному уху бестии, шепотом пригрозил примерно тем же, чем грозил похитителям Мадлен Хэрт. Сей же миг козел ретировался в заросли маккии. Как и все тираны, он оказался просто трусишкой.

Сев в машину, Габриель доехал до виллы Келлера и остановился в тени сосны. Громко поприветствовал хозяина, а когда никто не ответил, прошел на террасу. Дверь была не заперта. Габриель прошел из одной уютной белой комнаты в другую, однако нигде не застал Келлера. Потом наведался на кухню и открыл холодильник: ни молока, ни мяса, ни яиц — ничего скоропортящегося. Только пиво, горчица и бутылка довольно неплохого «Сансера». Откупорив вино, Габриель позвонил дону Орсати.

Келлер уехал по делам в Европу, но не во Францию — большего дон не раскрыл. Если все пройдет по плану, то Келлер вернется вечером, самое позднее — завтра утром. Дон разрешил переночевать на вилле Келлера, сказал Габриелю: чувствуйте себя как дома. А еще признался, что жалеет о случившемся «на севере». Похоже, Англичанин полностью перед ним отчитался.

— Что заставило вас вернуться на Корсику? — спросил дон.

— Я выложил крупную сумму денег и не получил обещанного товара.

— Сумма и правда кругленькая.

— Как бы вы поступили на моем месте?

— Во-первых, вообще не стал бы помогать человеку вроде Джонатана Ланкастера.

— Жизнь — штука сложная, дон Орсати.

— Согласен, — философски произнес корсиканец. — Что до вашей деловой проблемы, то выбор невелик: вы либо забудете случившееся с англичанкой, либо покараете виновных в ее гибели.

— Что бы сделали вы?

— У нас на Корсике говорят: «Христианин прощает, болван забывает».

— Я не болван.

— И не христианин, но это вам не в укор.

Тут дон попросил Габриеля не вешать трубку, пока он разбирается с небольшим кризисом: похоже, пропала крупная партия масла, отправленная в цюрихский ресторан. Дон орал на подчиненного на корсиканском диалекте: ищите, мол, масло, или полетят головы. Из чьих-либо уст эти слова прозвучали бы как пустая угроза взбешенного управленца, но от угроз дона Орсати отмахиваться не следовало.

— Так, на чем мы остановились? — спросил наконец дон.

— Вы что-то говорили о христианах и болванах. А еще собирались заломить цену за то, что я ангажирую Келлера.

— Он мой самый ценный работник.

— В этом я убедился.

Повисла пауза, и Габриель услышал, как дон прихлебывает кофе.

— Мало будет пролить кровь за кровь, — сказал наконец корсиканец. — Важно еще и деньги вернуть.

— И если у меня получится…

— …выделите небольшой процент от суммы корсиканскому крестному отцу. Дань уважения, так сказать.

— Насколько небольшой?

— Миллиона хватит.

— Довольно круто, дон Орсати.

— Я думал просить пять миллионов.

Подумав немного, Габриель согласился на условия.

— Только если я найду деньги, — предупредил он. — В противном случае Келлер поступит в мое распоряжение бесплатно.

— По рукам, — сказал Орсати. — Постарайтесь вернуть мне его в целости и сохранности. Помните: пением денег не заработаешь.

Габриель устроился на террасе с бутылкой вина и пухлым досье на служащих Даунинг-стрит. Габриель читал о закулисной деятельности Партии при Джонатане Ланкастере, однако через час прервался: на душе было неспокойно. Он позвонил дону Орсати и спросил разрешения прогуляться. Благословив его, дон подсказал, где найти один из пистолетов Келлера: кургузый ХК лежал в ящике симпатичного письменного стола, прямо под картиной Сезанна.

— Только осторожно, — предупредил дон. — Спусковой крючок очень нежный, как и душа Келлера.

Заткнув пистолет за ремень джинсов, Габриель вышел на длинную узкую тропинку, ведущую мимо трех старых олив. Слава богу, противный козел покинул сторожевой пост, и Габриель мог невозбранно пройти в деревню. День плавно перетекал в вечер, и на улицах между домов с закрытыми ставнями бегали только дети да кошки — они с любопытством взирали на Габриеля, когда он проходил мимо по направлению к главной площади. С трех сторон ее окружали лавки и магазины, с четвертой стояла церковь. Купив в одном из магазинов шарфик для Кьяры, Габриель присел за столик в более-менее симпатичной кафешке. Выпил крепкого кофе, чтобы заглушить эффект «Сансера», а позже, когда небо стало темнеть и задул прохладный ветер, крепкого местного вина, чтобы заглушить эффект кофе. Из распахнутых дверей церкви доносилось невнятное бормотание молящихся.

Мало-помалу площадь стала наполняться людьми. На мопедах у кафе-мороженого сидели парни; посреди пыльной эспланады резались в петанк[9] старички. Когда пробило шесть часов, из церкви гуськом вышло человек двадцать — главным образом старухи, и среди них синьядора. Мельком взглянув на Габриеля, еретика, она скрылась в дверях своего покосившегося домишки. Вскоре к ней на порог явились две женщины: старая вдова, вся в черном, и безумная девушка лет двадцати, на которую, несомненно, кто-то навел порчу.

Полчаса спустя женщины вышли, а с ними — мальчик лет десяти, с длинными курчавыми волосами. Женщины направились к кафе-мороженому, а мальчик, поглазев немного, как играют в петанк, пошел в сторону кафе, где сидел Габриель. В руке он сжимал сложенный вчетверо листочек голубой бумаги. Положив его на столик перед Габриелем, мальчик опрометью побежал прочь, словно опасаясь чем-нибудь заразиться. Габриель развернул послание и в меркнущем свете заката прочел одну-единственную фразу:

Спрятав записку в карман, Габриель еще некоторое время сидел и думал. Затем бросил на столик несколько монет и через площадь направился к дому синьядоры.

Когда он постучал в дверь, ломкий голос пригласил его войти. Синьядора сидела в выцветшем «крылатом» кресле, свесив голову набок. Видно, еще не отошла от исцеления предыдущего посетителя. Несмотря на протесты Габриеля, она все же поднялась ему навстречу. На сей раз во взгляде вещуньи не было и тени враждебности, лишь озабоченность. Молча она погладила Габриеля по щеке и заглянула ему в глаза.

— У тебя такие зеленые глаза. Достались от матери?

— Да, — ответил Габриель.

— Она стала жертвой войны, так?

— Это Келлер вам рассказал?

— Кристофер о твоей матери никогда не говорил.

— Да, — помолчав, признал Габриель, — моя мать натерпелась ужасов на войне.

— В Польше?

— Да, в Польше.

Синьядора взяла его за руку.

— Такая теплая. У тебя жар?

— Нет.

Старуха закрыла глаза.

— Твоя мать была художником, как и ты?

— Да.

— Она попала в концлагерь? В тот, что назывался как лес?

— Да, в тот самый.

— Вижу дорогу, снег, длинную колонну женщин в серых одеждах, мужчину с автоматом…

Габриель резко отдернул руку, так что вещунья испуганно распахнула глаза.

— Прости, не хотела тебя расстраивать.

— Зачем вы меня пригласили?

— Я знаю, зачем ты вернулся.

— И?

— Хочу помочь.

— Почему?

— Нельзя, чтобы ты пострадал в ближайшее время. Старик нуждается в тебе. И жена тоже.

— Я не женат, — соврал Габриель.

— Ее зовут Клара, ведь так?

— Нет, — улыбнулся Габриель. — Кьяра.

— Она итальянка?

— Да.

— Я буду молиться за тебя. — Старуха кивнула в сторону стола, на котором стояли миска с водой, сосуд с маслом и пара зажженных свечей. — Не присядешь?

— Что-то не хочется.

— Все еще не веришь мне?

— Верю.

— Тогда почему не присядешь? Ты ведь не боишься меня? Мать неспроста назвала тебя Габриелем.[10] Господь — сила твоя.

Габриель ощутил страшную тяжесть на сердце. Захотелось уйти, однако любопытство оказалось сильнее. Габриель помог старухе присесть за стол, устроился напротив и, обмакнув палец в масло, занес его над миской воды. Когда три капли масла упали в воду, то разбились на тысячи крохотных капелек. Старуха мрачно кивнула, будто подтвердились ее самые страшные опасения. Она снова взяла Габриеля за руку.

— Ты весь горишь, — сказала она. — Точно не болен?

— Я провел день под солнцем.

— В доме Кристофера, — уверенно заметила она. — Ты пил его вино, и за поясом у тебя его пистолет.

— Продолжайте.

— Ты ищешь человека, погубившего англичанку.

— Знаете, кто он?

— Нет, но знаю, где он. Прячется на востоке, в городе грешников. Не ходи туда, иначе, — твердо предупредила она, — погибнешь.

Закрыв глаза, синьядора тихонько заплакала — это перешла на нее порча. Потом старуха кивнула и велела Габриелю повторить ритуал с маслом. На сей раз три капли слились в одну. Синьядора как-то загадочно улыбнулась.

— Что вы такое увидели? — поинтересовался Габриель.

— Точно хочешь узнать?

— Ну конечно.

— Вижу дитя, — неуверенно ответила вещунья.

— Чье?

Старуха похлопала его по руке.

— Возвращайся на виллу. Твой друг Кристофер снова на Корсике.

Вернувшись на виллу, Габриель застал Келлера у холодильника. Одетый в темно-серый костюм (помявшийся в дороге) и расстегнутую у горла белую сорочку, Англичанин достал ополовиненную бутылку вина. Демонстративно встряхнул ее и налил себе почти полный бокал.

— Тяжелый день в офисе, милый? — спросил Габриель.

— Просто чудовищный. — Келлер протянул ему бутылку. — Выпьете?

— Мне уже хватит.

— Да, заметно.

— Как поездка?

— Дорога — сущий ад, зато все остальное прошло как по маслу.

— Кто?

Келлер молча отпил вина и вместо ответа сам спросил, где мотался Габриель. Когда тот сказал, что ходил к синьядоре, Англичанин усмехнулся.

— Мы еще сделаем из вас корсиканца.

— Я же не по доброй воле, — напомнил Габриель.

— Что она хотела сказать?

— Так, ничего. Обычная ведунская болтовня.

— Тогда что же вы такой бледный?

Габриель молча выложил пистолет Келлера на стол.

— Судя по тому, что мне известно, — произнес Англичанин, — оружие вам пригодится.

— И что же вам известно?

— Слышал, вы собираетесь на охоту.

— Хотите помочь?

— Если честно, — Келлер поднял бокал на свет, — я вас порядком заждался.

— Надо было закончить одну картину.

— Кто автор?

— Бассано.

— Ученик Бассано или сам мастер?

— Понемногу и того, и другого.

— Как мило.

— Скоро сможете отправиться за мной?

— Надо свериться с графиком, но, думаю, с утра буду готов. Вам следует знать, что Марсель кишит легавыми, половина из которых ищет нас.

— Вот потому-то мы и не поедем в Марсель, по крайней мере сейчас.

— Тогда куда?

— Домой, — улыбнулся Габриель.

Они поужинали в деревне, а после Габриель устроился на ночь в гостевой спальне у Келлера: белые стены, белое белье и кресло с оттоманкой под белым брезентом — все это сказалось на сне. Габриель бежал к Мадлен через бескрайнее заснеженное поле, и, когда девушка расчесывала себе руки, из-под ногтей текла кровь цвета жирных сливок.

Утром они первым же рейсом вылетели в Париж, оттуда — в Хитроу. Келлер прошел контроль с французским паспортом. Габриель, дожидавшийся его в зале прибытия, решил, что это самый недостойный для англичанина способ вернуться на родину. Снаружи они двадцать минут дожидались такси, на котором медленно — сквозь пробки и дождь — отправились в Лондон.

— Теперь понимаете, почему я не возвращаюсь? — по-французски, очень тихо произнес Келлер. Он смотрел в забрызганное дождем окно на серый пейзаж лондонского пригорода.

— Влажный воздух пойдет вам на пользу, — точно так же, по-французски, заметил Габриель. — Кожа у вас вся продубленная.

Такси доставило их к Мраморной арке. Габриель с Келлером прошлись немного вдоль Бэйсуотер-роуд до многоквартирного дома с видом на Гайд-парк. С того утра, как Габриель увез во Францию выкуп, в квартире ничего не изменилось. Даже посуда после завтрака Кьяры все еще лежала в мойке. Габриель бросил сумку на пол в главной спальне и из тайника в кладовке извлек пистолет. Келлер тем временем встал у окна в гостиной.

— Мне надо отлучиться на несколько часов, — сказал Габриель. — Не пропадете без меня?

— Справлюсь.

— Планы есть?

— Думаю сходить на озеро Серпентайн и покататься на лодке, потом смотаться за покупками.

— Вам лучше не высовываться отсюда. Кто знает, на кого натолкнетесь.

— Я же спецназовец, детка.

Больше Келлер ничего не добавил, да и не надо было. Он мог войти в комнату, полную близких друзей, и никто бы его не узнал.

Габриель вышел на улицу и поймал такси. Минут через двадцать он уже шел мимо ворот на Даунинг-стрит, в сторону парламента. В кармане у него лежала одна-единственная страница из досье, объемная статья из «Дейли телеграф», заголовок которой гласил: «МАДЛЕН ХЭРТ. ВОПРОСЫ БЕЗ ОТВЕТОВ».

Статья принадлежала перу Саманты Кук, ведущей правительственной корреспондентке «Телеграф» и одной из самых авторитетных журналисток Великобритании. Она следила за карьерой Джонатана Ланкастера еще с тех пор, как он был рядовым членом парламента, и описала его восхождение в биографической книге «Путь к власти». Несмотря на претенциозное название, книгу приняли тепло даже конкуренты Саманты Кук, завидовавшие выплаченному ей авансом гонорару. Она была из тех репортеров, которые знают куда больше, чем публикуют, и потому Габриель решил обратиться к ней.

Позвонил в редакцию «Телеграф» и попросил связать его с Самантой Кук. Диспетчер выполнил просьбу без промедлений, и уже через несколько секунд Габриелю ответили. Должно быть, говорила мисс Кук с мобильного, потому что в трубке Габриель слышал отдающиеся эхом от высокого потолка шаги и мужские голоса. Мисс Кук, наверное, шла по вестибюлю парламента, а это через дорогу от кафе, в котором засел Габриель. Он попросил уделить ему несколько минут, пообещав, что потраченное время того стоит. Имени своего он так и не назвал.

— Знаете, сколько раз на дню я получаю подобные звонки? — спросила в ответ Саманта Кук.

— Таких звонков, мисс Кук, вы еще не получали.

Повисла тишина. Видно, Габриелю удалось заинтриговать собеседницу.

— Так, и в чем же дело?

— Это не телефонный разговор.

— А, ну да, конечно же.

— Вы, смотрю, тот еще скептик.

— Да, тот еще.

— С вашего телефона можно выйти в Интернет?

— Разумеется.

— Пару лет назад исламские террористы захватили в плен известного офицера израильской разведки. Они пытали его, записав допрос на камеру, и хотели убить. У них ничего не вышло, зато видео с пытками все еще гуляет по Сети. Посмо́трите — перезвоните.

Оставив свой номер, Габриель отключился. Минуты через две мисс Кук перезвонила.

— Я бы хотела с вами увидеться.

— Уверен, вы способны на большее, мисс Кук.

— Очень вас прошу, мистер Аллон, уделить мне толику вашего драгоценного времени.

— Только если извинитесь за грубость.

— Приношу свои самые искренние и глубочайшие извинения и надеюсь, что в своем сердце вы найдете силы простить меня.

— Прощаю.

— Где вы?

— Кафе «Нерон» на Бридж-стрит.

— Хм, я там часто бываю.

— Скоро сможете подойти?

— Через десять минут.

— Не опаздывайте, — посоветовал Габриель и нажал «отбой».

Она все-таки опоздала — на целых шесть минут. Ворвалась в кафе, одной рукой прижимая к уху трубку телефона, в другой удерживая хлопающий на ветру зонтик. В кафе сидели почти одни туристы, и лишь в дальнем углу прихлебывали латте молодые парламентарии в серых костюмах. Саманта Кук остановилась переброситься с ними парой фраз и только после этого направилась к Габриелю. Пепельная блондинка, волосы до плеч, глаза синие, взгляд пытливый… Несколько секунд она пристально смотрела в лицо Габриелю.

— Господи боже, — произнесла она наконец. — Это и впрямь вы.

— А вы чего ожидали?

— Рогов, наверное.

— Ну, спасибо за честность.

— Это один из моих самых больших недостатков.

— Есть и другие?

— Любопытство, — сказала мисс Кук.

— Тогда вы пришли по адресу. Могу я угостить вас чем-нибудь?

— Вообще-то, — репортер огляделась, — нам лучше выйти и прогуляться.

Габриель встал из-за стола и надел куртку.

У Тауэрского моста они свернули налево, к набережной Виктории. Машины медленно ползли по дороге, зато толп пешеходов из-за дождя как ни бывало. Обернувшись через плечо, Габриель убедился, что из кафе за ними никто не увязался. Потом заметил, что Саманта Кук глядит на него из-под зонта, словно на представителя вымирающего вида.

— Вы смотритесь куда лучше, чем на том видео, — сказала она немного погодя.

— Спасибо косметике.

Репортерша невольно улыбнулась.

— Вам так легче? — спросила она.

— Шутить над собой после всего пережитого?

Она кивнула.

— Да, — сказал Габриель. — Помогает.

— Знаете, я ведь встречалась с ней как-то раз.

— С кем?

— С Надей аль-Бакари. Она тогда была никем, просто оторвой из Саудовской Аравии, избалованной дочерью Абдула Азиза аль-Бакари, спонсора исламских террористов. — Мисс Кук выжидающе посмотрела Габриелю в лицо и, видно, разочаровалась, не заметив реакции. — Правда, что его убили вы?

— Зизи аль-Бакари погиб в результате операции, санкционированной США и их союзниками в ходе всемирной борьбы с терроризмом.

— Но курок-то спустили вы? Убили аль-Бакари в Каннах, на глазах у Нади, а после завербовали ее саму, чтобы разрушить изнутри террористическую сеть Рашида аль-Хуссейни. Блестяще. Просто блестяще.

— Надя не выжила.

— Она пожертвовала собой, чтобы изменить общество. Помогла принести демократию в арабский мир.

— И вот чем все обернулось, — мрачно заметил Габриель.

Когда они проходили под Хангерфордским мостом, по нему на вокзал Чаринг-Кросс въехал поезд. Дождь поутих, и Саманта Кук сложила зонтик, убрала его в сумочку.

— Вы оказали мне большую честь, — призналась она. — Вот только Ближним Востоком я не занимаюсь.

— Я не Ближний Восток пришел обсуждать, а Джонатана Ланкастера.

Она пристально посмотрела на него.

— С чего бы знаменитому израильскому шпиону обращаться к лондонскому репортеру за информацией о британском премьер-министре?

— С того, что дело важное, — уклончиво ответил Габриель. — Иначе знаменитый израильский шпион не отважился бы на такой шаг.

— И то правда, — согласилась репортерша. — Впрочем, знаменитому шпиону и без того известна вся подноготная Ланкастера. Зачем обращаться к простому репортеру?

— Вопреки расхожему мнению, мы не ведем досье на друзей.

— Брехня.

Чуть помявшись, Габриель ответил:

— Это глубоко личное дело, мисс Кук. И потом, моя служба к нему непричастна.

— А если я соглашусь помочь?

— Само собой, я вас отблагодарю.

— Поделитесь материалом для статьи?

Габриель кивнул.

— Так в чем же дело? — спросила мисс Кук.

— Пока сказать не могу.

— Лучше бы история оказалась громкая.

— Я, Габриель Аллон, только с громкими делами и работаю.

— Да, правда. — Остановившись, она взглянула на противоположный берег, где медленно вращалось колесо обозрения «Лондонский глаз». — Хорошо, мистер Аллон, мы договорились. Что вы хотите знать?

Достав из кармана статью, Габриель показал ее Саманте Кук. Та улыбнулась.

— С чего начать?

Убрав статью в карман, Габриель попросил рассказать о Джереми Фэллоне.

Саманта Кук была хорошим репортером и, как любой хороший репортер, умела создать нужный информационный фон для истории. Габриель, прежде живший в Соединенном Королевстве, информацией владел. Он знал, например, что Джереми Фэллон учился в Университетском колледже Лондона и работал копирайтером в сфере рекламы, прежде чем податься в политику и примкнуть к Партии. Фэллон понял, что их методы пиара давно устарели: Партия продавала товар, который никто — и уж тем более британский электорат — не хотел покупать. Перво-наперво он изменил подход к получению голосов. Фэллона не заботило, за какую партию голосует тот или иной избиратель; он хотел знать, где избиратель тратит деньги, что смотрит по телевизору и кем видит своих детей в будущем. И больше всего — чего избиратель ожидает от правительства. Так, втихую, работая вдали от глаз общественности, Фэллон переписал политику Партии, дабы та могла отвечать требованиям современного британского электората. Затем отправился на поиски адекватного продавца, который мог бы протолкнуть товар на рынке. Таким продавцом оказался Джонатан Ланкастер: с поддержкой Фэллона он возглавил Партию, а через полгода — правительство.

— В награду за свои старания Джереми получил работу мечты, — сказала Саманта Кук. — Джонатан назначил его начальником секретариата и власти дал столько, сколько не было ни у одного из начальников секретариата за всю историю Великобритании. Джереми — щит и меч Джонатана. По сути, он и есть премьер. Ланкастер как-то признался, что сильно жалеет о назначении Джереми.

— Официально признался?

— Нет, в личной беседе, — подчеркнуто возразила мисс Кук. — В очень, очень и очень личной.

— Зачем он вообще дал Фэллону власть?

— Без Джереми Партия до сих пор обитала бы на задворках политического мира, а Джонатан Ланкастер так и остался бы никому не известным оппозиционером, который пытается сделать себе имя на еженедельных вопросах к премьер-министру. К тому же, — добавила репортерша, — Джереми абсолютно предан Ланкастеру. Он убьет за него, а после еще добровольно вызовется убрать следы преступления.

Хотел бы Габриель сказать, насколько она неправа. Однако он молча продолжал идти дальше, в ожидании, что еще расскажет Саманта Кук.

— Их связь куда глубже, дело не просто в долге и верности. Джереми нужен Ланкастеру, без него наш премьер боится не справиться.

— Значит, это правда?

— Что именно?

— То, что Джереми Фэллон — мозг Ланкастера.

— Вообще-то, это полная чушь, зато публика верит. Партия провела собственные общественные опросы, и даже те показали: большинство британцев верит, будто глава правительства — Джереми. — Она погрузилась в задумчивое молчание. — Вот почему я удивилась, увидев Джереми рядом с Ланкастером, когда тот наконец назначил досрочные выборы.

— Удивились?

— Не так давно в правительстве распространился слух, будто Ланкастер намерен вытурить Джереми с Даунинг-стрит.

— Тот стал помехой?

Саманта Кук кивнула.

— Джереми встал Партии поперек горла. Никто не хочет с ним работать.

— Вы не писали об этом.

— Не было достоверных источников, — призналась она. — Кому-то ведь надо придерживаться стандартов.

— Думаете, и до Джереми Фэллона дошли эти слухи?

— Не могли не дойти.

— Он с Ланкастером обсуждал этот вопрос?

— Я не могла ничего подтвердить и потому ничего не писала. И слава богу, — добавила она. — Выставила бы себя полной дурой.

У моста Ватерлоо Габриель взял репортершу под локоть и повел в сторону улицы Стрэнд.

— Вы хорошо его знаете? — спросил он.

— Джереми?

Габриель кивнул.

— Боюсь, никто толком не знает Джереми Фэллона. У меня с ним чисто деловое знакомство, а значит, он говорит то, что хочет видеть в газетах. Эта сволочь — настоящий манипулятор, оттого он и вел себя столь необычно на похоронах Мадлен Хэрт. Никогда бы не подумала, будто он способен пролить хоть слезинку. — Немного помолчав, репортерша добавила: — Похоже, слухи не врали.

— Еще слухи? Какие?

— О том, что Джереми был в нее влюблен.

Габриель резко остановился и взглянул в лицо Саманте Кук.

— Хотите сказать, что у Джереми Фэллона и Мадлен Хэрт была интрижка?

— Мадлен не питала к Джереми романтических чувств, — покачала та головой. — Правда, это не мешало ей использовать его для продвижения по служебной лестнице. Как по мне, эта девушка поднялась слишком быстро. Скорее всего, благодаря Джереми.

Повисла пауза. Они стояли на мостовой у галереи Куртольда. Саманта Кук смотрела на дорожное движение вдоль Стрэнда, а Габриель гадал, чего ради Джереми Фэллон представил любимую женщину Джонатану Ланкастеру. Должно быть, хотел приобрести рычаг воздействия на человека, собравшегося оборвать его политическую карьеру.

— Вы уверены? — спросил он наконец.

— В том, что Джереми втрескался в Мадлен?

Габриель кивнул.

— Уверена. Если в таких делах вообще можно быть в чем-то уверенной.

— То есть?

— От проверенных источников я слышала, что Джереми использовал любой, даже самый мелкий повод пообщаться с Мадлен. Выглядел он, должно быть, жалко.

— Почему вы ничего не написали, когда Мадлен исчезла?

— В то время это было не очень уместно. А теперь, когда она погибла…

Они вошли в галерею, купили два билета и поднялись к выставочным залам. Посетителей, как обычно, не было. В седьмом зале они остановились перед пустой рамой, висящей тут как напоминание о краже визитной карточки галереи — «Автопортрета с забинтованным ухом» Ван Гога.

— Какая жалость, — заметила репортерша.

— Да, — согласился Габриель. Отвел Саманту Кук к «Больше никогда» Гогена и спросил, не встречалась ли она с Мадлен Хэрт лично.

— Встречалась, однажды, — ответила мисс Кук, указав на женщину на холсте, будто говорила о ней, а не о погибшей. — Когда готовила статью о попытках Партии переманить электорат у оппозиции. Джереми отправил меня к Мадлен. Мне она показалась чересчур красивой и в то же время потрясающе умной. Порой начинало казаться, будто это она берет у меня интервью. Впечатление было, будто меня… — Мисс Кук помолчала, подбирая нужное слово. — …будто меня нанимают… для чего, правда, не знаю.

Когда она договорила, послышался звук шагов. Обернувшись, Габриель заметил пожилую пару: мужчина, лысый — если не считать похожего на тонзуру венчика волос — и в тонированных очках; женщина — немного моложе спутника — с путеводителем по музею. (Буклет она раскрыла наобум.) Пара молча, будто роботы, переходила от картины к картине, задерживаясь у каждой лишь на несколько секунд. Подождав, пока они скроются в смежном помещении, Габриель отвел мисс Кук вниз, а затем — в просторный внутренний двор. В теплую погоду лондонцы — кто работал в офисных зданиях вдоль Стрэнда — обожали собираться здесь, однако сейчас, под холодным ветром, металлические столики стояли незанятые; танцующий фонтан грустно журчал, словно брошенная ребенком игрушка.

— Вы написали хорошую статью о Мадлен, когда она исчезла, — сказал Габриель, пока они прохаживались вдоль периметра двора.

— Я и сейчас готова подписаться под каждым словом. Мадлен была невероятно собранной и уверенной для человека с ее происхождением и воспитанием. — Репортерша задумчиво нахмурилась. — Когда она пропала, ее мать вела себя очень странно. Обычно, если у человека пропадает родственник, он теребит прессу только так, а мать Мадлен молчала. Закрылась ото всех. И вот она словно исчезла с лица земли. Как и брат Мадлен.

— В каком смысле?

— Когда я собирала материал, — репортерша кивнула на карман, в котором у Габриеля лежала статья, — никто из них не ответил. Я звонила, звонила им домой — все без толку. Потом не выдержала и лично поехала в этот чертов Эссекс. Буквально сидела у них под дверью, ждала. Сосед сказал, что с самых похорон семью Хэрт никто не видел.

Габриель не ответил. Мысленно он прикинул, сколько ехать из центра Лондона в Бейзилдон, что в Эссексе, вечером, когда всюду пробки.

— Я уже прилично наговорила, — напомнила Саманта Кук. — Теперь ваша очередь. На что, черт возьми, великому Габриелю Аллону сдалась мертвая англичанка?

— Боюсь, пока я не могу открыться.

— А когда сможете?

— Там видно будет.

— Вы же понимаете, — с вызовом произнесла Саманта Кук, — что одно только ваше присутствие в Лондоне, все эти расспросы, это уже материал для статьи.

— Верно, — признал Габриель. — Однако вы не осмелитесь написать что-либо или хотя бы упомянуть о нашем разговоре.

— Это почему же?

— Я не поделюсь с вами материалом для статьи куда более захватывающей.

Улыбнувшись, Саманта Кук взглянула на часы.

— Могла бы целую неделю с вами болтать, но мне пора. Надо подготовить статью для завтрашнего выпуска.

— О чем она?

— «Волгатек-Нефтегаз».

— Российская энергетическая компания?

— Впечатляет, мистер Аллон.

— Стараюсь следить за новостями. Здорово помогает в работе, знаете ли.

— Ну еще бы.

— Так о чем пишете в статье?

— «Зеленые» недовольны предстоящей сделкой, предсказывают обычные в таком деле беды: выбросы нефти, таяние полярных льдов, угроза затопления прибрежных строений в Челси… Им плевать, что сделка принесет миллиарды долларов лицензионных сборов и обеспечит работой несколько сот тысяч шотландцев, которые иначе пропадут.

— Де́ржитесь золотой середины?

— Как обычно, — улыбнулась Саманта Кук. — Источники утверждают, что сделка — детище Джереми. Последний крупный замысел перед уходом с Даунинг-стрит. Я пыталась поговорить с ним, но он ответил двумя словами, которых я от него прежде ни разу не слышала.

— Какими?

— «Без комментариев».

Репортерша оставила Габриелю визитку, пожала ему руку и вышла через сводчатую арку на Стрэнд. Габриель выждал еще пять минут и только потом воспользовался тем же выходом с внутреннего двора галереи. На улице он сразу приметил пожилую пару — старички ловили такси. Пройдя мимо них, не поднимая головы, Габриель направился в сторону Трафальгарской площади, где на двухминутку ненависти собралась тысяча протестующих против Государства Израиль. Забурившись в толпу, Габриель стал медленно проталкиваться сквозь нее, то и дело оборачиваясь — проверяя, не идет ли кто за ним. Наконец ливень разогнал демонстрантов — те разбежались в поисках укрытия. Габриель примкнул к группе пропалестински настроенных актеров и художников, что направлялись в бары Сохо, однако на Чаринг-Кросс-роуд отстал от них и спустился на станцию метро «Лестер-сквер». Шагнув на эскалатор, он достал сотовый и позвонил Келлеру.

— Нужна тачка, — быстро произнес он по-французски.

— Куда едем?

— В Бейзилдон.

— Зачем?

— Расскажу по дороге.

Город построили после Второй мировой, в ходе программы расселения переполненных трущоб Лондона и Ист-Энда, пострадавших во время бомбежки. В результате появился Новый город, который окрестили городом без истории, души и иной цели — кроме как размещение рабочего класса. Его деловой центр — городской торговый центр — стал шедевром неосоветской архитектуры. Как и дом-башня, похожий на гигантский ломоть жареного хлеба и накрененный под опасным углом.

В полумиле к востоку располагалась потрепанная колония жилых блоков и домов, известная как Погост. Улицы носили приятные имена: Эйвон-Уэй, Норич-Уок, Саутвэрк-Пэт, — однако дороги там были покрыты трещинами, а во дворах бурно разрослись сорняки. Перед некоторыми домами имелись небольшие лужайки, но крохотный дом в конце Блэкуотер-Уэй мог похвастаться лишь узкой полоской разбитого асфальта, на которой стоял припаркованный древний автомобиль. На уровне первого этажа дом был облицован смесью штукатурки и каменной крошки, на уровне второго шел голый красный кирпич. На трех небольших окнах висели занавески. Над маленькой, негостеприимного вида парадной дверью не горело даже маленькой лампы.

— На пособие, что ли, живут? — спросил Келлер, когда они второй раз проезжали мимо.

— Мать работает несколько часов в неделю, в аптеке «Бутс» при торговом центре, — ответил Габриель. — Брат занят пьянством.

— Уверены, что никого нет дома?

— По-вашему, в доме кто-то еще живет?

— Может, им нравится в темноте?

— Или они вампиры.

Габриель остановился на общей стоянке за углом и заглушил мотор. Прямо над окном со стороны Келлера висел знак, сообщающий, что стоянка находится под круглосуточным скрытым видеонаблюдением.

— Меня терзает нехорошее предчувствие, — признался Англичанин.

— Вы недавно убили человека за деньги.

— Не перед камерой же.

Габриель не ответил.

— Сколько вы там пробудете? — спросил Келлер.

— Сколько потребуется.

— А если нагрянет полиция?

— Будет неплохо, если вы меня предупредите.

— А вдруг меня заметят?

— Предъявите французский паспорт и скажете, что заблудились.

Не говоря ни слова, Габриель вылез из машины. Он уже хотел было перейти улицу, как вдруг где-то залаяла собака. Должно быть, крупная, потому что гавканье зычным эхом отдавалось от крошащихся стен, будто пушечные выстрелы. Габриель даже мрачно подумал: не вернуться ли в машину? Бестия наверняка нацелилась на его горло. Вместо этого он пересек бетонный сад Хэртов и встал у них на пороге их двери.

Козырька над дверью не было, и дождь немилосердно лил на голову. Габриель подергал за ручку — заперто. Ничего удивительного. Габриель достал из кармана отмычку и поковырялся ею в замочной скважине. Со стороны могло показаться, что он в темноте просто не может попасть ключом в скважину. Войдя, он поспешил прикрыть за собой дверь. Снаружи собака пролаяла последний раз и наконец замолчала. Габриель же спрятал отмычку в карман и достал фонарик.

Посветив вокруг и себе под ноги, обнаружил, что стоит в обветшалой прихожей: на линолеумном полу лежали непрочитанные газеты, справа на крючках висели дешевые шерстяные и клеенчатые плащи. Габриель опустошил их карманы: спичечные коробки, чеки, визитки — и только потом двинулся в гостиную. В давящей тесноте — всего десять на восемь футов — стоял телевизор, перед ним — три потертых кресла; в центре комнаты — низкий столик, на нем — две переполненные пепельницы. На одной из стен висели фотографии в рамках: Мадлен — маленькая девочка, бегущая за мячиком по залитому солнечным светом полю, Мадлен получает диплом, Мадлен позирует перед камерой рядом с премьер-министром на Даунинг-стрит. Имелась даже групповая фотография Хэртов: угрюмое семейство на сером песчаном пляже. Габриель присмотрелся к широким, невыразительным лицам родителей Мадлен. Невероятно, как они смогли произвести на свет такую красоту. Мадлен — ошибка природы. Дитя другого Бога.

Покинув гостиную, он через небольшую столовую прошел на кухню. Стопки грязных тарелок на столешнице, полная жирной воды мойка… Сильно пахло испорченной едой. В одном из нижних шкафов Габриель обнаружил полную пищевых отходов корзину. Еще больше гнилых продуктов он нашел в холодильнике. Что заставило хозяев бросить дом в беспорядке?

Габриель вернулся в прихожую и по узкой лестнице поднялся на второй этаж. Там располагались три спальни: две тесные коморки слева и одна большая комната — справа. В нее Габриель и зашел первым делом. Большую спальню некогда занимали родители: двуспальная кровать осталась незаправленной, через раскрытое окно с видом на задний двор влетал холодный ветер с дождем. Габриель открыл тонкую фанерную дверь в кладовку и посветил внутрь: всю вешалку занимала одежда; еще больше ее было сложено сверху на полке. Следом Габриель заглянул в комод: все ящики оказались забиты под завязку, кроме верхнего слева — там обычно женщины хранят личные документы и памятные подарки. Опустившись на четвереньки, Габриель заглянул под кровать, однако нашел там лишь толстый слой пыли. Потом перешел к телефону — аппарат стоял на одном из двух одинаковых ночных столиков, рядом с пустым стаканом. Подняв трубку, Габриель не услышал гудка. Проверил сообщения на автоответчике — ничего.

Заглянул в одну из меньших спален. Выглядела она так, будто в ней подорвали начиненный взрывчаткой автомобиль. Разве что уцелели стены, увешанные самыми обыкновенными плакатами: звезды футбола, супермодели, машины, которых обитатель комнаты никогда не смог бы себе позволить. Здесь витал запах немытого мужского тела, которого — слава богу — Габриель не ощущал со времен армии. В комнате не нашлось ничего необычного. Удивляло другое: не нашлось ничего, даже клочка бумаги, могущего указать на имя обитавшего тут животного.

Напоследок Габриель заглянул в спальню Мадлен. Не любовницы Джонатана Ланкастера и не пленницы, погибшей на севере Франции, а девочки, умудрившейся выжить в этом клоповнике. Она выносила этот ад — как и плен, — соблюдая порядок, и с утонченностью. Кровать была аккуратно застелена, крохотный письменный столик готов к проверке; на нем стояла стопка английской литературной классики: Диккенс, Остин, Форстер, Лоренс. Тома выглядели так, будто их зачитывали до дыр, полнились пометками и примечаниями, сделанными мелким аккуратным почерком. Габриель хотел было сунуть в карман «Комнату с видом», но тут тихонько завибрировал сотовый. Габриель ответил сей же миг.

— У нас гости, — сказал Келлер.

— Много?

— Вроде всего один, но могу ошибаться.

Габриель чуть раздвинул полупрозрачные занавески на окне и глянул на улицу. Вдоль Блэкуотер-Уэй шла женщина с зонтом. Стоило ей ступить в освещенную уличным фонарем зону, и Габриель увидел ее лицо. Хватило мимолетного взгляда, чтобы вспомнить: где-то он эту женщину видел. Ответ нашелся, когда незнакомка свернула на стоянку. Это ее Габриель видел в древнем соборе, среди гор Люберона. Она тогда осеняла себя крестным знамением, словно первый раз в жизни. И вот она отпирает ключом дверь в дом Хэртов.

Выключив телефон, Габриель достал из-за пояса пистолет. Так и подмывало спуститься в прихожую и взять незнакомку на мушку, без промедлений. Однако он решил подождать. В конце концов женщина все расскажет: кто она, что здесь делает — сама того не заметив (в идеале, конечно же). Самый лучший способ добычи разведданных — когда источник даже не подозревает о слежке. Как любил повторять Шамрон, разведчик должен быть карманником, не грабителем.

Габриель замер в детской спальне Мадлен Хэрт, прижав к щеке ствол пистолета. Незнакомка тем временем вошла в дом и тихо прикрыла за собой дверь. Произнесла непонятное односложное слово. Зашелестело, зашуршало; значит, она принялась собирать в полиэтиленовый пакет разбросанные по полу газеты. Затем прошла в гостиную, где провела минуты две. Дальше — в кухню, где вновь произнесла то же непонятное слово. Габриель понял, что она ругается, просто не по-английски, не на иврите, не по-французски, не по-итальянски и даже не по-немецки. Она обыскивала дом, как до нее — Габриель.

