Если бы несколько месяцев назад, когда я валялся на больничной койке, мне сказали, что я не только останусь жив, но и обручусь с девушкой-ангелом, обладающей ядовитым язычком… я бы не поверил. Еще меньше я поверил бы, что стану отцом. Но именно так и случилось. Не только для меня. Для нас обоих. Мы с Кэмрин принимаем вызов мира, повернувшегося к нам… неожиданной стороной. События пошли вразрез с нашими планами. Вообще-то, события разворачиваются так, как мы их планируем. Но ни я, ни Кэмрин не стали бы ничего менять, даже если бы могли.

Я люблю это кресло. Оно было любимым креслом моего отца, и только эту вещь из его наследства мне действительно хотелось получить. Конечно, помимо кресла, отец оставил приличную сумму денег. На какое-то время нам с Кэмрин хватит. Мне достался и отцовский «шевроле шевель», но кресло не только удобная мебель, но и хранитель сентиментальных воспоминаний. Кэмрин терпеть его не может, однако никогда не скажет, поскольку вещь перешла ко мне от отца. Я не упрекаю ее. Кресло старое, запашок от него не самый приятный. В обивке дыра – отец прожег сигаретой, еще пока не бросил курить. Я обещал Кэмрин купить какое-нибудь средство и почистить обивку. Это самое меньшее, что я могу сделать, но это я непременно сделаю. Куплю что-нибудь и почищу. Только сначала надо решить, где мы будем жить. Вариантов два: остаться в Галвестоне или переехать в Северную Каролину. Мне без разницы, но что-то подсказывает: о своем истинном желании Кэмрин помалкивает. Из-за меня.

В ванной стихает шум воды, и через несколько секунд оттуда доносится громкое «баммм!». Стена усиливает звук. Я вскакиваю с кресла, телевизионный пульт летит на пол, я мчусь в ванную. По дороге больно ударяюсь лодыжкой о кофейный столик. Растяпа!

– Что случилось? – ору я, распахивая дверь ванной.

Кэмрин качает головой и улыбается, нагибаясь за феном. Это он приземлился на пол рядом с унитазом.

Я облегченно перевожу дух.

– Ты еще больше параноик, чем я, – смеется она.

Кэмрин смотрит на мою лодыжку, которую я усиленно растираю. Кладет фен на стол, подходит ко мне и целует в уголок рта.

– Похоже, не мне одной нужно проявлять осторожность в повседневной жизни, – улыбается она.

Я обнимаю ее за плечи, притягиваю к себе, потом глажу по животу. Округлость едва заметна. Я думал, что к концу четвертого месяца Кэмрин будет похожа на детеныша бегемота. Впрочем, откуда мне знать, как выглядят беременные женщины?

– Возможно, – отвечаю я и пытаюсь что-то сделать с покрасневшим лицом. – Наверное, ты это нарочно. Хотела проверить, быстро ли я прибегу на шум.

Кэмрин целует мне второй уголок рта, а затем разворачивается во всю мощь, обрушивая на меня крепкий, убийственный поцелуй. Она прижимается ко мне своим мокрым обнаженным телом. Мне не сдержать стона. Снова обнимаю ее.

Она подстроила ловушку, но мне хватает сил удержаться на самом краю.

– Женщина, черт бы тебя побрал! Сними свои чары. Кэмрин улыбается.

– А ты действительно хочешь, чтобы я их сняла? – спрашивает она, и ее улыбка превращается в издевку.

Я жутко боюсь, когда Кэмрин вот так улыбается. Правильнее назвать ее улыбку гримасой. Как-то после разговора, во время которого она вот так улыбалась, у нас не было секса целых три дня. Самых жутких в моей жизни.

– В общем-то, нет, – нервозным тоном отвечаю я. – Сейчас момент не очень подходящий. Нам через тридцать минут ехать к твоему врачу.

Я надеюсь, что желание сохранится у Кэмрин на протяжении всего срока беременности. Наслушался жутких историй про беременных женщин. Поначалу они ненасытны в сексе, зато потом, когда живот уже выпирает, к ним не подступиться. От одного прикосновения они превращаются в огнедышащих драконш.

Целых тридцать минут. Черт, я бы успел быстренько разложить ее на столе…

Кэмрин мило улыбается, сдергивает полотенце, наброшенное на карниз душевой занавески, и начинает вытираться.

– Буду готова через десять минут, – говорит она, выпроваживая меня из ванной. – Не забудь полить Джорджию. Кстати, ты нашел свой телефон?

– Нет еще.

Я выхожу из ванной, но на самом пороге оборачиваюсь и с сексуально-обворожительной улыбкой добавляю:

– Слушай, а мы могли бы…

Она захлопывает дверь перед самым моим носом. Посмеиваюсь, иду собираться.

Я ношусь по квартире, разыскивая ключи. Заглядываю под подушки, ищу в других, не менее странных местах и наконец обнаруживаю их на кухонном столе, под кипой рекламных газет и буклетов. Останавливаюсь, потом вижу клочок бумажки и зажимаю его в пальцах. Кэмрин не позволит мне выкинуть эту бумажку. На ней написан мой адрес. С этого клочка она диктовала его оператору службы 911 тем злополучным утром, когда у нее на глазах со мной случился припадок. Ей кажется, что бумажка помогла спасти мне жизнь. На самом деле бумажка помогла Кэмрин понять, что же со мной происходит. А в том припадке не было ничего пугающего. Они случались у меня несколько раз. Самое паршивое, что тот произошел в новоорлеанском отеле, перед тем, как мы стали жить вместе. Когда потом я все рассказал ей, сами понимаете, она не обрадовалась.

Кэмрин постоянно боится, что опухоль может возникнуть снова. Мне кажется, такая перспектива пугает ее больше, чем меня самого.

Если такое случится, значит так тому и быть. Мы вместе пройдем через все трудности. Мы всегда и через все будем проходить вместе.

– Детка, нам пора! – кричу я ей из гостиной.

Кэмрин выходит из спальни, нарядившись в облегающие джинсы и такую же футболку. Боже, она опять надела туфли на высоком каблуке. Ну зачем беременной женщине высокий каблук?

– Ты собираешься сдавливать ее крошечную черепушку, запихивая живот в эти джинсы, – качаю я головой.

– Нет, я вовсе не собираюсь сдавливать ни ее, ни его черепушку, – парирует Кэмрин. Хватает с дивана свою сумку и вешает на плечо. – Очень уж ты уверен в себе. Поживем – увидим.

Она берет меня за руку. Мы выходим из квартиры, и я со всей силой захлопываю входную дверь, щелкая замком.

– Я знаю: у нас родится девочка, – убежденно заявляю я.

– Хочешь, заключим пари? – Кэмрин смотрит на меня и улыбается.

На улице ноябрь, но довольно теплый. Мы доходим до машины. Открываю заднюю дверцу, помогаю Кэмрин забраться внутрь и спрашиваю:

– Какое именно? Ты знаешь, я обожаю заключать пари.

Кэмрин устраивается на сиденье. Я обегаю вокруг машины, открываю другую дверь и тоже забираюсь внутрь. Мои руки лежат на рулевом колесе. Я не тороплюсь заводить двигатель. Поворачиваюсь и жду ответа Кэмрин.

Она улыбается, слегка закусывает нижнюю губу и погружается в недолгие раздумья. Ее длинные светлые волосы разметаны по плечам, а синие глаза азартно сверкают.

– Поскольку ты у нас непрошибаемо уверенный, – наконец изрекает она, – вот ты и придумывай пари. А я либо соглашусь, либо нет. – Она вдруг умолкает, потом сердито грозит мне пальцем. – Но ничего сексуального. По-моему, эту сферу ты и так успешно освоил. Я кое-что придумала… – Кэмрин энергично крутит ладонью перед собственным носом. – Не знаю… что-нибудь смелое или значительное.

Хммм. Я в тупике. Вставляю ключ зажигания и, прежде чем его повернуть, говорю:

– Хорошо. Если родится девочка, я выберу ей имя.

На моем лице сдержанная, но гордая улыбка.

– Такое пари мне не нравится. – Кэмрин слегка морщит лоб и задирает подбородок. – Тебе не кажется, что имя ребенку должны выбирать оба родителя?

– Конечно. Но разве ты не доверяешь мне?

– Что ты… – помедлив, отвечает она. – Я тебе доверяю, но…

– Но не настолько, чтобы предоставить мне выбор имени для ребенка? – Я вопросительно изгибаю бровь, хотя на самом деле собираюсь запудрить ей мозги. От моего взгляда Кэмрин становится неуютно. – Ты не договорила, – продолжаю давить я.

– И как ты собрался назвать нашу дочку? – Кэмрин скрещивает руки на груди.

– А почему ты думаешь, что я уже его придумал?

Я поворачиваю ключ зажигания, и «шевель» оживает.

– Только не отнекивайся. – Кэмрин хмыкает и искоса смотрит на меня. – Ты наверняка уже выбрал имя, иначе не говорил бы с такой уверенностью, что родится девочка, и не подбивал бы меня на пари. Особенно накануне УЗИ.

Я, пряча улыбку, разворачиваю машину.

– Лили, – изрекаю я и краешком глаза ловлю выражение лица Кэмрин. Мы выезжаем со стоянки. – Лили Мэрибет Пэрриш.

Улыбка трогает уголки ее губ.

– А ты знаешь, мне нравится, – говорит Кэмрин, и ее улыбка становится все шире и шире. – Признаюсь, меня слегка удивляет твой выбор. Почему Лили?

– Просто так. Приятно звучит.

Мой ответ не убедил Кэмрин. Она смотрит на меня с игривым прищуром.

– Я правду тебе сказал, – добавляю я с легким смешком. – Я озадачился выбором имени с тех самых пор, как ты сказала, что беременна.

– И ты все это время думал об именах?

Кэмрин удивлена, но мои слова явно пришлись ей по вкусу.

– Да. – Тем не менее я краснею. – Но я думал только о женских именах. Хорошего мужского имени не выбрал. Ничего страшного, у нас в запасе еще несколько месяцев.

Кэмрин смотрит на меня с сияющим видом. Уж не знаю, какие мысли теснятся в ее голове, однако чем дольше она на меня взирает, тем сильнее краснеет моя физиономия.

– Что еще? – нервно рассмеявшись, спрашиваю я.

Кэмрин наклоняется вперед, потом обхватывает мой подбородок пальцами и поворачивает мою голову.

– Боже, до чего я тебя люблю, – шепчет она.

Через мгновение я улыбаюсь до ушей:

– Я тоже тебя люблю. А теперь пристегнись.

Кэмрин щелкает пряжкой ремня.

По пути в клинику мы безотрывно смотрим на автомобильные часы. Остается восемь минут. Пять. Три. Думаю, что нас обоих берет некоторая оторопь. Выворачиваю на стоянку. Совсем скоро мы точно узнаем, кого нам ждать – сына или дочь. Первый сеанс ультразвуковой диагностики.

– Это ожидание меня доконает, – прислонившись к моему плечу, шепчет Кэмрин.

Ощущение странное. Мы сидим в приемной, окруженные беременными женщинами. Я немного напуган и стараюсь не смотреть на этих цыпочек. У некоторых из них сердитые лица. Здесь есть журналы, чтобы скоротать время. В том числе и мужские. Кажется, номер один и тот же, поскольку на обложках – снимок удалого парня, поймавшего здоровенную рыбину. Свою добычу он держит на весу, запихнув большой палец в рыбью пасть. Делаю вид, что читаю статью.

– Мы тут сидим меньше десяти минут, – шепотом отвечаю я Кэмрин и ободряюще провожу по ее ляжке.

Журнал сползает мне на колени.

– Знаю, – говорит она. – Это нервное.

Беру ее за руку, и тут из боковой двери выходит медсестра в форменной одежде розового цвета и называет фамилию Кэмрин. Мы оба встаем и идем в кабинет.

Сажусь у стены. Кэмрин раздевается, затем надевает больничный халат. Я поддразниваю ее, говоря, что халат очень эротичен и позволяет любоваться ее задницей. Кэмрин делает вид, что оскорбилась, но ее выдают покрасневшие щеки. Мы сидим и ждем, теперь в кабинете. Медсестра уходит. Через какое-то время появляется другая. Наверное, она и будет проводить УЗИ. Начинает мыть руки.

– Вы перед приездом сюда выпили достаточно воды? – поздоровавшись, спрашивает медсестра.

– Да, мэм, – отвечает Кэмрин.

Чувствую: она боится. Я знаю, чего именно: вдруг диагностика выявит у нашего малыша какие-то нарушения? Пытаюсь ободрить Кэмрин, говорю, что все будет замечательно, но это не уменьшает ее тревог.

Теперь мы находимся в разных концах кабинета. Кэмрин поглядывает на меня. Я не могу сидеть спокойно. Встаю и подхожу к ней. Медсестра не требует от меня вернуться на место. Она задает Кэмрин вопрос за вопросом, неторопливо надевая медицинские перчатки. Помогаю отвечать, поскольку волнение Кэмрин нарастает с каждой секундой. Она говорит односложно, с паузами. Стискиваю ее руку, пытаясь хоть как-то успокоить.

Медсестра покрывает живот Кэмрин гелем. Моя подруга делает глубокий вдох.

– Надо же, какая забавная у вас татуировка, – говорит медсестра. – Прямо на ребрах. Представляю, чего она вам стоила. Наверное, изображение имеет для вас особый смысл.

– Да, вы правы, – отвечает Кэмрин и с улыбкой смотрит на меня. – Исключительный смысл. Здесь изображен Орфей, но это лишь половина композиции. Вторая половина, Эвридика, – на теле Эндрю. Это долгая история.

Я с гордостью поднимаю рубашку и показываю медсестре Эвридику.

– Обворожительно, – бормочет та, поочередно глядя на наши татуировки. – Не каждый день такое увидишь.

Она возвращается к своим обязанностям. Водя датчиком по липкому от геля животу Кэмрин, показывает на мониторе головку плода, локоток и другие части тела. Чувствую, как хватка Кэмрин постепенно ослабевает. Медсестра без умолку болтает и смеется, говоря, что «все выглядит очень даже хорошо». С лица Кэмрин исчезает нервозность. Теперь она спокойна и счастлива. Я тоже улыбаюсь.

– Значит, вы говорите, беспокоиться не о чем? – спрашивает Кэмрин. – Вы полностью уверены?

– Да. – Медсестра кивает и бросает взгляд на меня. – Пока что я не вижу никаких оснований для беспокойства. Развитие плода идет так, как и должно быть. Движения в норме. Сердечные сокращения тоже. Думаю, вы можете расслабиться.

Кэмрин смотрит на меня. Я чувствую: мы думаем об одном и том же.

Убеждаюсь в этом, когда медсестра спрашивает:

– Насколько я понимаю, вам не терпится узнать пол ребенка?

Мы с Кэмрин переглядываемся. Какая же она красивая! Мне до сих пор не верится, что она – моя женщина и носит моего ребенка.

– Я соглашаюсь на твое пари, – вдруг говорит Кэмрин, застигнув меня врасплох.

Она весело улыбается, стискивает мою руку. Мы оба смотрим на медсестру.

– Да, – отвечает медсестре Кэмрин. – Если сейчас это возможно.

Медсестра передвигает датчик в нужное положение, еще раз вглядывается в экран монитора:

– Вообще-то, говорить об этом пока еще рано, но… я вижу девочку. Следующий сеанс у вас будет недель через двадцать. Тогда мы официально объявим пол ребенка.

Сомневаюсь, что я когда-нибудь видела у Эндрю такую улыбку. Честное слово, сомневаюсь. Ну, может, тогда, в Новом Орлеане, в тот вечер, когда мы вместе пели и он так гордился мной. Только вряд ли его тогдашние улыбки сравнятся с той, что я вижу сейчас. У меня сердце готово выпрыгнуть наружу, особенно от реакции Эндрю. Теперь я понимаю, до чего же ему хотелось, чтобы у нас родилась девочка. Могу поклясться: он сейчас изо всех сил сдерживается, стараясь не показывать медсестре своих бурных чувств. И мне тоже.

Меня никогда особо не волновало, будет у нас девочка или мальчик. Я рассуждаю как любая будущая мать, которая хочет, чтобы ее ребенок родился здоровым. Только не думайте, что для Эндрю пол ребенка важнее здоровья. Ему важно то и другое.

Он склоняется ко мне и слегка целует в губы. Его светло-зеленые глаза лучатся добротой.

– Значит, Лили, – соглашаюсь я и награждаю его ответным поцелуем, проводя пальцем по коротким каштановым волосам.

– Прекрасное имя, – замечает медсестра, убирая датчик. – Но советую вам на всякий случай выбрать вариант и для мальчика.

– Если ваш сканер не обнаружил у нашей малютки крошечной штучки между ног, значит у нас точно родится девочка, – вдруг говорит Эндрю, обращаясь к медсестре.

Меня душит смех. Я креплюсь и поглядываю на медсестру. Что еще забавнее – Эндрю произносит эти слова вполне серьезно. Заметив мое удивление, он выгибает шею и наслаждается произведенным эффектом.

После клиники мы несколько часов болтаемся по магазинам. Нам обоим было не преодолеть это искушение. Мы и прежде покупали кое-что из детских вещей, но не много. Не было уверенности, какой цвет предпочесть: голубой или розовый. Компромиссный вариант – желтый, но не хотелось «желтить» всю детскую. И хотя вероятность рождения мальчика по-прежнему сохраняется, убежденность Эндрю в грядущем появлении дочки стала еще крепче. Я иду у него на поводу и убеждаю себя: да, у нас родится девочка. Однако Эндрю сдерживает мою шопинговую активность.

– Не торопись, – говорит он, когда я собираюсь схватить очередную девчоночью штучку. – Кстати, мама хотела устроить «Детский душ»[1]. Я тебе говорил?

– Да. Но кое-что мы можем купить и сейчас, – говорю я, бросая в тележку новую добычу.

Эндрю смотрит на тележку, потом на меня и задумчиво покусывает губы:

– Детка, по-моему, ты исчерпала лимит.

Он прав. Я и так набрала почти на девяносто долларов. Впрочем, волноваться не о чем: если родится мальчик, их можно будет обменять.

После магазинов мы заезжаем к матери Эндрю, чтобы сообщить ей новости.

– Я так рада за тебя! – восклицает Марна, обнимая меня. – Правда, я была уверена, что родится мальчик!

Не возражаю и осторожно выпутываюсь из ее объятий. Вместе с Эндрю усаживаемся за кухонный стол. Марна идет к холодильнику, достает кувшин с холодным чаем и наливает нам.

– «Детский душ» мы устроим в феврале, – сообщает Марна, склонившись над разделочным столом. – Я уже все распланировала. Тебе всего лишь нужно появиться, – добавляет она, улыбаясь.

– Спасибо, – говорю я.

Марна подвигает нам стаканы с чаем, затем усаживается напротив.

Я сильно скучаю по дому, хотя и здесь не чувствую себя чужой. Марна мне как вторая мать. У меня до сих пор не хватает духу признаться Эндрю, как я скучаю по своей маме и по Натали. Мне нужно женское общество. Можно любить самого потрясающего парня на планете (мой случай) и все равно тосковать по подругам. Там, где мы сейчас живем, единственная моя сверстница – это Алана. Они с мужем занимают квартиру наверху. Но общения с ней у меня не получается. Несколько раз она звонила, предлагала куда-нибудь сходить. Я врала ей, придумывая отговорки. Больше она не звонит. Думаю, вряд ли мы подружимся.

На самом деле эта скрытая грусть, тоска по дому и все остальное – следствия моей беременности. Гормональный фон взбаламучен. И еще, как мне кажется, это связано с моим диким беспокойством. Я беспокоюсь из-за всего. Нет, я и раньше беспокоилась, еще до встречи с Эндрю. Мне это свойственно. Но когда я забеременела, все мои тревоги и страхи умножились. Будет ли здоров ребенок? Стану ли я хорошей матерью? Не испортила ли я себе жизнь тем, что… Ну вот, опять по тому же кругу. Черт, какая же я ужасная особа. Стоит только этой мысли залезть ко мне в голову, следом меня начинает грызть совесть. Я люблю нашего ребенка. Даже если бы я и могла, то ничего не стала бы менять, и все же… И все же мне не отделаться от этой проклятой мысли: а не поторопилась ли я… не поторопились ли мы оба становиться родителями?

– Кэмрин! – Голос Эндрю извлекает меня из потока мыслей. – Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да. – Я натягиваю убедительную улыбку. – Со мной все нормально. Просто задумалась… Знаешь, я бы предпочла не розовый, а сиреневый.

– Главное, у нас уже есть имя, – говорит Эндрю. – А цвета можешь выбирать любые.

– Вы что, уже выбрали малютке имя? – Услышав это, явно заинтригованная Марна отставляет стакан.

– Лили Мэрибет. – Эндрю кивает. – Второе имя Кэмрин – Мэрибет. Пусть наша дочь носит имя своей матери.

Боже мой. У меня сейчас сердце растает. Я не заслуживаю такого парня.

Марна сияет от счастья. На ее лице целая гамма всех мыслимых эмоций. Ее сын не только победил смертельно опасную болезнь и выздоровел; он сделал ее бабушкой.

– Какое чудесное имя! – восклицает Марна. – Я думала, первых внуков мне подарят Эйдан и Мишель, однако жизнь полна сюрпризов.

Эндрю улавливает в словах матери скрытые интонации, недоступные мне.

– Как у них дела? – спрашивает он, отхлебывая чай.

– Строят семейную жизнь. Не помню пары, у кого бы все было гладко, без трудностей и борьбы. А они уже давно вместе.

– Сколько лет? – спрашиваю я.

– Они поженились пять лет назад, – отвечает Марна. – А вместе живут, кажется, лет девять. – Она кивает, довольная состоянием своей памяти.

– Наверное, это все из-за Эйдана, – замечает Эндрю. – На месте женщины я бы за такого не вышел, – со смехом добавляет он.

– Пожалуй, это было бы странно, – говорю я, состроив ему рожу.

– Мишель не сможет организовать этот праздник, – продолжает Марна. – В декабре у нее несколько конференций, которые никак нельзя пропустить. И потом, невозможно согласовать время проведения праздника с ее графиком. Особенно теперь, когда она так далеко отсюда. Надеюсь, она компенсирует это подарками. – Марна снова улыбается мне.

Я тоже улыбаюсь, но мои мысли опять разбредаются, и мне ничего не сделать с ними. Сейчас меня занимают недавние слова Марны. Получается, все знакомые ей семейные пары непременно проходили через трудности и «борьбу сторон». Мои притихшие волнения оживают.

– Кэмрин, если не ошибаюсь, твой день рождения – восьмого декабря? – спрашивает Марна.

Мне надо включиться. Это занимает несколько секунд.

– А-а, да. Великая дата. Двадцать один год.

– В таком случае нужно подумать и о праздновании твоего дня рождения.

– Зачем? Не надо ничего устраивать.

Она отмахивается от моей просьбы, как от детской глупости. Эндрю не вмешивается, а просто сидит и улыбается как идиот.

Я сдаюсь. Марну не переспоришь.

Через час мы уезжаем домой. Уже стемнело. Я ужасно устала: от магазинов и от клиники. Радостные волнения тоже утомляют.

Лили. До сих пор не верю, что я стану матерью. Улыбаясь, я вхожу в гостиную. Моя сумка летит на кофейный столик, а сама я плюхаюсь на диван и сбрасываю туфли. Через пару минут Эндрю садится рядом и понимающе смотрит на меня. Я любуюсь его лицом.

Я бы еще смогла одурачить Марну, но нечего и пытаться одурачить Эндрю.

Притягиваю Кэмрин к себе и сажаю на колени. Мы сидим вместе; я обнимаю ее, упираясь подбородком в затылок. Ее что-то тревожит. Я это чувствую, но не решаюсь спросить о причинах.

– В чем дело? – наконец спрашиваю я.

Кэмрин поворачивает голову, смотрит мне в глаза.

Ее собственные полны тревоги.

– Я просто боюсь.

– Чего?

Она медлит с ответом. Ее взгляд блуждает по гостиной, потом упирается в пол.

– Всего.

– Кэмрин, ты можешь рассказать мне все. – Разворачиваю ее лицом к себе. – И ты знаешь об этом.

Ее синие глаза наполняются слезами, но Кэмрин не дает им пролиться.

– Я… Знаешь, я не хочу, чтобы у нас с тобой… чтобы мы дошли до того, до чего доходят большинство пар.

Теперь я понимаю, чего она боится. Снова разворачиваю Кэмрин так, чтобы она сидела лицом ко мне.

– Посмотри на меня, – прошу я, беря ее за руки. – Наша жизнь не будет похожа на жизнь большинства людей. Хочешь знать, откуда мне это известно?

Кэмрин не отвечает, но мне и не нужно слышать ответ. Ей хочется, чтобы я продолжал. Слезинка все же скатывается на щеку. Я тут же ловлю ее большим пальцем и стираю со щеки.

– Наша жизнь будет иной, поскольку мы оба осознаём, куда можно соскользнуть, и не допустим этого, – начинаю я. – Поскольку мы не просто так встретились в Канзасе, оказавшись в одном автобусе. Это была судьба. Мы оба знаем, чего хотим от жизни. Пусть не во всех подробностях, но тогда нам было бы скучно жить. Главное, мы знаем, в каком направлении мы не хотим двигаться. – Делаю паузу и продолжаю: – Мы и дальше сможем путешествовать по миру. Просто сделаем небольшой перерыв. А пока ждем, будем жить полноценной жизнью. Никакого идиотизма повседневности.

Я вознагражден. На лице Кэмрин появляется робкая улыбка.

– Но как мы избегнем «идиотизма повседневности»? – спрашивает она.

Теперь она сидит, скрестив руки, и с нескрываемой иронией смотрит на меня.

Передо мной прежняя, насмешливая умница Кэмрин, которую я знаю и люблю.

– Если хочешь идти работать – пожалуйста. – Я быстро глажу ее по бедру. – Меня не волнует, будешь ли ты торговать гамбургерами или убирать навоз в зоопарке. Делай что хочешь. Но едва почувствуешь, что устала от своего занятия или оно начало тебя засасывать, становясь частью жизни, немедленно бросай. Если же тебе хочется сидеть дома и ничего не делать – это тоже твое право. Я уже говорил и повторю: я сумею о тебе позаботиться.

Предвижу реакцию Кэмрин и морально уже готов. Так оно и есть. Кэмрин сердито урчит и принимается спорить:

– Я ни за что не позволю себе бездельничать и растить задницу, сидя на твоей шее.

Она просто бесподобна, когда вот так отстаивает свою независимость.

– Я же не требую, чтобы ты сидела дома. Выбор за тобой, – говорю я, поднимая руки. – Я лишь хочу, чтобы ты усвоила одну простую вещь. Пока тебе интересно заниматься каким-то делом, меня не волнует, что это конкретно за дело.

– Эндрю, а ты? Ты же не можешь сказать мне: «Не забивай себе голову „идиотизмом повседневности“» – и все взять на себя. Я не допущу, чтобы ты работал на износ, поскольку нам нужно растить ребенка. Так нечестно.

– Кажется, нечто подобное ты сказала в первую ночь, когда моя голова застряла между твоих бедер. Разве тогда я сталкивался с трудностями?

Кэмрин густо краснеет. Прошло уже столько времени, мы давно живем вместе, но я до сих пор могу вогнать ее в краску.

Я осторожно беру ее лицо в ладони, притягиваю к себе и целую:

– Пока у меня есть ты, Лили и музыка, мне больше ничего не надо.

По ее щеке скатывается вторая слезинка, но теперь Кэмрин улыбается.

– Обещаешь? – спрашивает она.

– Да, обещаю, – решительным тоном отвечаю я и крепко стискиваю ее руки.

Убрав с лица серьезность, снова улыбаюсь Кэмрин.

– Прости меня. – Она сокрушенно выдыхает. – Сама не знаю, что со мной. То я целый день улыбаюсь и вижу жизнь в радужном свете. И вдруг, без всяких причин, на ровном месте, такая грусть накатит, хоть в голос реви.

– Немотивированные перепады настроения. – Я тихонько посмеиваюсь. – Я к ним привык.

Кэмрин приоткрывает рот и смеется вместе со мной.

– Эти перепады можно назвать и по-другому. Я… – Она вдруг умолкает. – Слышишь?

Кэмрин щурится и вертит головой, пытаясь определить источник звука. Я слышу, но притворяюсь, что нет.

– Потрясающе. Только не говори мне, что беременность провоцирует шизофрению.

Кэмрин легонько толкает меня в грудь и слезает с колен.

– Да это же твой мобильник! – Она обходит диван сзади. – Я думала, аккумулятор сел.

«Нет, – мысленно отвечаю я. – Я просто отключил звук и спрятал телефон, чтобы ты так думала… Мне казалось, что я отключил звук».

– По-моему, ты сидишь на своем мобильнике и даже не чувствуешь, – говорит Кэмрин.

Я встаю и разыгрываю дурацкую комедию с поисками мобильника, сдвигая диванные подушки. Наконец я извлекаю телефон и вижу на дисплее картинку номера Натали. Вместо ее физиономии я поместил морду гиены, что вполне соответствует ее натуре. Потом глупо пялюсь на дисплей. М-да, вляпался. Как теперь все это разрулить?

Заметив имя Натали, Кэмрин тянется к мобильнику.

– С каких это пор Натали начала тебе звонить? – спрашивает она, выхватывая аппарат из моей руки.

На ее лице – ни следа ревности. Она улыбается.

Нервно чешу в затылке, стараясь не глядеть на Кэмрин. Одновременно пытаюсь отобрать у нее телефон.

– Не отдам, не отдам! – смеется она, пятясь от дивана.

– Отдай мобильник!

Кэмрин дразнит меня и отступает еще на шаг. Я перемахиваю через спинку дивана и подбегаю к ней.

– Осторожно! – кричит она, выставляя другую руку. – Я беременна, а ты своими неуклюжими движениями можешь меня покалечить!

Кэмрин ухмыляется. Умеет же она разыгрывать роль хрупкой и беззащитной девочки. Ей бы обольстительных злодеек играть.

Не переставая ухмыляться, она нажимает зеленую кнопку и подносит телефон к уху.

Я сдаюсь. Глупо возмущаться, когда попал в дурацкое положение.

– Привет, Натали, – говорит Кэмрин, игриво поглядывая на меня. – Ты что же, тайком встречаешься с моим парнем?

Натали что-то отвечает. Кэмрин качает головой, словно ответ ее не волнует. Очевидно, она знает, как в действительности обстоит дело, или догадывается. Кэмрин знает, что я никогда бы не стал ей изменять, и уж особенно с ее лучшей подругой. Натали – симпатичная девчонка, но связаться с ней – это как сесть в поезд, зная, что где-то он обязательно сойдет с рельсов.

Кэмрин включает громкую связь.

– А ну-ка, выкладывайте оба, – требует она.

– Понимаешь… Тут, в общем… – мямлит Натали, прячась за междометия.

– В первый раз Натали не находит слов. Я шокирована! – Кэмрин вопросительно смотрит на меня.

– Эндрю, прости, пожалуйста! – доносится из динамика.

– Это не твоя вина, – говорю я. – Я забыл выключить звук.

Кэмрин нетерпеливо кашляет.

– Я собирался сделать сюрприз, – признаюсь я.

– Да! Клянусь, у нас с ним ничего не было!

Я отчаянно цепляюсь за слова Натали. Кэмрин из последних сил сдерживает смех. Нужно знать Кэмрин: она никогда не упустит возможности помучить тех, кого любит. Правда, никакого злого умысла у нее нет. Намерения самые невинные.

– Нэт, я тебе не верю, – серьезным тоном говорит она.

– Почему? – спрашивает ошеломленная Натали.

– И давно это у вас длится? – продолжает Кэмрин, разыгрывая убедительный спектакль. Подойдя к кофейному столику, она кладет туда мобильник и встает рядом, скрестив руки на груди.

– Кэм… Клянусь Богом, у нас ничего не было. Я бы никогда даже мысленно не посмела сделать тебе такую подлянку. Конечно, Эндрю – парень крутой и горя чий. Если бы вы не были вместе, тогда я бы, наверное, приклеилась к нему на манер озабоченных дурочек, которые липнут к Джозефу Моргану[2].

– Нэт, я поняла.

К счастью, Кэмрин обрывает этот словесный поток, иначе Натали, чего доброго, выложит всю историю своей интимной жизни.

– Ты действительно поняла? – осторожно спрашивает Натали.

Она сбита с толку, что меня ничуть не удивляет.

Кэмрин вновь берет мобильник, показывает мне и шепчет: «Серьезно?» Вопрос касается картинки с гиеной.

Я пожимаю плечами.

– И все-таки что это значит?

Вопрос Кэмрин адресован нам обоим. Время шуток прошло. Она действительно хочет знать.

– Кэмрин, – начинаю я, подходя к ней. – Я знаю, как ты скучаешь по дому. Пару недель назад я взял из твоего мобильника номер Натали и решил ей позвонить.

Кэмрин недоверчиво щурится. Беру ее за руку и веду к дивану.

– Да. Эндрю звонил мне и сообщил дату твоей УЗИ-диагностики на случай, если я захочу… – Натали умолкает, предоставляя мне раскрывать подробности несостоявшегося сюрприза.

– Я подумал, что Натали захочет устроить для тебя вечеринку «Детский душ». Естественно, после того, как мы узнаем, кто у нас родится. Сначала я пробовал дозвониться до твоей мамы, но она, скорее всего, находилась на Косумеле.

– Да. – Кэмрин кивает. – Похоже, она была там.

– Но твоя мама целиком поддерживает эту идею. – Голос Натали так и рвется из маленького динамика. – Мы с ней хотели сделать тебе сюрприз, но мне было не дождаться, когда твой красавчик позвонит и сообщит последние новости. Я позвонила сама… Ну вот, теперь ты все знаешь, и сюрприз напрочь испорчен.

– Нет! Нет, Нэт! Он ничуть не испорчен! – Кэмрин откидывается на спинку дивана. – Даже лучше, что я о нем знаю. Зато я не знаю подробностей сюрприза и могу предвкушать его, начиная с этой минуты и до тех пор, пока мы не вернемся в Северную Каролину.

– Тебе не придется долго ждать, – говорю я, садясь рядом. – Мы поедем туда в пятницу.

У Кэмрин округляются глаза. На лице расцветает улыбка.

Думаю, этого ей как раз и не хватало: мгновенного перехода от ностальгии к радостному предвкушению сюрприза. Зря я не сделал этого раньше.

– Вообще-то, четыре месяца беременности – рановато для такой вечеринки, – говорит Кэмрин. – Только не думайте, будто я жалуюсь.

– Возможно, – соглашается Натали. – Но так ли это важно? Главное – ты возвращаешься домой!

– Да. Мы подумали и решили: почему бы не убить двух зайцев сразу?

– Я так рада, – говорит сияющая Кэмрин. – Спасибо вам обоим.

– А как насчет… волнующих новостей? – спрашивает Натали.

Кэмрин намеренно тянет с ответом, зная, что каждая секунда взвинчивает Натали, потом говорит:

– У нас будет девочка!

Натали вопит во всю мощь своих легких. Я вздрагиваю и отодвигаюсь от мобильника.

– Я знала!

На этой стадии разговора я мог бы безболезненно оставить их болтать дальше и пойти соорудить себе сэндвич, принять душ или заняться еще каким-нибудь делом. Однако сейчас я никак не могу уйти. Я же был частью «большого секрета» и потому должен дождаться конца разговора.

– Кэм, я просто вне себя от радости. Честное слово, ты даже не представляешь.

– Спасибо, Нэт. – Кэмрин предостерегающе смотрит на меня. – Я сама на седьмом небе. Мы уже и имя придумали. Точнее, это Эндрю придумал, а я согласилась.

– Что? – бесстрастным тоном переспрашивает Натали. – Он действительно… выбрал имя?

Она говорит так, будто выбор отцом имени для его дочери – занятие крайне опасное.

Или женщины думают, что мужчины не разбираются в именах?

– Лили Мэрибет Пэрриш, – с гордостью сообщает Кэмрин.

Мне становится лучше. Я чувствую: Кэмрин всерьез нравится мой выбор и она принимает его искренне, а не потому, что боится меня обидеть.

– Боже мой, Кэм, это же прекрасное имя для вашей малышки. Эндрю, ты молодец!

Нельзя сказать, чтобы я уж так нуждался в похвале из уст Натали, но ее слова заставляют меня улыбаться, как мальчишку. Видите, даже Натали одобрила мою идею.

Вчера был утомительный день. По-хорошему утомительный. Приятные новости валились отовсюду. У меня от них до сих пор кружится голова. На их фоне вечерний поход в наш любимый хьюстонский бар видится мне еще более волнующим.

Чуть больше месяца назад мы с Эндрю начали выступать в нескольких барах. Обожаю эти выступления. До встречи с Эндрю я вообще не играла в таких местах. Как-то не приходило в голову. Но ощущения, полученные в Новом Орлеане, открыли для меня новый мир. Конечно, когда играешь рядом с Эндрю, это становится главным источником наслаждения. Так было, так остается и сейчас. Если бы не он, я бы вряд ли решилась на выступления.

Я не столько наслаждаюсь пением, сколько тем, что это наше совместное выступление. Это меня и пленяет.

Минут десять мы с мамой говорим о моем возвращении домой. Я собираюсь приехать дня через два. Она соскучилась и ужасно хочет меня видеть. Они с Роджером автостопом добрались до Мексики! Меня это немного разозлило, поскольку сама я там не бывала, но сейчас чем больше я думаю об их поездке, тем меньше она меня цепляет. Они поддались порыву. Почувствовали, что им этого хочется, и отправились. За время жизни с Эндрю я тоже научилась действовать импульсивно. Когда выламываешься из привычного течения жизни, то почти всегда оказываешься в плюсе. И вообще, если бы я тогда не вырвалась из рутины и не поддалась порыву, мы бы с Эндрю не встретились.

Представьте себе: мы так и не определились с датой нашей свадьбы. Однажды поговорили на эту тему и решили: поженимся тогда, когда почувствуем, что пора. Никаких дат. Никаких планов. Никакого платья за пять тысяч долларов, которое я надену всего один раз. Никакой колготни, чтобы цветы гармонировали с интерьером. Никаких друзей жениха и подружек невесты. От одних мыслей об этом нам становится муторно.

Мы поженимся тогда, когда будем готовы. Мы оба знаем: дело здесь не в каких-то проверках чувств. Мы хотим быть вместе, и нам нечего проверять.

Слышу позвякивание ключей, потом звук открываемого замка. Эндрю вернулся. Я подбегаю к двери, прыгаю на него, обнимаю, обвиваю ногами его талию и крепко целую. Ногой он шумно захлопывает дверь и тоже обнимает меня. Все это время мы не размыкаем губ.

– Ты что? – наконец спрашивает он, прекращая поцелуй.

– Это я от волнения.

Ямочки на его щеках становятся еще глубже.

Рук я не разжимаю. Эндрю несет меня через гостиную в кухню.

– Жаль, я не могу пораньше отвезти тебя домой, – говорит он, укладывая меня на барную стойку.

Мои ноги задраны. Эндрю встает между ними, бросая ключи.

– Только давай без приступов вины, – говорю я, чмокая его. – Если я задержусь в Северной Каролине, то обязательно начну скучать по Техасу.

Эндрю улыбается, но чувствуется, мои слова не убедили его.

– Ты не торопись с принятием решения, – говорит он. – Но я очень хочу, чтобы ты выбрала, где мы будем жить. И не надо из-за меня выбирать Техас. Я люблю маму, но у меня не будет такой тоски по дому, как у тебя.

– Откуда ты знаешь?

– Я ведь успел пожить самостоятельно. А у тебя, пока ты не уехала из Роли, такого шанса не было. – Он улыбается, тихонечко делает шаг назад и добавляет: – И потом, у тебя сильно повышен гормональный фон. Он действует на психику и все такое. Я не буду перечить твоим словам и выполню все, о чем ни попросишь. Не собираюсь с тобой спорить.

Игриво пытаюсь лягнуть его, но промахиваюсь.

Эндрю наклоняется ко мне, задирает рубашку и прижимается теплыми губами к моему животу.

– А что скажет Билли Фрэнк? – спрашиваю я. – Если ты снова покинешь его, он тебя больше не возьмет.

Эндрю смеется и идет к кухонному шкафу. Я поворачиваюсь, чтобы видеть его. Теперь я сижу на кромке, болтая ногами.

– Билли Фрэнк – мой давнишний босс. Мы впервые встретились, когда мне было шестнадцать, – говорит Эндрю, доставая пачку хлопьев. – Мы с ним, считай, как родственники. Это тебе не какая-то там тупая работа, на которую можно взять кого угодно.

– А почему ты этим занимаешься?

– Чем? Ковыряюсь под капотами чужих машин?

Я киваю.

Эндрю заливает хлопья молоком и убирает бутылку в холодильник.

– Люблю возиться с машинами. – Он набивает себе рот размякшими хлопьями. – У меня это что-то вроде хобби. И потом, люблю, когда денежный ручеек течет в банк.

Я ощущаю себя девчонкой-подростком. У меня нет работы. Эндрю, как обычно, улавливает мои чувства. Он прожевывает еду, потом говорит, тыча ложкой в мою сторону:

– Не надо так.

С любопытством смотрю на него, делая вид, будто не догадываюсь, как быстро он меня раскусил.

Эндрю сидит рядом со мной, упираясь ногами в блестящие металлические кружки стоек, которыми стол крепится к полу.

– Ты понимаешь, что ты тоже работаешь? – спрашивает он, искоса поглядывая на меня. – В тот вечер, когда мы выступали в баре «У Леви», мы огребли четыреста баксов. Четыреста баксов за вечер, согласись, это нехило.

– Знаю. Но я все равно не воспринимаю это как работу.

– Не воспринимаешь, потому что тебе это нравится. – Эндрю усмехается и качает головой. – И еще потому, что не трубишь от звонка до звонка.

Он прав, однако я еще не закончила излагать свою точку зрения.

– Одно дело, когда живешь на колесах. А у нас другая жизнь. Нам приходится снимать жилье. Думать о ребенке, который родится всего через пять месяцев. – Я делаю резкий вдох и выкладываю главное: – Я тоже хочу, чтобы моя работа была еще и моим хобби. Как у тебя.

– Потрясающе. – Эндрю кивает, снова набивая себе рот хлопьями. Он сидит в небрежной позе, придерживая миску. – И чем бы ты хотела заняться? – спрашивает он. Основное слово здесь «хотела».

– Знаешь, мне нравится убирать помещения. – Я покусываю губы, думая над ответом. – Я могла бы найти работу в отеле. Еще лучше – устроиться в «Старбакс» или куда-то вроде этого.

– Сомневаюсь, что тебе понравится убирать гостиничные номера. – Эндрю мотает головой. – Пока отец не начал свой бизнес, мама работала уборщицей. Люди частенько оставляют после себя настоящий хлев.

– Ну, тогда я придумаю еще что-то. – Я морщусь. – Как только приедем в Роли, займусь поисками работы.

Ложка Эндрю замирает над миской.

– Значит, ты все-таки решила вернуться в родные места?

Я совсем не хотел, чтобы ее лицо мрачнело и застывало. Отодвигаю миску и через стол тянусь к Кэмрин. Глажу ей бедра и искренне улыбаюсь:

– Детка, я целиком согласен с твоим решением.

– Серьезно?

– Да. Серьезнее не бывает. – Я наклоняюсь и целую сначала ее левое бедро, потом правое. – В выходные нас ждет вечеринка в честь будущего младенца. Так что давай потихонечку собирать вещи.

– В феврале нам придется опять ехать сюда. – Кэмрин сжимает мои запястья. – Твоя мама тоже планирует подобную вечеринку.

– Похоже, что да, – говорю я и улыбаюсь еще шире. Меня не удивляет, что Кэмрин всерьез отнеслась к желаниям моей матери. – Значит, решено. Бросаем якорь в Роли и живем там, пока не надоест.

Кэмрин обнимает меня еще радостнее, чем у двери. Я встаю, беру ее на руки и наслаждаюсь ощущением ее крепенькой задницы.

– Извини, что тебе пришлось есть хлопья, – говорит она.

– Зачем извиняться? – удивляюсь я.

Кэмрин смущенно опускает глаза:

– Держу пари: когда ты мечтал о семейной жизни, то представлял, что жена тебе готовит настоящую мужскую еду, которой позавидовал бы сам Гордон Рамзи[3].

– Ошибаешься. – Я смеюсь, запрокинув голову. Наши лица почти соприкасаются. – Ни о чем таком я не мечтал. А вся эта мужская еда… У Гордона Рамзи нашлись бы другие причины мне завидовать.

Кэмрин снова повисает на мне, обвив ногами талию. Ее лицо заметно краснеет. Я целую ее в нос и заглядываю в прекрасные синие глаза. Свои я закрываю и наслаждаюсь ароматом мяты, сопровождающим ее дыхание. Ее язык осторожно касается моей нижней губы, призывая мой рот раскрыться. Я не сопротивляюсь. Вскоре наши языки смыкаются. Крепко обнимая Кэмрин, несу ее в спальню. Следующий час будет моим, а потом мы начнем собираться в Хьюстон.

В Северную Каролину мы прилетаем среди дня. Пятница. Самолет едва успевает приземлиться, а я уже вижу искорки в глазах Кэмрин. За четыре последних месяца это второй ее приезд сюда. Мы забираем багаж и выходим на залитую солнцем площадь. Там нас уже ждут Натали и Блейк с машиной. Как и в первый раз, мне требуется внутренне собраться для общения с лучшей подругой Натали, этой гиеной в человеческом обличье.

– Кэм, я так по тебе соскучилась! – Натали заключает ее в объятия.

Блейк (честное слово, этому парню подошло бы имя Блонди[4]) торчит за спиной у Натали, запихнув руки в карманы. Он сутулится, а с загорелого лица не сходит дурацкая улыбка. Сразу видно, кто из двоих управляет процессом. Блейк похож на мачо, которого без конца порют. Смеюсь про себя над таким сравнением и желаю ему получить больше власти в их паре. Тут я спохватываюсь, что до сих пор еще и рта не раскрыл.

– Эндрю! – Натали идет ко мне.

Я тут же выставляю свой дурацкий невидимый щит. Мы целомудренно обнимаемся.

Не скажу, чтобы мне очень уж нравилась Натали. Я не испытываю к ней ненависти, однако разговаривать с ней наедине, когда рядом нет Кэмрин, не стал бы. Достаточно вспомнить все «добрые дела» Натали по отношению к Кэмрин, и во рту у меня появляется привкус подлянки. Умница Кэмрин, что села тогда в автобус и вырвалась из этого омута. Я, конечно, понимаю: людей надо прощать. Но, зная, на что способна Натали, я постоянно держу ухо востро. Мне стоило немалых душевных сил позвонить ей пару недель назад и сообщить о дате УЗИ-диагностики. Все это я делал только ради Кэмрин, стараясь больше ни о чем не думать.

– Рада снова тебя видеть, Блейк, – говорит Кэмрин, дружески обнимаясь с ним.

Я и про Блейка все знаю. До того как его захомутала Натали, он заглядывался на Кэмрин. И все равно Блейк не вызывает у меня такой настороженности, как Натали.

Мы с ним обмениваемся рукопожатием.

– Дай мне взглянуть! – вскрикивает Натали.

Она задирает рубашку Кэмрин, осторожно касается ладонями живота и замирает от восторга. Из горла Натали вырывается тонкий скрипучий звук. Я и не предполагал, что человек способен на такое.

– А ведь я могу быть тетушкой Натали или крестной Натали!

«А если не то и не другое?» – думаю я.

Кэмрин улыбается и торопливо кивает. Надеюсь, она не заметила всплеска моей негативной энергии. Меньше всего я хотел бы портить ей приезд домой. Кэмрин незачем знать, что ее лучшую подругу я терплю только ради нее.

Северная Каролина

Праздник «Детский душ», устроенный моей мамой и Натали, вызвал настоящий дождь подарков. Новенькая детская кроватка, ходунок, качели, высокий детский стул, две ванночки (розовая и, на всякий случай, голубая). Помимо этого, нас осчастливили чуть ли не тысячью подгузников, кучей бутылочек с детскими шампунями и присыпкой. Там еще были экзотические средства против всякого рода покраснений и сыпи на детских попках. Одно называлось «Антимакака», а второе – «Паста для попочек»… Всего просто не упомнить. О назначении некоторых подарков я даже не догадывалась.

Посидев в шумной компании, я почувствовала: с меня хватит. Захотелось вежливо выпроводить гостей и надолго залечь в горячую ванну.

Мое желание осуществилось лишь через два часа. Ушли все, кроме Натали.

Я слышу, как она подходит к двери, где я лежу и балдею в пенистой, ароматной воде.

– Кэм, к тебе можно? – спрашивает она, несколько раз тихо постучав в дверь.

– Входи.

Дверь со скрипом открывается. Натали входит и впивается в меня глазами. Можно подумать, она никогда не видела меня голой! Опустив крышку унитаза, садится на сиденье.

– Классические признаки беременности налицо, – говорит она, улыбаясь во весь рот. – Вот и сиськи у тебя стали больше.

Она, как всегда, преувеличивает.

Я высовываю руку и брызгаю на нее.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – уже всерьез спрашивает она. – Вид у тебя усталый.

– У меня вид беременной женщины, – сухо отвечаю я.

– Честное слово, Кэм, такой измотанной я тебя еще не видела.

– Спасибо за комплимент. – Я поправляю зажим для волос, потом кладу руку на край ванны.

– А разве ты не должна сиять от счастья? Говорят, беременные женщины просто светятся.

Я пожимаю плечами и трясу головой.

Нижнюю часть живота вдруг пронизывает волна тупой боли. Она уходит столь же быстро, как и пришла. Я морщусь и меняю позу.

– Ты действительно хорошо себя чувствуешь? – с преувеличенной заботой спрашивает Натали.

– Обычные боли и недомогание. Меня предупреждали, что дальше они могут усиливаться. Боли и недомогание, – повторяю я.

Даже не знаю, зачем я это говорю. Наверное, хочу убедиться, что Натали не ищет в моих словах скрытого смысла.

– Тебя так и не тошнит по утрам? – спрашивает она. – Я бы скорее предпочла боль в спине, чем выворачивание наизнанку.

– Нет, меня не тошнит. Нэт, давай сменим тему. Нечего искушать судьбу.

По правде говоря, если бы существовал выбор болей, я бы тоже предпочла боль в спине и пояснице, чем тошноту. Наверное, я одна из тех счастливиц, кто проходит беременность без токсикоза. Мои пищевые пристрастия тоже не поменялись. Либо я просто чудо, либо все эти беременные, заедающие мороженое маринованными огурчиками, не правило, а исключение.

Я вылезаю из ванны, заворачиваюсь в полотенце. Мы с Натали обнимаемся, и моя лучшая подруга уходит.

Растягиваюсь на кровати и вспоминаю, насколько же она удобная. Не скажу, чтобы я сильно скучала по этой комнате или испытывала жгучее желание вернуться в свою прежнюю жизнь. Нет, я и сейчас стараюсь держаться подальше от прежней жизни. Это было главной причиной, почему я разрывалась между желанием вернуться домой и остаться в Техасе. Я скучала по маме и по Натали. Должна признаться, я вообще скучала по Северной Каролине. Но моя тоска по родным местам была не такой, чтобы все бросить, вернуться сюда и снова жить так, как когда-то. Я не напрасно вырвалась из той колеи и в нее уж точно не вернусь.

Натали и Блейк звали меня пойти развлечься. Я отказалась. Останусь дома и лягу пораньше. Вечеринка сильно утомила меня. Теперь я быстрее устаю и дольше восстанавливаюсь. Да и боль в спине не прекратилась со всем. Ее приливы и отливы мучили меня еще несколько часов.

Эндрю заползает в кровать, ложится на бок, подперев голову.

– У меня такое ощущение, что нам нужно было лечь в другой комнате, – говорит он и улыбается. – А в этой прошло твое детство.

Я тоже улыбаюсь и натягиваю на себя одеяло. В комнате слегка прохладно, и я мерзну. Накрываюсь почти до подбородка. Мои пальцы тонут в пушистом одеяле.

– Если бы здесь был мой отец, – усмехаюсь я, – ты бы ночевал в комнате Коула.

Эндрю придвигается ко мне и обнимает за талию. Может, он решил воспользоваться тем, что мы наконец-то одни? Нет. Выражение его лица делается серьезным, а рука перемещается к моей макушке.

– Я начинаю за тебя волноваться. С тех пор как я вернулся с Блейком, ты как-то странно себя ведешь. В чем дело?

– Дело в тебе и Натали. – Я придвигаюсь к нему.

Смотрю на него в упор. Наши лица разделяют несколько дюймов.

– Значит, и она тоже заметила?

Я киваю.

– Обычная боль в пояснице и общее дерьмовое состояние. Но вы оба словно забыли о моем положении.

– Может, тебе стоит сходить к врачу и провериться? – Он едва заметно улыбается.

– Не хочу становиться чокнутой, которая из-за каждого пустяка несется в больницу. – Я слегка качаю головой. – Только на прошлой неделе была у врача. Со мной все в порядке. Даже она это подтвердила. – Я наклоняюсь к нему, нежно целую и улыбаюсь, чтобы его успокоить.

Эндрю тоже улыбается и подвигается ко мне. Я переворачиваюсь на другой бок. Его теплое тело прижимается к моей спине. Эндрю обнимает меня. Он такой жаркий, что я буквально таю. Через несколько минут я усну. Он дышит мне в шею, потом целует ее. Закрываю глаза и вдыхаю его запах, который всегда меня будоражит. Мне нравится ощущать его крепкие, сильные руки и ноги. Моя спина ловит удары его сердца. Вряд ли я теперь смогу заснуть, если его не будет рядом.

– Если вдруг почувствуешь себя хуже, обязательно скажи, – почти шепотом произносит Эндрю. – Не подражай упрямцам, которые понимают, что с ними что-то не так, но к врачу не идут.

Я немного поворачиваюсь к нему. Его слова меня отчасти удивляют.

– Ты имеешь в виду одного упрямца, который целых восемь месяцев отказывался идти в врачу, считая опухоль в своем мозгу неоперабельной?

Он вздыхает. Моему плечу жарко от его дыхания. Я хотела пошутить, но Эндрю не до шуток. Он нежно обнимает меня:

– Обещай: если вдруг твои боли усилятся или ты как-то странно себя почувствуешь, то обязательно скажешь мне и мы немедленно поедем в больницу.

Я соглашаюсь, и не потому, что хочу успокоить его, а потому, что он прав. Я забеременела впервые, и о том, что нормально, а что нет, знаю не больше любой другой мамаши, ждущей своего первенца.

Воскресный день. Вчера мне нужно было хорошенько выспаться, и только. Сегодня я чувствую себя получше. Боль в пояснице ушла. Я одеваюсь и начинаю собирать вещи, чтобы не тянуть до последнего и не устраивать лихорадочные сборы. Вечером мы с Эндрю возвращаемся в Техас. Но до самолета еще полным-полно времени. Мы с Натали успеем оттянуться на нашем девичнике.

Эндрю облачается в темно-синюю футболку.

– Тебе не в напряг идти с Блейком? – спрашиваю я.

Эндрю стоит перед зеркалом, причесываясь пятерней. Это называется у него «поправить волосы». Собственный внешний вид его мало заботит. Что касается прически, то Эндрю вспоминает о ней, только когда волосы начинают лезть в глаза.

– Совсем не в напряг. – Услышав мой вопрос, он оборачивается. – Блейк – вполне нормальный парень. Сходим с ним в бильярдную. – Он обнимает меня за талию. – Можешь не волноваться. Оторвитесь с Натали по полной.

– Если она узнает, какой картинкой сопровождается на твоем мобильнике ее номер, она тебя убьет, – усмехаюсь я.

– Ты очень смелая девочка, Кэмрин Беннетт. – Эндрю расплывается в улыбке, обнимает меня за плечи, потом театрально качает головой. – Я бы на втором часу общения с Натали просто помер, удушенный ее обаянием. Или схватил бы что под руку попадется и проткнул бы себе барабанные перепонки.

Меня трясет от смеха.

– Какой же ты жестокий! – говорю я, прижимаясь к его груди.

– Да, – отвечает он, скаля зубы. – И даже не скрываю этого.

Он наклоняется и целует меня в лоб. Я пользуюсь моментом, хватаю его за футболку, притягиваю к себе и целую в губы:

– Знаешь, а мы бы еще успели трахнуться.

Зеленые глаза Эндрю медленно скользят по моему лицу. Потом он снова меня целует, слегка закусывая мне нижнюю губу.

– Да, – раздается голос Натали. – Вполне успели бы.

Она стоит у двери. Наш поцелуй обрывается. Натали ехидно улыбается. Руки скрещены на груди. Длинные черные волосы разметались по плечам. Интересно, давно ли она появилась и что успела подслушать?

Эндрю стоит к ней спиной. Выпучивает глаза, показывая, как бесит его это вторжение. Бедняжка. Ради меня ему приходится терпеть Натали.

Подруга лениво проходит в комнату и плюхается на краешек кровати. Она явно не услышала ничего шокирующего, иначе мы бы сразу почувствовали это.

– Распочковывайтесь! – говорит она, громко хлопнув в ладоши. – Нам с Кэмрин пора на маникюр, педикюр и прочие ублажения своего тела.

Вижу, что Эндрю хочет сказать Натали какую-нибудь гадость. Я выразительно смотрю на него, предостерегая, чтобы не раскрывал рта. Эндрю покоряется. Он плотно сжимает губы и только улыбается.

– Тебе сегодня получше? – спрашивает Натали.

Я надеваю мокасины «Рокет дог» (Эндрю называет их «первосортные уродины») и начинаю причесываться.

– Да, мне сегодня получше, – отвечаю я, глядя на ее отражение в зеркале. – Чуточку получше, не так паршиво, как вчера.

– У меня к тебе большая просьба, – вдруг говорит Эндрю, обращаясь к Натали. – Проследи за Кэмрин. Если она вдруг пожалуется на боль или почувствует недомогание, сразу звони мне. Договорились?

– Обязательно, – кивает Натали. – Кэм свойственно наплевательски относиться к своему здоровью. Помню, в прошлом году у нее заболел зуб. Так она целых два дня ахала и охала, прежде чем отправилась к стоматологу. Меня это просто доставало.

– Не забывайте, что я по-прежнему здесь, – перестав причесываться, подаю я голос.

– Если Кэм чихнет больше четырех раз подряд, я тебе обязательно позвоню. – Натали отмахивается и поворачивается к Эндрю.

– Отлично, – подхватывает он и тоном сердитого папочки обращается ко мне: – Ты слышишь? Теперь у меня есть поддержка.

Когда это Эндрю успел завербоваться в лагерь Натали? Совсем недавно он ее на дух не переносил. Я мотаю головой. Заплетаю косу, стягиваю ее конец эластичной резинкой.

Эндрю целует меня (и Лили) и уходит с Блейком. Вскоре уходим и мы с Натали. Я надеюсь, что сегодня боли в спине не вернутся и что вообще я не дам Натали повода звонить Эндрю и тащить меня в ближайшую больницу.

Сначала мы отправляемся в любимый «Старбакс». Дальше наш путь лежит в гипермаркет, в спа-салон, где Натали работает уже целый месяц. Она знакомит меня с менеджером и двумя девушками, ее коллегами. Они называют свои имена, которые я тут же забываю. Ее менеджер – приятная тетка. Даже предложила мне работать у них. Натали тут же пустилась объяснять, что я вскоре возвращаюсь в Техас. Не услышав моего подтверждения, она подумала, будто я что-то скрываю. Натали не переносит чужих секретов. Я улыбнулась и поблагодарила менеджера. Теперь Натали повисла у меня на руке и буквально выволакивает из спа-салона.

– Выкладывай! – выпучив глаза, требует она.

Мы находимся на галерее. Я прислоняюсь к перилам ограждения. Натали встает рядом, бросив на пол сумочку и пакет с покупками.

Обдумываю ответ, поскольку сама не знаю, каким он должен быть. Я не могу сказать: «Да, я возвращаюсь в Роли». Мозги Натали воспримут мои слова по-другому: «Я возвращаюсь сюда, и все в моей жизни пойдет как раньше». Это будет означать, что я соскучилась по матери и Натали и что мы с Техасом не созданы друг для друга.

Я вглядываюсь в пространство гипермаркета и вдруг… ко мне приходит понимание истинной причины. В Техасе я целыми днями валялась в постели, глядя в потолок, а Эндрю тем временем вкалывал у Билли Фрэнка. Я пыталась понять, что со мной, почему меня захлестывает ностальгия вместе с нежеланием возвращаться домой. Вспоминаю, как впервые приехала в Техас с Эндрю. Как мы познакомились. И то, что было до пересечения границы штата. Я не хотела ехать в Техас. Боялась, что там все и закончится. Изумительная, волнующая жизнь, которая была у нас с Эндрю в пути, превратится в воспоминания, как только мы достигнем конечного пункта.

В каком-то смысле… так оно и случилось.

Я сглатываю и мысленно перевожу дух.

Причина не в Лили. Я очень люблю нашу малышку. У меня бы язык не повернулся возложить вину на нее. С беременностью жизнь не кончается. Я знаю: многие думают именно так, но, по-моему, здесь все зависит от вашего отношения. Конечно, новорожденный ребенок доставляет кучу хлопот, но ведь это еще не конец света. И появление ребенка вовсе не обязательно должно рубить под корень ваши мечты. Этим мы с Эндрю и занимались, даже не соображая, что наше отношение медленно губит мечты. Нам было очень комфортно, и мы хотели подольше сохранить свой комфорт. Тот самый, что через несколько лет вдруг подкрадется, ударит по затылку и скажет: «Эй, болван! Теперь понимаешь, какую дерьмовую жизнь ты вел целых десять лет?»

Я смотрю перед собой и говорю ей:

– Нэт, я сама не понимаю, что мы делаем. – Тут я поворачиваюсь к ней. – Я хотела сказать… Да, я возвращаюсь домой, но…

– Как понимать твое «но»? – Ее темные брови вопросительно изгибаются.

Я снова отворачиваюсь. Натали любит получать быстрые ответы. Не дождавшись, она продолжает:

– Только не говори, что Эндрю не нравится этот переезд… Слушай, а может, у вас не все о’кей?

– Не выдумывай, Нэт. – Я резко мотаю головой. – У нас все о’кей. Эндрю предоставил мне самой выбирать, где нам жить. Просто не знаю, как объяснить. Словами трудно.

– У нас есть целый день, чтобы ты разобралась и нашла слова для объяснения. – Натали поджимает губы и берет меня за локоть. – Не будем терять время. Идем в косметический салон, а по дороге ты будешь шевелить мозгами. – Натали ловко подхватывает сумочку и пакет, и мы покидаем гипермаркет.

Через несколько минут мы уже в салоне. Ничего не изменилось: по выходным здесь полным-полно женщин. Начинаем с педикюра, удобно расположившись в специальных креслах и предоставив свои ноги в распоряжение двух сотрудниц. Я очень давно не делала педикюр. Надеюсь, эти девицы не испугаются моих пальчиков.

– Кэм, а ведь ты до сих пор не рассказала, почему уехала. – Натали пристально смотрит на меня. – Умоляю: только не говори, что это я виновата.

– В этом вообще никто не был виноват. Мне просто понадобилось на время вырваться отсюда. Я начинала задыхаться.

– Я бы никогда не решилась на такое безрассудство, – признаётся Натали. – Но согласись, потом события стали разворачиваться почти как в кино.

– Ты права. – Я улыбаюсь. – Чем-то это похоже на фильм.

– Абсолютно! – Лицо Натали сияет, карие глаза блестят. – В результате твоя сексуальность расцвела пышным цветом. – (Педикюрша, занимающаяся ногтями Натали, вскидывает голову.) – Помолвка, миленькое колечко на пальчике и неотразимая девка на подходе. Я вся обзавидовалась, – со смехом добавляет она.

– А с чего завидовать, когда у тебя есть Блейк? – Я тоже смеюсь, хотя и не так громко. – И потом, откуда ты знаешь, что у нас родится «неотразимая девка»?

– Тебе объяснить? – Натали выпячивает губы и смотрит на меня, как на дурочку. – У таких родителей, как вы, не может родиться замухрышка. – (Педикюрши переглядываются.) – Я завидую не потому, что ты с Эндрю. Я завидую потому, что, скорее всего, стану такой же клушей, как моя мамочка. Она почти не высовывала носа за пределы Северной Каролины. Но меня это устраивает. Я вовсе не «Мисс Грейхаунд»[5]. Сидеть в битком набитом автобусе, когда кто-то дышит тебе в затылок! Я бы с ума сошла. И все-таки я тебе немного завидую.

Я задумываюсь над ее словами, но ненадолго.

Вдруг снова схватывает поясницу. Я ерзаю на табурете, ибо ничего другого сделать сейчас не могу. Левый бок тоже немного болит. Наверное, не стоило сегодня так много ходить.

– Ну как, придумала ответ? – спрашивает Натали.

– Что?

Натали удивленно моргает. Как я могла забыть, о чем мы говорили на галерее гипермаркета? Ничего я не забыла. Наоборот, я изо всех сил стараюсь обходить эту тему.

– По правде говоря, – начинаю я, мысленно представляя лицо Эндрю, – я не хочу ни возвращаться сюда, ни оставаться в Техасе. То есть, с одной стороны, я очень хочу вернуться, но с другой… тоже боюсь, что превращусь в подобие твоей матери.

Сама бы я никогда не взяла в качестве примера мать Натали, но так она легче поймет. К тому же она первая упомянула про свою мать, и потому ей не придется напрягать извилины.

– Да, – кивает Натали. – Теперь я понимаю. Но как ты выскочишь из такой ситуации? Выбор невелик, особенно с ребеночком в животе.

Ну почему она так сказала? Тихо вздыхаю и стараюсь не смотреть на нее, чтобы Натали не увидела моей досады. Я всегда знала, что моя лучшая подруга принадлежит к тем людям, кто всю жизнь проводит в пузыре, лишенном красок. Потом, может, спохватится, но уже будет поздно что-либо менять. Натали показала себя, заявив, что ребенок – это конец веселой жизни. По ее мнению, дальше начинается сплошная череда «должна» и «обязана». Ей все равно не понять, и потому я решаю промолчать.

– Кэм, ты хорошо себя чувствуешь?

Я замираю и смотрю на нее. Бок пронзает острая боль. Меня прошибает пот, хотя и несильный. Забыв про педикюршу, я отдергиваю ногу, чтобы встать.

– Мне нужно в туалет.

– Кэмрин! – пугается Натали.

– Нэт, успокойся, – говорю я и следом извиняюсь перед ошеломленной педикюршей.

Бреду к коридорчику, в котором находится туалет. Мне больно, но я стараюсь не показывать вида. Не хочу, чтобы Натали тащилась следом. Впрочем, она и так уже всполошилась.

Распахиваю дверь кабинки, вхожу и запираюсь. Теперь можно не притворяться. Мне паршиво. Лоб покрыт капельками пота. Под ноздрями тоже мокро. Со мной явно что-то не то. Наверное, я впервые прочувствовала свою беременность. Нет, тут что-то еще. Но что? Выхожу из кабинки. Быстро двигаться мне тоже нельзя – от этого хуже. Подхожу к раковине и склоняюсь над ней.

Этого просто не может быть…

Мне никак не унять дрожь в руках. Что там руки! У меня дрожь во всем теле. Тянусь к дозатору с жидким мылом. Надо успеть вымыть руки, пока они хоть как-то меня слушаются… Я превращаюсь в комок хаоса. Пальцы цепляются за край раковины. Физическая боль ушла, но… Может, у меня элементарная паранойя? Похоже, так оно и есть. Паранойя. Если боль ушла, значит со мной все в порядке.

Делаю глубокий вдох, потом еще несколько. Поднимаю голову над ссутуленными плечами и смотрюсь в зеркало. Вытираю с лица пот и остатки слез. Стало легче. Можно и возвращаться. Но тут я замечаю, что отправилась в туалет босая.

Дверь открывается. В туалет врывается Натали.

– С тобой все нормально?.. Снимаю вопрос. И так вижу, что нет. Что случилось? Я немедленно звоню Эндрю.

Натали так же стремительно разворачивается, чтобы вернуться в салон, где осталась ее сумочка с мобильником.

– Нэт, постой.

– Не пудри мне мозги. Через минуту я все равно ему позвоню. У тебя есть шестьдесят секунд на объяснение.

Я больше не возражаю. По-прежнему хочется верить, что со мной все в порядке, но здравый смысл подсказывает: творится что-то очень нехорошее. Перед уходом из кабинки я заглянула в унитаз…

– У меня снова появились боли в спине и в боку и… капельки.

– Капельки? – Натали морщится, но я чувствую ее испуг. – Ты хочешь сказать… идет кровь? – Она вперилась в меня взглядом и ждет ответа.

– Да.

Натали молча выскакивает из туалета. Дверь шумно захлопывается.

В жизни бывают моменты, когда сталкиваешься с чем-то ужасным, и не во внешнем мире, а в тебе. И чувствуешь: что-то бесповоротно меняется и ты уже не будешь прежней. Как будто откуда-то спускается тьма и забирает у тебя все крупицы счастья, а ты можешь лишь бессильно смотреть, чувствовать, как оно уходит, и знать, что никакие твои усилия не вернут это счастье назад. Такое состояние хотя бы раз испытывал каждый. Абсолютных везунчиков не бывает. Но мне никак не понять, почему жизнь обрушивает на кого-то одного столько страданий, что хватило бы на пятерых, и почему они валятся на голову с такой умопомрачительной быстротой.

Я лежу на койке в палате экстренной помощи, свернувшись калачиком под больничным одеялом. Рядом, слева от меня, на стуле сидит Натали. Я так испугана, что не могу говорить.

– Ну, когда эти чертовы врачи соизволят появиться? – сердится Натали.

Она вскакивает и начинает ходить по палате. Ее высокие каблуки громко цокают по ослепительно-белым плиткам пола.

Затем ее настроение меняется. Натали останавливается. Лицо озаряется надеждой.

– Наверное, раз они не торопятся отрывать задницы от стульев, с тобой не произошло ничего страшного.

Я не верю ей, но не могу себя заставить произнести это вслух. Всего второй раз в жизни я попадаю в палату экстренной помощи. В первый раз это было, когда я прыгнула с отвесного берега в озеро и поранилась о камни. Тогда меня продержали в больнице шесть часов. Я распорола себе бедро, и мне накладывали швы.

Переворачиваюсь на бок и смотрю в стену. Очень скоро открывается стеклянная раздвижная дверь. Наверное, врач. У меня замирает сердце: это Эндрю. Они с Натали перебрасываются несколькими фразами. Делаю вид, что не слышу.

– Представляешь, они до сих пор не соизволили прийти, – говорит Натали. – Задали ей несколько вопросов и накрыли одеялом.

По лицу Эндрю видно, что он тоже напуган, хотя и пытается это скрыть. Он не хуже меня знает, что со мной, но, как и я, не решается в это поверить и произнести вслух, пока не услышит подтверждение от врача.

Эндрю и Натали говорят еще что-то, потом Натали склоняется надо мной и обнимает.

– Вместе с тобой в палате может находиться только один человек. Я посижу в комнате ожидания. Блейк тоже там. – Натали выдавливает улыбку. – Все будет хорошо. А если эти докторишки не поторопятся, я им такое устрою! Особенно той суке.

Слегка улыбаюсь. Я благодарна Натали, что даже в такую тяжелую минуту она не потеряла присутствия духа.

– Сообщи мне сразу же, как что-нибудь узнаешь, – говорит она Эндрю, остановившись возле двери, потом выскальзывает из палаты.

У меня сердце уходит в пятки. Теперь все внимание Эндрю сосредоточено на мне. Он придвигает стул и садится рядом с койкой, потом осторожно берет меня за руку:

– Тебе сейчас просто скверно, поэтому ни о чем не стану спрашивать.

Пытаюсь улыбнуться и не могу.

Мы молча смотрим друг на друга. Мы оба знаем, что скажет врач. И никто из нас не позволяет тешиться надеждой, что вдруг (всего лишь вдруг) мое положение окажется не таким тяжелым. Оно тяжелое. Даже очень. Но Эндрю делает все, чтобы меня утешить. Он не позволяет себе заплакать или показать свои страдания. Ради меня он надел эту маску. Однако я знаю: ему сейчас тоже плохо. Душевная боль бывает острее физической.

Достаточно скоро приходит врач в сопровождении медсестры. Я слушаю его в каком-то полусне. Он говорит, что сердце больше не прослушивается. Мне кажется, что окружающий мир сейчас куда-то провалится… Впрочем, может, и нет. Я слежу за глазами Эндрю. Они странно блестят. Он слушает врача, а тот говорит слова, уходящие куда-то на задворки моего сознания.

Сердечко Лили больше не бьется.

Мне кажется… мое сердце тоже остановилось.

Вот уже две недели, как мы в Роли. Я даже не хочу ворошить тот кошмар, через который нам пришлось пройти. В первую очередь – через который прошла Кэмрин. Я отказываюсь вдаваться в детали. Лили ушла, не успев родиться. Мы с Кэмрин просто раздавлены, размолочены… Не знаю, какие еще слова найти. Нашу дочь не вернешь, и я всеми силами пытаюсь жить с этим пониманием. А Кэмрин с того дня как будто не в себе. Я не раз мысленно задавался вопросом, восстановится ли она полностью. Она не желает ни с кем говорить: ни со мной, ни со своей матерью, ни с Натали. Она не погрузилась в полное молчание. Кэмрин говорит, но только не о случившемся. Мне тяжело это видеть. Я прекрасно понимаю: под внешне благополучным фасадом («Я в полном порядке») скрываются невыносимые страдания. А я не в состоянии ей чем-либо помочь.

Сейчас Кэмрин в ванной, принимает душ. Она подолгу стоит под струями. Я лежу в ее бывшей детской комнате и смотрю в потолок. Мои невеселые мысли прерывает звонок мобильного. Я протягиваю руку к ночному столику и беру телефон:

– Алло!

Это Натали.

– Мне нужно с тобой поговорить. Ты один?

Она застигла меня врасплох.

– О чем?.. – не сразу отвечаю я. – Да, я один. Кэмрин в ванной.

Оглядываюсь на дверь: хочу убедиться, что наш разговор никто не слышит. В ванной по-прежнему шумит вода. Значит, Кэмрин не слышала звонка.

– А разве ее мама тебе… ничего не говорила? – недоверчиво спрашивает Натали.

Мне становится не по себе. Такой вопрос может означать что угодно.

– Давай без загадок, – говорю я и чувствую, что начинаю сердиться.

Натали тяжело вздыхает. Она что, нарочно испытывает мое терпение?

– Ладно, слушай. Кэм явно не в себе. – (А то я не знаю!) – Постарайся ее уговорить, чтобы она снова стала ходить к своему психотерапевту. Чем раньше, тем лучше.

«К своему психотерапевту?» – мысленно повторяю я.

Вода в ванной больше не шумит. Я снова поглядываю на дверь.

– О каком это ее психотерапевте ты говоришь? – почти шепотом спрашиваю я.

– О том, к кому она ходила, пока не уехала. Она…

– Постой! – одергиваю я Натали.

В ванной хлопает дверь. Кэмрин возвращается в комнату.

– Она идет сюда, – скороговоркой бормочу я. – Я тебе перезвоню.

Только я успеваю прекратить разговор и вернуть мобильник на место, как в комнату входит Кэмрин. На ней розовый махровый халат. Голова замотана полотенцем.

– Привет, – говорю я.

Я лежу, заложив руки за голову и сцепив пальцы. Смотрю на Кэмрин. Мне очень хочется перезвонить Натали и узнать про психиатра. Но на этот раз я решаюсь действовать напрямик. Не хочу ничего скрывать от Кэмрин. Один раз попробовал, повторять не тянет.

Кэмрин улыбается мне. Она разматывает полотенце и принимается вытирать волосы.

– Можно тебя кое о чем спросить?

– Конечно. – Кэмрин встряхивает своими светлыми волосами, откидывая их назад.

– Ты раньше ходила к психотерапевту?

Улыбка мгновенно исчезает, сменяясь крайним недоумением. Кэмрин подходит к шкафу, открывает дверцу:

– А почему ты спрашиваешь?

– Потому что, пока ты была в ванной, позвонила Натали и попросила, чтобы я уговорил тебя возобновить сеансы.

Кэмрин трясет головой. Она стоит ко мне спиной, разглядывая вешалки с одеждой.

– Натали хочется видеть меня чокнутой? Пусть. Это ее право.

Я выскакиваю из-под одеяла, путаюсь в нем и роняю на пол. Подойдя к Кэмрин, я обнимаю ее за талию:

– Ходить к психотерапевту еще не значит быть чокнутым. Возможно, тебе действительно стоит пойти. Выговориться.

Мне обидно, что Кэмрин не хочет выговариваться мне, но сейчас главное – помочь ей выйти из тупика.

– Эндрю, я обязательно приду в норму. – Кэмрин поворачивается ко мне, ласково улыбается и дотрагивается до моего подбородка. Потом целует в губы. – Обещаю. Я понимаю: вы все тревожитесь за меня. Ты, мама, Натали. Я понимаю вашу настороженность. Но к психотерапевту я не пойду. Это просто смешно. – Она снова поворачивается к шкафу и снимает с вешалки блузку. – Психотерапевтам глубоко наплевать на своих пациентов. Главное – выписать лекарство и забыть о нашем существовании. Я не собираюсь принимать никакие психотропные средства.

– Речь не о психотропных средствах. Если бы ты смогла выговориться перед кем-то, это помогло бы тебе справиться.

Кэмрин не поворачивается ко мне. Ее руки опущены, и в одной зажата блузка. Она вздыхает, потом расправляет плечи, поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза.

– Лучший способ справиться со случившимся – это забыть о нем, – говорит она, и каждое ее слово рвет мне сердце. – Я быстро приду в норму, если мне не будут каждый день напоминать об этом. Чем больше вы все будете убеждать меня в необходимости выговориться, чем дольше я буду видеть на ваших лицах это выражение тихой печали – а я его вижу постоянно, – тем дольше я не смогу ничего забыть.

Такое невозможно просто взять и забыть. Кэмрин не права, но сейчас я не могу ей это сказать.

– Хорошо, я же не настаиваю… – Я бреду обратно в кровать. – Тогда другой вопрос: сколько мы еще пробудем здесь? Только не думай, что мне надоело это место и я тебя тороплю.

У меня на языке вертится еще несколько вопросов, но я стараюсь действовать осмотрительно. Все мои разговоры с Кэмрин в течение этих двух недель велись с крайней осторожностью.

– Я не собираюсь возвращаться в Техас, – легкомысленным тоном произносит Кэмрин и сдергивает с вешалки джинсы.

Опять осторожность. Любое невпопад сказанное слово может все испортить.

– Ну и замечательно, – говорю я, почесывая в затылке. – Тогда я съезжу туда за вещами. Ты пока побудешь с Натали и присмотришь нам квартиру. Выбор за тобой. Все, что хочешь. – Осторожно улыбаюсь. Я хочу, чтобы она была счастлива, и ради этого готов сделать что угодно.

Лицо Кэмрин светлеет. Неужели она мне подыгрывает? Если да, то я поддался ее игре. Но может, она улыбается совершенно искренне? Пока у меня нет ясности.

Кэмрин подходит ко мне, упирается ладонями в грудь и толкает меня в сторону кровати. Я смотрю на нее. В другое время мы бы уже лежали в постели и занимались сексом, но сейчас мне это кажется неправильным. Я знаю, она хочет близости со мной. По крайней мере, мне так кажется… Но с самого момента ее выкидыша боюсь притрагиваться к ней.

Она садится на меня, оседлав мои бедра. Я боюсь дотрагиваться до нее, но инстинктивно прижимаюсь к ней. Руки Кэмрин ложатся на мои плечи. Она пристально смотрит на меня. Я закусываю губу и закрываю глаза. Она наклоняется, чтобы меня поцеловать. Отвечаю на ее поцелуй, наслаждаясь сладостью ее губ и втягивая в себя ее дыхание. Но потом отстраняюсь. Нежно обнимаю ее за талию, пресекая попытки усесться на меня:

– Детка, я не думаю…

Мои слова ошеломляют ее.

– О чем ты не думаешь? – спрашивает она, склонив голову набок.

Я не знаю, как лучше сформулировать то, что хочу сказать, и говорю первое, что приходит на ум:

– Прошло всего две недели. Ты, наверное…

– Хотел спросить, продолжаются ли у меня кровотечения? – подсказывает Кэмрин. – Нет. Болей тоже нет. Я прекрасно себя чувствую.

Это только слова. Я вижу, в каком она состоянии. Но если я попробую ее разубедить, весь огонь обрушится на меня.

Черт побери, ну и ситуация! Может, мне все-таки нужно решиться и поговорить с Натали?

Кэмрин слезает с меня и встает. Я тоже встаю, обнимаю ее и прижимаю к своей голой груди. Потом зарываюсь лицом в ее еще влажные волосы.

– Ты прав, – говорит она и тоже отстраняется, чтобы видеть мои глаза. – Мне нужно… В общем, мне нужно возобновить прием противозачаточных таблеток. Было бы глупо снова рисковать. – Она отходит.

Я имел в виду совсем другое. Возможно, она по-своему права. Нам действительно нужно проявлять осторожность, помня, через что она прошла. Но если уж быть совсем честным, я бы прямо сейчас уложил ее в постель и трахнул без всяких таблеток, чтобы она снова забеременела. Конечно, если бы она этого хотела и если бы попросила сама. Я не жалею, что однажды уже сделал ее беременной, и готов повторить. Но желание должно быть обоюдным. Я боюсь даже заикаться об этом, чтобы не сделать хуже. Чего доброго, Кэмрин начнет испытывать еще и чувство вины. Вобьет себе в голову, что потеряла не нашего ребенка, а мою Лили. Тогда желание снова забеременеть будет откликом на мое желание иметь детей. Она подумает, что мне это необходимо для большей уверенности в жизни и все такое.

Кэмрин снимает халат, бросает на край кровати и начинает одеваться.

– Если ты считаешь, что нужно возобновить прием таблеток, я целиком тебя поддерживаю.

– А ты сам что считаешь? – спрашивает она, заглядывая мне в глаза.

«Осторожно, Эндрю! – напоминаю я себе. – Похоже, это вопрос-ловушка».

– Я соглашусь с любым твоим выбором, – киваю я. – Хочу, чтобы ты была здорова, и считаю, что ты решила правильно.

Ее глаза непроницаемы. Я ничего не могу в них прочесть, и это меня заводит.

Наконец она тоже кивает и отводит взгляд. Натягивает джинсы и начинает рыться в шкафу, разыскивая подходящие носки.

– Если меня примут без записи, я сегодня же пойду к врачу.

– Отлично, – говорю я.

Такое ощущение, что между нами не было тяжелого и довольно угнетающего разговора. Кэмрин подходит ко мне и чмокает в губы.

– И тогда ты снова станешь сам собой, – говорит она.

– Как это понимать?

– Не притворяйся. Ты все понял. С тех пор как это случилось, ты даже не пытался заняться со мною сексом. – Кэмрин улыбается, затем начинает внимательно разглядывать мою грудь. – Должна признаться, я скучаю по своему Эндрю Пэрришу, помешанному на сексе. В последние три дня я активно сама себя удовлетворяла. – Она наклоняется к моим губам, потом к уху, осторожно берет зубами мочку и шепчет: – Совсем недавно я делала это в душе. Жаль, ты не видел.

Меня прошибает дрожь с головы до ног. Неужели она не могла сказать мне прямо? Я бы с радостью ее трахнул. Сейчас-то она в этом не сомневается.

Я зажимаю ее лицо в ладонях и начинаю неистово целовать. Кэмрин тем временем лезет ко мне в трусы и хватается за мой член. Еще через мгновение я лежу на кровати, а она заползает на меня. Ее пальцы играют с эластичной тканью моих трусов. Глаза полузакрыты. Я хорошо знаю эти дьявольски полузакрытые глаза!

Неужели она собралась взять в рот?

Ее пальцы вклиниваются под резинку трусов. Только тогда я понимаю, что лежу с закрытыми глазами. Кэмрин стаскивает с меня трусы. Я по-прежнему не открываю глаз.

Здесь во мне просыпается и поднимает свою уродливую головенку совесть. Я пытаюсь остановить Кэмрин и приподнимаюсь на локтях:

– Детка, давай не сейчас.

Она обижается. По-настоящему обижается и надувает губы. Взгляд у нее сейчас, как у обиженного щенка. Я просто таю под ее взглядом и уже готов уступить.

– Я тебя хочу, – говорю я, нервно хихикая. – Честное слово, я действительно тебя хочу. Но давай подождем. В любую минуту может вернуться твоя мама, и я…

Кэмрин склоняет голову и улыбается.

– Ладно, – говорит она, целует меня и спрыгивает с кровати. – Ты прав. Меньше всего я хочу, чтобы мамочка застала меня за минетом.

Неужели я только что отказался от минета? Эта девчонка даже не представляет, как крепко она держит меня за яйца. Лучше ей не говорить, чтобы не злоупотребляла своей властью… Что за чушь лезет в голову? Наоборот, я хочу, чтобы она злоупотребляла! Я же до жути люблю ее.

Кэмрин все-таки удалось договориться насчет приема у гинеколога, и вскоре они с матерью отправляются в клинику. Меня так и подмывало отозвать ее мать в сторонку и расспросить обо всем, что не успела рассказать мне Натали. Увы, ничего не получилось. Они собирались в спешке. Через час их уже ждут там. И потом, Кэмрин сразу поняла бы, о чем я говорю с ее мамочкой.

Свою машину Кэмрин оставила в мое распоряжение. Помнится, однажды я спросил ее, почему в тот день (это был последний день июля) она прыгнула в автобус, а не рванула из города на машине. «А почему ты не рванул из Техаса на своей?» – вопросом ответила Кэмрин. Сейчас мне понадобилось немало душевных сил, чтобы сесть за руль ее маленькой красной «тойоты приус», но я стиснул зубы и поехал в «Старбакс», где договорился встретиться с Натали.

Меня не покидало ощущение, что я занимаюсь чем-то опасным и грязным. Нет, это не под капот лезть. Рук я не запачкаю, но потом мне отчаянно захочется встать под душ и отмыться мылом «Лава», каким я всегда отмываю въевшуюся грязь. Натали приходит одна, без Блейка. Идет по залу, направляясь к моему столику. Ее длинные темные волосы стянуты в конский хвост. Я выбрал столик у стены, как можно дальше от широких витрин заведения. Боялся, что нас могут увидеть вместе. Смешно, правда? Меня в Роли почти никто не знает, и тем не менее. После ухода Кэмрин я позвонил Натали и думал, что она расскажет все по телефону. Однако она настояла на встрече.

Натали садится на свободный стул, шмякнув сумочку на стол.

– Я не кусаюсь, – усмехается она.

«Может, ты и не кусаешься, – думаю я, – но… бдительность не помешает».

– Я же не прошу, чтобы ты мне симпатизировал, – говорит она, прерывая мои мысли. – Кэм здесь нет. А я, какой бы дурой ты ни считал меня, все-таки не настолько глупа.

Должен признаться, Натали меня удивила. Я думал, она и не догадывается о моей антипатии. Пусть она лучшая подруга моей невесты, но в свое время она всерьез обидела Кэмрин. Это было почти год назад. Деймон, бывший бойфренд Натали, говорил Кэмрин, будто запал на нее. Она рассказала об этом случае Натали, а та обвинила ее во лжи. Вот такая идиотская история.

Я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди:

– Если у нас с тобой честный разговор, скажи, в чем твоя основная проблема?

Мой вопрос застает ее врасплох. Глаза Натали сначала распахиваются от удивления, затем превращаются в щелочки. Она втягивает щеки и сжимает их зубами. Ей неуютно.

– Что ты имеешь в виду? – наконец спрашивает Натали.

Она тоже скрещивает руки и склоняет голову набок. Конский хвост ударяет ей по плечу.

– Думаю, ты это знаешь. А если нет, тогда… ты и впрямь дура, какой я тебя считал.

Меня так и тянет говорить ей гадости. Я бы согласился бесконечно терпеть ее, не говоря ни одного грубого слова. Но она сама меня спровоцировала. Между тем наш разговор еще и не начинался.

Потом в ее голове вспыхивает маленькая лампочка. Карие глаза темнеют. До нее дошло! Теперь Натали понимает, что я имею в виду.

– Да, я заслуживаю такого отношения, – говорит она, глядя в сторону. – Наверное, я всю жизнь буду раскаиваться за тот поступок. Но Кэмрин меня простила. Я не понимаю, почему это так волнует тебя. Ты ведь тогда даже не знал о моем существовании. Ты вообще меня не знаешь.

Она права. Мои собственные представления о Натали поверхностны. Но я достаточно знаю о ней из рассказов Кэмрин. Так что навешать лапши мне на уши ей не удастся. Деймон, или как там звали этого придурка, – совсем другая история. Пожалуй, я бы даже согласился, чтобы на ее месте сейчас сидел он. С ним бы я объяснился. Особенно вручную.

– Но разговор-то не обо мне, – снова усмехается Натали. – А теперь слушай, почему я попросила тебя о встрече. – (Я киваю и больше не подкалываю ее.) – Мы с Кэм давно дружим. Очень давно. Я поддерживала ее, когда умерла ее бабушка, когда умер Иен, когда Коул насмерть сбил человека и сел. Я уж не говорю про развод ее родителей. Отец изменял ее матери, и та узнала. – Натали подается вперед. – И все это случилось за последние три года. – Натали снова приваливается к спинке и скрещивает руки. – Поверь, Эндрю, каждое из тех событий могло перевернуть жизнь Кэм вверх тормашками. Для нее они были настоящим потрясением. Уж не знаю, почему судьба так дерьмово отнеслась к ней. – Натали театрально заламывает руки и продолжает: – Думаю, ты догадываешься, что сказать это Кэм я не могу. Я тут попробовала посочувствовать ей, так она мне чуть голову не откусила. Говорю тебе: она не любит, когда ее жалеют. Просто ненавидит. У Кэм своя упертая философия: какие бы гадости ни подкидывала ей жизнь, вокруг полно людей, которым еще тяжелее. – Натали столь же театрально закатывает глаза.

Я прекрасно понимаю, о чем она хотела сказать. Пока мы странствовали, Кэмрин пыталась убежать от своих проблем. Это я видел собственными глазами. Однако Натали не знает, что я помог Кэмрин выбраться из раковины. Хотя бы отчасти. Слушая Натали, я усмехаюсь про себя. Мне за две недели удалось сделать то, что Натали, ее так называемая лучшая подруга, не могла сделать за годы.

– Кэм лишь принимает удары судьбы, – продолжает Натали. – Так было всегда. Запихивает внутрь. Уж поверь мне: там скопились целые залежи боли, злости и разочарований. Все, с чем она никогда не могла разобраться до конца. А теперь еще эта история с ребенком… – Натали снова делается неуютно: как-никак она говорит с отцом Лили. – Эндрю, я всерьез боюсь за нее, – добавляет Натали, и ее карие глаза мрачнеют.

Я никак не ожидал, что эта встреча обострит и без того глубокую тревогу за здоровье и состояние психики Кэмрин. Я и раньше беспокоился, но сейчас чем дольше я слушаю Натали, тем хуже делается мне самому.

– Расскажи про психотерапевта, – прошу я. – Спрашивал у Кэмрин, но она отмахнулась.

– Это отец убедил ее, вскоре после смерти Иена. – Натали закидывает ногу на ногу и тяжело вздыхает. – Кэм каждую неделю ходила на сеансы. Мы думали, что ей становится лучше, что она постепенно выбирается из депрессии. А она просто дурачила нас. Человек, которому стало лучше, не вскочит в автобус, не оставив даже записки.

– Так, значит, это отец уговорил ее обратиться к психотерапевту?

– Угу, – кивает Натали. – Кэм всегда была ближе с отцом, чем с матерью. Нэнси – чудесная женщина, но временами бывает взбалмошной. А когда после развода отец собрал вещички и вместе с новой подружкой двинул в Нью-Йорк, мать Кэм еще больше сошла с катушек. Конечно, сама она в этом никогда не признается, да и Кэм будет отрицать.

Глубоко втягиваю воздух и провожу рукой по волосам. Мне неловко, что все эти подробности я узнаю не от самой Кэмрин. Но я приму услышанное к сведению, тем более что Кэмрин никогда об этом не расскажет мне.

– Кэмрин что-то говорила о таблетках. Из-за них она и не хочет идти к психотерапевту, поскольку…

– Вот-вот, – кивает Натали и перебивает меня. – Ей прописывали андидепрессанты. Какое-то время она их принимала, потом сказала, что бросила. Когда именно – не знаю.

– И все-таки зачем ты меня сюда позвала? – спрашиваю я в лоб. – Наверное, не только чтобы раскрыть тайны Кэмрин.

Конечно, я благодарен Натали за полученные сведения. Но что двигало ею? Только ли желание хотя бы косвенно помочь лучшей подруге? Вряд ли. Тогда бы Натали не была Натали. Об этом нельзя забывать.

– Тебе нужно внимательно за ней следить, – продолжает Натали. Я выныриваю из своих мыслей. – После смерти Иена Кэм впала в странную депрессию. Такой я ее еще не видела, а ведь мы давно знакомы… Подожди, это я уже говорила… Нет, она не плакала. Не вела себя так, как обычно ведут те, у кого депрессия. Кэм держалась… – Натали на несколько секунд задумывается, потом снова смотрит на меня. – Она держалась стоически, если я правильно употребляю это слово. Но со мной никуда не ходила. Запустила школьные занятия. Отказалась поступать в колледж. До этого мы с ней мечтали, как поступим в колледж. Строили планы, чем займемся на первом курсе. А когда Кэм впала в депрессию, она вообще больше не заикалась про колледж.

– Но хоть о чем-то она с тобой говорила?

Натали едва заметно качает головой:

– Говорила. Правда, очень редко… Лабуда какая-то. Ей хотелось путешествовать по миру. Вроде пешком. Я всего уже не помню. Но что она в облаках витала – это точно. А еще она однажды сказала, что тоскует по чувствам и мечтает, чтобы они вернулись. Представляешь? Разве можно не испытывать никаких чувств? Но я с ней не спорила. – Натали взмахивает руками и улыбается. – А потом она познакомилась с тобой и снова стала прежней, – продолжает Натали, и я понимаю, в чем дело. – Нет, в сто раз лучше. Я поняла это, когда встречалась с вами в Новом Орлеане. Я тогда очень обрадовалась за нее. Честное слово. – Ты самое лучшее событие в ее жизни, – помолчав, добавляет она. – Думаю, ты не прибьешь меня на месте, если я тебе скажу… Если бы ты умер…

Мне не терпится услышать концовку фразы, однако Натали молчит. Она смотрит в сторону и, похоже, готова взять свои слова назад.

– И что было бы, если бы я умер? – не выдерживаю я.

– Не знаю, – отвечает Натали, но я ей не верю. – Я тебе еще раз советую: присматривай за Кэм. Ты и без меня знаешь, как ты ей нужен. Сейчас еще больше, чем раньше.

Это я действительно знаю и без Натали. Но после ее слов вдруг ощущаю настойчивое желание оказаться рядом с Кэмрин. Прямо сейчас. И вообще не отходить от нее ни на минуту. Всегда. Я почти ненавижу Натали за все, что от нее услышал, и в то же время мне нужно было об этом узнать.

Встаю, запихиваю руки в карманы своей черной куртки, потом коленом задвигаю стул.

– Ты что, уже уходишь?

– Представь себе.

Натали тоже встает.

– По-моему, я узнал достаточно.

– Только, пожалуйста, не говори…

– Пойми меня правильно. – Я машу рукой. – Я благодарен тебе за информацию. Но если Кэмрин спросит, я скажу, что встречался с тобой наедине и ты рассказала мне все, о чем я и так знал. Не жди, что я скрою от Кэмрин эту встречу.

Лицо Натали вытягивается.

– По крайней мере, честно, – говорит она, подхватывая сумочку. – Кэм может расстроиться. Потому я и попросила тебя промолчать. И на меня она сильно разозлится. Но вот это меня ничуть не волнует.

Я киваю. На этот раз я верю Натали.

Когда Кэмрин с матерью возвращаются от гинеколога, я сижу в гостиной и смотрю телевизор. Ожидая, что сейчас в гостиную войдет ее мать, я невольно сажусь прямо. Если честно, в этом доме я чувствую себя неловко. Кладу на дубовый кофейный столик пульт от телевизора и поднимаюсь, чтобы встретить Кэмрин.

– И как все прошло?

Стою в неловкой позе и задаю дурацкие вопросы. Все здесь идет как-то не так. Терпеть не могу эту скованность. Надо скорее искать квартиру. Может, на время перебраться в отель.

Кэмрин подходит ко мне. У нее теплеют глаза.

– Все прошло замечательно, – говорит она, чмокая меня в щеку. – Получила то, что мне нужно. А чем ты занимался? Держу пари, катался на моей машине и выглядел чертовски сексуальным. Крутой парень за рулем авто эпохи «Нью Эйдж». – Она награждает меня полуулыбкой.

Мать Кэмрин тоже улыбается, стоя у дочери за спиной. Потом быстро уходит на кухню. У ее матери «тихая улыбка», о которой Кэмрин говорила мне утром. Улыбка, скрывающая вопль: «Она такая ранимая!» или «Я так волнуюсь за вас обоих!». Начинаю понимать, почему Кэмрин ненавидит материнскую улыбку.

– Ты не угадала. Я почти не катался. Зато выдержал пятнадцатиминутную встречу с Шензи[6] в «Старбаксе».

– С Шензи?