Когда она стала подниматься по лестнице, Габриель на миг растерялся. Если он прав относительно намерений незнакомки — если она ищет здесь нечто конкретное, — то непременно заглянет в спальню Мадлен. Габриель огляделся в поисках укрытия, но ничего не нашел. Комната была чуть больше той, в которой держали Мадлен похитители. Оставалось одно — бежать. Вот только куда? Через коридор была ванная. Беззвучно войдя в нее, Габриель представил: что бы сказал Шамрон, увидев сейчас будущего шефа израильской разведки? Наверное, одобрил бы его действия. Ха, сам великий Ари Шамрон в свое время, наверное, прятался в местах куда менее пристойных.

Габриель оставил дверь приоткрытой — на дюйм, не более — и выставил перед собой пистолет. Женщина тем временем закончила восхождение на второй этаж. Сперва она проследовала в большую спальню и, судя по шуму, перерыла все вверх дном. Пять минут спустя прошла мимо ванной, даже не догадываясь, что в эту самую секунду ей в голову нацелено дуло пистолета. Она была одета в тот же плащ, разве что немного изменила прическу. В левой руке она держала зеленый пакет для покупок «Маркс и Спенсер». (Судя по виду, в нем лежали не только непрочитанные газеты.)

Войдя в комнату Мадлен, женщина будто сорвалась с цепи. Спальню она обыскивала профессионально: выгребла из шкафа одежду, сорвала с кровати простыни и покрывала, вытряхнула на пол содержимое ящиков стола и комода. Затрещала, ломаясь, доска, затем повисла гнетущая тишина. Нарушил ее голос женщины — низкий, спокойный. Таким тоном отчитываются перед начальством по открытому каналу связи. Габриель не понимал ни слова, поскольку в славянских языках не разбирался. Однозначно он понял одно…

Женщина говорила по-русски.

Свою машину — старый и угловатый седан «вольво» — незнакомка припарковала через дорогу от самого ужасного жилища на Погосте. Покинув дом, она направилась прямо к авто. В правой руке несла зонт, в левой — тяжелый зеленый пакет. Зонт, кстати, предназначался чисто для маскировки, потому как дождь перестал. В окно спальни Мадлен Габриель видел, как незнакомка открыла дверь «вольво», закинула пакет на переднее пассажирское сиденье и, лишь садясь за руль, убрала зонт. Двигатель, кашлянув, завелся; фары незнакомка включила, только доехав до границы квартала. Вела она быстро и плавно, как профессионал.

Габриель последний раз оглядел разоренную спальню и бросился вниз. Келлер дожидался у крыльца. Резво запрыгнув в салон машины, Габриель кивнул вслед «вольво», мол, едем за ней.

— Только аккуратно. Она хороша.

— Насколько?

— Московская школа.

— В смысле?

— Я, конечно, могу ошибаться, — признал Габриель, — но думаю, что женщина за рулем «вольво» — агент КГБ.

Технически, разумеется, никакого КГБ уже в помине не существовало — его разогнали вскоре после распада старой советской империи. Вместо Комитета госбезопасности Российская Федерация обзавелась двумя службами: ФСБ и СВР. ФСБ решало внутренние вопросы: контрразведка, контртерроризм, ОПС, борцы за демократию — слишком храбрые или чересчур глупые, бросающие вызов тем, кто правит Россией из-за кремлевских стен. Служба внешней разведки контролировала всемирную сеть шпионов из того же укромного комплекса в Ясенево, который некогда служил штабом Первому главному управлению КГБ. Офицеры СВР до сих пор называли этот комплекс Московским центром — и неудивительно, ведь даже российские граждане до сих пор именовали СВР не иначе как КГБ. Надо заметить, не без причины. Кремль, может, и придумал КГБ новое название, однако задачи за СВР сохранились те же: подрывать изнутри стра́ны старого Атлантического союза. США и Великобритания для них — цели номер один.

Вот только чего ради оперативник СВР следил за Габриелем и Келлером в старинном соборе, среди гор Люберона? И что он искал в заброшенном доме, где жили родственники ныне покойной Мадлен Хэрт? Бывшей любовницы британского премьер-министра? Англичанки, похищенной с Корсики? Той, что сгорела в багажнике «ситроена» на берегу моря?

— Давайте не будем спешить с выводами, — сказал Келлер.

— Я доверяю своим ушам, — возразил Габриель.

— Она при вас говорила по-русски?

— Нет, я слышал, как агент Московского центра перерыл комнату Мадлен.

Они ехали на запад по шоссе А127. Было почти восемь вечера, дорога по направлению на восток все еще не расчистилась от вечерних пробок, зато на запад путь был свободен. «Вольво» вырвался вперед ярдов на двести, но Келлер уверенно преследовал его, ориентируясь по габаритным огням.

— Предположим, вы правы, — произнес он, глядя вперед. — Пусть КГБ — или СВР, не суть — неким образом причастен к похищению Мадлен Хэрт.

— Конкретно в данный момент я бы не ставил этот факт под сомнение.

— Хорошо. Как они причастны?

— Вот, пытаюсь понять. Думаю, это с самого начала была их операция.

— Операция? — недоверчиво переспросил Келлер. — Хотите сказать, что русские похитили любовницу британского премьер-министра?

Габриель не ответил. Ему самому с трудом в это верилось.

— Не возражаете, если я напомню о некоторых очевидных фактах? — спросил Келлер.

— Валяйте.

— Марсель Лакруа и Рене Броссар — не русские и на СВР не работали. Оба — закоренелые бандиты, имели длинный послужной список, прославились своими делишками в Марселе и на юге Франции.

— Может, они не знали, кто их нанял?

— Как насчет Поля?

— О нем известно только то, что он говорит по-французски так, будто выучил язык по кассетам. Если верить дону Орсати.

— Мир ему.

Габриель постучал костяшкой пальца по лобовому стеклу.

— Отстаем.

— Никуда она от меня не денется.

— Сократите разрыв, хоть немного.

Келлер прибавил газу и, проехав так некоторое расстояние, снова снизил скорость.

— Думаете, Поль — на самом деле русский?

— Это бы объяснило, почему жандармы не смогли по портрету найти человека с таким именем.

— Зачем ему было нанимать французских отморозков? Почему он не провернул дело сам?

— Знаете про операции под чужим флагом? — спросил Габриель. — Природа шпионского труда такова, что разоблачение агента вызовет международный скандал. Поэтому шпионы скрываются под чужим флагом: прикидываются агентами другой страны, другой службы или не агентами даже.

— Например, французскими уголовниками?

— Куда там!..

— У вашей версии один недостаток.

— Всего один?

— СВР чужие деньги не нужны.

— Сомневаюсь, что дело в деньгах.

— Вы же отдали вымогателям десять миллионов евро.

— Представьте себе, я помню.

— Если дело не в деньгах, тогда зачем выкуп?

— Сбить нас со следа окончательно.

Немного подумав, Келлер спросил:

— Ну, а зачем они убили Мадлен?

— Не знаю.

— Где ее родные?

— Не знаю.

— Как русские пронюхали о связи Мадлен с Ланкастером?

— Этого я тоже не знаю.

— Значит, есть тот, кто знает.

— Кто?

— Женщина вон в той машине. — Келлер указал на «вольво».

— Лучше быть карманником, чем грабителем.

— В каком смысле?

— Сократите разрыв, — снова постучал по стеклу Габриель. — Отстаем.

Она проехала под кольцевой дорогой М25, промчалась мимо ферм и полей, после которых начался пригород Лондона. Через полчаса пригород уступил место трущобам Ист-Энда, а потом пошли офисные башни Сити. Незнакомка проехала через Холборн и Сохо к Мейфэр и там остановилась у тротуара в людной части Дюк-стрит. Включив аварийку, выбралась из машины и подошла к припаркованному чуть впереди седану «мерседес». Багажник открылся как бы сам по себе, и тогда женщина опустила в него зеленый пакет, захлопнула крышку. Вернулась в «вольво» и секунд через десять аккуратно отъехала от тротуара, направилась в сторону Оксфорд-стрит.

— Что мне делать? — спросил Келлер.

— Отпустить ее.

— Почему?

— Владелец «мерседеса» следит, как бы кто за ней не последовал.

Келлер и Габриель принялись осматривать улицу. По обеим ее сторонам тянулись рестораны — все для туристов, — по тротуарам гуляли толпы пешеходов. Ключи от «мерседеса» могли быть у кого угодно.

— Ну и что? — спросил Келлер.

— Ждем.

— Чего?

— Как увижу — скажу.

— Что, карманники и грабители?

— Типа того.

Келлер следил за «мерседесом», тогда как Габриель присмотрелся к кулинарному кошмару, в который превратили Дюк-стрит: «Пицца Хат», «У Гарфанкела», какое-то заведение под странным названием «Вафлюш» и наконец цвет улицы — «Белла Италиа», представитель раскинутой по всему городу сети ресторанов. На нем-то Габриель и остановился: на улицу вышла пожилая пара (женщина чуть моложе мужчины). У мужчины на голове была вощеная шляпа — для защиты от легкой мороси, а женщина копалась в сумочке, будто потеряла в ней что-то. Ранее этим же днем Габриель встретил пару в галерее Куртольда, только тогда женщина держала в руках открытый наобум музейный путеводитель. Мужчина же носил тонированные очки — сейчас он их снял. Он помог спутнице сесть на переднее пассажирское место, обошел авто и сел за руль. Когда мотор «мерседеса» взревел, от его рыка, казалось, вздрогнула улица. Взвизгнув покрышками, машина сорвалась с места и пулей пролетела через Оксфорд-стрит на красный свет.

— Красавчики, — невольно восхитился Келлер.

— Согласен.

— Ехать за ними?

Габриель медленно покачал головой. Старички хороши, московская школа дает о себе знать.

«Гранд-отель Беркшир» не тянул на титул «гранд», он даже находился не в зачарованном графстве Беркшир. Стоял в конце ряда осыпающихся домов эдвардианской эпохи, на Западной Кромвель-роуд; с одного боку к нему приткнулся магазин-дисконт электроники, с другого — подозрительное интернет-кафе. Габриель с Келлером подъехали в полночь: не заказав номер, без багажа. Вещи остались на явке, которую наверняка пасли русские. Габриель заплатил наличными за две ночи и сказал портье, что они с Келлером не ждут гостей, чтобы их никто не беспокоил, даже горничная. Портье ничуть не удивился. «Гранд-отель Беркшир» — или ГОБ, как сокращенно называли его сами работники, — всегда открыт для тех, кто не ходит проторенным путем.

Номер им достался на самом верхнем — четвертом — этаже, с отличным видом на дорогу. Прямо мечта снайпера. По настоянию Габриеля, Келлер лег спать первым. Сам Габриель устроился на стуле перед окном, закинув ноги на подоконник и положив на колени пистолет. В уме у него непрестанно крутилось пять вопросов: зачем русские шпионы рисковали, похищая любовницу британского премьер-министра? зачем было требовать выкуп, если цель — не деньги? зачем убивать Мадлен? где ее семья? и много ли знают Джонатан Ланкастер и Джереми Фэллон? Достойных ответов не находилось. Оставалось выстраивать логические цепочки и догадки. Значит, воришке надо обчистить еще пару карманов, а если придется — то и ограбить кого-нибудь. Что дальше? Габриель вспомнил пророчество синьядоры — о старом враге и городе грешников на востоке.

«Не ходи туда, иначе погибнешь…»

В этот момент по ту сторону улицы у магазина сети «Теско экспресс» остановился фургон газетчика. Габриель взглянул на часы: почти четыре утра. Пора было будить Келлера и поспать самому. Вместо этого Габриель достал из кармана томик Эдварда Форстера, который прихватил в комнате Мадлен, и открыл его наугад:

Закрыв книгу, Габриель посмотрел, как уезжает по темной мокрой улице фургон. И тут до него дошло. Вот только как подтвердить догадку? Поможет человек, знакомый с темным миром российского бизнеса и политики. Человек безжалостный, как и люди в Кремле.

Виктор Орлов.

Считать Виктор Орлов умел хорошо. Рожденный в самый страшный период холодной войны, он закончил Ленинградский институт точной механики и оптики и затем трудился над осуществлением советской ядерной программы. По предложению начальства вступил в компартию — хотя много лет спустя в интервью британскому корреспонденту признался, что никогда не верил в коммунистические идеалы. «Я вступил в партию, — говорил он без капли сожаления, — потому что иначе мне перекрыли бы путь к вершинам карьеры. Можно было, конечно, податься в диссиденты, однако перспектива отправиться в ГУЛАГ не прельщала».

Когда Советский Союз наконец испустил дух, Орлов не пролил по нему ни слезинки. Напротив, напился сивухи и выбежал на улицу с воплями: «Король мертв!» На следующее утро, страдая жутким похмельем, сдал партбилет, вышел из ядерной программы и поклялся себе разбогатеть. Всего за несколько лет Орлов сколотил приличное состояние, поставляя компьютеры, бытовую технику и прочие блага западного мира на зарождающийся российский рынок. Позднее накопленный капитал пошел на приобретение крупнейшей государственной сталелитейной компании и «Русойла», сибирского нефтяного гиганта; Орлов купил их, можно сказать, за гроши. Прошло совсем немного времени, и бывший физик-ядерщик, который некогда ютился в коммуналке, стал мультимиллиардером и богатейшим человеком России. Одним из первых олигархов в стране, современным бароном-разбойником, построившим финансовую империю за счет разворованных камней из короны советской державы. Без тени стыда рассказывал он британскому корреспонденту, как заработал свое богатство: «Родись я в Англии, и деньги бы зарабатывал честно. Однако я русский, и состояние досталось мне по-русски».

Впрочем, в постсоветской России, в стране без закона, где правят бал преступность и коррупция, Орлов быстро привлек к себе нежелательное внимание. Он трижды пережил покушения на убийство и, по слухам, в отместку заказал киллерам нескольких человек. Но самая большая опасность исходила от преемника Бориса Ельцина — тот верил, будто Орлов и ему подобные разворовали ценнейшие богатства страны, и намеревался вернуть их. Заняв пост президента, вызвал к себе Орлова и потребовал две вещи: сталелитейную компанию и «Русойл».

— Да, и в политику нос не суйте, — пригрозил глава государства, — не то отрежу вам его.

Отдать сталелитейную компанию Орлов согласился, а вот «Русойл» решил оставить себе. Президенту это не понравилось, и он велел начать следствие по делу о взятках и мошенничестве. Спустя неделю был готов ордер на арест Орлова. Олигарх поступил мудро — бежал в Лондон, где стал одним из самых смелых и авторитетных критиков российской политики. Решением суда счета «Русойла» заморозили — и они стали недоступны никому: ни Орлову, ни новым хозяевам Кремля. Пока наконец Орлов не отдал «Русойл» в ходе тайной сделки, выкупив жизни четырех заложников у оружейного барона Ивана Харкова. В благодарность Великобритания предоставила Орлову гражданство и даровала краткую и сугубо личную встречу с ее величеством королевой. Контора прислала ему благодарственное письмо, надиктованное Кьярой и написанное от руки Габриелем. Ари Шамрон лично доставил послание, а затем — когда Орлов прочел его — сжег.

— Доведется ли мне когда-нибудь повстречать этого замечательного человека? — спросил Орлов.

— Нет, — ответил Шамрон.

Не думая сдаваться, Орлов дал Шамрону свой самый тайный номер телефона, и Шамрон передал его Габриелю. Чуть позже, этим утром, Габриель позвонил по номеру с таксофона недалеко от «Гранд-отеля Беркшир». Как ни странно, Орлов ответил лично.

— Я один из тех, кого вы спасли, отдав «Русойл», — представился Габриель, не называя своего имени. — Тот, кто написал письмо, которое старик по прочтении сжег.

— Упрямее вашего старика я еще никого не встречал.

— Просто вы его плохо знаете.

Орлов коротко и сухо рассмеялся.

— Чем обязан такой чести?

— Нужна ваша помощь.

— Последний раз, помогая вам, я лишился нефтяной компании стоимостью шестнадцать миллиардов долларов.

— Сегодня с вас не убудет.

— Я освобождаюсь в два.

— Где?

— Дом сорок три, — ответил Орлов и повесил трубку.

Это был краснокирпичный особняк, дом Орлова на Чейни-Уок в Челси. Габриель отправился туда пешком, а Келлер шел следом — отстав на сотню ярдов и проверяя, нет ли «хвоста». Узкий высокий дом весь порос глицинией; как и его соседи, он далеко отстоял от улицы и скрывался за оградой из кованого железа. Снаружи стоял бронированный лимузин «бентли», за рулем которого сидел шофер. За лимузином — черный «рейндж-ровер», а в нем — четверо охранников Орлова, все — бывшие сослуживцы Келлера.

Телохранители Орлова с любопытством смотрели, как Габриель идет по садовой дорожке и звонит в дверь дома. На порог вышла горничная в накрахмаленной черно-белой униформе. Выяснив, кто такой Габриель, она провела его внутрь и дальше — по широкой изящной лестнице на второй этаж, в кабинет Орлова. Помещение представляло собой точную копию кабинета королевы в Букингемском дворце, разве что здесь одну из стен занимала плазменная панель — экран, на котором отображались последние финансовые новости и данные с рынка по всему миру. Орлов стоял перед ним, словно в трансе. Одет олигарх был, как обычно, в черный итальянский костюм и шикарный розовый галстук, завязанный огромным виндзорским узлом. Редеющие седые волосы торчали набриолиненными иглами, в модных очках отражались цифры и графики. Орлов стоял совершенно неподвижно, и только левый глаз у него нервно подергивался.

— Сколько вы сегодня заработали, Виктор?

— Вообще-то, — не оборачиваясь, произнес Орлов, — я вроде как потерял миллионов двадцать.

— Прискорбно слышать.

— Еще не вечер.

Наконец Орлов обернулся и, смерив Габриеля взглядом, протянул ему тщательно ухоженную руку. Ладонь его была прохладной и удивительно мягкой. Габриель будто пожал руку младенцу.

— Я русский, — сказал Орлов, — и удивить меня трудно, однако поразительно видеть вас здесь, у меня в кабинете. Я-то думал, мы никогда не встретимся.

— Простите, Виктор. Мне следовало прийти раньше.

— Я все понимаю. — Орлов грустно улыбнулся. — У нас с вами есть кое-что общее. Нас обоих преследовал Кремль, и оба мы умудрились выжить.

— И кое-кто выживает в комфортных условиях, — заметил Габриель, оглядывая величественную комнату.

— Мне повезло, британское правительство проявило щедрость, — подчеркнуто напомнил Орлов, — и я не желаю влезать в дело, которое оскорбит небожителей с Уайтхолла.

— Тут наши интересы сходятся.

— Рад слышать. Итак, мистер Аллон, может, расскажете, в чем дело?

— «Волгатек-Нефтегаз».

Орлов улыбнулся.

— Ну наконец-то, хоть кто-то заметил.

О деньгах Виктор Орлов говорил много и охотно. По сути, ни о чем другом он не разговаривал: хвастал, что его костюмы стоят по десять тысяч долларов каждый, что сорочки ручной работы — самые качественные, что золотые с бриллиантами наручные часы — одни из самых дорогих. Якобы сейчас он носит вторые, а первые разбил, ударившись о сосну в швейцарских горах. «Глупо, конечно, — признавался он репортеру британского таблоида после столкновения, стоившего ему нескольких миллионов долларов, — но я просто забыл оставить эти чертовы часы в шале и пошел кататься на лыжах».

Свое любимое вино — «Шато Петрюс» — он пил, будто минералку, однако час был ранний даже для Орлова, поэтому он решил обойтись чаем. И чай-то он пил на русский манер: прихлебывал горячий напиток, зажав в передних зубах кубик рафинада. Сидя напротив Габриеля, беглый олигарх положил одну руку на спинку дивана с жаккардовой обивкой. Рассказывая о России, он, как обычно, поигрывал недешевыми очками.

Говорил он не о той России, в которой родился и вырос, и не о той, в которой работал физиком-ядерщиком, а о той, на которую свалилась нежданная свобода после краха Советского Союза. О России беззаконной — пьяной, растерянной и пропащей. Ее многострадальному народу обещали стабильность от колыбели и до могилы, и вот людям приходилось самим заботиться о себе. Социальный дарвинизм в самой его жестокой форме: сильные жрали слабых, слабые голодали, и надо всеми возвышались олигархи, новые цари России, новые комиссары. Они разъезжали по Москве в бронированных кортежах, под охраной вооруженных до зубов телохранителей, что по ночам бились друг против друга на улицах.

— Мы оказались на Диком Западе, — задумчиво произнес Орлов. — Это было безумие.

— Но вам оно нравилось, — заметил Габриель.

— И правильно! Мы уподобились богам.

На заре своей капиталистической карьеры Орлов правил растущей империей один, железной рукой, однако, приобретя «Русойл», понял: нужен помощник. И такового нашел в Геннадии Лазареве, блестящем математике-теоретике, некогда работавшем над советской ядерной программой. Лазарев понятия не имел о капитализме, но — как и Орлов — прекрасно умел считать. Бизнесу учился с нуля, и Орлов поставил его управлять рутинными делами «Русойла»… совершив самую большую деловую ошибку.

— Почему? — спросил Габриель.

— Да потому, что Генка Лазарев работал на КГБ, — ответил Орлов. — Работал на гэбню, еще будучи ядерщиком, и после — когда управлял «Русойлом».

— Вы ничего не заподозрили?

Орлов покачал головой.

— Он был хорош… предан щиту и мечу, как любят говорить о себе головорезы КГБ. Само собой, Лазарев предал меня. Вручил комитетчикам горы наших документов, на основании которых прокуратура сфабриковала против меня дело. А стоило мне бежать из страны, и Лазарев прихватизировал компанию.

— Исключил вас из правления?

— Полностью.

— Что было, когда вы согласились отдать «Русойл», чтобы вытащить нас из России?

— Лазарев тогда ушел со сцены. Заправлял одной государственной нефтяной компанией. Президент, видимо, сам выбрал название для нее: «Волгатек-Нефтегаз». В Кремле еще шутили, будто он хотел назвать предприятие «КГБ-Нефтегаз», но на Западе этого не оценили бы.

«Волгатек», резюмировал Орлов, даже не собирался заниматься российской нефтедобычей, которая к тому времени достигла постоянного уровня. Через компанию намеревались вывести Россию на международный уровень, дабы расширить влияние Кремля. Спонсируемый правительством, «Волгатек» разгулялся в Европе: скупил цепь нефтеперерабатывающих предприятий в Польше, Литве и Венгрии. Затем, начхав на возражения американцев, подписал выгодный контракт на бурение с Исламской Республикой Иран, а также на подготовительные работы — с Кубой, Венесуэлой и Сирией.

— Видите закономерность? — спросил Орлов.

— Все это страны бывшей советской империи или просто враги США.

— Верно.

Впрочем, «Волгатек» не собирался останавливаться на достигнутом и расширил сферу деятельности на Западную Европу — подписав контракты на поставки и переработку нефти с Грецией, Данией и Нидерландами. Потом положил глаз на Северное море — на два новых месторождения недалеко от Гебридских островов. По расчетам геологов «Волгатека», ежедневная добыча должна будет в конечном итоге достичь сотни тысяч баррелей. Причем львиная доля прибыли потечет непосредственно в кремлевскую казну. За разрешением «Волгатек» обратился в британское Министерство энергетики и изменения климата. А там уж министр энергетики попросил Виктора Орлова заскочить к нему в офис — поболтать.

— Как думаете, что я им сказал?

— Что «Волгатеком» единолично владеет Кремль, и управляет им бывший агент КГБ.

— А что, по-вашему, министр сделал с обращением «Волгатека»?

— Спустил в шредер.

— У меня на глазах, — улыбнулся Орлов. — Ах, как упоительно жужжал измельчитель.

— В Кремле знали, что это вы саботировали сделку?

— Насколько мне известно, нет, но я уверен: Лазарев и президент догадались о моем вмешательстве. Оно им всюду мерещится.

— Что было дальше?

— «Волгатек» выждал год, затем подал второе прошение, и на сей раз все пошло иначе. На Даунинг-стрит у них завелся свой человек, которого они обрабатывали весь прошедший год.

— Кто?

— Я бы не хотел говорить.

— Ладно, я сам скажу. «Волгатек» завербовал Джереми Фэллона, самого влиятельного главу секретариата за всю историю Англии.

Орлов улыбнулся.

— Думаю, нам все же стоит распить бутылочку «Петрюс».

Они ступили на тонкий лед. Габриель знал это, как знал и Орлов — левый глаз олигарха бешено дергался. В детстве из-за тика его постоянно дразнили и задирали. Жгучая ненависть к врагам помогла добиться успеха. Виктор Орлов хотел побить всех.

Орлов смотрел в едва початый кубок с темно-красным вином. Он так и не ответил на прямой вопрос Габриеля: почему Джереми Фэллон?

— А почему нет? — произнес наконец русский. — Фэллон — мозг Ланкастера. Фэллон — кукловод. Фэллон дергает за ниточку, и Ланкастер машет рукой. Что еще лучше, к Фэллону оказалось легко найти подход.

— То есть?

— Ему, бедному как церковная мышь, даже помочиться не во что было.

— Кто выбрал его в качестве цели?

— Говорят, распоряжение исходило из лондонской резидентуры СВР.

Словом «rezidentura» российские шпионы называли местные отделения на территории посольств. Резидентом считался шеф отделения. Это, как и многое другое в СВР, был пережиток времен КГБ.

— С чего все началось?

— Лазарев стал пасти Фэллона везде: на вечеринках, в ресторанах, на конференциях, праздниках… Ходят слухи, будто Фэллон провел довольно длительный отпуск в особняке Лазарева в Гштадте, потом отправился в круиз по греческим островам на его яхте. Говорят, они чудесно поладили, что неудивительно: Генка, сволочь такая, при желании любого охмурит.

— Я так понимаю, Фэллон поддался не только на чары?

— О, понадобилось куда больше.

— Намного больше?

— Пять миллионов евро на счет в швейцарском банке — из барского кармана Кремля. Все чисто, никаких следов. СВР умеет тайно перевести деньги.

— А это кто вам сказал?

— Тот, о ком я вам не скажу.

— Да бросьте, Виктор.

— Мистер Аллон, у вас свои источники, у меня — свои.

— Хотя бы намекните, откуда информация.

— С Востока, — ответил Орлов, подразумевая один из многих источников в Москве.

— Продолжайте.

Орлов пригубил вино и лишь затем рассказал, как «Волгатек» подал второе прошение в Министерство энергетики и изменения климата, на сей раз при поддержке самого влиятельного человека в правительстве. Премьер-министр по-прежнему занимал нейтральную позицию, тогда как министр энергетики отрицательного отношения к проекту не изменил. Фэллон с трудом убедил его не рубить сплеча, и угроза повторного отказа едва-едва миновала.

— Потом, — Орлов воздел руку к потолку, — министр энергетики внезапно дает добро, Джонатан Ланкастер летит в Москву — раздавить бутылку шампанского с кремлевскими вождями, а человек с пятью миллионами евро на счету готовится стать следующим министром финансов Великобритании.

— Даю пять миллионов, и вы называете свой источник.

— Мы уже говорили об этом, — сдержанно ответил Орлов.

Габриель решил сменить тему.

— Каковы отношения между «Волгатеком» и вашим бизнесом в Лондоне?

— Война, что вполне логично. Холодная война, необъявленная, но жестокая.

— Как это понимать?

— Лазарев несколько раз перебивал мою цену на рынке. Для него это семечки, — возмущенно добавил Орлов. — Он ведь не своими деньгами сорит. Еще он ловит кайф, переманивая самых лучших моих специалистов. Осыпает их деньгами — из кремлевской казны, разумеется, — и они перебегают на пастбища позеленее.

— Вы поддерживаете с ним общение?

— Не так чтобы очень, — ответил Орлов. — Встречаясь на публике, вежливо киваем друг другу и обмениваемся ледяными улыбками. Войну ведем в тени, и, нельзя не признать, Генка меня в последнее время побеждает. Теперь он собирается бурить скважины в территориальных водах страны, которую я полюбил. Прямо тошно становится.

— Может, пора уже что-то сделать?

— Например?

— Помогите мне сорвать сделку.

Орлов перестал играть очками и молча уставился на Габриеля.

— А вам что за выгода? — наконец спросил он.

— Это сугубо личное.

— Какое дело человеку вроде вас до того, получит ли российская нефтяная компания доступ к североморской нефти?

— Все очень непросто.

— От вас я иного не ожидал.

Габриель невольно улыбнулся и тихо произнес:

— По-моему, Кремль шантажом и угрозами вынудил Джонатана Ланкастера дать «Волгатеку» добро на бурение.

— Как именно угрожали премьеру?

Габриель не ответил.

— Я ради вас и вашей супруги отдал компанию стоимостью шестнадцать миллиардов долларов, — напомнил Орлов. — Думаю, это дает мне право знать. Ну, как его шантажировали?

— Похитили его любовницу, когда та отдыхала на Корсике.

Орлов даже глазом не моргнул.

— Ну наконец-то, хоть кто-то все понял.

Они разговаривали, пока за окнами шикарного кабинета Виктора Орлова не стемнело, а потом поговорили еще немного. К концу беседы Габриель понял, что за игра ведется на склоне холма; не понял он, как распределились роли. Впрочем, в одном он был точно уверен: пришла пора переговорить с глазу на глаз с Грэмом Сеймуром. Старому другу Габриель позвонил с таксофона на Слоун-сквер и признался, что вновь проник в страну, не расписавшись предварительно в гостевой книге. Затем попросил о встрече. Сеймур, назвав время и место, сразу же повесил трубку.

Когда Габриель покинул будку, за ним — как и прежде, высматривая, нет ли «хвоста», — следовал Кристофер Келлер.

На углу Гайд-парка они спустились в метро и по ветке «Пикадилли» доехали до станции «Лестер-сквер», оттуда — медленно и долго — ехали по ветке «Нортерн» до Хэмпстеда. Келлер устроился за столиком в небольшом кафе на Хай-стрит, Габриель отправился дальше по Саут-Энд-роуд. Вошел на пустырь в Прайорс-Филд, обогнул по краю берега пруд и по отлогому склону поднялся на Парламентский холм. Вдали, скрытые пеленой тумана и низких облаков, горели огни лондонского Сити. Грэм Сеймур наслаждался видом, сидя на деревянной парковой скамье. Он пришел один, если не считать охранников в дождевиках — неподвижные, словно шахматные фигуры, они стояли позади шефа, у тропинки. Они притворились, будто не видят, как мимо проходит Габриель и садится рядом с Сеймуром. Сеймур — тоже притворяясь, словно Габриеля здесь нет, — курил.

— Тебе и правда пора завязывать, — сказал Габриель.

— А тебе стоило уведомить меня о визите в Англию, — ответил безопасник. — Я бы красную дорожку тебе постелил.

— Далась она мне, Грэм.

— То-то и оно. — Сеймур так и смотрел на огни Сити. — Давно ты в городе?

— Со вчерашнего дня.

— Зачем приехал?

— Закончить одно дело.

— Зачем? — с нажимом повторил Сеймур.

— Мадлен. Я здесь из-за нее.

Сеймур наконец соизволил взглянуть на Габриеля.

— Мадлен мертва, — медленно произнес он.

— Да, Грэм, я знаю. Сам все видел.

— Прости, — помолчав, произнес Сеймур. — Не надо было мне…

— Забудь, Грэм.

Двое мужчин угрюмо замолчали. Они оба поклялись защищать свои страны, а не интересы политиков. В том-то и была беда с делом Мадлен.

— Я так понимаю, ты нарыл нечто важное? — сказал наконец Сеймур. — Иначе бы не звонил.

— Ты как всегда сообразителен, Грэм.

— Не настолько, чтобы предотвращать твои нежданные визиты.

Габриель промолчал.

— Что у тебя?

— Кажется, я знаю, кто похитил Мадлен Хэрт. И, что куда важнее, знаю, зачем ее похитили.

— Ну и кто?

— «КГБ-Нефтегаз».

Сеймур резко обернулся.

— Ты что несешь?!

— Все дело в амбициях «Волгатека», Грэм. Русские похитили Мадлен Хэрт, чтобы вы разрешили им воровать у вас нефть.

Самое страшное для бывалого шпиона — когда зарубежный коллега сообщает нечто, что полагалось выяснить самому. Грэм Сеймур постарался достойно принять профессиональное унижение. Затем, просчитав в уме последствия, попросил объяснений. Габриель поделился нарытой на Фэллона инфой: как он был влюблен в Мадлен Хэрт и как осточертел всем на Даунинг-стрит, что его должны выгнать из правительства до следующих выборов, что на его счет тайно перевел пять миллионов евро некто Геннадий Лазарев, дабы воспользоваться влиянием Фэллона на министра энергетики. И наконец Габриель рассказал о русскоговорящей женщине, которую дважды видел в старинном соборе, а после — в заброшенном жилище Хэртов.

— Кто рассказал тебе о Джереми Фэллоне и пяти миллионах? — спросил Сеймур.

— Если не возражаешь, я бы попросил не затрагивать этот момент.

— Я-то не возражаю, но кто источник?

Габриель ответил, и Грэм Сеймур медленно покачал головой.

— Виктор Орлов генетически неприспособлен говорить правду. Он то и дело скармливает МИ-6 инфу о России, и ни один из доносов еще не подтвердился.

— Если бы не он, нас с Кьярой сейчас не было бы в живых.

— Это не значит, что надо верить ему во всем.

— Он лучше кого бы то ни было знает изнанку российской нефтяной промышленности.

Сеймур остался непреклонен.

— Насчет пожилой пары на «мерседесе» ты тоже уверен? — спросил он. — Ты точно видел их в галерее?

— Грэм, — устало протянул Габриель.

— Время от времени мы все ошибаемся.

— Кто-то реже, кто-то чаще.

Сеймур зло бросил в темноту окурок.

— Почему я узнаю́ об этом только сейчас? Почему ты не позвонил вчера, когда засек этих стариков?

— Что бы ты сделал? Известил шефа контрразведки? Или своего директора? — Габриель помолчал немного. — Приди я к тебе вчера ночью, это вызвало бы цепочку событий, которые привели бы к краху Джонатана Ланкастера и его правительства.

— Тогда зачем ты пришел ко мне сейчас?

Габриель не ответил. Сеймур хотел было закурить еще сигарету, но одернул себя.

— Ирония судьбы, не находишь? — произнес он.

— В смысле?

— Я просил тебя разыскать Мадлен Хэрт, чтобы спасти от скандала нашего премьер-министра, а теперь ты приносишь вести, которые его уничтожат.

— Не по своей воле.

— Сам понимаешь, доказательств нет. Никаких.

— Понимаю.

Сеймур тяжело выдохнул.

— Я замдиректора Службы безопасности Ее Величества, — сказал он в пустоту. — Замдиректора МИ-5 не уничтожает британское правительство, он защищает его от внутренних и внешних врагов.

— А что, если правительство погрязло в коррупции?

— На то оно и правительство, — быстро парировал Сеймур.

Габриель промолчал. Ему было не до теоретических споров о политической этике.

— Если попрошу все забыть и уйти, — заговорил Сеймур, — ты послушаешься?

— Я вернусь домой в Иерусалим.

— И что будешь делать?

— Кажется, у Шамрона на меня виды.

— Поделиться не хочешь?

— Пока нет.

Заинтригованный, Сеймур все же заставил себя сменить тему.

— А обо мне что подумаешь? — спросил он чуть погодя.

— Какое тебе дело до моего мнения?

— Мне дело есть, поверь, — горячо проговорил Сеймур.

Габриель сделал вид, что задумался.

— Изволь: остаток жизни ты проведешь гадая, на что СВР тратит прибыль от вашей североморской нефти. И еще ты будешь сожалеть, что не помешал им.

Сеймур смолчал.

— Мои коллеги, Грэм, любят повторять: карьера без скандала — не карьера вовсе.

— Мы англичане, — ответил Сеймур. — У нас нет поговорок, и мы не любим скандалов. Мы вообще живем в страхе перед малейшей ошибкой.

— Потому и нуждаетесь во мне.

Сеймур пристально посмотрел на Габриеля.

— Что конкретно ты предлагаешь?

— Позволь биться с «Волгатеком» от твоего имени. Получишь доказательство, что они крадут вашу нефть.

— А дальше что?

— Верну вам украденное.

Следующие полчаса Грэм Сеймур и Габриель обсуждали детали самой, наверное, нестандартной совместной операции двух не всегда союзных спецслужб. Позднее ее окрестят Соглашением Парламентского холма, хотя кое-кто из британской разведки будет называть ее Кайт-Хиллским договором — по имени небольшой возвышенности в южной оконечности Хэмпстед-Хит. Сеймур предоставил Габриелю полную свободу действий на британской земле — при условии, что национальная безопасность Великобритании не пострадает. Габриель, в свою очередь, обязался передавать Сеймуру всю добытую информацию, чтобы Сеймур и только Сеймур решал, как ею распорядиться. Сделку скрепили рукопожатием. После Сеймур, сопровождаемый охранниками, удалился.

Габриель задержался на пустоши еще на десять минут и отправился за Келлером. Вдвоем они поехали на метро в Кенсингтон и оттуда пешком прошли до израильского посольства. В отделении Конторы никого не было, разве что один мелкий служащий; стоило живой легенде неожиданно войти через парадный вход, и он вскочил по стойке «смирно». Оставив Келлера в вестибюле, Габриель направился в святая святых — кабинку безопасной связи. Домашний номер Шамрона все еще был в базе данных, в списке уведомляемых при ЧП. Шамрон ответил после первого же гудка — будто сидел у телефона.

Линия считалась безопасной, однако двое шпионов разговаривали на конторском жаргоне, который ни один переводчик или даже суперкомпьютер не сумел бы расшифровать. Габриель кратко доложился: что узнал, что собирается делать и что ему требуется. Предоставить необходимые ресурсы Шамрон был не в состоянии, он даже не мог легально одобрить запрос. Это было под силу лишь Узи Навоту, да и то с благословения премьер-министра.

Так была запущена цепочка действий, которая позже войдет в анналы Конторы как самая худшая. Все началось в 10:18 по израильскому времени, когда Шамрон позвонил Навоту домой и сообщил, что Габриель намерен пойти войной на «КГБ-Нефтегаз» и что он, Шамрон, дает добро. Навот дал ясно понять: подобные авантюры — не в планах судьбы. Ни сейчас, ни когда-либо вообще. Шамрон повесил трубку и быстро, пока Навот не опередил его, набрал номер премьер-министра.

— Зачем мне начинать войну с российским президентом? — спросил премьер-министр. — Бога ради, это же просто нефть.