– С Натали, – поясняю я, улыбаясь и качая головой. – Она захотела встретиться и поговорить о тебе. Она всерьез обеспокоена твоим состоянием.

Рассерженная Кэмрин уходит из гостиной в свою комнату. Я иду следом.

– Представляю, чего она тебе наплела, – бросает мне Кэмрин. Сумочка и пакет с покупками летят на кровать. – Меня до чертиков злит, что она встречается с тобой за моей спиной.

– Наверное, мне не стоило ездить на эту встречу, – говорю я, встав у двери. – Но она настаивала. Если честно, мне стало любопытно. Захотелось узнать, что же такого она расскажет.

– И что ты вынес из ее рассказа? – спрашивает Кэмрин, поворачиваясь ко мне.

Чувствуется, Кэмрин встревожена, отчего в ее тоне появляется яд.

– Только то, что жизнь выдавала тебе по полной и…

Кэмрин вскидывает руку и недовольно качает головой:

– Эндрю, пожалуйста, выслушай меня. – Она подходит и берет меня за руки. – Прошлое – это прошлое. Но сейчас я больше всего страдаю от вашей нескончаемой тревоги за меня. Утром мы с тобой уже говорили об этом. А теперь посмотри на меня.

Я послушно смотрю на нее. Можно подумать, меня об этом надо просить!

– Я что, реву днями напролет?

«Нет», – мысленно отвечаю я.

– Сколько раз за эту неделю ты видел, как я улыбаюсь?

Много, даже очень много.

– Ты слышал от меня хоть одну жалобу? Или по мне можно сказать, что я убита горем?

Нет, я бы так не сказал.

Она гладит меня по щеке. У нее удивительно мягкие пальцы.

– Обещай мне одну вещь.

Раньше я бы ответил: «Что угодно», но сейчас не тороплюсь.

Кэмрин наклоняет голову, убирает руку с моей щеки.

– Все зависит от того, о чем ты просишь.

Мой ответ ей явно не нравится.

– Обещай мне, что мы вернемся к нормальной жизни. Эндрю, это все, о чем я прошу. Я скучаю по тому, как мы жили прежде. Скучаю по нашим безумствам, по нашему дикому сексу и по твоим сумасшедшим ямочкам на щеках. По твоему неистовому отношению ко мне, по твоему жизнелюбию.

– Ты скучаешь по дороге? – спрашиваю я, и улыбка на лице Кэмрин мгновенно гаснет, словно я сказал что-то ужасное и недопустимое.

Кэмрин отводит глаза и куда-то погружается. Куда – не знаю, но явно во что-то мрачное.

– Кэмрин… ты не ответила. Ты скучаешь по дороге?

Я не ожидал такой реакции на свой вопрос, и сейчас мне очень нужно услышать ее ответ.

После долгого молчания она опять смотрит на меня. В ее глазах – растерянность. Похоже, я испортил ей настроение.

Кэмрин не отвечает. Скорее всего, она не в состоянии ответить.

Я не знаю, какие мысли бродят в ее голове, и мне хочется это узнать. Наконец говорю:

– Нам ничего не мешает. – Я обнимаю ее за плечи. – Может, как раз этого тебе… то есть нам обоим и не хватает.

Едва произнеся эти слова, я вдруг ощущаю волнение. Уже представляю: дорога и мы с Кэмрин. Едем куда глаза глядят, свободные, живущие в «здесь и сейчас». Так, как мы и собирались. На моем сияющем лице – улыбка во весь рот. Черт бы нас побрал! Вот что нам необходимо. Почему я раньше об этом не подумал?

– Нет, – сухо отвечает Кэмрин, и ее «нет» вышибает меня из блаженных мечтаний.

– Нет? – переспрашиваю я, еще надеясь, что ослышался или не понял.

– Нет, – повторяет она.

– Но… почему?

– Потому что больше нет причины, заставлявшей нас ждать. – Кэмрин отходит в другой конец комнаты.

Я сразу понимаю, о чем она. Через несколько секунд Кэмрин подтверждает мою догадку.

– Эндрю… – В ее голосе звучит сожаление. – Если бы мы опять пустились в путь, меня подспудно все равно терзала бы мысль: «Раньше мы это откладывали из-за ребенка, а теперь нам ничего не мешает». Я ничего не могу с собой поделать, но мне кажется, нам сейчас нельзя никуда ехать. Должно пройти время. Достаточно времени.

– Хорошо, – соглашаюсь я и подхожу к ней.

Я тепло улыбаюсь Кэмрин. Надеюсь, она понимает: какими бы ни были ее желания, я их поддержу.

– И каким двуличным чудовищем меня сегодня изобразила Натали? – усмехается Кэмрин, склоняясь над пакетом с покупками.

Я тоже смеюсь и ложусь поперек кровати, упираясь ногами в пол.

– Красок она не пожалела. А себя изобразила твоим антиподом. Думаю, ты это и так знаешь, – добавляю я и поворачиваюсь, чтобы видеть ее лицо.

Кэмрин снова улыбается, извлекает из пакета несколько пар трусиков и начинает отдирать с них этикетки.

– Представляю, чем она набила твою голову. Конечно, и про мою депрессию рассказала, и про то, как дерьмово обошлась со мной судьба. – Кэмрин слово в слово повторяет фразы, которые я слышал от Натали, и язвительно щурится, поглядывая на меня. – Ну сколько можно это полоскать? Был такой этап в моей жизни. Я преодолела его. Что в этом особенного? Разве у других не умирают близкие, не разводятся родители, не ломаются отношения? Просто смешно.

– Детка, помнишь, что я тебе говорил? Тогда, в Новом Орлеане.

– Ты много чего говорил, – отвечает Кэмрин, бросая смятые этикетки в мусорную корзинку.

– Я говорил, что незачем сравнивать свои страдания с чужими.

– Как же, помню.

Кэмрин подхватывает всю коллекцию купленных трусиков, намереваясь перенести в шкаф. Я успеваю стащить три верхние пары. Две я кладу себе на грудь, а третьей (соблазнительные розовые кружева) размахиваю перед носом.

– Какие симпатичные трусики, – бормочу я.

Кэмрин забирает их у меня, но я беру другую пару и тоже разглядываю на просвет.

– В любом случае я больше не хочу говорить о прошлом, – заявляет она.

Отобрав у меня свои приобретения, она идет к шкафу, открывает дверцу и начинает укладывать их на верхнюю полку. Потом возвращается, садится ко мне на колени и подтягивает одеяло. Я глажу ее по бедрам.

– Вечером я хочу куда-нибудь сходить, – говорит Кэмрин. – Что ты думаешь по этому поводу?

– Думаю, это неплохая затея. И куда ты хочешь пойти?

Она лучезарно улыбается. Похоже, эта мысль пришла к ней еще утром. Я наслаждаюсь ее улыбкой. Настоящей, искренней. Настолько искренней, что слова Натали начинают казаться мне глупой выдумкой.

– Можно бы сходить в «Подземку» вместе с Натали и Блейком.

– Не там ли этот стервец целовал тебя на крыше?

– Да, – беззаботным голосом отвечает она.

Если она не перестанет елозить по моим коленям, я просто…

– Кстати, стервец сейчас в тюрьме и будет торчать там еще целый год. Натали очень хочет потусить в «Подземке». Она мне недавно эсэмэску прислала.

– Надеюсь, это не вызвано ее угрызениями совести и стремлением как-то вывернуться из своих откровений в «Старбаксе»?

– Может, и так, – пожимает плечами Кэмрин. – Но я все равно с удовольствием пойду. Приятно сидеть, слушать живую музыку и знать, что пришла оттянуться, а не играть на подхвате.

Кэмрин ложится мне на грудь. Я тянусь к ее упругим ягодицам и с наслаждением их тискаю. Она отвечает поцелуем. Я крепко прижимаю ее к себе.

– Решено, – говорю я, когда мы перестаем целоваться. – Идем в «Подземку». А завтра я полечу в Техас за нашими вещами.

– Надеюсь, ты не сердишься, что я с тобой не еду.

– Ничуть. Я и один все соберу, – отвечаю я, целуя ее в лоб. – Кстати, ты так и не сказала, будешь ли сама искать нам жилье или возьмешь с собой Натали.

Кэмрин выпрямляется, берет мои руки. Наши пальцы переплетаются.

– Пока не решила, – улыбается она. – Незачем валить все дела в одну кучу. Сегодня у нас «Подземка». Надо сообразить, что надеть.

Я киваю, улыбаюсь и снова прижимаю ее к себе.

– Ты мой мир, – шепчу я. – Надеюсь, ты об этом не забываешь.

– Не забывала и не забуду, – шепчет она и тихонечко взбирается ко мне на колени.

Мы снова напропалую целуемся.

– Но даже если я и забуду, – успевает сказать Кэмрин, – ты обязательно найдешь способ мне напомнить.

– Обязательно, – обещаю я и впиваюсь в ее губы.

Давно я не тусовался в клубах вроде «Подземки». Черт побери, мне всего двадцать пять, а в этом месте я чувствую себя старым. Я как-то привык к более спокойным заведениям уровня «Олд пойнт» и почти забыл о существовании хеви-метала. Мне нравится хеви-метал, однако всегда предпочту что-нибудь из добротных старых вещей. Мы сидели вчетвером, слушая группу под названием «69». Тоже мне оригиналы. Их гитары не звенели, а скрипели, выдавая один долбаный звук за другим. Солист ревел в микрофон, будто лось в период гона.

А публике в зале, похоже, это нравилось. Наверное, потому, что большинство из них были либо пьяны, либо под кайфом. А может, то и другое сразу.

Я бы тоже напился, но я сегодня за рулем. И не жалею. Главное, что Кэмрин вышла из своего затворничества и оттянулась. Ей это было очень надо. Я горжусь ее стремлением вернуться в нормальную жизнь. Я побаивался, что она надолго забудет обо всех развлечениях. Не могу сказать, что сам оправился после потери Лили. Главное – Кэмрин рядом со мной.

После трех часов в душном прокуренном зале холодный воздух ноябрьского вечера даже приятен.

– Идти можешь? – спрашиваю я Кэмрин, крепко обнимая ее за талию.

– Вполне, – отвечает она. – Ты вовремя извлек меня оттуда, иначе тебе пришлось бы нести меня на руках, как тогда, в Новом Орлеане.

Она поворачивает голову ко мне. Я бросаю на нее взгляд и опускаю глаза. Мы идем по темному щербатому тротуару.

– Помнишь тот вечер? – спрашивает Кэмрин.

– Конечно помню. – Я еще крепче обнимаю ее. – Это было не так уж давно. Но даже если бы и давно, то я никогда не забуду тот вечер и вообще все вечера и ночи с тобой.

Она улыбается и тоже смотрит под ноги.

– Ты незабываема, – добавляю я.

Кэмрин прислоняется к рукаву моей куртки.

– Помню, я тогда очнулась. Смотрю – я в туалете. Спиной чувствую тебя. Ты держал меня за талию, и мне не хотелось вставать. Не только потому, что я хорошо перебрала и голова у меня как в блендере побывала, а потому, что ты стоял рядом.

– Да, я помню, – говорю я и на мгновение переношусь в тот вечер.

Обнявшись, мы целых десять минут идем до заправочной станции. Рядом – парковка, где мы оставили машину. Я завожу мотор, включаю обогреватель на полную мощь, и красная «тойота» – шик времен «Нью Эйдж» – везет нас в дом матери Кэмрин. Ее машина стоит тут же, возле двери. Нэнси – хорошая женщина, но мне нравится разгуливать по дому в трусах или голым, зная, что меня никто не видит, кроме Кэмрин. Зря, конечно, мы не остановились в отеле.

Я помогаю Кэмрин вылезти из машины и веду ее в дом. Моя рука по-прежнему лежит на ее талии. На всякий случай, если выпитое уже начало действовать. Но Кэмрин держится великолепно. Конечно, трезвой ее не назовешь, однако на ногах она стоит достаточно крепко. Щелкаю замком входной двери. Кэмрин снимает пальто, бросает его на вешалку в углу прихожей. Я тоже снимаю куртку.

В доме полная тишина и сумрак. Горит лишь оранжевый шар коридорного ночника, да в кухне включен свет над барной стойкой.

Кэмрин меня удивляет. Она вдруг припечатывает меня к стене коридора. Ее язык быстро оказывается у меня во рту. Я слегка закусываю ей губу, потом мы целуемся. Ее правая рука подбирается к моим джинсам, легко расстегивает пуговицу и открывает молнию. Я еще крепче целую ее и постанываю, когда ее рука забирается ко мне в трусы и обхватывает член.

Боже, я уже забыл, когда мы с ней занимались этим…

Кэмрин крепче вдавливает меня в стену.

На мгновение я прерываю поцелуй, успевая шепнуть:

– Я ужасно тебя хочу, но все-таки давай сначала доберемся до твоей комнаты.

Ее поцелуи становятся все необузданнее.

– Мамы нет дома, – почти не отрывая губ, шепчет Кэмрин. – Она взяла машину Роджера. Сегодня вечером она работает.

Мы продолжаем целоваться, я беру Кэмрин на руки и несу в комнату. За считаные секунды она успевает снять с меня рубашку, и, когда я открываю дверь, рубашка тут же летит на кровать. Я быстро раздеваю Кэмрин, оставив лишь трусики. Она садится на край кровати и стаскивает с меня джинсы и трусы. Я залезаю на нее. Одной рукой упираюсь в матрас, а другой вожу у нее между ног. Мой палец вместе с тканью трусиков проникает во влажные, мягкие губы ее влагалища. Кэмрин извивается подо мной и запрокидывает голову, приподнимая грудь.

Двумя пальцами стаскиваю с нее трусики. Я целую ей лобок и все пространство вокруг. Моя голова застревает у нее между ног. Мне кажется, что за две недели я все забыл. Больше не лезу в нее пальцем, боясь, что кончу на месте.

Вместо этого я принимаюсь лизать ей влагалище. Кэмрин пытается отползти от моего рта. Она хватается за простыни и ползет дальше. Теперь ее голова свешивается с кровати. Я крепко держу ее за ляжки. Мои пальцы почти впиваются в ее кожу. Я сосу ее клитор. Сильнее, еще сильнее. Кэмрин не выдерживает и плотно зажимает мне голову.

Чувствую: она вот-вот кончит, как вдруг она хватает меня за волосы и силой отрывает мою голову от себя.

Приподнимаю лицо и ловлю пристальный взгляд Кэмрин. Ее пальцы теребят мне волосы. Я жду, пытаясь понять ее замысел. Раньше ей всегда нравились ласки клитора.

Похоже, и она чего-то ждет. Вот только чего? Мне не остается иного, как влезть на нее. С трудом удерживаюсь, чтобы не поставить ее раком. Хочется что есть силы схватить ее за волосы и войти в нее сзади…

Кэмрин вскидывает голову и смотрит на меня. Наблюдает за мной, словно пытается угадать мои дальнейшие действия. Меня завораживает ее лицо. В нем появилось что-то загадочное и хрупкое, чего я не видел или не замечал раньше. Она отталкивает меня от края кровати. Я инстинктивно ложусь на спину. Кэмрин взбирается на меня и целует мне живот и ребра, а сама тем временем устраивается на мне. Я невольно вскрикиваю – так меня заводит ее жар и влажность между ног. Она улыбается мне ласковой невинной улыбкой, но я-то знаю: в ней нет ничего похожего на истинную невинность. Ее пальцы обхватывают мой член. Это так неожиданно, что я буквально закатываю глаза, а она уже вводит его в себя. Медленно, до жути медленно, превращая это в пытку.

Я позволяю ей трахать меня столько, сколько ей хочется, и сдерживаюсь как могу, чтобы кончить с ней одновременно. Но в самую последнюю секунду происходит то, чего я совсем не ждал и не мог предвидеть. Меня охватывает паника. У меня всего мгновение, чтобы решить: кончить в нее или на нее. Надеюсь, она ничего не почувствовала.

У меня бешено колотится сердце. Не хватает воздуха. В комнате прохладно, но весь лоб покрыт капельками пота. Чувствую, что вот-вот кончу. Эндрю почему-то паникует и брызгает не в меня, а на лобок. Меня это немного удивляет, но я не подаю вида. Наклоняюсь, слегка касаюсь его грудью, беру в руки скользкий член и выжимаю все, что еще там осталось.

Затем падаю на Эндрю и прижимаюсь к нему щекой. Мои колени все еще согнуты, поскольку я продолжаю сидеть на нем. Мое ухо оказывается рядом с его сердцем, и я слышу частые удары сердца Эндрю. Он раскидывает руки, успокаивает дыхание, потом обнимает меня и прижимается губами к моим волосам.

Я лежу на нем и думаю. О том, что случилось и чего не случилось. О том, как вкусно пахнет его тело и какая теплая у него кожа. Эндрю стал ручным. И все потому, что боится причинить мне вред: физический, эмоциональный. А то и душевный тоже, если такое возможно. Я люблю его за это. Я люблю Эндрю за его любовь ко мне, но надеюсь, он не станет вечно дрожать надо мной.

Пока я разрешаю ему это делать. Пусть вначале сам убедится, что я пришла в норму, тогда и вся эта опека закончится. Я уважаю его чувства.

Приподнимаю голову и улыбаюсь ему.

Интересно, начнет ли он сейчас оправдываться? Скажет, почему в последнее мгновение вытолкнул член из меня? Возможно, скажет, что сомневался, надо так делать или нет. Но Эндрю молчит. Может, ждет моих слов? Но я тоже молчу.

Тишина в комнате становится тягостной. К ней добавляется ощущение какой-то неопределенности. Тогда я шевелю бедрами, специально задевая его член, и смеюсь.

– Детка, мне сначала надо восстановиться. – Он тоже улыбается и шлепает меня по ягодицам. Я громко вскрикиваю, словно от боли, а потом снова трусь о его член. – Пожалуйста, прекрати, – просит он, и ямочки на его щеках становятся глубже.

Я продолжаю игру.

– Думаешь, я шучу? – спрашивает Эндрю. – Не вздумай сделать это снова, а то пожалеешь.

Естественно, я делаю это снова и приготавливаюсь к воспитательным мерам со стороны Эндрю.

Он больно сжимает мне соски. Я застываю от страха, боясь шевельнуться. Я боюсь, что он их оторвет.

Громко хохочу и хватаю его за руки, однако Эндрю еще больнее сжимает мои несчастные соски. Мучитель!

– Я тебя предупреждал, – говорит он. У него такое серьезное выражение лица, что невольно поверишь в серьезность его действий. – Надо было прислушаться.

– Ну, Эндрю! – канючу я. – Отпусти. Пожалуйста. Отпустииии!

Он облизывает пересохшие губы и спрашивает:

– А ты будешь хорошо себя вести?

Я быстро киваю. Десять раз подряд.

Он сощуривает свои дьявольские зеленые глаза и дергает за соски:

– Клянешься?

– Клянусь могилой моего давно умершего пса Бибопа!

Эндрю в последний раз стискивает мне соски, да так, что я скриплю зубами, потом убирает руки. Он встает на постели и обвивает вокруг талии мои ноги. Наклоняется и легонечко облизывает мне каждую грудь, а потом целует их.

– Так лучше? – спрашивает он, заглядывая мне в глаза.

– Так лучше, – шепчу я.

Он целует меня. Потом нежно занимается со мной любовью. Несколько раз, пока оба не засыпаем, прижавшись друг к другу. Часы на ночном столике показывают три с чем-то.

Я думала, утреннее похмелье окажется более тяжелым. Вчера я напилась. Впервые за несколько месяцев. Но не жалею. Переворачиваюсь на бок, смотрю на часы, и тут мои глаза вылезают из орбит. Самолет, на который Эндрю взял билет, улетел еще полтора часа назад! Сажусь на постели и принимаюсь трясти Эндрю:

– Эндрю! Вставай!

Он мычит, переворачивается и чуть-чуть приоткрывает глаза. Пытается уложить меня и продолжить сон, но я вырываюсь и кричу:

– Вставай! Ты на самолет опоздал.

Единственная часть тела, которая реагирует на мои слова, – это его глаза. Они выпучиваются. Затем оживают и начинают просыпаться другие части.

– Черт и трижды черт! – Эндрю выпрыгивает из постели и застывает посреди комнаты. Голый.

Мне никогда не надоест на него смотреть. На голого или одетого – значения не имеет. Я до сих пор не могу понять, как мы встретились. Эндрю причесывается пятерней, потом закладывает руки за голову. Я смотрю на его рельефные мускулы.

– Придется лететь другим рейсом, – вздыхает Эндрю.

Я вылезаю из постели, подхватываю валяющийся на полу халат и собираюсь пойти в душ.

– Ничего, побуду с тобой еще несколько часов, – говорит он.

– Даже не знаю, Эндрю, – отвечаю я, затягивая пояс халата. – Я так мечтала от тебя избавиться.

Он не видит моего лица, и я улыбаюсь во весь рот.

В комнате повисает напряженная тишина.

– Ты это серьезно?

У него такой напряженный голос, что мне не удержаться от смеха. Я стремительно оборачиваюсь и целую его:

– Да нет же, дуралей! Как я могу всерьез сказать тебе такое? А ты не подумал, что это я могла нарочно отключить сигнал будильника? Вдруг я еще вчера задумала тебя задержать?

Он тоже улыбается до ушей, целует меня и идет к кровати разыскивать свои трусы.

– Ты действительно отключила сигнал будильника? – спрашивает Эндрю, надевая трусы.

– Нет. Я пошутила. Мы элементарно проспали. Но идея мне понравилась. В следующий раз воспользуюсь ею. Хочешь пополоскаться со мной в душе?

В этот момент слышится стук в дверь. Скорее всего, мама. Эндрю сразу напрягается. Он садится на кровать и прикрывает нижнюю часть тела простыней.

Я открываю дверь. Это действительно мама во всем ее великолепии крашеной блондинки. На ней светло-розовая блузка, с цветом которой гармонирует бледный румянец на щеках.

– Ты уже встала? – спрашивает она.

«Нет, мамочка, – мысленно отвечаю я. – Просто хожу во сне». Иногда она задает странные вопросы.

Мама бросает взгляд на Эндрю. Мне она уже говорила, что волнуется, как бы я снова не забеременела. Но неужели она думает, что мы перестанем заниматься сексом? Ей бы этого хотелось. Увы, не все мамины желания исполняются.

– Хочешь сегодня пойти со мной к Бренде? – спрашивает она.

Ни в коем случае. Я люблю тетю Бренду, но не настолько, чтобы задыхаться в ее прокуренном доме.

– Нет, мама. Я должна встретиться с Натали.

Я не собиралась ни с кем встречаться, но маме знать об этом ни к чему.

– Ну хорошо… – Мама еще раз смотрит на Эндрю. – А ты, кажется, собирался утром лететь в Техас.

– Мы проспали. Эндрю полетит другим рейсом.

Мама кивает и снова бросает взгляд на Эндрю, натянуто улыбаясь при этом. Он отвечает ей такой же насильственной улыбкой. Мне неловко от этой дипломатии. Маме очень даже нравится Эндрю, но для нее так непривычно, что кто-то спит вместе с ее дочерью. Эти две недели стали для нее настоящим испытанием. Если бы не мое скорое совершеннолетие и наша помолвка, Эндрю вообще бы здесь не было. И в то же время она знает, что мы любим друг друга, а после выкидыша… Словом, мама понимает, как мне нужно, чтобы Эндрю был рядом. И все равно ситуация дурацкая. Нам всем неловко. Спасибо, мамочка. Теперь мы с Эндрю вплотную займемся поисками своего жилья.

Наше жилье… в Роли. В груди появляется тяжесть, будто на меня кто-то сел.

Наконец мама уходит. Я смотрю на Эндрю. Он все так же сидит, накрывшись простыней, и хмурится.

– Пошли в душ, – снова предлагаю я, но понимаю: он не пойдет.

Он вздрагивает от моих слов:

– Схожу после тебя.

Я усмехаюсь его чисто мальчишеской неловкости, потом меняю усмешку на нежную улыбку:

– Честное слово, в выходные я займусь поисками квартиры.

– Но если хочешь, дождись меня, и будем искать жилье вместе. – Он встает. – Я предложил Натали только потому, чтобы тебе не было скучно, пока меня нет. Сама знаешь, какой у нее вкус. Точнее, совсем никакого.

– Я же не собираюсь выбирать с ней портьеры. – Я громко смеюсь. – От силы занавески. Портьерами занимаются интерьерные дизайнеры. Богатенькие заказчики обожают портьеры.

Эндрю качает головой. Я бреду в ванную, расположенную в самом конце коридора. Ощущаю раздвоенность на манер Джекилла и Хайда. Рядом с Эндрю я делаю счастливое лицо… Нет, я неправильно выразилась. Я действительно счастлива. Так я думаю. Но стоит мне остаться одной, и я превращаюсь совсем в другого человека. Мне кажется, будто у меня в мозгах есть выключатель, а за моей спиной стоит невидимка и щелкает им. Вкл. Выкл. Вкл. Выкл… Вкл.

Сажусь в ванну, подтягиваю колени к груди и пускаю горячую воду. Я готова так сидеть целую вечность. Думаю о квартире, которую обязательно найду, о том, как вчера замечательно оттянулась в «Подземке», и о груде скопившегося белья, которое надо стирать. Потом смотрю на кусок мыла. Я положила его совсем недавно. Вдавленные буквы названия фирмы уже почти не видны. Я погружаюсь во что-то вроде дремы и очухиваюсь, лишь когда вода начинает остывать. Я даже не побрила ноги, перед тем как закрыть воду. Пора вылезать. Терпеть не могу эти коврики для ванной, а потому бросаю на него чистое полотенце и только тогда вылезаю, глядя на себя в зеркало. Машинально начинаю считать брызги от зубной пасты на зеркале. Досчитав до четырнадцати, останавливаюсь.

Открыв аптечку, роюсь среди бутылочек и коробочек в поисках адвила. К счастью, мое так называемое похмелье лечится парой таблеток. Лезу за пластиковым флаконом, но по ошибке вытаскиваю другой – коричнево-желтый. Судя по расцветке, внутри что-то из лекарств, продающихся по рецепту. Таких коричнево-желтых бутылочек в маминой аптечке несколько. На той, что у меня в руках, написано: «Перкосет 7.5. Принимать по одной таблетке каждые 6 часов до исчезновения боли. Нэнси Лиллард». Зачем маме понадобилось столь сильное болеутоляющее? Флакон почти полон. Вспоминаю, что одно время ее мучили боли в спине. Наверное, она все-таки пошла к врачу, и тот ей прописал. А вдруг моя мамочка, будучи дипломированной медсестрой, занялась преступным бизнесом? Ведь ей легче получить доступ к сильнодействующим препаратам, чем обычным людям.

Нет. Это уже мои фантазии. Судя по дате, лекарство было куплено месяц назад. Я замечаю, что фиксатор внизу пробки не надорван. Значит, мама не проглотила ни одной таблетки. Она не превратилась в лекарственную наркоманку и по-прежнему не принимает ничего, кроме общедоступных препаратов.

Я уже собираюсь поставить флакон на место, но рука замирает. Противно болит голова. Я знаю этот вид головной боли. От двух таблеток адвила она, скорее всего, не пройдет. Потом придется глотать еще. Что мне мешает принять болеутоляющее посильнее? Ничего. Я поворачиваю крышку. Кольцо фиксатора лопается. Крышка с хитринкой, чтобы маленькие дети не открыли. Если на нее не надавить, она так и будет крутиться. Я надавливаю, открываю крышку, беру таблетку, проглатываю и запиваю глотком воды из-под крана. Потом вытираю тело и волосы. Надев халат, возвращаюсь в комнату, чтобы одеться как следует. Из кухни доносится голос Эндрю. Судя по интонациям, говорит он не с моей матерью, а по телефону. Вскоре мое предположение подтверждается: я слышу, как он произносит имя своего брата Эшера. Радуясь собственной догадливости, я одеваюсь.

Будь это Натали, я бы, честное слово, порвала ее на куски. Хватит с меня ее заботы и встреч с Эндрю за моей спиной.

Волосы еще мокрые. Я быстро причесываюсь и тоже иду на кухню.

– Знаю, братишка, но мне пока твоя затея не нравится.

Эндрю продолжает разговор с Эшером. Я замедляю шаг. Пожалуй, не стоит входить туда сейчас.

– Да… да. Ей гораздо лучше. В первую неделю она была сплошным комком нервов… Вот-вот.

Выглядываю из-за двери. Эндрю стоит у барной стойки, в одной руке зажат мобильник. Он то и дело кивает, замирает, слушая ответы. Я ошиблась: Эндрю говорит с Эйданом.

– Передай Мишель мою благодарность за приглашение, – слышу я. – Возможно, мы приедем через месяц-другой, когда Кэмрин полностью окрепнет… Нет, пожалуй, еще позже. Весной. Ваши чикагские холода не для меня. – Он смеется. – Нет, братишка, нет. С чего ты решил, что я предпочитаю Техас? – Он опять смеется.

– А я бы с удовольствием поехала, – заявляю я, заходя в кухню.

Эндрю таращится на меня.

– Подожди секунду, – говорит он Эйдану и прикрывает микрофон. – Ты хочешь поехать в Чикаго? – с легким удивлением спрашивает он.

– Конечно, – улыбаюсь я. – Мы бы там чудесно провели время.

Почти вижу, как лихорадочно крутятся колесики в его мозгу. Возможно, Эндрю мне не верит. Возможно, он думает о снежных сугробах и пронизывающем ветре. Потом на его лице появляется улыбка. Он кивает и снова подносит мобильник к уху:

– Эйдан, давай я тебе перезвоню минут через десять? Хорошо? Ну, давай. Не прощаюсь. – Он разрывает связь, потом поворачивается ко мне. – Ты серьезно? Я думал, тебе хочется пожить в Роли.

Я подхожу к холодильнику, достаю бутылку с апельсиновым соком.

– Да, вполне серьезно, – говорю я, глотая сок прямо из горлышка. – Похоже, идея принадлежит Мишель.

– Эйдан говорил, что она волновалась за тебя и предложила погостить у них, – кивает Эндрю.

– Волновалась за меня? – Я делаю еще глоток и ставлю бутылку на барную стойку. – Очень мило с ее стороны. Но я надеюсь, что, когда мы туда приедем, я не попаду в такую же идиотскую ситуацию, как здесь с заботливой Натали.

– О чем ты говоришь? Мишель совсем другая, – мотает головой Эндрю и для пущей убедительности добавляет: – Она совершенно не похожа на Натали.

– Эндрю, я ведь имела в виду совсем не то.

– Естественно, – соглашается Эндрю. – Но Мишель абсолютно права.

Я знакома с Мишель и могу подтвердить: она точно не похожа на Натали.

А потом начинает действовать проглоченная таблетка. Голова уже не сидит, а болтается на плечах, готовая оторваться и упасть. Я чувствую покалывание во всем теле: от макушки до пяток. Окружающий мир теряет резкость очертаний, и мне приходится приложить усилия, чтобы сфокусировать зрение. Машинально хватаюсь за край стойки.

– Ну, блин, – бормочу я и сильно моргаю.

– Ты не перегрелась в ванне? – спрашивает Эндрю, изумленно поглядывая на меня.

Я глупо улыбаюсь и чувствую, как воздух кухни ударяется о мои зубы.

– Ничуть. Все в полном порядке.

Он склоняет голову набок:

– Знаешь, я не видел у тебя такой улыбки с тех пор, как надел кольцо тебе на палец.

Эндрю тоже улыбается, однако любопытство в его чувствах преобладает.

Я подношу палец к глазам и любуюсь кольцом, которое он подарил мне в знак помолвки. Стоило меньше сотни баксов. Наверное, многие невесты сочли бы его неподходящим для такого случая. Ну и пусть. А дело было так. Я увидела это кольцо в одном техасском магазинчике и сказала Эндрю, какое оно красивое.

– Оно мне нравится, – сказала я, держа кольцо так, чтобы солнце играло в гранях камня. – Простое и в то же время… какое-то особенное.

Я вернула кольцо продавщице, и та положила его под стекло витрины.

– Значит, ты не из тех девушек, для кого лучшие друзья – это бриллианты? – спросил Эндрю. – И ты не мечтала о кольце с таким здоровенным камнем, что руку пришлось бы возить на тачке?

– Ни в коем случае, – засмеялась я. – В таких кольцах нет ничего особенного, если не считать цифр на ценнике.

Мы вышли из ювелирного магазинчика.

– Помнишь, что ты однажды сказал? – спросила я.

– Всего не упомнить.

Я улыбнулась, взяла его за руку. Мы побрели по тротуару, потом завернули за угол, намереваясь посидеть в кафе.

– Ты сказал: «Секрет сексуальности – в простоте». Я даже могу напомнить, где ты это говорил. В доме твоего отца, когда читал мне лекцию о недопустимости тратить час на прическу, макияж и прочие женские штучки.

Эндрю улыбался, вспоминая тот день. Потом вдруг обнял меня и прижал к себе:

– Да, я так говорил. Секрет сексуальности – в простоте. Могу повторить.

– И секрет красоты – тоже.

На следующий день Эндрю купил это кольцо. Затем, в свойственной ему манере, преклонил колено и произнес слова, более привычные в позапрошлом веке:

– Согласна ли ты, Кэмрин Мэрибет Беннетт, самая прекрасная женщина на планете Земля и мать моего ребенка, оказать мне честь, став моей женой?

– Только на планете Земля? – с заметной долей недоверия уточнила я, искоса глянув на него.

Эндрю смешался, но быстро нашел ответ:

– Я могу говорить лишь о том, что видел своими глазами. Инопланетянок пока не встречал.

Нас обоих разбирал смех. Потом лицо Эндрю вновь стало серьезным. Мне не оставалось ничего иного, как тоже погасить улыбку.

– Ты выйдешь за меня? – спросил он.

По моему лицу катились слезы. Я ответила долгим крепким поцелуем. Настолько крепким, что мы оба повалились на ковер, и там я чуть ли не миллион раз сказала Эндрю «да».

Он уже просил меня выйти за него в тот день, когда я сообщила ему, что беременна. Но ему хотелось сделать это торжественно и по всем правилам. Такое запоминается на всю жизнь.

– Ты куда уплыла? – спрашивает Эндрю и машет рукой у меня перед глазами.

Я выныриваю из прошлого и возвращаюсь в настоящее. Эта чертова таблетка превратила меня в воздушный змей на хлипкой нитке. Сейчас для меня главное, чтобы Эндрю ничего не заподозрил. «Будешь знать, как глотать невесть что», – мысленно говорю я и отчаянно пытаюсь взять себя в руки.

Думаю, перепады настроения какое-то время продолжаются и после… прерванной беременности. Кэмрин то сидит, вся задумчивая, то вдруг залипает на комедийный сериал и безудержно хохочет. Но она счастлива, и кто я такой, чтобы решать, как ей выражать свои чувства?

Однако ее внезапное желание сменить обстановку и уехать из Роли хотя бы на уик-энд кажется мне странным.

– Почему так спешно? – спрашиваю я. – Нет, если ты хочешь, я с удовольствием поеду. Но я подумал, что тебе захочется пожить в Роли, подыскать нам квартиру и так далее.

– Я… Конечно, – говорит она.

Ее «конечно» может означать что угодно. Кэмрин довольно странно улыбается. Наверное, это после вчерашнего.

– Я подумала: почему бы не съездить, пока есть возможность? Когда я найду работу, выкроить свободный уик-энд будет намного сложнее. – Она прижимает руки к животу, переплетает пальцы и нервозно ими шевелит.

– Ты… – Я умолкаю. Не хочу делать то, чего она так настоятельно всех нас просила не делать: донимать ее вопросами, как она себя чувствует, и не говорить поминутно, что мы за нее волнуемся. – Сейчас позвоню Эйдану и скажу, что мы прилетим к ним на выходные. – Я жду, когда она согласится или возразит. Но Кэмрин молчит, и я продолжаю: – Раз так, сегодня мне нет смысла лететь в Техас за вещами. Слетаю после возвращения из Чикаго.

Это больше напоминает вопрос, поскольку жизнь вдруг теряет определенность. Я не знаю, где мы окажемся завтра, и у меня голова идет кругом. Но это непохоже на пору наших странствий, когда мы не заглядывали дальше сегодняшнего дня и называли это спонтанностью. По крайней мере, тогда нашей целью было узнать, что принесет новый день. Сейчас я не задаюсь таким вопросом. Я ни в чем не уверен.

Кэмрин кивает и выдвигает стул. Она садится на него, только когда завтракает. Но сейчас она, кажется, предпочитает тот, что ближе.

– Постой, – вдруг говорю я. – А так ли уж нам нужно снимать квартиру? Мы могли бы купить домик.

Это мой способ получить от нее ответ на вопрос: «Что с тобой происходит?», не задавая самого вопроса.

– Нет, Эндрю, – качает головой Кэмрин. – Я совсем не против квартиры. Я же понимаю наши возможности. Неужели я соглашусь, чтобы ты потратил отцовское наследство на дом в штате, который тебе не больно-то нравится?

Тоже сажусь, кладу руки на стол. Смотрю на нее, и мой взгляд говорит: «Девочка, ты меня не одурачишь».

– Я буду жить там, где хорошо тебе, – говорю я. – Если только ты не мечтаешь поселиться в иглу на арктических просторах или осесть в Детройте, остальные места не вызывают у меня возражений. А своим наследством я могу распоряжаться так, как хочу. И на что еще стоит потратить эти деньги, как не на покупку дома? Так всегда поступают разумные люди. Они вкладывают большие деньги в солидное имущество.

Моя доля в отцовском наследстве – это пятьсот пятьдесят тысяч долларов. Такие же суммы получили оба моих брата. Это ведь куча денег, а потребности мои невелики. Ну на что еще мне тратить свои тысячи? Если бы Кэмрин мне не встретилась, я бы жил в Галвестоне в скромном домишке с одной спальней и питался лапшой быстрого приготовления и замороженными полуфабрикатами. Мои расходы тоже были бы достаточно скромными. Я бы по-прежнему работал в мастерской Билли Фрэнка, потому что мне нравится запах автомобильного мотора. Кэмрин тоже не избалована, и это делает наши отношения идеальными. Но иногда меня цепляет ее упорное нежелание признать, что мои деньги – это и ее деньги. Это наши деньги. Когда мы встретились, я предложил пополнить счет на ее кредитной карточке. Кэмрин наотрез отказалась. А там у нее лежало всего шестьсот долларов. Их положил ее отец на непредвиденные расходы. Кэмрин упрямо заявляла, что платить за себя будет сама. Так она поступала со своей половиной наших заработков в баре «У Леви».

По правде говоря, это единственное, что меня по-настоящему волнует. Я хочу заботиться о ней, нравится ей моя забота или нет. Ей просто нужно к этому привыкнуть.

– Давай слетаем в Чикаго, проветримся, а когда вернемся, вместе займемся покупкой дома. – Я встаю и задвигаю стул, всем видом показывая: «Эта тема обсуждению не подлежит».

Кэмрин удивлена, но ее удивление меня не радует. И странная улыбка на ее лице – тоже.

– Если мы будем покупать дом, тогда никаких поездок. Нужно экономить.

– Перестань упрямиться. – Я взмахиваю руками, рассекая воздух. – Если ты так волнуешься за твою половину денег, ты всегда можешь расплатиться со мной сексом и стриптизом. В неограниченном количестве.

Кэмрин разевает рот и смотрит на меня округлившимися глазами.

– Что за чертовщина? – спрашивает она. Попытка разыграть обиженную ей не удалась. – Я не шлюха какая-нибудь!

Она встает и хлопает ладонью по столу. Думаю, не столько ради протеста, сколько ради того, чтобы удержаться на ногах.

Улыбаюсь и иду к двери:

– Я такого не говорил.

Подойдя к двери гостиной, оборачиваюсь. Кэмрин стоит как вкопанная. Мои слова ее шокировали. Я подливаю масла в огонь.

– И ты будешь такой, какой я захочу! – выкрикиваю, отходя подальше. – Кстати, быть моей шлюхой – в этом нет ничего плохого!

Краешком глаза замечаю, что Кэмрин бежит ко мне. Устремляюсь в гостиную, будто мультяшный ниндзя, перемахиваю через диван, подбегаю к задней двери. Кэмрин не отстает. Она хрипло хохочет и упрямо пытается меня догнать.

В пятницу, под вечер, наш самолет приземляется в чикагском аэропорту О'Хара. Слава богу, Чикаго не встретил нас сугробами. Я действительно готов жить почти в любом месте, какое она выберет. Но если ее потянет в край снежных зим и жутких морозов, я все-таки буду спорить. Когда я вижу бесснежную местность, а температура на улице – пятьдесят три градуса[7], у меня начинается головокружение вроде того, какое было у Кэмрин во вторник. Уж как-то подозрительно тепло для чикагского конца ноября. Нет, я не жалуюсь. Наверное, это и есть глобальное потепление. В таком случае зря им пугают.

Эйдан встречает нас в зале прибытия.

– Давно не виделись, братишка, – говорю я, пожимая его руку.

Обнимаю его. Эйдан хлопает меня по спине и улыбается Кэмрин:

– Рад тебя видеть.

– Я тоже, – отвечает Кэмрин и награждает Эйдана крепким объятием. – Спасибо, что пригласили нас.

– За это нужно благодарить не столько меня, сколько мою упертую жену, – говорит он и изгибает бровь. – Только, пожалуйста, не думай, будто я был против вашего приезда. – И подмигивает.

Кэмрин краснеет, и я беру ее за руку.

К нашему приезду Мишель приготовила поздний ланч. Эта женщина действительно умеет готовить. Ее взгляды на еду такие же, как у нас с Эйданом, и потому я ничуть не удивляюсь, когда вижу на столе жирные чизбургеры, а к ним – сырный соус. И пиво. Я от такого угощения – на седьмом небе.

Мы едим в гостиной, поглядывая на экран здоровенного, с диагональю в шестьдесят дюймов, телевизора, где идет какой-то фильм. Разговор довольно скучный, о том и о сем. Поначалу я боялся, что Эйдан или Мишель ненароком заденут запретную тему выкидыша. Напрасное беспокойство. Стоит взглянуть на их лица, и понимаешь: они об этом даже не вспоминают. Во всяком случае, Эйдан. Он держится подальше от серьезных и щекотливых тем. А Мишель – умница. Создает для Кэмрин настоящий душевный комфорт и ни одним словом не напоминает о том, о чем моя девочка старается забыть.

Натали хоть и считается лучшей подругой Кэмрин, но в обществе Мишель Кэмрин чувствует себя гораздо спокойнее. Мне это нравится. Возможно, благотворный эффект от поездки превзойдет все мои ожидания.

В какой-то момент Эйдан запрокидывает голову и начинает хохотать. Я уже знаю, чем это закончится: историей, которую обоим моим братцам никак не забыть. Наверное, они будут вспоминать ее до моих седых волос.

– Эндрю успел уже прилично набраться, – говорит Эйдан, поясняя суть для Кэмрин. При этом он непрестанно выпучивает глаза. – А тут в мой бар входит моднявый такой парнишка. Ну прямо образцовый бойскаут.

И все в таком же духе. Заурядная, в общем-то, история у Эйдана превращается в настоящее кино. Кэмрин улыбается во весь рот. Я кручусь и верчусь, и ей это явно нравится.

– Тот парень сел на табурет рядом с Эндрю и сказал, что у моего брата какое-то особое выражение лица. – Эйдан умолкает и качает головой, добавляя в рассказ драматизма. – Парень даже не успел докончить свой комплимент, как Эндрю вдруг повернулся к нему, состроил физиономию, как у долбанутого Чарльза Мэнсона[8], и спросил: «Чувак, это ты сожрал весь мой арахис?» Вы бы видели того парня! Он всерьез струхнул и бочком, бочком к выходу. Он подумал, что Эндрю сейчас ему врежет.

Кэмрин и Мишель смеются.

– Но это еще не все. Когда парень понял, что Эндрю типа пошутил и бить его не будет, он снова подошел, достал визитку и спросил: «Вы бы не хотели попробовать себя в модельном бизнесе?» Эндрю мельком глянул на его визитку, но не взял.

– Неправда, – говорю я. – Взял.

– Это точно, – ухмыляясь, поясняет Эйдан. – Взял, но сначала популярно объяснил, почему никогда не станет моделью, поскольку шляться по подиуму – это для парней, у которых с яйцами не все в порядке, и потому…

– Эйдан, спасибо за уточнение, – говорю я и прикладываюсь к пиву.

– Почему это я ни разу не видела тебя таким поддатым? – спрашивает Кэмрин.

История Эйдана очень развеселила ее. У нее смеются глаза, губы и щеки. Я невольно улыбаюсь и включаюсь в ее настроение. Даже слегка дергаю ее за золотистую косу.

– Понимаешь, – начинаю я, – ты меня не видела таким поддатым, потому что с тех пор я вырос.

Мишель давится от смеха.

– Мишель, а ведь я могу вспомнить другую забавную историю, – говорю я ей. – Помнится, в прошлый раз, когда я к вам приезжал, ты здорово перебрала и потом танцевала, как пьяненькая стриптизерша.

– Ты преувеличиваешь, Эндрю! – У Мишель отвисает челюсть. – Никакого стриптиза не было!

Эйдан смеется и тоже прикладывается к пиву:

– Кажется, меня тогда не было, а то мы бы развелись.

Мишель выхватывает из-за спины диванную подушку и шлепает мужа по физиономии.

– Я бы никогда не позволила себе раздеться на публике, – хохочет она.

Эйдан, ничуть не смущенный атакой, продолжает улыбаться.

Кэмрин тоже. Я наслаждаюсь ее улыбкой. Ради таких минут нам стоило ехать в Чикаго.

– Два братца вместе – жуткое зрелище, – говорит Мишель.

– Ты нам не уступаешь, раз вышла замуж за такого придурка, – замечаю я.

– Верно, – поддакивает Эйдан. – Радуйся, что с нами нет Эшера. Он не такой уж невинный, каким тебе кажется.

Сущая правда. Наш младший паршивец, если на него найдет, бывает просто невыносимым.

Мишель спрыгивает с дивана и начинает собирать грязные тарелки. Кэмрин тоже встает.

– Я уже давно вошла в семейство Пэрриш и потому знаю, о чем говорю, – заявляет Мишель, обращаясь к Кэмрин. – Можешь мне верить.

Мишель собирает тарелки, а Кэмрин – пустые бутылки и грязные салфетки.

– Кэмрин, ты что притихла? – спрашивает Эйдан. – Хоть ты пока и не вышла за моего брата, но все к этому движется. А значит, и ты из той же породы, что мы. – Он поднимает недопитую бутылку, чокается с воздухом и, хитро улыбаясь, лакает пиво.

Чудесный у меня братец. Если бы не его отталкивающая внешность, я бы расцеловал его за такие слова. Меньше всего мне хочется, чтобы Кэмрин ощущала себя среди нас чужой.

– Думаю, вам повезло, что вы пока ничего не знаете обо мне! – восклицает Кэмрин.

Она усмехается, позвякивая пустыми бутылками.

– Пока, – говорит Эйдан, делая упор на этом слове. – Думаю, тебя ждет множество малоприятных открытий и тебе не терпится их совершить. Я угадал?

Кэмрин морщит свой бесподобный носик и уносит бутылки на кухню.

– Я по-настоящему рада, что вы с Эйданом нас пригласили, – говорю я, переправляя пустые бутылки в мусорное ведро.

Мишель ополаскивает тарелки под струей воды, затем ставит их в посудомоечную машину.

– Это ведь так просто, – улыбается она. – По правде говоря, захотелось общества других людей. А то иногда здесь возникает напряженка.

Последняя тарелка встает в ячейку посудомоечной машины. Я останавливаюсь возле кухонного стола. Может, слова Мишель – это скрытое приглашение задавать вопросы? Я не уверена до конца, но мне рядом с нею комфортно, и я решаюсь попробовать.

– Ты сильно выкладываешься на работе?

Под этим вопросом таится другой. На самом деле я хочу спросить: «У вас с Эйданом все нормально?» Я помню слова Марны о трудностях их брака. Наверное, я все-таки лезу не в свое дело. Я не настолько хорошо знаю Мишель, чтобы задавать такие вопросы. Да и первый вечер – неподходящее время. Слишком рано.

– Нет. – Мишель тепло улыбается и включает посудомойку. – Работа в клинике – это своеобразная разгрузка.

Молчу и внимательно слушаю.

– А вот Эйдан в баре здорово выкладывается, – продолжает Мишель. – И не то чтобы необходимость была. Нет. У него полно работников, которые должны всем этим заниматься. Но он пропадает там чуть ли не сутками и сам делает то, за что платит другим.

– Почему? – спрашиваю я, с любопытством глядя на Мишель.

Она выключает посудомоечную машину. Кухня отделяется от гостиной небольшим коридорчиком. Дверей нет. Сквозь арку виден диван, где сидят оба брата, попивают пиво и громко хохочут. Оттуда несутся возгласы, самый приличный из которых: «Да не загибай, братишка!» Бросив взгляд в ту сторону, Мишель поворачивается ко мне и, понизив голос, говорит:

– Он недоволен мной.

Я не верю своим ушам и пока молчу, думая, что она еще не закончила. Но Мишель тоже молчит. Это начинает меня тяготить.

– Не стоило мне заговаривать об этом, – вдруг произносит она. – Особенно зная, что вам с Эндрю пришлось пережить. Пожалуйста, извини.

– Не надо извиняться, – поспешно говорю я, стараясь ее успокоить. – Я тебя внимательно слушаю.

Мишель затронула мою больную тему, но меня ее слова почему-то не задевают, как задевали в устах Натали и других. Возможно, дело в том, что она не пытается ничего выспрашивать или жалеть меня. Сейчас разговор вообще не обо мне, а о Мишель, и я готова хотя бы выслушать ее. Это мой единственный способ ей помочь.

Мишель снова бросает взгляд в сторону гостиной, потом вздыхает.

– Эйдан хочет детей, – говорит она. Я чувствую, как внутри меня все сжимается, но вида не подаю. – Я тоже хочу, но не сейчас. Позже.

– Понимаю, – киваю я и пытаюсь внести долю юмора. – Хорошо, что это никак не связано с вашими отношениями или с тем, что он вдруг стал варить в подвале дома «кайфовые» смеси.

Мишель негромко смеется и вешает полотенце на штангу.

– Ты права. – Ее карие глаза тоже улыбаются. – Нет, по части смесей я могу быть спокойна. Я просила его дать мне еще года три. Я ведь и так постоянно окружена детьми. Я люблю их, а иначе в педиатрии нечего делать. Но одно дело, когда ты возишься с ребенком у себя в кабинете и знаешь, что его потом уведут или унесут, и совсем другое – растить своего. Это совершенно иной уровень ответственности. А воображение Эйдана не идет дальше Лиги юниоров, выездов на природу и так далее. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я.

– Да, – деликатно смеюсь я.

Крошечная часть моего сознания задается вопросом: зачем Мишель мне это рассказывает? Может, хочет утешить? Дескать, растить ребенка непросто, и ты должна морально созреть для материнства. Может, и так. А возможно, я это придумываю, а она просто хотела поделиться своими бедами. Ей действительно тяжело. Пока мы гостим, они с Эйданом будут «держать фасад», но после нашего отъезда все вернется на круги своя.

– Как у Эндрю с сеансами физиотерапии? – спрашивает Мишель.

Атмосфера в кухне сразу же меняется. Нам обеим становится легче дышать. Мы радуемся, что щекотливые темы остались позади.

– Поначалу у него была мышечная слабость, но он быстро окреп. Практически перестал ходить на сеансы.

– Что ж, приятно слышать. – Мишель кивает, выдвигает стул и садится.

Возникает пауза. Мы обе не знаем, о чем говорить. Нас выручают Эйдан и Эндрю, которые вваливаются на кухню. Эйдан направляется прямо к холодильнику, а Эндрю усаживается своим тяжелым задом мне на колени.

– Эндрю! – Я хныкаю и смеюсь, пытаясь столкнуть его с колен. – Похудей на несколько фунтов. Ты меня вот-вот раздавишь!

Он не слезает, а поворачивается ко мне и целует в переносицу.

– Слезь! Слышишь?! – воплю я, и он наконец слезает. – У тебя такой костистый зад.

Я энергично тру затекшие ляжки. Разумеется, его зад никак не назовешь костистым, но выражение его лица стоит этой драматичной лжи.

– Как маленькие, – говорит нам Мишель.

Она уже возле раковины. Я даже не заметила, когда она успела встать.

Эйдан достает из холодильника еще бутылку пива и садится на стул, где прежде сидела Мишель. Эндрю поднимает меня на руки, будто пушинку, занимает мой стул. Я оказываюсь у него на коленях.

– Вот так-то лучше, – говорю я.

Эндрю обнимает меня за талию:

– Мы тут с Эйданом поговорили…

Концовка фразы может быть любой, и я не уверена, что она мне понравится.

– Да? – настороженно спрашиваю я и смотрю на Эйдана, поскольку лица Эндрю мне не увидеть.

– И о чем же вы, интересно, говорили? – поддразнивает его Мишель. Она стоит, упираясь бедром о кухонный стол, и смотрит на нас.

– Как насчет того, чтобы завтра вечером поиграть в моем баре? – Эйдан ставит бутылку на стол. – Самый людный вечер недели. Посетителям ваш репертуар наверняка понравится.

Единственный раз, когда я нервничала, выступая в баре, был наш с Эндрю дебют в Новом Орлеане в «Олд пойнт баре». Но сейчас петь в присутствии Эйдана и Мишель, перед незнакомыми людьми, которых я, скорее всего, больше никогда не увижу… Не могу сказать, что я уж так сильно нервничаю, хотя у меня скручивает живот.

– Я не знаю…

Эндрю нежно поглаживает мне спину.

– Соглашайся, – говорит он, стараясь не быть слишком бесцеремонным.

«Эндрю, куда подевалась твоя настойчивость? – мысленно спрашиваю я. – Стань прежним. Веди себя как в тот день, когда ты заставил меня под дождем лезть на крышу твоей машины или когда я не хотела помогать тебе менять колесо, а ты буквально за руку вытащил меня из салона».

– Соглашайся, – вторит брату Эйдан. – Эндрю говорит, ты отлично поешь.

– Эндрю преувеличивает, – бормочу я, одновременно краснею и вздрагиваю. – Ты ему не верь.

– А я думаю, это замечательная идея, – добавляет Мишель, садясь к мужу на колени.

Он игриво шлепает ее по бедрам. Этот жест мне знаком. То же проделывал со мной Эндрю, и не раз. Вообще-то, с Эйданом у Эндрю куда меньше внешнего сходства, чем с Эшером, но общность привычек сразу выдает в них братьев.

Я наклоняю голову. Эндрю завел мои руки себе за шею и сплел пальцы. Он улыбается во весь рот. Ну как тут скажешь «нет»?

– Ладно, – соглашаюсь я. – Буду петь. Но нужно подобрать музыку.

Эйдан кивает.

– На твое усмотрение, – говорит Эндрю.

– Сколько продлится наше выступление? – спрашиваю я.

– Это решайте сами, – предлагает Эйдан. – Ограничитесь одной песней – и на том спасибо. Выбор за вами.

Ложимся поздно, наигравшись вчетвером в азартные компьютерные игры. Комната, которую нам отвели, – напротив спальни хозяев. И все равно здесь я чувствую себя менее скованно, чем у матери. В той комнате тихо, чего нельзя было сказать про нашу. Я старалась не слишком стонать и вскрикивать, а это совсем не просто, когда Эндрю войдет в раж.

Он заснул, а мне не спится. Целых три часа я ворочаюсь с боку на бок. Слышу тихое дыхание Эндрю и шум проезжающих машин. Лучики от их фар пробегают по стене и исчезают.

Не спится, и все тут. После того… Словом, в последние две недели мне трудно засыпать. Даже когда мне это удается, сон прерывистый. Стараюсь не разбудить Эндрю. Ему так хорошо спится в доме брата.

Наконец я вылезаю из постели, открываю сумочку и лезу за таблеткой. Я стащила у мамы тот флакон. Таблетки помогают мне уснуть. И потом, мне нравится состояние, которое они вызывают. Они отгоняют боль. Но я осторожничаю. У меня нет быстрого привыкания. Я никогда не принимала наркотики. Разве что несколько раз курила травку в выпускном классе. Тогда все это делали.

Я постоянно думаю, как буду справляться, когда таблетки закончатся.

Взяв одну, держу ее на ладони. А может, проглотить две? Тогда я наверняка усну. Мне хочется хорошенько выспаться, чтобы ко времени выступления не клевать носом. Довод вполне убедительный. Приму две.

Я проглатываю таблетки и запиваю их водой из бутылки, которую предусмотрительно взяла с кухни. Снова ложусь рядом с Эндрю, смотрю в потолок и жду, когда таблетки начнут действовать. Эндрю меняет позу и обнимает меня за талию. Сворачиваюсь калачиком, утыкаюсь в него и осторожно провожу пальцем по вытатуированной Эвридике. Я вожу по ней, пока голова не становится легче воздуха. Перед глазами мелькают сотни крошечных бабочек. Они щекочут мне веки и виски.

А я…

В туалете очередь. В воздухе висит крепкая смесь перегара, духов и прокуренной одежды. Кабинки поочередно освобождаются. Их дверцы хлопают с отвратительным лязгом. Вначале я иду мыть руки и оказываюсь между двух поддатых девиц, сидящих по обе стороны от умывальника. К счастью, они настроены благодушно. Я бы сегодня не справилась с чужой грубостью и агрессивностью. Девицы извиняются, что загородили раковину, и отодвигаются в сторону.

– Спасибо, – бормочу я, открывая воду.

– Э-э, так это вы сегодня пели? – спрашивает та, что слева, и показывает на меня пальцем.

Она снова улыбается и переглядывается с подругой.

– Думаю, что это я, – отвечаю я тоном благовоспитанной английской леди.

Я вовсе не настроена на задушевные беседы в туалете. Чем дольше я общаюсь с незнакомыми, тем грубее и циничнее становлюсь.

– Вы оба потрясающе поете, – говорит она, улыбаясь до ушей.

– Без балды, – вторит ей подружка. – И чего вы свой талант растрачиваете на бары?

Я пожимаю плечами и выдавливаю на ладони порцию жидкого мыла, стараясь не вступать в разговор.

– Здесь не то место, – соглашается та, что слева, и добавляет: – Я бы заплатила, чтобы послушать вас на концерте.

Иммунитет против комплиментов у меня есть, но мне тоже нравится слушать похвалы в свой адрес. Я улыбаюсь и снова ее благодарю.

Освободившиеся кабинки спасают меня от дальнейшего общения с поклонницами. Девицы устремляются туда. Облегчившись, они желают мне успехов в музыкальной карьере. Вскоре в туалете нет никого, кроме меня. Я поворачиваюсь к зеркалу, но не смотрюсь в него. Достаю из кармана таблетку и быстро проглатываю, запив водой из-под крана.

Это просто чтобы успокоиться.

Затем я смотрюсь в зеркало, заталкивая таблетку и чувство вины поглубже в подсознание. Каждый прием лекарства вызывает у меня угрызения совести. Я начинаю придумывать оправдания, и мне почти удается себя провести. Но я-то все равно знаю: моя совесть шебаршится не просто так.

Проходит еще десять минут, и духовные метания утрачивают значение. Часть моего мозга перешла в заторможенное состояние.

Я замечаю, что от жары в зале у меня потекла тушь, и убираю черные следы. Затем туалетной бумагой вытираю пот на лице. Выйдя отсюда, я должна выглядеть безупречно. Сейчас мне хорошо внутри, но нельзя забывать и про внешний вид.

Проталкиваюсь сквозь галдящую толпу к громадной барной стойке, за которой стоят Эйдан и Мишель. Вспоминаю, что Эндрю собирался принести мне выпивку, но ради нее как-то не тянет снова соприкасаться с публикой.

– Вы оба фантастически пели! – выкрикивает мне Мишель.

Она обнимает меня. Я ее тоже обнимаю. На моем лице расплывается широкая улыбка медикаментозного происхождения.

– А ты как думаешь? – спрашиваю я Эйдана.

– Согласен с Мишель! – кричит он. – Вам нужно писать свои песни и почаще выступать. У меня постоянно бывают охотники за талантами. Знаменитости тоже заглядывают. – Он машет в сторону задней стены, где развешены фото различных музыкантов и кинозвезд. На каждом снимке – автограф. – Заявите о себе программой из собственных песен, – продолжает Эйдан. – Могу поспорить на кругленькую сумму: не пройдет и года, как с вами заключат контракт.

Я испытываю такую эйфорию, что, даже если бы Эйдан обозвал нас безголосыми наглецами, которым нечего и соваться на публику, я бы тоже улыбалась и кивала. В одно ухо вошло, в другое вышло.

Тем временем Эндрю снова на сцене. Местные музыканты готовы ему подыгрывать. Он собирается исполнить свою коронную «Laugh, I Nearly Died». Вряд ли Эндрю меня сейчас видит, но он знает, что я слушаю. Люблю слушать, когда он поет один, целиком в своей манере. Мы и вдвоем неплохо звучим, но в одиночестве он лучше раскрывает свою индивидуальность. Может, мне это только кажется. Я люблю вспоминать вечер, когда я впервые увидела его выступление. Это было в Новом Орлеане. В тот вечер он пел для меня, и я ощущала себя счастливейшей девчонкой на земле.

Я бы сделала что угодно, только бы вернуть это ощущение. Что угодно…

Как всегда, с первых аккордов Эндрю завладевает вниманием слушателей. Те две девицы, кого он собирался «соблазнить», теперь выламываются в откровенном танце. Конечно, их усилия направлены на Эндрю. Я такое уже видела. Они его хотят, а он дарит им иллюзию, будто тоже их хочет. Всего на один вечер. Точнее, на те несколько часов, пока он в баре. Совершенно безобидное занятие. Мы с Эндрю относимся к этому просто как к прият ному способу повысить чужую самооценку. Легкий флирт, и вот уже какой-нибудь парень или девица краснеют и улыбаются, становясь вдруг центром внимания. Мы же не знаем, каково им в повседневной жизни. Небольшой заряд позитивной энергии еще никому не мешал.

В дом Эйдана и Мишель мы возвращаемся в первом часу ночи. Я сразу ложусь и целый час слушаю их голоса, проникающие сквозь плотно закрытую дверь. Эндрю тоже хотел лечь, но я же чувствовала, что он не уснет. Пусть пообщается с братом. Эти дни Эндрю сильно беспокоился за меня. Завтра мы возвращаемся в Роли. Пусть наговорится с Эйданом.

Проходит еще час, а мне по-прежнему не уснуть.

Раздосадованная бессонницей, я лезу в сумочку за флаконом и глотаю несколько таблеток.

Только потом я спохватываюсь, что проглотила сразу три штуки. Зато мгновенный отруб.

– Кэмрин! Детка, просыпайся. Ну пожалуйста.

Я трясу ее и так и сяк, крепко сжав ей плечо. Никакой реакции. Это меня тревожит. С тревогой смешиваются злость и обида. Но беспокойство сильнее. Я же чувствую: что-то неладно.

– Вставай! – Снова трясу ее.

Понятия не имею, сколько этих чертовых таблеток она проглотила, но, судя по почти пустому пластиковому флакону, достаточно. Меня начинает охватывать паника. Я не поддаюсь, уповая на разум. Кэмрин ровно дышит. Ее сердце тоже бьется ровно. Тогда почему она не просыпается?

Ее глаза приоткрываются, и я облегченно вздыхаю:

– Кэмрин, посмотри на меня.

Она рассеянно водит глазами, потом ей удается сфокусировать взгляд на мне.

– Ну чего? – со стоном спрашивает она и пытается снова опустить веки, но я хватаю ее за плечи и заставляю сесть.

– Я сказал, просыпайся. Не закрывай глаза.

Кэмрин садится. Тупо озирается. И опять – в ее реакциях ничего необычного. Так ведет себя каждый, кого насильно разбудили и кому очень хочется спать дальше.

– Сколько таблеток ты проглотила?

Это уже спрашивает Мишель. Она стоит в дверях, у меня за спиной.

– Может, вызвать тебе «скорую»?

Вопрос Мишель производит волшебное действие. Кэмрин мгновенно просыпается. Может, испугалась «скорой»? Или до нее наконец дошел смысл моих вопросов? Теперь Кэмрин смотрит на меня широко раскрытыми испуганными глазами.

– Сколько этих чертовых таблеток ты проглотила? – снова спрашиваю я.

Кэмрин смотрит на ночной столик, где стоит пластиковый флакон. Судя по маркировке, такие лекарства отпускают строго по рецепту. Кэмрин несвойственно долго спать. Я все понимаю: она вчера устала. До полудня я вообще не дергался. Но она не проснулась ни в час, ни в два. Когда я вошел в комнату, чтобы проведать ее, мне на глаза и попался этот чертов флакон. Он валялся на полу.

– Кэмрин!

Я снова ее трясу, пытаясь вернуть внимание.

Она смотрит на меня, и в ее глазах отражается несколько эмоций. Я не знаю, какая из них сильнее: ощущение униженности, раскаяние, обида, гнев или покорность судьбе. Потом ее глаза наполняются слезами. У нее начинают дрожать плечи, затем все тело. Она падает мне на руки и отчаянно рыдает. Это разрывает мне сердце.

– Эндрю, – окликает меня Мишель.

– Не волнуйся, с нею все будет в порядке, – не оборачиваясь, говорю я.

Я готов сам заплакать и в то же время продолжаю злиться на Кэмрин. Мне сдавливает грудь.

Мишель тихо закрывает дверь.

Я даю Кэмрин выплакаться. Моя рубашка становится мокрой. Я молчу. Говорить мы будем потом. Ей надо вылить все слезы, которые она удерживала в себе. Но злость и обида не проходят. Надо взять себя в руки, иначе я могу наговорить ей совсем не тех слов. Я обнимаю ее дрожащее тело, целую ей волосы и пытаюсь не заплакать сам. Злоба и обида мне в этом помогают.

– Я очень виновата! – восклицает Кэмрин.

За какой-то миг я успеваю ощутить ее пронзительную боль, отчего мои дурные чувства улетучиваются. Еще крепче обнимаю Кэмрин.

– Ты передо мной извиняешься? – удивляюсь я.

Отстраняю ее от себя и неистово мотаю головой. Потом возвращаюсь к вопросу, заданному несколько минут назад.

– Ты мне так и не ответила, сколько таблеток ты проглотила, – говорю я, глядя ей в глаза.

– Всего три. Вчера ночью. Никак не могла уснуть.

– А сколько их было во флаконе?

– Не знаю. Наверное, двадцать.

– И давно ты их принимаешь?

– Со вторника, – помолчав, признается Кэмрин. – Эти таблетки прописали моей матери. Я случайно наткнулась на них, когда у меня болела голова. Думала, быстрее пройдет. Потом начала принимать уже… так…

В ее глазах снова блестят слезы.

Я вытираю их.

– Как же так, Кэмрин? – Я обнимаю ее. – О чем ты думала?

– Ни о чем! – всхлипывает она. – Сама не понимаю, что со мной.

– Нет, ты очень хорошо понимаешь, что с тобой. – Беру ее лицо в ладони. – Потеря Лили тебя подкосила, и ты не знаешь, как с этим справиться. Жаль, что ты все это носишь в себе и до сих пор не захотела поговорить со мной.

Кэмрин не пытается вырваться из моих рук, но отводит глаза. Каждая секунда ее молчания очень больно бьет по мне.

– Кэмрин! – Я безуспешно пытаюсь заставить ее смотреть мне в глаза. – Поговори со мной. Ты должна поговорить со мной. Ты ведь не сделала ничего плохого. Ты не могла предотвратить случившееся. Тебе нужно это знать. Ты должна по…

Она вырывается и теперь смотрит на меня. Глаза полны боли и… чего-то еще.

– Это моя вина! – заявляет она и отодвигается. Потом встает с кровати, скрещивает руки на груди и поворачивается ко мне спиной.

– Кэмрин, это не твоя вина. – Я подхожу к ней.

В последнюю секунду она стремительно поворачивается и кричит:

– Нет, Эндрю, это моя вина! – Слезы ручьями катятся у нее по щекам. – Мне было никак не отделаться от мыслей об оборотной стороне своей беременности. Она спутала все наши замыслы. Мы четыре месяца торчали в Галвестоне. Я не представляла, как мы вообще куда-то выберемся с ребенком! Такие мысли не проходят бесследно. Это моя, и только моя, вина, что мы потеряли Лили, и я продолжаю ненавидеть себя за то, что я такая! – Она закрывает лицо руками.

– Кэмрин, не наговаривай на себя! – Я снова подбегаю и обнимаю ее. – Ты ни в чем не виновата. – Едва ли когда-нибудь в моем голосе было столько страсти. Мы оба дрожим. – Посмотри на меня. Я понимаю твои чувства. Но если родители теряют ребенка, пусть и не успевшего родиться, они виноваты оба. Я тоже виноват. Я много думал об этом. Если бы Лили можно было спасти, я бы сделал все.

Кэмрин не надо ничего говорить. Я знаю: ее чувства совпадают с моими. Но она все равно произносит:

– Я не сожалела, что забеременела. И я… я хочу, чтобы Лили вернулась.

– Знаю, знаю. – Я веду Кэмрин и сажаю на краешек кровати. Сам сажусь на корточки, упираясь руками в ее бедра. Потом беру за руки. – Ты не виновата.

Она смахивает слезинки. Затем мы молча сидим. Долго. Мне это время кажется вечностью. Кажется, что Кэмрин верит мне либо не хочет спорить. Потом она смотрит на стену у меня за спиной и тихо спрашивает:

– Неужели я теперь превращусь в лекарственную наркоманку?

Мне хочется смеяться, но я сдерживаюсь. Лишь качаю головой и ласково улыбаюсь, слегка надавливая пальцами на ее запястья:

– У тебя был момент слабости. Даже очень сильные люди не застрахованы от такого. Двадцать таблеток болеутоляющего, проглоченные за четыре дня, не сделают тебя наркоманкой. Конечно, за такое никто не похвалит, однако зависимость ты не приобретешь.

– Эйдан и Мишель, наверное, уже составили мнение обо мне.

– Успокойся. Они нормальные люди. Они не будут считать тебя наркоманкой. И никто другой тоже. – Сажусь рядом с нею. – Это вообще никого не касается. Мы с тобой сами разберемся.

– Со мной такого никогда не было, – отрешенно говорит Кэмрин, глядя перед собой. – До сих пор поверить не могу.

– Ты была… не в себе. С того дня, как не стало Лили.

В комнате вновь устанавливается странная тишина. Я понимаю: сейчас Кэмрин напряженно думает и надо дать ей возможность разобраться с мыслями.

А потом она говорит:

– Эндрю, может, нам просто не надо было жить вместе.

Эти слова обрушиваются на меня, как удар, да такой сильный, что мне не вздохнуть. Я ошеломлен. Все, что я собирался сказать, вылетело из головы. У меня гулко бьется сердце.

– Почему ты мне это сказала? – спрашиваю я через какое-то время.

Я не знаю ее ответа, но мне уже страшно.

Кэмрин по-прежнему смотрит перед собой. Слезы медленно катятся по ее щекам. В ее глазах я вижу бесконечную боль. Наверное, и она видит, как больно мне.

– Я это сказала… потому что все, кого я люблю, или бросают меня, или умирают.

Вот оно что! У меня отлегло от сердца, но настоящего облегчения нет. Меня захлестнула ее боль.

До меня доходит: а ведь Кэмрин впервые раскрылась. Впервые сделала это страшное признание. Вспоминаю о том, что мне поведала Натали. Вспоминаю наши с Кэмрин разговоры на дороге и понимаю: глубины ее боли до сих пор были запретной темой. Для всех и для нее самой.

– С моей стороны эгоистично так говорить, – продолжает она. Я слушаю, не перебивая. – Отец нас бросил. Мама изменилась. Бабушка – единственная, кто осталась прежней, кому я всегда могла уткнуться в колени, умерла. Иен умер. Коула посадили. Натали ударила меня в спину. Лили… – Она смотрит на меня. Ее боль стала еще сильнее. – И ты.

– Я? – Снова сажусь на корточки перед ней. – Но ведь я никуда не ушел. Я с тобой, Кэмрин. И всегда буду с тобой. – Я беру ее за руки. – Не важно, что ты делаешь или что происходит между нами. Я никогда тебя не брошу. Я всегда буду рядом. – Я сжимаю ее руки. – Помнишь, как я сказал, что ты для меня – целый мир? Ты просила: если вдруг забудешь эти слова, напомнить их тебе. Вот я и напоминаю.

Ее тело сотрясается от рыданий.

– Но и ты мог умереть, – всхлипывает она. – Я сидела у тебя в больнице и боялась, что каждый день станет для тебя последним. Но ты не умер. Ты стал выкарабкиваться. А боязнь тебя потерять оставалась. Шли недели, месяцы. Я чувствовала: мне нужно свыкнуться с мыслью, что однажды ты уйдешь. Я это знала. Причина могла быть какая угодно. Ты не мог выпадать из общего правила.

– Однако я не умер и никуда не ушел. – Пытаюсь улыбнуться, но мешает отчаяние, охватившее меня от ее слов. – Я не умер. Просто не мог умереть, поскольку знал: ты всегда рядом, нас ждет долгая жизнь. Я не мог оставить тебя одну в этой жизни.

– А вдруг оставишь? – (Этого вопроса я не ожидал.) – Что, если у тебя снова разовьется опухоль?

– Не разовьется. Но даже если такое и случится, я снова дам ей бой и выиграю. Я восемь месяцев не ходил к врачам. Мой случай считался запущенным, но опухоли нет, а я живу. При твоей настырности, при твоей готовности отхлестать меня по заднице, если я пропущу очередной осмотр, у опухоли просто нет шансов меня одолеть.

Мои слова не убеждают Кэмрин, но я замечаю на ее лице лучик надежды. Как я хотел увидеть этот лучик!

– Прости меня, – говорит она.

В другое время я бы стал возражать. Сейчас не возражаю. Даю ей выговориться, чтобы она для себя закрыла эту тему.

– Ты наверняка не знал, какой идиотский багаж я притащила вместе с собой в твою жизнь.

Пытаясь хоть немного поднять ей настроение, глажу ее голые коленки и говорю:

– Я бы любил тебя, даже если бы ты психовала из-за веса и после каждой еды шла в туалет, чтобы вывернуть съеденное. Таких девиц полно. Даже если бы у тебя были тайные сексуальные фетиши вроде клоунских костюмов.

Она смеется сквозь слезы. Я тоже улыбаюсь.

Приподнимаю ей подбородок и смотрю в ее прекрасные сине-голубые глаза:

– Кэмрин, Лили… еще не была готова прийти в этот мир. Почему – не знаю, но в том, что случилось, не виновата ни ты, ни кто-либо другой. В это ты можешь поверить?

– Да, – кивает она.

Я наклоняюсь и целую ее в лоб, потом в губы.

Теперь тишина в комнате не кажется мне гнетущей. Конечно, Кэмрин не может, как по волшебству, мгновенно стать прежней. Главное, она чувствует себя лучше. Это я вижу по ее глазам. Наш разговор разгрузил ей разум и душу. Хорошо, что так случилось. Кэмрин нуждалась в этом разговоре. Ей требовался толчок извне. Импульс от любящего человека, а не от кого-то, кому она безразлична и у кого есть правильные ответы на все случаи жизни.

Она нуждалась в моей помощи. И во мне самом.

– Идем. – Я встаю и беру Кэмрин за руку.

Она не противится. Хватаю с ночного столика злополучный флакон и веду Кэмрин в ванную, примыкающую к гостевой комнате. Там поднимаю крышку унитаза и подаю Кэмрин флакон. Раньше, чем я успеваю что-то сказать, она переворачивает флакон и опрокидывает остатки, четыре или пять таблеток, в унитаз.

– До сих пор не верю, что была такой слабой. – Она смотрит в водоворот, увлекающий таблетки в недра канализации. Потом переводит взгляд на меня. – Эндрю, а ведь я легко могла к ним привыкнуть. Даже представить страшно.

– Могла, но не привыкла, – говорю я, не дав ей развить эту мысль. – У тебя был момент слабости. Ты его преодолела. Тема исчерпана.

Я выхожу из ванной. Кэмрин тоже выходит и останавливается посреди комнаты.

– Эндрю… – произносит она.

– Дай мне неделю, – прошу я, поворачиваясь к ней.

Моя просьба несколько смущает ее.

– Неделю на что?

– Выполни мою просьбу. – Я слегка улыбаюсь. – Останься здесь со мной на неделю.

– Ну хорошо, – не слишком уверенно отвечает Кэмрин. – Я останусь здесь с тобой на неделю.

Она до сих пор не понимает, на что согласилась.

Но Кэмрин верит мне, и это для меня главное. Вне зависимости от ее желания, я собираюсь сделать то, что очень нужно нам обоим.

День третий

Мне до сих пор не верится в то, что я сделала. Эндрю называет это мгновением слабости. Возможно, он прав, но я еще не скоро сумею себя простить.

Мишель ясно дала понять, что не осуждает меня. Ее слова принесли мне некоторое облегчение, но все равно, находясь в одной комнате с ней или Эйданом, я ощущаю жуткий стыд. Меня добивает сознание собственной неполноценности, и потому от их понимания становится еще тяжелее.

Неделя в гостях. Я до сих пор не знаю, в чем заключается затея Эндрю, но чувствую себя его должницей и не задаю вопросов. Все эти дни он вел себя очень скрытно. Часто уходил с мобильником в другие комнаты, чтобы я не слышала его разговоров. Один раз я все-таки попыталась подслушать и застыла на диване, когда он пошел в кухню, чтобы поговорить с Эшером. Но мне тут же стало стыдно, и я специально включила телевизор.

Таблетки я принимала меньше недели, а вот их отсутствие почувствовала сразу же и в полной мере. Я боюсь признаваться в этом даже самой себе, не то что Эндрю. Пару ночей я практически не спала из-за головной боли. Сейчас еще болит, но уже меньше. А ведь есть люди, кто принимает такие таблетки месяцами и даже годами, не в силах преодолеть зависимость. Мне их жаль…

Пожалуй, вчера в Чикаго я впервые не смог предугадать реакцию Кэмрин на мое сумасбродное предложение. Я и раньше предлагал ей сумасбродные затеи, но тогда рядом со мной была другая Кэмрин. А та Кэмрин, в которую превращалась моя бедная, настрадавшаяся девочка, с каждым днем пугала меня все сильнее. Я рискнул: позвонил Эшеру и попросил перегнать «шевель» в Чикаго. Я не знал, как Кэмрин отнесется к моему предложению. Боялся, что из-за чувства вины она вовсе откажется куда-либо ехать. Для меня потеря Лили – такой же удар. Я бы согласился лишиться руки или ноги, только бы вернуть нашего ребенка. Но что случилось, то случилось. Можно подумать, что теперь мы должны по уши увязнуть в переживаниях, забыв о смехе, счастье и развлечениях. Верный способ угробить себя, совершая самоубийство медленным и болезненным способом. Я знал: если Кэмрин откажется, я силой затолкаю ее на заднее сиденье и все равно увезу. Путешествия – наша жизнь. На дороге мы встретились, на дороге мы полюбили и узнали друг друга. И сейчас, чтобы вновь стать самими собой, нам нужно куда-то ехать. Как долго? До тех пор, пока не почувствуем, что пора заняться чем-то другим.

Первые четырнадцать часов прошли без заметных происшествий. Я вел машину самым коротким путем из Чикаго в Виргиния-Бич, слушая радио или включая CDплеер, если не попадалось приличных станций. Кэмрин улыбалась, говорила о местах, через которые мы проезжали. Но она еще не вошла в свое прежнее состояние. Думаю, ей понадобится несколько дней. Главное, она начала возвращаться к той Кэмрин, которую я однажды встретил в пути.

Пляжи Восточного побережья отличаются от техасских. Они чище, и океанская вода здесь похожа на океанскую воду. В Галвестоне вы довольствуетесь мутноватыми водами Мексиканского залива.

Поздний вечер. Виргиния-Бич встретил нас закатным солнцем. Впервые за все эти тяжелые недели я увидел, как вспыхнули глаза Кэмрин. Если бы я знал, насколько целителен для нее закат, то давно вывез бы ее на побережье.

– Мы поселимся в отдельных номерах? – спрашивает она, когда мы ставим машину на стоянку нашего первого отеля.

Она, конечно же, шутит, но не ждет, что я скажу ей об этом.

– Разумеется, по-другому и быть не может, – отвечаю я, вынимая из багажника наши сумки.

– Ты серьезно?

Мне забавно видеть испуг на ее лице, но я доигрываю до конца. Я собирался снять общий номер, однако теперь решаю попробовать.

Закрываю багажник, и мы идем к дверям отеля.

– Эндрю, я думаю, мы с тобой уже прошли эту стадию.

– Мы бы хотели два просторных номера для некурящих, желательно соседние.

Администратор выстукивает запрос на компьютере. Я стараюсь не смотреть на Кэмрин и лезу в бумажник за кредитной карточкой.

– Соседних номеров у нас нет, – отвечает женщина. – Зато есть два номера напротив.

– Это нас тоже устроит, – говорю я.

– Эндрю, мне не верится, что ты готов выкинуть деньги за два номера, – шепчет Кэмрин. – Зачем, когда мы с тобой давно и напропалую занимаемся сексом?

Кэмрин не остановить. Она говорит и говорит, пока администратор не начинает странно поглядывать на нас. Наверняка эта тетка решила, что мы чокнутые. Обожаю такие недоуменные взгляды. «Ушам своим не верю», – написано на физиономии администратора.

– Пожалуйста, закрой рот, – говорю я, поворачиваясь к Кэмрин. – Я зайду к тебе в номер и быстренько сделаю то, о чем попросишь. Не надо устраивать скандал.

Ее глаза округляются. Глаза администратора – тоже.

Я беру Кэмрин за руку и веду к лифту.

– Желаю приятно провести время, – говорит нам вслед ошеломленная тетка.

Мы заворачиваем за угол. Я вызываю лифт.

– Что это было? – давится от смеха Кэмрин, едва мы оказываемся в кабине. – Ну прямо шестнадцатилетние подростки!

– Зато ты смеешься. Ради этого я готов побыть шестнадцатилетним прыщавым подростком.

Лифт останавливается на втором этаже. Мы выходим в коридор.

– И все-таки, Эндрю, зачем нам отдельные номера?

Спонтанность в действиях – это прекрасно. Вопрос Кэмрин – лишнее тому подтверждение. Я думаю об этом, идя по гостиничному коридору. А еще думаю о письме Натали, которое она прислала мне в Чикаго.

Мы останавливаемся у дверей наших номеров, и я опускаю сумки на зеленую пятнистую ковровую дорожку.

– Всего на одну ночь, – говорю я и лезу в свою сумку за конвертом.

Кэмрин стоит рядом и молча смотрит. Она явно хочет что-то сказать, но что именно – не знаю.

Достаю конверт. Кэмрин мельком смотрит на него. В глазах – недоумение.

– Сегодня ты проведешь ночь одна, в своем номере, – говорю я, протягивая ей конверт.

Она больше не улыбается. Улыбка исчезла в тот момент, когда я извлек конверт. Кэмрин молча берет его. Она не знает, что внутри. Похоже, сомневается, стоит ли вообще брать.

Электронной карточкой-ключом открываю дверь ее номера и вношу туда ее сумку. Кэмрин идет за мной, недоверчиво наблюдая за моими действиями. Конверт зажат у нее между пальцами. Ставлю сумку на тумбу рядом с телевизором и, как всегда, осматриваю номер. Щелкаю выключателями, затем дотрагиваюсь до радиатора отопления, после чего отворачиваю краешек одеяла и проверяю, чистые ли простыни. Помня о страхе Кэмрин перед гостиничными одеялами, сдираю одеяло с кровати и швыряю на пол.

Кэмрин застывает.

Я встаю рядом, смотрю ей в глаза и слежу за ее взглядом. Потом провожу пальцем по ее лбу и щеке. Чувствую, какой горячей становится ее кожа от моего прикосновения. Я хочу ее. Когда ее глаза опускаются к моим губам, во мне просыпается хищник. Однако я сдерживаюсь. Секс от нас не уйдет. А эта ночь нужна Кэмрин для другого. Для прощания с пластом своего прошлого.

– Кэм была на похоронах, – рассказала мне Натали, когда я позвонил ей из дома Эйдана. – Но она опоздала, села у самого выхода и ушла еще до конца церемонии. Подойти к гробу она отказалась.

– А она говорила с тобой на эту тему? – спросил я.

– Никогда. Стоило мне заговорить о похоронах или о том случае, она тут же меня обрывала.

Эта ночь будет тяжелой для Кэмрин, но если она не попрощается с прошлым, то так и останется в омраченном состоянии.

– Ты знаешь, что я рядом, – шепчу я, осторожно убирая руки. – Спать мне не хочется. Вчера я начал писать новую песню и хочу закончить, пока есть вдохновение.

Мы медленно, но верно начинаем создавать свои песни. Мысли об этом были у нас и раньше, но после выступления в баре Эйдана Кэмрин согласилась, что нам нужен собственный репертуар.

Кэмрин кивает и слабо улыбается. Я понимаю: сейчас все ее мысли и тревоги крутятся вокруг содержимого конверта.

– А если мне не захочется ночевать здесь одной? – спрашивает она.

– Я тебя очень прошу. Всего на одну ночь.

Больше ничего не хочу ей говорить. Надеюсь, выражение моего лица красноречивее слов.

– Хорошо, – соглашается Кэмрин.

Чмокаю ее в губы и ухожу.

Надеюсь, ответный удар меня не настигнет.

Вскроет ли она конверт? Не возненавидит ли меня за этот сеанс психотерапии? Я теряюсь в догадках. Но если моя задумка ей поможет, я готов вытерпеть все вспышки ее гнева.

Нажимаю кнопку телевизионного пульта, и тишину моего номера взрывают смех и музыка. Показывают какую-то серию старого ситкома «Сайнфелд». Разуваюсь, топаю в душ, включаю горячую воду и встаю под струи. Постепенно разогреваюсь, и вода начинает казаться мне теплой. Все мысли – только о Кэмрин. Что-то она сейчас делает? Смотрит ли на фото своего умершего друга Иена? Как она справляется с этим неожиданным приветом из прошлого? Мне хочется пойти к ней и остаться у нее, но я знаю: это она должна пережить сама. Пусть и с опозданием, поскольку окончательно проститься с Иеном она должна была еще до нашей встречи.

Вытершись, заворачиваюсь в полотенце, иду в комнату и достаю из сумки трусы. Сажусь, пялюсь в экран телевизора, потом в стену, потом снова в экран. Вдруг понимаю, что готов заниматься всякой ерундой, только бы в голову не лезли мысли о Кэмрин.

Выключаю телевизор, втыкаю наушники mp3-плеера, выбираю случайное воспроизведение и прослушиваю пять песен. Чувствую: надо хотя бы заглянуть к ней. Достаю мобильник, звоню. Ее телефон не отвечает. Поднимаю трубку гостиничного телефона, снова пробую позвонить. И опять только длинные гудки. Может, плещется в душе и не слышит? Заставляю себя поверить в эту версию, но интуиция шепчет мне иное. Быстро надеваю джинсы и рубашку с длинным рукавом и выхожу в коридор. Прикладываю ухо к двери ее номера, надеясь услышать шум воды. Внутри тихо. Тогда достаю запасной электронный ключ и открываю дверь.

Кэмрин в номере нет. У меня начинает колотиться сердце. Прикрываю за собой дверь и делаю несколько шагов. На кровати валяется фотография. Я не вскрывал конверта и только сейчас могу наконец увидеть, как выглядел этот Иен. Всматриваюсь в снимок, в лицо Кэмрин. Какой у нее счастливый вид. Такая Кэмрин мне знакома. Ее прекрасная жизнерадостная улыбка. Я десятки раз видел эту улыбку, когда мы с ней начинали наши странствия.

Меня охватывает паника. Иду к окну, вглядываюсь в черный океан. На берегу замечаю любителей поздних прогулок. Их не много. Люди неспешно бредут по дощатому пляжному тротуару. С фотографией в руке возвращаюсь к себе в номер, быстро надеваю ботинки, даже не зашнуровав их. Выбегаю из отеля и устремляюсь на пляж. Нельзя сказать, чтобы воздух был слишком уж холодным, но я рад, что на мне рубашка с длинными рукавами. Ищу Кэмрин повсюду: осматриваю тротуар, шезлонги вблизи отеля. Она как сквозь землю провалилась. Засунув фото в задний карман джинсов, пускаюсь легкой трусцой к берегу.

Нахожу Кэмрин сидящей на прибрежном песке.

– Детка, ну ты меня и напугала.

Сажусь рядом, обнимая ее за плечи.

Кэмрин смотрит на океан. Прохладный ветер осторожно играет ее светлыми волосами. Ко мне она не поворачивается.

– Прости меня, – говорю я. – Я всего лишь хотел…

– Я люблю тебя, Эндрю. – Она по-прежнему смотрит на воду. – Даже не знаю, как можно одновременно быть такой счастливой и такой несчастной.

Не представляю дальнейшего хода ее рассуждений. Молчу, боясь сказать что-то не то. Только крепче обнимаю ее, стараясь согреть.

– Я не злюсь на тебя, – говорит Кэмрин. – Сначала злилась. Но больше не злюсь. Честное слово.

– Расскажи, о чем ты сейчас думаешь.

Кэмрин не отводит глаз от темной воды. Волны плещутся в нескольких ярдах от нас. Далеко, на самом горизонте, белеет огонек идущего катера.

Потом она вдруг поворачивается ко мне. На пляже достаточно света от зданий у нас за спиной. Вдобавок сияет луна. Лицо Кэмрин бледно. Ветер прибивает ей волосы к щекам. Я отвожу несколько прядок от ее губ.

– Я очень, очень любила Иена, – говорит Кэмрин. – Только, пожалуйста, не думай…

– Кэмрин, не надо. – Я качаю головой. – Я здесь ни при чем. – Отвожу еще одну ее прядку. – Это никак не связано со мной, – добавляю я.

Какое-то время она молчит, а затем кладет руку мне на колени, и наши пальцы переплетаются.

– Я не хотела идти на похороны Иена, – говорит Кэмрин, глядя на океан. – Не хотела последний раз видеть его неподвижным, в гробу. – Она поворачивается ко мне. – Помнишь день, когда тебе позвонил Эйдан и стал убеждать пойти на похороны вашего отца? Я невольно услышала этот разговор.

– Помню, – киваю я.

– Ты тогда сказал брату, что предпочитаешь сохранить в памяти образ живого отца, а не лежащего в гробу. Наше восприятие совпадает. Меня тоже убеждали пойти на похороны Иена, но я не пошла. И смотреть на мертвую Лили я тоже не хотела, потому и согласилась на кремацию.

– Однако ты все-таки пришла в церковь, – осторожно вставляю я.

Я стараюсь поскорее уйти от разговора о смерти Лили. Кэмрин не видела нашу дочь, а я видел. Тяжелое зрелище. Она была такой крохотной, что помещалась на ладони. Но Кэмрин отказалась прощаться с ней.

– На похоронах Иена была лишь моя оболочка. Меня там не было, – продолжает Кэмрин. – Я избрала свой способ отпустить его. Полностью убрала все мысли о нем, все слова, которые он когда-либо говорил. Постаралась забыть его лицо. Мой приход в церковь был компромиссом. Я подчинилась общественному мнению. А если бы мне было на это мнение плевать, я бы осталась дома.

– Но ты не отпустила его до конца, – тихо говорю я. – Ты просто замела мусор под ковер. Иен остается где-то рядом. Ты это знаешь. И пока ты с ним окончательно не распростишься, он так и будет тебя сопровождать.

– Знаю, – шепчет она.

Выждав несколько секунд, лезу в задний карман и достаю фото:

– Будь он жив, я бы приревновал тебя к нему. Похоже, он был горячим парнем.

Кэмрин улыбается мне, украдкой поглядывая на снимок.

Я кладу фотографию на песок. Мое лицо снова делается серьезным.

– Кэмрин, то, что с тобой происходило… я говорю про таблетки и все остальное… это было связано не только с потерей Лили. Ты же это и сама знаешь, правда?

Она молчит, но я чувствую: она всерьез думает над моими словами.

– Ты не отпускаешь других, а отгораживаешься от них. От Иена. От Лили. По словам Натали, ты в свое время отгородилась от своей бабушки, от Коула и даже от отца. Тебя больно ударило, что о своей новой подружке он заботился больше, чем о тебе. – В другое время я бы не решился говорить с Кэмрин в такой манере, но сейчас говорю. По-другому об этом не скажешь. – Ты не переживала случившееся. Не давала волю слезам, гневу, обиде. Ты просто отгораживалась и думали, что все уйдет и пройдет само собой. Ты избрала такой способ еще задолго до нашей встречи. Нерешенные проблемы ты запихиваешь в подсознание. А они там копятся, копятся… пока не станут неуправляемыми.

– Знаю, – уныло соглашается Кэмрин. – Ты, как всегда, прав.

– Ты сама веришь, что это так? Или просто соглашаешься со мной, чтобы я поскорее отстал? – спрашиваю я и улыбаюсь.

Надеюсь, Кэмрин улыбнется мне в ответ. И она улыбается.

– Теперь верю, – говорит она. – Жаль, что не поверила раньше.

– А почему теперь веришь?

– Потому что ты похож на философа. Хотя не знаю, бывают ли философы с татуировкой.

Она смеется, и по моему телу пробегает теплая волна.

Мне не верится, что она смеется. Поначалу я думал, Кэмрин далеко не сразу признает справедливость моих доводов. Но она постоянно удивляет меня.

– Философ? – переспрашиваю я. – Вряд ли. Но я польщен.

Кэмрин кладет голову мне на колени. Взгляд ее синих глаз такой кроткий, что я невольно наклоняюсь и глажу бархатную кожу ее лица.

– Хочешь знать правду? – спрашивает она.

– Конечно, – отвечаю я, но слегка настораживаюсь.

– Нечто похожее я уже говорила тебе в Чикаго. Помнишь, я сказала, что боюсь тебя потерять? Больше, чем кого-либо. Выкидыш пробудил все страхи, что дремали во мне. И прежде всего страх потерять тебя. Я ужасалась легкости, с какой смерть забрала от нас Лили. Такова суть смерти: незаметно подкрасться и забрать добычу. Не знаю, кто управляет нашей жизнью: Бог, Природа или еще какие-то силы. Вчера они жестоко и бессердечно погубили моего ребенка, а завтра с такой же жестокостью и бессердечием погубят тебя. Это пугает меня. Эндрю, одна только мысль потерять тебя убивает меня. Однажды я уже теряла тебя. Так что мои страхи совсем не беспочвенны и от этого еще отвратительнее.

– Но я тебе уже говорил…

– Я помню, о чем ты говорил. – Кэмрин встает с моих колен и садится передо мной на корточки. – Можно все великолепно знать и понимать, только знание и понимание не изменят хода событий. Увы, Эндрю, ты не застрахован от возврата опухоли. Она может вернуться, разметать все наши меры предосторожности и убить тебя.

Я пытаюсь возражать и в то же время понимаю: раз это будоражит Кэмрин, надо дать ей выговориться.

– Ты самая светлая страница в моей жизни, – говорит она. – Я могу заглянуть тебе в глаза и признаться: как мне ни больно, но я могу принять смерть Иена. Я могу принять смерть Лили. Я могу принять другие смерти, как бы тяжело мне ни было. Но твою… – Она умолкает и смотрит на меня немигающим взглядом. – Я никогда не смогу принять твою смерть. Никогда.

Наше молчание лишь усиливает звуки океана. Мне хочется обнять Кэмрин, соединить наши губы в неистовом поцелуе, но я сижу и слушаю. Таких слов я еще не слышал. Они полны удивительной силы, и это тоже я ощущаю впервые. Они полны удивительного смысла.

Наконец я сажаю Кэмрин на колени, крепко обнимаю и заглядываю в глаза:

– Я тебе верю. У меня точно такие же чувства.

– Серьезно?

– Да, Кэмрин. Я не могу жить без тебя. И даже пробовать не хочу, потому что это будет не жизнь, а прозябание. Ты боишься за меня. Но ведь и ты тоже легко можешь умереть. Никто из нас не застрахован от смерти.

Она не спорит. Просто отворачивается. Я дотрагиваюсь до ее щек, заставляя снова повернуться ко мне. У нее холодные щеки.

– Нужно жить в настоящем моменте. Помнишь? – спрашиваю я и снова завладеваю ее вниманием. – Мы с тобой должны заключить соглашение. Прямо сейчас. Ты готова заключить со мной соглашение?

Я пытаюсь слегка согреть ей уши.

Кэмрин кивает. Я рад, что она доверяет мне и не задает никаких вопросов.

Кончиками пальцев я провожу по ее лбу, затем по щекам.

– Мы не можем управлять смертью. Никакие наши ухищрения не позволят нам избежать смерти или удержать ее на расстоянии. Зато мы можем управлять течением своей жизни. Управлять тем, как мы живем, пока смерть не придет за нами. Это единственное, что нам доступно. Давай пообещаем друг другу: что бы ни случилось, придерживаться определенных принципов.

Кэмрин кивает и слегка улыбается. Потом спрашивает:

– Каких принципов? Что в них входит?

– Все, что угодно. Все, чего мы хотим друг от друга. Например…

Я встаю, засовываю руки в карманы и смотрю на океан. Стараюсь придумать что-то очень серьезное и значимое, с чего начнутся наши обещания. Но в голове крутится только одна мысль. Поворачиваюсь к Кэмрин, поднимаю указательный палец и говорю:

– Это никак не связано с опухолью или с чем-то конкретным, но я прошу: если со мной что-нибудь случится и я превращусь в кусок живого мяса, а ты почувствуешь, что мне не выкарабкаться и каждый день лишь продлевает мои страдания… обещай, что избавишь меня от такого существования.