— Не для Габриеля. И потом, вы хотите видеть его начальником Конторы?

— Сам знаешь, Ари. Хочу.

— Так дайте ему свести старые счеты с Россией, и он — ваш.

— Кто скажет Узи?

— Если я позвоню — он трубку не снимет.

И так премьер-министр, действуя по распоряжению Ари Шамрона, позвонил шефу своей внешней разведки и приказал одобрить операцию, о которой сам шеф и слышать не хотел. Очевидцы потом утверждали, что разговор велся на повышенных тонах, и Навот даже грозился подать в отставку. Но то были просто слухи, ведь Навот обожал командовать Конторой — почти так же, как некогда обожал командовать ею Шамрон. Предвидя грядущие последствия, Навот отказался звонить Габриелю в Лондон и благословлять его. Эту честь он предоставил простому диспетчеру. Одобрение Габриель получил чуть за полночь по лондонскому времени: звонок длился всего десять секунд. Повесив трубку, Габриель покинул кабинку и вместе с Келлером вышел из посольства. Вдвоем они отправились тихими улицами к «Гранд-отелю Беркшир».

— Что насчет меня? — спросил Келлер. — Мне остаться или вернуться на Корсику ближайшим рейсом?

— Решайте сами.

— Останусь, пожалуй.

— Не пожалеете.

— Я не знаю иврита.

— Вот и хорошо.

— Почему?

— Мы с коллегами будем шутить над вами.

— Куда планируете меня пристроить?

— По-французски вы говорите, как француз, у вас есть чистые паспорта, и вы прилично стреляете. Уверен, без дела вам сидеть не придется.

— Хотите совет?

— Ну, если только один.

— Вам понадобится россиянин.

— Не переживайте, один у меня есть.

Разросшийся за счет пристроек тюдоровский дом стоял в миле от грейсвудской приходской церкви, на краю Нобби-Коупс. К нему вела изрытая колеями дорога, обрамленная буками и скрытая из виду массивной живой изгородью. Там был запущенный сад, где хорошо обдумывать сложные мысли: восемь акров частной земли, отведенной для борьбы с собственными демонами, — и сточный пруд, в котором годами никто не рыбачил. Окуни в нем выросли до размеров акул. Домовладельцы — отдел Конторы, что покупал недвижимость и следил за явками и убежищами, — называл этот пруд Лох-Несс.

Габриель с Келлером прибыли на явку на следующий день в первом часу, на предоставленном транспортниками Конторы «лэнд-ровере» с полным приводом. На заднем сиденье в салоне лежало два ящика из нержавеющей стали, набитых оборудованием для шифрованной связи — его Габриель позаимствовал в посольстве, — а еще пакеты с продуктами. Загрузив продукты в кладовую, Габриель и Келлер сняли брезент с мебели, смахнули паутину с карнизов и прошерстили старинный дом на предмет подслушивающих устройств. Затем отправились в сад и встали там на берегу пруда, темную воду которого вспарывали спинные плавники.

— А они не шутили, — произнес Келлер.

— Отнюдь, — сказал Габриель.

— Чем эти рыбы питаются?

— Последний раз, когда я здесь был, они сожрали одного из моих лучших людей.

— Снасти рыболовные есть?

— В прихожей.

Келлер вернулся в дом и нашел в углу, рядом со старым расщепленным веслом, пару удочек. Пока он искал приманку, раздался глухой звук — вроде щелчка ветки. Снаружи Келлер уловил в воздухе знакомый запах пороха. Тут на тропинку из сада вышел Габриель: в одной руке он нес «беретту» с глушителем, в другой — двухфутовую рыбину.

— Как-то это не спортивно, — попенял ему Келлер.

— На спорт нет времени. Надо еще придумать, как запустить крота в российскую нефтяную компанию и прокормить кучу голодных ртов.

Позднее тем же днем, когда живая изгородь таяла во тьме, а воздух сделался колючим от холода, к уединенному тюдоровскому дому на трех совершенно разных легковых автомобилях подъехала не менее разношерстная компания: девять агентов израильской разведки. Усталые после длительного и тайного путешествия, они выбрались из салонов. В коридорах и конференц-залах Конторы этих оперативников именовали «Барак», что на иврите значило «молния»: агенты могли быстро собраться в нужном месте и нанести удар. Американцы, роняя слюну над списком их успешных операций, называли команду «Божий отряд».

Первой в дом вошла Кьяра, за ней — Римона Штерн и Дина Сарид. Дина — миниатюрная брюнетка — служила главным аналитиком в контртеррористическом отделе, однако блестящие аналитические способности делали ее незаменимой в любых операциях. Римона — рубенсовская дама с волосами цвета песчаника — начинала карьеру в военной разведке, потом перешла в отдел Конторы, который специализировался исключительно на иранской ядерной программе. А еще она приходилась племянницей Шамрону. Габриель до сих с теплотой вспоминал образ из прошлого: маленькая Римона бесстрашно мчится на самокате вниз по крутому склону у знаменитого дома Шамрона в Тивериаде.

Следом вошли универсальные полевые специалисты: Одед и Мордехай, за ними — Яаков Россман и Йосси Гавиш. Яаков — плотно сбитый, темноволосый, рябой был вербовщиком и занимался сетью шпионов-арабов, Йосси — старшим офицером из Исследовательского центра, аналитического отдела Конторы. Рожденный в Лондоне и получивший оксфордское образование, он до сих пор разговаривал на иврите с четким британским акцентом.

Из третьей машины вылезли двое: один пожилой, второй — в самом расцвете сил. Старший — сам Эли Лавон, знаменитый археолог, охотник за нацистскими преступниками и разграбленными во время холокоста ценностями. Как обычно, Лавон упаковался в несколько слоев разномастной одежды. У него были редеющие волосы, не поддающиеся никакой укладке, и внимательные карие глаза терьера. Обутый в замшевые лоферы, он бесшумно пересек прихожую, где его с братскими объятиями встретил Габриель. Эли Лавон практически все в своей жизни делал бесшумно. Ари Шамрон как-то пошутил, дескать, легендарный наблюдатель Конторы может исчезнуть прямо у тебя из-под носа — когда будет пожимать тебе руку.

— Уверен, что хочешь участвовать? — спросил Габриель.

— Ни за что бы не пропустил такое шоу. К тому же гвоздь программы сказал, что близко к русским не подойдет, если его не буду прикрывать я.

Габриель взглянул на высокого мужчину, что стоял за приземистым Лавоном. Его звали Михаил Абрамов. Долговязый, с утонченным нежным лицом и глазами цвета чисто-синего льда, он еще подростком эмигрировал из России в Израиль и вступил в ряды «Сайерет Маткаль», спецподразделения Армии обороны Израиля. Охарактеризованный Шамроном как «Габриель без капли совести», Михаил лично ликвидировал нескольких главарей «Хамаса» и «Палестинского исламского джихада». Теперь он выполнял ту же работу для Конторы, хотя среди его потрясающих талантов значилось не только умение стрелять. Именно Михаил в тандеме с агентом ЦРУ Сарой Бэнкрофт проник в ближайшее окружение Ивана Харкова, спровоцировав затяжную и кровавую вражду между Конторой и личной армией Ивана. Если бы Виктор Орлов не пожертвовал «Русойлом», Михаил — вместе с Габриелем и Кьярой — сгинул бы в России. На память ему остался глубокий шрам на бледной скуле — там, куда, будто кувалдой, врезал ему кулаком Иван.

— Ты не обязан, — сказал Габриель, касаясь шрама. — Найдем кого-нибудь другого.

— Это кого же? — спросил Михаил, оглядывая комнату.

— Йосси подойдет.

— Йосси знает четыре языка, — ответил Михаил, — и ни слова по-русски. При нем будут обсуждать, как лучше перерезать ему глотку, а он решит, что народ заказал котлету по-киевски.

Члены прославленной команды Габриеля и прежде останавливались в грейсвудском доме, так что они быстро, почти не споря, разошлись по комнатам. Кьяра отправилась на кухню готовить изысканный ужин в честь сбора. Главным блюдом стал огромный окунь, зажаренный в белом вине и с травами. За столом Габриель намеренно посадил Келлера справа от себя — чтобы все, по крайней мере на время операции, относились к Англичанину как к члену семьи. Поначалу израильтяне восприняли его настороженно, однако чуть позже оттаяли. Большую часть времени разговаривали по-английски, зато, обсуждая последнее дело, перешли на иврит.

— О чем они? — шепотом спросил Келлер у Габриеля.

— О новом израильском телешоу.

— Серьезно?

— Нет.

Настроение царило подавленное, ибо над ними нависла тень Ивана. Имя его за ужином не произносили, пользуясь нейтральным словом «матсав», «дело». Йосси, как самый начитанный, знаток классической литературы и истории, выступал этаким лектором, говорил: мир вышел из-под контроля; Великое арабское восстание представили как ложь, так что скоро полумесяц радикального ислама серпом пройдется по земле от Северной Африки до Центральной Азии; Америка — банкрот, истощила себя и больше не способна вести за собой народы. Вполне возможно, в новом неспокойном мире в лидеры выбьются Китай, Иран и, разумеется, Россия. И в этом бушующем море врагов гордо будут возвышаться одиноким островом Израиль и Контора.

Наконец, убрав со стола, они переместились в гостиную, где Габриель сообщил о цели сбора. Фрагментарно о предстоящем деле команда уже знала, и вот, стоя на фоне газового камина, Габриель сложил кусочки мозаики в единое панно. Рассказал все: начиная с отчаянных поисков Мадлен Хэрт во Франции и заканчивая сделкой, которую он заключил с Грэмом Сеймуром. Правда, умолчал об одном аспекте — о краткой встрече с Мадлен Хэрт, за несколько часов до ее гибели. Он обещал спасти ее и, не сдержав обещания, решил компенсировать неудачу за счет русских — сорвав их операцию. Собирался внедрить Михаила в «КГБ-Нефтегаз» и найти доказательства того, что гибель Мадлен Хэрт — часть российского заговора по краже британской нефти.

— Как? — недоверчиво спросил Эли Лавон, когда Габриель закончил. — Как, во имя всего святого, ты внедришь Михаила в нефтяную компанию, которой владеет Кремль, а управляет разведка?

— Придумаем, — ответил Габриель. — Не впервой.

Настоящая работа началась следующим утром, когда группа стала тайно копать под российскую государственную нефтедобывающую компанию «Волгатек-Нефтегаз». Львиную долю информации брали из открытых источников вроде деловых журналов, пресс-релизов и научных публикаций, написанных экспертами в кошмарной российской нефтяной промышленности. Потом Габриель запросил помощи у Подразделения 1400, израильской службы электронного шпионажа. Как и следовало ожидать, московский сервер «Волгатека» и его линии связи оказались надежно защищены высококлассными российскими файрволами, которыми, что любопытно, пользовались Кремль, российская армия и СВР. Правда, чуть позднее, тем же днем, удалось хакнуть сервер «Волгатека» в Гданьске. Там располагался один из важнейших нефтеперерабатывающих заводов компании, производящий основную часть бензина в Польше. Добытые сведения немедленно переправили на компьютер в суррейскую явку. Переводом с русского занялись Михаил и Эли Лавон — они единственные из всей группы знали язык. Михаил сразу назвал инфу пустышкой, однако Эли был настроен куда оптимистичней. Зацепившись за польский офис, сказал он, можно будет многое узнать о том, как «Волгатек» действует за пределами матушки-России.

Израильские агенты машинально стали воспринимать «Волгатек» как террористическую организацию. Дина — без особой на то надобности — напомнила, что первым делом надлежит выяснить структуру террористической группы или ячейки, и кто ее ключевые члены. Велик соблазн, призналась она, взяться за верхушку пищевой цепи, однако куда больше могут дать менеджеры среднего звена, простые бойцы, курьеры, хозяева гостиниц и водители. Их обделяют вниманием, игнорируют, забывают. Они недовольны, лелеют обиду и зачастую живут не по средствам. То есть их завербовать куда проще, чем тех, кто летает на личных самолетах, ведрами хлещет марочное шампанское и к чьим услугам — в любой момент, в любой точке мира — табун элитных русских проституток.

На самом верху цепи стоял Геннадий Лазарев, бывший физик-ядерщик и информатор КГБ, некогда правая рука Виктора Орлова в «Русойле». Его доверенным лицом был Дмитрий Бершов, а операциями в Европе заведовал Алексей Воронин. Оба — бывшие сотрудники КГБ, хотя из них двоих Воронин больше всего тянул на разведчика: бегло разговаривал на нескольких европейских языках, включая английский, который выучил, работая в лондонской резидентуре в последние дни холодной войны.

Ниже иерархия «Волгатека» скрывалась в тени, что неудивительно. Яаков уподобил эту компанию самой Конторе: имя главы известно всем, а вот имена первых замов и их задачи хранились в тайне или скрывались за занавесом лжи. К счастью, добытая на компьютере в Гданьске почта позволила раскрыть нескольких ключевых игроков внутри компании, включая шефа безопасности Павла Жирова. Его имя не упоминалось ни в одном из корпоративных документов, и все попытки найти его фото оказались бесплодны. В списке группы Габриеля он оставался человеком без лица.

Шли дни, и группа постепенно выяснила, что предприятие под охраной Жирова занимается далеко не одной нефтью. Она всего лишь часть гигантского кремлевского плана по превращению России в энергетическую сверхдержаву, Саудовскую Аравию евразийского пошиба, и возрождению Российской империи на руинах Советского Союза. Восточная и Западная Европа уже давно зависели от поставок российского природного газа. Скупая нефтеперерабатывающие заводы по всей Европе, «Волгатек» должен был расширить сферу влияния России. И вот, благодаря Джереми Фэллону, он закрепился в Северном море, обеспечив Кремлю постоянную прибыль в миллиарды долларов. Команда пришла к единодушному выводу: да, «Волгатек-Нефтегаз» воплощает алчность России, и прежде всего — ее реваншизм.

Как внедрить агента в такую организацию? Решение нашел Эли Лавон и поделился соображениями с Габриелем во время прогулки по запущенному саду. Приобретя завод в Гданьске, «Волгатек» назначил номинальным директором местного человека. В реальности же этот поляк никак не занимался делами предприятия, он служил красивой ширмой, букетом цветов — дабы смягчить чувства поляков, оскорбленные русским медведем, пожирающим национальный ресурс. Польша, продолжал Лавон, не исключение, «Волгатек» и в других странах назначал марионеточных директоров: в Венгрии, Литве и на Кубе происходило то же самое. Все до единого, эти руководители-пустышки ничего не стоили, их ни во что не ставили.

— Они ходячие кружки кофе, — сказал Лавон.

— Не имеют доступа к необходимой нам конфиденциальной информации, — продолжил мысль Габриель.

— Верно, — согласился Лавон. — Зато, если марионетка русский по происхождению или у него хотя бы русские корни, к нему отнесутся куда теплее. Особенно если он — самый острый нож в наборе. Ему могут вручить реальные полномочия. Кто знает… Вдруг его даже впустят в московскую святая святых?

— Блестяще, Эли.

— Да, так и есть, — согласился Лавон. — Однако есть одна серьезная проблема.

— Какая?

— Как заставить «Волгатек» обратить на него внимание?

— Это-то как раз легко.

— Правда?

— Да, — улыбнулся Габриель, — правда.

В семейном ужине тем вечером Габриель не участвовал. Он отправился на Чейни-Уок в Челси и поужинал с Виктором Орловым. Русский олигарх нашел план Габриеля достойным и даже предложил несколько важных и ценных поправок. Под конец разговора Габриель вручил Орлову документ-«рыбу», который получали все вольнонаемные участники операций Конторы. Орлову запрещалось разглашать свою роль в предприятии или обращаться к властям за помощью, если он или его бизнес как-то пострадают. Подписывать документ Орлов отказался, чему Габриель ничуть не удивился.

Покинув особняк миллиардера, Габриель поехал в Хэмпстед и пешком поднялся на Парламентский холм. Грэм Сеймур ждал, сидя на скамье, в компании телохранителей — эти двое отошли подальше, чтобы не слышать, как визави начальника делится планом предстоящей операции и просит неофициальной поддержки британских спецслужб. Слушая Габриеля, Сеймур не сдержал улыбки. Дело предстояло неординарное, однако от Габриеля и его команды ничего другого ждать не приходится.

— Ты знаешь, — сказал наконец Сеймур, — а это может сработать.

— Обязательно сработает, Грэм. Вопрос в том, хочешь ли ты, чтобы я продолжил начатое?

Сеймур некоторое время помолчал, затем поднялся на ноги и встал спиной к огням Лондона.

— Добудь доказательства того, что русские стоят за похищением и убийством Мадлен Хэрт, — спокойно произнес он, — и даю слово, эти кремлевские суки не получат ни капли нашей нефти.

— Позволь мне этим заняться, Грэм. Тогда ты…

— Тут справлюсь только я. И потом, один мудрый человек сказал: карьера без скандала — не карьера вовсе.

— Погугли мое имя и тогда скажешь, мудрый ли я человек.

Сеймур улыбнулся.

— У тебя ведь нет задних мыслей?

— Абсолютно, — сказал Габриель.

— Умница. Только помни об одном.

— О чем?

— Внедрить Михаила в «Волгатек» может быть легко, зато вытащить его оттуда — дело совершенно иное.

Сказав это, Сеймур присоединился к телохранителям и исчез в темноте. Габриель посидел на скамейке еще минут пять, потом вернулся к машине и отправился назад, в особняк на краю Нобби-Коупс.

Обучение Михаила Абрамова, будущего сотрудника нефтедобывающей компании «Волгатек-Нефтегаз», началось следующим утром в девять часов. Первым его учителем стал не кто иной, как Виктор Орлов. Как ни противился Габриель, олигарх приехал в Суррей на «майбахе» в сопровождении охраны на «лэнд-ровере». Появление мини-кортежа вызвало небольшой переполох в Грейсвуде, и до конца дня по деревушке гулял слух, якобы к ним нагрянул сам премьер-министр. Однако Джонатан Ланкастер даже близко не подъезжал к Грейсвуду; тем утром он отправился в Шеффилд. Последний опрос показал, что премьер здорово обходит кандидата от оппозиции. Самый именитый политический обозреватель Великобритании предсказывал ему победу исторического масштаба.

Орлов приехал на явку и следующим утром, и утром третьего дня. Его лекции отражали собственный уникальный характер олигарха: блестящий ум, надменность, самоуверенность, снисходительность. С Михаилом он разговаривал в основном по-английски, изредка употребляя русские фразочки, понять которые мог лишь Эли Лавон. Порой он и вовсе смешивал оба языка, создавая этакий причудливый новояз — англусский, как окрестили его члены группы. Олигарх был неутомим, невыносим и просто очарователен. С ним приходилось считаться. Это был Орлов в действии.

Курс он начал с урока истории: о жизни под гнетом советского социализма, о падении империи, эпохе беззакония и власти олигархов. К всеобщему удивлению, Орлов признал: он и ему подобные сами же посеяли семена своей гибели — ибо разбогатели чересчур быстро и тем спровоцировали возвращение авторитаризма. Нынешний президент России, по словам Орлова, не признавал иной идеологии и системы взглядов, кроме опоры на голую силу и власть.

— Он натуральный фашист, — сказал Орлов. — Созданный мною.

На четвертый день началась вторая фаза экспресс-обучения Михаила, когда ему преподали то, что Эли Лавон назвал кратчайшим курсом бизнес-магистратуры в истории. Наставником Михаила стал тель-авивский профессор, окончивший Уортонскую школу бизнеса и некоторое время проработавший в «Эксон-Мобил», а после вернувшийся в Израиль. Семь долгих дней он посвящал Михаила в основы управления бизнесом: бухгалтерия, статистика, маркетинг, финансы компании, управление рисками. Михаил схватывал все на лету — впрочем, никто не удивился, ведь он был сыном именитых советских академиков. В конце курса профессор сказал, что Михаила ждет блестящее будущее, хотя и понятия не имел, какое именно. Затем с радостью подписал договор о неразглашении и ближайшим рейсом вылетел в Израиль.

Пока Михаил грыз гранит новой науки, остальные члены группы тщательно разрабатывали ему легенду. Создавали образ, подобно тому, как писатель прописывает персонажа на страницах романа: происхождение и образование, любовь и потери, победы и разочарования. Правда, долго не могли придумать имя: оно должно было быть одновременно западноевропейским и русским. Наконец Габриель нашел вариант: Николас Эйвдон, английский вариант Николая Авдонина. С благословения Грэма Сеймура, Михаилу состряпали поддельный британский паспорт с внушительным списком поездок и резюме под стать. Затем, когда Николай разобрался с учебой, его посвятили в детали жизни, которой он никогда не жил: дом в зеленом пригороде Лондона — куда он ни разу не наведывался; Оксфордский колледж — в котором он не провел и часа; офисы в неизвестной буровой компании в Абердине — от которой он не получил ни фунта зарплаты. Михаила даже «слетали» в Америку, дабы он мог вспомнить, каково бродить холодным осенним днем по Кембриджу, хотя он ни разу не ступал по улицам Кембриджа — ни осенью, ни в какое другое время года.

Оставалось заняться внешностью, изменить ее до неузнаваемости. Иначе лицо Михаила вспомнили бы друзья «Волгатека» из СВР. Вариант с пластической операцией отмели сразу — восстановительный период мог затянуться, да и сам Михаил просто не позволил бы резать свое лицо. Приемлемое решение нашла Кьяра: на мониторе компьютера она показала Габриелю фото Михаила для поддельного паспорта, нажала всего одну кнопку, и лицо на снимке заметно преобразилось.

— Просто не узнать, — признал Габриель.

— Пойдет ли Михаил на это?

— Я позабочусь, чтобы у него не осталось выбора.

Тем же вечером Михаил в присутствии всей команды обрил голову. То же сделали Яаков, Одед и Мордехай. Габриель побриться налысо отказался, мол, его чувство солидарности так далеко не распространяется. На следующее утро женщины взяли Михаила с собой за покупками в Лондон — результату удивились многие в Конторе. Когда они вернулись в Грейсвуд, Михаила уже ждал Виктор Орлов, устроивший своему студенту последний экзамен. Испытание Михаил прошел блестяще, в честь чего Орлов открыл несколько бутылок любимого «Шато Петрюс». Когда он поднял бокал, готовый произнести тост, в саду раздался выстрел из «беретты» с глушителем.

— Что это было? — спросил олигарх.

— Думаю, на ужин будет рыба, — заметил Михаил.

— Что же вы не предупредили? Я бы привез отличного «Сансера».

Получив британский паспорт, Виктор Орлов прикупил контрольный пакет акций загибающейся газеты — уважаемого лондонского «Файненшл джорнал», — дабы подняться в глазах высшего общества. Довольно много работников редакции, включая признанную следственную журналистку Зои Рид, уволились в знак протеста; прочие остались — отчасти потому, что податься было некуда. По условиям договора о собственности, Орлов согласился не лезть в дела газеты и никак не влиять на редакционное содержание. Худо-бедно он с этим условием справлялся, хотя его так и подмывало обратить перо в меч и разгромить недругов в Кремле.

Впрочем, он не чурался время от времени названивать редакторам и подкидывать новостишки — особенно если это касалось его бизнеса. Так и вышло, что через три дня где-то в глубине очередного выпуска появилась небольшая заметка о новом сотруднике компании с ограниченной ответственностью «Виктор Орлов инвестментс». Утром того же дня в пресс-релизе Виктор Орлов подтвердил: новый сотрудник — тридцатипятилетний Николас Эйвдон — возглавит энергетическое направление ВОИ вместе с отделом торговли нефтяными фьючерсами. К вечеру поползли такие слухи, что Орлов не устоял перед искушением в кои-то веки появиться на канале Си-эн-би-си с опровержением домыслов. Выступил он неубедительно, и один видный обозреватель даже сказал: дескать, вопросов стало еще больше.

Никто в лондонских финансовых кругах так и не узнал, что слухи о приближающейся пенсии Орлова сфабрикованы группой мужчин и женщин, засевших в уединенном особняке в графстве Суррей. Не знали финансисты и того, что ту же порцию дезинформации впрыснули в жилы московского бизнес-сообщества и что яд достиг мозга — верхушки государственной нефтяной компании «Волгатек». Знали о том лишь Габриель и его команда — из едкого письма, написанного Алексеем Ворониным главе гданьского филиала. Эли Лавон распечатал е-мейл и за ужином перевел с листа для всей группы даже те пассажи, которые за столом и в приличной компании звучать не должны. В ответ Габриель откупорил последнюю бутылку «Петрюс» и налил всем по бокалу. В конце концов начало вышло благоприятное: Михаил стал преемником Орлова, и «КГБ-Нефтегаз» обратил на него свое бдительное око.

Помещения ВОИ занимали четыре этажа роскошного офисного здания в районе Мейфэр, недалеко от американского посольства. Когда на следующий день, рано утром, приехал Николас Эйвдон, в конференц-зале его уже дожидался весь руководящий состав. Орлов сделал несколько кратких замечаний, потом наспех представил сотрудников — хотя, в принципе, в этом Михаил не нуждался, потому как запомнил имена и лица работников ВОИ еще во время учебы на явке в Суррее.

Все ждали, что новичок не сразу вольется в струю, и потому были горько разочарованы. Не прошло и часа, как он занял угловой кабинет с видом на Ганновер-сквер, и выгодные вложения в сферу энергетики подверглись тщательному пересмотру. И неважно, что проштудировать их Михаил успел в стенах явки, а все гениальные «находки» заранее определил и записал для него Виктор Орлов. По офису тут же разнеслась весть: Николаса Эйвдона воспринимать стоит очень и очень серьезно. Он пришел в ВОИ работать, и упаси господь встать у него на пути.

Михаил быстро определил для себя строгий распорядок дня: прибыв в офис рано утром, он просматривал свежие журналы, проверял состояние азиатских рынков, час или два проводил у электронных таблиц и графиков, а после присоединялся к руководящему составу в просторном кабинете Орлова. Во время крупных собраний он предпочитал помалкивать, но если уж решал заговорить, то его замечания задавали новый стандарт лаконичности. Обедал он почти всегда в одиночестве. Работал до семи-восьми вечера, после чего отправлялся в шикарную квартиру, которую Габриель снял для него в районе Мэйда-Вейл. Через дорогу, в квартире поменьше, обосновались «домовладельцы»; если Михаил был дома, за ним непременно наблюдал член команды, а когда отправлялся на работу, функцию наблюдателя выполняла видеокамера с высоким разрешением и зашифрованным передатчиком.

Оказалось, и «Волгатек» следит за Михаилом. Отдел 1400 наконец взломал их московский сервер и читал почту топ-менеджеров практически в режиме реального времени. Николас Эйвдон открыто упоминался в нескольких письмах — включая те, что отправил Геннадий Лазарев Павлу Жирову, безликому шефу безопасности «Волгатека». Лазарев просил проверить биографию Эйвдона. Николас Эйвдон таки засветился на радаре «Волгатека», и пришла пора, как сказал Габриель, засветиться ему чуточку ярче.

На следующее утро Николас Эйвдон представил свои наработки и идеи Виктору Орлову и всей команде ВОИ. Орлов во всеуслышание назвал Михаила гением, что было неудивительно, ведь он сам заранее все подготовил. В течение следующих нескольких дней он предпринял серию дерзких маневров — каждый из которых планировал давным-давно, — изменив позицию ВОИ на мировом нефтяном рынке. В ходе головокружительного цикла интервью для газет и телевидения Орлов назвал это «скачком энергетики в будущее»; он всякий раз старался приписать заслуги номинальному автору плана Николасу Эйвдону. Юный протеже Орлова пришелся по душе финансистам из Сити. Как и «КГБ-Нефтегазу».

Николас Эйвдон свою компетентность проявил, пришла пора показать, как сильно от него зависит Виктор Орлов. Фондовые аналитики и менеджеры среднего звена, объяснял Габриель, стоят дешевле грязи, поэтому Геннадий Лазарев перекупит Эйвдона с одной и только одной целью — нагадить бывшему наставнику и деловому партнеру.

Так началось то, что члены группы Габриеля назвали «Балаган Виктора и Николаса». На две недели эти двое стали неразлучны: обедали вместе, ужинали; если Виктор выбирался в люди, то Николас всюду его сопровождал. Несколько раз видели, как он поздно вечером покидает особняк Виктора Орлова; затем он провел выходные в беркширском имении шефа — такой чести не удостаивался никто из сотрудников ВОИ. Чем сильнее сближались Орлов и Николас, тем выше становилось напряжение в штабе ВОИ. Начальники других отделов роптали: Николас стал посещать их личные встречи с шефом, а порой и вовсе нашептывать ему советы. Некоторые даже объявили этому выскочке открытую войну, тогда как прочие решили держать курс по ветру. Эйвдона стали буквально одолевать приглашениями выпить или поужинать после работы — и всякий раз он отказывался, дескать, Виктор требует посвящать все время ему одному.

Следующим этапом «Балагана» стала поездка на континент. Сначала деловой форум в Париже — где Виктор и Николас сразили всех наповал. Затем слет швейцарских банкиров в Женеве — где нельзя было допустить ни малейшей ошибки. А после — довольно напряженная встреча в Мадриде с генеральным директором орловской трубопроводной компании. Этому дали отсрочку на полгода: мол, повысь доход, иначе искать тебе новую работу вместе с остальными испанцами.

И наконец отправились в Будапешт, на встречу крупных предпринимателей и правительственных чиновников из стран Восточной Европы с так называемыми развивающимися рынками. «Газпром», российский газовый гигант, прислал представителя, дабы заверить присутствующих, что нет причин бояться излишней зависимости от поставок российского газа, что Кремль и в мыслях не держит перекрывать им вентиль с целью установить диктатуру на землях бывшей советской империи. Вечером на приеме — на берегу Дуная — представитель «Газпрома» представился Николасу Эйвдону и очень удивился, обнаружив, что тот бегло говорит по-русски. Видно, Эйвдон здорово впечатлил газпромовца, поскольку через несколько минут после разговора на электронный ящик Лазареву прибыло письмо. Габриель и команда прочли его даже раньше самого Лазарева: «Наймите Эйвдона, — писал газпромовец, — или мы наймем его сами».

Николас Эйвдон вступил в игру.

Оставалось свести две стороны, чтобы завязать отношения. Но как? Габриель терпеть не мог дожидаться у моря погоды и потому захотел форсировать события: столкнуть Михаила и Лазарева в обстановке, где они смогут кратенько пообщаться с глазу на глаз. Отличный шанс представился, когда Отдел 1400 перехватил письмо Лазареву от помощника: темой значился маршрут и график на время грядущего Глобального энергетического форума, встречи некой Международной ассоциации нефтепромышленников, которая происходит каждые два года. Прочитав сообщение, Габриель улыбнулся: «Балаган» едет в Копенгаген, а вместе с ним — и Контора.

Спустя пять дней томительного ожидания нефтяные короли начали слетаться в Копенгаген с четырех концов света: арабы, азербайджанцы и казахи, бразильцы и венесуэльцы, американцы и канадцы. Активисты-экологи, как и следовало ожидать, подняли бучу; одна из групп даже возопила, будто участники форума выдохнут за встречу столько углекислого газа, что в конце концов затопит какую-нибудь деревню в Бангладеш. Сами участники их будто не слышали. Прилетев в Копенгаген на личных самолетах, они разъезжали по старомодным улочкам города на бронированных лимузинах с двигателями внутреннего сгорания. Наверное, однажды нефть закончится и на земле для человека станет слишком жарко, но до тех пор бал править нефтепромышленникам.

Страсти кипели. Невозможно было заказать столик в ресторане, а гостиница «Д’Англетер» — это белое роскошное здание-лайнер с видом на Новую Королевскую площадь — была забита под завязку. Виктор Орлов и Михаил прибыли к подъезду отеля в ослепительном снежном вихре; персонал проводил их к паре смежных номеров на верхнем этаже. Михаила ждало блюдо с датскими угощениями и бутылка «Дом Периньон» в ведерке со льдом. Последний раз, когда Михаил останавливался в отеле по служебным делам, он подарочной бутылкой шампанского разворотил себе колено — и все ради прикрытия. На сей раз прикрытие требовало выпить бокальчик-другой. Когда он откупоривал бутылку, в дверь осторожно постучали. Странно, ведь Михаил повесил на ручку табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» (предварительно дав щедрые чаевые носильщику). Михаил осторожно приоткрыл дверь и глянул в коридор поверх откидной скобы. Там стоял мужчина среднего роста и телосложения, в шерстяном пальто с воротником-стойкой и в тирольской фетровой шляпе. Его роскошная шевелюра отливала серебром, а за стеклами очков поблескивали карие глаза. В правой руке он держал потертый и выцветший портфель из мягкой кожи.

— Чем могу помочь? — спросил Михаил.

— Можете открыть дверь, — тихо ответил Габриель.

Михаил снял откидную скобу и отошел в сторону, впуская Габриеля, а после поспешил закрыть дверь. Габриель тем временем прошелся по номеру, держа в вытянутой руке коммуникатор. Закончив, он обернулся к Михаилу и удовлетворенно кивнул: мол, «жучков» в номере нет. Тогда Михаил подошел к ведерку со льдом и налил себе шампанского.

— Ты как? — спросил он, протянув Габриелю бутылку.

— У меня от игристого голова болит.

— И у меня.

Михаил тяжело опустился на диван и закинул ноги на кофейный столик — ни дать ни взять топ-менеджер крупной компании после долгого путешествия и множества встреч. Габриель оглядел роскошный номер и покачал головой.

— Хорошо, что Виктор платит по счетам, — сказал он. — Узи спросит с меня за все расходы, до последнего шекеля.

— Передай ему, что я привык к нынешнему образу жизни, который надо поддерживать.

— Рад, что успех не вскружил тебе голову.

Михаил молча отпил шампанского.

— Тебе надо побриться.

— Утром брился, — потер челюсть Михаил.

— Не там, — заметил Габриель.

Михаил провел рукой по сверкающему черепу.

— Знаешь, — сказал он, — я уже почти привык. Может, оставить все как есть, когда операция завершится?

— Лысый ты напоминаешь пришельца.

— Лучше пришелец, чем персонаж «Звуков музыки». — Схватив с блюда миниатюрный бутерброд с креветками, Михаил съел его в один присест.

— С каких пор ты ешь ракообразных?

— С тех самых, как сделался англичанином русского происхождения, который пашет на инвестиционную компанию олигарха по имени Виктор Орлов.

— Если немного повезет, — сказал Габриель, — это станет трамплином к настоящему празднику.

— Иншалла,[12] — ответил Михаил, поднимая бокал шампанского. — Мои будущие работодатели уже приехали?

Из портфеля Габриель достал желтый конверт, внутри которого лежали три свежие фотографии. Снимки он выложил на столике в хронологическом порядке. На них были запечатлены трое мужчин, гуськом сходящих по трапу частного самолета и забирающихся в лимузин. Съемка велась с дальнего расстояния, при помощи длинного объектива. Видимость ухудшал снегопад.

— Кто снимал? — поинтересовался Михаил.

— Йосси.

— Как он проник на взлетную полосу?

— Мы справили ему журналистский пропуск для форума. И Римоне тоже.

— На кого они теперь работают?

— Промышленный информационный бюллетень «Энерджи таймс».

— Не слышал о таком.

— Новое издание.

Улыбнувшись, Михаил взял со столика первое фото: трое мужчин спускаются по трапу. Впереди — ни разу не похожий на педантичного математика Геннадий Лазарев. Следом — Дмитрий Бершов, зам. генерального директора «Волгатека», и наконец — неизвестный коренастый мужчина, лицо которого скрывалось под полями федоры.

— Кто это? — указал на него Михаил.

— Мы так и не сумели выяснить.

Михаил взглянул на второй снимок, на третий — ни на одном лица мужчины видно не было.

— Хорош, ничего не скажешь.

— И ты заметил, — произнес Габриель.

— Такое пропустишь… Этот тип знал, где расположены камеры, и постарался не угодить в фокус. — Михаил уронил снимки на столик. — Как думаешь, зачем?

— За тем же, зачем это делаем мы с тобой.

— Он работает на Контору?

— Он профессионал, Михаил. Самый что ни на есть. Может, он отставник СВР и прячет лицо по привычке, но мне кажется, он все еще на службе.

— Где он сейчас?

— В отеле «Империал», вместе с остальными двумя. Геннадий своим номером довольно-таки разочарован.

— Тебе-то откуда знать?

— Оттуда, что за час до прилета волгатековского самолета Мордехай и Одед наведались в номер к Лазареву и оставили маленький сюрприз под прикроватной тумбочкой.

— Как вы узнали, куда поселят Лазарева?

— Контора взломала систему отеля и подделала бронь.

— А дверь?

— У Мордехая новая волшебная ключ-карта. Дверь, считай, сама открылась. — Габриель сложил фотографии в конверт и спрятал в портфель. — Тебе следует знать, что Геннадий не только жаловался на качество размещения. Он думает встретиться с тобой.

— Есть мысли, когда он планирует наступление?

— Нет, — покачал головой Габриель. — Однако не следует ждать открытых агрессивных действий.

— По легенде, я его знаю?

— Только по имени, не в лицо.

— А если он начнет подкатывать?

— Моя стратегия: лучше строить из себя недотрогу.

— И вот куда она тебя привела. — Михаил налил себе еще шампанского.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Габриель.

— Поздравляю.

— С чем это?

— Да ну, брось. Мне что, вслух сказать?

— Что именно?

— Ходят сплетни, Габриель, особенно среди шпионов. В Конторе поговаривают, будто следующим шефом назначат тебя.

— Я пока еще не согласился.

— Я слышал другое — якобы все уже решено.

— Неправда.

— Как скажешь, шеф.

Габриель тяжело вздохнул.

— Узи много знает?

— Узи с самого начала знал, что никому он даром не нужен.

— Я в начальники не просился.

— Понимаю. Понимает и Узи, — сказал Михаил. — Только от этого ему не будет легче, когда премьер-министр прокатит его со вторым сроком.

Михаил на свет посмотрел, как танцуют пузырьки в бокале.

— О чем ты думаешь? — спросил Габриель.

— О том, как мы работали в Цюрихе, о небольшом кафе близ Парадеплац. Когда мы пытались отбить Кьяру у Ивана. Помнишь это место, Габриель? Помнишь, что ты сказал мне в тот день?

— Вроде советовал жениться на Саре Бэнкрофт и валить из Конторы.

— У тебя хорошая память.

— А в чем дело?

— Да вот подумал: может, ты и сейчас считаешь, что мне надо валить из Конторы?

Помявшись немного, Габриель ответил:

— На твоем месте я бы остался.

— Почему?

— Если я стану следующим шефом, тебя ждет славное будущее. Поистине славное.

Михаил почесал череп.

— Мне надо побриться, — сказал он.

— Да, надо.

— Точно не хочешь шампанского?

— Говорю же, у меня от него голова болит.

— И у меня, — сказал Михаил, наливая себе еще бокал.