Улыбка Кэмрин быстро тускнеет. Она смотрит на меня так, словно я испортил всю торжественность момента. Протягиваю ей руку и помогаю встать:

– Я вовсе не настраиваюсь на болезни. Но из каких-то можно выкарабкаться, а из каких-то нет. И вот тут есть моменты, которые я не могу ни понять, ни принять. Таких сюжетов полным-полно и в фильмах, и в телепередачах. В палате лежит тело… именно тело, а не человек. Это тело подключено ко всей мыслимой медицинской аппаратуре, которая поддерживает его жалкое существование. Зачем? Да потому, что его родные, видите ли, «не оставляют надежду». Я совсем не против надежды, но мне страшно оказаться на месте этих «овощей». – Я обхватываю ее руки. – Прошу тебя, обещай мне, что не допустишь, чтобы я вел жизнь «овоща». Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо. Ты всегда сумеешь понять, что с меня хватит. Обещай.

Не сразу, но Кэмрин кивает:

– И ты обещай мне то же самое.

– Договорились, – улыбаюсь я.

Она отходит на шаг, прячет руки в рукавах и начинает ходить взад-вперед, кутаясь в свитер. Потом останавливается и говорит:

– Обещай мне, что, если у меня вдруг разовьется слабоумие или болезнь Альцгеймера и я перестану всех узнавать, ты будешь каждый день приходить ко мне и читать, как Ной читал Элли[9].

– Кто? – переспрашиваю я, но тут же вспоминаю. – Понятно. – Смеюсь и качаю головой.

Улыбка Кэмрин становится шире.

– Эндрю! – восклицает она. – В этом нет ничего смешного! Я говорю вполне серьезно!

Тем не менее она смеется. Я обнимаю ее.

– Хорошо, согласен, – отвечаю я, пытаясь преодолеть сопротивление и прижать ее к себе.

– Это была твоя идея, – напоминает Кэмрин. – Так что не превращай мою просьбу в шутку.

– Конечно. Ты права, но… неужели ты можешь впасть в слабоумие? И я что же, пройду через все, через что прошел герой Спаркса?

Кэмрин локтем ударяет меня в живот. Я делаю вид, что сгибаюсь от боли, хотя на самом деле меня распирает смех. Но Кэмрин этого мало. Она толкает меня, я валюсь на песок. Она встает, зажав мою талию между ступней. Уперев руки в бока, Кэмрин высится надо мной, властная и решительная. Одной рукой я держусь за живот и пытаюсь изображать, как мне больно. Только Кэмрин не одурачишь.

– Ты посмел насмехаться над очень серьезным моментом. Пусть это останется на твоей совести.

У нее такой серьезный тон, что я хохочу еще пуще; не только от слов, но и от ее отчаянных попыток делать насупленное лицо.

Кэмрин усаживается на меня. Должно быть, она решила поколотить меня своими хрупкими кулачками. Но прежде чем она исполняет задуманное, я хватаю ее между ног и сдавливаю, уже не в шутку, а по-настоящему.

– Ааай! – вопит Кэмрин и начинает падать, но я ее удерживаю. – Что с тобой, Эндрю! Зачем ты сжимаешь… мои бедные губки?

Я молча отрываю спину от песка, сдавливаю их еще сильнее, пока Кэмрин не оказывается на коленях. Мы смотрим друг другу в глаза.

– Мне так нравится, – шепотом отвечаю я. – А теперь замри.

Настроение у нас обоих мгновенно меняется. Ее холодная кожа теплеет, в глазах появляется восторг, а тело становится податливым.

– Но тут люди ходят… – пытается возражать Кэмрин.

Я усиливаю давление на ее влагалище, и она замолкает.

– А мне все равно, – отвечаю я, глядя ей в глаза, а затем перевожу взгляд на соблазнительно припухший рот. – И потом, люди далеко.

– Но… что ты делаешь…

– Успокойся и замри.

Я провожу языком по ее верхней губе и слегка закусываю. Кэмрин пытается меня поцеловать, но я не даю. Я запускаю руку ей в трусики, в самое тепло влагалища. Черт побери, там уже мокро! Я упираюсь в изгиб ее шеи, закрываю глаза и вдыхаю запах ее кожи. Кэмрин послушно замерла, но я чувствую, как дрожит ее тело. У нее учащенный пульс. Мне ужасно хочется оттрахать ее по полной, однако я не тороплюсь. Я люблю предварительно себя помучить. Просто обожаю.

Другая моя рука обнимает талию Кэмрин. Двигаю эту руку дальше, к ее бедрам, заставляя Кэмрин пошире развести ноги.

– Разведи ноги, – шепчу я, разворачивая ее колени.

Неподалеку проходит гуляющий. Кэмрин немного напрягается, но я снова стискиваю ее половые губы, заставляя смотреть только на меня. Она шумно глотает воздух. Два моих пальца уже в ее влагалище. Я чувствую, как стенки сжимаются вокруг них. Я смотрю ей прямо в глаза, любуясь изгибом рта.

– Не отводи взгляд, – требую я. – И не вздумай закрыть глаза. Смотреть только на меня. Безотрывно.

Кэмрин слегка кивает, словно боится ослушаться и остаться без секса.

Я действую пальцами, медленно водя ими по стенкам влагалища. Стенки очень мокрые, клитор – тоже. Средним пальцем я начинаю массировать ей клитор. Каждый раз, когда я притрагиваюсь к ней, ее глаза сами собой закрываются. Я тут же останавливаюсь. Кэмрин спохватывается. Я ускоряю движение пальцев. Теперь мой большой палец придавливает ей клитор. Кэмрин тихо постанывает, втягивая в себя холодный морской воздух и тепло моего дыхания. Я дышу ей прямо в рот. Кэмрин больше не пытается отвести глаза и не произносит ни слова, хотя я знаю, как ей хочется отвернуться и что-то сказать.

– Признайся, что сейчас тебе уже все равно, смотрят на нас или нет, – шепчу я. – Правда? Ты не будешь против, если я оттрахаю тебя прямо на этом песке, на глазах у гуляющих. Потом тебе станет стыдно, но уже потом, когда все кончится.

Я чувствую, как она кивает.

– А что еще ты позволишь мне сделать? – спрашиваю я шепотом и продолжаю двигать пальцами.

– Все, что захочешь.

– Все, что захочу? – повторяю я, посильнее надавливая на ее клитор.

– Да… – Ее дыхание сбивается. – Полный трахнабор по твоему вкусу…

Эти слова и ее голос, переполненный желанием, подхлестывают мое собственное. Я едва сдерживаюсь. Мои пальцы двигаются все быстрее и быстрее. Кэмрин дрожит всем телом. У нее трясутся бедра. Я снова заглядываю ей в глаза. Она смотрит на меня. Она отчаянно старается. Ее веки тяжелеют, дыхание еще больше сбивается, и в нем появляется хрипотца. Наконец я дотрагиваюсь до особой точки. Ее глаза распахиваются. Главное – не нарушить ритм.

– Не отводи глаза, – снова требую я и смотрю на нее со всем неистовством момента.

Кэмрин близка к оргазму. Это только усиливает напор моего взгляда. Мои пальцы дрожат от желания. Они голодны. Кэмрин наслаждается. Я замечаю это по сиянию ее радужной оболочки. О приближающемся оргазме сообщают и ее губы. Ей хочется безумных поцелуев, но я не позволяю. Ее дрожащее тело начинает затихать. Я ввожу пальцы еще глубже. Стенки влагалища смыкаются вокруг них. Мой палец вдавлен в клитор.

Кэмрин падает мне на грудь.

Обнимаю ее – она снова вся дрожит – и целую в макушку.

– Что ты выделываешь со мной? – спрашивает она.

Усмехаюсь и обнимаю ее крепче.

– Все, что хочу, – отвечаю тоном соблазнителя. – Все, на что ты согласилась.

– Мне наплевать на твои объяснения. – Она запрокидывает голову и смотрит на меня. – Но в этот раз ты так просто не отвертишься. Ты мне задолжал.

– А это справедливо?

– Еще как, поэтому даже не пытайся увильнуть.

– И чего же ты от меня потребуешь? – спрашиваю я, улыбаясь во весь рот.

– Да все, что захочу.

Ее улыбка еще коварнее моей.

Кэмрин встает, потом рывком ставит на ноги и меня.

– Но не здесь, – добавляет она. – Что-то похолодало.

– Тебе решать, – говорю я, позволяя увести себя с пляжа.

Мы уходим. Кэмрин оборачивается. Я знаю зачем. На песке осталось фото, запечатлевшее ее с Иеном. Я молчу. Кэмрин крепко сжимает мою руку и слегка улыбается. Мы выходим на дощатый тротуар.

Она отпустила прошлое. Сама, почти без моего участия. Я лишь подтолкнул процесс. Остальное Кэмрин сделала самостоятельно. Она вышла навстречу одному из величайших своих страхов. Вновь увидела лицо человека, которого очень любила и потеряла. И в этот раз она призналась себе: Иена больше нет. Она приняла его смерть. Все это произошло несколько странно. Честное слово, когда я выбежал из отеля ее искать, у меня не было никаких сексуальных желаний. Я лишь играл по ее сценарию. Кэмрин сама все обдумала, пока сидела одна на песке, вспоминая Иена.

Не знаю, как ей это удалось или в какой мере я должен был ей помочь. Но когда мы уходили с пляжа, она начала возвращение к себе прежней.

Кэмрин возвращалась к себе. От радости я парил в облаках.

8 декабря, мой двадцать первый день рождения

Холода усиливаются, а мы перемещаемся все южнее. В Виргиния-Бич мы остановились всего на ночь, затем двинулись дальше, вдоль побережья Северной Каролины. В Миртл-Бич (это уже Южная Каролина) мы провели несколько дней. Там я нашла первый приработок – уборку помещений. Конечно, это не работа моей мечты, особенно после рассказов Эндрю про то, какой хлев оставляют после себя люди, выезжая из номеров. И все-таки это работа. Вскоре выяснилось, что я должна мыть и мусорные ведра тоже. Видели бы вы, чтó туда бросают и что прилипает ко дну! От одних только мыслей меня чуть не вырвало. Я позвала Эндрю и попросила вымыть за меня эти чертовы ведра. Естественно, я соблазнила его обещанием расплатиться умопомрачительными минетами, предоставив ему выбирать место и время. Думаете, это уловка с моей стороны? Ничего подобного. Чесслово! Я сама люблю этим заниматься. Просто иногда делаю вид, что не хочу, что мне противно и все такое. Но мои капризы тоже нравятся Эндрю. Он обожает слушать мой скулеж.

Что касается уборки, это вечная головная боль гостиничной администрации. На такой работе особо не задерживаются. Люди уходят раньше, чем их успевают внести в платежную ведомость. Между прочим, мне такая ситуация только на руку. Неплохой способ сэкономить. Уборщиков вечно не хватает. Это с одной стороны. С другой – управляющему проще расплачиваться с вами не наличными, а снижением платы за номер. Так случилось и в Миртл-Бич. Едва я заикнулась, что хотела бы подработать, меня сразу взяли, а в качестве оплаты вдвое скостили нам стоимость проживания.

Но задерживаться в том отеле мы не собирались. Наш с Эндрю путь лежал дальше на юг. Куда именно – это решалось спонтанно. Мы не водили пальцем по карте и не намечали заранее, где остановимся. Главное – не сворачивать с побережья. Во всяком случае, до весны. А до нее еще несколько месяцев. Пока же мы, по обоюдному согласию, бросили якорь в отеле коттеджного типа. Он стоит прямо на берегу. Территориально – в красивом городе Саванна. Да, мы уже в штате Джорджия.

Сегодня мне исполняется двадцать один год.

Я крепко сплю. Чтобы меня разбудить, Эндрю раздвигает занавески на громадном окне нашего номера и впускает солнечный свет.

– Вставай, новорожденная, – говорит он.

Я его не вижу, но слышу, как он похлопывает ладонью по приоконному столику.

Недовольно мычу, поворачиваюсь к солнцу спиной и прячусь под одеялом. В следующее мгновение меня обдувает порывом холодного ветра. Эндрю стягивает с меня одеяло.

– Прекрати! – стенаю я, подтягивая колени к груди и загораживаясь подушкой. – В свой день рождения я могу спать сколько захочу.

Эндрю вдруг стаскивает меня с кровати. Цепляюсь за матрас, пытаясь удержаться. Эндрю тащит меня за лодыжку. Я лягаюсь, отталкиваю его, но он проделывает все так быстро, что я не успеваю среагировать и хлопаюсь задом об пол. Рядом валяются смятые простыни.

– Какой же ты придурок! – смеюсь я.

– Это не мешает тебе любить меня. А теперь вставай.

Вид у меня жуткий. Волосы торчат во все стороны. Я смотрю на Эндрю и дуюсь. Он улыбается, протягивает руку. Я протягиваю свою, и он помогает мне встать.

– С днем рождения, детка, – говорит он и чмокает меня в губы.

Я отстраняюсь. К сожалению, у меня по утрам попахивает изо рта. Эндрю не устает прохаживаться насчет этой моей особенности.

Не глядя на меня, Эндрю лезет в карман куртки и достает маленький черный бархатный футляр. Похоже, он уже успел смотаться в магазин. Но сейчас меня больше всего интересует содержимое футляра. Беру подарок, настороженно поглядывая на Эндрю. Я готова устроить ему взбучку, если он ухлопал кучу денег на ювелирку.

– Эндрю? – недоверчиво спрашиваю я.

– Сначала открой, – говорит он. – Честное слово, я старался. – Он поднимает руки.

Меня по-прежнему настораживает его искренность. Поднимаю крышку. Внутри лежит кулон с крупным бриллиантом. Я вскрикиваю, затем щурюсь на Эндрю:

– Эндрю, честное слово… – Снова смотрю на кулон. Мне становится стыдно даже за то, что я держу в руках столь дорогую штуку. – Ты же на это вытряхнул…

– Клянусь тебе, он совсем недорогой, – отвечает Эндрю, ослепительно улыбаясь.

– Недорогой – это сколько? – спрашиваю я, скептически покусывая губу.

– Около двадцати пяти баксов. Всего-то. Вот те крест.

Он действительно крестится! Потом достает из футляра кулон и смотрит, как он раскачивается на цепочке.

– Тебе нравится? – спрашивает он, вставая у меня за спиной.

Я инстинктивно начинаю приглаживать растрепанные волосы. Эндрю застегивает цепочку у меня на шее.

– Эндрю, он восхитительный. Мне он не просто нравится. Я уже влюбилась в него.

Я дотрагиваюсь до сверкающего кулона, а потом стремительно поворачиваюсь, встаю на цыпочки и крепко целую Эндрю.

Вообще-то, такие штучки стоят изрядных денег. Скорее всего, ему попалась удачная имитация.

– Спасибо, малыш, – говорю я и улыбаюсь во весь рот.

– Давай куда-нибудь выберемся. – Он вдруг хлопает меня по заду. – Меня уже тошнит от сидения в четырех стенах. От холодной погоды. Жаль, нельзя залечь в спячку.

– Я бы тоже не отказалась залечь. Чем сегодня займемся? – спрашиваю я, доставая из сумки чистую одежду.

– Пока не знаю. Чем угодно. Только оденься потеплее.

Об этом он мог бы и не просить. Даже то, что мы двигаемся все южнее, в последние дни нас не очень-то согревает. Мы оба мечтаем о весне и лете. Эти мечты стали основной темой наших разговоров. Я недовольна тем, что нельзя высунуть босые ноги в автомобильное окошко. Высунуть, конечно, можно, но и пятки отморозишь, и холодного воздуха в салон напустишь. Эндрю достает невозможность заночевать где-нибудь в поле, под звездами. Я об этом помалкиваю, чтобы не бередить его душу. Честно говоря, меня не привлекает ночевка под звездами. Вообще никак. Особенно после того, как мы однажды попробовали. Мне вполне достаточно гостиничных кроватей. По крайней мере, между простынями не прячутся змеи!

Зима – депрессивное время года. Наверное, потому на Аляске такой высокий процент самоубийств. Сам по себе штат очень красивый, но я скорее предпочту изнуряющую жару пустыни где-нибудь на юге.

Новорожденным положено быть в тепле. Я надеваю теплое пальто, шарф, перчатки. И все равно мне до жути холодно.

Эндрю умеет сделать зиму жаркой. Я всегда считала, что парни в маленьких шапочках выглядят сексуально, но Эндрю в своей дизайнерской черной куртке, вязаной шапочке, темно-сером свитере, темных джинсах и ботинках «Док Мартенс» выглядит так, словно он и является подарком на мой день рождения. Я улыбаюсь, думая об этом. Взявшись за руки, мы вместе с небольшой группой экскурсантов спешим к зданию маяка. Всем хочется поскорее попасть внутрь, где тепло. Три девицы (такие же туристы, как мы) глазеют на Эндрю, разинув рты. Девицы постоянно на него заглядываются, пора бы мне привыкнуть. Я тайно злорадствую. А кто бы не злорадствовал на моем месте? Эндрю – настоящий секс-символ. Недаром одно время он работал в модельном бизнесе. Он не любит об этом говорить. Я часто поддразниваю его модельным прошлым. Мне нравится смотреть, как Эндрю морщится и дергается. Он стал реже бриться. Его подбородок украшает щетина, которая тоже смотрится очень сексуально.

По винтовой лестнице мы взбираемся на самый верх. Там оборудована небольшая смотровая площадка. Изучаем окрестности. Хоть какое-то занятие. Мы в машине устроили что-то вроде игры: ездим по городу, выбираем понравившееся место и идем смотреть. Но в холодные месяцы это не так интересно, как летом. Мы сплетаем руки и прижимаемся друг к другу. Иначе нельзя. Ветер так и свищет. На высоте он еще холоднее. Думаю, мои нос и щеки уже покраснели.

– С меня хватит! – почти хором произносим мы через пять минут.

Почти бегом возвращаемся к машине.

– Может, сходим в кино? – предлагает Эндрю. – Хорошо, помню… мы впали в спячку.

Мы долго сидим и решаем, чем заняться дальше.

– Давай просто покатаемся, – предлагаю я, устав ждать.

– А может, вообще поедем дальше?

– Если хочешь, – пожимаю плечами я.

И тут я замечаю щит со странной надписью: «Ловите „блох“ на нашем блошином рынке! У нас полным-полно старых и старинных вещей».

– Займемся шопингом, – предлагаю я.

– Шопингом? – кисло переспрашивает Эндрю.

Киваю в сторону щита:

– Я же не зову тебя в гипермаркет. На блошиных рынках иногда попадаются редкие вещицы.

Лицо Эндрю по-прежнему непроницаемо. Думаю, он сейчас прикидывает, что лучше: вылезать на холод и болтаться по блошиному рынку или сидеть в теплой машине, погрузившись в тупое безделье.

Впрочем, у него нет выбора. Сегодня – мой день. Эндрю подкатывает к стоянке. Мы вылезаем и идем к прилавкам и лоткам блошиного рынка. Чего тут только нет! Куча старых шляп, которые сейчас смотрятся довольно глупо. Старинный набор инструментов для дантистов (меня передергивает), сделанные вручную пледы и одеяла. Видеокассеты эпохи пленочных видеомагнитофонов. Эндрю равнодушно скользит глазами по прилавкам, пока не замечает деревянный ящик с виниловыми пластинками.

– Как давно я не держал в руках пластинку с записями «Лед Зеппелин», – говорит он, доставая ее из общего развала.

Конверт пластинки весь мятый и выцветший. Скорее всего, она лет тридцать провалялась на чердаке. Но Эндрю держит пластинку так, словно перед ним – раритет, хранившийся в сейфе и ничуть не потерявший первоначального вида.

– Ты никак собираешься ее купить?

– А почему бы нет? – вопросом отвечает он, не глядя на меня.

– Потому что это не диск, а пластинка!

– Но это не просто пластинка, – возражает Эндрю, мельком глянув на меня. – На ней записаны песни «Лед Зеппелин».

– И что из этого?

Он не отвечает.

– Эндрю, на чем ты собираешься ее слушать? – продолжаю я.

Он зачарованно разглядывает пластинку, потом говорит:

– Я бы и не стал ее слушать.

– В таком случае зачем ее покупать? – спрашиваю я и отвечаю за него, добавив к словам порцию сарказма: – Понимаю: страсть коллекционера. Можно прикрепить пластинку прямо к заднему сиденью. – Я усмехаюсь.

– Зачем же к заднему? Туда я бы пересадил тебя, а пластинку бы прикрепил к пассажирскому.

Такого ответа я не ждала.

Эндрю улыбается и возвращает пластинку в ящик.

– Я не собираюсь ее покупать, – говорит он, беря меня за руку.

Мы бредем дальше и через несколько минут оказываемся в павильончике, забитом винтажной одеждой. Я начинаю методично просматривать все, что красуется на вешалках. Эндрю идет по соседнему ряду. Там на прилавке выложены сотни DVD-дисков и «блю-реев». Он замирает, скрестив руки. Только глаза скользят по названиям. Павильончики разделяются сетчатыми деревянными планками. Я возвращаюсь к одежде и чувствую жгучую потребность хотя бы потрогать каждое платье. У меня тяга к старым платьям и тем, что сделаны «под старину». Я их никогда не примеряла, не говоря уже о том, чтобы купить. С восхищением смотрю на них и представляю, как бы выглядела в этих нарядах. Я вовсе не тряпичница, однако не могу отказать себе в удовольствии хотя бы поглазеть на них и потрогать руками.

Раздвигаю тонкие металлические вешалки, на которых висят платья. Мне хочется увидеть их во всем великолепии. Кстати, тут не только платья. Есть блузки с широкими рукавами и кожаными кружевами, корсеты, платья под Викторианскую эпоху с длинными рукавами и оборками и такая же обувь.

А это что?

У меня замирает сердце. Отодвинув очередную вешалку, я натыкаюсь на винтажное платье знаменитой фирмы «Гунне Сакс» цвета слоновой кости, с короткими трепещущими рукавами. Я сдергиваю вешалку со стойки, прикладываю платье к себе и смотрюсь в зеркало. Какое длинное! Почти до самого пола. Держа платье на уровне плеч, второй рукой я трогаю и мну его ткань. Потом резко поворачиваюсь и говорю сама себе:

– Я должна купить это платье.

– Что ж, симпатичное, – слышу я за спиной голос Эндрю.

Наверное, он видел и восторг в моих глазах, и то, как я, приложив платье, восхищалась собственной персоной. Мне становится неловко, но чуть-чуть. Заглядываю внутрь платья, чтобы посмотреть ярлычок. Мой размер! Я должна его купить, без вопросов и раздумий. Оно ждало меня!

С платьем в руках я поворачиваюсь к Эндрю:

– Тебе действительно нравится? – Я надеюсь, что он не станет припоминать мне недавнюю перепалку из-за пластинки.

– По-моему, стоит его купить, – говорит он, и на его щеках появляются знакомые ямочки. – Я уже представляю тебя в этом платье. Какая красота!

Густо краснею и упираюсь глазами в землю.

– Ты так думаешь? – спрашиваю я, не переставая улыбаться.

– Конечно. И потом, когда оно на тебе, мне легче добраться до всех приятных мест.

Вот он, мужской взгляд!

Я никак не реагирую на извращенный комментарий Эндрю, поскольку влюбилась в это платье. Потом вдруг вспоминаю, что даже не посмотрела на ценник. Я не впервые вижу платья от «Гунне Сакс» и знаю: цены у них вполне приемлемые. Однако продавцы попадаются разные. Некоторые считают, что могут облапошить покупателя, заломив втридорога. Я поворачиваю ценник. Двадцать долларов! Отлично.

Смотрю на Эндрю и чувствую себя стервой.

– Может, вернешься и возьмешь пластинку «Лед Зеппелин»? – робко предлагаю я.

– Я же не коллекционер. – Он качает головой и улыбается. – Зачем мне старая пластинка? Проигрыватели для них стоят бешеных денег. А платье ты можешь носить. – Он оглядывает меня с ног до головы. Я думаю, он опять скажет что-нибудь насчет «легкого доступа», когда он вдруг добавляет: – В этом платье ты можешь выйти замуж.

Его зеленые глаза растворяются в моих синих. Моя улыбка теплеет, и я говорю:

– Это идеальное свадебное платье.

– Значит, решено. Когда бы мы ни поженились, свадебное платье у тебя уже есть.

– Больше ничего и не надо. – Я подхватываю платье и выхожу из павильончика.

– Еще нужны кольца, – напоминает Эндрю, с любопытством поглядывая на меня.

– У меня есть кольцо. – Я показываю палец, где красуется его техасский подарок.

– Но это кольцо я подарил тебе в ознаменование помолвки.

– А потом оно станет обручальным.

– Тогда мне тоже нужно обзавестись кольцом. Или ты забыла про меня? Вообще-то, в церемонии бракосочетания участвуют двое.

Я усмехаюсь. На блошином рынке одна касса. Мы встаем в очередь.

– Ты прав. Тебе нужно подобрать кольцо. А мне вполне хватит этого. Потом, ты и так угрохал столько денег на кулон. Ты вовсе не обязан дарить мне такие дорогие подарки.

– Кажется, мы это уже обсудили, – говорит Эндрю и лезет в карман за бумажником. – Я же сказал тебе, сколько за него заплатил. Или ты мне не веришь?

«Может, мои предположения насчет имитации правильны?» – думаю я.

– Я тебе верю.

Он улыбается, и больше мы об этом не говорим.

Презренный врун – вот кто я. Кулон стоил более шестисот баксов, но об этом Кэмрин незачем знать. Она думает, что стоимость вещи всегда определяется количеством нулей на ценнике, но это не всегда так. Вообще-то, все женщины так думают. Сколько я видел девчонок, устраивавших скандал своим парням, поскольку те недостаточно на них потратились. Неужели они не понимают, что нам противно, когда они собираются с подружками и сравнивают, чей парень выложил больше денег? Это все равно как мы бы в мужском кругу занялись сравнением, у кого из наших подружек глубже влагалище. Мы такой бредятиной не занимаемся. Во всяком случае, я не знаю ни одного парня, который предлагал бы мне устроить такое сравнение.

Мне хотелось подарить Кэмрин что-то по-настоящему красивое и запоминающееся. Как-никак двадцать один год. Я же не виноват, что единственная понравившаяся мне вещь оказалась дорогой.

Тебе, детка, об этом знать ни к чему.

Думаю, она упадет в обморок, когда узнает, сколько денег я ухлопал на наши обручальные кольца. Я купил их, когда мы были в Чикаго. Конечно, мне до жути хотелось ей показать. Но я креплюсь, а коробочку прячу в потайном кармашке моего рюкзака.

Весь день ее рождения мы занимаемся тем же, чем всегда: вместе болтаемся по городу, стараясь не особо вылезать на холод. Когда возвращаемся в отель, я беру гитару и пою ей песню, которую сочинял целую неделю. Надеялся успеть ко дню ее рождения, поскольку песня – часть моего подарка. Я написал ее только для Кэмрин и назвал «Тюльпан на холме». Песня навеяна нашим первым днем, который мы провели вместе после моего выхода из больницы.

– Я считаю, тебе нужно себя беречь, – сказала мне тогда Кэмрин. – Пока никакой работы у Билли Фрэнка, никаких копаний в моторах. Никаких гонок и прыжков на эластичном тросе.

Я засмеялся и повернул голову, поскольку лежал на каменном столе для пикников и не видел Кэмрин. Она сидела рядом, на скамейке.

– Насколько я понял, беречь себя – это вообще ничего не делать? – спросил я, подпирая голову руками.

– Чем плохо отправиться в парк и спокойно отдыхать там целый день? – спросила Кэмрин, дотрагиваясь до моего лба.

– Ничего, – ответил я и поцеловал ее пальцы, когда те оказались вровень с моим ртом. – Мне так хорошо, когда мы вдвоем.

Кэмрин с нежностью посмотрела на меня. Потом на уголок парка, в котором мы расположились. Деревья покрыты листвой, трава сочного зеленого цвета. Похоже, мы действительно одни наслаждаемся этой красотой.

– Какие красивые тюльпаны, – сказала она, глядя на холмик по другую сторону от меня.

Я тоже посмотрел и увидел… тюльпан, росший на самой вершине холмика. Все остальные были ниже. Не знаю почему, но с тех пор, стоит мне увидеть тюльпаны, я думаю о Кэмрин.

Я никогда не забуду улыбку на ее лице, когда она слушала мою песню. Улыбка Кэмрин – теплая, светлая и нежная. Такая улыбка без всяких слов говорит: «Я люблю тебя больше всего на свете».

21 января – мой двадцать шестой день рождения

Мне снится интересный сон. Я совершаю затяжной прыжок с парашютом (по непонятным причинам вместе с актером Кристофером Ли). Небо пронзительно-синее… Да, такое вот небо. У Кристофера половина физиономии закрыта красными защитными очками. Он успевает жестом показать мне: «Молодец!», и воздушный поток уносит его в синюю даль. Неожиданно у меня останавливается сердце, и я шумно втягиваю в себя холодный воздух. Мои глаза резко открываются. Я просыпаюсь в реальном мире. Мое тело так быстро вскакивает с кровати, что руки не поспевают за ним и тащатся следом, задев бра.

– Черт побери! – ору я.

Мне хватает секунды, чтобы разобраться в случившемся. Возле кровати стоит Кэмрин с ведерком льда, а я лихорадочно пытаюсь отпихнуть от себя мокрые, холодные простыни. Мне по-прежнему не продохнуть.

– С днем рождения, малыш! – Кэмрин громко хохочет. – Вставай!

Что же, после «торжественного пробуждения», какое я устроил ей полтора месяца назад, я вполне достоин такого подарка. Однако на меня это подействовало гораздо сильнее, чем тогда на нее. Расплата за содеянное всегда оказывается тяжелее.

Не в силах скрыть улыбку, я просто принимаю случившееся и медленно вытаскиваю голую задницу из кровати. Но мой взгляд уже сказал Кэмрин достаточно. Она начинает отступать к двери. Наш номер имеет только один выход. Кэмрин оценивает ситуацию. Я наблюдаю за ее реакцией.

– Я виновата! – говорит она, испуганно улыбаясь. Одна ее рука согнута за спиной, чтобы вовремя рвануть дверную ручку.

– Конечно, детка, ты виновата. И еще как.

Очень медленно направляюсь к ней. Мои полузакрытые глаза следят за каждым ее движением, словно я хищник, решивший поиграть со своей добычей.

– Эндрю! – хихикает она. – Остановись!

До двери остается каких-нибудь два фута. Я не выказываю поспешности. Пусть думает, что сумеет улизнуть. Моя улыбка становится шире. Должно быть, сейчас я похож на сумасшедшего с садистскими наклонностями.

И вдруг Кэмрин вскрикивает. Ее нервы не выдерживают этой игры в кошки-мышки. Она подбегает и настежь распахивает дверь.

– Неееет! Пожалуйста!

Ее вопль сопровождается диким смехом. Выскочив в коридор, Кэмрин вначале налетает на стену, потом несется прочь.

Я выбегаю следом. Все веселье с нее как ветром сдуло. Она даже останавливается, пораженная тем, что я погнался за нею, будучи совершенно голым.

– Боже мой! – кричит она и со всех ног бежит дальше по ярко освещенному коридору. – Эндрю, нет!

Я бегу за ней. Понимаю, насколько дурацкий у меня сейчас вид, но бегу. Эта девочка плохо меня знает, если подумала, что я не решусь бежать за ней голый. Плевать мне на голые ягодицы. Она еще не раз пожалеет о своей затее. Это ведерко со льдом долго будет ей аукаться.

Мы пробегаем мимо номера 321, откуда выходит пожилая пара. Оторопевший муж заталкивает свою жену обратно. Когда по коридорам бегают голые безумцы, это небезопасно. Особенно для женщин.

– Что у них за нравы… – слышу я за спиной.

Добежав до конца длинного коридора, Кэмрин останавливается и поворачивается ко мне, выгнув спину и выставив руки наподобие щита. Она смеется до слез, и они градом катятся по ее щекам.

– Я сдаюсь! Сдаюсь! Как тебя угораздило выбежать голым?

Ей не подавить смеха. Я тоже смеюсь, услышав, как она фыркает.

– Что ж, сама напросилась.

С этими словами я перекидываю ее через плечо и пускаюсь в обратный путь.

Кэмрин даже не пытается сопротивляться. Она не кричит, не дрыгает ногами. Только смеется. Очень надеюсь, что она не обмочится от смеха прямо на моем плече.

Несу ее по коридору в нашу комнату. Возле номера 321 стоит все та же пожилая супружеская пара. Вид у обоих растерянный, ошеломленный и даже испуганный.

– Извините, что вам невольно пришлось это увидеть, – говорю я. – Желаю успешного дня.

Свои слова я сопровождаю кивком. Старики лишь смотрят, потом мужчина начинает укоризненно качать головой.

Я ногой захлопываю за нами дверь и швыряю Кэмрин на кровать, полную кусочков подтаявшего льда. Она и сейчас хохочет.

Я встаю между ее ног и одним рывком стаскиваю с нее шорты и трусики. Молча. Через пару секунд у меня уже полная эрекция. Игривое настроение мгновенно покидает Кэмрин. Она закусывает губу и смотрит на меня своими соблазнительно-синими глазами. Такой ее взгляд всегда чрезвычайно заводит меня.

Без всякого предупреждения вхожу в нее.

– Ты действительно сожалеешь? – шепчу я, медленно двигая членом.

Моя грудь прижата к ее груди. Наши татуировки соприкасаются, и Орфей с Эвридикой вновь становятся одним целым.

– Да, – запинаясь, отвечает она.

Я вхожу в нее еще глубже, приподнимая ее бедро.

У Кэмрин тяжелеют веки. Она запрокидывает голову.

Припадаю к ее губам, и стоны Кэмрин отдаются у меня в горле. Я начинаю трахать ее со всей силой.

Во мне просыпается и нарастает что-то темное и хищное. Я хватаю Кэмрин за бедра так, что мои пальцы вонзаются в ее кожу, и подтягиваю к себе, не оставляя ей ни малейшего шанса на сопротивление. Затем переворачиваю ее и заставляю встать на колени. Рукой я поочередно сжимаю ей ягодицы, после чего шлепаю по ним со всей силой. Кэмрин вздрагивает и стонет. Затем я прижимаю ее щекой к матрасу. Тело Кэмрин пышет жаром. Там, где были мои руки, остались красные пятна.

Она снова стонет. Я еще крепче сжимаю ей запястья. Другая рука тянется к ее рту. Я всовываю туда два пальца и зацепляю ее щеку. Снова вхожу в нее, теперь уже сзади.

Кэмрин негромко вскрикивает и начинает двигать бедрами. Я не останавливаюсь. Я знаю: она и не хочет, чтобы я останавливался.

Я быстро кончаю. Бешено колотящееся сердце постепенно успокаивается. Я ложусь рядом с Кэмрин. Ее вспотевшая голова покоится у меня на локте. Кэмрин целует мою грудь, потом ведет двумя пальцами по моей руке и замирает возле рта. Целую ее пальцы.

– Я так рада, что ты снова прежний, – тихо и нежно говорит Кэмрин.

– Что значит снова? – спрашиваю я. – Я всегда был таким.

– Нет, не всегда.

– И когда же, по-твоему, не был? – Я несколько сбит с толку, но наслаждаюсь очаровательным лукавством, с каким она все это говорит.

– После того, как мы потеряли Лили, – отвечает Кэмрин, и улыбка на моем лице сразу тускнеет. – Не подумай, я тебя не виню, но после Лили ты обращался со мной, как с фарфоровой куклой, боясь одним неловким движением сломать меня.

Сильнее сгибаю локоть, и теперь ее щека оказывается на моей груди.

– Я не хотел усугублять твою боль, – говорю я, водя пальцем по ее руке. – Иногда я и сейчас так отношусь к тебе.

– Пора бы прекратить, – шепчет Кэмрин и снова целует меня в грудь. – Не надо сдерживаться. Эндрю, я всегда хотела, чтобы со мной ты вел себя естественно. Был самим собой.

Улыбаюсь и стискиваю ей руку:

– Значит, ты позволяешь мне терзать тебя всякий раз, когда мне этого захочется?

– Да. С радостью, – отвечает она.

Я целую ее и укладываю на себя.

– С днем рождения, – говорит Кэмрин, просовывая язык ко мне в рот.

Слава богу, что зимой можно укрыться в таком месте, как Флорида. После столь необычного утра (которое, кстати, мне очень понравилось) мы отмечаем мой день рождения работой – репетируем нашу новую песню. Если честно, песня не совсем наша. Кое-что мы заимствовали из популярнейшего хита Стиви Никс «Edge of Seventeen». Кэмрин не очень нравятся слова, точнее, их рифма. Она полна решимости поработать над текстом. Пусть. Это ее песня, которую она собирается исполнять самостоятельно. Большой творческий рывок, поскольку до сих пор мы всегда пели вместе.

Я восхищаюсь ею.

Временами она выглядит очень подавленной, однако я вижу: с каждым днем она все больше восстанавливается. У нее становится легче на душе, ярче блестят глаза, а когда она улыбается, я почему-то сразу вспоминаю нашу первую встречу.

– У тебя обязательно получится, – говорю я. Я сижу на подоконнике, прижимая к груди электрогитару. – Только не надо доводить текст до умопомрачительного совершенства. Остановись на приемлемом варианте.

– Я знаю все слова, но меня почему-то не устраивает концовка. – Кэмрин вздыхает и садится на стул возле круглого столика. – На последних фразах я спотыкаюсь. Почему?

– Я уже ответил тебе. Надо выбрать приемлемый вариант и считать его лучшим. А ты, начав петь, уже думаешь о неудачной концовке. Неудивительно, что ты спотыкаешься на последних фразах. В данном случае надо не думать, а просто петь. Попробуй снова.

Она набирает в грудь побольше воздуха и встает.

Мы репетируем еще час, после чего отправляемся в ближайший «Стейк-хаус».

– У тебя обязательно получится, – снова говорю я. – Только не надо волноваться.

В этот момент официантка приносит наши стейки.

– Знаю. Просто это меня достает.

Кэмрин принимается за еду.

– Я ведь тоже не сразу освоил песню «Laugh, I Nearly Died», – говорю я, запихивая в рот приличный кусок стейка. Жевать его долго, и потому я продолжаю разговор с полным ртом. – Следующей песней, которую я разучу, будет «Ain’t No Sunshine» Билла Уизерса. Мне всегда хотелось ее исполнить. Она напоминает мне время, когда я отошел от «Роллинг стоунз».

– Ууу! – смеется удивленная Кэмрин и наставляет на меня вилку. – Отличный выбор!

– Неужели ты знаешь эту песню?

Теперь моя очередь удивляться. Помнится, когда мы встретились, Кэмрин вовсе не была поклонницей классического рока и блюза.

– Я люблю эту песню. – Кэмрин кивает и набивает рот картофельным пюре. – Она была в плей-листе у моего отца. Он часто слушал ее в машине, когда ездил по делам. Этот Уизерс – певец что надо.

Я смеюсь.

– Что тут смешного? – не понимает Кэмрин.

– Ты сейчас говорила, как провинциальная девчонка. – Отпиваю пива, качаю головой и снова смеюсь.

– Что-о? Хочешь сказать, как деревенская дура? – Она смотрит на меня во все глаза, но, судя по улыбке, мои слова ее не обидели.

– Я такого не говорил. Твои рассуждения напоминают слова какой-нибудь романтической провинциалки. «Этот Уизерс – певец что надо». – Я передразниваю ее жесты.

Кэмрин смеется вместе со мной, хотя мои слова заставили ее покраснеть.

– Знаешь, я целиком согласна с тобой, – говорит она, прикладываясь к пиву. – Естественно, в выборе песни, а не насчет романтической провинциалки. – Она грохает кружку на стол и щурится, ожидая ответа.

– Разумеется, – подтверждаю я и отправляю в рот последний кусок стейка.

Помнится, еще в больнице я обещал Кэмрин: когда выйду, мы с ней обязательно отправимся есть стейк. Так через несколько дней и случилось. С тех пор, где бы мы ни ели стейк, Кэмрин всегда одолевает лишь половину порции. Вторую половину отдает мне, говоря, что для нее слишком много. Уж не знаю, так ли это на самом деле, или она нашла способ меня подкармливать.

Я тянусь за ее тарелкой. Кэмрин достает мобильник и начинает набирать текст эсэмэски.

– Что, опять Натали допытывается, когда ты вернешься домой?

– Да. Надоело отвечать на один и тот же вопрос. – Она поспешно убирает мобильник в сумочку.

Врунья из Кэмрин никудышная. Даже если ей было бы нужно соврать ради спасения собственной жизни, она бы провалилась. Вот и сейчас, по тому, как она пристально разглядывает интерьер в стиле бревенчатой хижины, я понимаю: она соврала. Я ковыряю в зубах зубочисткой и поглядываю на нее:

– Можем уходить?

Она вяло улыбается, явно что-то скрывая. В сумочке вспыхивает экран мобильника. Ей пришло ответное сообщение. Кэмрин торопливо читает эсэмэску, почему-то улыбается во весь рот. Да, она готова уходить. Подозрительная поспешность. И улыбка какая-то странная.

– Подожди немного. Я еще не расплатился. – Подзываю официантку. Кэмрин нехотя усаживается. – С чего это ты так заторопилась? – допытываюсь я, пока официантка приносит счет.

Вытаскиваю из бумажника кредитную карточку и подаю официантке.

– Тебе показалось, – снова врет Кэмрин.

– Наверное, – улыбаюсь я.

Закладываю руки за голову и устраиваюсь поудобнее. Она что-то задумала. Мне торопиться некуда. Чем спокойнее я сижу, тем сильнее нервничает Кэмрин.

Возвращается официантка, подает мне карточку и чек. Я быстро пишу на чеке сумму чаевых, медленно встаю, надеваю пальто, потягиваюсь и зеваю:

– Детка, куда ты торопишься?

Чувствую: Кэмрин не может больше ждать ни секунды. Я беру ее за руку, и мы уходим из ресторана.

Возвращаемся в отель, но Кэмрин не спешит в номер, а останавливается в вестибюле:

– Ты иди, а я немного задержусь.

Теперь я не сомневаюсь: она что-то задумала. Но сегодня – мой день рождения, и я включаюсь в ее игру. Чмокнув Кэмрин в щечку, захожу в лифт. Однако потом, сидя в номере, начинаю волноваться.

К счастью, мои волнения длятся недолго. Дверь открывается. Входит Кэмрин… с новой гитарой в руках.

– Вау! – вскрикиваю я и поднимаюсь со стула.

Кэмрин улыбается нежно и бесхитростно. Даже немного робко, словно боится, что мне не понравится ее подарок.

Я подхожу к ней.

– С днем рождения тебя, Эндрю, – говорит она, протягивая мне гитару.

Одной рукой берусь за гриф, другой удерживаю деку. Замечательная гитара! Я награждаю Кэмрин широчайшей улыбкой. Она выбрала элегантную модель. У моей девочки есть вкус. Переворачиваю инструмент, и на задней стороне грифа замечаю серебристые буквы гравировки.

Где-то на федеральном шоссе № 75. Май

Уже полгода, как мы живем на колесах. К марту мы настолько привыкли к жизни в гостиничных номерах, что это стало нашей второй натурой. Каждую неделю – новый номер в новом городе, новый пляж и вообще все новое. Но каким бы новым оно ни казалось, нас не оставляет ощущение, будто мы поднимаемся на крыльцо дома, где прожили несколько лет. Я и не предполагала, что привыкну называть гостиничный номер жилищем и с такой легкостью приспособлюсь к жизни на дороге. Мы оба достаточно легко приспособились. Не скажу, чтобы все складывалось гладко. Трудности тоже встречаются, но жизнь на колесах дарит нам ощущения, которые я бы не променяла ни на что.

Возможно, на меня подействовали зимние холода, однако я часто ловила себя на мечтах о доме, где мы с Эндрю живем спокойной, размеренной жизнью.

Нет, это точно зима виновата.

Два часа ночи. Мы застряли на пустынном шоссе в юго-западной части Флориды. По крыше машины хлещет жуткий ливень. Никогда бы не подумала, что в небесах может скопиться такое умопомрачительное количество воды. Час назад мы вызвали эвакуатор, а его до сих пор нет.

– У нас есть хоть какой-то зонтик? – спрашиваю я, стараясь перекрыть шум дождя. – Я бы подержала его над тобой, а ты бы сам починил машину.

– Кэмрин, посмотри, что за окном! – отвечает Эндрю, которому тоже приходится говорить громче обычного. – Да у тебя бы сразу вырвало зонт. Добавь к этому кромешную тьму. Тут никакой фонарь не поможет. И потом, я даже не представляю, отчего заглох мотор.

Я вытягиваюсь на пассажирском сиденье, уперев ноги в приборную доску и подтянув колени к подбородку.

– Тут хотя бы не холодно.

– Подумаешь, всего одну ночь провести в машине, – говорит Эндрю. – Нам уже приходилось так ночевать. Возможно, эвакуатор не рискует выезжать в грозу. Где-то на рассвете появится. А не приедет, я сам займусь починкой. При свете и без дождя я быстро пойму, в чем дело.

Сидим и слушаем, как дождь лупит по крыше «шевеля». Молнии выхватывают из тьмы куски неба, и через несколько секунд все вокруг сотрясается от удара грома. Мы очень устали и хотим спать. Надеясь хотя бы подремать, мы перебираемся на заднее сиденье и укладываемся вдвоем. Ворочаемся, пытаясь найти позу, удобную для обоих. Нет, на заднем сиденье и одному-то спать плохо. Эндрю возвращается за руль и устраивается там.

– Где ты себя видишь лет так через десять? – вдруг спрашивает он.

– Сама не знаю, – отвечаю я, вперившись в потолок. – Зато знаю, что хочу быть рядом с тобой и заниматься общим делом.

– И я тоже, – говорит Эндрю. Теперь он смотрит в потолок.

– А у тебя есть определенные мысли на этот счет?

Левая рука у меня под головой затекла, и я меняю ее на правую.

– Да, – говорит Эндрю. – Я хочу обосноваться в теплом и тихом месте. Иногда я вижу тебя на пляже. Босую. Ветер играет твоими волосами. Я сижу рядом, под деревом, и что-то наигрываю на гитаре.

– На той, что я тебе подарила?

– Конечно.

Я улыбаюсь, мысленно представляю эту картину и жду продолжения.

– А ты держишь ее руку.

– Чью руку?

Эндрю замолкает, потом говорит:

– Нашей дочурки.

Чувствуется, он в мыслях еще дальше, чем я.

Мне тяжело глотать, словно в горле застрял комок.

– Замечательная картина. Мне понравилось. Значит, ты хочешь осесть где-нибудь?

– В перспективе – да, – отвечает он. – Но только когда почувствую, что созрел для оседлой жизни. Ни днем раньше.

Сильный порыв ветра ударяет по машине. Через мгновение в громовых раскатах тонут все звуки.

– Эндрю, – окликаю его я.

– Да?

– Еще один пункт в нашем списке обещаний. Третий. Если в старости нам будет трудно спать в одной постели, обещай, что мы никогда не будем спать в разных комнатах.

– Обещаю, – говорит он, и я чувствую его улыбку.

– Спокойной ночи, – желаю ему я.

– Спокойной ночи.

Вскоре я засыпаю, и мне, как по заказу, снится теплый пляж. И Эндрю, смотрящий на меня. А я иду, зажав в своей руке детскую ручонку.

Эвакуатор так и не приехал. Наутро мы просыпаемся с больными спинами, хотя каждый спал отдельно.

– Если я встречу этого придурка, все кишки из него вытрясу, – рычит Эндрю, ковыряясь в моторе.

Вооружившись ключом, он что-то откручивает… Я умею только водить и не собираюсь делать вид, будто разбираюсь в устройстве автомобиля. Эндрю чинит машину. Это все, что я могу сказать. Нет, не все. У него довольно мрачное настроение. Я топчусь рядом, выполняя мелкие поручения. Я не разыгрываю из себя тупую блондинку и не спрашиваю, зачем нужна «вот эта штучка» или «вон та дрючка». По правде говоря, мне все равно, зачем они нужны. А мои вопросы могут лишь сильнее его разозлить.

Солнце давно встало и нещадно жарит. Мне кажется, я умерла и сейчас нахожусь на небесах!

Шлепаю по лужам, оставшимся после ночного ливня. Мои сандалии успели промокнуть. Может, это погода на меня так действует, но я поднимаю руки и кружусь, кружусь посередине пустого шоссе.

– Ты же вроде помогать мне собиралась! – ворчит Эндрю.

Я подбегаю к нему и игриво щиплю за бока. У меня отличное настроение, и я ничего не могу с этим поделать. Но я никак не предвидела, что от моих щипков Эндрю вскинет голову и ударится о внутреннюю стенку капота. Вздрагиваю и закрываю рот, чтобы не вскрикнуть.

– Ой! Прости, малыш! Я не думала, что так получится.