Перед уходом Габриель установил на телефон Михаила кое-какое оборудование из арсенала Конторы: «жучок», превративший сотовый в бесперебойно работающий передатчик. Теперь он переадресовывал входящие звонки, е-мейлы и смс на компьютеры группы.

Габриель спустился в вестибюль и взглядом поискал знакомые лица в толпе подвыпивших нефтепромышленников. На улице пурга прекратилась, однако пышные хлопья все еще танцевали в свете фонарей. Габриель направился в западную часть города по извилистой улице Штрёгет с ее торговыми рядами; по ней он дошел до Ратушной площади. Куранты пробили шесть вечера. Габриеля так и подмывало заглянуть в расположенный неподалеку отель «Империал», но вместо этого он пошел к обветшалому жилому дому на улице с названием, выговорить которое мог лишь датчанин. Войдя в квартирку на втором этаже, Габриель застал Келлера и Эли Лавона за ноутбуком; из динамиков раздавались приглушенные голоса: трое мужчин беседовали на русском.

— Узнали, кто третий? — спросил Габриель.

Лавон покачал головой.

— Забавно, — произнес он. — Эти волгатековцы не жалуют имена.

— Да что ты говоришь.

Лавон уже хотел было ответить, но замолчал, когда заговорил один из русских — волгатековец бормотал, словно стоя над могилой.

— Вот он, красавец наш, — сказал Лавон. — Постоянно так говорит, будто знает, что его слышат посторонние.

— Так ведь слышат.

Лавон улыбнулся.

— Я отправил образец его голоса ребятам на бульвар Царя Саула, попросил прогнать по базе данных.

— И?

— Никаких совпадений.

— Отправь образец Эдриану Картеру в Лэнгли.

— А если он попросит объяснений?

— Придумай что-нибудь.

В этот момент трое русских разразились хохотом. Лавон прислушался к их речи, а Габриель отошел к окну и глянул наружу: по заснеженной мостовой брела одинокая девушка. Белая кожа, как у Мадлен, и такие же скулы… Сходство настолько потрясло Габриеля, что он чуть было не выбежал на улицу к незнакомке. Русские все хохотали. Думать нечего, смеялись над ним, Габриелем. Он глубоко вздохнул, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, а призрак Мадлен тем временем прошел мимо, тьма поглотила его.

Форум состоялся в центре «Белла-Сентер», в ужасном конференц-зале из стекла и стали, похожем на гигантский парник из внешнего космоса. У входа, дрожа на холоде, за желтой оградительной лентой толпились репортеры. Большая часть прибывших на встречу нефтяных магнатов умело игнорировала язвительные комментарии — но только не Орлов. Олигарх остановился ответить на вопрос о внезапном скачке цен на нефть, за счет которого он неслабо обогатился, и сам не заметил, как стал вовсю разглагольствовать на разные темы: начиная с выборов премьер-министра в Великобритании и заканчивая кремлевскими репрессиями против демократов. Габриель и его группа слышали все — Михаил с телефоном в руке стоял рядом с Орловым, на виду у телекамер. Именно он положил конец импровизированной пресс-конференции, подергав шефа за рукав и утянув его за собой ко входу в центр. Позднее одна британская репортерша напишет, что первый раз видела, чтобы хоть кто-то — хоть кто-то! — пальцем коснулся Виктора Орлова.

Уже внутри Орлов разошелся, вихрем промчавшись по всему центру. Посетил каждый круглый стол, каждый стенд в выставочном павильоне и пожал каждую протянутую ему руку — даже если она принадлежала врагу.

— Это Николас Эйвдон, — представлял он Михаила всем, кто только мог его слышать. — Моя правая и левая рука. Мой путеводный светоч.

Во время вертикального приема пищи — как называл Орлов обеды, на которых заранее не распределялись места, — не подавали ни алкоголя, ни свинины (в знак уважения к гостям из мусульманских стран). Ни Орлов, ни Михаил к еде даже не притронулись; после обеда прошло заседание: мрачный разговор об уроках, извлеченных из аварии на платформе «Бритиш петролеум» в Мексиканском заливе. Разумеется, Геннадий Лазарев тоже присутствовал — он сидел через два ряда позади Орлова.

— Как ассасин, — шепнул Орлов Михаилу. — Крутится поблизости, выжидает момент, чтобы вынуть оружие и убить меня.

Это замечание отчетливо слышали в квартирке на улице с непроизносимым названием. Габриель и остальные члены группы полностью разделяли чувства Орлова. Спасибо Йосси: он все снимал на фотокамеру. Во время утренней сессии Лазарев держался от Орлова на почтительном расстоянии, однако со временем все заметнее приближался к цели.

— Будто самолет в зоне ожидания, — заметил Эли Лавон. — Ждет, когда диспетчер даст добро на посадку.

— Вряд ли погодные условия благоволят ему, — ответил Габриель.

— Когда, думаешь, откроется окно?

— Здесь, — сказал Габриель, ткнув пальцем в последний пункт в расписании форума на день. — Тут мы его и посадим.

Пришлось ждать еще два часа, пока не закончится то, что Кристофер Келлер назвал «нефтетрепом». Правительственный чиновник из Индии выступил с убийственно скучной речью о будущих потребностях в энергетических ресурсах второй по населенности страны мира. После него — новый президент Франции, с гневной речью о налогообложении, прибылях и социальной ответственности. И наконец состоялся необычайно откровенный круглый стол по теме экологических угроз, которые представлял собой новый способ извлечения нефти, гидроразрыв пласта. Неудивительно, что Геннадий Лазарев участия в обсуждении не принял: русские вообще предпочитают эксплуатировать окружающую среду, а не защищать ее.

После делегаты гуськом по эскалаторам отправились на галерку, где состоялся вечерний прием. Геннадий Лазарев прибыл одним из первых и уже беседовал в дальнем углу с двумя иранцами без галстуков. Орлов и Михаил взяли по бокалу шампанского с подноса у кочующего по залу официанта и присоединились к группе жизнерадостных бразильцев. Орлов повернулся к Лазареву спиной, зато Михаил видел волгатековца очень четко. Он-то и заметил, как Лазарев покинул иранцев и не спеша двинулся к нему.

— Самое время вам прогуляться, Виктор.

— Куда?

— К финнам.

Искушенный в специфике коктейльных приемов, Орлов достал из кармана сотовый. Напряженно хмурясь — будто не слыша собеседника, — он притворился, что ищет укромный уголок. В его отсутствие Михаил развернулся к залу спиной и принялся горячо обсуждать с одним из бразильцев возможность инвестиций в Латинской Америке. Минуты две спустя, ощутив сильный аромат одеколона, перебивающий все остальные запахи, Михаил понял, что Лазарев стоит у него за спиной. Взгляд бразильца заметался по сторонам.

Обернувшись, Михаил увидел лицо, что так долго украшало собой стену в грейсвудской явке. Только благодаря тренировке и выдержке, Михаил никак не выдал своих эмоций, сохранил невыразительный взгляд.

— Простите, что вмешиваюсь, — с русским акцентом сказал «незнакомец», — но я бы хотел поговорить, пока Виктора нет рядом. Меня зовут Геннадий Лазарев, я представляю «Волгатек-Нефтегаз».

— А я — Николас, — ответил Михаил, пожимая протянутую руку. — Николас Эйвдон.

— Я знаю, кто вы, — улыбнулся Лазарев. — Даже больше: знаю о вас все, что только можно было узнать.

Разговор длился минуту и двадцать семь секунд. Качество было необычайно высоким, хотя на заднем фоне и звучали гул да непонятное буханье, похожее на грохот капёра. Потом группа поняла, что это стучит сердце Михаила. У самого Габриеля сердце билось не реже, когда он прослушивал запись пять раз, сначала и до конца. И вот, когда он снова кликнул мышкой по кнопке воспроизведения, сердце у него будто остановилось.

Нажав «стоп», Габриель взглянул на Эли Лавона.

— По-моему, Лазарев у тебя на крючке, — сказал тот.

— Может, и так, — ответил Габриель. — Или мы у него.

— Вреда не будет, если Михаил встретится с ним.

— А вдруг? Навредить нам могут очень сильно.

Габриель поместил бегунок на временной шкале плейера в начало и нажал «воспроизведение».

Габриель нажал «стоп».

— Это фигура речи, — отмахнулся Лавон. — Не более.

— Ты в этом так уверен, Эли? На все сто процентов?

— На все сто я уверен, что завтра утром встанет солнце, а вечером оно зайдет. Не вижу поводов бояться, пусть Михаил выпьет шампанского с Геннадием Лазаревым.

— Если только его не угостят полонием.

Габриель потянулся к мышке, но Лавон остановил его руку.

— Мы приехали в Копенгаген, ища этой встречи, — напомнил он. — Пора отправиться на нее.

Габриель взял сотовый и позвонил Михаилу. Гудки раздались прямо из динамиков ноутбука, как и голос самого Михаила, когда тот ответил.

— Встреться с ним завтра вечером, — приказал Габриель. — Держи ухо востро, чтоб без сюрпризов.

Не говоря больше ничего, он отключился и подождал, когда Михаил позвонит Лазареву. Волгатековец взял трубку немедленно.

— Как я рад, что вы позвонили.

— Чем могу помочь, господин Лазарев?

— Поужинаем завтра вечером?

— У нас с Виктором дела.

— Придумайте что-нибудь.

— Где ужин?

— Я подыщу местечко, оторванное от мира.

— Только не слишком оторванное, господин Лазарев. Я больше часа кутежа не выдержу.

— В семь устроит?

— Вполне.

— За вами заедут.

— Я остановился в отеле «Д’Англетер».

— Знаю, знаю, — сказал Лазарев и повесил трубку.

Габриель переключил выводящее аудиоустройство с мобильника Михаила на «жучок» в номере Лазарева. Трое русских безудержно хохотали. И думать нечего, смеялись они над ним, Габриелем.

Второй день форума напоминал утомительную копию первого. Михаил всюду преданно сопровождал Виктора Орлова, улыбаясь от уха до уха, словно супруг, намеренный совершить адюльтер. На вечернем приеме он вновь примкнул к компании веселых бразильцев, которые заметно упали духом, стоило ему отклонить приглашение гульнуть в одном из самых веселых ночных клубов Копенгагена. Уходя, он вырвал Виктора из клешней казахского министра нефтяной промышленности и утащил за собой к лимузину. Выждав, пока до отеля останется несколько кварталов, Михаил признался, что устал и на ужин не пойдет. Сказал он это нарочито громко, чтобы уловили русские «жучки» (если таковые имелись на нем или в машине).

— Как ее зовут? — спросил Орлов, который уже знал о планах Михаила на вечер.

— Все не так, Виктор.

— А как тогда?

— У меня голова просто раскалывается.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Уверен, это просто опухоль мозга.

В гостиничном номере Михаил сделал несколько звонков в Лондон — обеспечить себе прикрытие — и написал пошлое письмецо секретарше, чтобы киберищейки из Московского центра знали: Николас Эйвдон — тоже человек. Приняв душ, он разложил на кровати наряд для вечера. Выбрать оказалось куда труднее, чем Михаил себе представлял. Как одеться тому, кто намерен предать мнимого руководителя, встретившись с боссами кэгэбэшной нефтяной компании? Остановился он на простом костюме — серого, как у советского шпика, цвета и белой сорочке на запонках. Галстук Михаил решил не надевать, чтобы не показаться излишне нетерпеливым. И потом, если тебя хотят укокошить, не стоит приносить с собой потенциальное орудие убийства.

По приказу Габриеля, Михаил оставил свет во всех комнатах номера и повесил на ручку двери табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ». Потом спустился на лифте в наводненный делегатами вестибюль. Направляясь к выходу, заметил, как Йосси — новоиспеченный репортер из несуществующего «Энерджи таймс» — берет интервью у одного из иранцев. На улице ветер кидал в лицо колючим снегом, как будто на Новой Королевской площади разразилась песчаная буря. У тротуара Михаила дожидался черный седан «мерседес» S-класса. У приоткрытой задней дверцы стоял восьмифутовый детина. (Этот просто обязан был зваться Игорем.)

— Куда мы едем? — спросил Михаил, когда машина, накренившись при повороте, рванула вперед.

— На ужин, — буркнул водитель Игорь.

— Ну что ж, — тихо произнес Михаил, — я рад, что мы разобрались.

Водитель не слышал колкости Михаила, зато ее слышал Габриель. Он сидел за рулем припаркованного на боковой улочке, за углом от входа в отель седана «ауди». На пассажирском месте устроился Келлер с планшетом на коленях: на экране компьютера он открыл карту Копенгагена. Синим мигающим огоньком на ней отмечалось местонахождение Михаила. Прямо сейчас этот огонек быстро удалялся от гостиницы в сторону части города, совсем не славящейся ресторанами. Габриель не спеша повернул ключ в замке зажигания и осторожно поехал следом за Михаилом.

Довольно скоро стало ясно, что ужинать этим вечером в Копенгагене Михаил и Геннадий Лазарев не будут: черный «мерседес» направлялся прочь из города с большой скоростью, а значит, водитель Игорь был привычен к вождению в метель. Габриель, впрочем, не думал спешить за ним. Синий огонек на экране планшета показывал все, что нужно.

Выйдя за южные границы Копенгагена, огонек оказался на автостраде Е20 и направился дальше, в Зеландию. Когда же дорога свернула в глубь материка, к рыночному городку Рингштед, огонек отделился от нее и поплыл в сторону побережья. Следя за ним, Габриель и Келлер вскоре оказались на двухполосной дороге: слева темнели воды бухты Кёге, а справа белели снежные поля. Через несколько миль показался дачный поселок на каменистом, открытом ветру берегу. Там наконец синий огонек остановился. Габриель свернул на обочину и прибавил громкости в наушнике: хлопнула дверь, послышались шаги по заснеженным булыжникам мостовой. Сердце Михаила оглушительно грохотало.

Они направились к самому лучшему коттеджу в поселке: с изогнутой буквой U подъездной дорожкой, открытой стоянкой под красным черепичным козырьком и террасой, выходящей в обрамленный живой изгородью и приземистой кирпичной стеной сад. Крыльцо из двенадцати ступеней вело на веранду с белой балюстрадой; по бокам от застекленной двери, словно часовые, стояли два дерева в кадках. Стоило Михаилу приблизиться, как дверь распахнулась и навстречу гостю вышел сам Геннадий Лазарев. Он был одет в пуловер с высоким горлом и плотный кардиган со скандинавским орнаментом.

— Николас! — воскликнул он, будто тугой на ухо. — Входите скорее, не то замерзнете насмерть. Простите, что пришлось тащить вас в такую глухомань, но мне не с руки обсуждать важные дела в отелях и ресторанах.

Протянув Михаилу руку, он втащил его через порог, словно утопающего — на борт лодки. Поспешно закрыв дверь, Лазарев избавил Михаила от верхней одежды и пристально оглядел трофей. Даже обретя власть и богатство, Лазарев по-прежнему выглядел как советский ученый. В круглых очках, хмуря брови, он напоминал бьющегося над очередным уравнением математика.

— С Виктором проблем не возникло?

— Нет, — ответил Михаил. — Мне даже показалось, что он рад избавиться от меня на пару часиков.

— Смотрю, вы с ним хорошо ладите.

— Даже очень.

— И все же вы приехали, — заметил Лазарев.

— Не смог отказаться.

— Почему?

— Когда некто вроде Геннадия Лазарева приглашает на встречу, отказываться глупо.

Слова Михаила польстили Лазареву. Видно, русский и сам любил, когда ему лижут зад.

— Вы не сказали шефу, куда направляетесь?

— Разумеется, нет.

— Вот и славно. — Лазарев положил холеную руку на плечо Михаилу. — Идемте, выпьем. Познакомитесь с остальными.

Лазарев отвел Михаила в невероятно просторную комнату с видом на море. Там двое мужчин застыли в неловком молчании, какое обычно следует за ссорой. Один из них налил себе выпить из бутылки с тележки; второй отошел к камину. Тот, что наливал себе выпить, имел густую бороду и тщательно прилизанные темные редеющие волосы. Лица другого Михаил не разглядел — незнакомец стоял ко всем спиной.

— Дмитрий Бершов, — представил Лазарев человека у тележки. — Уверен, это имя вы слышали. Дмитрий — мой первый помощник.

— Разумеется, слышал, — ответил Михаил, пожимая протянутую руку. — Очень рад познакомиться.

— Взаимно, — произнес Бершов.

— А вон там, — сказал Лазарев, указав на мужчину подле камина, — Павел Жиров. Он занимается вопросами безопасности и прочими грязными делами. Я прав, Павел?

Человек у камина медленно обернулся и посмотрел прямо в лицо Михаилу. На нем были черный шерстяной свитер и темно-серые брюки. Блондин, волосы короткие; лицо угловатое, рот маленький и злой… Михаил уже видел это лицо прежде. Да, точно, на фотографии из кафе на Корсике, где этот человек обедал с Мадлен Хэрт за несколько часов до того, как похитить ее. И вот, освещенный пламенем камина, Павел Жиров растянул узкие губы в подобии улыбки.

— Мы прежде не встречались? — спросил он, стиснув Михаилу руку.

— Нет, не думаю.

— Ваше лицо кажется мне знакомым.

— То же я слышу от многих.

Улыбка на лице Жирова погасла, глаза сощурились.

— У вас есть телефон? — спросил безопасник.

— Я с ним даже в ванной не расстаюсь.

— Не могли бы вы его выключить?

— Это так важно?

— Очень, — сказал Жиров. — Аккумулятор тоже выньте. В наши дни предосторожности лишними не бывают.

Полминуты спустя синий огонек на экране погас. Габриель снял наушник и нахмурился.

— Что случилось? — спросил Келлер.

— Михаил на темной стороне луны.

— Что это значит?

Габриель пояснил. Затем связался по сотовому с Эли Лавоном и переговорил с ним на шифрованном иврите.

— Что происходит? — спросил Келлер, когда Габриель нажал «отбой».

— В номере у Михаила роется парочка кэгэбэшных братков из копенгагенской резидентуры.

— Это хорошо?

— Просто замечательно.

— Уверены?

— Нет.

Габриель спрятал сотовый в карман и уставился на то, как подгоняемые ветром волны бьются о замерзший берег. И снова он в засаде, ждет. Ждать он привык.

Накрыли роскошный стол с блюдами русской кухни. Кто готовил, было неясно, ибо, кроме трех волгатековцев, в доме вроде никто не присутствовал. Интересно, как они зачистили дом и прилегающую территорию так быстро? А может, и не зачищали? Коттедж — это скорей всего действующая явка «Волгатека». Или даже СВР? Впрочем, разницы между ними, похоже, и нет.

До сих пор угощение служило предметом интерьера. Михаилу в руку сунули рюмку — водки, чего же еще! — и усадили на почетное место, у окна с отличным видом на черное море. Дмитрий Бершов, настоящий атлет, расхаживал по периметру комнаты, медленно и уверенно, как готовый выйти на ринг боец. Павел Жиров — страж тайн «Волгатека» и похититель Мадлен Хэрт — смотрел в потолок, будто прикидывая, сколько потребуется веревки, чтобы повесить Михаила. Наконец он перевел тяжелый взгляд на Геннадия Лазарева, который устроился у камина. Лазарев смотрел на огонь, обдумывая заданный чуть ранее Михаилом вопрос: «Что я здесь делаю?»

— Что вы здесь делаете? — ответил наконец русский.

— Вы сами меня пригласили.

— И часто вы принимаете приглашения врагов того, кто платит вам зарплату? — Лазарев медленно обернулся, готовый выслушать ответ.

— Так вот в чем дело? — произнес Михаил. — Вы вербуете меня шпионить за Виктором?

— Смотрю, вам знакомы шпионские термины, Николас.

— Я мальчик начитанный.

— Что же вы читаете?

Михаил нарочито медленно отставил рюмку в сторону.

— Наш разговор начинает напоминать допрос, — спокойно проговорил он. — Если не возражаете, я бы хотел вернуться к себе в номер.

— Уехав, вы совершите ошибку.

— Почему?

— Я ведь еще не сделал вам предложения.

Улыбнувшись, Лазарев забрал у Михаила рюмку и отошел к тележке с напитками. Михаил посмотрел на Павла Жирова безжизненным взглядом, а мысленно снял с него черный свитер и надел летний костюм, в котором Жиров обедал в «Ле Пальмье». Когда вернулся Лазарев, Михаил стер этот мысленный образ, как рисунок мелом с доски, и посмотрел на главного волгатековца. Тот хмурился так, словно бился с заведомо нерешаемым уравнением.

— Вы не против, если разговор мы продолжим на русском? — предложил он.

— Боюсь, моего словарного запаса хватает лишь на заказы в ресторанах и поездку в такси.

— Один авторитетный источник сообщил, что по-русски вы говорите довольно хорошо. Даже бегло.

— Кто вам это сообщил?

— Один мой друг из «Газпрома», — честно ответил Лазарев. — Он беседовал с вами в Праге, когда вы ездили туда с Виктором.

— Быстро же работает цыганская почта.

— Боюсь, в Москве секретов нет, Николас.

— Да, я слышал.

— Учили русский в школе?

— Нет.

— Значит, дома?

— Значит, да.

— У вас родители — русские?

— И бабушка с дедушкой тоже.

— Каким ветром их занесло в Англию?

— Самым обыкновенным.

— То есть?

— После свержения царя они бежали в Париж, а после перебрались в Лондон.

— Так ваши предки — буржуа?

— Они не были большевиками, если вы об этом.

— Да, я об этом.

Сделав вид, что тщательно подбирает слова, Михаил сказал:

— Мой прадед был довольно успешным предпринимателем и не хотел жить под гнетом коммунизма.

— Как его звали?

— Вообще, мы Авдонины. Со временем наша фамилия изменилась, стала Эйвдон.

— Значит, на самом деле вы Никита Авдонин?

— Николай.

— Могу я вас так называть, Николай?

— Да ради бога.

Дальше Лазарев перешел на русский.

— В Москве бывали? — спросил он.

— Нет, — тоже по-русски ответил Михаил.

— Что так?

— Повода не представилось.

— На историческую родину не тянет?

— Англия — вот моя родина. Из России мы бежали.

— Вы были против Советского Союза?

— Тогда я был слишком молод.

— Как вам наше нынешнее правительство?

— А что с ним?

— Вы разделяете мнение Виктора Орлова о том, что наш президент — авторитарный клептоман?

— Вы, наверное, удивитесь, но мы с Виктором политику не обсуждаем.

— И правда, я удивлен.

Михаил не ответил, и Лазарев решил не развивать тему дальше. Он взглянул на Бершова, на Жирова, потом снова на Михаила.

— Полагаю, — продолжил Лазарев по-английски, — вы слышали, как недавно мы добились от британского правительства разрешения разрабатывать месторождения в Северном море?

— У берегов Гебридов, — будто с листа прочел Михаил. — Сто тысяч баррелей нефти в день в перспективе.

— Впечатляет.

— Это моя работа, господин Лазарев.

— Вообще-то моя. — Лазарев немного помолчал. — И вот я предлагаю вам вести ее за меня.

— Гебридский проект?

Лазарев кивнул.

— Прошу прощения, господин Лазарев, — уважительно произнес Михаил, — но я не менеджер по проектам.

— Ту же работу вы выполняли в «КБС ойл сервисез».

— И больше ею заниматься не желаю. К тому же у меня контракт с Виктором. — Михаил встал. — Простите, что не останусь на ужин, мне и правда пора возвращаться.

— Вы не дослушали.

— Если вторая часть предложения похожа на первую, — сдержанно произнес Михаил, — то мне уже неинтересно.

Лазарев его как будто не слышал.

— Вы знаете, Николай, что «Волгатек» расширяет сферу деятельности в Европе, да и во всем мире. Если мы преуспеем, то нам на местах понадобятся талантливые люди. Люди вроде вас, которые понимают и мир Запада, и Россию.

— Это ваше предложение?

Лазарев подошел к Михаилу и положил ему руки на плечи.

— Гебриды — это только начало, — произнес он таким тоном, будто в комнате, кроме него и Михаила, больше никого не было. — Помогите построить нефтедобывающую компанию поистине глобального масштаба, и я сделаю вас богачом, Николай Авдонин. О таком богатстве вы и не мечтали.

— Мне уже неплохо живется.

— Я знаю Виктора, он кормит вас объедками с барского стола. — Улыбнувшись, Лазарев стиснул плечи Михаила. — Переходите в «Волгатек», Николай. К своим, к родным.

Южная оконечность бухты Кёге — место, где двое в машине не могут долгое время оставаться незамеченными. Поэтому Габриель с Келлером отправились в ближайший городок и зашли в теплый местный ресторанчик, где подавали непривлекательную смесь итальянской и китайской кухни. Келлер поел за двоих, тогда как Габриель обошелся черным чаем. В наушнике по-прежнему царила тишина, а в голове рождались образы: как Михаила ведут на смерть сквозь заснеженный сосновый лес. Дважды Габриель чуть не вскакивал с места от страха и отчаяния, однако Келлер вовремя усаживал его на стул и просил набраться терпения.

— Вы свое дело сделали, — спокойно произнес Англичанин, изобразив профессиональную фальшивую улыбку. — Дальше он сам.

Наконец, спустя час и тридцать три минуты, в ухе у Габриеля раздался треск статики, завыл ветер — тот самый, что дул в соснах за покрытым изморозью окном ресторана. Слава богу, следом послышался голос Михаила, слабый от холода.

— …я подумаю, Геннадий. Честное слово, подумаю.

— Не затягивайте с ответом, Николай. Сроки поджимают.

— Сколько у меня времени?

— Неделя. После я двинусь в ином направлении.

— А если я соглашусь?

— Мы на пару дней свозим вас в Москву, где вы познакомитесь с остальными членами команды. Если нас обоих все устроит, пойдем дальше. Если нет, вы вернетесь к Виктору и притворитесь, что мы не встречались.

— Зачем в Москву?

— Боитесь, Николай?

— Конечно же, нет.

— И не надо. Павел о вас хорошо позаботится.

Больше никто ничего не сказал. Хлопнула дверь, взревел двигатель машины, и синий огонек вновь начал движение по карте на экране планшета. Когда он поравнялся с точкой расположения кафе, Габриель глянул в окно и увидел, как мимо в облаке снега промчался черный «мерседес». Михаил пережил возвращение из космоса; оставалось выловить из моря его спускаемый аппарат.

Возвращение в Копенгаген заняло сорок пять минут и выдалось на редкость скучным и бесцветным. Предоставив Келлеру вести машину, Габриель сосредоточил все свое недюжинное внимание на звуковом сигнале, поступающем из «мерседеса»: бархатистое урчание двигателя и монотонное постукивание, будто что-то разболталось под шасси автомобиля… Да нет же, это Михаил барабанит пальцами по подлокотнику. Значит, он на взводе.

Впрочем, из машины у подъезда гостиницы он вышел с совершенно беззаботным видом. Войдя в вестибюль, заметил в баре бразильцев и решил пропустить вместе с ними вполне заслуженный стаканчик на ночь. Потом поднялся к себе в номер, где не обнаружил ни следа тщательного профессионального обыска. Даже ноутбук лежал на месте. Включив его, Михаил отправил группе срочное мгновенное уведомление, распечатку которого Эли Лавон и показал Габриелю, когда тот вместе с Келлером вернулся на явку на улице с непроизносимым названием.

— Получилось, Габриель, — сказал Лавон. — Ты его нашел.

— Кого?

— Поля, — улыбнулся Лавон. — Павел Жиров из «Волгатек-Нефтегаза» и есть Поль.

А дальше последовала ссора, ставшая самой ожесточенной за всю историю группы. Келлер, однако, даже не догадывался о разладе в команде — так тихо все произошло. Недовольную сторону возглавил Яаков; свою простую позицию он отстаивал с жаром: Контора ввязалась в это дело лишь с одной целью — доказать, что за похищением Мадлен Хэрт стоят русские, которые намерены заполучить английскую нефть. И вот это доказательство сидит в номере гостиницы «Империал». Павел Жиров, глава службы безопасности «Волгатека» и головорез Московского центра, если таковой вообще существует. Яаков настаивал на том, чтобы немедленно захватить его, иначе гад ускользнет, только его и видели.

К несчастью для Яакова, против него выступил будущий шеф, Габриель Аллон. Габриель спокойно объяснил, почему Павел Жиров должен без помех завтра вылететь из Копенгагена: времени разрабатывать и репетировать захват нет, взять Жирова чисто не выйдет — а ведь того требуют нормативы Конторы. Захват наобум всегда рискован, а уж неподготовленный захват со взломом рискован вдвойне и может привести к катастрофе, к которой Контора не готова. Так что Павел Жиров улетит в Москву, и Штаб — если понадобится — понесет за ним чемоданы.

В общем, в десять часов следующим утром Павел Жиров — он же Поль — покинул отель «Империал» и вместе с Геннадием Лазаревым и Дмитрием Бершовым отправился на лимузине в аэропорт, где сел на частный самолет до Москвы. Йосси щелкнул их напоследок для несуществующего издания и сел на рейс до Лондона. Вечером того же дня вся группа под руководством Габриеля вновь собралась на явке в Грейсвуде. Николай Авдонин, сообщил Габриель, отправляется в город грешников на собеседование, а с ним и вся группа.

На следующий день по шифрованной линии поступил вызов. Габриель предпочел бы его проигнорировать, однако в сообщении четко говорилось: в случае неявки у него отзовут все полномочия. Дождавшись шести вечера, Габриель поехал в Лондон и тайком проник в израильское посольство через черный ход. В фойе его напряженно ожидал шеф местного отделения, украшенный боевыми шрамами карьерист Натан. Он проводил Габриеля вниз, в святая святых и поспешил убраться оттуда, словно опасался угодить под осколочный удар. В комнате было пусто, разве что на столе стоял поднос с чаем, бутербродами и венским печеньем. А еще бутылка минералки, которую Габриель запер в шкафу. Чисто по привычке — доктрина Конторы гласила: потенциальное поле битвы следует заранее очистить от всего, что могут использовать в качестве оружия против тебя.

Минут двадцать никто не появлялся, затем вошел плотно сбитый, словно рестлер, мужчина: черный костюм, словно подобранный на размер меньше, и модная белая сорочка с высоким воротником, создающая ощущение, будто у качка нет шеи. Некогда соломенные, его волосы теперь отливали сединой; качок стриг их коротко, дабы скрыть стремительно растущую лысину. Он пристально посмотрел на Габриеля сквозь узкие стекла очков, словно решая: расстрелять его сейчас или на рассвете. Затем подошел к подносу и медленно покачал головой.

— Думаешь, мои враги знают?

— Что, Узи?

— Что я не в силах устоять перед едой? Особенно, перед таким угощением. — Узи схватил с подноса печенье. — Это у меня наследственное: больше всего на свете дед обожал сливочное печенье с чашечкой кофе по-венски.

— Уж лучше такая зависимость, чем казино и бабы.

— Тебе легко говорить, — обиделся Навот. — Ты — как Шамрон, у тебя нет слабостей. Ты неподкупен. — Навот помолчал. — Безупречен.

Габриель понял, к чему клонит Навот. Шеф смотрел на печенье, словно на источник всех своих бед.

— Впрочем, одна слабость у тебя все же есть, — сказал наконец шеф. — Ты позволяешь личным чувствам влиять на принятие решений. Когда станешь шефом, от этого придется избавиться.

— На сей раз ничего личного, Узи.

Навот натянуто улыбнулся.

— То есть ты не отрицаешь, что Шамрон предлагал тебе занять мое место?

— Нет, — ответил Габриель. — Не отрицаю.

Улыбка почти сошла с губ Навота.

— А-а, еще одна твоя слабость, Габриель: ты честен. Слишком честен для шпиона.

Навот наконец присел, сложив локти на столешнице, которая, казалось, прогнулась под их тяжестью. Глядя на шефа, Габриель вспомнил отвратительный день, когда — много лет назад — они отрабатывали в паре с ним навыки бесшумного убийства. Габриель тогда потерял счет своим смертям.

— Сколько мне осталось? — спросил Навот.

— Брось, Узи. Давай не будем об этом.

— Почему?

— Ни мне, ни тебе легче не станет.

— Что, совесть ест?

— Да не то чтобы…

— Давно планировал подсидеть меня?

— Узи, ты меня знаешь.

— Думал, что знаю.

Отодвинув от себя поднос с угощением, Навот огляделся.

— Что им, трудно было минералку принести?

— Я спрятал ее в шкаф.

— Зачем?

— Чтобы ты меня ею не огрел.

Навот стиснул руку Габриелю, и та почти сразу же онемела.

— Принеси воды, — велел шеф. — Хоть в этом уважь.

Габриель сходил за минералкой. Когда он вернулся, гнев Навота самую малость угас. Шеф израильской разведки пальцами сорвал с бутылки крышку и налил себе немного пузырящейся жидкости в прозрачную пластиковую кружку. Габриелю даже не предложил.

— За что мне это? — задал он риторический вопрос. — Я был хорошим, чертовски хорошим главой Конторы. С честью выполнял обязанности и спасал страну от крупных международных конфликтов. Мог ли я прикрыть иранскую ядерную программу? Нет, не мог. Но я ведь не позволил втянуть нас в катастрофическую войну. Это первейшая задача главы разведки — не позволять премьер-министру кипятиться и втягивать страну в ненужные ссоры. Вот сядешь на мое место и сам все поймешь.

Габриель не ответил, и Навот медленно выпил минералку — будто это были последние капли воды на планете. В одном он оказался прав: он был хорошим главой разведки. Вот только все победы Конторе под его руководством принес Габриель.

— Очень скоро ты поймешь еще кое-что, — продолжил Навот. — Трудно руководить разведкой, когда у тебя над душой стоит человек вроде Шамрона.

— Это его служба. Ари создал ее с нуля и придал нынешний вид.

— Наш старик всего лишь старик. Мир сильно изменился с тех пор, как Шамрон перестал быть шефом.

— Ты ведь сам себе не веришь, Узи.

— Прости, Габриель, но в данный момент я не испытываю сильной симпатии к Шамрону. К тебе тоже, если уж на то пошло.

Навот насупился и замолчал. Натан заглянул в комнату через звуконепроницаемые прозрачные стены и, увидев, как эти двое злобно смотрят друг на друга, ретировался в бункер.

— Так сколько мне осталось? — повторил Навот.

— Узи…

— Мне дадут закончить срок?

— Разумеется.

— Не говори так, будто это и дураку известно, Габриель. С моего места ни черта еще не понятно.

— Ты был отличным шефом, Узи. Лучшим после Шамрона.

— И какова награда? Меня уходят на пенсию, потому что на бульваре Царя Саула не может быть одновременно двух шефов — бывшего и нынешнего.

— Почему?

— Это беспрецедентно.

— У нас вообще все беспрецедентно.

— Прости, Габриель, но мне ваши подачки не нужны.

— Не выкалывай себе глаз, Узи, лишь бы у тещи был зять кривой.

— Говоришь, как моя мать.

— Как она, кстати?

— По-разному.

— Могу я помочь?

— Повидай ее, как вернешься домой. Ты всегда ей нравился, Габриель. Ты всем нравишься.

Навот съел еще одно печенье. Потом третье.

— По моим подсчетам, — сказал он, стряхивая крошки с плотных пальцев, — мой срок истекает через год и два месяца, а значит, пока я решаю: отправишь ты группу наших лучших людей в самый опасный город на планете или нет.

— Ты сам наделил меня полномочиями.

— Под дулом пистолета…

— …которого никто еще не убирал.

— Понимаю, и потому не ставлю крест на твоем маленьком гамбите. Я лишь прошу сделать глубокий вдох и хорошенько подумать.

Не дождавшись ответа, Навот подался к Габриелю через стол и заглянул ему прямо в глаза. Смотрел он без капли гнева.

— Помнишь, чем обернулась прошлая вылазка в Москву? Или ты подавил в себе эти воспоминания?

— Я все прекрасно помню, Узи.

— Как и я, — отстраненно сказал Навот. — Это был худший день в моей жизни.

— И в моей.

Искренне удивленный, Навот сощурился.

— Тогда, ради всего святого, скажи: зачем возвращаться в Москву?

Габриель не ответил.

Навот снял очки и помассировал натертую переносицу. Эти очки — как и прочие аксессуары и предметы одежды — выбрала для него требовательная супруга Белла. Она и сама недолго проработала в Конторе, в сирийском отделении. Ей нравился статус жены шефа, и Габриель давно подозревал, что ее влияние на мужа распространяется куда дальше гардероба.

— Все кончено, — произнес наконец Навот. — Ты победил его. Уничтожил.

— Кого?

— Ивана.

— Иван тут вообще ни при чем.

— Еще как при чем. Если ты этого не видишь, то не имеешь права руководить операцией.

— Ну так отзови мои полномочия.

— Хотелось бы, но тогда я развяжу войну, в которой мне не победить. — Надев очки, Навот мельком улыбнулся. — Это тебе тоже предстоит усвоить, Габриель. Шефу надо осторожно выбирать, с кем биться.

— Это я уже умею.

— Ну, и раз уж тебе еще год с лишним ходить подо мной, может, расскажешь вкратце, что у тебя за план?

— Я отведу Павла Жирова в сторонку, и мы поболтаем. Он расскажет, зачем похитил и убил невинную девушку. Подтвердит, что «Волгатек» — всего лишь прикрытие для КГБ. А потом, Узи, я поджарю их всех до хрустящей корочки. Докажу всему цивилизованному миру, что нынешние кремлевские обитатели ничуть не лучше своих предшественников.

— Открою тебе небольшой секрет, Габриель: цивилизованный мир давно знает об этом, и ему плевать сто раз. Более того, он так разбит и боится за свое будущее, что вот-вот позволит муллам реализовать мечты о ядерном оружии.

Габриель ничего не сказал, и Навот, сдаваясь, тяжело вздохнул.

— Признание? Тебе нужно признание?

— На камеру, — добавил Габриель. — Точно такое, какое Жиров заставил сделать Мадлен перед тем, как убить ее.

— А если он не расколется?

— Все колются, Узи.

— Как насчет Келлера?

— Он едет со мной.

— Он профессиональный убийца, который однажды чуть не пришил тебя.

— Кто прошлое помянет… И потом, лишние мускулы мне не помешают.

— Что еще тебе не помешает?

— Паспорта, визы, билеты, явки… все, как обычно, Узи. Пусть наше московское отделение возьмет Павла Жирова под круглосуточное наблюдение. Прямо сейчас.

— Это все?

— Нет. Еще мне понадобишься ты.

Навот не нашелся что сказать.

— Я не сам в это дело ввязался, — напомнил Габриель.

— Знаю, только от этого ничуть не легче.

На явку Габриель вернулся около полуночи. Когда он вошел в комнату, которую делил с Кьярой, то застал супругу сидящей на кровати. Рядом на столике дымилась кружка травяного чая. На коленях у Кьяры лежала стопка глянцевых журналов. Волосы супруга кое-как собрала в узел на затылке, оставив множество выбившихся прядей. На носу у нее поблескивали новые стильные очки для чтения. У Кьяры имелся пунктик по поводу очков, и Габриель, к стыду своему, радовался тому, что у супруги слабое зрение, — пройдет время, и она перестанет производить впечатление его дочери.

— Как прошло? — не поднимая головы, спросила Кьяра.

— Отдых, процедуры — и может быть, левая рука восстановится.

— Все так плохо?

— Он зол, и я его не виню.

Сняв куртку, Габриель бросил ее на спинку стула. Кьяра укоризненно закатила глаза, потом послюнявила кончик пальца и перевернула страницу журнала.

— Переживет как-нибудь, — сказала она.

— Узи так просто обиды не забывает, Кьяра. А все вы с Шамроном, без меня меня женили.

— Ошибаешься, дорогой.

— Да?

— Пока ты во Франции искал Мадлен, Шамрон пришел ко мне и сказал, что хочет надавить на тебя последний раз, попробовать уломать. Просил моего благословения.

— Как мило с его стороны.

— Не злись, Габриель. Ему это очень нужно. — Кьяра помолчала немного. — И мне тоже.

— Тебе? — удивленно переспросил Габриель. — Ты хоть представляешь, что начнется после того, как я дам присягу?

— Мы делим комнату в доме, где живет еще восемь человек. Среди них — тот, кто однажды пытался тебя убить. Думаю, как-нибудь справимся.

Габриель подошел к кровати и перебрал лежащие на ней журналы: все женские и один — для беременных. Габриель потряс им перед носом у Кьяры.

— Ничего не хочешь сказать?

Супруга молча выхватила у него из руки журнал. Габриель присмотрелся к ней, взявшись за подбородок и склонив голову набок.

— Не смотри на меня так, — велела жена.

— Как это — так?

— Как на картину.

— Непроизвольно получилось.

Кьяра улыбнулась и спросила:

— О чем думаешь?

— Неплохо бы нам оказаться наедине, в другом месте — не на явке, в окружении еще восьми человек…

— …среди которых тот, кто однажды пытался убить тебя, — напомнила Кьяра. — Нет, о чем ты на самом деле подумал?

— Почему ты не отговариваешь меня ехать в Москву?

— Сама удивляюсь.

— Так почему?

— Наверное, потому, что несчастную девушку заперли в багажнике машины и взорвали.

— Еще причины есть?

— Нет, — ответила Кьяра. — Если спросишь, собираюсь ли я вместе со всеми, ответ будет тот же. Боюсь, что не справлюсь. Могу оступиться.

Не говоря больше ни слова, Габриель лег на кровать и положил голову ей на живот.

— Раздеваться не будешь? — спросила жена.

— Я слишком устал.

— Можно я еще почитаю?

— Все, что захочешь.

Габриель закрыл глаза. Тихий шелест журнальных страниц убаюкивал.

— Не спишь? — неожиданно спросила Кьяра.

— Нет, — пробормотал Габриель.

— Она знала, что все закончится в Москве?

— Кто?

— Та старуха с Корсики. Она знала?

— Да, думаю, знала.

— Она предупредила, чтобы ты не ездил туда?

— Нет, — солгал Габриель, ощутив укол совести — будто в груди провернули нож. — Она сказала, что мне ничего не грозит.

— Больше ничего она не видела?

— Дитя. Она видела дитя.

— Чье? — спросила Кьяра, но Габриель не ответил. Он бежал к женщине через бесконечное заснеженное поле. Женщина умирала в огне, а на снегу алела кровь.

Следующим утром, в двадцать минут восьмого, когда над голыми деревьями Нобби-Коупс занимался серый декабрьский рассвет, на грейсвудскую явку нагрянул Узи Навот. Сначала он наткнулся на Кристофера Келлера — тот гнался за шариком для пинг-понга, пропустив подачу Яакова. Счет к тому времени был восемь-пять; Яаков вел, Келлер наступал ему на пятки.

— Вы кто такой? — спросил Келлер неулыбчивого качка в прихожей.

— Не твое дело, — ответил Навот.

— Странное имя. Еврейское, поди?

Навот нахмурился.

— А ты, должно быть, Келлер.

— Должно быть, он.

— Где Габриель?

— Уехал с Кьярой в Гилфорд.

— Зачем?

— Рыба в пруду закончилась.

— Кто здесь главный?

— Постояльцы.

Навот улыбнулся.

— Больше нет.

С неожиданным прибытием Навота вся группа перешла на военное положение. Биться — как всегда, без объявления — предстояло с врагом куда более сильным и многочисленным, на чужой территории. Контора считалась одной из лучших спецслужб во всем мире, однако не была ровней братству щита и меча. Разведслужба Российской Федерации соблюдала гордые и страшные традиции: более семидесяти лет КГБ беспощадно защищал советский коммунизм от врагов реальных и надуманных, действуя как авангард компартии за рубежом, вербуя и всюду внедряя своих шпионов. Властью комитет обладал неограниченной, являясь, по сути, государством внутри государства. Теперь же, с распадом СССР, он и стал самим государством. А «Волгатек» добывал для него нефть.

Именно эту связь — связь СВР с «Волгатеком» — не уставал подчеркивать Габриель с тех пор, как группа приступила к работе. Нефтедобывающая компания и российская разведка, говорил он, это одно и то же. То есть Михаил попадет в руки врага, едва его самолет покинет аэропорт Лондона. Легенды хватило обмануть Геннадия Лазарева, однако в допросной на Лубянке долго этот фасад не продержится. Как и сам Михаил, если уж на то пошло. Лубянка, напоминал Габриель, это место, где погибают агенты и операции. Лубянка — это конец.

Большую часть времени, однако, мысли Габриеля были сосредоточены на Павле Жирове, шефе волгатековской службы безопасности, авторе и исполнителе зловещего плана по краже у Великобритании североморской нефти. Спустя сутки после того, как Навот прибыл на явку, московское отделение Конторы определило: Жиров обосновался в укрепленном жилом доме на Воробьевых горах. Его график точно соответствовал имиджу человека, живущего двойной жизнью: день Жиров проводил в вычурном штабе «Волгатека» на Тверской, а вечер — в Московском центре, посреди леса в Ясенево. Наблюдатели несколько раз сфотографировали Жирова, когда тот разъезжал на лимузине «мерседес». Правда, ни на одном фото не было видно его лица. Габриель невольно восхитился профессионализмом русского шпиона. Он показал себя достойным противником, похитив Мадлен Хэрт и подставив марсельских бандитов. Чтобы похитить его с улицы, понадобятся агенты соответствующего уровня.

— Есть два принципиальных отличия, — заметил Эли Лавон. — Москва — не Корсика, и Павел Жиров не разъезжает на мопеде по безлюдным тропинкам в одном только сарафане.

— Значит, подсадим Михаила в машину к Жирову, — ответил Габриель. — С заряженным пистолетом, разумеется.

— Как ты намерен это сделать?

— А вот так.

Габриель присел за один из компьютеров и нашел в архиве запись последних слов Геннадия Лазарева, обращенных к Михаилу:

Нажав «стоп», Габриель взглянул на Лавона.

— Могу ошибаться, — произнес он, — но возвращение Николаса Эйвдона на историческую родину пройдет не совсем гладко.

— То есть? Будут проблемы?

— Такие, которые сможет решить только Павел.

— А когда Михаил сядет к нему в машину…

— …то предоставит Павлу простой выбор.

— Либо пойти с ним добровольно, либо забрызгать собственными мозгами салон чудесного лимузина?

— Вроде того.

— А как же золотое правило Шамрона?

— Какое именно?

— Такое, в котором говорится об угрозах оружием.

— Есть одно маленькое исключение, когда дело касается головореза вроде Павла.

Лавон задумался ненадолго.

— Остается водитель, — сказал он. — Если его не прихватить с собой, на наш след выйдут эфэсбэшники и полиция.

— Да, Эли, я все понимаю.

— Где думаешь провести допрос?

— Здесь, — ответил Габриель и вызвал на экран монитора картинку.

— Мило, — сказал Лавон. — Чья это собственность?

— Одного русского бизнесмена, который не смог больше жить в России.

— И где он теперь обретается?

— Недалеко от Шамрона.

Габриель убрал картинку с экрана.

— Осталась последняя деталь, — произнес Лавон.

— Как вызволить Михаила из России?

Лавон кивнул.

— Ему придется уехать под другим именем. Николаса Эйвдона не выпустят.

— Желательно ему пройти как можно меньше российских инстанций.

— Что предлагаешь?

— Тот же путь, каким Шамрон вывез Эйхманна из Аргентины.

— «Эль Аль»?

Габриель кивнул.

— Ах ты шалунишка, — сказал Лавон.

— Да, — улыбнулся в ответ Габриель. — И это я только вхожу во вкус.

Навот одобрил план Габриеля сразу же, то есть оставалось пять дней до того, как Михаил ответит на предложение Лазарева и отправится в Москву. Пять дней на то, чтобы проработать тысячи крупных и мелких деталей — или, как выразился Лавон, определить, закончится ли эта поездка Михаила в Москву лучше предыдущей. Паспорта, визы, новые имена и легенды, дорожные приготовления, жилье — все предстояло организовать в режиме аврала. А ведь оставались еще укрытия, запасные планы и планы на случай, если не сработают запасные планы. Задача усложнялась еще и тем, что Габриель не мог заранее определить, где и когда они будут брать Жирова. Действовать предстояло в городе, который никогда — за всю свою долгую кровавую историю — особо не жаловал вольнодумцев.

Габриель выжимал из подопечных все соки, а стоило ему отвернуться, как Навот дожимал последние капли. Напряженности между этими двумя никто не замечал, будто один из них не готовился занять место другого, тогда как последнего уже гнали на выход. Кое-кто даже решил, что стал свидетелем нового тандема, который продлится еще долго после того, как Габриель по праву займет место шефа. Яаков, однако, самый большой пессимист в группе, заметил:

— Это все равно как если бы новая жена позволила старой и дальше жить в доме.

Впрочем, Эли Лавон не разделял его уверенности. Если кто и мог сохранить за своим предшественником какие-то полномочия, так это Габриель. Если уж он помирился с Келлером, то и с Навотом поладит.

Стоило в комнату войти Кьяре, как все разговоры о будущем Габриелевой карьеры тут же смолкали. Кьяра пыталась работать наряду с остальными, однако бесконечные разговоры о России удручали ее. Она выжила-то лишь благодаря самоотверженности коллег. Теперь, когда они работали наперегонки со временем, Кьяра взяла на себя обязанности няньки, заботилась о них и, несмотря на царящее в доме напряжение, пыталась поддерживать семейную атмосферу. Каждый вечер, когда группа собиралась за общим столом, они — по настоянию Кьяры — обсуждали что угодно, только не предстоящую операцию: прочтенные книги, просмотренные фильмы, будущее их многострадальной страны. Потом, спустя час, Габриель и Навот беспокойно вставали из-за стола, и работа возобновлялась. Кьяра с удовольствием мыла посуду: стоя у мойки, она тихонько напевала себе под нос, лишь бы не слышать разговоров в соседней комнате. Потом признавалась Габриелю, что при одном упоминании любого русского слова ее чрево гулко отзывалось болью.

Тем временем главный герой операции оставался в блаженном неведении относительно усилий группы. По крайней мере, так казалось всем, кто видел Николаса Эйвдона после его возвращения в Лондон. Он более не скрывал радостного предвкушения, какое испытывает тот, кто вскоре отправится в места, о которых другие могут только мечтать. Орлов совсем растаял и протеже воспринимал как сына, с каждым днем он будто все больше зависел от Николаса. В его лексиконе появилось местоимение «мы», оно проскальзывало в речи олигарха всякий раз, как он заговаривал о своем бизнесе. Изменения не остались незамеченными в Сити. Своих работников Орлов предупредил, что большую часть января проведет в укромном местечке на Карибских островах.

— Хочу основательно отдохнуть, — сказал он. — Теперь у меня есть Николас, и я спокойно могу отправиться в отпуск.

В финансовых кругах тут же распространился слух, будто в отсутствие Орлова за ВОИ приглядывает Николас Эйвдон. Поклонники неделями ждали очереди, чтобы только припасть к его ногам. Однако стоило Эйвдону получить звонок от Джонатана Олбрайта из некой компании под названием «Маркхэм кэпитал эдвайзерс», как он без раздумий согласился на встречу. Рандеву состоялось в кабинете с видом на Ганновер-сквер, однако тема разговора не имела ничего общего с бизнесом и инвестициями. После Эйвдон позвонил в Москву и остался доволен итогами трехминутной беседы. Он проводил мистера Олбрайта к лифту с видом человека, который принял самое верное в жизни решение.

— Я передам Виктору, — сказал он так, чтобы слышали все поблизости. — По-моему, все идет замечательно.

Той же ночью к дому Михаила в Мэйда-Вейл подъехал автомобиль. В человеке, который вылез из салона, Грэм Сеймур опознал курьера лондонской резидентуры СВР, этого шпионского муравейника. Курьер забрал у Михаила паспорт на имя Николаса Эйвдона и отвез документ в российское посольство. Когда он через час вернулся, в паспорте стояла наспех открытая российская виза. Между страниц был вложен билет на завтрашний десятичасовой рейс до Москвы — из Хитроу, самолетом «Бритиш Эйрвейз».

Спрятав паспорт и билет в портфель, Михаил позвонил Орлову домой, на Чейни-Уок, и сказал, что берет несколько дней отгулов.

— Прости, Виктор, — сказал он, — я выжат как лимон. Прошу, только без звонков и писем. Я исчезну для системы.

— Надолго?

— До среды — четверга самое меньшее.

— Бери уж сразу неделю.

— Уверен?

— Обещаю не напортачить, пока тебя нет.

— Спасибо, Виктор. Ты просто душка.

Михаил честно пытался уснуть — не получилось. Ему никогда не удавалось поспать в ночь перед операцией. Поэтому в четыре утра он встал с кровати и надел личину Николаса Эйвдона, то есть Николая Авдонина. В шесть его забрали и отвезли на машине в Хитроу. Там он без проблем прошел все проверки, тогда как за ним приглядывали Кристофер Келлер и Дина Сарид. Проходя на посадку, Михаил заметил едва узнаваемого Габриеля — тот с непомерным интересом читал выпуск «Экономиста». Михаил прошел мимо, даже не взглянув на руководителя группы, а тот прождал до самого последнего момента — и лишь потом сломя голову бросился на посадку, в салон первого класса. Оказавшись в воздухе, самолет пролетел ровно над городком Бейзилдон и в половине одиннадцатого оказался в международном воздушном пространстве. Михаил барабанил пальцами по центральной консоли. Теперь он в руках врага — как и будущий шеф Конторы.

В Шереметьево Михаил спустился по трапу самолета. Полминуты спустя самолет покинул и Габриель. У паспортного контроля он заметил мужчину в пошитом на заказ костюме, а рядом с ним — худощавого пограничника в поношенной форме. Мужчина в костюме дважды сверился с фотографией и, подойдя к Михаилу, сказал ему что-то по-русски. Михаил улыбнулся, пожал мужчине руку и вместе с ним ушел через дверь без таблички. Габриель в одиночестве предъявил паспорт неулыбчивой пограничнице; та неприятно долго сравнивала лицо Габриеля с фотографией в паспорте, потом с силой поставила печать и махнула рукой: проходите, мол. Добро пожаловать в Россию, подумал Габриель, входя в зал прибытия. Хорошо было вернуться сюда.

Снаружи, стоило вдохнуть вонь сигаретного дыма и выхлопных газов, у Габриеля закружилась голова. Над аэропортом нависло тяжелое безоблачное небо вечерней Москвы; морозный воздух царапал горло. Глянув налево, Габриель заметил, как Михаил вместе с волгатековским сопровождающим садятся в уютный теплый салон поджидавшего их «мерседеса». Холод от асфальта просачивался сквозь тонкие подошвы лоферов, и когда Габриель садился в такси, челюсти свело так, что он едва мог говорить. Водитель спросил, куда ехать, и Габриель с трудом выговорил: «В отель «Метрополь», что прозвучало как «вопль не тролль».

Покинув зону аэропорта, водитель выехал на Ленинградское шоссе и начал долгий неспешный путь к центру Москвы. Было семь вечера, самый час пик, местный кошмар. Водитель попытался разговорить Габриеля, однако его английский был еще непроходимее пробки. Время от времени Габриель многозначительно и согласно мычал, а сам глядел в окно, рассматривая город.

Наконец они пересекли Садовое кольцо и оказались на Тверской улице, московской версии Мэдисон-авеню. По отлогому спуску такси миновало сверкающий огнями новый штаб «Волгатека», выехало к красным стенам Московского Кремля, где улица вылилась в восьмиполосный Охотный Ряд. Свернув налево, такси промчалось мимо здания Госдумы, старого Дома Союзов и Большого театра. Габриель ничего этого не заметил; его взгляд был прикован к залитой светом желтой крепости, восседающей на верхушке Лубянской площади.

— КГБ, — сказал водитель, указав на нее.

— КГБ больше нет, — отстраненно ответил Габриель. — КГБ давно в прошлом.

Водитель пробормотал что-то себе под нос и свернул к подъезду «Метрополя». Внутренний декор тщательным образом восстановили, приведя его в соответствие с изначальным видом. Молодая дама за стойкой на ресепшене встретила Габриеля вежливой улыбкой, поинтересовалась о цели его поездки и вручила регистрационную форму. Габриель наскоро заполнил бумажку от имени Джонатана Олбрайта из «Маркхэм кэпитал эдвайзерс» и получил ключ от номера. Носильщик предложил помочь с багажом и явно испытал облегчение, когда Габриель отказался. На чай за беспокойство пареньку, впрочем, перепало. Причем столько, что сразу стало понятно: курса местной валюты гость не знает.

Номер Габриелю достался на четвертом этаже, с видом на Театральный проезд. Комнату скорее всего нашпиговали «жучками», поэтому Габриель даже не стал ее обыскивать. Только позвонил двум подложным клиентам и принялся разбирать гору почты, что скопилась в электронном ящике за время перелета. Было среди писем предупреждение от нью-йоркского юриста о том, что сомнительные инвестиции сулят неприятности с налоговой службой. Прислал его Эли Лавон, засевший в номере чуть дальше по коридору, и подлинную суть письма раскрыла запароленная шифровальная программа. Похоже, Геннадий Лазарев повел нового работника пить и есть в бар-салон «О2 лаундж» при отеле «Ритц-Карлтон». К ним присоединились Дмитрий Бершов, Павел Жиров и четыре русские цыпочки. К письму Лавон прикрепил фотографии — спасибо Йосси и Дине, устроившимся в кабинке на противоположном конце бара.

Габриель повторно ввел пароль, и программа вернула письму первоначальный замаскированный вид. Затем надел наушник и подключился к передаче с «жучка» в сотовом Михаила: звенели бокалы, смеялись и щебетали русские красавицы (даже не зная языка, Габриель раскусил бессодержательность их разговора). Потом Геннадий Лазарев пробормотал на ухо Михаилу: «Поберегите силы этим вечером. У нас обширная программа на завтра».

В баре просидели до одиннадцати вечера, потом Михаил удалился к себе в номер в компании чудовищной головной боли. Несмотря на предупреждение Лазарева, этой ночью он не сомкнул глаз: в голове у него, словно подборка документальных кадров о величайших катастрофах эпохи, проносились воспоминания о прошлых операциях. Хотелось двигаться, но Михаил знал: нельзя. В номере наверняка установили камеры наблюдения. Так он и лежал на кровати, завернувшись во влажные простыни, неподвижно, словно труп, пока наконец — слава богу — не прозвенел в семь утра будильник.

Минуту спустя принесли кофе, и Михаил выпил его, просматривая деловые новости из Лондона. Потом спустился в фитнес-зал и выложился на тренажерах так, что сильно впечатлил наблюдавшего за ним работника российских спецслужб. Вернувшись в номер, принял ледяной душ, чтобы хоть немного оживить утомленное тело. Потом надел самый лучший костюм из своего гардероба: серый, в узкую белую полосочку (тот, что выбрала Дина в фирменном магазине «Энтони Синклер»[13] на Сэвил-Роу[14]). Саму Дину Михаил встретил в утренней столовой: она и Кристофер Келлер глядели друг другу в глаза так, словно познали тайну вечного счастья. Через несколько столиков от них Йосси ругался с официантом:

— Я просил яйца всмятку, а эти — хоть из стакана пей.

Впрочем, силы он тратил впустую.

Ровно в девять утра, прочитав утренние газеты и завершив по электронной почте кое-какие дела в Лондоне, Михаил вышел в ультрасовременный вестибюль «Ритца». Там его дожидался волгатековец, забравший его вчера в Шереметьево. Улыбка провожатого обладала привлекательностью разбитого окна.

— Выспались, мистер Эйвдон?

— Спал как младенец, — искренне соврал Михаил.

— Офис тут неподалеку. Надеюсь, вы не против пешей прогулки?

— А мы ее переживем?

— Шансы есть, однако в это время года Москва гарантий не дает.

Сказав это, провожатый вывел Михаила на Тверскую. Поднимаясь вверх по улице, сгибаясь под сильным встречным ветром, Михаил разглядел в паре шагов позади себя комок шерсти и меха, а точнее Эли Лавона. Комок проводил Михаила до самого подъезда штаб-квартиры «Волгатека», будто напоминая: ты не один, — и пошел дальше, навстречу яркому московскому солнцу на утреннем горизонте.

Если у кого-то и были сомнения относительно подлинной миссии «Волгатека», они развеивались, стоило взглянуть на металлическую скульптуру в вестибюле московской штаб-квартиры компании: планета Земля, в центре которой располагалась непомерно раздутая Россия, качающая живительную нефть во все четыре стороны. Под ней, будто миниатюрный улыбающийся атлант в пошитом на заказ итальянском костюме, стоял Геннадий Лазарев.

— Добро пожаловать в ваш новый дом, — сказал он, пожимая Михаилу руку. — Или стоило сказать просто: домой?

— Давайте потихоньку, Геннадий.

Лазарев сильнее сжал Михаилу руку, как бы давая понять: темп событиям здесь задает он. Потом отвел Михаила к служебному лифту, который ракетой взмыл на самый верхний этаж. В фойе висел баннер «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, НИКОЛАЙ!». Лазарев довольно взглянул на приветственную надпись, словно вложил немало творческой энергии в ее создание. Затем проводил Михаила в просторный кабинет с видом на Кремль. В придачу к рабочему месту шла опасно привлекательная секретарша по имени Нина.

— Ну, что скажете? — порывисто спросил Лазарев.

— Мило.

— Идемте. — Лазарев взял Михаила под локоть. — Всем не терпится с вами познакомиться.

Говоря «всем», Лазарев нисколько не преувеличивал. В течение следующих двух с половиной часов Михаил пожал руки всем работникам компании (и нескольким посторонним, для верности). Там была дюжина президентов всех мастей, а еще похожий на труп мужчина по фамилии Ментов — этот занимался неким анализом рисков. Михаил даже не стал притворяться, будто понял, в чем эта деятельность заключается. Далее его представили научному отделу: геологам, занятым поисками новых месторождений нефти и газа по всему миру, инженерам, разрабатывающим новые способы добычи ископаемого топлива. Потом Михаил спустился на нижние этажи, где познакомился с мелкой сошкой — молодыми делопроизводителями, мечтающими однажды оказаться на его месте, ходячими мертвецами, цепляющимися за свои столы и красные кофейные кружки с символикой «Волгатека». Михаил невольно задумался, какая отставка ждет работника кэгэбэшной компании. Наверное, ему полагаются золотые часы и пенсия… хотя вряд ли.

Наконец он вернулся на верхний этаж, в кабинет-атриум Лазарева, где глава компании разродился длиннющей речью о том, каким он видит будущее «Волгатека» и какая роль в его планах отводится Михаилу. Для начала его поставят шефом «Волгатек Ю-Кей», дочерней компании, управляющей североморским проектом. Когда забьет нефтяной фонтан, Михаилу дадут больше полномочий; главным образом работать ему предстоит в Западной Европе и Северной Америке.

— Этого хватит, чтобы вас заинтересовать? — спросил Лазарев.

— Возможно.

— Как вас окончательно убедить перебежать от Виктора ко мне?

— Деньги, Геннадий. Хочу много денег.

— Уверяю вас, Николай, деньги — не вопрос.

— Тогда считайте, что полностью завладели моим вниманием.

Лазарев открыл кожаную папку, из которой извлек один-единственный лист бумаги.

— В качестве компенсации вы получите квартиру в Абердине и в Москве, — начал он. — Само собой, перемещаться по миру будете на частном самолете. В вашем распоряжении окажется корпоративная вилла на юге Франции. Плюс к основной зарплате вам будут выплачивать премии и поощрения, дабы итоговая сумма достигла примерно вот такой величины.

Лазарев положил лист перед Михаилом и указал на цифру в самом низу страницы. Михаил взглянул на нее, почесал бритую голову и нахмурился.

— Ну? — поторопил его Лазарев.

— Холодно, очень холодно.

Лазарев улыбнулся.

— Я предвидел такой ответ, — сказал он и снова полез в папку, — и потому взял на себя смелость подготовить альтернативное предложение. — Положив второй лист бумаги перед Михаилом, он спросил: — Ну как? Уже лучше?

— Теплее, — улыбнулся в ответ Михаил. — Намного теплее.

К четырем часам они набросали примерный текст договора. Лазарев составил предварительное соглашение на одну страницу, заказал кабинет-библиотеку в «Кафе Пушкинъ» — отпраздновать — и отправил Михаила назад в «Ритц», чтобы тот мог отдохнуть пару часиков. Михаил пошел в отель пешком; тенью за ним, по противоположной стороне улицы, следовал Габриель, подняв воротник пальто и надвинув на глаза кепку. Проследив, как Михаил вошел в гостиницу, Габриель пошел дальше по Тверской. На Манежной площади двойник Ленина призывал обалдевших японских туристов раскулачить хозяев, отнять у них заводы и фабрики.

Через Воскресенские ворота Габриель прошел на Красную площадь.

На город опускалась ночь, и ветер, видимо, решил не дать москвичам мирно приступить к вечерним делам. Ссутулившись, Габриель быстро шел вдоль северной стены Кремля — ни дать ни взять усталый москвич, — мимо застывших истуканами часовых при Мавзолее. Впереди, омытый белым светом, стоял похожий на пряничный домик собор Василия Блаженного. Габриель взглянул на куранты Спасской башни и двинулся дальше, к могиле Сталина, загубившего при жизни миллионы людей. Чуть погодя к Габриелю присоединился Эли Лавон.

— Что скажешь? — спросил по-немецки Габриель.

— Его стоило зарыть где-нибудь посреди поля, в безымянной могиле, — ответил Лавон. — Однако это лишь мое мнение.

— «Хвоста» нет?

— Так-то вроде нет, но мы же в Москве, не забывай.

Не говоря ни слова, Габриель свернул в сторону и пошел через площадь ко входу в ГУМ. До распада СССР это было единственное место в стране, где человек мог гарантированно купить себе зимнее пальто или пару туфель. Теперь оно превратилось в торговый центр западного образца, набитый всякими безделушками, какие только может предложить обществу капитализм. Стеклянный потолок вибрировал от царящего в помещении гула. Шагая рядом с Габриелем, Лавон пялился в дисплей коммуникатора. Это было очень даже по-русски, сегодня-то.

— Секретарь Геннадия Лазарева отправил е-мейл вышестоящему руководству, насчет ужина в «Кафе Пушкинъ», — сообщил Лавон. — Павел Жиров — в числе приглашенных.

— Я так и не услышал его голоса сегодня, когда Михаил заглядывал в гнездо «Волгатека».

— Просто Жирова там не было, — ответил Лавон, не отрывая взгляда от «блэкберри». — Из дома на Воробьевых горах он отправился прямиком в Ясенево.

— Почему сегодня? Почему он не встретил новичка в офисе?

— Может, у него нашлись срочные дела?

— Например?

— Ну, готовится еще кого-то похитить?

— Это-то меня и беспокоит.

Габриель остановился у витрины ювелирного салона и взглянул на ряд сверкающих швейцарских часов.

— Только не говори, что у тебя поджилки трясутся, — сказал Лавон.

— Мы в Москве, на дворе декабрь — у меня все трясется.

— Что будешь делать?

— Пусть администрация отеля окажет Николасу Эйвдону особые услуги немного раньше запланированного.

— В «Кафе Пушкинъ» на такие услуги косо смотрят.

— Уважающий себя человек в «Пушкинъ» без оружия не суется.

— Рискованно.

— Без оружия еще рискованней.

— Почему бы не пропустить ужин и сразу перейти к десерту?

— С удовольствием, — сказал Габриель, — но пробки в час пик не позволят. Придется ждать до десяти вечера, иначе из города Жирова так и не вывезем. Застрянем.

— В лучшем случае.

— Сделай заявку, Эли.

Лавон набрал короткое сообщение на коммуникаторе и отправил его по назначению, а после вывел Габриеля наружу, на Ильинку. Снова задул ветер, температура резко упала. У Габриеля вовсю слезились глаза, когда они с Лавоном шли мимо похожих на пасхальные яйца фасадов имперских построек. В наушнике он слышал, как Николас Эйвдон мурлычет себе под нос, принимая ванну в номере.

— Следите за ним неотрывно и докладывайте мне, — сказал Габриель. — Мы едем с ним в кафе, сидим в кафе и после провожаем в отель. Тут-то и начнется веселье.

— Только если Павел согласится прийти Михаилу на помощь.

— Он главный безопасник «Волгатека». Если новый менеджер решит, что ему грозит опасность, Павел примчится как миленький, а уж мы заставим его об этом пожалеть.

— Мне было бы гораздо спокойней, если бы мы вывезли его в другую страну.

— Куда, Эли? В Украину? Беларусь? Или нет, как насчет Казахстана?

— Вообще-то, я думал о Монголии.

— Там скверно кормят.

— Отвратительно, — согласился Лавон, — но там хотя бы не Россия.

В конце улицы они свернули налево и стали подниматься вверх по улице Лубянке.

— Думаешь, до нас этим никто прежде не занимался? — спросил Лавон.

— Этим — это чем?

— Похищением кэгэбэшника в пределах России.

— КГБ больше нет, Эли. КГБ остался в прошлом.

— Никуда он не делся, просто называется теперь ФСБ. И сидит вон в том здании, прямо по курсу. Комитетчики здорово огорчатся, обнаружив, что один из их братьев пропал.

— Возьмем его чисто — они даже рыпнуться не успеют.

— Если возьмем его чисто, — поправил Габриеля Лавон.

Габриель не ответил.

— Сделай одолжение, Габриель: если шанса сегодня не представится, то не рвись в бой. — Помолчав, Лавон добавил: — Не хотелось бы упустить возможность поработать на такого шефа, как ты.

На вершине холма Лавон остановился и взглянул на огромную желтую крепость по ту сторону площади.

— Как думаешь, зачем они ее сохранили? — на полном серьезе спросил он. — Почему не снесли и не поставили памятник жертвам репрессий?

— По той же причине, по которой кости Сталина все еще в могиле у Кремлевской стены.

Выдержав небольшую паузу, Лавон произнес:

— Я это место ненавижу и в то же время горячо люблю. Может, я дурак?

— Не исключено, — ответил Габриель. — Однако это лишь мое мнение.

— И все же было бы лучше вывезти Жирова из России.

— Я бы тоже не прочь, Эли. Однако не выйдет.

— А до Монголии далеко?

— На машине пилить и пилить. К тому же там кормят скверно.

Пять минут спустя, когда Габриель вошел в перегретый вестибюль «Метрополя», Йосси Гавиш покинул свой номер на четвертом этаже «Ритц-Карлтона», одетый, как банкир, — в серый костюм и серебристый галстук. В левой руке он сжимал золотую плашку с именем «АЛЕКСАНДР» — личину студента исторического факультета Йосси выбрал себе сам, — а в правой нес глянцевый подарочный пакет с логотипом отеля. Бумажный пакет был тяжелее, чем выглядел со стороны: все потому, что Йосси положил в него девятимиллиметровый «макаров», приобретенный на местном черном рынке агентами Конторы. Три дня пистолет дожидался своего часа под матрасом кровати в номере. Само собой, Йосси торопился избавиться от оружия.

Убедившись, что в коридоре никого, Йосси прикрепил плашку с именем себе на лацкан пиджака и направился к номеру 421. Слышно было, как внутри мужским голосом довольно прилично напевают «Пенни-Лейн». Йосси, словно завзятый консьерж, дважды — учтиво, но уверенно — постучался. Когда ему не открыли, он постучался еще, уже настойчивей. На сей раз ему открыли — мужчина в белом махровом халате, высокий, накачанный, распаренный после ванны.

— Я занят, — резко ответил он.

— Простите, что отвлекаю, мистер Эйвдон, — ответил Йосси с неразличимым акцентом. — Администрация хотела бы выразить свое уважение и вручить вам небольшой презент.

— Нет уж, благодарю. Так и передайте.

— Администрация будет разочарована.

— Это ведь не икра? Видеть ее не могу.

— Простите, мне не сказали, что внутри.

Распаренный мужчина в белом халате выхватил подарок из рук Йосси и захлопнул дверь прямо у него перед носом. Продолжая улыбаться, подложный менеджер отеля развернулся и, сняв с лацкана плашку, поспешил к себе в номер. Там быстро переоделся в джинсы и толстый шерстяной свитер. У изножья кровати стоял чемодан; если все пройдет по плану, через несколько часов курьер из местного отделения заберет его и уничтожит содержимое. Костюм банкира Йосси сунул в боковой карман чемодана и застегнул его на «молнию». Потом протер платком все, к чему прикасался, надеясь, что больше ни к чему прикасаться здесь не придется.

В вестибюле он заметил Дину — та недоверчиво листала англоязычный выпуск местной газеты. Йосси прошел мимо, как будто они не были знакомы. Снаружи у тротуара ждал «рейндж-ровер»; из выхлопной трубы в морозный воздух вырывались клубы дыма. За рулем сидел Кристофер Келлер. Не успел Йосси закрыть за собой дверцу салона, как Англичанин уже выехал на переполненную машинами Тверскую. Прямо перед ними маячила Угловая Арсенальная башня Кремля; красная звезда на ее верхушке горела предупредительным знаком. Келлер насвистывал нечто невнятное.

— Дорогу знаете? — спросил Йосси.

— На Охотном Ряду свернуть налево, на Большой Дмитровке — налево, и еще раз налево на Бульварном кольце.

— Долго жили в Москве?

— Вообще тут не был ни разу.

— Можете хотя бы притвориться, что нервничаете?

— А чего мне нервничать?

— Нам предстоит похитить агента КГБ, посреди Москвы.

Келлер улыбнулся и сделал первый поворот налево.

— Это как два пальца об асфальт.

У Келлера и Йосси на то, чтобы добраться до точки на Бульварном кольце, ушла добрая часть двадцатиминутного интервала. Йосси отправил Габриелю зашифрованное сообщение, которое Габриель тут же перенаправил на бульвар Царя Саула. Там, в оперативном центре, оно высветилось на экране состояния операции. Сидя на своем обычном месте, в кресле, Узи Навот смотрел на экран с прямой трансляцией из вестибюля «Ритца», благо у Дины в сумочке имелся скрытый миниатюрный передатчик. В Москве было 19:36, в Тель-Авиве — 6:36. В 6:38 зазвонил телефон. Шеф степенно поднес трубку к уху и буркнул в микрофон фразу, в которой с трудом угадывалось его имя. На том конце провода заговорила Орит, его секретарь; в Конторе ее наградили позывным «Железный купол»,[15] а все потому, что она обладала неподражаемой способностью предупреждать и пресекать просьбы даже о коротенькой встрече с шефом.

— Ну уж нет, — сказал Навот. — Ни за что.

— Уходить он не собирается.

Навот тяжело вздохнул.

— Ладно, — произнес он. — Впусти его, если по-другому никак.

Навот снова перевел взгляд на изображение из вестибюля отеля. Минуты две спустя за спиной у шефа открылась и затворилась дверь. Уголком глаза шеф заметил, как рука в печеночных бляшках положила на стол две пачки турецких сигарет и старую зажигалку «зиппо». Чиркнуло кремниевое колесико, вспыхнул крохотный огонек, и экран скрылся за облаком дыма.

— Я же вроде перекрыл тебе все доступы, — тихо заметил Навот, не оборачиваясь.

— Ну, перекрыл, — согласился Шамрон.

— Как же ты проник в здание?

— Подкоп прорыл.

Шамрон покрутил в руках зажигалку. Два оборота вправо, два — влево.

— Наглости тебе не занимать, — произнес Навот.

— Сейчас не время, Узи, и место не то.

— Сам знаю, но наглости тебе все равно не занимать.

Два оборота вправо, два — влево…

— Нельзя ли сделать погромче сигнал с «жучка» в сотовом Михаила? — спросил Шамрон. — Слух у меня уже совсем не тот.

— Не только слух.

Навот поймал взгляд одного из техников и жестом велел прибавить звук.

— Что это он там напевает? — спросил Шамрон.

— Да какая разница?

— Отвечай на мой вопрос, Узи.

— «Пенни-Лейн».

— «Битлы»?

— Они самые.

— Как думаешь, почему он напевает именно эту песню?

— Нравится она ему, наверное.

— Наверное.

Навот взглянул на часы: 19:42 в Москве, 6:42 в Тель-Авиве. Шамрон затушил окурок и тут же достал вторую сигарету.

Два оборота вправо, два — влево…

Покидая номер, одетый для ужина Михаил по-прежнему напевал «Пенни-Лейн». Пакет с подарком он нес в правой руке, а когда вышел из туалета в вестибюле, пакета уже не было. В оперативном центре Михаила заметили только в 19:51 по Москве, когда он, направляясь к выходу из отеля, попал в фокус камеры Дины. Снаружи его ждал Геннадий Лазарев — он размахивал руками, будто привлекая внимание спасателей на вертолете. Обняв Михаила за плечи, Лазарев увлек его на заднее сиденье лимузина «майбах».

— Хорошо отдохнули? — поинтересовался волгатековец, когда машина плавно отъехала от тротуара. — Этим вечером вы познаете на вкус, что есть Россия.

После, когда группа приводила в порядок файлы и писала рапорты, ее члены горячо спорили о том, что же на самом деле хотел сказать Геннадий Лазарев. Одни утверждали, что это было просто невинное обещание, другие — что откровенное предупреждение, которое Габриель — как будущий шеф — должен был распознать. Спор, как обычно, уладил Шамрон: мол, нечего цепляться к словам Лазарева, судьба Михаила решилась, едва он сел в «майбах».