Протягиваю к нему руку. Зеленые глаза Эндрю сверкают злым огнем. Потом он их закрывает и глубоко дышит.

Массирую ему место ушиба, потом целую в нос. Я и сейчас улыбаюсь, но смеяться не рискую. Сейчас я разыгрываю смущенного щенка и смотрю на него честными щенячьими глазами.

– Ладно, прощаю, – бурчит Эндрю и тычет пальцем в какую-то штуковину. – Подержи здесь.

Подхожу с другой стороны, просовываю руку. Эндрю направляет мои пальцы.

– Теперь держи и не отпускай.

– Сколько держать?

– Пока я не скажу. – Я замечаю его усмешку. – На всякий случай: эта штука называется масляный поддон. Если ты ее отпустишь, она упадет, и тогда мы проторчим здесь еще день.

– Эндрю, поторапливайся! – Я стою скрючившись, и у меня уже начинает болеть шея.

Эндрю идет к багажнику и достает бутылку минералки. Медленно отворачивает крышку. Делает глоток. Осматривает окрестные поля. Делает еще глоток.

– Эндрю, ты решил поиздеваться надо мной?

Он молча улыбается и снова припадает к воде.

Говорили тебе: не заигрывай с мужчиной, когда он чинит машину и у него что-то не получается…

– Не вздумай убрать руки. Я не шучу.

– А вот я сомневаюсь, – говорю я и уже почти убираю руку, но что-то меня останавливает. – По-моему, ты просто решил отомстить мне за щипки.

– Не угадала, детка. С масляным поддоном шутки плохи. Если он перевернется, то не только зальет двигатель. Он и тебя забрызгает маслом. Отмывается с большим трудом.

– У меня спина болит, – хнычу я. – Без шуток.

Эндрю не торопится, и только когда я уже готова на все плюнуть и убрать руку, он подходит сзади, обхватывает мою талию и оттаскивает меня от капота. Другой рукой он проводит по моей щеке, и там остается черная пахучая полоса.

– Эндрю, ты зачем мне щеку измазал? – воплю я. – А если теперь это не отмоется?

Я злюсь на него, но в глубине души мне все равно смешно.

– Со временем отмоется, – обещает он, снова склоняясь под капотом. – Теперь залезай в машину и, когда я скажу, поверни ключ зажигания.

Я рычу на него, но послушно залезаю в машину и поворачиваю ключ. «Шевель» оживает, и вскоре мы уже мчимся по направлению к Сент-Питерсбергу, до которого час пути.

Сегодня настоящий летний день, и нам не терпится им насладиться. Сняв номер в отеле и приняв столь необходимый душ, мы отправляемся в ближайший универмаг, где покупаем Эндрю плавки, а мне – купальник-бикини. Мы рассчитываем поплавать в океане.

Эндрю настаивает, чтобы я купила крошечное черное бикини, усеянный серебристыми звездочками. Штучка смотрится красиво, но каждые пять секунд одергивать полосочку между ягодицами… Нет уж, увольте. Я выбираю красный бикини, внушающий мне больше доверия. Во всяком случае, полоска там шире.

– Наверное, ты правильно сделала, что купила этот, – говорит Эндрю, когда мы выходим из магазина и садимся в машину.

– Почему? – спрашиваю я и сбрасываю надоевшие сандалии.

– Потому что для меня дело могло кончиться мордобоем, – отвечает он.

Эндрю дает задний ход. Мы выезжаем со стоянки.

– Ты готов бить морды только за то, что кто-то на меня смотрит? – спрашиваю я, не зная, шутит он или говорит всерьез.

– Не когда смотрит, а когда пялится. Я тогда просто зверею.

– Ты становишься таким? – спрашиваю я, изобразив на физиономии жуткую гримасу.

– Не совсем, но похоже.

Мы выворачиваем на улицу и вливаемся в поток машин, по номерам которых можно изучать географию Соединенных Штатов.

– Ты даже не представляешь, что чувствует парень, когда рядом с ним красивая девчонка. Вечный адреналин для мужского эго.

– Так, значит, я для тебя нечто вроде военного трофея? – Я скрещиваю руки и морщу нос.

– Да, детка. Поэтому я так берегу тебя. Я думал, ты давно это поняла.

– В таком случае я не раскрою особого секрета, если скажу, что ты у меня – для аналогичных целей.

– Серьезно? – удивляется Эндрю.

– Да, – отвечаю я, откидываясь на спинку сиденья. – Я таскаю тебя повсюду, чтобы разные сучки дохли от зависти. Но это днем. Ночью я мечтаю о любви всей моей жизни.

– И кто же эта любовь?

Кривлю губы, оглядываюсь по сторонам, затем снова поворачиваюсь к нему и игриво говорю:

– Я не стану называть тебе его имя, а то чего доброго ты полезешь выяснять отношения и вернешься с исполосованной задницей. Могу лишь сказать, что у него светло-каштановые волосы, потрясающие зеленые глаза и несколько татуировок на теле. Да, он к тому же музыкант.

– В самом деле? Я только не понимаю: если он такой крутой парень, зачем тебе я в качестве трофея? – (Я пожимаю плечами, не успевая ничего придумать.) – Не молчи, рассказывай, – подзуживает меня Эндрю. – Вряд ли мы с ним встретимся за дружеской беседой.

– Прошу прощения, но я не стану о нем говорить за его спиной.

– Что ж, честная позиция, – с улыбкой говорит Эндрю. – Знаешь что?

– Что?

Эндрю лукаво улыбается, и мне это совсем не нравится.

– Я помню, как в наше первое путешествие мы с тобой так и не выкроили время для некоторых занятий.

Вот тебе и на…

– Даже не представляю, о чем ты говоришь, – нагло вру я.

Он снимает правую руку с руля и опускает к ноге. Взгляд становится все более вызывающим. Я начинаю нервничать и не пытаюсь это скрыть.

– Ты обещала, но так и не выставила голую задницу в окно. А потом я хочу собственными глазами увидеть, как ты закусываешь насекомыми. Ты что предпочитаешь? Кузнечиков? Сверчков? Земляных червей? Пауков-сенокосцев? Правда, я сомневаюсь, водятся ли во Флориде сенокосцы…

У меня вся кожа покрывается пупырышками.

– Прекрати, Эндрю, – говорю я, качая головой. Упираюсь ногой в дверцу и тереблю косу, пытаясь скрыть свое беспокойство. – Я этим не занимаюсь. И потом, то путешествие было моим первым. Мало ли какие глупости я говорила. Тебе тогда и надо было ловить меня на слове. Такие обещания быстро утрачивают силу.

Он по-прежнему улыбается. Нагло и выжидающе. Эндрю умеет и так.

– Нет, – наотрез отказываюсь я. Он молчит. – Нет, – повторяю я, и он громко хохочет.

– Ладно, – говорит Эндрю, снова берясь правой рукой за руль. – Но попробовать стоило. Надеюсь, ты не сердишься на меня за эту маленькую проверку.

– Надеюсь, что не сержусь.

Иногда вранье бывает вполне допустимым. И «обещание», которое я только что дала, – пример такого допустимого вранья. Я бы и по прошествии года продолжала искать Эндрю. Честно говоря, я бы и года ждать не стала. В нашем соглашении есть важные моменты, но как-то не хочется думать, что они из просто слов могут стать реальностью. Для себя я решила: если такое случится, буду действовать по обстоятельствам.

И потом, у меня есть стойкое ощущение, что и Эндрю мне соврал. Стал бы он ждать целый год, если бы я вдруг исчезла!

Думаю, на эту тусовку нас позвали с подачи черноволосой Брей. Днем мы с ней столкнулись в пляжном туалете. Я зашла в кабинку первой, она – после меня. Мы и не разговаривали, просто улыбнулись друг другу. Скорее всего, потом она предложила своим друзьям пригласить нас.

Я предвкушаю, что сегодня мы классно оттянемся. Мы с Эндрю привыкли проводить время только вдвоем, и для разнообразия нам не помешает потусить в тесной компании. Он даже не возражал, а потому я решила, что и у него возникли схожие мысли.

Чувствую, ехать в это «укромное» местечко не полчаса, а целый час.

Джип сворачивает на проселочную дорогу, где мощеные участки чередуются с грунтовыми. Чем дальше мы едем, тем больше ухабов. Джип подбрасывает, и свет его фар пляшет вместе с машиной. Я замечаю, что дорога обсажена деревьями. Она выводит нас на просторную поляну. Там песок и камни. Эндрю съезжает с дороги и глушит мотор.

– А место и впрямь пустынное, – говорю я, вылезая из машины.

Эндрю хлопает дверцей, встает рядом со мной и разглядывает безлюдный пляж. Берет меня за руку.

– Мы еще можем дать деру, – поддразнивает он меня. – Стоит нам отойти от машины, и кто знает, может, мы в последний раз видим друг друга.

Он стискивает мне руку и еще крепче прижимает к себе.

– Ничего, – в том же ключе отвечаю я. – Прорвемся.

Тем временем все наши новые знакомые вылезают из джипа. Тейт открывает багажник и выставляет на песок громадный переносной холодильник.

– Пивом запаслись по самое не хочу, – объявляет он, поднимая крышку.

Достав бутылку «Короны», Тейт бросает ее Эндрю. Не сказала бы, что Эндрю особо любит этот сорт, но отказываться невежливо.

Брей и ее жених (напрочь забыла его имя) останавливаются неподалеку от меня. Тейт берет вторую бутылку, откупоривает и подает мне. Я принимаю и говорю спасибо.

У Эндрю на кольце для ключей болтается открывашка, и он снимает пробку сам.

– Если у вас есть одеяла или матрасы, советую их достать, – продолжает Тейт.

Его подружка, проходя мимо в откровенном белом бикини, награждает нас улыбкой.

– У меня в тачке крутое стерео, – сообщает Тейт. – Так что музыкой мы обеспечены.

Эндрю открывает багажник и достает одеяло. Это на нем мы пытались ночевать под открытым небом в июле прошлого года. Сейчас оно чистенькое, моими стараниями, и от него не воняет машинным маслом и прочими автомобильными запахами.

– А где мои шорты? – спрашиваю я, роясь на заднем сиденье.

– Да вот же они, – отвечает снаружи Эндрю.

Он бросает мне шорты, и я их ловлю.

– Меня что-то не тянет плавать в темноте. Неизвестно, какое тут дно, – говорю я, натягивая шорты поверх красного купальника.

– Рада, что не у меня одной возникло такое ощущение, – говорит Брей, слышавшая наш разговор.

– А вы тут уже бывали с ними? – Я улыбаюсь ей через крышу нашего «шевеля».

Тейт с остальными направляется к пляжу, неся холодильник, сумки и что-то еще. Дверцы джипа распахнуты настежь, и оттуда гремит рок-музыка.

– Вчера ездили. Но Элиас напился раньше времени, и его начало всерьез выворачивать. Пришлось везти его в отель.

Надо запомнить: ее жениха зовут Элиас. Он мотает головой и саркастически улыбается невесте. «Спасибо, что сообщаешь об этом всем и каждому», – написано у него на лице.

Мы с Эндрю беремся за руки и вслед за парой из Индианы идем на берег. Тейт и его компания нашли место вблизи воды. Едва мы подходим, Тейт чиркает спичкой и бросает ее в кучу хвороста. Ветви, смоченные горючей жидкостью, мгновенно вспыхивают. Вверх вздымается огненный столб, озаряя пляж колеблющимся оранжевым светом. Мы расстилаем одеяло в нескольких футах от костра. Я сажусь. Брей и Элиас устраиваются на двух больших пляжных полотенцах. Тейт, его брат и три девицы располагаются на громадной подстилке. Я делаю ямку в песке и ставлю туда бутылку, чтобы не опрокидывалась.

Тейт чем-то напоминает мне светловолосых, бронзовых от загара калифорнийских серферов. Как и все присутствующие здесь парни, включая Эндрю, он сидит, выставив колени и уперев в них руки. Разглядывая наших новых знакомых, я краешком глаза замечаю кое-что, заставляющее меня насторожиться. Блондинка, сидящая рядом с братом Тейта (сомневаюсь, что это его подружка; они не ведут себя как пара), голодными глазами пожирает моего Эндрю. Невинным любопытством здесь и не пахнет. Стоит мне отойти в кусты по нужде, она тут же попытается его соблазнить.

Заметив, что я за ней наблюдаю, блондинка поворачивается и заговаривает с другой девушкой.

У меня нет оснований беспокоиться за Эндрю, но если бы она, зная о том, кто я, попыталась его захомутать, я бы без раздумий надрала ей задницу.

Любопытно, заметил ли Эндрю, что им интересуются?

Надеюсь, Кэмрин не перехватила голодных взглядов этой белобрысой цыпочки. С такой достаточно провести пять секунд наедине, и она сама полезет тебе в штаны. Разумеется, я не собираюсь ей потакать, но все это вносит в тусовку у костра привкус интриги.

Готов спорить на что угодно: она уже спала с Тейтом и его братом. Насчет Элиаса сомневаюсь. Мне показалось, он хранит верность своей девчонке. А если бы поддался, блондинка уложила бы и его.

Черт! Эта девка опять на меня пялится.

Поворачиваюсь к Кэмрин и вижу на ее лице многозначительную улыбку. Конечно же, она заметила интерес блондинки ко мне.

Я усаживаю Кэмрин между ног и шепчу:

– Не волнуйся, детка.

Целую ее в шею. Пусть блондинка видит и делает выводы.

– А я и не волнуюсь, – говорит Кэмрин, ложась мне на грудь.

Может, она и не волнуется, но я ловлю исходящие от нее волны настороженности. Похоже, она уже вообразила эту блондинистую шлюху восседающей на мне… Хватит дурацких мыслей. Начинаю жалеть, что согласился сюда поехать. Увы, слишком поздно. Отказываться надо было там, на пляже.

– Какие у вас прикольные татуировки, – вдруг говорит Тейт.

Теперь все глазеют на наши с Кэмрин татуировки. Кэмрин приподнимается, чтобы было лучше видно.

– Да уж, – произносит ошеломленная Брей и подползает ближе к нам. – Я таких ни разу не видела.

Блондинка, только что пялившаяся на меня, с ухмылкой смотрит на Кэмрин. Кэмрин этого не видит; она показывает Брей своего Орфея.

Я решаюсь воспользоваться ситуацией:

– Детка, повернись и покажи всем, что у наших картинок – общий смысл.

Я приподнимаю Кэмрин, затем ложусь на песок и укладываю ее поверх себя.

Все с любопытством смотрят. У блондинки кривятся губы. Я прижимаюсь к Кэмрин, показывая всем единство Орфея и Эвридики. На моей Эвридике – прозрачные одеяния, развеваемые ветром. Она протягивает руки к Орфею, изображенному на боку Кэмрин. Брей смотрит, как зачарованный ребенок. Ее темные глаза полны искреннего восторга. Затем она переводит взгляд на Элиаса, и тому становится не по себе. Наверное, опасается, что невеста завтра потащит его в ближайший тату-салон.

– Какая красота! – восклицает Брей. – Восхитительно. А кто они такие?

– Орфей и Эвридика, – отвечаю я. – Есть такой древнегреческий миф.

– Трагическая история о настоящей любви, – добавляет Кэмрин.

Я крепче ее обнимаю.

– У вас, по-моему, трагедией и не пахнет, – заявляет Тейт.

Обнимаю Кэмрин еще крепче. У нас схожие мысли, о которых незачем знать чужим людям. Я целую ее в макушку.

– Удивительно красиво. – Брей сидит, подтянув колени к подбородку. – Представляю, сколько пришлось вам вытерпеть. Когда делают татуировку, бывает очень больно. А тут такие крупные рисунки.

– Да, больно было, и очень, – соглашается Кэмрин. – Но наши картинки стоили каждого часа боли.

Проходит время. Мы с Кэмрин успели выпить по три бутылки «Короны». На меня это не подействовало, а вот Кэмрин стала разговорчивее обычного.

– Знаю! – говорит она, обращаясь к черноволосой Брей. – Я слушала их на концерте. Мы туда ходили с моей лучшей подругой Нэт. Мы были в отпаде! Не многие группы живьем звучат так же, как на диске.

– Это правда, – соглашается Брей, допивая пиво. – Ты ведь из Северной Каролины?

Кэмрин приподнимается с моей груди и садится в позу лотоса.

– Когда-то жила там. Но сейчас мы с Эндрю там не живем.

– А где? – спрашивает Тейт, глубоко затягиваясь сигаретой. – В Техасе?

Все поворачиваются в мою сторону.

– Нет, мы… путешествуем, – говорю я.

– Путешествуете? – переспрашивает Брей. – У вас есть трейлер?

– Нет. Только машина, – отвечает ей Кэмрин.

– А почему вы путешествуете? – вдруг спрашивает блондинка, что неустанно пожирала меня глазами.

По ее лицу видно: она изо всех сил старается привлечь мое внимание, но я игнорирую ее вопрос и, повернувшись к Брей, говорю:

– Мы вместе поем песни под гитару.

– Так у вас группа? – спрашивает блондинка.

– Что-то вроде того. – На этот раз я удостаиваю ее ответом, но тут же снова поворачиваюсь к Брей.

– А что за песни вы поете? – спрашивает Кейлеб, брат Тейта.

Он уютно устроился рядом с другой девицей. Вряд ли это его подруга, но сегодня она наверняка уложит его под себя. Или на себя.

– Классический рок, блюз, фолк-рок. Вот такие направления, – отвечаю я и прикладываюсь к пиву.

– Спели бы для нас! – возбужденно предлагает Брей.

Похоже, она захмелела наравне с Кэмрин. Они успели сдружиться.

Кэмрин поворачивается ко мне. Ее глаза распахнуты и восторженно сияют.

– Спой, – просит она. – Мы же захватили акустическую гитару.

– Нет, детка, – качаю я головой. – Я сейчас не в том настроении.

– Ну почему ты упрямишься?

Она смотрит на меня умоляющими щенячьими глазами, только что не поскуливает. Безотказный прием. Однако эту просьбу я выполнять не тороплюсь, надеясь, что Кэмрин отстанет и скажет: «Ладно. Не хочешь – не надо».

Но она не отстает.

– Старик, если гитара при тебе и ты умеешь на ней играть, это же клево, – говорит Тейт. – Живой звук – это тебе не диски.

Все вопросительно смотрят на меня. Даже Кэмрин. Я соглашаюсь только ради нее и иду к машине за гитарой.

– Ты тоже будешь петь, – говорю я Кэмрин, опускаясь на одеяло.

– Не-а. Я после пива… не в голосе.

Поцеловав меня, она садится поближе к Брей и Элиасу, освобождая мне пространство.

– А что спеть?

Мой вопрос обращен к Кэмрин, но отвечает Тейт:

– Да что угодно, старик. Сам решай.

Мысленно перебираю несколько песен и останавливаюсь на самой короткой. Быстро настраиваю гитару, затем беру первые аккорды песни «Ain’t No Sunshine». Мне ровным счетом наплевать, понравится им мое пение или нет. Но, начав петь, я становлюсь другим человеком. Не умею петь вполсилы. На протяжении почти всей песни мои глаза закрыты, что не мешает мне чувствовать энергетику слушающих и знать, затронула их моя песня или нет.

Затронула. Всех.

На втором припеве открываю глаза и смотрю на Кэмрин. Она стоит на коленях, раскачиваясь в такт музыке. Остальные девицы – тоже. Заслушались. На третьем припеве песня кончается, но стоило мне замолчать, как я хочу петь дальше. Брей переполняют эмоции. Она говорит, какое удовольствие доставило ей мое пение. Она не пытается быть соперницей Кэмрин, чего не скажешь о блондинке. Та не спускает с меня глаз.

– Старик, а ты умеешь зажечь, – произносит Тейт, забивая косяк.

– Спой еще что-нибудь, – просит Брей.

Она снова лежит, прислонившись к Элиасу, а тот обнимает ее.

Первой, кому Тейт протягивает косяк, оказывается Кэмрин. Пару секунд она просто смотрит на сигарету, решая, брать или нет. Ее лицо болезненно морщится. Знаю: она сейчас вспоминает те таблетки. Сильное болеутоляющее, от которого она отлетала.

– Нет, спасибо, – наконец качает она головой. – С меня сегодня хватит выпивки.

Улыбаюсь про себя, гордый ее решением. Затем Тейт предлагает косяк мне, и я тоже вежливо отказываюсь. Я бы не прочь сделать пару затяжек, но после того, как Кэмрин отказалась, удовольствия мне это не доставит.

Я никогда не был особым любителем покурить травку. Изредка, под настроение. Но сейчас не тот случай.

Исполняю еще несколько песен. Одну – вместе с Кэмрин. Теперь мне хочется послать остальных подальше и просто наслаждаться с моей девочкой этим глухим уголком флоридской природы. Кладу гитару на одеяло и вновь сажаю Кэмрин себе на колени.

Брат Тейта и та девица отошли поодаль и то ли сосутся, то ли просто щупают друг друга. Понятно, что в этом состоянии им не до разговоров. Блондинка, пожиравшая меня глазами, наконец-то поняла намек. Я так думаю. А может, набралась пива, и ей уже не до кого.

Тейт снова врубает свое стерео. Он возвращается с бутылкой виски «Сиграмс-7», двухлитровой бутылкой «спрайта» и упаковкой одноразовых чашек. Его подружка наливает в каждую чашку из обеих бутылок и раздает тусовщикам.

– Не боись, старик, – говорит мне Тейт. – В темноте ты все равно никуда не поедешь. Копы в этих местах не водятся.

– Пожалуй, выпью немного, – говорю я. Смотрю на Кэмрин и вспоминаю выражение ее лица, когда Тейт предлагал ей косяк. – Но если ты не хочешь, чтобы я пил, я не буду.

Мне не хочется, чтобы она напивалась. Во-первых, у нее потом начинаются угрызения совести. А во-вторых, если она переберет, утром у нее будет жутко болеть голова. Поэтому я готов отказаться от выпивки.

– Малыш, я тоже хочу выпить, – говорит она. – И всего капельку, а? – Она просительно улыбается и ждет моего разрешения. Ее улыбка меня заводит.

– Ладно, пей, – говорю я, не желая задевать ее чувства.

Кэмрин берет у подружки Тейта пластиковую кружку.

Мы садимся, потягиваем пойло и долго говорим обо всем на свете. Кэмрин смеется. Они с Брей начинают обсуждать достоинства прокладок. Пусть. Я в женские темы не лезу. Главное, нам всем хорошо. Я наслаждаюсь музыкой. Многие вещи я слышу впервые. Меня особенно зацепили несколько последних песен. Судя по голосу, их исполнял один и тот же певец.

– Это кто? – спрашиваю я Тейта.

– Ты про кого? – не сразу понимает он. – Про певца, что ли?

– И про певца, и про группу. Шикарно играют.

– Это Дакс Риггз, дружок мой. Теперь солирует. Кажется, он начинал в «Эйсид Бат». – Тейт морщит лоб, что-то вспоминая. – Дакс пел в разных группах. Просто «Эйсид Бат» и «Эджентс оф Обливион» – самые известные.

– А по-моему, «Эйсид Бат» я уже слышал, – говорю я, прикладываясь к смеси джина со «спрайтом».

– Ничего удивительного.

– Потом обязательно проверю, нет ли у меня его записей. Дакс относится к андеграунду?

Кэмрин, наговорившись с Брей о прокладках, подползает ко мне и кладет голову на плечо.

– Да, – отвечает мне Тейт. – Он никогда и не принадлежал к мейнстриму. И за это я уважаю его. Мейнстрим – полное дерьмо. Противно смотреть, как прекрасные группы ссучиваются и начинают делать рекламу зубной пасты.

– Ты прав. – Я негромко смеюсь. – Если бы звукозаписывающая фирма предложила мне контракт, я бы показал им комбинацию из трех пальцев.

– Правильно, старик, – одобряет меня Тейт. – Черканул на бумажке – и все, считай, что продался. Твоя музыка уже больше не твоя, и ты делаешь не то, что хочешь сам, а то, что велят придурки, подписывающие твои чеки. Еще и гнешься перед ними.

Мне начинает нравиться этот парень. Не скажу, чтобы сильно. Слегка.

– Эндрю, мне надо в кусты, – говорит Кэмрин.

Я забираю у нее чашку и ставлю на песок.

– Мне тоже надо отлить, – говорю я, обращаясь к ней и Тейту.

Между пальцами Тейта зажата очередная сигарета, уже без марихуаны. Ее светящимся концом он указывает влево.

– Идите туда. Битых стекол там нет. Куч дерьма, надеюсь, тоже.

Я ставлю свою чашку рядом с чашкой Кэмрин и помогаю ей встать. Мы идем по песку, направляясь к рощице. Теперь нас никто не видит.

– Придется здесь заночевать, – говорю я. – Я в таком состоянии за руль не сяду.

Она приседает. Я отхожу на несколько шагов.

– Значит, будем спать под звездами? – спрашивает Кэмрин.

Мне смешно. Моя детка так назюзюкалась, что у нее заплетается язык.

– Похоже, что так. Хотя ты все равно наутро ничего не будешь помнить.

– Нет, буду.

– Нет, детка, не будешь. Главное, чтобы у тебя голова не болела.

Облегчившись, она встает. Ноги плохо держат ее, и она чуть не падает. Я успеваю подхватить ее и обнять за талию.

– Я тебя очень люблю, – говорю я, целуя ее в макушку.

Сам не знаю почему, но я почувствовал, что должен ей это сказать. Может, ее состояние меня побудило. Она сейчас совершенно беззащитная. Я должен был сказать эти слова, иначе они бы застряли у меня в горле и начали душить. И выпитое здесь ни при чем. И абсолютно трезвый я говорю ей о своей любви.

Кэмрин обхватывает меня обеими руками, припадает к моей груди. Мы бредем обратно.

– Я тоже тебя очень люблю, – шепчет она.

Время идет, и общий настрой нашей тусовки меняется. Разговоры стихают. Брей и Элиас, похоже, уже трахнулись и теперь лежат рядом с костром. Тейт с его подружкой в процессе. Им для этого нужно было всего-навсего сбросить с себя минимум одежды. К счастью, голодная блондинка отстала от меня и вместе с подружкой ублажает Кейлеба, лежащего футах в восьми от нас.

Да, я хорошо знаю, куда все это идет. Ничего особенного. Я уже попадал в такие ситуации, однако сейчас моя основная задача – не пытаться удовлетворить двух девиц сразу. Я должен оберегать Кэмрин. Остальные могут заниматься чем угодно.

Переворачиваюсь на другой бок, чтобы поговорить с Кэмрин, лежащей рядом… Что за черт? Я куда-то падаю. Пытаюсь поднять голову… Или только думаю, что пытаюсь. Глаза разъезжаются в разные стороны. Такое ощущение, будто на них пляшут феи.

– Что за черт? – вслух бормочу я.

Может, и не вслух. Может, все это происходит внутри моей головы.

Отвожу руку от лица и вижу: между большим и указательным пальцем застряла луна. Пытаюсь ее стряхнуть, но она очень тяжелая и тянет мою руку вниз. Локоть ударяет по песку, а мне кажется – туда упала восьмидесятифунтовая гиря.

Голова кружится. Цвет пламени костра постоянно меняется. С голубого – на желтый, потом на темно-красный. Шум волн становится нестерпимо громким, угрожая разорвать барабанные перепонки. К нему примешивается оглушительный треск дров в костре и чей-то стон.

– Кэмрин? Ты где?

– Эндрю? Я… тут, рядом. Я так думаю.

Не понимаю, действительно ли мне ответила Кэмрин.

Зажмуриваюсь и снова открываю глаза, пытаясь сфокусировать взгляд, но вдруг понимаю: мне вовсе этого не нужно. Я улыбаюсь. Мое лицо растягивается. Широко-широко. Настолько широко, что на мгновение я пугаюсь, как бы оно не разорвалось пополам. Нет, не разорвалось. Радуюсь этому.

Черт побери… Это же настоящая отключка… Что они мне подмешали?

Пытаюсь встать и, когда думаю, что встал, смотрю вниз и вижу: я никуда не сдвинулся. Как лежал, так и лежу.

«Почему я не могу встать?» – мысленно спрашиваю себя.

– Тейт, вот это приход, – произносит чей-то голос. Мужской или женский – непонятно. – Приход на все сто. Парень, ты превзошел себя. Я вижу радуги и прочее забавное дерьмо. Слушай, прямо долбаная «Читающая радуга»[10]. Чес-слово…

Тот, кто это сказал (или сказала), затягивает песенку из «Читающей радуги».

По-моему, я попал в Чокнутый город, но уходить мне не хочется.

Наконец я укладываюсь на спину и начинаю перепроверять свое положение, постукивая отяжелевшими ладонями по песку. Смотрю на небо. Там полным-полно звезд. Они движутся взад-вперед, образуя красивые узоры.

Словно из тумана, у меня на груди появляется лицо Кэмрин.

– Детка, ты нормально себя чувствуешь? – спрашиваю я и улыбаюсь во весь рот.

– Да. Мне хорошо-оооо. Очень хорошо-оооо.

– Ложись рядом, – говорю я.

Закрываю глаза. Ощущаю ее голову у себя на груди. Вдыхаю запах шампуня, которым она всегда моется, только сейчас он значительно резче. Все ощущения усилились и обострились. Каждый звук. Даже ветер. Мои щеки чувствуют его напор. Дакс Риггз поет «Night Is the Notion». Разум говорит, что он где-то далеко, однако звук настолько громкий, что мне кажется, будто джип стоит рядом с одеялом. Я почти чувствую запах резины, идущий от шин.

Сам того не желая, я тоже затягиваю «Night Is the Notion». Удивительно, но я знаю все слова. Когда я успел их выучить? А может, я знал их всегда? Песня продолжает греметь. Не возражаю, если она будет звучать несколько часов подряд. Перестаю петь, закрываю глаза и пропускаю музыку через себя. Мне плевать на все, кроме настоящего момента. Я возбужден и вдруг понимаю – это как вспышка, – что ветер обдувает мне не только лицо, но и член. И это ощущение мне очень нравится.

– Кэмрин?.. Что?.. Да…

Я не знаю, какие слова говорю и произношу ли их вслух. Разум требует убедиться, что Кэмрин не настолько утратила контроль над собой, чтобы делать мне минет на глазах у тусовщиков. И в то же время мне это нравится. Пусть продолжает.

У меня перехватывает дыхание. Голова поворачивается набок. Вижу, как Кейлеб трахает кого-то из девиц. Ее голые ляжки трясутся в такт его толчкам. Перевожу взгляд на небо. Звезды двигаются, оставляя за собой светящиеся полосы. Мой член упирается ей в горло, и я вздрагиваю.

Смотрю вниз. Вижу светлые волосы. Тянусь к ним. С одной стороны, хочется оттащить ее прочь, а с другой – чтобы она взяла по самые яйца. Выбираю второе, но, повернув голову, вижу лицо Кэмрин. Она лежит рядом. Резко вскакиваю.

– Отвали, сука! – кричу я, выбираясь из хватки блондинки.

Отталкиваю ее, и весь мой кайф разворачивается на сто восемьдесят градусов. Наслаждение ушло, будто его и не было.

Заставляю себя сесть. Колочу кулаками по голове, пытаясь протрезветь, но только усугубляю свое дерьмовое состояние. Мне удается запихнуть член в шорты. Оглядываюсь и вижу, что белобрысая шлюха приткнулась рядом с Кейлебом. Не знаю, сколько времени прошло. Кроме меня, все остальные спят.

Я в панике. Мне трудно дышать. Что со мной произошло?

Поворачиваюсь на другой бок, хватаю Кэмрин и крепко прижимаю к себе. Ни за что не выпущу ее из рук.

Это последнее, что я помню.

Сам не знаю, каким чудом мне удается легко и просто найти обратный путь. Мне все равно, если мы заблудимся. Но мы не заблудились, не сделали ни одного ошибочного поворота и ни у кого не спрашивали, как проехать. Никто из нас четверых не был настроен разговаривать, а из тех фраз, которыми мы перебрасывались во время поездки, я ничего не помню.

Подкатываем к парковке отеля и прощаемся с Элиасом и Брей. Наверное, мне стоило бы поблагодарить Элиаса и пожелать им успешного путешествия. Возможно, даже пригласить их куда-нибудь вечером, но, учитывая мое состояние, я ограничиваюсь лишь кивком, когда они благодарят нас за поездку.

Кэмрин не решается заговорить со мной. Не боится, а именно не решается. Мне стыдно поднять на нее глаза. После случившегося я чувствую себя отъявленным дерьмом. Никогда себе этого не прощу.

Кэмрин хватает меня за руку, и мы идем в наш номер. Я резко открываю дверь и тут же начинаю собирать вещи.

– Ты не…

– Не надо, – обрываю я ее. – Пожалуйста… Помолчи немного…

Ей это не нравится, но она кивает и замолкает.

Вскоре мы снова в пути. Едем вдоль побережья, но теперь уже на север. Куда? Куда угодно, только бы поскорее убраться из Флориды.

Так проходит час. Снова и снова прокручиваю в мозгу случившееся и пытаюсь найти в тех событиях хоть какой-то смысл. Съезжаю с шоссе и останавливаюсь на обочине. Вокруг – тишина. Я разглядываю свои колени, потом смотрю сквозь лобовое стекло. Замечаю, что пальцы вцепились в руль до белизны костяшек. Наконец распахиваю дверцу и вылезаю.

Иду по тропинке, спускаюсь в канаву, поднимаюсь по другому склону. Невдалеке растут деревья.

– Эндрю, остановись! – окликает меня Кэмрин.

Но я продолжаю идти. Подойдя к этому чертовому дереву, бью по нему с такой же силой, с какой утром бил по морде Тейта и Кейлеба. Кожа на двух костяшках содрана, и оттуда течет кровь, заливая пальцы. Но я продолжаю колошматить дерево.

Подбежавшая Кэмрин, собрав все силы, толкает меня в грудь. Это так неожиданно, что я едва не теряю равновесия. Вижу ее заплаканные глаза.

– Прекрати! Пожалуйста! Остановись!

Опускаюсь в траву, подтягиваю колени. Окровавленные руки висят как плети. Наклоняюсь вперед, голова свешивается вниз. Взгляд упирается в землю.

Кэмрин садится передо мной. Я чувствую ее руки у себя на лице. Она пытается приподнять мою голову, но я не даюсь.

– Не надо со мной так, – дрожащим голосом говорит она. Кэмрин пытается заставить меня смотреть на нее. Я поддаюсь, поскольку не хочу, чтобы она плакала. Смотрю на нее, и мои глаза тоже наполняются слезами. Слезами злости. Пытаюсь их сдержать. – Малыш, ты не виноват. Ты же был не просто пьян. Тебе подсыпали какой-то дури. В таком состоянии любой утратил бы контроль над собой. – Ее пальцы еще плотнее сжимают мое лицо. – Это…не… твоя… вина. Понимаешь?

Пытаюсь отвернуться, но она берет меня за руки и садится на корточки. Безотчетно обнимаю ее.

– Я все равно должен был это предвидеть, – говорю я, опуская глаза. – И я виноват не только в этом. Мне следовало позаботиться о твоей безопасности. Прежде всего не позволять тебе столько пить. – Злость и ненависть к себе вспыхивают с новой силой. – Понимаешь, – почти кричу я, – я отвечаю за тебя! Я должен был думать о твоей безопасности!

– Эндрю, посмотри на меня. – Кэмрин обнимает меня и заставляет наклонить голову. – Пожалуйста. – Я смотрю на нее и вижу в ее глазах боль и сострадание. Ее нежные пальцы гладят мои небритые щеки. Она целует меня и говорит: – Это был момент слабости. – (Те же слова я говорил ей несколько месяцев назад, когда она наглоталась таблеток.) – Я виновата не меньше твоего. Согласилась поехать с незнакомыми людьми неизвестно куда. На таких тусовках случается всякое. А мы пошли отливать и оставили наши чашки без присмотра. Я слышала о таких шуточках… Ты не виноват.

Я смотрю в землю, потом снова на нее. Не знаю, как ей объяснить… Поскольку я старше и опытнее, я чувствую громадную меру ответственности за нее. Этой ответственностью я гордился с самого первого дня нашей встречи… Мне невыносимо думать о «моменте слабости». Слова словами, а ведь я утратил бдительность. Согласился ехать тусоваться неизвестно с кем. Кэмрин на этой тусовке могли унизить, изнасиловать, даже убить. Как объяснить ей, что, невзирая на ее прощение и понимание, я сам не могу себе простить этого «момента слабости»? Не могу и не прощу. Я крупно подвел ее.

– Я никогда, ни единым словом тебя не упрекну и не припомню тебе случившееся, – добавляет она.

Всматриваюсь в ее лицо, пытаясь там что-то прочесть.

– Я говорю про ту блондинку, – поясняет Кэмрин. – О том, что она сделала. Ты же ее не звал. – Пальцы Кэмрин сдавливают мои щеки. – Ты мне веришь? – (Я медленно киваю.) – Отчасти это была и моя вина, – вздыхает она и отворачивается.

– Как?

Кэмрин отвечает не сразу. В ее тоне я улавливаю раскаяние.

– Я… случайно… дала ей разрешение. – (Ее слова застигают меня врасплох.) – Я помню, блондинка притащилась к нам с Брей. Что-то говорила. Потом спросила, можно ли ей спать с нами… Честное слово, я подумала, она спрашивает, можно ли ей лечь рядом с нами. Я сказала, что можно. Я не думала, что она подразумевала… секс. Эндрю, я так виновата перед тобой, так виновата. Я позволила этой суке воспользоваться твоим состоянием.

– Нам с тобой подсыпали какой-то дряни. – Мотаю я головой. – Мы не владели собой. Так что хватит говорить об этом. Если мы и виноваты, то лишь в том, что бездумно согласились поехать на тусовку. Договорились?

Я жду ее улыбки и, не дождавшись, начинаю ее щекотать. Кэмрин хохочет, вырывается и падает в траву.

– Эндрю, хватит! Я не люблю щекотку… Слышишь?

Она хохочет все громче. Я решаюсь угостить ее еще одной порцией щекотки.

В это время слышится сирена полицейской машины. Я замираю, увидев, как копы останавливаются возле нашего «шевеля».

– Только их еще не хватало, – говорю я, глядя на Кэмрин.

У нее всклокоченные волосы, в которых застряли травинки. Вскакиваю на ноги, помогаю Кэмрин встать. Она отряхивается. Мы торопимся к нашей машине. Из патрульной вылезает полицейский.

– Вы всегда оставляете машину с дверью нараспашку? – спрашивает он.

Я смотрю на широко открытую дверь «шевеля», потом на копа.

– Нет, сэр, – отвечаю я. – Меня затошнило, и я думал только о том, как бы не запачкать салон. Выскочил, не захлопнув двери.

– Ваши права, страховку и паспорт.

Вытаскиваю бумажник, достаю оттуда права и подаю патрульному, после чего открываю бардачок и извлекаю оттуда страховку и паспорт. Кэмрин стоит возле багажника, скрестив руки. Она нервничает. Коп замечает кровь на моих руках. Он молча идет к своей машине, садится и запрашивает данные обо мне.

– Надеюсь, ты не замешан ни в каких ограблениях и убийствах, которые до сих пор от меня скрывал, – говорит Кэмрин, когда я встаю рядом с ней.

– Нет, детка. С серийными убийствами я давно завязал. Так что он ничего по мне не нароет, – отвечаю я, слегка пихая ее в бок.

Проходит несколько томительных минут. Полицейский подходит к нам и возвращает мне документы:

– А что у вас с руками?

От его вопроса в кистях рук возникает противная пульсирующая боль.

– Да вот, побоксировал с деревом.

– Побоксировал с деревом? – недоверчиво переспрашивает коп, то и дело поглядывая на дерево.

Скорее всего, он подумал, что я поколотил Кэмрин. После вчерашний тусовки и нашего кувыркания в траве вид у нее соответствующий.

– Я не шучу, сэр. Я действительно колотил кулаками по дереву.

– Вы подтверждаете его слова? – спрашивает коп, пристально глядя на Кэмрин.

Кэмрин нервничает не меньше моего. Вероятно, и она догадалась, о чем подумал полицейский. И вдруг она начинает разыгрывать дурочку в лучших традициях ее подруги Натали:

– Он был очень зол. Вчера нас позвали на пикник. Мы и не думали, каких придурков там встретим. Они стали шутить над нами. Довольно грубо. Он хотел им врезать за все эти шуточки. Я едва уговорила его не связываться. Мы уехали, а он никак не мог успокоиться. Получалось, он типа струсил и не сумел их проучить. Едем, едем, и вдруг он останавливает машину, выскакивает и давай по бедному дереву колошматить. Я побежала следом, попыталась остановить. Дерево-то тут ни при чем… Вид у меня странный, да? Я же говорю, были на пикнике. Даже выспаться не успели. Но вы не подумайте чего. Мы законопослушные люди. Наркотики не принимаем, никого не грабим. Я уж не говорю про убийства. Если хотите, можете осмотреть нашу машину.

У Кэмрин – лицо провинциальной дурочки. И жесты соответствующие.

Посмеиваюсь в душе. Нам действительно не о чем беспокоиться, если коп вздумает осматривать машину… Если только наши случайные знакомые Брей и Элиас не оставили на заднем сиденье пакетик с травкой или еще что-то, к чему можно прицепиться.

Боже, сделай так, чтобы все это не превратилось в подобие телесериала.

Смотрю на Кэмрин и едва заметно качаю головой. Ее глаза округляются. «А что, по-твоему, я должна говорить?» – написано на ее лице.

Улыбаюсь и покачиваю головой. Это все, что я могу.

Коп сопит, покусывает губу. Смотрит то на Кэмрин, то на меня и молчит. Мы оба напрягаемся.

– В следующий раз не забывайте захлопывать дверь, – говорит он. На его лице по-прежнему никаких эмоций. – Жаль, если проходящая машина повредит дверь «шевеля» шестьдесят девятого года выпуска, да еще в таком хорошем состоянии.

– Вы совершенно правы, сэр. – Я облегченно улыбаюсь.

Коп садится в свою машину и уезжает. Мы остаемся вдвоем.

– «Если хотите, можете осмотреть нашу машину», – передразниваю я Кэмрин. – Как это из тебя вылезло?

– Сама не знаю, – смеется она. – Я и не собиралась говорить ничего такого. Само вырвалось.

Я тоже смеюсь:

– Знаешь, меня иногда пугает такая вот невинная болтовня. Если у твоей лучшей подруги всего две извилины, незачем ей подражать.

Кладу руки на руль.

Кэмрин улыбается и уже собирается что-то сказать по поводу моей оценки умственных способностей Натали, но ее взгляд падает на окровавленные костяшки моих пальцев. Она придвигается ближе и берет мою руку:

– Надо промыть раны, пока не воспалились. – Наклонившись, она счищает прилипшие травинки и грязь. – Добоксировался с деревом. Ему-то что, а рукам твоим досталось.

– Не драматизируй, – отмахиваюсь я. – Никаких больниц и швов.

– По-настоящему тебя надо бы отшлепать, – говорит она мне, словно обращается к ребенку. – Больше так не смей делать.

Вычистив последние комочки грязи, Кэмрин тянется к нашему маленькому холодильнику. Я поворачиваюсь и вижу соблазнительную задницу, обтянутую шортами. Приспускаю ей шорты, берусь за резинку трусиков, оттягиваю и отпускаю. Типично мальчишеская шутка. Кэмрин лишь качает головой, усаживаясь рядом со мной. В руках она держит бутылку с водой.

– Промой раны, – требует она.

Послушно открываю дверь машина, отвинчиваю крышку бутылки и поливаю водой сбитые в кровь руки. Кэмрин роется в сумочке.

– Если ты снова начнешь вымещать злость на деревьях или других неодушевленных предметах, я внесу тебя в мой список психически неуравновешенных личностей. – Она достает и протягивает мне тюбик неоспорина.

Я не возражаю. Кэмрин требует, чтобы я поскорее смазал поврежденные костяшки.

– До чего же ты настырная телка!

Кэмрин делает вид, что сердится, и шлепает меня по руке (только свою отбила). Она считает слово «телка» скрытым синонимом слова «толстуха» и обвиняет меня в предвзятом отношении к ее фигуре. Я включаюсь в игру, понимая, что Кэмрин пытается отвлечь меня от мыслей о случившемся. Вскоре наш разговор переходит на музыку. Мы обсуждаем, в каких барах и клубах можно будет выступить по пути в Новый Орлеан.

Да, мы давно решили: независимо от того, сколько продлится наше путешествие и в какие места оно нас заведет, мы обязательно побываем в Новом Орлеане – нашем самом любимом городе на великой реке Миссисипи.

Это было два дня назад. А сейчас мы напропалую трахаемся, остановившись в приличном отеле на территории великого штата Алабама.

– Ты как? – спрашивает Эндрю. – Совсем не волнуешься по поводу вечернего выступления? Или дело зашло так далеко, что тебе пора дышать в бумажный пакет?[11] Эндрю вышел из ванной. Вокруг бедер – наспех закрученное полотенце.

– И то и другое. – Сажусь на кровати, выпустив из рук телевизионный пульт. – Песню я знаю, но это мое первое сольное выступление. Не скажу, чтобы поджилки тряслись. Но волнуюсь.

Эндрю подходит к столику, где стоит телевизор. Рядом примостилась его сумка, из которой он достает чистые трусы. Полотенце летит на пол. Я любуюсь его голым задом. Он быстро надевает трусы.

– Ты отлично споешь, – говорит он, поворачиваясь ко мне. – Ты столько репетировала. Думаю, эта песня впечаталась тебе в мозг. Если бы я считал, что ты не готова, то так бы и сказал.

– Знаю, ты бы не стал мне врать.

– Ну как, готова к работе? – спрашивает он, одеваясь.

– Похоже, что да. Как я выгляжу?

Я встаю и кручусь в разные стороны. На мне черный облегающий топ на тонких лямочках и такие же облегающие джинсы.

– Подожди, – говорю я.

Надеваю свои новые черные полусапожки и застегиваю молнии. Потом снова кружусь по номеру, принимая театральные позы.

– Как всегда, неотразимо сексапильна, – говорит Эндрю. Он подходит сзади и теребит мне косу.

Сегодня я выступлю со своим первым сольным номером – спою «Edge of Seventeen» Стиви Никса. Но перед выступлением я пару часов поработаю официанткой, а Эндрю – помощником официанта, убирающим со столов грязную посуду. Вау! У меня есть клевая работенка.

Мы приходим к семи. Зал уже полон. Мне нравится обстановка этого места. Сцена нормальных размеров, да и пятачок для танцев просторный. И столики не стоят впритык. Свободных стульев почти нет. Я начинаю нервничать. Взявшись за руки, мы с Эндрю пробираемся сквозь толпу. Повезло: нам предложили совместную работу на несколько вечеров. После Виргинии редко удавалось подработать. Обычно я убирала в номерах, а Эндрю помогал бармену или даже становился вышибалой. У него, конечно, не такие выпирающие мышцы, как у парней, накачанных стероидами, но силы не занимать, и потому его охотно брали на эту ответственную должность. К счастью, ему не пришлось никого силой выводить из зала или разнимать подравшихся посетителей.

Нашим боссом на эти дни становится некий Джерман. Так его зовут. Вряд ли он немец[12]. Насколько я знаю, те все рыжие. Он вручает Эндрю белый фартук и бейдж, на котором написано «Энди».

Я сдерживаю смех, однако Эндрю замечает мое изумленное лицо.

Джерман чешет нос, потом вытирает руку о джинсы. Рука у него пухлая, а пальцы напоминают сосиски.

– Ничего хитрого. Смотришь, кто готовится уйти. Когда видишь, что ушли, быстренько уносишь их свинарник на кухню и вытираешь со стола. И вот что, Энди. – Джерман поднимает палец. – Чаевые не хапать, понял? Это для официанток. Ты меня понял?

– Да, сэр, – говорит Эндрю.

Джерман отвлекается, заглядывая в свою книжку заказов. Эндрю шевелит губами. Скорее всего, это означает: «Каков придурок?» Мне смешно, но я стараюсь «сохранять лицо», чтобы Джерман ничего не заподозрил.

Теперь босс смотрит на меня. По-настоящему смотрит, а не скользит глазами, как по Эндрю.

– А ты выглядишь как надо. – Он улыбается, сверкая желтоватыми зубами. – Не забывай об улыбках, и чаевые потекут тебе в карман.

Ну и зануда этот южанин! Представляю, каково официанткам, которые работают здесь постоянно.

Принимая наивно-глуповатый вид, я улыбаюсь еще шире и, подражая его гнусавому южному акценту, говорю:

– Постараюсь, мистер Джерман. А когда моя смена закончится, думаю, вы понимаете, что мне надо немного передохнуть перед выступлением.

Эндрю смотрит на меня во все глаза. Мой лингвистический трюк его явно заинтриговал, но сейчас мое внимание целиком сосредоточено на Джермане. Похоже, я успела очаровать эту тушу, и если бы я сейчас велела ему вылизывать пол, он бы лишь спросил: «Как долго?»

– Похоже, Джерман решил, что мы тут задержимся, – говорю я.

Лежу на кровати. Правая щека прижата к матрасу.

– Но я ему сказала, что мы здесь проездом.

Волшебные руки Эндрю мнут мои плечи, постепенно спускаясь к пояснице. Я – как глина в его руках. Лежу и балдею, словно мне делают массаж впервые в жизни. Одежды на мне почти нет. Поза мешает открыть глаза. Эндрю расположился прямо на мне.

– Знаешь, он и меня отозвал в сторонку и спросил, в какое время мы собираемся начать завтра.

Эндрю усмехается и глубоко вдавливает в мое тело все свои десять пальцев. Его руки описывают большие круги.

Я только постанываю.

– Мы, конечно, можем задержаться здесь подольше, – говорит Эндрю. – Но думаю, лучше тут не застревать.

– Согласна. И потом, комары в этом Мобиле – просто жуть. Ты видел, как они облепляют уличные фонари?

– Ты сегодня просто фантастически пела, – замечает Эндрю вместо ответа. – Я знал, что ты отлично выступишь, но такого триумфа не ждал.

– Что, серьезно? – Я открываю глаза и пялюсь в темное окно.

– Ты завладела залом, едва поднявшись на сцену. – Его руки не останавливаются ни на мгновение. – У тебя настоящий талант.

– Не знаю, есть ли у меня талант, но я определенно горжусь собой. Сама не понимаю, как это получилось. Волновалась, волновалась, а потом вдруг запихнула все эти волнения подальше и стала петь.

– И твой способ сработал.

– Только потому, что ты был рядом.

Мы замолкаем на несколько минут. Мои глаза снова закрыты. Начинаю опасаться, что этот массаж меня усыпит. От прикосновения пальцев Эндрю кровь пульсирует вокруг глаз, голову покалывают крошечные иголочки, а затылок вздрагивает.

Не дождавшись, пока окончится оговоренный час, я открываю глаза и говорю:

– Если ты устал, можешь остановиться.

Эндрю упрямо продолжает. Тогда я прекращаю массаж сама, переворачиваясь на спину. Эндрю ложится на меня и слегка целует. Мы смотрим друг другу в глаза. Он прижимается ко мне, и его губы смыкаются с моими в страстном поцелуе. Еще через мгновение мы занимаемся любовью.

Мы снова в пути, теперь уже находимся в штате Миссисипи. Движемся из Галфпорта в Новый Орлеан. Погода отличная. На небе ни облачка. Жарко, но мы пока едем с открытыми окнами и не включаем кондиционер. Машину ведет Кэмрин. Я сижу на пассажирском сиденье в ее любимой позе: высунув ногу в окно.

В Мобиле мы пробыли целую неделю. Плата за отель, еду и бензин отняла ничтожную часть от наших гонораров за концерты и чаевых Кэмрин. Мои чаевые были просто жалкими крохами.

Оживает мой мобильник, засунутый в карман черных шортов.

– Привет, мама. Что новенького?

Она сразу начинает говорить, что очень по мне соскучилась, потом спрашивает о результатах врачебных осмотров.

– Нет. Пока не обследовался. Да… заезжали тут в больницу. Они сделали скан… Нет, они позвонили доктору Марстерсу и запросили данные по мне… Да, мама, я стараюсь быть осторожным. – Оглядываюсь на Кэмрин. Она слышит наш разговор и улыбается. – Мама, не забывай, что рядом со мной Кэмрин. Она не позволит мне отлынивать от осмотров… Да. Сейчас едем в Новый Орлеан… Сколько там пробудем? Пока не знаем. Оттуда заедем к тебе. Хорошо? – Прощаюсь с матерью и отключаюсь.

– Значит, в Техас? – спрашивает Кэмрин.

Я мгновенно чувствую: ее одолевают те же мысли, что и год назад, во время нашего первого путешествия. Оказывается, я ошибся.

– Ты не думай, я совсем не против. Просто интересно стало, куда мы двинемся после Нового Орлеана. – Она улыбается, и я могу поклясться, что она говорит чистую правду.

– Значит, ты не против Техаса? – уточняю я.

Кэмрин смотрит на дорогу, которая делает поворот, затем бросает взгляд на меня:

– Ни капельки. Не то что раньше.

– Почему у тебя изменилось отношение к Техасу? – Я убираю ногу из окна и поворачиваюсь к Кэмрин.

– Потому что многое изменилось. Но в хорошую сторону. Июль прошлого года был тяжелым для нас обоих. Уж не знаю откуда, но почему-то я знала заранее: как только мы приедем в Техас, произойдет что-то ужасное. Я искала простые объяснения. Техас был конечным пунктом нашего путешествия. А сейчас я понимаю: это было что-то другое. Если хочешь, интуиция.

– Понимаю, о чем ты. – Я осторожно улыбаюсь. – В таком случае мне нужно задать тебе вопрос. – (Кэмрин смотрит на меня и ждет.) – Мы когда-нибудь перейдем к оседлому образу жизни?

Ее реакция меня удивляет. Я думал, она сразу перестанет улыбаться и затихнет. Но у нее загораются глаза, и я успокаиваюсь.

– Когда-нибудь перейдем, но не сейчас. Знаешь, Эндрю, я чувствую, что не напутешествовалась. Одних Штатов мне мало. Хотелось бы когда-нибудь увидеть Италию. Рим. Сорренто. Пусть не завтра, а где-то лет через пять, но я надеюсь там побывать. И во Франции тоже. Да, еще Лондон забыла. Я бы даже хотела съездить на Ямайку, в Мексику и Бразилию.

– Ты не шутишь? Нам для этого понадобится уйма времени.

Но у меня нет намерений отговаривать ее от путешествий. Наоборот, я бы тоже хотел побывать во всех этих местах.

Ветер из открытого окошка пытается расплести косу Кэмрин. Несколько прядок уже пляшут на ее улыбающемся лице.

– Рядом с тобой я чувствую себя абсолютно свободной, – признаётся она. – Такое ощущение, у меня получится все, за что бы я ни взялась. С тобой я могу поехать куда угодно. Быть такой, какой хочу. – Она на секунду поворачивается ко мне и продолжает: – Скоро мы где-то осядем. Но я не хочу вечной оседлости. Ты меня понимаешь?

– Еще как. Лучше и не скажешь.

Темнеет. Мы пересекаем границу штата Луизиана. Кэмрин съезжает на обочину и останавливается.

– Мой водительский ресурс исчерпан, – говорит она и выразительно зевает, закладывая руки за голову.

– Я тебе еще час назад предлагал пустить меня за руль.

– Считай, что я приняла твое предложение.

Когда Кэмрин устает, она становится раздражительной.

Мы вылезаем, чтобы поменяться местами, но возле капота останавливаемся.

– Видишь, где мы оказались? – спрашиваю я.

Кэмрин оглядывается по сторонам. На шоссе – ни одной машины.

– По-моему, мы попали в дикую глушь, – говорит она, пожимая плечами.

Я усмехаюсь и показываю на близлежащее поле, затем поднимаю палец к звездам.

– Если не забыла, прошлый раз не в счет.

У нее загораются глаза, но потом улыбка гаснет. Похоже, Кэмрин испытывает противоречивые чувства. Вскоре я понимаю причину ее смятения.

– Посмотри, какое симпатичное ровное поле, – говорю я. – И ни одной коровы.

Я знаю: любые мои слова не уменьшат ее боязни нарваться на змей. У меня появляется глупая надежда, что о змеях она забыла.

Напрасно!

– А как насчет змей?

– Обидно, если твой страх перед змеями сорвет нам потрясающую ночевку под звездами. – (Кэмрин щурится.) – Дорогая, ну давай здесь заночуем. – Я отбрасываю логические доводы и просто прошу. – Всего разочек.

Не знаю, сумею ли я добиться желаемого с помощью щенячьих глаз. У Кэмрин это получается, но насчет себя я что-то сомневаюсь. Моим первым побуждением было перекинуть ее через плечо и отправиться на поле, однако мне стало любопытно, умею ли я столь же мастерски канючить, как она.

Кэмрин раздумывает и… поддается моим уговорам.

– Ну ладно, – с легким отчаянием говорит она.

Достаю из багажника одеяло, мы перебираемся через канаву, затем перелезаем через низкую изгородь и оказываемся на громадном поле. Пройдя еще несколько ярдов, находим удобное место. Мне кажется, я уже видел его. Дежавю, да и только. Расстилаю одеяло и ради успокоения Кэмрин обшариваю сухую траву на предмет змей. Потом мы ложимся, вытянув ноги, и переплетаем их. Смотрим в бездонное темное небо, усеянное звездами. Кэмрин показывает мне созвездия и отдельные яркие звезды. Надо же, она умеет их различать и знает названия.

– Я и не предполагал, что ты такая… – Я силюсь подобрать нужное слово.

– Такая эрудированная?

Чувствую, что она улыбается.

– Ну, в общем… я не хотел сказать, что ты…

– Безмозглая провинциальная девица, не знающая, что Млечный Путь – это не только шоколад, а Большой взрыв произошел гораздо раньше, чем появилось одноименное телешоу?

– Где-то так, – говорю я, желая ей подыграть. – А если серьезно, откуда у тебя эти знания? Я считал тебя творческой натурой. Не думал, что у тебя есть склонности к науке.

– Я хотела быть астрофизиком. Мне тогда было лет двенадцать. – (Я шокирован ее признанием. Продолжаю смотреть на звезды и глупо улыбаться.) – Мне хотелось быть не только астрофизиком, но и физиком-теоретиком и астронавтом. Я мечтала работать в НАСА. Конечно, я тогда плохо представляла, чем они занимаются.

От удивления не нахожу нужных слов.

– Кэмрин, но почему… ты до сих пор ничего об этом не рассказывала?

– Да как-то повода не было. – Она пожимает плечами. – А ты мечтал еще о чем-то, кроме песен и копания в моторах?

– Конечно. Но, детка, почему ты не попыталась осуществить свои мечты?

Сажусь на одеяло. То, о чем я сейчас услышал, требует полного внимания.

Кэмрин удивлена и считает это чрезмерным.

– Думаю, по тем же причинам, что и ты. – Она тоже садится и подтягивает колени к подбородку. – Ты кем хотел быть?

Мне не хочется говорить об этом, но Кэмрин спросила дважды. Надо ей ответить.

– Мечты о карьере рок-звезды не в счет. Об этом мечтают все. А так… я хотел быть архитектором.

– Серьезно?

– Вполне, – киваю я.

– Значит, в колледже ты изучал архитектуру?

– Нет, – качаю я головой и смеюсь абсурдности своего ответа. – Я изучал тонкости бухгалтерского дела.

Так я и знал: Кэмрин удивлена. Даже в сумерках я вижу ее изогнутые брови.

– Бухгалтерское дело? – спрашивает она и почти смеется. – Нет, ты действительно не шутишь?

Мне и самому смешно.

– Эйдан предложил мне долю собственности в баре. Я увидел в этом возможность разбогатеть и уцепился за его предложение. Музыка – что? Играть можно и на досуге, а так у меня будет надежный финансовый тыл… Словом, я бездумно согласился. Потом брат стал мне объяснять, как он видит мое участие. Рассказал о разных аспектах этого бизнеса. Вот тогда я и поступил в колледж и… буквально с первых дней учебы понял: бухгалтерия и финансы – это не мое. Мне стало до жути скучно. И вообще, барный бизнес не для меня. Я узнал об отрицательных сторонах, о которых Эйдан раньше молчал. Словом, мои представления обо всем этом оказались такой же иллюзией, как твои представления о НАСА. Когда я понял, в кого могу превратиться, то быстренько сделал ручкой.

– А почему ты не захотел попробовать себя в архитектуре? – спрашивает Кэмрин, придвигаясь ко мне.

– Опять-таки потому, почему ты не пошла изучать астрофизику, – усмехаюсь я.

Кэмрин улыбается, не найдя что возразить.

Я смотрю на ее светлые волосы и на темное поле.

– Мне думается, мы с тобой две потерянные души, которые плавают в аквариуме, – говорю я.

– Где-то я уже слышала эти слова, – щурится она.

– Конечно слышала, – улыбаюсь я. – У «Пинк флойд» есть такая песня. Но это правда.

– Ты считаешь нас потерянными душами?

– С точки зрения общества, наверное. – Я запрокидываю голову и опять смотрю на звезды. – Но в нашем с тобой мире – нет. Мы находимся там, где и должны.

Мы надолго умолкаем.

Снова ложимся и занимаемся тем, ради чего сюда приехали. Темный небесный купол, уходящий в бесконечность, делает этот момент особо торжественным. Я целиком погружаюсь в созерцание звезд. Они успокаивают меня и приподнимают над обыденностью. Я надолго забываю о музыке, об опухоли, чуть не убившей меня в прошлом году, о дороге, о мгновении слабости, выбившем Кэмрин из колеи. Забываю, что мы потеряли Лили. И о том, что Кэмрин перестала глотать противозачаточные таблетки, ничего мне не сказав, а я молча принял это и не стал допытываться о причинах.

Я полностью забываю обо всем. Такие моменты захватывают человека целиком и заставляют почувствовать себя песчинкой в громадном мире, о котором ты не имеешь даже смутных представлений. Это чувство освобождает от всех проблем, трудностей, повседневных потребностей, желаний и прихотей. Ты вдруг понимаешь, до чего же они мелки и незначительны. Кажется, что вся Земля погрузилась в тишину, чтобы твой разум сумел понять и почувствовать бесконечность Вселенной и задуматься о своем месте в ней.

Кому нужны эти психотерапевты? Зачем люди ходят к разным «советникам» по улаживанию трагических ситуаций, «учителям жизни» и слушают «мотивационных» ораторов? Пошлите их всех подальше. Лучше посмотрите в ночное небо. Вы затеряетесь в нем, а заодно там затеряются и все ваши проблемы.

Утром меня будит какое-то неприятное ощущение. Я принюхиваюсь, не открывая глаз. Мой разум еще не вполне проснулся, зато тело пробудилось, и этот запах ему очень не нравится. Дует легкий ветерок. Моя кожа ощущает влагу. Наверное, от росы. Я переворачиваюсь на другой бок. С этой стороны пахнет еще противнее. Поблизости что-то (или кто-то) шелестит. Приоткрываю глаза. Кэмрин крепко спит, свернувшись в так называемой позе эмбриона. Я едва различаю ее светлую косу на темном одеяле.

Но откуда эта жуткая вонь?

Закрываю рот рукой и приподнимаюсь. Кэмрин тоже шевелится: переворачивается на спину и трет щеки и веки. Потом зевает. Я сажусь и полностью открываю глаза.

– Чем это воняет? – морщась, спрашивает Кэмрин.

Я инстинктивно оглядываюсь по сторонам.

Рядом с нами топчется стадо коров. Увидев, что мы шевелимся, коровы пугаются.

– Черт бы их подрал!

Кэмрин вскакивает быстрее, чем в ту злополучную ночь, когда по одеялу проползла змея. Я тоже вскакиваю.

Две коровы, отставшие от стада, беспокойно мычат, будоража остальных.

– Давай-ка поскорее убираться отсюда, – говорю я, протягивая Кэмрин руку и помогая ей встать.

Мы подхватываем одеяло, но бежать, волоча его за собой, неудобно. Я нагибаюсь, торопливо складываю его и догоняю Кэмрин. Она бежит, крича и смеясь.

– Аааа! – воплю я, заехав ногой в коровью лепешку.

Кэмрин давится от смеха. Она уже не бежит, а бредет, спотыкаясь и внимательно глядя под ноги. Босоножки Кэмрин не приспособлены для бега по полям. Я что есть силы очищаю «унавоженный» ботинок о росистую траву.

– До сих пор не верится! – хохочет она, когда мы, запыхавшись, оказываемся возле машины.

Кэмрин слегка приседает, пытаясь успокоить дыхание.

Я сам дышу ртом, но сейчас меня больше заботит пострадавший ботинок. Остатки навоза, застрявшие в рифленой подошве, пытаюсь счистить, шаркая ногой по асфальту.

– Чертовы коровы!

Кэмрин садится на капот, свесив ноги.

– Ну что, теперь мы можем сказать: «Мы сделали это»? – со смехом спрашивает она.

Я стою, успокаивая дыхание и глядя на нее. До чего же она красивая. Мне нравится ее улыбка, такая искренняя и бесхитростная.

– Да, – говорю я. – Этот пункт нашего списка задач мы выполнили.

– Отлично. – Я снова принимаюсь очищать подошву.

– По-моему, травой чистить лучше, – бросает Кэмрин. – А так ты лишь втираешь навоз во все выемки.

Прыгаю в траву и двигаю ногой под разными углами.

– С каких это пор ты стала специалисткой по коровьему навозу?

– Думай, что говоришь, – предостерегает меня Кэмрин, усаживаясь на водительское сиденье.

Она включает мотор. «Шевель» фырчит, готовый тронуться с места. Глаза Кэмрин озорно поблескивают. Она выставляет левый локоть в окошко и… медленно проезжает мимо меня.

Сердито грожу ей пальцем, отчего ухмылка Кэмрин становится еще шире.

– Ты же не бросишь меня здесь! – ору я.

Конечно не бросит. Это всего лишь шутка.

Машина удаляется. Какое-то время я просто стою и кричу Кэмрин, чтобы прекращала свои шуточки. А машина удаляется…

Я пускаюсь вдогонку.

Первое, что приходит в голову, когда подъезжаешь к Новому Орлеану, – это слова «дом, милый дом». Местность становится все более знакомой, и кровь начинает бешено нестись по жилам. Вековые дубы, прекрасные исторические здания, озеро Пончартрейн, «Супердоум», красно-желтые трамваи, похожие на игрушки. И конечно же, Французский квартал с неизменным уличным саксофонистом. Кажется, что из реального мира мы въезжаем в старую открытку с видом Нового Орлеана.

Я смотрю на Эндрю. Он награждает меня мимолетной улыбкой и откидывает солнцезащитный козырек. Мы сворачиваем на Ройял-стрит. Мое сердце бешено колотится и трепещет (если такое возможно одновременно), когда я вижу «Холидей-инн». Десять месяцев назад в этом отеле произошло столько всего. Нет, для меня это не просто отель… Для нас обоих.

– Я подумал, что ты захочешь снова остановиться здесь, – говорит Эндрю и теперь улыбается во весь рот.

Я вся во власти воспоминаний. Даже не могу ему ответить, а лишь улыбаюсь и киваю.

Достаем из машины наши пожитки и толкаем входную дверь. Интерьер ничуть не изменился. За стойкой администратора – две женщины. Кажется, в прошлый раз мы их не видели.

Краем уха я слышу, как Эндрю спрашивает, свободны ли наши прежние номера. Оглядываюсь по сторонам, торопясь впитать атмосферу отеля.

Боже, как же я скучала по этому месту!

– Да, эти номера свободны, – слышу ответ служащей. – Вы хотите снять оба?

Ее вопрос привлекает мое внимание.

Эндрю поворачивается ко мне, желая узнать мое мнение.

Перевешиваю сумку на другое плечо. Никогда бы не подумала, что мне будет так трудно принять решение.

– В общем-то… – По-прежнему в нерешительности, я смотрю на Эндрю, потом на служащую. – Даже не знаю… Может, ограничиться одним, в котором мы… – Замолкаю. Не хочу, чтобы эта женщина приняла нас за шестнадцатилетних несмышленышей. Награждаю Эндрю выразительным взглядом и добавляю: – Тот, где мы скрепили наше соглашение.

У Эндрю вытягиваются губы, но он улыбается, доставая из бумажника кредитную карточку.

Вскоре мы идем к лифту и поднимаемся на наш этаж. В коридоре я продолжаю впитывать знакомую атмосферу. Мне дорого и значимо все, вплоть до цвета стен. Они тоже часть моих воспоминаний, пусть и достаточно скромная. Надо же, мы снова здесь… Я вот-вот зареву от счастья. Но возбуждение перевешивает, и я обхожусь без слез.

Эндрю останавливается между дверями наших прежних номеров. Его плечи обвешаны сумками, плюс подаренная мною электрогитара. Он все собирался купить для нее футляр, но пока не нашел подходящего.

– Правда странно… снова оказаться здесь? – спрашивает он, глядя на меня.

– Странно, но в хорошем смысле.

Мы стоим, глядя друг на друга и на двери. Потом Эндрю вставляет электронную карточку-ключ в дверь снятого номера и отпирает замок.

Это и в самом деле похоже на возвращение в прошлое. Дверь медленно открывается, словно все чувства, испытанные нами в прошлый раз, никуда не исчезли и преданно дожидались нашего возвращения. Теперь они нас приветствуют. Мы входим, и я вспоминаю каждую ночь, проведенную здесь: в одной постели с Эндрю и порознь. На этом месте я стояла в прошлый раз, когда Эндрю уложил меня и сделал своей женщиной. Поворачиваюсь к окну, выходящему на оживленные улицы Французского квартала. Вспоминаю, как Эндрю сидел на этом подоконнике, играя на акустической гитаре. А оставаясь одна, я танцевала и пела «Barton Hollow». Вот и дверь в ванную. Эндрю открывает ее и щелкает выключателем (его всегдашняя проверка). Мой взгляд падает на пол. Я вспоминаю, хотя и смутно, ночь, когда он спал рядом.

Наверное, самые потрясающие воспоминания связаны с самыми невероятными местами. Лишнее подтверждение тому, что спонтанность ярче и дарит больше счастья, чем тщательно распланированная жизнь. И вообще все тщательно распланированное.

– Не знаю почему, но у меня такое чувство… – Я поворачиваюсь к Эндрю. – Все эти месяцы пути – они были нужны лишь затем, чтобы мы приехали сюда. В этот город. В этот отель.

Меня удивляют собственные слова, и я тут же сомневаюсь, стоило ли их произносить. Причин нашего путешествия могло быть множество, и все-таки… нам действительно требовалось приехать сюда.

Во всяком случае, мне. Эта мысль мелькает, как озарение, и сейчас я чувствую, что меня окружают не столько предметы, сколько образы. Заглядываю в глаза Эндрю, но его нынешнего не вижу. Я вижу его в прошлом. Те же притягивающие зеленые глаза, только год другой.

Откуда у меня все эти мысли?

– Наверное, ты права, – соглашается Эндрю. Его тон меняется, становясь более таинственным. – Кэмрин, о чем ты думаешь сейчас?

– О том, что в тот раз мы слишком рано отсюда уехали.

Эта мысль почти сразу пришла мне в голову, но, только высказав ее вслух, я начинаю понимать, насколько она верна.

– Почему ты так считаешь? – спрашивает он, подходя ближе.

Вряд ли Эндрю задает вопросы, ответы на которые ему уже известны. Похоже, сейчас мы с ним думаем в одном ключе, пытаясь осмыслить прошлое и получить ответы друг от друга.

Присаживаемся на кровать. У каждого руки зажаты между ног. Мы молчим.

– Эндрю, мне совсем не хотелось уезжать так рано, – говорю я, поворачивая голову. – Я знала, что после Нового Орлеана нашим следующим пунктом окажется Галвестон. Я не была готова уехать отсюда… сама не знаю почему. – Я говорю правду, и она заставляет меня нервничать.

Почему? Не только потому, что меня страшил Техас как конечная точка путешествия. И не потому, что в дальнейшем к этому страху добавился другой: столкнуться в Техасе с какой-то бедой. Тогда почему я не хотела отсюда уезжать? У меня не было мыслей поселиться в Новом Орлеане. Просто не хотелось покидать город так рано.

Эндрю пожимает плечами:

– Может, причина в том, что здесь, как ты сказала, мы скрепили наши отношения? – Он игриво толкает меня локтем в бок.

– Да, похоже. – Я улыбаюсь. – Но это еще не все. Думаю, главная причина в том, что здесь мы нашли друг друга. – Я смотрю в стену.

– Но в этот раз мы сполна насладимся жизнью в Новом Орлеане. – Он протягивает мне руку. Я переплетаю с ним пальцы. – Возможно, мы это еще поймем.

– Или испытаем заново, – говорю я, поднимаясь.

Сама не понимаю, зачем это сказала.

– Что именно мы испытаем заново? – спрашивает он.

– Этого я тоже не знаю… – подумав, отвечаю я.

Беру ее лицо в ладони.

– Нам незачем торопиться с пониманием, – говорю я, целуя ее. – От меня разит навозом, и я мечтаю поскорее оказаться под душем. Надеюсь, мой природный аромат не отпугивает тебя и ты пойдешь со мной.

Задумчивость на лице Кэмрин сменяется улыбкой. Для меня это лучшая награда.

Я подхватываю ее на руки. Кэмрин обвивает ногами мою талию и обнимает за плечи. Как только ее теплый язык оказывается у меня во рту, я несу ее в душ. В ванную мы входим совсем голыми, оставив сброшенную одежду на полу номера.

Самым первым местом, которое мы навещаем вечером, становится «Олд пойнт бар». Войдя туда, мы сразу попадаем в объятия обрадованной Карлы. Оттолкнув двоих дюжих охранников, она бросается мне на шею. Мы крепко обнимаемся.

– Как я рада, что ты снова здесь! – кричит Карла, перекрывая громкую музыку. Она смотрит на меня, потом на Кэмрин. – Я так и знала, что он тебя не отпустит. – С этими словами Карла сжимает в объятиях и Кэмрин. – Когда вы уехали, я так и сказала Эдди, – продолжает Карла, все время поглядывая на нас. – Я ему сказала: эта девочка – хранительница нашего Эндрю. Эдди согласился. Он не сомневался, что в следующий раз обязательно увидит вас вместе. Даже хотел побиться об заклад на кругленькую сумму. Ты же знаешь, каким был наш Эдди, – говорит она и подмигивает мне.

У меня замирает сердце.

– Был? – переспрашиваю я, боясь услышать ответ.

Улыбка Карлы не гаснет. Разве что самую малость.

– Прости, Эндрю, что мы не сообщили тебе. Он умер в марте. Говорят, от инсульта.

Мне становится трудно дышать. Подвигаю к себе барный табурет и сажусь. Кэмрин останавливается позади. Сейчас я могу смотреть лишь в пол.

– Только не вздумай скорбеть по нему прямо здесь. Слышишь? – окликает меня Карла. – Уж ты знал Эдди лучше, чем кто-либо. Он не плакал, даже когда умер его сын. Помнишь? Он весь вечер играл в память о Роберте.

Кэмрин берет меня за руку. Я не поднимаю головы, пока Карла не заходит за стойку и не приносит бутылку виски и пару стопок. Поставив их передо мной, принимается разливать.

– Он всегда говорил так: «Если я помру раньше вас, то хочу проснуться на другой стороне и видеть, как вы танцуете на моей могиле, а не поливаете ее слезами». А теперь выпейте. Это его любимое виски. Ему там уже никто не нальет.

Карла права. Она против того, чтобы я горевал по Эдди. Да и сам Эдди, насколько я знал этого человека, не выносил скорбных церемоний. И все равно в моем сердце образовалась глубокая, почти бездонная брешь. Я оглядываюсь на Кэмрин и вижу, что она крепится изо всех сил, стараясь не заплакать, хотя ее глаза влажно поблескивают. Но она улыбается и осторожно сжимает мне руку. Кэмрин тянется к налитой Карлой стопке и ждет, когда я возьму свою.

– За Эдди, – говорю я и повторяю: – За Эдди.

Мы чокаемся, улыбаемся друг другу и залпом выпиваем.

Поминальная часть кончается быстро и неожиданно. Кэмрин шумно переворачивает пустую стопку. Ее лицо перекашивает отвратительная гримаса. (Таких гримас я не видел ни у одной девчонки.) Она шумно выдыхает. Кажется, будто у нее в горле полыхает пожар.

– Я не говорила, что виски вам понравится. – Карла смеется и быстро вытирает пролившиеся капли. – Но Эдди любил этот сорт.

Даже я вынужден признать, что виски… так себе. Настоящая бурда. Не представляю, как Эдди годами это пил.

– Вы продолжаете выступать вместе? – спрашивает Карла.

– Да. – Кэмрин усаживается на соседний табурет. – Мы уже устроили кучу выступлений.

– Говоришь, кучу выступлений? – Карла недоверчиво смотрит на нас, потом убирает вниз мою стопку. – А что же у нас не появлялись?

– Видишь ли, отсюда мы тогда поехали в Галвестон. – Я тяжело вздыхаю и приваливаюсь к стойке. – Я все-таки пошел к врачу и… очутился на больничной койке.

– Очутился на больничной койке? – переспрашивает Карла.

Она что, мне не верит? Я почему-то вспоминаю того флоридского копа, не поверившего, что я лупил дерево, а не Кэмрин.

– Мы все гнали его к врачу, но он и слушать не хотел, – обращаясь к Кэмрин, сердито бросает Карла.

– Вы тоже знали? – удивляется Кэмрин.

– Знали. Но твой парень упрям как осел.

Я мотаю головой и отталкиваюсь от стойки:

– Слушайте, прежде чем вы обе изольете на меня весь свой праведный гнев, напоминаю: Карла видит меня, а не мой призрак. Я жив и здоров. После операции… словом, нам было не до Нового Орлеана. Жизнь подкинула нам задачек. Пришлось решать. Но, как видишь, мы их решили и теперь снова здесь.

– Вижу, что вы прошли весь круг, – отвечает Карла. – Надеюсь, сегодня вы нам споете. Эдди был бы рад еще разок поиграть вместе с вами.

Мы с Кэмрин переглядываемся.

– Я согласна, – говорит она.

– Я тоже.

– Тогда заметано. – Карла радостно хлопает в ладоши. – Начнете, когда захотите. У нас сегодня должна была играть одна группа, но они отменили выступление.

Мы еще час болтаем с Карлой и чувствуем: пора. Бар заполнен едва наполовину, но публика собралась душевная. Мы ощущаем это по энергетике зала. Начинаем с нашего коронного дуэта «Barton Hollow». Иначе и быть не могло: это первая песня, которую мы спели вместе в «Олд пойнт». Потом исполняем еще несколько вещей и наконец доходим до «Laugh, I Nearly Died». Я объявляю, что эту песню мы посвящаем памяти Эдди Джонсона. Но сегодня на месте Эдди симпатичный молодой креол по имени Альфред.

В первом часу ночи мы прощаемся с Карлой и «Олд пойнт баром». Но в Новом Орлеане не принято ложиться спать так рано, и мы решаем поразвлечься. Взбадриваемся порцией выпивки, затем идем в бар, где год назад я учил Кэмрин играть на бильярде. Тогда мы вляпались в драчку и были вынуждены уносить ноги. Надеюсь, охранники меня не помнят… К двум часам ночи, влив в себя несколько порций и сыграв несколько партий, возвращаемся в отель. Как и год назад, я помогаю Кэмрин войти в лифт. Она едва держится на ногах.

– Детка, ты хорошо себя чувствуешь? – спрашиваю я, обнимая ее за талию.

– Нет, плохо. – Ее голова раскачивается из стороны в сторону. – А ты опять смеешься?

– Прости, но тебе это показалось, – отвечаю я, хотя отчасти она права. – Я не смеюсь. Лишь думаю, не придется ли нам и в этот раз спать возле унитаза.

Она стонет. Сомневаюсь, что ей муторно. Ей сейчас трудно выговаривать слова. А стонать, выражая свое недовольство, проще.

Лифт останавливается. Мы выходим. Точнее, я выволакиваю Кэмрин из кабины и веду по коридору в номер. Там раздеваю до трусиков и помогаю надеть короткую маечку. Кэмрин утыкается в подушку. Накрываю ее одеялом. Возможно, ей сейчас жарко, но я знаю: когда Кэмрин переберет, она сильно потеет. Мне нужно, чтобы она пропотела. С потом у нее выйдет весь выпитый алкоголь.

На всякий случай придвигаю к кровати мусорное ведро. Потом иду в ванную, холодной водой смачиваю тряпку, отжимаю и возвращаюсь. Хочу стереть пот с лица и щек Кэмрин, но она уже вовсю дрыхнет.

Просыпаюсь рано и с удивлением вижу, что Кэмрин тоже не спит.

– Доброе утро, детка, – почти шепотом говорю я.

Она лежит лицом ко мне, прижавшись щекой к подушке. Синие глаза смотрят тепло и нежно. В них ни усталости, ни следов похмелья.

– Что тебя разбудило в такую рань? – спрашиваю я, гладя ей щеку.

– Сама не знаю. Меня это тоже малость удивляет.

– А как ты себя чувствуешь?

– Отлично.

Притягиваю ее к себе. Наши голые ноги переплетаются. Она водит пальцем по моей груди. Прикосновение легкое, но у меня от него ползут мурашки.

Разглядываю ее глаза и рот. Мои пальцы движутся вслед за взглядом. До чего же она красива. Просто бесподобна. Кэмрин берет мои пальцы и целует по одному, потом прижимается еще крепче. В ней что-то изменилось.

– Ты действительно хорошо себя чувствуешь?

Она нежно улыбается и кивает. Потом приникает к моим губам. Ее соски затвердели. К тому времени, когда ее рука обхватывает мой член, он уже на взводе. Кэмрин облизывает мне нижнюю губу, проводит языком по моему языку. Я властно обнимаю ее. Прижимаюсь к ней, наслаждаясь мягкостью ее кожи. Внизу у нее уже мокро; я это чувствую сквозь тонкие трусики. Не отрываясь от ее губ, просовываю руку вниз и стаскиваю с нее эту ненужную деталь одежды. И сейчас же мой напрягшийся член прижимается к ее теплому влагалищу.

Меняю позу, оказываюсь сверху и смотрю в ее глаза. Молча. Я не говорю, что она вся «течет» и не заставляю ее глядеть на меня. Ничего не требую от нее: ни словами, ни взглядом. Просто смотрю ей в глаза и знаю: сейчас такой момент, когда слова не нужны.

Нежно целую ее в губы, в уголки рта, в щеку. Раздвигаю ей губы языком, снова ее целую, еще нежнее. Одновременно вожу членом по влагалищу. Ее бедра подаются ко мне. Я чувствую: Кэмрин хочет, чтобы я поскорее вошел в нее. Сейчас я не дразню ее. Она хочет меня, ей это нужно. Вхожу в нее, совсем неглубоко, и продолжаю наблюдать за ее лицом. Ее ресницы подрагивают, губы расходятся. Вхожу еще глубже. У нее дрожат ноги. Я снова ее целую и вталкиваю член на всю глубину. Остаюсь в ней и наслаждаюсь дрожанием ее тела и рук, цепляющихся за меня. Ее ногти впиваются мне в кожу.

Качая бедрами, толкаю член сильнее, еще сильнее. Наши тела покрываются тонким слоем пота. Мне хочется слизать пот с ее тела, но я не останавливаюсь. Не могу остановиться…

Потом я приподнимаюсь сам, приподнимаю ее ногу и держу снизу, под коленом. Это позволяет мне войти в Кэмрин еще глубже. Мои толчки усиливаются. Тело Кэмрин сотрясается. Она выкрикивает мое имя. Цепляется за мою грудь, но потом быстро отводит руки и закидывает за голову. Жадно смотрю, как трясутся ее груди, и это подхлестывает мое желание. Склоняюсь и ртом ловлю ее соски, впиваясь в них зубами.

Перед глазами появляется пелена. Кэмрин громко стонет и начинает поскуливать. Эти звуки сводят меня с ума. Я отпускаю ее бедро. Наши тела снова смыкаются. Ее соски упираются мне в грудь, а пальцы сцепляются у меня на спине. Кэмрин качает бедрами. Наши губы соединяются в безумном поцелуе. Чем ближе мой оргазм, тем неистовее становятся поцелуи. По моему телу проходит судорога. С губ, прижатых к ее губам, срывается стон. Толчки теряют силу и превращаются в вялое покачивание. Кэмрин закусывает мою нижнюю губу. Я нежно целую ее и продолжаю толкать член, пока он не выплескивает все.

Валюсь ей на грудь. Сердце постепенно возвращается к привычному ритму. Кровь приливает к пальцам рук и ног и стучит в висках. Прижимаюсь к ложбинке между ее грудей. Дышу ртом, дыхание все еще неровное. Ее пальцы теребят мои мокрые от пота волосы.

Мы лежим так целое утро, не произнеся ни слова.

Не помню, когда я успел заснуть. Но я действительно спал. Открываю глаза. Часы на ночном столике показывают десять минут двенадцатого. Я вдруг ощущаю свою наготу, и не потому, что на мне нет одежды, а потому, что рядом нет Кэмрин.

Она сидит на подоконнике, в шортах и футболке, но без лифчика. Разглядывает вид из окна.

– Думаю, нам пора уезжать, – говорит Кэмрин, отрываясь от ярких красок новоорлеанского пейзажа.

Я не сразу врубаюсь в ее слова. Может, мне послышалось. Сажусь на постели, прикрыв низ простыней.

– Ты хочешь уехать из Нового Орлеана? – переспрашиваю я. – Но не ты ли говорила, что в прошлый раз мы уехали слишком рано?

– Да, – отвечает Кэмрин, не поворачиваясь ко мне. – В прошлый раз мы уехали слишком рано. Но нам незачем задерживаться здесь, чтобы исправить эту оплошность.

– Почему тебе захотелось уехать? Мы не пробыли здесь и суток.

Кэмрин поворачивается ко мне. Даже не понять, чего больше в ее глазах: решимости или эмоций. Возможно, я опять наблюдаю некий «микс». Она молчит. Я жду.

– Эндрю, может, я говорю жуткие глупости, но мне почему-то кажется, что, если мы здесь останемся, я…

Встаю, надеваю поднятые с пола трусы.

– И что тогда будет? – спрашиваю я, подходя к ней.

– Я думаю… вчера, когда мы сюда приехали, у меня все мысли были только о прошлогоднем июле. Я ловила себя на том, что все время пытаюсь заново пережить все тогдашние события.

– Но ты же понимаешь: никакое событие нельзя пережить дважды, – говорю я, не понимая, к чему она клонит.

– Да. – Она чуть заметно кивает. – Просто само это место – такой значимый пласт воспоминаний… Эндрю, я сама не понимаю, какую чушь несу.

Теперь на ее лице полная растерянность.

Я пододвигаю кресло к окну и сажусь в него, зажав руки между коленями. Начинаю что-то говорить, пытаясь расширить ее объяснения, но Кэмрин машет рукой, и я замолкаю.

– Наверное, нам вообще не стоило сюда приезжать, – говорит она.

Я ожидал услышать что угодно, только не это.

– Но почему?

Кэмрин упирается ладонями в подоконник. Ее плечи застывают, а спина горбится. Постепенно с ее лица уходит и растерянность, и неуверенность. Кажется, она начинает понимать свое состояние.

– Если что-то произошло, потом можно пытаться воссоздать это событие до мельчайших деталей, и все равно оно не будет таким, каким было в первый раз. – Она задумчиво оглядывает пространство номера. – В детстве мы с Коулом любили играть в лесочке. Тогда мы жили в другом доме, и лесочек начинался буквально за калиткой… Это самые яркие из моих детских воспоминаний. И наверное, самые лучшие… Мы с Коулом даже построили дом на дереве. Конечно, не настоящий дом. Так, несколько досок, которые он прибил к двум крепким ветвям. Но это был наш дом, и мы им гордились. После уроков мы обязательно бежали в лесок, к тому дому. – Ее лицо озаряется воспоминаниями. Кэмрин улыбается, но улыбка довольно скоро гаснет. – Потом мы перебрались туда, где мама живет и сейчас. Я часто вспоминала лесок, наш дом и веселую пору. Я дорожила этими воспоминаниями и иногда так глубоко погружалась в них, что почти ощущала то место. Мне казалось, я испытываю те же чувства, что и в детстве. – Кэмрин замолкает, подносит руку к груди и растопыривает пальцы. – А однажды я решила там побывать, – продолжает она. – Меня замучила ностальгия. Вот я и подумала: навещу то место. Постою под деревом, на котором был наш дом, посижу на земле, посмотрю, не торчит ли где прутик, надломанный особым образом. Так мы с Коулом помечали тайники, где оставляли друг другу послания… И знаешь, Эндрю, все оказалось по-другому.

Я смотрю на нее и жду продолжения.

– Все оказалось по-другому, – отрешенно повторяет Кэмрин. – Встреча с тем местом принесла мне сплошные разочарования. И дыра в моем сердце стала еще шире. Но самое печальное… сколько я потом ни пыталась пробудить детские воспоминания, у меня ничего не получалось. Навестив лесок, я их разрушила. Заменила пустотой того дня, когда там побывала. Увы, я поняла это слишком поздно.

Ностальгия знакома и мне. Наверное, каждый человек тоскует по какому-то месту, где ему было хорошо. Но я прогоняю все мысли о своей ностальгии и продолжаю слушать Кэмрин.

– Все утро я дурила себе мозги, пытаясь внушить, что мы остановились вовсе не в этом номере. И бар, где мы вчера выступали, не «Олд пойнт». А печальная новость об Эдди – просто дурной сон. – Она пристально смотрит на меня. – Эндрю, я хочу уехать. Боюсь разрушить и эти воспоминания.

Она права. Она абсолютно права. Но у меня есть вопрос, который я должен ей задать.

– Кэмрин, а зачем ты пыталась вновь пережить прошлогодние воспоминания? Неужели тебе плохо в настоящем? В нашем настоящем?

Мысленно ругаю себя за этот вопрос.

Кэмрин вскидывает голову и смотрит на меня с недоумением. Потом ее глаза теплеют, и она говорит:

– Ни в коем случае, Эндрю. – Она спрыгивает с подоконника и становится у меня между ног. – Ни в коем случае. Я думаю, все это вызвано нашим приездом сюда. Я бессознательно начала пытаться воссоздать наиболее значимые события моей жизни.

Кэмрин кладет руки мне на плечи. Я обнимаю ее за талию. Ее ответ принес мне невероятное облегчение.

– В таком случае, – говорю я, улыбнувшись и встав со стула, – давай поскорее сваливать отсюда, пока твои воспоминания не превратились в груду дерьма.

Кэмрин хихикает.

Я тут же принимаюсь собирать наши пожитки.

– Зайди в ванную, посмотри там, – прошу я.

Кэмрин несется в ванную. Еще несколько минут – и все собрано. Мы выходим из номера не оглядываясь. На дверь соседнего номера, который мы снимали в прошлом году, мы тоже не смотрим. Лифт спускает нас в холл. Я подхожу к стойке администратора и говорю, что у нас изменились обстоятельства и мы съезжаем. Достав кредитную карточку, прошу вернуть деньги, которые заплатил вперед за целую неделю. Служащая берет карточку и проделывает нужную операцию.

Кэмрин стоит поодаль, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

– Ты лучше закрой глаза, – говорю я, опасаясь за ее воспоминания.

Она усмехается и закрывает глаза.

– Благодарим вас за то, что были гостями новоорлеанского «Холидей-инн», – заученным тоном произносит служащая. – С нетерпением ждем вас снова.

– «Холидей-инн»? – разыгрывая удивление, переспрашиваю я. – Нет, это… «Эмбасси сьютс» в… Галфпорте. Конечно, мы же в штате Миссисипи. Откуда у вас такие фантазии, мэм?

Тетка ошеломлена. Скорчила гримасу, наморщила лоб. Но в ответ – ни слова. Выходим на улицу.

– Слушай, когда мы въедем в Луизиану, давай не заезжать в Новый Орлеан, – продолжает игру Кэмрин, пока мы запихиваем вещи в багажник «шевеля». – Что мы там забыли?

Оказывается, совсем нетрудно делать вид, будто ты находишься где-то в другом месте.

– Вот и я о том же, – говорю я, захлопывая дверь. – Если хочешь, мы и в Галвестон можем не заезжать.

– Нет, заедем, – возражает Кэмрин. – Надо навестить твою маму. А потом поедем куда угодно.

– А может, по пути в Галвестон мы заедем еще куда-нибудь? – спрашиваю я, включая зажигание.

Кэмрин покусывает губы, словно в раздумье, потом кивает:

– Да, можно и заехать.

Она выразительно смотрит на меня. «Давай поскорее сваливать отсюда», – говорит ее взгляд.

Из Нового Орлеана до Галвестона можно ехать по прямой, но мы не торопимся. Наш путь лежит теперь на северо-запад, через Батон-Руж и Шривпорт. Вскоре мы въезжаем в пределы Техаса и попадаем в город Лонгвью. Не задерживаясь, едем дальше. В Тайлере мы заправляемся и держим путь прямиком в Даллас. Кэмрин настаивает, чтобы там мы заехали в Уэст-Виллидж и купили «наа-стоя-щуую ковбой-скуую ши-ляпуу». Я лишь воспроизвожу ее слова и добавляю, что речь идет о женской шляпе.

– Когда едешь по Техасу, лучше не отличаться от техасцев, – растягивая слова на местный манер, добавляет Кэмрин.

Я не спорю. Сам я не горю желанием нахлобучить ковбойскую шляпу или надеть ковбойские сапоги, но на ней шляпа смотрится очень даже живописно.

На ночь мы останавливаемся в Лагранже, где вливаем в себя несколько порций местного пойла и слушаем потрясающий ансамбль, играющий кантри и рок. На следующий вечер мы посещаем клуб «Гилли», где Кэмрин катается на механическом быке Эль-Торро (сесть на настоящего я бы ей не позволил) и дразнит местных мужчин своей сексапильной шляпой. Когда мы возвращаемся в отель, я сам изображаю механического быка и позволяю ей прокатиться на моей спине. (Разумеется, в ее шляпе.)

Через пару дней, в часе езды от Лаббока, мы вынуждены остановиться. Спустилось колесо. Задним числом ругаю себя, что на заправке в Тайлере не попросил проверить состояние всех четырех.

– Дело дрянь, детка, – говорю я, сидя на корточках и разглядывая поврежденное колесо. – И запасного у меня нет.

Кэмрин стоит, прислонившись к машине. Ее лоб, щеки и шея блестят от пота. Солнце жарит нещадно. Вокруг – почти пустыня, где на целые мили не найдешь ни деревца, ни какого-либо иного укрытия. Равнина. Растрескавшаяся земля. Я очень давно не был на крайнем западе Техаса. Начинаю вспоминать, почему именно.

Потом выпрямляюсь, вспрыгиваю на капот и прошу у Кэмрин ее мобильник.

– Хочешь вызвать эвакуатор? – спрашивает она, подавая мне телефон.

– Это наша единственная возможность. – Пролистываю меню в поисках «Желтых страниц».

На сенсорной клавиатуре набираю слово «эвакуатор» и просматриваю результаты.

– Надеюсь, на этот раз к нам приедут, – говорит Кэмрин.

Набираю номер. Мне почти сразу отвечают, и пока я беседую с диспетчером, называя тип и размер колеса, Кэмрин достает с заднего сиденья свою бесподобную ковбойскую шляпу. Уже не для красоты, а чтобы защититься от палящего солнца.

Она садится на капот рядом со мной.

– Спасибо. Жду, – говорю я и заканчиваю разговор с диспетчером. – Сказали, придется ждать не меньше часа. А то и больше.

Кладу мобильник на капот и улыбаюсь Кэмрин.

– Чтобы не скучать, пока ждем эвакуатор, предлагаю тебе укоротить джинсы и сделать из них шорты вроде тех, что были у Дейзи Дьюк. И лифчик тебе сейчас ни к чему. Достаточно маечки. А потом ты бы…

– Нет, – заявляет она, приложив палец к моим губам. – Даже и не думай об этом.

Мы сидим, вертя головой по сторонам. Окружающий пейзаж не вдохновляет. Кажется, стало еще жарче, а может, все дело в том, что мы расположились прямо под солнцем, да еще на капоте черной машины, которая накаляется особенно сильно. Хорошо, что дует ветер, иначе бы мы спеклись.

Кэмрин снимает шляпу и устраивается поудобнее, прислонившись к лобовому стеклу. Она закладывает руки за голову и подтягивает колени.

– Эндрю, хочу добавить к нашему списку обещаний еще один пункт. Пятый. Если я умру раньше тебя, позаботься, чтобы меня похоронили в платье, которое мы купили на блошином рынке. Обуви вообще не надо. И пожалуйста, никакой косметики на лице. Ни теней для век, ни подведенных бровей. – Она наклоняет голову и вопросительно смотрит на меня.

– Но, насколько помню, в этом платье ты собиралась выходить за меня замуж.

– Да. – Кэмрин щурится и отворачивается от солнца. – Только пусть и хоронят меня в этом же платье. Некоторые люди считают: когда ты умираешь, в загробном мире ты снова переживаешь счастливейшие моменты своей земной жизни. Одним из таких моментов будет мое замужество. Жаль, что нельзя взять платье на тот свет.

Я улыбаюсь, потом снимаю с нее шляпу, прижимаюсь к ее виску и пытаюсь сделать так, чтобы шляпа укрывала нас обоих.

– Добавляю шестой пункт, – говорю я. – А если я умру раньше, сделай так, чтобы на моих похоронах исполняли песню «Dust in the Wind».

– Мы что, опять возвращаемся к прежней теме? – Кэмрин осторожно поворачивается, чтобы не уронить шляпу. – Из-за этого пункта я возненавижу очень хорошую песню. Можно сказать, классика рока.