Обстановка в известном московском ресторане «Кафе Пушкинъ» была как нельзя привлекательной и уютной, особенно декабрьским вечером, когда холодный ветер гонит по улицам города снежные хлопья. Ресторан располагался на углу Тверской и Бульварного кольца, в величавом доме восемнадцатого века, как будто привезенном сюда из Италии эпохи Возрождения. За красивыми стекленными дверьми виднелась шестиполосная дорога, за ней — небольшая площадь, на которой наполеоновские солдаты когда-то жгли липы, только бы согреться. По гравийным пешеходным дорожкам спешили домой москвичи, а некоторые мамаши, прогуливаясь и болтая друг с другом, следили, как их закутанные в теплые одежды дети резвятся на заснеженных лужайках. В их ряды затесались и Мордехай с Римоной: Мордехай следил за входом в ресторан, Римона — за детьми. Келлер и Йосси нашли место, где остановиться, в пятидесяти ярдах от ресторана. В пятидесяти ярдах от него — но уже в другую сторону — припарковались Яаков и Одед.

Ужин намечался на восемь, однако обычно сильные пробки задержали Лазарева и Михаила на двадцать минут. Мордехай — и агенты в «лэнд-роверах» — засекли время. Засек его и Габриель и тут же отправил сообщение в оперативный офис. Нужды в нем, конечно же, не было, ведь Навот и Шамрон пристально вслушивались в передачу с «жучка» в сотовом Михаила. Они слышали тяжелые шаги по неотполированным половицам у входа в «Кафе Пушкинъ» и скрип лифта, поднявшего Михаила на второй этаж. И энергичные аплодисменты, и хриплые приветствия в честь него, когда Михаил вошел в зал, заказанный для его коронации.

Место Михаилу отвели во главе стола; справа от него сел Лазарев, слева — Павел Жиров, глава службы безопасности «Волгатека». Жиров единственный не радовался новому приобретению Лазарева. Весь вечер он сидел с невыразительным лицом опытного картежника, проигравшегося в пух и прах. Ни разу он надолго не свел с Михаила взгляда прищуренных темных глаз. Он будто прикидывал в уме потери и решал: хватит ли духу на очередную партию.

Михаил как будто не замечал мрачной физиономии Жирова. Напротив, все, кто слышал его речь в тот вечер, назовут ее одной из самых прекрасных. Он играл в Николаса Эйвдона, в которого все заочно влюбились: остроумного Николаса, Николаса резкого, Николаса, превосходившего умом любого из присутствующих (кроме разве что Геннадия Лазарева, который, пожалуй, был умнее всех на свете). Он все чаще переходил с английского на русский, пока не перешел на язык предков окончательно. Он стал своим, Николаем Авдониным, волгатековцем, россиянином новой формации, наследником российского прошлого.

Преображение завершилось в одиннадцатом часу, когда Михаил идеально спародировал Виктора Орлова — даже про тик не забыл, — просто порвав аудиторию. Не смеялся один только Жиров. Не хлопал он вместе со всеми, когда Лазарев благословлял Михаила. Наконец веселая толпа высыпала на улицу, где у тротуара дожидались волгатековские лимузины. Лазарев между делом попросил Михаила завтра по пути в аэропорт заскочить в офис — уладить кое-какие детали в предварительном соглашении. Затем подвел его к распахнутой задней дверце «мерседеса».

— Если не возражаете, — сказал он, улыбаясь улыбкой неисправимого математика, — Павел отвезет вас в отель. У него осталась к вам парочка вопросов.

Михаил как бы со стороны услышал свой ответ:

— Нет проблем, Геннадий.

Без малейших колебаний он сел в машину; напротив него устроился Павел Жиров. Единственный, кто проигрался этим вечером, он безутешно посмотрел в окно. Машина тронулась, но даже тогда он не проронил ни слова. Михаил забарабанил было пальцами по подлокотнику, однако усилием воли заставил себя прекратить.

— Геннадий говорил, у вас ко мне вопросы.

— Вообще-то, — очень тихо произнес Жиров, — у меня один вопрос.

— Какой же?

Жиров только сейчас взглянул на Михаила.

— Что ты за хрен такой?

— Похоже, Павел сместил ворота, — заметил Навот.

Шамрон нахмурился. Он терпеть не мог спортивные метафоры: в таком опасном деле, как шпионаж, они попросту неуместны. Взглянув на один из экранов, Шамрон увидел быстро ползущие по карте Москвы точки. Точка Михаила горела красным. Вместе с ней двигались четыре синих огонька: два сзади, два спереди.

— Похоже, это мы загнали его в угол, — произнес Шамрон.

— И очень неплохо, надо заметить. Вопрос в том, есть ли прикрытие у Павла или он работает соло?

— Думаю, сейчас это неважно.

— Какие будут предложения?

— Бей по воротам, — сказал, закуривая Шамрон. — Быстро.

Они вихрем промчались по Тверской и выехали на Бульварное кольцо.

— Мой отель в той стороне, — сказал Михаил, ткнув себе за спину большим пальцем.

— А ты хорошо знаешь Москву, — заметил Жиров. Это был отнюдь не комплимент.

— Есть у меня одна привычка.

— Какая?

— Заранее прокладывать себе маршруты в незнакомом городе. Не бродить же по нему, как турист.

— Любишь смешиваться с толпой?

— Так, стоп, Павел, не нравится мне ваш тон…

— Может, ты не первый раз в Москве? — предположил Жиров.

— Нет, первый.

— Не приезжал к нам недавно?

— Нет.

— А ребенком?

— Первый раз значит первый раз, Павел. А теперь, если не возражаете, я бы хотел вернуться в отель.

Жиров снова посмотрел в окно. Или он вглядывался в боковое зеркало заднего вида?

— Ты не ответил на мой вопрос, — напомнил безопасник.

— Не ответил потому, что он не стоит того, — отрезал Михаил.

— Кто ты?

— Николас Эйвдон, — спокойно произнес Михаил. — Работаю на «Виктор Орлов инвестментс» в Лондоне. Благодаря этому вашему спектаклю, с Виктором и останусь.

Жирова такой ответ не устроил.

— Кто ты? — повторил он.

— Николас. Вырос в Англии, учился в Кембридже и Гарварде. Некоторое время работал в абердинской нефтяной компании, потом пришел к Виктору.

— Зачем?

— Что — зачем? Зачем вырос в Англии? Учился в Гарварде?

— Зачем пошел работать к известному врагу Кремля?

— Ему нужен был человек, который займется нефтяными делами компании. Мне жаль, что я предал его.

— Ты знал о его политических взглядах, когда нанимался в ВОИ?

— Мне плевать на его политические взгляды. Мне вообще на политику наплевать.

— Так ты вольнодумец?

— Нет, Павел, я бизнесмен.

— Ты шпион.

— Шпион? Павел, вы что, колес наглотались?

— На кого работаешь?

— Отвезите меня в отель.

— Англия?

— В отель, Павел.

— Америка?

— Не забывайте, Павел, это вы на меня вышли. В Копенгагене, на нефтяном форуме. Мы встретились в доме посреди неизвестности. Уверен, вы тоже там присутствовали.

— На кого работаешь? — повторил Жиров, словно учитель тупому школьнику.

— Остановите машину, я выйду.

— На кого?

— Да вашу ж мать! Остановите машину!

«Мерседес» наконец остановился — но не по приказу Жирова, просто они доехали до Петровки. Встали на большом перекрестке, от которого дороги расходились в нескольких направлениях. Светофор горел красным. Прямо перед «мерседесом» стоял «лэнд-ровер»: в салоне сидели двое. Михаил быстро оглянулся — позади встал еще один джип. В кармане трижды прожужжал мобильник.

— Что это? — спросил Жиров.

— Сотовый.

— Отключи его и вынь аккумулятор.

— Предосторожности лишними не бывают, да, Павел?

— Отключи, — резко повторил Жиров.

Михаил запустил руку во внутренний карман пальто и достал «макаров», ствол которого упер Жирову в ребра. Русский выпучил глаза, но промолчал. Какое-то время он смотрел на Михаила, потом обернулся и увидел, как из джипа впереди выбирается Яаков. Келлер к тому времени уже покинул салон второго джипа и шел к ним.

— Прикажи водителю поставить машину на «ручник», — тихо велел Михаил. — Или я выстрелю тебе в сердце. Прикажи, Павел, или сдохнешь прямо сейчас.

Жиров не ответил, и Михаил взвел курок. Келлер заглянул в окно со стороны Жирова.

— Прикажи, Павел.

Светофор зажегся зеленым. Загудел клаксон, потом еще один.

— Приказывай! — пролаял Михаил по-русски.

Жиров посмотрел в зеркало заднего вида. Встретился взглядом с водителем и коротко кивнул. Водитель поставил машину на ручной тормоз и положил руки поверх руля.

— Теперь пусть он выйдет из машины и делает все, что прикажут.

Жиров снова посмотрел в зеркало заднего вида, снова кивнул. Водитель медленно выбрался из салона. Снаружи его принял Яаков: шепнул что-то на ухо и отвел к «лэнд-роверу», втолкнул на заднее сиденье и скользнул следом в салон. Место за рулем «мерседеса» занял Келлер. Сняв машину с «ручника», он поехал следом за джипом. Михаил по-прежнему упирал ствол пистолета в ребра Жирову.

— Ты кто такой? — спросил тот.

— Николас Эйвдон, — ответил Михаил.

— Кто ты?

— Твой худший кошмар. Не заткнешься — убью.

В оперативном центре на бульваре Царя Саула огоньки, обозначающие участников группы, двигались вверх по карте Москвы — все, кроме одного, который застыл на Театральном проезде, ниже Лубянки. Никто не радовался, не поздравлял друг друга. Случай был не тот, ибо Москва имела обыкновение мстить.

— Тридцать секунд, — произнес Навот, глядя на экран. — Неплохо.

— Тридцать три, — поправил его Шамрон. — Хотя… какая разница?

— Для тебя, видно, большая.

Шамрон слабо улыбнулся. Он и правда считал каждую секунду. Он всю жизнь считал: число родных, погибших во время холокоста. Число соплеменников, погибших от пуль и бомб. Число раз, когда он обманывал смерть.

— Далеко им до явки?

— Сто сорок семь миль от внешнего кольца МКАДа.

— Что обещают синоптики?

— Погода жуть, — сказал Навот, — но ребята справятся.

Больше Шамрон ничего не сказал; Навот так и следил за огоньками на карте Москвы.

— Тридцать секунд, — повторил он. — Неплохо.

— Тридцать три, — снова поправил его Шамрон. — Будем надеяться, что никто их не видел.

Шамрон не знал, однако та же мысль пронеслась в голове человека, что стоял у окна гостиничного номера, на четвертом этаже «Метрополя» и следил за желтой крепостью на Лубянке. Ждал хоть какой-то реакции: огней на верхних этажах, машин, выезжающих из гаража… Нет, ничего этого не будет. Лубянка всегда умела скрывать эмоции, так же, как Россия всегда умела скрывать своих мертвецов.

Отойдя от окна, он выключил ноутбук и положил его в боковой карман сумки. Потом спустился на первый этаж на лифте, в компании двух проституток: семнадцатилетние, выглядели они на все сорок пять. Снаружи у тротуара урчал на холостых оборотах внедорожник «вольво», за которым присматривал невзрачный парковщик. Человек дал ему щедрые чаевые, сел за руль и уехал. Двадцать минут спустя, обогнув кремлевские стены, влился в реку металла и огня, текущую к северной границе Москвы. В оперативном центре на бульваре Царя Саула, впрочем, он оставался просто светящейся красной точкой, ангелом возмездия посреди города грешников.

Некогда дача принадлежала большому человеку, члену ЦК (если не Политбюро). Точно никто бы не сказал, потому как в дни хаоса после распада СССР система рухнула: государственные предприятия простаивали, ведь никто не мог найти ключи от них; государственные компьютеры спали, ведь никто не мог вспомнить коды. Россия выпала в опасное новое тысячелетие без руководства и памяти. Кое-кто поговаривал, дескать, память сохранилась, да только сейчас амнезию активно симулировали.

Несколько лет дача стояла бесхозная, запущенная, пока один новый русский, застройщик по фамилии Блох не купил ее за бесценок и не восстановил. Позже, как и многие ранние олигархи, он впал в немилость новых обитателей Кремля и, пока мог, бежал из страны. Обосновался в Израиле: отчасти потому, что считал себя немного евреем, да и просто ни одна другая страна его не приняла бы. Со временем Блох распродал все свои российские активы и недвижимость, кроме дачи — ее отдал Ари Шамрону, попросив использовать подарок с умом.

Дача стояла у безымянного пруда, и вела к ней дорога, не отмеченная ни на одной карте. Даже не дорога вовсе, а тропа посреди березового леса, проложенная еще до того, как образовалась сама Россия. У дачи сохранились родные ворота и знак «ПРОЕЗДА НЕТ», который Блох — дитя сталинской эпохи — побоялся убрать. Знак коротко блеснул в свете фар, когда Габриель проехал мимо по тряской заснеженной дороге. Потом впереди показался собственно дом: массивная деревянная постройка с двускатной крышей и широкой верандой по периметру. Снаружи стояли припаркованные машины, включая волгатековский «мерседес» S-класса. Когда Габриель выбрался из салона, рядом во тьме мелькнул тлеющий кончик сигареты.

— Добро пожаловать в Шангри-Ла,[16] — сказал Кристофер Келлер. Одетый в тяжелую пуховую парку, он сжимал в руке «макаров».

— Как периметр? — спросил Габриель.

— Холодно, как в аду, зато все чисто.

— Сколько протянете снаружи?

Келлер улыбнулся.

— Я же спецназовец, детка.

Габриель вошел в дом. Группа расположилась кто где в уставленной деревенской мебелью комнате. Михаил, по-прежнему одетый для ужина, опустил правую руку в тазик с ледяной водой.

— В чем дело? — спросил Габриель.

— Ударился.

— Обо что?

— Об лицо.

Габриель велел показать руку: она распухла, кожа на трех костяшках содралась.

— Сколько раз ты ударился?

— Один или два. Ну, или десять, а то и все двенадцать.

— А как лицо?

— Сам взгляни.

— Где он?

Михаил указал на дверь.

Среди прочих роскошеств на даче имелось противоатомное убежище. Когда-то в нем хранился годовой запас еды, воды и предметов первой необходимости. Теперь в убежище расположились двое — обмотанные полосами скотча с ног до головы. Впрочем, даже так было видно, что лицо старшего из них сильно пострадало после столкновений с тяжелой правой рукой Михаила. Этот человек сидел у стены, вытянув ноги. Когда вошел Габриель, он принялся вращать головой, будто тарелкой радара — в поисках вражеского самолета. Габриель присел перед ним на корточки и рывком сорвал полоску скотча с глаз, отхватив при этом часть бровей, отчего стало казаться, будто пленник испытывает непроходящее удивление. На одной щеке его темнел огромный синяк, под сломанным носом запеклась корка крови. Улыбнувшись, Габриель сорвал скотч с губ Жирова.

— Привет, Павел, — поздоровался он. — Или мне звать тебя Поль?

Жиров молчал, и Габриель присмотрелся к его носу.

— Больно, поди? Но ведь ты русский, тебе не привыкать.

— Я отплачу за любезность, Аллон.

— А-а, так ты узнал меня.

— Еще бы, — чересчур уверенно произнес Жиров. — Ты был у нас под колпаком с самого начала, как прилетел сюда.

— У кого это — у вас? — спросил Габриель. — «Волгатек»? СВР? ФСБ? Или забудем о тактичности и будем звать вас КГБ? Кем вы, собственно, и являетесь.

— Тебе не жить, Аллон. Ни тебе, ни твоим шавкам. Живыми из России не выберетесь.

Улыбка так и не сошла с лица Габриеля.

— Как по мне, так лучше не разбрасываться пустыми угрозами, Павел.

— Твоими бы устами…

— Брось притворяться, будто знал о моем присутствии в Москве и о том, что Николас Эйвдон — мое творение. Знай ты, что он мой агент, пальцем бы не посмел его тронуть без поддержки ФСБ.

— Кто сказал, что я без поддержки?

— Я.

— Ошибаешься, Аллон. Хотя тебе не привыкать. Вот погоди, пройдет всего пара часов, и выяснят личности всех твоих людей… Тогда уже вам переломают носы и бросят в подвал.

— Ну, тогда приступим.

— К чему?

— К исповеди. Ты расскажешь миру, как похитил англичанку по имени Мадлен Хэрт, чтобы «Волгатек-Нефтегаз» получил наконец доступ к североморской нефти.

Жиров изобразил удивление.

— Англичанку? Так весь сыр-бор из-за нее?

Габриель медленно и разочарованно покачал головой.

— Брось, Павел, — сказал он. — Ты ведь умный человек. Ты похитил ее с Корсики, на прибрежной дороге близ Кальви, через несколько часов после того, как пообедал с ней в «Ле Пальмье». Марсельский выродок Марсель Лакруа отвез тебя и пленницу на материк, и там ты поручил ее заботам другого выродка, Рене Броссара. Затем, содрав с британского премьер-министра десять миллионов евро, спрятал девушку в багажник машины, на берегу моря близ деревушки Одрессель, и чиркнул спичкой.

— Неплохо, Аллон.

— Догадаться было несложно: ты оставил много следов. Намеренно, впрочем — ибо хотел подставить французских урок, свалить похищение Мадлен на них. Однако ты серьезно ошибся, когда не послушал моего совета — не вредить Мадлен. Я предупредил, что́ в противном случае с тобой станет. Обещал найти тебя и убить.

— Чего ждешь? Зачем подвергать людей риску? Брать меня в заложники, прятать в подвале где-то у черта на рогах?

— Ты не заложник, Павел, ты узник. Здесь оказался, потому что тебе сегодня крупно повезло. Хотя ты этого и не заслуживаешь. Я собираюсь оказать тебе редкую в нашем деле услугу: дать второй шанс.

— Я должен его отработать?

— Ответишь на пару вопросов, чтобы увязать концы с концами.

— И только-то?

Габриель кивнул.

— А дальше что?

— Мы тебя отпустим.

— Куда? — напрягся Жиров.

— Вернешься в «Волгатек», в СВР. Заползешь назад под камень, из-под которого вылез.

Жиров изобразил снисходительную улыбку.

— Ты хоть представляешь, что со мной сделают в Ясенево, когда я вернусь туда, ответив на твои вопросы и увязав концы с концами?

— Полагаю, тебе дадут vishku. — Последнее слово Габриель произнес по-русски. — Высшую меру наказания.

Жиров восхищенно кивнул.

— А ты знаешь мою службу, — признал он.

— Приходится. Если говорить совсем откровенно, то мне плевать, что сделают с тобой сослуживцы.

— Зря, — по-прежнему снисходительно улыбаясь, ответил Жиров. — Видишь ли, Аллон, ты предлагаешь мне выбирать между смертью и смертью.

— Я предлагаю тебе встретить еще один рассвет над Россией, Павел. Не переживай, я спрячу тебя в укромном месте. Успеешь придумать достойную легенду, которую расскажешь хозяевам в СВР. Что-то мне подсказывает, что ты выкрутишься.

— А если откажусь?

— Я лично всажу пулю тебе в затылок. За Мадлен.

— Мне надо подумать.

Габриель снова заклеил ему скотчем глаза и рот.

— Даю пять минут.

В итоге прошло десять минут, и наконец Михаил, Яаков и Одед приволокли Жирова из убежища в столовую, где привязали его к массивному стулу. Габриель сел напротив; позади него Йосси поставил на штатив-треногу видеокамеру и, повозившись с настройками, кивнул Михаилу — тот сдернул скотч с глаз и губ Жирова. Русский несколько раз быстро моргнул, потом медленно обвел взглядом комнату, запоминая каждую деталь, каждое лицо. Под конец он взглянул на фотографию в руках у Габриеля: на ней был он, Жиров, в «Ле Пальмье», с Мадлен Хэрт.

— Как вы с ней познакомились? — спросил Габриель.

— С кем — с ней?

Положив фото на стол, Габриель попросил Йосси выключить камеру.

Поставив Жирова на ноги, израильтяне связали ему руки за спиной веревкой, так что остался длинный конец. Потом вывели наружу, на пристань, что на пятьдесят футов вдавалась в озеро. Подвели к проруби и… Жиров вошел в воду с грацией связанного человека, разозлившего группу шпионов.

— Знаете, сколько можно продержаться в ледяной воде? — спросил Келлер.

— Через две минуты чувства притупятся, он станет деревянным. Через пятнадцать потеряет сознание.

— Если не утонет раньше.

— Да, шанс есть.

Келлер молча посмотрел на барахтающегося в проруби Жирова.

— Долго будете его купать? — спросил он наконец.

— Пока тонуть не начнет.

— Напомните вас не злить.

— В России такое часто случается.

Жирову хватило двух минут в ледяном озере. Он прекратил сопротивляться и строить из себя оскорбленную невинность, угрожать тем, что за ним вот-вот примчатся собратья из ФСБ. Покорившись, он стал образцовым пленником и попросил лишь об одном — привести себя в порядок. В качестве шпиона он всю жизнь избегал камер и в свой звездный час не хотел выглядеть, как побежденный боксер.

Есть в разведке одна азбучная истина: вопреки расхожему мнению, большинство шпионов любят говорить, особенно когда карьере конец. Тогда правда из них сыплется как горох из мешка; им лишь бы доказать, что они не винтики в тайной машине, что они важные персоны, даже если справедливо обратное.

Потому-то Габриель нисколько не удивился, когда Павел Жиров сделался заметно словоохотливей после купания в озере. Его переодели в сухую одежду и напоили сладким чаем с капелькой бренди; потом он начал рассказ — правда, не с похищения Мадлен, а с себя самого. Он был ребенком номенклатуры, коммунистической элиты, сыном высокопоставленного чиновника, служившего в Министерстве иностранных дел при Андрее Громыко. Юный Павлик Жиров ходил в привилегированные школы для детей элиты, его родители отоваривались в особых магазинах, где работникам партии предлагались роскошества, о которых большинство населения Союза могло только мечтать. Была в его жизни и неслыханная радость — заграничные поездки. Жиров почти все детство провел за пределами СССР: главным образом в вассальных республиках Восточной Европы, на работе в которых специализировался его отец. Позже он целых полгода прожил в Штатах, когда его командировали в Америку. Обученный презирать Штаты, Жиров — как примерный гражданин СССР — возненавидел их.

— Мы не понимали, что такого заманчивого в американском буржуйстве, — признался он. — Нам оно казались идеальным оружием в борьбе против самой Америки.

Несмотря на прохладное отношение к учебе — а порой и хулиганские выходки, — Жиров получил допуск в престижный Московский институт иностранных языков. Предполагалось, что после юный Павел поступит на службу в МИД, но тут к Жировым на квартиру пришел вербовщик из Комитета государственной безопасности, более известного как КГБ. Вербовщик сообщил, что за Павликом с самого детства приглядывал Комитет и что у него все задатки идеального шпиона.

— Он невероятно польстил мне, — признался Жиров. — Был 1975 год. В Хельсинки Форд и Брежнев мило беседовали о безопасности, однако за этим фасадом благополучия кипела борьба Востока и Запада, капитализма и социализма. Мне предложили стать ее частью.

Впрочем, для начала предстояло отучиться в другом вузе — Краснознаменном имени Андропова институте КГБ СССР. В московской учебке Жиров почерпнул основы шпионского ремесла, главным образом его учили вербовке. Для КГБ вербовка была мучительно медленным, тщательно контролируемым процессом длительностью в год или два. По завершению курса Жирова приписали к Пятому отделу Первого главного управления и откомандировали в Брюссель. Потом было еще несколько назначений в Восточной Европе, пока наконец начальство не разглядело в Жирове талант к более темным аспектам работы. Его перевели в Отдел С, наблюдающий за «нелегально» живущими за границей советскими агентами. Позднее Жиров работал в Отделе В, связанным с «мокрыми делами». (Жиров так и сказал: «Mokriye dela».)

— Мокруха, — подсказал Габриель.

Жиров кивнул.

— Я сам не жал на курок, как ты, Аллон. Я все планировал и устраивал.

— Операции под чужим флагом проводил?

— Только этим и занимался. Операция под чужим флагом — стандартная процедура. Мы не брались за объект, не создав убедительной легенды.

— Сколько ты прослужил в Отделе В?

— До самого конца.

То есть до распада СССР в декабре 1991 года. Практически за одну ночь некогда всесильная сверхдержава распалась на пятьдесят отдельных государств, и Россия — сердце Союза — стала первой среди равных. КГБ тоже распался на отдельные службы. Вскоре для Московского центра, святилища разведки, наступили тяжкие времена. Стены крепости пошли трещинами, а вестибюль наполнился мусором. По коридорам, полупьяные, бродили небритые офицеры в мятых костюмах.

— В туалетах даже бумаги не было, — с отвращением произнес Жиров. — Все здание превратилось в свинарник. Мы остались без головы.

Все изменилось с приходом Бориса Ельцина, когда власть в Кремле захватили работники службы безопасности. («Siloviki», — назвал их Жиров.) Практически сразу же они велели СВР развернуть деятельность против США и Великобритании, хотя обе державы номинально считались союзниками новорожденной Российской Федерации. Жирова назначили шефом вашингтонской резидентуры СВР, и он автоматически сделался одним из глав внешней разведки. В день отправки в Америку его вызвал в Кремль президент. Бывший коллега-шпион предлагал побеседовать.

— Я-то думал, он хочет дать на прощание совет, как лучше справляться с работой, — произнес Жиров. — Выяснилось, что у него на меня иные виды.

— «Волгатек», — подсказал Габриель.

Жиров кивнул.

— «Волгатек».

Размах президентских планов, предупредил Жиров, можно понять, лишь уяснив, как важна для России нефть. И он объяснил: десятилетиями Россия по уровню нефтедобычи уступала одной только Саудовской Аравии и Эмиратам в Персидском заливе, где хозяйничали американцы. Нефтяные шоки 1970-х и 1980-х выправили неустойчивое положение российской экономики. Они, по словам Жирова, как аппарат искусственной вентиляции легких, немного продлили жизнь пациенту, чей мозг давно перестал функционировать. Новый президент уяснил то, чего не сумел понять Борис Ельцин: нефть вернет России статус сверхдержавы. Тогда он указал на дверь олигархам вроде Виктора Орлова, переведя сектор энергетики под чуткий контроль Кремля. А после основал собственную нефтяную компанию.

— «КГБ-Нефтегаз», — догадался Габриель.

— Можно и так сказать, — медленно кивнул Жиров. — Новая компания должна была стать действительно новой: нам поручили скупить права на бурение скважин за пределами России. Мы работали на КГБ, от и до. Существенный процент дохода шел прямиком в казну Ясенево.

— А куда остальное?

— Включи воображение.

— В карман президенту?

— Комитетская пенсия не сделала его богатейшим человеком Европы. Наш президент стоит сорок миллиардов долларов, и большая часть его дохода — от «Волгатека».

— Чья идея — бурить в Северном море?

— Президента, — сказал Жиров. — Для него это личное дело. Президент сказал, что хочет воткнуть соломинку в британские территориальные воды и выпить их досуха. Для протокола: я с самого начала был против этого проекта.

— Почему?

— Часть моей работы как начальника охраны и оперативного управления заключалась в разведке местности, анализе ситуации. Результаты не сулили ничего хорошего: трения между Лондоном и Москвой не позволяли получить разрешение на разработку месторождений у Гебридов.

— Президент, я так понимаю, остался недоволен.

— Злился как никогда. Главным образом потому, что подозревал Виктора Орлова — мол, он вставил нам палки в колеса. Тогда президент вызвал меня в Кремль и приказал добиться контракта всеми правдами и неправдами.

— И ты положил глаз на Джереми Фэллона.

Жиров ответил не сразу.

— У тебя и правда хорошие источники, Аллон.

— Пять миллионов евро на счет в швейцарском банке — и Джереми Фэллон обеспечил вам разрешение.

— Переговоры выдались нелегкие, — добавил Жиров. — Само собой, мы расстроились, когда Фэллон ничего не добился. Сказал, что тут он бессилен, что Ланкастер и министр энергетики настроены решительно против нас. Надо было как-то добиться перевеса сил в нашу пользу.

— И так ты похитил любовницу премьер-министра.

Жиров не ответил.

— Скажи, — велел Габриель, — или тебя ждет еще один ночной заплыв.

— Да, — сказал Жиров, глядя прямо в камеру, — я похитил любовницу премьер-министра.

— Откуда ты узнал о связи Мадлен и Ланкастера?

— В лондонской резидентуре слышали сплетни о некой молодой особе, которая ночами приезжает на Даунинг-стрит. Я приказал разузнать о ней поподробнее. Личность любовницы выяснить было нетрудно.

— Фэллон знал, что ты ее похитишь?

Жиров покачал головой.

— Сначала я прислал Партии признание Мадлен и лишь потом сообщил Фэллону, кто стоит за похищением. Велел ему воспользоваться случаем, добиться разрешения. Иначе и ему предстояло оскандалиться.

— Ты пригрозил слить новость о взятке в пять миллионов евро от кремлевской нефтяной компании.

Жиров кивнул.

— Когда ты с ним связался?

— Пока ты и твой дружок мочили французиков, я приехал в Лондон. Ланкастер до того обессилел от стресса, что поручил Фэллону разобраться с повторным запросом от «Волгатека» самостоятельно. Как ни противился британский министр энергетики, Фэллон протолкнул наш проект. Дальше я инициировал финальную стадию операции.

— Требование выкупа, — подсказал Габриель. — Десять миллионов евро — или девчонка умрет. И все это время Фэллон знал, что похищение и требования выкупа — лишь прикрытие, дабы отвлечь наше внимание от «Волгатека».

— В том числе.

— Ланкастер хоть что-нибудь знал?

— Нет, — ответил Жиров. — Он все еще верит, будто отдал десять миллионов евро за спасение любовницы и карьеры.

— Почему деньги должен был доставить я?

— Мы хотели повеселиться за твой счет.

— Убить Мадлен у меня на глазах?

Жиров промолчал.

— Скажи это на камеру, Павел. Признайся, что убил Мадлен.

— Я убил Мадлен Хэрт.

— Как?

— Спрятал ее в багажник «ситроена», заминированного напалмовой бомбой.

— Зачем? — спросил Габриель. — Зачем было ее убивать?

— Она должна была умереть. Нельзя было отпускать ее в Англию.

— Почему тогда и меня не убили?

— Поверь, Аллон, мы бы с огромным удовольствием прикончили и тебя, но живой ты полезнее. Кто еще подтвердит, что Мадлен стала жертвой банального похищения с целью получить выкуп? Великому Габриелю Аллону поверили все.

— Где деньги?

— Я вручил их нашему президенту в качестве подарка.

— Я бы хотел забрать их.

— Удачи.

Габриель снова выложил на стол фотографию с Корсики.

— Что ты там делал? — спросил он.

— Можно сказать, заканчивал процесс соблазнения.

Габриель недоверчиво нахмурился.

— Что такого девушка вроде Мадлен нашла в уроде вроде тебя?

— Я профи, Аллон, как и ты. К тому же Мадлен была одинока. Легкодоступна.

— Взгляни на себя, Павел. — Габриель внимательно изучил фотографию. — Забавно, впечатление такое, что вам не сильно хорошо вместе.

— Это наша третья встреча.

— Встреча?

— Свидание, — поправился Жиров.

— Вам тут не больно-то весело, — не отрываясь от снимка, заметил Габриель. — Со стороны может показаться, будто вы в ссоре.

— Все не так, — быстро возразил Жиров.

— Уверен?

— Уверен.

Габриель молча отложил фотографию в сторону.

— Еще вопросы? — спросил Жиров.

— Один, последний: как ты узнал об интрижке между Мадлен и Ланкастером?

— Я уже ответил на этот вопрос.

— Помню. А теперь расскажи правду.

Жиров рассказал ту же историю — о том, как до резидента СВР в Лондоне дошли слухи об интрижке между Мадлен и Ланкастером, однако Габриель на нее не купился. Дал Жирову еще шанс, а когда тот третий раз соврал, вывел его на пирс и приставил к затылку пистолет. Уже там, на берегу безымянного озера из уст русского шпиона полилась правда; отчасти Габриель давно догадывался, что так все и было. Хоть и звучала история просто невероятно.

В доме Жиров повторил исповедь на камеру, а после его, связав и заклеив рот и глаза, вернули в подвал. Операция практически завершилась: группа добыла доказательство, что «Волгатек» угрозами и шантажом пробился к доходным североморским месторождениям. Оставалось добраться до аэропорта и разными рейсами отправиться домой. Или, предложил Габриель, немного отсрочить возвращение ради одной, последней детали. Подобное решение принять за всех он не мог и — нарушая традицию — вынес вопрос на обсуждение. Команда единодушно проголосовала «за».

Габриель решил, что безопаснее ехать на поезде. Если он сядет на местный утренний на станции в Окуловке, то к обеду уже будет в Питере. В глубине души он только порадовался, когда Эли Лавон вызвался в спутники. Габриелю его глаза — и русский — пригодятся.

До Окуловки было всего сорок миль, однако ужасные дороги и непогода растянули путь почти на два часа. Оставив внедорожник на продуваемой ветром стоянке, они поспешили к вокзалу — новой постройке из красного кирпича, смутно напоминающей завод. К тому времени, как Эли купил у угрюмого кассира в одной из застекленных кабинок два билета в вагон первого класса, посадка уже началась. В попутчики им достались две русские девушки, трещавшие без умолку, и бизнесмен, неотрывно пялившийся в экран смартфона. Лавон коротал время за чтением утренних московских газет: о пропавших нефтяниках нигде не говорилось. Габриель смотрел сквозь заиндевевшее окно на бескрайние снежные поля, пока мерное покачивание вагона не убаюкало его, и он провалился в подобие сна.

Он резко проснулся, когда поезд въехал на Московский вокзал. В большом сводчатом помещении царило нездоровое оживление. Оказалось, поезд-пуля в столицу задерживается из-за угрозы чеченских бомбистов. Сопровождаемый Лавоном, Габриель протиснулся мимо хнычущих детей и ссорящихся пар к дверям, вышел на площадь Восстания. В центре бурлящей кольцевой развязки высился обелиск «Городу-герою Ленинграду»; снегопад слегка приглушил сияние золотой звезды на пике гранитного памятника. Вдоль всего Невского горели фонари. Было всего два пополудни, однако скудный дневной свет давно уже погас.

Габриель пошел вдоль проспекта; Лавон — глядя в оба — следом. Россия закончилась, они попали в воплощенную мечту тирана, построенную по западному образцу запуганными крестьянами. Фасады баро́чных дворцов напоминали о Флоренции, а переходя через реку Мойку, Габриель думал о Венеции. Сколько тут трупов лежит подо льдом? Наверное, тысячи. Десятки тысяч. Ни один город в мире не хранил страшные тайны своего прошлого столь красиво, как Санкт-Петербург.

…Единственное строение, портящее вид, стояло ближе к концу проспекта — старое здание «Аэрофлота», отвратительное серое сооружение, вдохновленное венецианским Дворцом дожей. Свернув на Большую Морскую, Габриель прошел под Триумфальной аркой к Дворцовой площади. Когда он приближался к Александровской колонне, Лавон поравнялся с ним и доложил: «хвоста» нет. Габриель глянул на часы, которые, казалось, примерзли к запястью: двадцать минут третьего. «Каждый день, — говорил Жиров, — в одно и то же время. Все они слегка сходят с ума, возвращаясь домой с холода».

К площади прилегал небольшой парк — зеленый летом и белый, как кость, зимой. Лавон остался морозить зад на обледенелой скамейке, тогда как Габриель отправился к Дворцовой набережной, к застывшей подо льдом Неве. Последний раз взглянув на часы, Габриель встал у ограды, неподвижно — как и могучая река, — в ожидании незнакомки.

Он увидел ее в 14:55. Она шла по Дворцовому мосту: теплое пальто, сапоги с высоким голенищем; бледные волосы скрывала вязаная шапка, нижнюю половину лица — шарф. Тем не менее Габриель сразу узнал ее — по глазам и очертанию скул. Впечатление было, будто девушка с жемчужной сережкой сбежала с полотна Вермеера и шагала теперь по петербуржской набережной.

Она прошла мимо Габриеля, как мимо пустого места, в сторону Эрмитажа. Габриель подождал, проверяя, нет ли за ней «хвоста», и отправился следом. Когда он вошел в музей, девушка уже исчезла. Неважно, Габриель знал, где ее искать. «Всякий раз, у той же картины, — говорил Жиров. — Никто не знает почему».

Купив билет, Габриель отправился по бесконечным коридорам и лоджиям к павильону 67. Там она и сидела, одна, напротив «Пруда в Монжероне».[17] Габриель присел рядом, и девушка лишь мельком взглянула на него. Его маскировка оказалась лучше ее, ведь он для этой девушки ничего не значил. Никогда.

Прошла минута, и Габриелю, по идее, пора было двигаться дальше. Тогда девушка оглянулась второй раз и только тут заметила у него на коленях экземпляр «Комнаты с видом».

— Полагаю, это принадлежит тебе, — сказал Габриель и вложил книгу в ее дрожащие руки.

На четвертом этаже штаб-квартиры ФСБ располагаются кабинеты самого небольшого и самого тайного из отделов. Отдела координации, занимающегося исключительно деликатными политическими делами (обычно по личному распоряжению самого президента). Его давний руководитель полковник Леонид Мильченко сидел в кресле за большим финским столом; прижав к уху телефонную трубку, он глядел в окно на Лубянку. Его зам, Вадим Стрелкин, стоял у двери, весь нетерпение. Когда Мильченко с грохотом положил трубку, Вадим понял: сна ему сегодня не видать.

— Кто звонил?

Мильченко, по-прежнему глядя в окно, ответил.

— Вот блин, — выругался Стрелкин.

— Не блин, Вадик, а нефть.

— Чего он хотел?

— Переговорить с глазу на глаз.

— Где?

— У него в кабинете.

— Когда?

— Пять минут назад.

— Как думаете, зачем?

— Да хрен его знает, — ответил Мильченко. — Но если в деле замешан «Волгатек», добра не жди.

— Пойду подготовлю машину.

— Дельная мысль, Вадик. Ступай.

Они дольше выезжали из чрева Лубянки, чем ехали до штаб-квартиры «Волгатека» на Тверской. Когда Мильченко и Стрелкин вошли в вестибюль, их встретил Дмитрий Бершов — второй по старшинству человек в компании. Тоже дурной знак. Он молча провел эфэсбэшников к служебному лифту, на котором они взлетели на самый верхний этаж. Такого большого офиса Мильченко еще нигде в Москве не видел. Он даже Лазарева не сразу заметил: руководитель компании сидел с краю длиннющего дивана. Мильченко предпочел стоя выслушать гендиректора «Волгатека»: пропал Павел Жиров, начальник безопасности компании. С одиннадцати вечера вчерашнего дня от него ни слуху ни духу. Имя Жирова Мильченко вспомнил сразу — они служили в КГБ в одно время. Положив записную книжку в кожаном переплете на кофейный столик, Мильченко все же присел на диван.

— Чем вы занимались вчера в одиннадцать вечера?

— Ужинали в «Кафе Пушкинъ». Праздновали важное назначение нового сотрудника. Кстати, — добавил Лазарев, — этот новый сотрудник тоже пропал. Как и водитель.

— Вы говорили, в самом начале.

— Только упомянул.

— Как звали нового сотрудника?

Лазарев ответил.

— Он русский? — спросил Мильченко.

— Не совсем.

— То есть?

— Корни у него русские, а вот гражданство британское.

— Выходит, англичанин.

— Правильно.

— Больше ничего не хотите рассказать о нем?

— Он пока что работает на Виктора Орлова, в Лондоне.

Мильченко переглянулся со Стрелкиным и молча уставился в записную книжку. Наверное, стоило начать делать заметки: пропавший офицер КГБ, пропавший помощник злейшего врага Кремля… Надо было сказаться больным и не приходить на работу.

— Я так понимаю, что ресторан они покинули вместе? — спросил наконец Мильченко.

Лазарев кивнул.

— Почему?

— Павел хотел задать новенькому пару вопросов.

— И почему я не удивляюсь?

Лазарев промолчал.

— Что он хотел спросить? — поинтересовался Мильченко.

— У Павла имелись кое-какие подозрения.

— А именно?

— Он думал, что новенький связан с иностранной разведкой.

— Кого он подозревал конкретно?

— По понятным причинам, — осторожно произнес Лазарев, — подозревал он британцев.

— Ваш Павел думал допросить англичанина с пристрастием?

— Задать пару вопросов, — подчеркнуто поправил Мильченко Лазарев.

— И если бы ему не понравились ответы новенького?..

— …Павел допросил бы его с пристрастием.

— Рад, что мы разобрались.

Тут под локтем у Лазарева замурлыкал телефон. Гендиректор «Волгатека» снял трубку, молча выслушал собеседника и произнес:

— Да-да, сию секунду.

— В чем дело? — спросил Мильченко.

— Президент вызывает.

— Тогда не заставляйте его ждать.

— Вообще-то, — сказал Лазарев, — он вызывает вас.

В это самое время виновник всех бед полковника Мильченко шел по Адмиралтейскому проспекту. Он больше не чувствовал холода, только тепло в том месте, где девушка коснулась его перед расставанием. Сердце колотилось о ребра. Несомненно, за ней следят, и его арестуют. Дабы унять страхи, Габриель представил, будто шагает не по улице российского города, а по Венеции, Флоренции и Парижу одновременно. Тут он в безопасности. И она тоже.

Перед ним высилась громада Исаакиевского собора, колоссальной мраморной церкви, которую Советы превратили в музей атеизма. Войдя в собор со стороны площади, Габриель начал подниматься по узкой винтовой лестнице под свод единственного золотого купола. На смотровой площадке, как он и думал, никого не было. Внизу простирался сказочный город, машины лениво ползли вдоль огромных проспектов. И по одному из них шла женщина: шапка скрывала ее светлые волосы, шарф — нижнюю половину лица. Через некоторое время на лестнице послышались шаги, и вот она предстала перед ним. Света под куполом не было, и Габриель едва видел ее в темноте.

— Как вы нашли меня?

Девушка говорила с британским акцентом, и Габриель с трудом поверил своим ушам. Впрочем, больше у нее от прошлой жизни ничего и не осталось.

— Неважно, как я нашел тебя.

— Как? — повторила девушка, но Габриель не ответил. Он шагнул ей навстречу, чтобы получше разглядеть ее лицо.

— Помнишь меня, Мадлен? Я рисковал всем ради твоего спасения. Мне и в голову не приходило, что ты сама все подстроила. Обвела меня вокруг пальца. Всех нас обвела.

— Ничего я не подстроила, — огрызнулась Мадлен. — Я только выполняла приказы.

— Знаю, — помолчав, сказал Габриель. — Иначе не пришел бы сюда.

— Кто вы?

— Если честно, то же я хотел спросить у тебя.

— Я Мадлен. Мадлен Хэрт из Бейзилдона, что в Англии. Никогда не нарушала порядок, примерно училась в школе и университете. Поступила на работу в штаб Партии. Будущее меня ждало безоблачное. В один прекрасный день мне предстояло сделаться членом парламента. — Она помолчала. — Так обо мне говорили.

— Как тебя на самом деле зовут?

— Не знаю. Я по-русски почти не разговариваю, и сама вообще не русская. Я Мадлен. Англичанка.

Достав из кармана пальто «Комнату с видом», она показала ее Габриелю.

— Где вы это взяли?

— У тебя в спальне.

— Что вы там делали?

— Пытался выяснить, почему твоя мать бежала из Бейзилдона.

— Она мне не мать.

— Это я уже понял. Понял, наверное, сразу, как увидел тебя на фотографии с родителями. Они походили на…

— …крестьян, — скривилась Мадлен. — Я их ненавидела.

— Где сейчас твои мать и брат?

— В старом учебном центре КГБ, у черта на рогах. Меня тоже хотели туда отправить, но я не поехала. Сказала, что буду жить в Питере, или сдамся врагу.

— Повезло, что тебя не ликвидировали.

— Мне угрожали. — Мадлен пристально посмотрела на Габриеля. — Что вы на самом деле знаете обо мне?

— Твой отец был шишкой в Первом главном управлении, генералом. Может, даже и шефом. Мать служила при нем машинисткой. Вскоре после твоего рождения она наглоталась таблеток снотворного и запила их водкой. Во всяком случае, так мне рассказали. Потом тебя отправили в детдом.

— При КГБ, — уточнила девушка. — Я выросла среди волков.

— В какой-то момент, — продолжал Габриель, — с тобой перестали говорить по-русски. Точнее, с тобой вообще перестали говорить. До трех лет ты росла в тишине, а после с тобой заговорили по-английски.

— На кэгэбэшном английском. Поначалу я сама говорила как диктор с радио.

— Когда тебя свели с новыми родителями?

— Лет в пять. Мы все жили в учебке КГБ где-то с год, сближались. Потом нас отправили в Польшу, откуда мы вместе с другими эмигрантами перебрались в Лондон. К тому времени мои родители уже разговаривали на идеальном английском и под фальшивыми именами стали заниматься мелким шпионажем. Главным образом приглядывали за мной. Даже дома мы вообще не разговаривали по-русски, только на английском. Я постепенно забыла, откуда я родом. Читала книги, чтобы стать настоящей англичанкой: Остин, Диккенс, Лоренс, Форстер.

— «Комната с видом».

— Большего я от жизни и не хотела. Только комнату с видом.

— Почему вы жили в муниципальном доме, в Бейзилдоне?

— Были девяностые, СССР распался, СВР еле выжила. Бюджет не позволял обеспечивать семью нелегалов в Лондоне, и мы поселились в Бейзилдоне, жили на пособие по безработице. Британская система социального благосостояния сама же пригрела шпионов под боком.

— Что стало с отцом?

— Подцепил болезнь нелегала.

— Свихнулся взаперти?

Мадлен кивнула.

— Сказал Московскому центру, что хочет выйти из игры, иначе пойдет в МИ-5. Центр вернул его назад в Россию. Бог знает, что с ним сделали.

— Его ждала vysshaya mera.

— Что это значит?

— Неважно.

Для Габриеля все, кроме того, что Мадлен Хэрт жива, потеряло значение. Он глянул на площадь — там Эли Лавон топал замерзшими ногами. Заметив его, Мадлен спросила:

— Кто это?

— Друг.

— Наблюдатель?

— Лучший.

— Хорошо, если так.

Отвернувшись, она медленно пошла вдоль парапета.

— Когда тебя активировали? — спросил Габриель, глядя ей в стройную спину.

— Когда я училась в университете. Сказали, что мне предстоит работать в правительстве. Я изучала политологию и социологию, а потом глазом моргнуть не успела, как получила работу в штабе Партии. Московский центр поразился. Когда Джереми Фэллон взял меня под крыло, в Москве ликовали.

— Ты спала с ним?

Обернувшись, Мадлен первый раз улыбнулась.

— Вы вообще видели Джереми Фэллона?

— Да.

— Тогда, уверена, не удивитесь, если отвечу: нет. Он — да, хотел затащить меня в постель, и я пользовалась этим, подогревая в нем ложные надежды.

— Для чего?

— Например, чтобы удостоиться короткой личной встречи с премьер-министром.

— Чья это была идея?

— Это был приказ из Москвы. Без одобрения центра я ничего не делала.

— В центре решили, что Ланкастер не устоит перед твоими чарами?

— Перед ними никто не устоял. Джонатан, на свою беду, поддался искушению и погубил себя.

— Поздравляю. Ты, должно быть, гордишься собой?

Мадлен резко обернулась и некоторое время молча смотрела на Габриеля.

— Я не горжусь своими поступками, — ответила она наконец. — Джонатан нравился мне, я ему вреда не желала.

— Тогда, наверное, стоило открыть ему правду?

— Я думала об этом.

— Что же случилось?

— Я отправилась отдыхать на Корсику, — грустно улыбнулась Мадлен. — А потом погибла.

Впрочем, это было только начало. Из центра пришел приказ: поехать в Кальви и там, в ресторане «Ле Пальмье», встретиться с коллегой из СВР. Тот передал, что миссия Мадлен в Англии окончена, пора возвращаться в Россию. Надо только инсценировать похищение и убийство, обмануть британскую разведку.

— Вы ссорились, — припомнил Габриель.

— Тихо, но горячо, — согласилась Мадлен. — Я хотела остаться в Англии и прожить остаток жизни под именем Мадлен Хэрт. Агент сказал, что это невозможно, и если я не исполню приказ в точности, то меня похитят и убьют по-настоящему.

— Тогда ты покинула виллу на мопеде и как бы попала в аварию.

— Повезло, что не погибла. У меня до сих пор шрамы.

— Долго ты пробыла под замком у французских бандитов?

— Слишком долго. Однако большую часть времени проводила со своими, агентами СВР.

— Что было в ночь, когда меня привезли повидаться с тобой?

— В доме были одни агенты. Девушка, что проверяла деньги, — тоже агент.

— Ты хорошая актриса, Мадлен. Я поверил в твое представление.

— Я не совсем притворялась. — Мадлен помолчала. — Я и правда хотела, чтобы вы забрали меня с собой.

— Судьба распорядилась иначе.

— Это, должно быть, ужасно?

— Особенно не повезло той, кого спрятали в багажник и подожгли.

Мадлен не ответила.

— Кто это был? — спросил Габриель.

— Какая-то москвичка. Ее ДНК подбросили мне на квартиру в Лондоне, а потом…

— …полиция получила совпадение.

Помрачнев, Мадлен взглянула на утопающий во тьме холодный город.

— Здесь не так уж и плохо. Мне дали милую квартирку, с видом, кстати. Проживу остаток жизни здесь, представляя, будто я в Риме, Венеции или Париже.

— Или во Флоренции, — подсказал Габриель.

— Да, Флоренция. Прямо как Люси и тетя Шарлотта.[18]

— Ты этого хотела?

Мадлен снова посмотрела на Габриеля.

— А у меня есть выбор?

— Можешь отправиться со мной.

— Нельзя, — медленно покачала она головой. — Вас убьют. Да и меня тоже.

— Раз уж я нашел тебя в Петербурге, то и вытащить смогу.

— Так как же вы нашли меня? — снова спросила Мадлен.

— Не могу сказать.

— Кто вы?

— Этого я тоже тебе не скажу.

— Куда вы меня заберете?

— Поедем домой, — ответил Габриель, — с одной остановкой по пути.

Она жила в величественном старом доме по ту сторону Невы, в квартире с видом на Зимний дворец. Эли Лавон скрытно проводил Мадлен до двери, тогда как Габриель вписался в отель «Астория». У себя в номере он составил отчет и отправил его в оперативный центр на бульваре Царя Саула. Копию отчета принесли Узи Навоту. Едва различая текст из-за тумана в глазах — было 5:47 по Тель-Авиву, — он прочел доклад и молча посмотрел на Шамрона.

— В чем дело, Узи? — спросил тот.

— Габриель хочет вылететь не из Москвы, а из Санкт-Петербурга.

— С какой стати?

— Скажу — не поверишь.

Навот передал копию отчета Шамрону, и тот прочел ее сквозь облако дыма. К тому времени, как он закончил читать, Навоту принесли второй отчет.

— Он хочет переслать нам видеофайл.

— Что в нем?

Не успел Навот ответить, как на мониторах появилось опухшее лицо Павла Жирова.

— Что это с ним? — спросил Шамрон. — Поскользнулся и упал?

— Причем не один раз, — заметил Навот.

— Что он говорит?

Навот велел техникам прибавить громкость.

Шамрон улыбнулся.

— Вот это я называю туз в рукаве!

— И парочка королей в придачу.

— Во сколько самолет «Эль Аль» вылетает из Петербурга?

Навот нажал несколько клавиш на клавиатуре.

— Рейс шесть два пять до Бен-Гуриона, в час и десять минут ночи, или в восемь утра по Москве. Днем экипаж отдыхает в отеле в центре города и вечером летит в Тель-Авив.

— Звони главе «Эль Аль». Скажи: мы ангажируем этот борт.

Навот потянулся к трубке телефона, а Шамрон снова перевел взгляд на экран.

В такие дни, думал полковник Мильченко, великие размеры России становятся не преимуществом, а проклятием. Он стоял у себя в кабинете перед картой страны; Вадим Стрелкин — рядом. Они только что вернулись из Кремля, где президент — сам царь — велел им, не щадя сил, искать троих пропавших. Объяснять причины он не счел нужным. Сказал только, что это затрагивает интересы Российской Федерации и ее отношения с Великобританией. Стрелкин по пути на Лубянку припомнил: недавно «Волгатек» получил право добывать нефть в Северном море.

— Думаешь, «Волгатек» провернул хитрую аферу? — спросил Мильченко, не открываясь от карты.

— Я бы не спешил делать выводы, — осторожно ответил Стрелкин. — Фактов маловато.

— Вадик, мы ФСБ или где? На кой нам факты?

— Ладно. Вы ведь знаете, как называют «Волгатек», шеф?

— «КГБ-Нефтегаз», что ли?

Стрелкин промолчал.

— Предположим, что «Волгатек» добыл лицензию на бурение нечестным путем, — сказал Мильченко.

— Говорят, они редко работают честно.

— Предположим, они подкупили кого-нибудь.

— Или того хуже.

— И британская разведка заслала в компанию крота.

— Предположим, — кивнул Стрелкин.

— Британцы повесили на него «жучок». Они слышали, как Жиров запихнул крота в машину и стал задавать вопросы.

— Да, скорее всего.

— Британцы поняли, что их человеку грозит опасность.

— Грозила.

— Они вытащили его.

— Торопились, однако.

— И заодно прихватили Жирова с водителем.

— Выбора не оставалось.

Мильченко погрузился в задумчивое молчание.

— Где же теперь Жиров? — вслух подумал он.

— В конце концов он объявится.

— Живой или мертвый?

— Британцы предпочитают обходиться без mokrukhi.

— Ты где такой ерунды наслушался? — Мильченко шагнул ближе к карте. — Что бы ты делал сейчас на месте англичан?

— Вытаскивал крота из России.

— Как?

— Отвез бы его на границу с одной из западных стран. Впрочем, кратчайший путь к побегу — через Шереметьево.

— Крот вылетит под другим именем.

— Внешность тоже изменит.

— Поезжай-ка ты в «Ритц», — приказал Мильченко. — Добудь фото англичанина у охраны и дай ориентировку в Шереметьево, чтобы каждый офицер на паспортном контроле, чтобы каждый мент знал его в лицо.

Стрелкин направился было к двери, но тут Мильченко окликнул его:

— И еще, Вадик.

Стрелкин остановился.

— В Питер ориентировку тоже дай. На всякий пожарный.

Человек в розыске тем временем отдыхал в свое удовольствие на даче в Тверской области вместе с остальными членами израильской группы. В пять утра, после очередной бессонной ночи, они парами и тройками покинули загородный дом и двинулись в сторону Окуловки — все, кроме Келлера. Англичанин остался на даче, сторожить Павла Жирова и его шофера.

Поезд из Окуловки задерживался — в отличие от рейса 625 из Бен-Гуриона, который вылетел ровно в 1:10 и приземлился в Санкт-Петербурге в 8:03, на две минуты опередив график. Экипаж из двенадцати человек оставался на борту, пока самолет не покинул последний пассажир. Затем, пройдя таможню, они погрузились в наземный транспорт компании «Эль Аль» и отправились в гостиницу «Астория», ехать до которой было минут двадцать. Среди стюардесс была высокая женщина с темными волосами и глазами цвета карамели. Оставив чемодан на колесиках у изножья кровати, она пошла в номер в конце коридора. Не обращая внимания на табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ», тихонько постучала в дверь. Не дождавшись ответа, постучала снова. На сей раз дверь приоткрылась — совсем чуть-чуть, только чтобы стюардесса скользнула в комнату.

— Ты что здесь делаешь? — спросил Габриель.

Кьяра возвела очи горе, как бы напоминая мужу, будущему шефу израильской разведки, что они в номере российской гостиницы, и номер этот наверняка прослушивают. Габриель жестом ответил, дескать, «жучков» нет. Затем, уперев руки в боки и сощурив зеленые глаза, повторил вопрос. Таким злым Кьяра давно его не видела.

— Вот я глупая, — ответила она. — Почти решила, что ты будешь рад меня видеть.

— Как ты проникла сюда?

— Экипажу нужны были девушки. Я вызвалась добровольцем.

— Узи что, другую найти не мог?

— Вообще-то, он был против.

— Ну, и как ты затесалась в экипаж?

— Пока Узи не видел, я пошла к Шамрону. Сказала, что хочу участвовать в операции и что, если не получу желаемого, он тоже желаемого не получит.

— Это меня, что ли?

Кьяра усмехнулась.

— Умница ты моя.

— С кем поведешься…

— Ты ж не собиралась в Россию? Сказала, что не выдержишь тут.

— Передумала.

— Почему?

— Хотела кое-чем с тобой поделиться. — Кьяра отошла к окну и глянула на темную Исаакиевскую площадь. — Здесь вообще светло бывает?

— Вот сейчас, например.

Задернув шторы, Кьяра обернулась. В синей юбке и белоснежной блузке выглядела она невероятно притягательно. Габриель больше не злился. На самом деле он даже был рад ее компании. Жена скрасит ему несколько часов ожидания.

— Как она? — спросила Кьяра.

— Мадлен?

— Мы так ее называем?

— Другого имени у нее нет. Она ведь…

— Что?

— …выросла среди волков.

— С волками жить — по-волчьи выть.

— Она-то не волчица.

— Ты так уверен?

— Уверен, Кьяра.

— Один раз она тебя уже провела.

Габриель не ответил.

— Прости, Габриель, но мысль, что она все еще предана службе, напрашивается сама собой.

— Согласен, я думал об этом, — не сумев скрыть раздражения, ответил Габриель. — Если завтра за ней не будет «хвоста», я заберу ее. Отвезу домой.

— Где ее дом?

— В Англии.

— Переполох поднимется тот еще.

— Тот еще, — эхом повторил Габриель.

— Зачем она тебе?

— Надо вернуть должок, — ответил Габриель. — Потом я передам ее в надежные руки Грэма Сеймура.

— Бедняга Грэм. — Присев на край кровати, Кьяра сняла туфли.

— Как полет? — спросил Габриель.

— Ну, пока разносила еду, никого их пассажиров я не поранила.

— Молодчина.

— В салоне первого класса летел один ребенок, который ревел всю дорогу от Анкары до Минска. Кое-кто сильно расстроился. Мамаша впала в ступор. — Кьяра немного помолчала. — А я смотрела на нее и думала, что она — самая счастливая женщина в мире.

— Пожалуй, тебе не стоило приезжать.

— Я не могла не приехать. Мне тут будет весело.

Сняв юбку, Кьяра аккуратно сложила ее на кровати и принялась расстегивать блузку.

— Ты что делаешь? — спросил Габриель.

— Сам как думаешь?

— Стюардесса решила раздеться у меня в номере.

— Мне нужно отдохнуть. Как и тебе. — Она сняла блузку. — Не пойми неправильно, Габриель, но выглядишь ты просто ужасно. Поспи часок-другой — полегчает.

— Мне сейчас совсем не до отдыха.

— И что будешь делать? Стоять у окна, изводить себя беспокойством?

— Именно это я и планировал.

— Вот станешь шефом — наволнуешься. Идем в кровать. Обещаю, я тебя не пораню.

Сдавшись, Габриель снял туфли и джинсы и лег рядом с женой. Кожа ее была горячей, губы — сладкими как мед. Кьяра погладила его по носу.

— Кьяра…

— В чем дело, милый? — спросила она, целуя Габриеля.

— Я на посту.

— Ты всегда на посту. Так на нем до конца жизни и останешься.

Она снова принялась целовать его: в губы, в шею, в грудь.

— По-моему, она была абсолютно права, — заметила Кьяра.

— Кто? — пробормотал Габриель.

— Старуха с Корсики. Она ведь предсказала, что со смертью Мадлен откроется правда. В некотором роде во Франции она погибла, и вот тебе открылась правда.

— В одном она точно ошиблась. Предупредила, чтобы я не совался в город грешников — иначе погибну.

Кьяра посмотрела ему в глаза.

— Ты же говорил, что она обещала тебе безопасность.

— Говорил.

— Соврал, значит.

— Прости, Кьяра. Зря я так.

Она еще раз поцеловала его.

— Я знала, что ты врешь.

— Правда?

— Я всегда знаю, когда ты врешь, Габриель.

— Я же профессионал.

— На меня это не действует. — Стянув с мужа рубашку, она оседлала его. — Все еще может случиться.

— Что это — все?

— Ты можешь погибнуть в городе грешников.

— Она же говорила про Москву. Тут мы в безопасности.

— Вообще-то, — сказала Кьяра, поглаживая пальцами его по животу, — ты в смертельной опасности.

— Да, чувствую.

Она приняла его в свое нежное, теплое тело, и они перенеслись из России в Венецию, где первый раз занимались любовью, на белых простынях. И были они в безопасности.

— А вдруг она не придет? — сказала позднее Кьяра, когда Габриель уже проваливался в сон.

— Придет. Мы увезем ее домой.

— Я тоже хочу домой.

— Недолго осталось.

— Сегодня так и не посветлеет?

— Нет, Кьяра. Сегодня — уже нет.

Они проделывали это уже десятки раз, во всех точках земного шара. Хватило нескольких минут перед картой города в номере Габриеля, и план был готов: маршрут, наблюдательные пункты, пути отступления, страховка, прикрытие. Оставалась последняя проверка: проследовать за Мадлен по улицам Питера и удостовериться, что за ней не следят. И если «хвоста» не будет — забрать ее, сделать так, чтобы она исчезла. Второй раз.

Так и поступили: в два пополудни, в самый светлый питерский день шесть офицеров израильской разведки покинули отель «Астория» и отправились каждый на свой наблюдательный пост по улицам, мимо сказочных церквей и дворцов. Дальше всех добираться предстояло Эли Лавону, ведь именно он должен был засесть неподалеку от подъезда дома, из которого в 14:52 должна была выйти Мадлен — время ей назвал Габриель, велев точно следовать графику, если она хочет исчезнуть. Мадлен пешком пересекла Дворцовый мост, вошла в Эрмитаж со стороны набережной и сразу же проследовала в павильон Моне, где в 15:07 присела на свое обычное место. Через две минуты рядом сел Лавон.

— Пока что все хорошо, — тихо произнес он по-английски. — Теперь слушай внимательно и делай все, как скажу.

Мадлен провели через Дворцовую площадь, под Триумфальной аркой, до Невского. В «Литературном кафе» Мадлен выпила кофе с кусочком пирога, потом прошла мимо колоннады Казанского кафедрального собора и сделала несколько покупок в «Заре». В каждой точке на протяжении всего маршрута ей попадался офицер группы. И каждый докладывал Габриелю, что слежки не заметно.

После «Зары» Мадлен направилась к Мойке и, пройдя по венецианским поребрикам, вышла на Исаакиевскую площадь, где с телефоном наготове ждала Дина. Сотовый она прижала к правому уху; если бы прижала к левому — это значило бы, что Мадлен надо пройти мимо. А так ей следовало войти в вестибюль «Астории». В гостиницу Мадлен попала в 15:48; на лифте вместе с Эли Лавоном поднялась на третий этаж. Мадлен разглядывала снег, налипший ей на подошвы; Лавон — богато украшенный потолок кабины. Когда они приехали, Лавон в церемониальном жесте вытянул руку и произнес:

— Только после вас.

Не говоря ни слова, Мадлен скользнула в коридор и сразу направилась к номеру в конце коридора. Дверь открылась, как только она подошла, и Габриель втянул девушку в комнату.

— Кто ты? — спросила она.

— Не могу сказать.

— Куда меня забирают?

— Сама скоро узнаешь.

Две минуты спустя на экране в оперативном центре на бульваре Царя Саула статус операции обновился. Узи Навот прочел текст и не поверил глазам. Затем взглянул на Шамрона.

— У них получилось, Ари. Они ее взяли.

— Хорошо, — невесело ответил Шамрон. — Теперь посмотрим, удержат ли.

Он закурил.

Два оборота вправо, два — влево…

Волосы и брови ей выкрасили в черный цвет. Добавили бледной коже средиземноморской смуглости. Мордехай сфотографировал Мадлен и вклеил снимок в новый паспорт. Она теперь стала Иланой Шавит: родилась в октябре 1985 года, жила в пригороде Тель-Авива Ришон-ле-Цион, одном из первых еврейских поселений на территории Палестины. Перед тем как пойти работать в «Эль Аль», служила в Армии обороны Израиля. Замужем, детей не родила. Брат погиб в одном из последних сражений арабо-израильского конфликта. Сестра погибла во вторую интифаду от взрыва, устроенного смертником «Хамаса». Это не придуманная жизнь, предупредил Габриель. Это жизнь настоящей израильтянки — ею Мадлен и предстояло стать на несколько часов.

Единственной брешью в броне новой личности было то, что Мадлен не знала иврита — лишь несколько наспех заученных фраз. Спасал ее безупречный английский, да и экипаж — бортпроводницы и пилоты — проходили паспортный контроль группой. Офицер скорее всего мельком взглянет на Мадлен, на фото в паспорте и махнет рукой: проходите, мол. Она-то уж точно не ответит машинально на вопрос, заданный по-русски. Она этому жизнь посвятила. Ей оставалось солгать последний раз, последний раз сыграть другого человека и навсегда освободиться.

В 17:05 девушки переодели Мадлен в форму бортпроводницы «Эль Аль» и уложили ей волосы. Потом представили Габриелю, который долго разглядывал ее, будто картину.

— Как тебя зовут? — сдержанно спросил он.

— Илана Шавит.

— Когда ты родилась?

— 12 октября 1985 года.

— Где живешь?

— В Ришон-ле-Цион.

— Как это название переводится с иврита?

— Первый Сиону.

— Как звали твоего брата?

— Моше.

— Где он погиб?

— В Ливане.

— Как звали твою сестру?

— Далия.

— Где погибла она?

— На дискотеке в дельфинарии.

— Сколько еще людей погибло в тот день?

— Двадцать.

— Как тебя зовут?

— Илана Шавит.

— Где ты живешь?

— В Ришон-ле-Цион.

— На какой улице?

— Соколов.

Больше вопросов Габриель не задавал. Поглаживая подбородок, он чуть склонил голову набок.

— Ну? — спросила Мадлен.

— Пять минут, — сказал он. — Потом уходим.

Эли Лавон пил кофе в полутемном вестибюле, когда к нему присоединился Габриель.

— У меня забавное чувство, — признался Лавон.

— Очень смешное?

— Двое снаружи, двое в баре и еще один за стойкой консьержа.

— Ну, мало ли зачем они тут.

— Мало ли, — неохотно согласился Лавон.

— Может, за кем-то из гостей следят?

— Этого-то я и боюсь.

— Не за одним из нас, Эли.

Лавон не ответил.

— Ты уверен, что она не привела за собой «хвост»?

— На все сто.

— Значит, и сейчас «хвоста» нет.

— Тогда откуда здесь толпа эфэсбэшников?

— Мало ли за кем они тут.

— Мало ли…

Габриель посмотрел на фургон «Эль Аль». Тот стоял снаружи, фырча на холостых оборотах.

— Что делать будем? — спросил Лавон.

— Все по плану: уезжаем.

— Ей скажешь?

— Черта с два.

— Вот и правильно, — ответил Лавон, допивая кофе.

Прошло долгих три минуты, прежде чем первые члены летного персонала «Эль Аль» вышли из лифта в вестибюль. Две ухоженные девушки действительно работали на национальные израильские авиалинии, чего нельзя было сказать о четырех других женщинах и двух мужчинах, ибо все они давно служили в разведке. Следом появились капитан и бортмеханик, за ними — загримированный до неузнаваемости Михаил, то есть второй пилот. Эфэсбэшник за стойкой консьержа без малейшего смущения проводил взглядом ряженых. Габриель на другом конце вестибюля позволил себе легкую усмешку. Если бы эфэсбэшник нашел время проверить регистрационную запись израильского таланта, вряд ли бы ему пришлось искать русского нелегала.

Наконец, в 17:10 появились Кьяра и Мадлен, с фирменными чемоданами «Эль Аль» на колесиках. Кьяра на беглом иврите рассказывала историю недавнего перелета, а Мадлен заливисто хохотала, будто ничего смешнее в жизни не слышала. Присоединившись к «коллегам», они погрузились в фургон. Двери салона закрылись, и экипаж отчалил.

— Что скажешь? — спросил Габриель у Лавона.

— Думаю, она хороша.

— Все чисто?

— Как в операционной.

Не говоря ни слова, Габриель встал, подобрал сумку и вышел в нескончаемую ночь.

Снаружи его ждало такси, на котором он поехал вдоль последнего проспекта: мимо массивного памятника Ленину, ведущего народ к семнадцати годам стагнации и террора; мимо памятников войне, о которой уже никто не помнил; дальше тянулись мили и мили ветхих домов. Наконец, в международном аэропорту Пулково, Габриель прошел регистрацию на рейс до Тель-Авива, без проблем миновал паспортный контроль под именем Джонатана Олбрайта из «Маркхэм кэпитал эдвайзерс» и направился к охраняемому выходу на посадку. Российские пограничники сказали, что усиленная охрана — для безопасности пассажиров-израильтян. Тем не менее Габриелю показалось, будто он входит в последнее гетто Европы.

Он отошел в угол зала и присел в пустое кресло, рядом с большой хасидской семьей. Никто не говорил по-русски — лишь по-еврейски. Если бы не грим, Габриеля давно узнали бы, а так он сидел инкогнито среди своих. Тайный слуга, незримый ангел-хранитель. Скоро он станет шефом прославленной разведслужбы. Или нет? В принципе, подвигов он совершил достаточно: добыл доказательства того, что нефтяная компания, управляемая российской разведкой, скомпрометировала британское правительство и вынудила его предоставить России доступ к месторождениям в Северном море — по прямому приказу российского президента. Тот теперь может помахать ручкой дружбе с Западом. Габриель раз и навсегда докажет, что офицеры бывшего КГБ, ныне правящие Россией, безжалостные деспоты, которым нельзя верить. Со времен холодной войны они нисколько не изменились, и держаться от них следует подальше.

Впрочем, все окажется бесполезным, если потерять Мадлен. Габриель взглянул на часы; примерно в этот же момент в зал отправления вошли Йосси и Римона. Следом за ними — Мордехай и Одед. Потом Яаков и Дина. Последним прибыл Эли Лавон: выглядел он так, будто заскочил в аэропорт по ошибке. Он обошел свободные кресла, тщательно изучая каждое, словно человек, живущий в вечном страхе перед микробами. Наконец Эли устроился напротив Габриеля. Двое разведчиков, стражей бесконечного ночного дозора, смотрели будто сквозь друг друга. Оставалось ждать. Как обычно. Как всегда. Габриель умел ждать: ждать информатора, ждать рассвет после ночи убийства. Ждать, когда его жена привезет мертвую женщину в страну живых.

Габриель снова посмотрел на часы, потом — на Лавона.

— Где они?

— Прошли паспортный контроль, — ответил в газету Лавон. — Таможенники досматривают их багаж.

— Зачем?

— Мне откуда знать?

— Только не говори, что у них проблемы с багажом.

— С багажом все в порядке.

— Тогда зачем досмотр?

— Может, им скучно? Или просто нравится лапать женское белье? Господи, это же русские.

— Надолго это, Эли?

— Минуты на две, если не меньше.

Прошли обещанные две минуты — экипаж не появился. Прошла третья минута. Потом бесконечная четвертая. Габриель взглянул на часы, на заскорузлый ковролин, на сидящего рядом ребенка… Он смотрел куда угодно, только не на вход в зал отправления. И вот наконец краем глаза заметил сине-белые силуэты, похожие на реющее знамя. Михаил шел рядом с капитаном, Мадлен — подле Кьяры. Она нервно улыбалась и вроде бы держала Кьяру за руку. Или наоборот, Кьяра держала за руку Мадлен? Габриель проследил, как все они синхронно повернули к выходу и исчезли в кишке телетрапа. Потом взглянул на Лавона.

— Я же сказал: бояться нечего, — произнес тот.

— А сам ты не волновался?

— Я просто в неописуемом ужасе.

— Что же ты не сказал?

Лавон не ответил. Он читал газету, пока не объявили посадку. Тогда он поднялся на ноги и за Габриелем прошел к самолету. Проверил, по привычке, нет ли «хвоста».

Ее посадили возле иллюминатора, в третьем ряду. Мадлен смотрела на темную, цвета нефти, площадку для самолетов, последний рубеж России, которой она никогда толком не знала. В сине-белой форме Мадлен, как ни странно, походила на английскую школьницу. Она мельком взглянула на присевшего рядом Габриеля и тут же отвернулась к иллюминатору. А Габриель отправил по зашифрованной линии последнее обновление статуса операции в центр на бульваре Царя Саула. Потом посмотрел, как его супруга готовит кабину к отлету. Когда самолет с ревом вырулил на взлетную полосу, глаза у Мадлен влажно заблестели; слеза скатилась по щеке, когда шасси оторвались от земли. Мадлен крепко сжала руку Габриелю.

— Не знаю, как тебя благодарить, — произнесла она с привычной английской чопорностью.

— Ну так и не благодари.

— Сколько нам лететь?

— Пять часов.

— В Израиле сейчас тепло?

— Только на юге.

— Отвезешь меня туда?

— Отвезу куда только скажешь.

Кьяра принесла шампанского. Габриель поднял бокал в немом тосте и убрал на подставку, даже не пригубив.

— Не любишь шампанское? — спросила Мадлен.

— У меня от него голова раскалывается.

— И у меня.

Мадлен отпила немного игристого и глянула на темноту снаружи.

— Как ты нашел меня? — спросила она.

— Уже неважно.

— Так ты не представишься?

— Скоро сама все узнаешь.

Следующим утром граждане Великобритании отправились на выборы. Джонатан Ланкастер вместе с женой и тремя своими фотогеничными детьми явился пораньше и опустил бюллетень в урну. Потом вернулся на Даунинг-стрит и стал ждать вердикта избирателей. Ничто не предвещало неожиданностей: последний опрос в канун выборов обещал Партии легкую победу и еще несколько мест в парламенте. Ближе к середине дня по Уайтхоллу пошли гулять слухи о том, что оппоненты Ланкастера разбиты в пух и прах; к вечеру в штаб-квартире Партии рекой полилось шампанское. Ланкастер, впрочем, на сцену Королевского фестивального зала — произносить победную речь — вышел почему-то мрачный. Среди прочих обозревателей, отметивших его непраздничное настроение, была и Саманта Кук. Премьер-министр, писала она, выглядел так, будто предвидел, что второй срок пройдет хуже первого. Второй срок у премьеров редко выдается успешным, не преминула добавить репортерша.

Неприятности начались в конце недели, когда Ланкастер принялся за традиционные кадровые и кабинетные перестановки. Как и было предсказано, Джереми Фэллона — ныне члена парламента из Бристоля — назначили министром финансов. Мозг (и кукловод) Ланкастера сделался его соседом. Теперь все на Даунинг-стрит видели в человеке, которого пресса прежде называла негласным премьер-министром, будущего главу правительства. Фэллон быстро собрал вокруг себя остатки своего старого штата — по крайней мере, тех, кто еще мог с ним работать — и, пользуясь влиянием внутри штаба Партии, посадил на ключевые политические места своих верноподданных. Расположение фигур на доске, писала Саманта Кук, предвещало сражение шекспировских масштабов. Скоро Фэллон постучится в двери дома номер 10 и попросит ключи от него. Фэллон создал Ланкастера, он же его и попытается уничтожить.

Ни разу потом во время политических маневров не прозвучало имени Мадлен Хэрт. Даже когда председатель Партии решил, что пришло время назначить кого-нибудь на ее место. Грязную работу — убрать последние ее вещи из кабинетика — поручили мелкому партийному чиновнику. Оставалось их немного: стопочка пыльных папок, календарь, ручки и скрепки, потрепанный экземпляр «Гордости и предубеждений», который Мадлен почитывала всякий раз, как выдавалось свободное время. Чиновник доставил вещи председателю, и тот уже поручил своему секретарю избавиться от них как можно почтительней. Исчезли последние следы безвременно оборванной жизни. Мадлен Хэрт умерла окончательно. По крайней мере, так думали в штабе Партии.

Поначалу казалось, что она сменила одну тюрьму на другую, только на сей раз окно узилища выходило не на Неву, а на Средиземное море в Нетании. Персоналу явки сообщили, что она восстанавливается после долгой болезни. И это было недалеко от истины.

С неделю Мадлен сидела в четырех стенах, ничего не делая. Только отсыпалась, смотрела на море, перечитывала любимые романы — под бдительным надзором конторской группы безопасности. Каждый день приходил врач и осматривал Мадлен. Когда на седьмой день ее спросили, нет ли каких-нибудь жалоб, она ответила, что страдает от смертельной скуки в конечной стадии.

— Лучше загнуться от скуки, чем от русского яда, — ответил врач.

— Вот уж не уверена, — с британским акцентом ответила Мадлен.

Врач обещал передать жалобу вышестоящему руководству, и на восьмой день Мадлен позволили прогуляться по узкой песчаной полосе под террасой, на холодном ветру. Еще через день время прогулки увеличили. В третий раз она дошла чуть не до самого Тель-Авива, однако опекуны бережно усадили ее на заднее сиденье служебной машины и отвезли на квартиру. Когда она вошла, то обнаружила на стене в гостиной точную копию «Пруда в Монжероне», разве что без подписи художника. Через несколько минут позвонил Габриель и первый раз представился как положено.

— Тот самый Габриель Аллон? — переспросила Мадлен.

— Боюсь, что да.

— А кто та женщина, что помогла мне сесть на самолет?

— И это ты скоро узнаешь.

Габриель с Кьярой приехали в Нетанию на следующий день, когда Мадлен уже вернулась с утренней прогулки по пляжу. Втроем они отправились в Кесарию — пообедать и прогуляться по руинам времен римского правления и Крестовых походов. Оттуда поехали дальше вдоль побережья, практически до самого Ливана, побродить по гротам в Рош-ха-Никра. Потом — на восток, вдоль опасного участка границы, мимо постов перехвата Армии обороны Израиля и городков, опустевших во время последней войны с «Хезболлой», пока не добрались до города Кирьят-Шмона. Габриель зарезервировал две комнаты в гостевом доме старого кибуца.[19] Мадлен досталась комната с отличным видом на Верхнюю Галилею. У ее двери ночью дежурил конторский оперативник; второй — в саду у террасы.

Наутро, позавтракав в общинной столовой кибуца, они отправились к Голанским высотам. Там ждали военные: молодой полковник сопроводил Мадлен и Аллонов вдоль сирийской границы, откуда было слышно, как силы режима ведут артобстрел повстанческих позиций. Они ненадолго заглянули в крепость Нимрод, бастион крестоносцев с видом на равнины Галилеи, а после отправились в древний иудейский город Сафед. Пообедали в квартале художников, в доме женщины по имени Циона Левин. И хотя Габриель обращался к ней doda (тетушка), она скорее годилась ему в сестры. Казалось, Циона совершенно не удивилась, когда Габриель появился у нее на пороге в компании красивой молодой женщины, погибшей для всего мира. Она привыкла, что Габриель возвращается в Израиль с потерянным.

— Как твоя работа? — спросила она за кофе в залитом солнцем саду.

— Лучше не бывало, — ответил Габриель, глянув на Мадлен.

— Я о живописи, Габриель.

— Закончил недавно реставрировать отличное полотно Бассано.

— Лучше займись собственным творчеством, — упрекнула его Циона.

— Уже, — расплывчато ответил Габриель. На том и успокоились.

После кофе Циона отвела их к себе в мастерскую, показать новые работы. По просьбе Габриеля, она открыла кладовую, где хранились сотни полотен и зарисовок его матери, включая несколько изображений высокого мужчины в форме СС.

— Я же просил сжечь их, — напомнил Габриель.

— Просил, — признала Циона. — Однако я не сумела заставить себя.

— Кто это? — спросила Мадлен, глядя на картины.

— Эрих Радек, — сказал Габриель. — Он руководил тайной нацистской программой «Операция 1005». Ее целью было скрыть все следы холокоста.

— Зачем твоя мать написала его портрет?

— Радек чуть не убил ее во время «марша смерти» из Аушвица, в январе 1945-го.

Мадлен озадаченно выгнула брови.

— Не его ли недавно арестовали в Вене и привезли на суд в Израиль?

— К твоему сведению, — поправил ее Габриель, — Эрих Радек явился на суд добровольно.

— Ну да, — с сомнением произнесла Мадлен. — А меня похитили марсельские бандиты.

На следующий день они отправились в Эйлат. Контора сняла большую частную виллу недалеко от иорданской границы. Мадлен целыми днями загорала у бассейна, читая и перечитывая классические английские романы. Готовилась вернуться в страну, которая даже не была ей родной. Мадлен так и осталась никем, ненастоящим человеком. Так может, не первый раз подумал Габриель, ей лучше жить в Израиле? В последний день на юге он так и спросил Мадлен. Они сидели на вершине голой скалы в пустыне Негев, глядя, как солнце погружается в бесплодные земли Синая.

— Искушение велико, — признала Мадлен.

— Но?..

— …мой дом не здесь. Как и в России, здесь я чужая.

— Будет тяжело, Мадлен. Тяжелей, чем ты думаешь. Англичане вывернут тебя наизнанку, пока не убедятся в чистоте твоих намерений. Потом запрут там, где тебя не достанет Россия. К старой жизни уже не вернешься. Никогда. Тебя ждет ее жалкое подобие.

— Знаю, — отстраненно произнесла Мадлен.

Нет, ничего она не знала, но так, наверное, было даже лучше. Солнце уже коснулось горизонта. Пустынный воздух сделался вдруг холодным, и Мадлен поежилась.

— Вернемся? — спросил Габриель.

— Еще нет.

Он накинул ей на плечи свою куртку.

— Я скажу тебе кое-что, чего говорить, пожалуй, не стоит, — начал Габриель. — Скоро мне предстоит занять пост шефа израильской разведки.

— Поздравляю.

— Лучше посочувствуй мне, — возразил Габриель. — Зато в моей власти будет постоянно приглядывать за тобой, предоставить неплохое жилье, устроить в семью. Неблагополучную, — поспешил уточнить он, — но другой, увы, нет. Мы дадим тебе родину. Дом. Так у нас поступают в Израиле. Мы даем людям дом.

— У меня уже есть дом.

Больше Мадлен ничего не добавила. Солнце опустилось за горизонт, и ее стало не различить в темноте.

— Оставайся, — попросил Габриель. — Оставайся с нами.

— Не могу. Я Мадлен. Англичанка.

На следующий вечер в иерусалимском Музее Израиля состоялось торжественное открытие столпов Соломона. Присутствовали президент и премьер, члены кабинета министров и большая часть кнессета,[20] а еще куча важных писателей, художников и артистов. Кьяра произносила свою часть торжественной речи в новом выставочном зале. Ни словом, правда, не обмолвилась, что столпы обнаружил ее муж, легендарный шпион Габриель Аллон, и что темноволосая красавица подле него — погибшая англичанка Мадлен Хэрт. После, на приеме, они задержались на пару минут и поехали через Иерусалим в тихий ресторанчик в старом кампусе Академии искусств и дизайна Безалель. Потом, когда прогуливались по улице Бен-Йехуда, Габриель вновь попросил Мадлен остаться. Она отказалась. Последнюю ночь в Израиле Мадлен провела в свободной спальне у Габриеля, в доме на улице Наркис. В спальне, предназначенной для ребенка. Рано утром, еще до рассвета, они отправились в аэропорт Бен-Гурион и сели на самолет до Лондона.

Несколько дней Габриель размышлял: не предупредить ли Грэма Сеймура, что ему следует ждать довольно необычного русского перебежчика? В конце концов решил ничего не говорить заранее. Из личных соображений — не хотел испортить сюрприз.

В результате принимающая группа в Хитроу состояла в основном из агентов Конторы, а не МИ-5. Они незаметно взяли Габриеля и Мадлен «под колпак» и вывели из зала прибытия, отвезли в наспех подготовленную явку в лондонском районе Пимлико. Оттуда Габриель позвонил Сеймуру и — в который раз — доложил, что проник в страну без разрешения.

— Сюрприз, однако, — сухо произнес Сеймур.

— И не последний, Грэм.

— Ты сейчас где?

Габриель назвал адрес.

Сеймур как раз принимал делегацию австралийских коллег и не мог просто так сорваться и приехать. Поэтому прошел час, прежде чем его машина появилась у подъезда явочного дома. Когда Сеймур вошел в гостиную конспиративной квартиры, то застал там только Габриеля. На кофейном столике стоял включенный ноутбук, на котором Габриель проиграл запись признания Павла Жирова. Сеймур сидел как громом пораженный. Лишний раз подтвердилась любимая максима Ари Шамрона: в шпионском деле, как и в жизни, некоторых вещей лучше не знать.

— Это с ним обедала Мадлен на Корсике? — спросил наконец Сеймур, не отрываясь от экрана.

Габриель медленно кивнул.

— Ты просил найти его, — сказал он. — Получай.

— Что у него с лицом?

— Сказал пару лишних слов Михаилу.

— Где он сейчас?

— Исчез.

— Звучит расплывчато, знаешь ли.

Глядя на невыразительное лицо Габриеля, Сеймур понял: Павел Жиров исчез навсегда.

— Русские знают? — спросил он.

— Пока нет.

— Надолго это?

— До весны.

— Кто его убил?

— А вот это уже другая история.

Габриель открыл DVD-привод ноутбука и, достав диск, вручил его Сеймуру. Тот медленно выдохнул, словно пытаясь унять подскочившее давление.

— Я уже давно в деле, — произнес он, — но первый раз держу в руках такую бомбу.

— Ты еще не все видел, Грэм.

— Может, ты и не заметил, — сказал Сеймур, будто не слыша Габриеля, — однако у нас недавно выборы прошли. Джонатан Ланкастер победил с небывалым отрывом. Джереми Фэллон теперь канцлер казначейства.

— Ненадолго.

Сеймур промолчал.

— Грэм, ты ведь не спустишь ему такое с рук?

— Нет. Однако предстоит кровавая баня.

— Ты все знал заранее.

— Я же не думал, что и меня забрызгает. — Он погрузился в мрачное молчание.

— Не хочешь снять камень с души, Грэм?

— Премьер-министр предложил мне повышение, — чуть помедлив, признался Сеймур.

— Серьезное?

— Такое, от которого не отказываются.

— Неужто пост начальника управления?

Сеймур кивнул.

— Только не МИ-5, — быстро поправился он. — Перед тобой будущий шеф Секретной службы Ее Величества. Мы с тобой будем править миром… тайно, разумеется.

— Если только ты не свергнешь правительство Ланкастера.

— Верно. Меня может смыть за борт вместе с ним и его штатом. И ты лишишься близкого союзника. — Сеймур понизил голос: — Думаю, человек в твоем положении должен держаться за друга вроде меня. Друзей у тебя почти не осталось.

— Ты ведь не позволишь кэгэбэшной компании высасывать вашу нефть.

— Ну, какой из меня тогда шеф разведки! — добродушно ответил Сеймур.

— И ты не позволишь человеку, продавшемуся Кремлю, оставаться на посту министра. Он может стать следующим премьером.

— Одна мысль об этом меня ужасает.

— Уничтожь его, Грэм. — Габриель немного помолчал. — Или отвернись, я сам все за тебя сделаю.

Некоторое время Сеймур молча думал.

— Как ты это сделаешь? — наконец спросил он.

— Отплачу за услугу.

— А что с Ланкастером?

— Он виноват в супружеской измене. Есть неплохой шанс, что граждане простят его, особенно узнав, что у Джереми Фэллона на счету в швейцарском банке лежат пять миллионов евро. — Выдержав небольшую паузу, Габриель договорил: — Есть еще одно смягчающее обстоятельство, о котором я тебе пока не говорил.

— Какое?

Улыбнувшись, Габриель встал.

Он сходил в спальню и вернулся в сопровождении молодой красавицы: угольно-черные волосы, красноморский загар на некогда бледном лице. Сеймур, как истинный джентльмен, вскочил на ноги и, улыбаясь, протянул даме руку. Женщина не спешила отвечать рукопожатием, и постепенно улыбка на лице Сеймура сменилась озадаченным выражением. И тут до него дошло. Взглянув на Габриеля, он прошептал:

— Господи боже.

Мадлен рассказала Грэму Сеймуру свою историю — от начала и до конца, — как рассказала ее Габриелю морозным днем в Питере, под куполом Исаакиевского собора. Затем спокойно и чопорно попросила политического убежища с возможностью однажды вернуться к прежней жизни.

Заместитель директора МИ-5 Грэм Сеймур не имел соответствующих полномочий и не мог предоставить Мадлен статус перебежчика. Сделать это мог лишь бывший любовник Мадлен Джонатан Ланкастер. Именно поэтому в 14:15 Сеймур без приглашения и предварительного звонка появился на пороге дома номер 10 по Даунинг-стрит и потребовал аудиенции у премьера. По стечению обстоятельств, разговор состоялся в кабинете. Под пристальным взглядом портрета Железной леди Сеймур рассказал премьер-министру все, что узнал: об афере «Волгатека», которую компания провернула по приказу российского президента; о взятке Джереми Фэллону, ближайшему помощнику и наперснику, о его предательстве, о российских сребрениках в виде пяти миллионов евро; о том, что бывшая любовница Ланкастера Мадлен Хэрт — на самом деле русская шпионка, что она жива и просит убежища в Великобритании. К своей чести, Ланкастер — немало потрясенный — не стал тянуть с ответом: Фэллона убрать, Мадлен оставить, и будь что будет. Единственное, супругу он хотел известить обо всем сам.

— На вашем месте, господин премьер-министр, я бы поторопился, — посоветовал Сеймур.

Ланкастер медленно потянулся к телефону, а Сеймур встал и вышел из кабинета.

Оставалось выбрать репортера, который сделает самый сенсационный в политической истории Великобритании репортаж. Сеймур предложил Тони Ричмонда из «Таймс» или Сью Гиббонс из «Индепендент»; обоих Габриель отверг. Он напомнил об одном обещании, которое намеревался сдержать. Позвонив по нужному номеру, оставил короткое голосовое сообщение. Репортер перезвонил сразу же. Встретиться договорились в кафе «Нерон», только на этот раз — без опозданий.

К вящему неудовольствию Грэма Сеймура, Габриель и Мадлен решили напоследок прогуляться. Отправились вверх по Миллбанку — сгибаясь под порывами ветра, — мимо башни Виктория, Вестминстерского аббатства и здания парламента и в 15:50 вошли в кафе. Габриель заказал черный кофе; Мадлен — чай с молоком и диетическое печенье. Достав из сумочки пудреницу, она взглянула на себя в зеркало.

— Как я выгляжу? — спросила она.

— Как настоящая израильтянка.

— Это комплимент?

— Убери зеркальце.

Послушавшись Габриеля, Мадлен взглянула сквозь витрину на улицу, на толпы народа, снующие по Бридж-стрит. Будто прежде ни разу ничего этого не видела. Будто никогда этого больше не увидит. Габриель огляделся. Никто из посетителей не узнал Мадлен. Да и с чего бы? Она умерла, и ее погребли на погосте в Бейзилдоне. В городе без души для девушки без имени и прошлого.

— Тебе этого делать необязательно, — сказал он.

— Еще как обязательно.

— У меня и без тебя материала хватит. Есть видео с признанием Жирова.

— Кремль будет все отрицать, зато если выступлю я — им не отвертеться.

Мадлен по-прежнему смотрела в окно.

— Приглядись, — сказал Габриель. — Лондон ты еще нескоро увидишь.

— Куда меня отправят?

— В какую-нибудь дыру, на конспиративную квартиру. Может, на военную базу, до тех пор, пока буря не уляжется.

— Как-то это непривлекательно.

— Ты еще можешь вернуться со мной в Израиль.

Мадлен не ответила, и тогда Габриель подался к ней через стол, взял ее за дрожащую руку.

— У меня в Корнуолле есть дом, — тихо произнес он. — Городок небольшой, зато рядом с морем. Хочешь — можешь остаться там.

— А в доме есть комната с видом?

— Есть, и вид из окна просто чудесный.

— Может, и мне понравится.

Мадлен бесстрашно улыбнулась, а через дорогу Биг-Бен пробил четыре часа.

— Она опаздывает, — потрясенно произнес Габриель. — Поверить не могу.

— Она всегда опаздывает, — напомнила Мадлен.

— Ты, кстати, ее сильно впечатлила.

— Не ее одну.

Мадлен невольно рассмеялась и отпила чаю. Габриель хмуро взглянул на часы, и тут в кафе вбежала Саманта Кук. Чуть запыхавшись, она подошла к их столику. Глянув на Габриеля, посмотрела на темноволосую красавицу, что сидела напротив него… и все поняла.

— Господи боже, — выдохнула Саманта Кук.

— Угостить вас чем-нибудь? — с чисто британским акцентом предложила Мадлен.

— Я думаю, — запинаясь, ответила репортерша, — нам лучше прогуляться.

Тринадцать часов спустя младший чиновник с Даунинг-стрит доставил стопку газет в Хэмпстед, к дому Саймона Хьюитта, пресс-атташе Джонатана Ланкастера. Глухой стук, с которым стопка опустилась на крыльцо, выдернул Хьюитта из необычно крепкого сна. Снилось ему, как в детстве школьный задира поставил ему фингал под глазом. Впрочем, это было еще ничего, по сравнению с предыдущей ночью, когда во сне Хьюитта разорвала на клочки стая волков, или когда рой пчел закусал его до крови (в позавчерашнем сне). А все потому, что — несмотря на победу Ланкастера — Хьюитта не отпускало чувство надвигающейся беды. Беды небывалой. Затишье в прессе, думал Хьюитт, лишь временное. Земля вскоре дрогнет.

Хьюитт нехотя открыл глаза, поднялся из кровати и спустился вниз. Выглянул на крыльцо, впустив холодный воздух, и поднял стопку газет. Заболела спина. Все-таки на этой работе он свое здоровье сгубил. Прессу Хьюитт отнес на кухню, где сипло пыхтела и тряслась кофемашина, готовая выдать порцию напитка. Налив себе большую чашку кофе и сдобрив его щедрой порцией жирных сливок, Хьюитт распаковал газеты. Как обычно, на самом верху лежала «Таймс». Пролистав ее, Хьюитт не нашел ничего спорного и взялся за «Гардиан». Потом за «Индепендент» и наконец — за «Дейли телеграф».

— Черт, — тихо произнес он. — Черт, черт, черт.

Сначала пресса даже не знала, как это назвать. «Дело Мадлен Хэрт»? Слишком узко — как и «Фиаско Джереми Фэллона» (последний вариант продержался в фаворе несколько часов). На Ай-ти-ви недолго муссировали «Кремлевский след», а ближе к полудню Би-би-си остановилась на «Деле Даунинг-стрит». Банально, зато охватило все аспекты скандала.

Как ни странно, один из главных героев истории — Джонатан Ланкастер — остаток дня хранил молчание. Наконец, в шесть вечера, распахнулась черная дверь дома номер 10 по Даунинг-стрит, и премьер-министр вышел навстречу избирателям. Говорил он голосом, полным раскаяния, однако держался стойко, не проронив ни слезинки. Ланкастер признался в коротком и неразумном романе с молодой сотрудницей Партии. Еще он признал, что нанял для ее поисков агента иностранных спецслужб, неблагоразумно укрыл важные сведения от британских правоохранительных органов и заплатил десять миллионов евро выкупа. Ни разу ему в голову не приходило, что похищенная может оказаться «спящим» агентом российской разведки. Или что ее похищение от начала и до конца спланировано кремлевской нефтяной компанией с целью получить доступ к североморским нефтяным месторождениям. Лицензию «Волгатеку» он выдал по рекомендации давнего помощника и главы секретариата Джереми Фэллона. Разумеется, лицензия будет отозвана.

Первый комментарий по поводу публикаций в печати и выступления премьера Фэллон благоразумно дал в письменном виде, ибо даже в лучшие свои дни выглядел как человек в чем-то повинный. Он признал, что помог премьер-министру справиться с последствиями «необдуманного поступка», и отрицал получение взятки от сотрудников «Волгатек-Нефтегаза». От обозревателей не укрылось, в каких резких тонах отвечает Фэллон, явно предрекая скорый конец премьерству Ланкастера и собственное назначение на пост главы правительства. Назревал ожесточенный бой, бой не на жизнь, а на смерть.

Следующими заговорили представители Москвы: голословные утверждения против Кремля и его нефтяной компании президент России назвал подлой западной ложью. Обвинил британскую разведку в похищении Павла Жирова, на чьих показаниях и основывалась клевета. Затем, безо всяких доказательств, заявил, дескать, к афере приложил руку Виктор Орлов, беглый олигарх, ныне проживающий на территории Великобритании. Орлов насмешливо отмахнулся от обвинений, назвал президента патологическим лжецом и клептократом (который наконец явил миру свою истинную личину), препоручил себя заботам охранной службы МИ-5 и пропал из виду.

Однако кто был тот агент иностранной разведки, искавший Мадлен Хэрт по просьбе Ланкастера? Сам премьер назвать его имя отказался, мол, это вопрос национальной безопасности. Не пролил свет на сей вопрос и Джереми Фэллон. Сперва подумали на американцев, с которыми у Ланкастера завязались близкие отношения. Все изменилось, когда в «Таймс» написали, что знаменитого агента израильской разведки Габриеля Аллона видели входящим в дом номер 10 по Даунинг-стрит: дважды, как раз когда искали Мадлен Хэрт. В «Дейли мейл» появилась заметка о том, как один член парламента видел этого самого Габриеля Аллона в кафе «Нерон», в компании молодой женщины, за день до того, как разразился скандал. Статью в «Мейл» назвали таблоидной уткой; еще бы, великий Габриель Аллон не способен на подобную глупость: зайти в людное кафе посреди Лондона! Однако «Таймс» побороть оказалось труднее. Контора, нарушив традиции, выпустила краткое заявление, опровергнув обе версии. Британская пресса получила железное доказательство участия в деле Аллона.

Скандал вылился в предсказуемое русло: пошли утечки, дезинформация, голая политическая война. Лидер оппозиции потребовал отставки Ланкастера, но когда подсчет голосов в палате общин показал, что Ланкастер с трудом переживет вотум недоверия, оппозиционер даже не потрудился выразить такового. Казалось, и Джереми Фэллон уцелел в бурю. В конце концов, никто не предоставил доказательства взятки; имелось лишь слово волгатековца, который и вовсе исчез с лица земли.

На том бы все и закончилось: союз Ланкастер — Фэллон, даже получив пробоину, остался бы на плаву, однако во второй вторник января на крыльцо дома Хьюитта с привычным глухим стуком легла очередная пачка газет. На передовице «Дейли телеграф» рядом со статьей Саманты Кук помещалась фотография: Джереми Фэллон входит в небольшой частный банк в Цюрихе. Ланкастер вновь вышел к прессе и заявил: министр финансов уволен. Через несколько минут Скотланд-Ярд сообщил: Фэллон обвиняется в получении взятки и мошенничестве. Фэллон, как и прежде, заявил о своей невиновности, хотя никто из правительственных корреспондентов ему не поверил.

Последний раз он покинул Даунинг-стрит на закате и вернулся в холостяцкую квартиру в Ноттинг-Хилле; к дому слетелись, наверное, все новостные бригады Лондона. Следствие так и не смогло установить, как и когда Фэллон сумел миновать кордон, однако в 2:23 следующего дня камера видеонаблюдения засекла его идущим вдоль пустынного отрезка Парк-Лейн; разбитый, Фэллон уже накинул веревку на шею. Другой конец он привязал морским узлом — как учил отец — к фонарному столбу в центре Вестминстерского моста. Никто не видел, как Фэллон сиганул за ограду, и потому его тело провисело всю ночь, до рассвета, слабо покачиваясь в петле, подтверждая мудрость старой корсиканской поговорки: «Живущий бесчестно и умирает бесчестно».

Кто же сделал роковую фотографию, что заставила Джереми Фэллона отправиться из офиса прямиком в петлю? Этот вопрос не давал покоя политическим кругам Великобритании еще долгие месяцы, тогда как на зачарованном острове, откуда и росли корни скандала, лишь немногие смотрящие на север мудрецы озадачились им. То и дело пары за столиками в «Ле Пальмье» фотографировались — в той же позе, что и Мадлен Хэрт с Павлом Жировым, однако в остальном остров старался забыть о скромной роли, которую сыграл в смерти британского политика. С приходом зимы корсиканцы инстинктивно вернулись к прежним делам: жгли маккию в очагах, складывали пальцы в защитный знак при виде чужеземцев, а в уединенной долине у юго-западного побережья обращались за помощью к дону Антону Орсати, если никто другой помочь не мог.

Как-то в ветреный день посреди февраля дон, сидя у себя за дубовым столом в просторном кабинете, получил необычный телефонный звонок. Человек на том конце провода не просил никого убивать — чему дон не удивился, ибо собеседник мог и сам убить кого надо. Нет, человек на том конце провода спрашивал, не найдется ли у дона вилла, на которой они с супругой могли бы отдохнуть пару недель. В таком месте, где их никто не узнает и где им не потребуются телохранители. Дон ответил: такое местечко имеется. Правда, есть загвоздка: дорога к ней пролегает мимо трех старых олив, охраняемых козлом дона Касабьянки.

— Нельзя ли устроить бестии несчастный случай до нашего приезда? — спросил человек на том конце провода.

— Сожалею, — ответил дон Орсати. — Здесь, на Корсике, кое-что никогда не меняется.

На остров они приехали спустя три дня, маршрутом Тель-Авив — Париж, Париж — Аяччо. Дон Орсати оставил в аэропорту машину, блестящий серый седан «пежо», сев за руль которого, Габриель по-корсикански лихо отправился на юг, вдоль побережья. Потом свернул в глубь острова, через поросшие маккией долины. Когда они подъехали к трем старым оливам, козел угрожающе поднялся на ноги и преградил путь. Правда, стоило Кьяре прошептать несколько ласковых слов в его оборванное ухо, и зверь уступил дорогу.

— Что ты ему сказала? — спросил Габриель, трогаясь дальше.

— Извинилась за твое подлое поведение.

— Было бы за что. Он первый начинает.

— Он же козел, дорогой.

— Террорист он, а не козел.

— Как ты собираешься управлять Конторой, если даже с козлом справиться не умеешь?

— Резонный вопрос, — угрюмо заметил Габриель.

Вилла стояла примерно в миле от трех олив: маленькая, просто обставленная, с бледными известняковыми полами и гранитной террасой. Утром ее затеняли сосны, зато днем солнце нагревало камни. Было холодно и приятно. Ночами в соснах шумел ветер. Габриель и Кьяра сидели у камина и, попивая корсиканское вино, смотрели на колышущиеся тени за окном. Растопленный на маккии огонь горел сине-зеленым, дым пах розмарином и тимьяном. Скоро уже и сами супруги Аллон пропахли ими.

Они практически ничего не делали и не планировали. Только спали допоздна, пили утренний кофе на деревенской площади. Обедали рыбой у моря. Днем, когда было тепло, загорали на террасе, а когда холодно — шли в спальню и занимались любовью до изнеможения, пока не засыпали. Шамрон слал множество горестных сообщений, которые Габриель счастливо игнорировал. Еще годик, и каждый день для него будет начинаться с забот о защите израильского народа ото всех, кто посягает на его безопасность. А пока у него были Кьяра, холодное солнце и пьянящий аромат сосны и маккии.

Первые несколько дней Аллоны избегали газет, Интернета и телевидения, но постепенно Габриель восстановил связь с миром проблем, которые ему вскоре предстояло решать. Глава МАГАТЭ, атомный страж ООН, предсказывал: Иран через год станет ядерной державой. На следующий день был репортаж о том, как правящий режим Сирии передал «Хезболле» химическое оружие. Еще через день в Сети появилась запись: один из «Братьев-мусульман», правящих сейчас Египтом, обещал новую войну с Израилем. Единственные хорошие новости приходили из Лондона: Джонатан Ланкастер, пережив скандал, назначил Грэма Сеймура новым шефом МИ-6. Вечером Габриель позвонил другу и поздравил с назначением, хотя на самом деле хотел узнать, как живется Мадлен.

— Она справляется лучше, чем я ожидал, — ответил Сеймур.

— Где она?

— Некий друг впустил ее в свой дом у моря.

— Да ты что!

— Вопреки традициям, — уступил Сеймур, — мы решили, что это место ничуть не хуже любого другого.

— Ты не бросай ее, Грэм. У СВР руки длинные.

От этих длинных рук и прятались на Корсике Габриель с Кьярой. Виллу после захода солнца почти не покидали, а несколько раз по ночам Габриель выходил на террасу и прислушивался к звукам в долине. Через неделю после приезда он услышал знакомое тарахтение старого хэтчбэка «рено», и почти сразу же на вилле у Келлера зажглись огни. Габриель заглянул к нему лишь на следующий день, без приглашения. Келлер надел свободные белые брюки и пуловер в тон. Откупорил бутылку «Сансера» и выпил с Габриелем вина снаружи, на солнце. «Сансер» днем, корсиканское красное вечером — к такому и привыкнуть недолго. Впрочем, израильский народ нуждался в Габриеле, которого ждало исторически важное назначение.

— Сезанну не помешала бы рука реставратора, — между делом заметил Габриель. — Может, пока я здесь, займусь им? Подчищу?

— Он мне и таким нравится, — ответил Келлер. — К тому же вы приехали отдыхать.

— А вы — как же?

— Что — я?

— Отдыхать не намерены?

Келлер не ответил.

— Где вы были на сей раз, Кристофер?

— По делам мотался.

— Оливковое масло или убийства?

Келлер выгнул бровь, как бы говоря: последнее, — и Габриель укоризненно покачал головой.

— Пением денег не заработаешь, — тихо напомнил Келлер.

— Так ведь их можно и другим способом заработать.

— Только если ты не Кристофер Келлер и тебя не считают погибшим.

Габриель отпил еще вина.

— Я включил вас в команду не только потому, что нужна была помощь, — помолчав, сказал он. — Этим я хотел показать: в жизни есть еще кое-что, кроме убийства за деньги.

— Хотели восстановить меня? Так?

— Я реставратор, не забывайте.

— Кое-что нельзя восстановить. — Келлер помолчал немного и добавил: — Нельзя простить.

— Скольких вы убили?

— Не знаю, — резко ответил Келлер. — А вы?

— Я — другое дело. Я солдат, хоть и тайный. — Он пристально посмотрел на Келлера. — И вы им можете стать.

— Работу предлагаете?

— Для работы в Конторе вам придется принять израильское гражданство и выучить иврит.

— Я всегда считал себя немного евреем.

— Да, вы уже говорили.

Келлер улыбнулся. Двое мужчин умолкли. Ветер крепчал.

— Есть еще вариант, Кристофер.

— Какой?

— Знаете, кого назначили новым директором МИ-6?

Келлер не ответил.

— Я от вашего имени поговорю с Грэмом Сеймуром. Он даст вам новую личность, новую жизнь.

Келлер бокалом указал на долину.

— У меня есть жизнь. И неплохая, должен заметить.

— Вы наемный убийца. Преступник.

— Уважаемый бандит. Разница есть, и большая.

— Как скажете. — Габриель налил себе еще немного вина.

— Вы за этим приехали на Корсику? Уговорить меня вернуться домой?

— Наверное, да.

— Если позволю отреставрировать Сезанна, оставите меня в покое?

— Нет.

— Тогда предлагаю насладиться тишиной.

Три дня спустя дон пригласил Габриеля к себе поболтать. Строго говоря, это было даже не приглашение — ведь от него можно и отказаться. Это был приказ в духе самого Шамрона, слово, высеченное в камне.

— Как насчет обеда? — предложил Габриель, чувствуя, что дон в хорошем расположении духа.

— Отлично, — ответил корсиканец и угрожающе добавил: — Лучше вам прийти одному.

В полдень Габриель покинул виллу. Козел пропустил его сразу же — вспомнил, что это спутник прекрасной итальянской дамы. Охрана у ворот имения тоже не задержала — хозяин заранее велел впустить израильтянина. Самого Антона Орсати Габриель застал в кабинете, согбенного над гроссбухами.

— Как бизнес? — спросил Габриель.

— Лучше не бывало, — ответил Орсати. — Заказов столько, что едва справляемся.

Дон не уточнил, что имеет в виду: кровь или масло. Он лишь провел Габриеля в столовую, где для них уже был накрыт стол по-корсикански. Беленые стены и простое убранство напомнило о трапезной папского дворца. На стене за местом дона даже висело тяжелое деревянное распятие.

— Не мешает? — спросил Орсати.

— Нисколечко, — сказал Габриель.

— Кристофер говорит, вы в католических церквях разбираетесь.

— Что еще говорит Кристофер?

Орсати нахмурился, но, накладывая Габриелю еду и наливая себе вина, не сказал ничего.

— Вилла понравилась? — спросил он наконец.

— Она само совершенство, дон Орсати.

— Ваша жена тоже довольна?

— Очень и очень.

— Сколько еще думаете оставаться у нас в гостях?

— Пока не прогоните.

Что странно, дон промолчал.

— Я что, уже истощил запасы вашего гостеприимства, дон Орсати?

— На острове можете оставаться сколько душе угодно. — Дон помолчал и добавил: — До тех пор, пока ваши дела не влияют на мой бизнес.

— Вы, должно быть, о Келлере?

— О нем.

— Я отнюдь не хотел оскорбить вас, дон Орсати. Просто…

— …вмешались не в свое дело.

Тихо зажужжал сотовый дона.

— Разве не помог я вам, — не обращая внимания на телефон, спросил Орсати, — когда вы обратились ко мне в поисках англичанки?

— Помогли.

— Разве не отдал я вам в помощники Келлера, не взимая платы за его услуги?

— Без него я бы не справился.

— И разве не закрыл я глаза на то, что мне не перепало ничего из выкупа, который вы, несомненно, вернули?

— Деньги на счету российского президента.

— Это вы так говорите.

— Дон Орсати…

Корсиканец отмахнулся.

— Так вот в чем дело? В деньгах?

— Нет, — возразил дон. — Дело в Келлере.

Задрожали под порывом ветра стеклянные двери, что вели в сад. Это дул юго-восточный ветер, который обычно приносит дождь и зиму, однако небо оставалось ясным.

— У нас на Корсике, — выдержав паузу, произнес дон, — чтут старые традиции. Юноша, к примеру, не станет просить руки девушки без благословения ее отца. Понимаете, к чему я, Габриель?

— Кажется, понимаю, дон Орсати.

— Следовало обратиться сначала ко мне, а уж потом просить Кристофера вернуться в Англию.

— Признаю, ошибся.

Орсати немного остыл. Снаружи ветер опрокинул в саду столик и кресло. Дон задрал голову к потолку и прокричал что-то на корсиканском диалекте. Пару секунд спустя в сад выбежал усатый мужчина с дробовиком на плече и привел все в порядок.

— Вы не представляете, каким ваш друг Кристофер приехал сюда из Ирака, — продолжал дон Орсати. — Он был убит. Я дал ему кров, семью, женщину…

— …а потом и работу, — подсказал Габриель. — Много заказов.

— Он отлично справляется.

— Да, знаю.

— Куда лучше вас.

— Кто это сказал?

Дон улыбнулся. Повисла пауза, и Габриель воспользовался ею, чтобы тщательно подобрать нужные слова.

— Негоже человеку вроде Кристофера так зарабатывать себе на жизнь.

— Чья бы корова мычала, Аллон.

— И у вас на Корсике так говорят?

— Все мудрые поговорки — с Корсики. — Отодвинув тарелку, дон упер массивные локти в столешницу. — Вы кое-чего не понимаете. Кристофер не просто мой лучший работник. Он мне как сын, и если уедет… то разобьет мне сердце.

— Родной отец считает его погибшим.

— Иначе нельзя.

— А как бы вы чувствовали себя на месте доктора Келлера?

Не желая отвечать, Орсати сменил тему.

— Думаете, этот ваш приятель из английской разведки согласится вернуть Кристофера в мир живых?

— С его стороны это было бы мудро.

— Он может и отказать. К тому же, если вы с ним поговорите, для Кристофера здесь может стать небезопасно.

— Я устрою так, чтобы избежать этого.

— На этого вашего друга можно положиться?

— Я бы ему жизнь доверил. Как и много раз прежде.

Дон тяжело вздохнул. Он наверняка уже собирался дать Габриелю благословение, но тут у него вновь зазвонил телефон. На сей раз Орсати ответил. Выслушал собеседника, произнес что-то по-итальянски и отложил сотовый.

— В чем дело? — спросил Габриель.

— Звонила ваша супруга.

— Что-то случилось?

— Она желает прогуляться до деревни.

Габриель хотел встать из-за стола, однако дон остановил его.

— Закончим трапезу. Я пошлю своих ребят, они за ней присмотрят.

Габриель вернулся на место. Ветер тем временем бесчинствовал в саду, и дон взирал на это с грустью.

— Как я рад, что мы вас не убили, Аллон.

— Можете не сомневаться, дон Орсати, я разделяю вашу радость.

Ветер преследовал Кьяру на узкой тропинке, среди покосившихся домишек и кошек, пока она наконец не оказалась на главной площади, где ветер свистел в аркадах и трепал товары на лотках у торговцев. Кьяра с соломенной корзиной прошлась по рынку и купила продуктов для ужина. Потом села за столик в кафе и заказала кофе. Посреди площади, окруженные небольшими пыльными вихрями, играли в петанк старички; на ступенях церкви старуха в черном вручила мальчику клочок голубой бумаги. У мальчика были длинные курчавые волосы, да и сам он показался Кьяре очень красивым. Она грустно улыбнулась. Сын Габриеля Дани, доживи он до десяти лет, наверное, выглядел бы так же.

Старуха тем временем спустилась с крыльца церквушки и вошла в небольшой кривобокий домик, а мальчик побежал через площадь… прямо в кафе. Кьяра сильно удивилась, когда он положил бумажку перед ней на столик и умчался восвояси. Развернув послание, Кьяра прочла:

Синьядора поджидала Кьяру на пороге домика. Улыбнувшись, она погладила ее по щеке и увлекла за собой внутрь.

— Знаешь, кто я? — спросила старуха.

— Догадываюсь.

— Твой муж говорил обо мне?

Кьяра кивнула.

— Я ведь предупреждала его, чтобы не совался в город грешников, — напомнила синьядора, — но он не послушал меня. Повезло, что вернулся живым.

— Его нелегко убить, — заметила Кьяра.

— Может статься, он и впрямь ангел. — Старуха снова погладила Кьяру по щеке. — А ты отправилась следом за ним?

— Откуда вы знаете?

— Поехала туда, не сказав мужу, — продолжила синьядора, не обращая внимания на вопрос. — Вы несколько часов провели в номере отеля, в городе ночи. Помнишь?

Старуха улыбнулась, провела пальцами по волосам Кьяры.

— Мне продолжать? — спросила она.

— Я не верю, что вы видите прошлое.

— Твой муж однажды был женат, — заговорила синьядора, будто желая доказать Кьяре ее неправоту. — У него был ребенок. Потом взрыв… Дитя погибло, а жена нет. Она все еще жива.

Кьяра подалась назад.

— Ты очень долго была в него влюблена, — говорила старуха, — однако он не брал тебя в жены, потому что скорбел. Раз он тебя отослал, потом вернулся за тобой в город на воде.

— Откуда вы это знаете?

— Он рисовал тебя, завернутой в белую простыню.

— Это был лишь набросок.

Старуха безразлично пожала плечами и кивнула в сторону стола, на котором подле двух зажженных свечей стояли миска воды и сосуд с маслом.

— Присядешь? — сказала синьядора.

— Нет, спасибо.

— Прошу тебя, — не отступала вещунья. — Мне нужно совсем немного времени, чтобы убедиться.

— В чем убедиться?

— Присядь.

Кьяра опустилась на стул, старуха устроилась напротив.

— Окуни указательный палец в масло, дитя, занеси его над водой и урони в нее три капли.

Кьяра неохотно исполнила указания, и, когда три капли масла на поверхности воды слились в одну, старуха ахнула. По ее мучнисто-бледной щеке скатилась слеза.

— Что вы увидели? — спросила Кьяра.

Синьядора взяла ее за руку.

— Твой муж на вилле, ждет тебя. Ступай к нему и скажи, что скоро ему вновь быть отцом.

— Мальчика или девочки?

— И мальчика, и девочки, — улыбнулась старуха.