– Знаю, – усмехаюсь я. – Но в фильме «Горец» есть такой эпизод: когда умирает его жена Тесса, фоном звучит эта песня. С тех пор она стала у меня чем-то вроде похоронного марша.

– Обещаю. – Кэмрин улыбается и отирает вспотевший лоб. – Раз уж мы коснулись списка, добавляю пункт седьмой. Ты видел фильм «Привидение»?

Я оглядываюсь на нее:

– По-моему, все его видели, исключая мелкоту, которой не исполнилось шестнадцати. Удивительно, что ты его смотрела, – добавляю я, пихая ее локтем.

– Любимый фильм моей мамочки. – Кэмрин хохочет. – «Привидение» и еще «Грязные танцы». Я их видела раз сто. Мама питала слабость к Патрику Суэйзи, а я была единственной, с кем она могла говорить о его мужском обаянии. Главное, ты видел этот фильм. Так вот: если вдруг тебя кто-то убьет, ты обязательно вернись, как это сделал Сэм, и помоги мне найти убийцу.

Я смеюсь и качаю головой. Шляпа слетает.

– Вот видишь, к чему привел разговор о фильмах? Ладно, обещаю: я вернусь и буду прикрывать твою задницу.

– Попробуй только не вернуться! – смеется Кэмрин. – Я разделяю мнение тех, кто верит, что их любимые после смерти продолжают находиться где-то рядом. У меня есть причины в это верить.

Уж не знаю, как бы я выполнил обещание. Там видно будет.

– Если ты просишь, то обещаю, – говорю я.

– Я требую.

– Номер восемь, – продолжаю я. – Не хоронить меня там, где холодно.

– Целиком согласна. И меня тоже!

Кэмрин снова вытирает вспотевший лоб.

– Полезли внутрь, а то изжаримся. – Спрыгиваю с капота и протягиваю ей руку.

Проходит два часа. Эвакуатор до сих пор не приехал. Начинает темнеть. Похоже, нам предстоит любоваться закатом в жаркой техасской пустыне.

– Так я и знала, – вздыхает Кэмрин. – Какого черта! Они что, издеваются над людьми?

И в эту же минуту ослепительно вспыхивают фары подъезжающей машины. Свернув с шоссе, она направляется к нам. Нашей радости нет предела. Мы вылезаем из салона и одновременно подмечаем интересную особенность: водитель эвакуатора – точная копия Билли Фрэнка. Мы молча переглядываемся.

– Вам сменить колесо или отвезти вашу машину? – спрашивает он, оттопыривая лямки комбинезона.

– Только колесо, – отвечаю я и иду к его фургончику.

– Но мне некогда ждать, пока вы его смените, – говорит водитель, сплевывая на землю куски жевательного табака. – Справитесь сами?

– Конечно справимся. Одну минутку. Сейчас двигатель проверю.

Просовываю руку, поворачиваю ключ. Двигатель мгновенно оживает. Выключаю его и возвращаюсь к фургончику.

– Все в порядке.

Расплачиваюсь с двойником Билли Фрэнка, и вскоре габаритные огни эвакуатора исчезают в предвечернем мареве. Возвращаюсь к нашей машине и с удивлением вижу, что Кэмрин, орудуя домкратом, уже приподняла ее.

– Ай да девочка у меня!

Она улыбается и продолжает работать. Светлая коса елозит по плечу.

– Это не так уж и трудно, – говорит она, подкатывая новое колесо к оси.

Ей удалось самой открутить стопорящие гайки на старом колесе. От такого зрелища может возникнуть эрекция… Уже возникла.

– Ты права, это совсем просто, – наконец отвечаю я и улыбаюсь во весь рот.

Еще через несколько минут Кэмрин опускает машину на новое колесо и убирает домкрат в багажник. Туда же я бросаю и старое колесо.

Мы забираемся в салон и сидим, наслаждаясь тишиной.

Как здесь тихо. По небу тянутся розовато-сиреневые и голубые облака. Их полосы уходят далеко к горизонту и исчезают там. Дневной зной сменяется вечерней прохладой. В салоне гуляет ветерок. Мы встречаем закат. Он действительно красив. Странно, но раньше я не обращал внимания на закаты. Наверное, все дело в том, что я не один.

Не знаю, что происходит сейчас между нами, но что-то происходит. Момент полного созвучия. Я смотрю на Кэмрин, она смотрит на меня.

– Ты готова возвращаться?

– Да, – отвечает она и замолкает, задумчиво глядя сквозь ветровое стекло.

Потом снова поворачивается ко мне, и на ее лице больше решимости, чем несколько секунд назад.

– Думаю, я готова вернуться домой, – говорит Кэмрин и улыбается.

Впервые с тех пор, как я покинул Галвестон, а она – Роли, мы оба чувствуем: эта стадия нашего путешествия… подошла к концу.

Думаю, мы действительно сделали полный круг. Но сейчас, семь месяцев спустя, возвращение в Галвестон ощущается совсем по-другому. Пребывание здесь не вызывает беспокойства. Я уже не боюсь, что наша с Эндрю совместная жизнь подходит к концу. Не жду, что страшный врачебный диагноз в любой момент может поднять свою змеиную голову. На этот раз мне здесь вполне комфортно. Мы выруливаем на парковку возле дома, где находится квартира Эндрю. Я довольна. Могу даже представить, что живу здесь. Но с такой же легкостью я представляю и свою жизнь в Роли. Свои ощущения я оцениваю как нашу готовность перейти к оседлой жизни. Не насовсем, конечно. На короткое время. Я ни за что не соглашусь годами безвылазно жить на одном месте. Мы с Эндрю уже говорили об этом. Нужно просто отдохнуть от дороги.

Эндрю соглашается.

– Да, – говорит он, вытаскивая из багажника наши сумки. – А знаешь что? – спрашивает он, вновь опуская сумки в багажник и глядя на меня поверх автомобильной крыши.

– Что? – с любопытством спрашиваю я.

– Ты права. – Его глаза улыбаются. – Когда едешь слишком долго, устаешь от дороги. А когда надолго застреваешь в одном месте – устаешь от этого. – Он потягивается и упирается в крышу. – Наверное, нам стоит отвести на путешествия весну и лето, а осень и зиму жить дома. Семейные праздники и все такое. Маму очень огорчало, что мы не праздновали с ней ни День благодарения, ни Рождество.

– Хорошая идея, – киваю я. – И разумная. Даже на юге не очень-то приятно путешествовать в холода.

Мы долго смотрим друг на друга, разделенные крышей «шевеля». Я буквально слышу, как поскрипывают колесики в наших мозгах.

– Идем в квартиру, – предлагаю я. – Об этом можно поговорить и там. Да и Джорджию твою надо проверить.

– Джорджия в лучшем виде, – отвечает Эндрю, вновь склоняясь над багажником. – Мама регулярно приходила и поливала ее.

Беру гитары и сумочку. Когда мы входим в квартиру Эндрю, здесь пахнет точно так же, как в первый раз. Пустым жилищем. Зато Джорджия жива и полна сил.

Буквально падаю на диван, свешивая ноги через боковую спинку.

– В следующий раз мы поедем далеко, – говорит Эндрю, проходя мимо дивана в кухню.

Связка ключей шлепается на кухонный стол.

– Далеко – это куда? – спрашиваю я, приподнимаясь на локте.

– В Европу. Или в Южную Америку. – Эндрю возвращается в гостиную, широко улыбаясь. – Ты же хотела побывать в Италии, в Бразилии и еще во множестве других мест. Выберем какое-нибудь и двинем туда.

Моей усталости – как не бывало. Я вскакиваю с дивана. Меня уже переполняют мысли о новом путешествии. Едва сдерживаю радостные эмоции.

– Ты серьезно?

Он кивает, продолжая улыбаться:

– Можем последовать традиционному способу. Напишем на клочках бумаги названия всех мест, где хотим побывать, свернем, положим в шляпу и будем вытаскивать по одному.

Испускаю вопль – совсем как маленькая девчонка, которую пообещали сводить в цирк.

– Эндрю, как это здорово!

Он опускается на диван, упираясь коленями в кофейный столик. Мне не сидится. Я вытанцовываю перед диваном, глядя на улыбающееся лицо Эндрю.

– Конечно, нам нельзя забывать и о деньгах, – напоминает он. – На банковском счету их еще более чем достаточно, но поездки за границу обойдутся недешево.

– Мне не терпится пойти работать, – говорю я, и эти слова подхлестывают мою память. – Эндрю, ты просил меня быть с тобой предельно честной насчет того, где бы я хотела жить.

– И где бы ты хотела жить? – Эндрю обнимает меня за талию.

Я задумываюсь:

– Для начала в Роли. Но только для начала. Там и мама, и Натали. Я легко получу работу в салоне красоты, где работает Натали. Вроде я понравилась начальнице, и она еще тогда предлагала мне написать заявление…

– Можешь не объяснять причины, – прерывает меня Эндрю и сажает к себе на колени.

Я только сейчас понимаю, какую чушь несла. Мне просто не хотелось, чтобы он чувствовал себя обязанным.

Эндрю улыбается и обнимает меня за талию.

– Что означает это твое «для начала»? Объясни, пожалуйста.

Это мне почему-то трудно объяснить.

Эндрю наклоняет голову и с любопытством смотрит на меня. Ямочки на его щеках едва заметны.

– Пожалуй, нам не стоит ухлопывать все деньги на дом в Роли. – Наконец я нахожу нужные слова. – Не хочу осесть там навсегда. И потом: если мы потратим деньги на дом, нам не хватит на путешествие в Европу и другие места. А подрабатывать в дороге… Сам знаешь, за такие работы платят мало. Особо не сэкономишь.

– Постой, – говорит Эндрю и кривит губы. – Надеюсь, ты не хочешь, чтобы мы жили под одной крышей с твоей мамой. Нам нужно свое жилье. Я хочу раскладывать тебя на кофейном столике, любоваться твоей упругой задницей и не выкраивать минутки, когда твоей мамы нет дома.

– Какой же ты испорченный мальчишка! – Я смеюсь и прижимаюсь к нему. – А если серьезно, я тоже не хочу жить под одной крышей с мамой.

– Смотри, что получается. Если ты не хочешь покупать дом и тебе не улыбается жизнь бок о бок с Нэнси, остается только одно: снимать жилье. Но арендная плата тоже прилично высасывает денежки.

Я в замешательстве. Я как раз собиралась поговорить с Эндрю о разумном использовании его денег… Конечно, он сразу скажет, что это наши деньги. Но вряд ли я когда-нибудь привыкну считать их нашими.

– Помнишь, ты говорил, что нам хватило бы маленького домика?

– Конечно помню.

У Эндрю вспыхивают глаза. Похоже, он уже догадывается, какие слова сейчас услышит от меня.

– Есть еще такой вариант: купить без всяких рассрочек, за полную стоимость, крошечный домик или кондоминиум. Такой, чтобы хватило нам на двоих… Дешевое, но приличное жилье. Тогда у нас останутся деньги на путешествия. Нам не придется платить за аренду – это уже громадный плюс. А коммунальные услуги мы могли бы оплачивать со своих зарплат и концертов, не трогая основной резерв.

Но почему он улыбается, как Чеширский кот?

У меня краснеет лицо. Я прижимаю ладони к его груди, изо всех сил сдерживая смех. Эндрю тоже смеется.

– Что тут смешного?

– Ничего. Я рад, что наконец-то ты поняла: мои деньги – они и твои тоже.

– Как знаешь, – бурчу я, разыгрывая обиженную.

– Детка, если начала говорить, договаривай до конца, – просит Эндрю, качая меня на коленях.

Я отвечаю не сразу:

– Когда мы достанем из шляпы свернутую бумажку и поедем в то место, какое на ней обозначено, можно попросить Натали присмотреть за домом. А еще… – тут я поднимаю палец, – когда мы наконец-то найдем благословенное местечко на теплом берегу, о котором ты мечтал, мы продадим наш домик в Роли или будем сдавать его и получать дополнительный доход. Может, даже сдадим его Натали и Блейку!

Я чувствую, как в мозгу Эндрю опять завертелись колесики. Он все так же нежно улыбается, не сводя с меня глаз.

– Похоже, ты хорошо все обдумала, – говорит он, проанализировав услышанное. – И долго ты все это обмозговывала?

А ведь он прав! Только сейчас я понимаю, что уже давно начала по кусочкам выстраивать наше будущее и планировать момент, когда устану от дорог и захочу пожить в собственном доме.

Эндрю терпеливо дожидается ответа. Взгляд у него мягкий и задумчивый. Все в нем говорит мне: что бы я ни сказала, у него это не вызовет ни малейших возражений.

– Это было, когда мы выехали из Мобила, – говорю я. – Тогда я тебе впервые рассказала о своем желании побывать в Италии, Франции и Бразилии. И еще я говорила, что нигде не хочу бросать якорь насовсем. С тех пор я постоянно думала, как мы будем строить нашу дальнейшую жизнь. – Отвожу глаза и добавляю: – Я нарушила правила и все распланировала одна.

– Иногда без планирования не обойтись. – Он наклоняется и целует меня. – Ты отлично потрудилась. У тебя получился замечательный план.

Он снова меня целует, теперь уже со всей страстью. Когда мы прекращаем целоваться, я зажимаю лицо Эндрю в ладонях:

– А здесь я хочу выйти за тебя замуж. – (Глаза Эндрю вспыхивают.) – Нельзя, чтобы твоя мама чувствовала себя обойденной. По правде говоря, это из-за нее мое желание перебраться в Роли казалось мне эгоистичным. И еще, мне было очень неловко, что мы… подвели ее с праздником «Детский душ».

– Маме понравится такое решение, – прерывает меня Эндрю, чтобы я снова не наговорила глупостей. – А мне оно очень нравится. – Он снова меня целует.

Погоды лучше нельзя и придумать. Она превосходна. Мы не строили никаких планов насчет бракосочетания, но все происходит как по нотам. Вчера я позвонил маме и пригласил приехать на пляж Галвестон-Айленда. Она прибыла вовремя, даже не догадываясь, зачем мы ее позвали.

Увидев мать, машу ей рукой. Она сразу все понимает. На ее лице появляется широчайшая улыбка, весьма заразительная.

– Надо же, сподобились, – говорит она, подходя к нам. – Даже не верится, что вы наконец-то дозрели. Я так… Я так…

У нее текут слезы. Мама смахивает их ладонью, смеясь при этом.

На Кэмрин – винтажное платье цвета слоновой кости. То самое, что мы купили на блошином рынке. Она стоит босая (так тоже было решено).

– Марна, успокойтесь, пожалуйста, – просит она мою мать.

Кэмрин тяжело видеть эти слезы.

– А кто-нибудь еще будет? – спрашивает мама.

– Нет, – с гордостью сообщаю я. – Ты у нас единственная почетная гостья.

– Да, – подтверждает Кэмрин. – Только вы и пастор.

Мама дружески обнимается с пастором Ридом. Вот уже девять лет подряд она является прихожанкой его церкви. Она и меня пробовала туда вовлечь, но христианин из меня никудышный. А вот для венчания лучшего пастора, чем Рид, не найти.

Пастор Рид встает перед нами, раскрывает свою старую потертую Библию и начинает говорить. Я не слышу его слов. Я смотрю на Кэмрин, которую держу за руки. Она расплела волосы, и ветер сейчас вовсю играет ими. Я люблю ее улыбку, синеву ее глаз и нежность кожи. Мне хочется целовать ее, но это мы еще успеем. А сейчас я ограничиваюсь тем, что целую ей кончики пальцев и чуть крепче прижимаю к себе. Ветер играет ее платьем, подчеркивая идеальную фигуру, похожую на песочные часы. Прядь волос попадает ей в рот. Подавляю улыбку, видя, как Кэмрин пытается отогнать непослушную прядку языком.

Зная, что Кэмрин не хочет вносить сумятицу даже в такую простую церемонию, осторожно отвожу ей эту прядку.

Мне кажется, что мы одни. На пляже. В целом мире.

Наступает время произнесения наших клятв. Никто из нас не писал черновиков и вообще не особо обдумывал, о чем станет говорить. Так мы собираемся делать почти все в нашей жизни: подчиняясь порыву.

– Кэмрин, ты – вторая половина моей души, – произношу я. – Я люблю тебя и буду любить каждый день нашей совместно прожитой жизни. Обещаю: если когда-нибудь ты вдруг перестанешь меня узнавать, я буду читать тебе вслух, как Ноа читал Элли. Обещаю: когда мы состаримся и у нас начнут болеть кости, мы никогда не будем спать в разных комнатах. Обещаю: если ты умрешь раньше меня, я позабочусь, чтобы тебя похоронили в этом платье. Обещаю: в случае чего буду оберегать тебя, как дух Сэма оберегал Молли. – Ее глаза блестят от слез. Большими пальцами я глажу ей ладони и продолжаю: – Обещаю тебе, что по прошествии лет для нас с тобой не наступит дня, когда мы, проснувшись, будем сожалеть о бесцельно прожитых годах и о том, что все наши замыслы оказались пустыми словами. Какие бы трудности ни выпали на нашу долю, я всегда, всегда буду рядом с тобой. Обещаю и впредь быть непредсказуемым, выключать музыку, когда ты засыпаешь, и петь тебе про изюминки, когда ты грустишь. Обещаю всегда любить тебя, где бы мы ни находились и что бы ни происходило в нашей жизни. Ведь ты – моя половина, без которой я просто не смогу жить.

Кэмрин не пытается сдерживать слезы, но быстро успокаивается. Теперь ее черед произносить брачную клятву.

– Эндрю, я обещаю всегда поддерживать тебя, а если твоя жизнь вдруг превратится в сплошные страдания, то ни в коем случае не продлевать их. Обещаю: если ты вдруг потеряешься или исчезнешь… неустанно искать тебя. Всегда. – (Я невольно улыбаюсь.) – Обещаю: если ты умрешь раньше, на твоих похоронах буду играть «Dust in the Wind» и тебя не похоронят там, где холодно. Обещаю всегда обо всем тебе рассказывать, как бы стыдно мне ни было и какой бы виноватой я себя ни чувствовала. Обещаю всегда доверять тебе, когда ты просишь меня что-то сделать, поскольку твои просьбы никогда не бывают бессмысленными. Обещаю всегда быть рядом с тобой и не позволять тебе разбираться с нашими трудностями одному. Обещаю всегда любить тебя в этой жизни и в той, куда мы перейдем потом, поскольку я знаю: без тебя я не смогу вступить ни в какую жизнь.

Пастор Рид спрашивает меня:

– Согласен ли ты, Эндрю Пэрриш, взять Кэмрин Беннетт своей законной женой, дабы жить с нею в радости и горе, в богатстве и бедности, любя ее, лелея ее и заботясь о ней отныне и до конца жизни?

– Согласен, – отвечаю я и надеваю ей на палец обручальное кольцо, купленное в Чикаго.

Кэмрин шумно вздыхает.

Затем пастор поворачивается к Кэмрин и спрашивает:

– Согласна ли ты, Кэмрин Беннетт, взять Эндрю Пэрриша своим законным мужем, дабы жить с ним в радости и горе, в богатстве и бедности, любя его, лелея его и заботясь о нем отныне и до конца жизни?

– Согласна.

Я подаю ей кольцо. Надо сказать, что Кэмрин лишь недавно узнала о существовании этих обручальных колец. Она надевает кольцо на мой палец.

– Отныне объявляю вас мужем и женой, – произносит пастор Рид долгожданные завершающие слова.

Он разрешает мне поцеловать невесту. Целоваться нам хотелось с самого начала церемонии. Теперь же, когда нам это позволено, мы просто стоим и смотрим друг на друга. Каждый из нас видит другого в ином свете. Этот свет стал намного ярче, чем был с тех пор, как судьба свела нас в автобусе, на территории Канзаса. У меня начинает щипать в глазах. Я подхватываю Кэмрин на руки и крепко целую. Она снова плачет. Я кружу ее по песку. Моя мамочка ревет, как младенец. А я улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь.

Кэмрин – моя жена.

Я только что стала Кэмрин Пэрриш. Голова идет кругом от захлестывающих чувств. Я плачу, а что-то внутри меня взахлеб смеется. Я возбуждена и, как ни странно, встревожена. Смотрю на новенькое кольцо и понимаю, каких денег стоило оно Эндрю. Потом перевожу взгляд на его кольцо, почти такое же, только мужское. Не стоит сердиться на Эндрю за кольца. Такие вещи покупаются однажды и на всю жизнь.

Марна рыдает так, будто у нас не свадьба, а похороны. Я подхожу и обнимаю свою свекровь.

– Добро пожаловать в семью, – говорит она дрожащим от слез голосом.

Я благодарю ее и смахиваю слезы.

Эндрю обнимает меня за талию. К нам подходит пастор. Марна заговаривает с ним. Убедившись, что им не до нас, мы отходим в сторону. Эндрю не может оторвать от меня глаз. Я краснею.

– Ты что?

Он мотает головой и продолжает сиять.

– Я люблю тебя, – говорит он.

Меня снова тянет заплакать, но я сдерживаюсь.

– И я люблю тебя.

Медовый месяц мы проводим весьма нетрадиционно: в квартире. Нет, дело не в нашем равнодушии к традициям. Мы дождемся нашей первой заграничной поездки, которая и станет настоящим медовым месяцем.

– И куда мы поедем? – спрашивает Эндрю.

Мы сидим возле дома на пластиковых стульях, потягиваем пиво. Издали доносится музыка. Возможно, с пляжа или из парка.

– Не знаю, – отвечаю я и отхлебываю из бутылки. – Хочешь заключить пари?

Эндрю почесывает нижнюю губу. Он издает какой-то нечленораздельный звук, тоже припадает к пиву и только потом произносит:

– Думаю, первым местом, куда мы отправимся, будет… – Он театрально кривит губы. – Бразилия.

– Бразилия? Что ж, хорошо. Но у меня появилось странное ощущение, что сначала мы поедем в Италию.

– Серьезно?

– Угу.

Мы одновременно прикладываемся к бутылкам.

– Наверное, есть смысл заключить пари, – говорит Эндрю, и ямочка на правой щеке начинает углубляться.

– Пари? Отлично. Принимаю.

– Если это все-таки окажется Бразилия, ты пойдешь со мной на пляж, одетая так, как принято в Рио-де-Жанейро.

Я не сразу понимаю, чего это он развеселился, а когда врубаюсь, у меня, что называется, отваливается челюсть.

– Ни… за… что!

Эндрю хохочет.

– Я не появлюсь на общем пляже топлес!

Он запрокидывает голову и хохочет еще громче:

– Детка, я сомневаюсь, что местный стиль это подразумевает. Нет, тебе придется надеть бразильское бикини. А то помнишь, в каком купальнике ты красовалась во Флориде? Только надписи не хватало: «Я порядочная девушка». У тебя же такое потрясающее тело.

Допив остатки, он шлепает пустую бутылку на столик.

Немного подумав, я соглашаюсь.

Эндрю удивлен моей покладистостью.

– А если это будет Италия, – усмехаюсь я, – ты споешь мне серенаду на Испанской лестнице… по-итальянски.

Я закидываю ногу на ногу, зная, что этот жест всегда его заводит.

– Ты шутишь, – возражает он. – Я никогда не пытался петь по-итальянски.

– Пари есть пари, – пожимаю я плечами. – Если я выиграю, ты найдешь способ разучить длинную итальянскую серенаду.

Эндрю качает головой и поджимает губы.

– Договорились, – наконец бурчит он.

Роли, Северная Каролина. Июнь

– Сюприз! – вопят несколько голосов.

Я вхожу в дом. В наш с Эндрю дом.

Для меня это действительно сюрприз. Передо мной – Натали, за спиной которой стоит Блейк. Здесь же подруги из моего любимого «Старбакса» и Сара – сестра Блейка. Я познакомилась с ней две недели назад, сразу по приезде в Роли.

– А какой повод? – спрашиваю я, пытаясь успокоить дыхание.

Честно говоря, эти вопли меня сильно напугали. Я смотрю на Эндрю. Он улыбается во весь рот. Наверняка причастен к сюрпризу.

Натали, с новыми золотисто-каштановыми прядками в волосах, крепко обнимает меня:

– Это официальное торжество по поводу твоего возвращения домой. – Она как-то странно усмехается и смотрит на Эндрю. – У тебя на физиономии так и написано: «А чего это она вдруг спохватилась?»

– По-моему, ты меня нормально встретила, – говорю я, до сих пор не понимая, куда она клонит.

– Нормально, но не с полным радушием. А тебе не показалось, Кэм, что я вела себя так, будто что-то скрывала?

Похоже, что да. Начинаю вспоминать, как вела себя Натали после нашего возвращения. Вроде она была рада, однако привычной бурной радости я не увидела. Даже решила, что Блейку наконец-то удалось ее обуздать.

– Но у нас и мебели нет, – говорю я Эндрю.

– Есть! – орет Натали, хватая меня за руку.

Натали тащит меня в гостиную, где стоят восемь кресел «бобовый пуф»[14]. В центре комнаты – четыре красных ящика из-под молока, на которых лежит деревянная панель. Надо понимать, это «кофейный столик». До темноты еще несколько часов, но в жестяных крышках от печенья укреплены три незажженные свечи.

– Какая прелесть! – смеюсь я. – Зачем нам прочая мебель, когда у нас есть такие потрясающие ретрокресла!

Конечно же, я шучу, и Эндрю это знает.

Эндрю плюхается на ближайший пуф и расставляет ноги.

– Кресла – это прекрасно, но я бы все же предпочел спать на кровати, а не на полу, – говорит он.

Я сажусь на соседнее кресло, устраиваясь поудобнее. Все остальные идут вместе с Натали и Блейком смотреть кухню.

Мы с Эндрю нашли этот домик на шестой день нашего пребывания в Роли. Пока я откровенно бездельничала, приходя в себя после утомительной поездки из Галвестона, Эндрю часами шерстил Интернет и листал журналы риелторских фирм. Им двигало жгучее желание поскорее съехать из дома моей матери. Я целиком предоставила ему заниматься поисками, горделиво думая: «У меня теперь есть муж». Он лишь показывал мне картинки, а я выражала свое мнение. Но этот домик нам сразу понравился. Он был третьим из тех, что мы успели посмотреть. Думаю, на решение Эндрю купить дом никак не повлияло одно пикантное обстоятельство. Эндрю, сам того не желая, застал маму, разгуливающую по комнатам в полуголом виде. Она считала, что мы свалили на целый день. Прежние владельцы дома выехали из него четыре месяца назад и до сих пор не могли его продать. Это повлияло на стоимость. Мы купили дом, заплатив на двадцать тысяч меньше первоначальной цены. Владельцам были очень нужны деньги, а мы платили наличными, что и повлияло на скорость сделки.

Сегодня – наш первый день официального владения домом.

Из Галвестона мы привезли кучу разного барахла. Мы арендовали небольшой трейлер и набили его под завязку, впихнув туда все, что могло влезть. Однако вскоре нам предстоит еще одна поездка в Галвестон. За мебелью. К сожалению, Эндрю во что бы то ни стало хочет привезти старое вонючее отцовское кресло. Но он клятвенно обещал вычистить и отреставрировать его. Пусть только попробует не сделать!

Натали с Блейком возвращаются в гостиную. У каждого в руках – по три бутылки пива. Бутылки быстро распределяются между гостями.

– Спасибо, я пить не буду, – говорю я.

Натали выглядит обиженной до глубины души. Она покусывает нижнюю губу и удивленно смотрит на меня. Сегодня она надела облегающую белую блузку, которая приподнимает и выпячивает ее сиськи.

– Нэт, я решила недельку отдохнуть от пива, – объясняю я.

– Мне больше достанется! – изрекает она, морща нос и пожимая плечами.

Блейк подает Эндрю бутылку и собирается сесть на последний свободный стул. Но Натали опережает его и садится первой. Блейку не остается ничего иного, как сесть ей на колени. Они о чем-то говорят. Разговор перемежается визгливым смехом Натали. Я смотрю на Эндрю. Тот хмурится.

– Шензи, – шепчет он и качает головой, успевая при этом глотать пиво.

Я тихо посмеиваюсь и вспоминаю, как он впервые окрестил Натали этим именем. Я тогда не знала, кто такая Шензи, и полезла в «Гугл». Оказалось, так звали болтливую гиену из мультика «Король Лев».

– Между прочим, кто-то обещал рассказать нам о путешествии, – заявляет Натали.

Все смотрят на нас с Эндрю.

– Нэт, я уже достаточно рассказала тебе.

– Но мы-то ничего не слышали, – говорит Лиа, моя подруга, работающая в «Старбаксе».

– Я как-то ездила в путешествие с матерью и братом, но ваши впечатления наверняка богаче моих, – добавляет Алисия, еще одна моя подруга, которая тоже работает в «Старбаксе».

– И ты до сих пор не рассказала мне, что у вас там приключилось во Флориде, – напоминает Натали.

Она прикладывается к пиву, потом ставит бутылку на пол и упирается в ноги Блейка. Блейку это явно нравится, и он целует ее в затылок.

Я вся сжимаюсь. Мне совсем не хочется вспоминать о Флориде, и в первую очередь – из-за случившегося с Эндрю. Не решаюсь взглянуть на него. Ну зачем я проболталась Натали? Естественно, без подробностей. Просто сказала, что нарвались на одну странную компашку.

Наконец я решаюсь взглянуть на Эндрю и вижу, что он вовсе не злится. Даже подмигивает мне. Потом ставит пустую бутылку на пол и говорит:

– Флорида – самое скверное место во всем нашем путешествии. И самое странное. Но в чем-то это было даже забавно.

Не представляю, как мне теперь выворачиваться с таким началом.

Все смотрят на Эндрю и ждут продолжения. Особенно Натали. Она замерла, предвкушая услышать какой-нибудь ужастик.

– На пляже мы познакомились с местными парнями и девчонками. Они позвали нас на пикник в уединенное место. Глушь, дикий пляж и все такое. Мы поехали. Поначалу было совсем неплохо. Но потом началась какая-то чертовщина.

– Какая чертовщина? – встревает Натали.

– Похоже, ЛСД или что-то в этом роде, – отвечает Эндрю.

Глаза Натали грозят вылезти из орбит. Она свирепо смотрит на меня:

– Вы пробовали ЛСД? Кэм, и у тебя хватило мозгов?

– Мы вообще ничего не знали. – Я мотаю головой. – Пошли в кусты облегчиться, а нам за это время что-то подбавили в выпивку. Неужели ты думаешь, мы бы по своему желанию стали пробовать всякую дрянь?

Теперь все смотрят на Натали.

– Да, мы ничего не знали, – подтверждает Эндрю. – Мы даже толком не знаем, что это за гадость была. Но крыша поехала прилично.

– Меня однажды «рогипнули»[15], – вдруг заявляет Сара.

На вид сестре Блейка нет и восемнадцати.

Блейк дергается и выпрямляется, отчего Натали тоже дергается. Ее передние зубы громко клацают по горлышку бутылки.

– Что-о? – спрашивает Блейк.

Его глаза мечут молнии.

– А ты что, не знал? – невинным тоном спрашивает Сара, делая вид, будто просто забыла ему рассказать.

Лучше бы ему не знать.

– Я чуть зуба не лишилась, – скулит Натали.

– Прости, дорогая. – Блейк торопливо целует ее в щеку и снова смотрит на сестру. – Сара, кто тебя «рогипнул»? Не пытайся пудрить мне мозги. Лучше расскажи все как есть… Потом что-то было?

На лице Блейка написан ужас.

Сара закатывает глаза. Либо она разыгрывает непонимание, либо действительно не понимает, насколько это серьезно.

– Да ничего не было. Со мной была Кайла. Она отвезла меня домой. Блейк, успокойся. Я не знаю, кто это сделал… Так о чем мы говорили? – спрашивает она, отводя внимание от себя.

– В случае чего я тебе помогу, – говорит Блейку Эндрю. – Если что-то узнаешь, обязательно сообщи мне. Таким шутникам надо кое-что отрывать.

Я легонько пихаю Эндрю локтем. Он понимает намек:

– Флорида – это опыт, но повторять его мне больше не хочется.

Эндрю даже не упоминает о той белобрысой суке, попытавшейся сделать ему минет. Это не тема для разговоров в пестрой компании. Представляю, как оживилась бы Натали и сколько домыслов родилось бы потом в ее голове. Мы еще несколько часов сидим в пустой гостиной и болтаем о разных пустяках. Около восьми вечера Блейк заявляет, что ему нужно отвезти Сару домой. Естественно, с ними уходит и Натали. Вскоре отбывают и остальные гости. Мы с Эндрю остаемся вдвоем. Пара новобрачных в их собственном доме.

Здесь нет ни спичек, ни зажигалки. Эндрю находит способ: идет на кухню и зажигает свечку от газовой плиты (газ, к счастью, уже подключен). Вскоре мы наслаждаемся пламенем всех трех свечей.

– Нам придется спать на полу? – спрашиваю я.

– Ни в коем случае. – Сдвинув стулья, Эндрю сооружает в центре гостиной импровизированную кровать. – Пока придется довольствоваться этим, – говорит он, проверив мягкость нашего ложа. – Спать на полу я не могу. Просыпаешься с задубевшей спиной.

– А правда странно? – улыбаюсь я, оглядывая голые стены и представляя, как бы они выиграли от картинок и фотографий.

– Что странно? То, что мы пока живем без мебели и электричества? Пора бы к этому привыкнуть, – усмехается он.

Я встаю со стула и пересаживаюсь на устроенную им кровать. Тянусь к столику, опускаю палец в лужицу горячего парафина, капающего со свечи. Это немножко больно, но парафин быстро застывает. На кончике пальца образуется парафиновый панцирь.

– Я не про мебель. Про этот дом. Про нас. Вообще про все.

– Надеюсь, странно в хорошем смысле слова? – спрашивает Эндрю.

– Конечно, – улыбаюсь ему я.

В доме тихо. Только свечи потрескивают. По стенам пляшут громадные тени. Слегка пахнет моющими и чистящими средствами.

– Эндрю, спасибо тебе за переезд сюда.

Он тоже садится, и теперь мы оба смотрим на свечи и танцы теней.

– А где мне быть, как не рядом с тобой?

– Ты ведь понимаешь, о чем я.

Держу ладонь над пламенем. Хочу проверить, на какой высоте ее начнет обжигать и как долго я смогу это выдержать.

– Понимаю, но мое понимание ничего не меняет, – говорит он.

Убираю ладонь и смотрю на Эндрю. Оранжевый свет свечей смягчает черты его лица. Даже со щетиной, которую он вновь перестал брить.

– Кэмрин, мне нужно кое-что тебе сказать.

Меня сразу настораживает тон его голоса. Я замираю.

– Что… Нет, как мне понимать это твое «кое-что сказать»?

Почему я так нервничаю?

Эндрю садится в свою обычную позу, подтянув колени к подбородку. Он смотрит на пламя, совсем недолго, несколько секунд, но мне и они кажутся вечностью.

– Эндрю!

Не выдержав, я поворачиваюсь к нему. Его кадык дергается. Он сглатывает и только потом говорит, глядя мне в глаза:

– У меня снова стала болеть голова…

Мое сердце уходит в пятки. Я боюсь, что меня сейчас вытошнит.

– Давно? – едва слышно спрашиваю я.

– Нет. С понедельника. Но я уже договорился о встрече с врачом. Его порекомендовала мне твоя мама.

Как он мог скрыть это от меня? У меня начинают дрожать руки.

– Я попросил твою маму не говорить тебе, чтобы не портить радость нашего переезда.

– Ты должен был сказать мне.

Эндрю пытается взять меня за руку, но я отталкиваю его руку и встаю:

– Почему ты скрывал от меня, что у тебя болит голова?

Моя собственная начинает кружиться.

Эндрю тоже вскакивает, но не пытается подойти ко мне:

– Я уже объяснил. Я не хотел…

– Да плевать мне на переезд! Ты должен был сказать!

Хватаюсь за живот и наклоняюсь. Удивительно, что меня до сих пор не вывернуло. Нервы так натянуты, что мне кажется, они уже начинают рваться.

– Этого не может быть… – Мне больше не сдержаться. Я реву во весь голос. – Почему все повторяется?

Эндрю подбегает ко мне, обнимает и крепко прижимает к себе. Очень крепко.

– Головные боли еще ничего не значат, – говорит он. – Честное слово, Кэмрин, сейчас ощущения совершенно иные. Голова болит, но совсем по-другому.

Более или менее справившись со слезами, я поднимаю глаза и смотрю на него.

Эндрю держит мое лицо в ладонях и слегка улыбается.

– Детка, я знал, что твоя реакция будет такой, – тихо говорит он. – К врачу я поеду в понедельник. Не хочу, чтобы эти четыре дня превращались для тебя в пытку… Я чувствую себя совсем не так, как тогда. У меня иные ощущения. Сосредоточься на этом слове. Я говорю тебе правду.

– Правду? А может, ты всего лишь пытаешься успокоить меня?

Почему-то я укрепилась в этой мысли. Высвобождаюсь из его объятий и начинаю мерить шагами нашу пустую гостиную. Хожу, прижав руку к губам. Мне никак не унять дрожь.

– Я тебе не вру, – говорит Эндрю. – Со мной все будет в порядке. Организм мне это подсказывает. Ты должна верить мне.

– Не могу! – кричу я. – Понимаешь? В этом я не могу верить тебе.

Он задумчиво смотрит на меня. В его взгляде есть что-то еще. Любопытство. И тревога.

Я знаю: Эндрю хочет, чтобы я взяла себя в руки и задумалась над его словами. Но у меня не получается. На языке вертятся совсем другие слова, и если я их произнесу, они больно его заденут. Всего лишь слова, порожденные злостью и душевной болью. Где-то в глубине души мне хочется взять на себя роль Бога или всемогущего существа, способного приказать головным болям убираться ко всем чертям и больше не показываться.

Нужно успокоиться. Дать задний ход и вздохнуть, что я и делаю.

– Кэмрин?

– У тебя все будет отлично, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. – Я знаю, у тебя все будет отлично.

Эндрю подходит ко мне и целует в лоб:

– У меня все будет отлично.

Четыре дня перед визитом к врачу прошли тяжело и напряженно. Хотя Кэмрин пыталась хранить оптимизм и не допускать мрачных мыслей, я видел, как изменилось ее поведение. Нервы натянуты до предела, того и гляди лопнут. Дважды я слышал, как она плачет в ванной. Вдобавок ее тошнило. О своих головных болях я рассказал ей в прошлый вторник. С тех пор она держалась почти так же, как до нашей поездки в Чикаго. Кэмрин заставляет себя улыбаться и даже смеется при случае. Но я же вижу: это не более чем игра. Она сама не своя. Хорошо помню, какой она была после выкидыша. Помню ее «момент слабости». Я так и спросил у нее, не переживает ли она снова что-то в этом роде.

Она уверяет меня, что нет. Я ей верю.

Но по-настоящему успокоить ее может только результат врачебной проверки, где будет написано, что я совершенно здоров, а в голове нет ничего, кроме мозгов.

А если там что-то есть… Сейчас мне не хочется даже думать об этом.

Я больше волнуюсь за нее, чем за себя.

На время сканирования Кэмрин попросили обождать в соседней комнате. Я чувствовал: она готова препираться с медсестрой. Но благоразумие одержало верх, и она послушно ушла. Как и в прошлый раз, мне кажется, что меня запихнули внутрь громадной гудящей машины на несколько часов. Я боюсь замкнутых пространств.

– Замрите, – велел оператор. – Старайтесь вообще не двигаться, иначе нам придется повторять сканирование.

Я замер. Сомневаюсь, дышал ли я в эти пятнадцать минут.

Когда все закончилось, я вытащил из ушей затычки и швырнул в мусорную корзину.

Кэмрин едва не упала в обморок, когда медсестра сообщила, что результаты будут известны не раньше среды.

– Вы что, шутите? – крикнула ей Кэмрин.

Глаза у моей жены бешено сверкали. Она смотрела то на меня, то на медсестру, надеясь, что кто-то из нас что-то сделает.

– Скажите, а нам никак нельзя узнать результаты уже сегодня? – спросил я.

Уж не знаю, что подействовало на медсестру. Возможно, решимость Кэмрин. На мгновение и мне показалось, что Кэмрин с места не сойдет, пока не узнает все.

– Посидите в приемной. Я выясню, сможет ли доктор Адамс выкроить время и посмотреть материалы.

Через четыре часа мы сидели в кабинете доктора Адамса.

– Не вижу никаких аномалий, – сказал он. Кэмрин, до сих пор мертвой хваткой державшая мою руку, расцепила пальцы. – Но, принимая во внимание историю вашей болезни, в ваших же интересах проходить регулярный ежемесячный осмотр. По крайней мере, в течение ближайшего полугода. Рекомендую также записывать все изменения в вашем самочувствии.

– Но вы же говорили, что сканирование не показало никаких аномалий. – Кэмрин снова вцепилась в мою руку.

– Могу это повторить. Однако регулярные осмотры не помешают. Думаю, Эндрю не станет со мной спорить. Это в его же интересах. Уж лучше перестраховаться. И если что-то вдруг появится, мы это захватим на самой ранней стадии.

– Вы считаете, что-то должно появиться?

На лице врача отразилось легкое недоумение. Мне хотелось смеяться. Но слева от меня сидела испуганная Кэмрин.

– Дорогая, прошу тебя, успокойся. Доктор Адамс так не считает. Если помнишь, он говорил «вдруг». Успокойся. Все отлично. Я же обещал тебе, что со мной все будет в порядке.

Мне оставалось лишь надеяться, что тогда, в кабинете врача, я сказал Кэмрин правду.

Спустя много месяцев…

В первые недели нашей жизни в новом доме Эндрю написал мне еще одно письмо. Думаю, я читала его раз сто, и всегда оно заставляло меня плакать и смеяться. Эндрю просил меня читать это послание каждую неделю и тем самым отмечать: вот прошла еще неделя, но все по-прежнему замечательно. Так я и делала. Обычно я читала его в воскресенье вечером, после того как Эндрю уснет. Иногда я засыпала раньше, и тогда чтение переносилось на утро понедельника. Пока Эндрю спал, я брала с ночного столика книгу, доставала из нее письмо и читала. А потом смотрела на спящего мужа и на деялась, что следующая неделя тоже пройдет без потрясений.

Эндрю всегда удивлял меня. В первую очередь особым устройством своего ума. А еще способностью бросить на меня молчаливый взгляд, после которого я чувствовала себя самой важной персоной во всем мире. Меня удивлял его оптимистический настрой даже в те моменты, когда все вокруг него рушилось. И конечно же, его умение принести свет в самые дальние уголки моего разума, да еще тогда, когда мне казалось, что наступившая тьма будет вечной.

Разумеется, и у Эндрю бывали тяжелые дни, его «моменты слабости». Однако до сих пор я не встречала человека, даже отдаленно похожего на Эндрю. И не встретится. Я это знаю.

Возможно, на самом деле я слаба и малодушна. Возможно, если бы не Эндрю, я бы не стала такой, как сейчас. Иногда я думаю: как бы сложилась моя жизнь, если бы я не встретила его, если бы он не спас меня от той беспечной и бездумной автобусной поездки? Как бы я одна, без его поддержки и понимания, справлялась со всеми своими «моментами слабости»? Я гоню подобные мысли, но иногда нужно повернуться к ним лицом и сопоставить свою нынешнюю жизнь с той, какой она могла бы быть. Какими были бы мои поступки. В глубине сердца я знаю: если бы не встреча с Эндрю, возможно, меня бы на этом свете не было.

Последние несколько месяцев были для нас очень тяжелыми и в то же время полными жизни, надежд, любви и радости.

Жизнь – штука загадочная и зачастую несправедливая. Но, пожив бок о бок с Эндрю, я научилась видеть перспективу. Жизнь способна быть удивительной. И даже то, что сейчас нам кажется несправедливым, – это распахивание поля, на котором вырастут счастливые события. Я стараюсь думать в этом ключе. Такое мышление дает мне силы, особенно когда я остро нуждаюсь в них.

Сейчас – один из таких моментов.

На стерильно-белой стене висят часы. Стараюсь разглядеть, который час, увидеть маленькие черные стрелки сквозь дымку, застилающую взор. Сколько же я здесь нахожусь? Я слаба и измождена, умственно и физически. Я чувствую: дальше так продолжаться не может. Сглатываю, но в горле сухо и щиплет, словно я закусывала наждачной бумагой. Тянусь и смахиваю слезу. Всего одну. Плакала я совсем немного. Боль была настолько нестерпимой, что высушила все мои слезы.

Я не в силах этого сделать. Мне кажется, в любой момент я могу сдаться, отступить, оставить все попытки. Хочу сказать всем, кто находится в палате, чтобы они ушли и оставили меня в покое. И нечего смотреть на меня так, будто мне надо штопать душу. Да, надо! Еще как надо! Только никто из присутствующих этого не умеет.

По большей части я просто тупо лежу. У меня пропали все чувства. Но больничные стены почему-то начинают смыкаться вокруг меня. Не люблю замкнутые пространства. Даже боюсь их. Но судороги в теле и боль в сердце заставляют забыть обо всем. Может, я теперь всю жизнь буду находиться в оцепенении?

– Попытайся тужиться, – советует Эндрю. Он рядом со мной, держит мою руку.

– Хорошо тебе говорить! – начинаю я спорить, повернувшись к нему лицом. – Тужиться! Я не чувствую нижней части тела. Слышишь? Как я могу тужиться, если ничего не ощущаю?

Единственное, что у меня сейчас получается, – это говорить сквозь стиснутые зубы.

Эндрю улыбается и целует меня в потный лоб.

– У вас получится, – говорит доктор Болл, стоящая возле моих разведенных ног.

Зажмуриваюсь, стискиваю руку Эндрю и тужусь. Во всяком случае, я так думаю. Потом открываю глаза и позволяю себе вздохнуть.

– Я тужилась? Это помогло?

Боже, надеюсь, я хоть не пукнула вместе с этими потугами? А то представляю, каково было бы акушерке!

– Детка, ты замечательно тужилась. – Эндрю вопросительно смотрит на акушерку.

– Еще несколько таких попыток – и все должно получиться, – говорит доктор Болл.

Мне не нравятся ее слова. Я испускаю вздох отчаяния и резко откидываюсь на подушку.

– Детка, попытайся еще раз, – тихо убеждает меня Эндрю.

Внешне он спокоен, но я вижу, с какой настороженностью он смотрит на акушерку, и чувствую: это лишь маска, под которой он прячет свои тревоги.

Опять поднимаюсь с подушки и пытаюсь тужиться. И снова толком не знаю, действительно ли я тужилась или только в воображении. Эндрю осторожно заводит мою руку за спину, чтобы мне легче было сохранять вертикальное положение. Собираю оставшиеся силы и тужусь. Зажмуриваюсь, да так сильно, что глаза вот-вот вдавятся в череп. Оскалила зубы, и они противно скрипят. По лбу струится пот.

Потом я тихо вскрикиваю, прекращаю тужиться и дышу.

Что-то чувствую. Как странно… Нет, не боль. Инъекция эпидурала избавила меня от боли. Чувствую давление ребенка внутри. Совершенно отчетливо. Если бы я не знала, что внутри у меня плод, я бы подумала, что мне во влагалище запихнули невероятно длинную палку. Мои глаза делаются все шире.

– Головка ребенка вышла, – слышу голос акушерки.

Затем раздаются чмокающие, чавкающие звуки. Доктор Болл с помощью специальной всасывающей трубки прочищает ребенку горло.

Эндрю хочется посмотреть. Он по-черепашьи вытягивает шею, но в то же время не рискует отойти от меня.

– Кэмрин, еще пара усилий, – просит акушерка.

Снова тужусь изо всех сил. Теперь-то я знаю, что мои труды не напрасны.

Доктор Болл вытаскивает плечи ребенка.

Тужусь в последний раз… Наш ребенок родился!

– Вы замечательно держались, – говорит мне доктор Болл, продолжая очищать младенцу горло.

Эндрю целует меня в щеку и лоб, потом отводит мокрые от пота пряди волос с моего лица. Через несколько секунд палата наполняется детским криком. Все радостно улыбаются. Настроение у всех приподнятое. А я реву, не сдерживаясь. Все мое тело сотрясается от рыданий.

– У вас девочка, – сообщает акушерка.

Нам с Эндрю не отвести глаз от нашей дочки. Потом его просят перерезать пуповину. Эндрю отходит, горделиво улыбаясь. Я думаю, он горд тем, что тоже принял участие в процессе родов. Он не знает, на кого ему сейчас смотреть: на меня или на нашу дочь. Улыбаюсь, откидываюсь на подушку. Я потратила все силы, какие были. Наконец-то я могу взглянуть на циферблат. Похоже, роды продолжались более шестнадцати часов.

У меня ковыряются между ног. Чувствую прикосновение какого-то тупого предмета. Из меня словно что-то вытягивают. Честно говоря, я и знать не хочу, что там со мной делают. Смотрю в потолок и вспоминаю все девять месяцев своей беременности. Затем на другом конце палаты слышится крик нашего ребенка. Я мгновенно поднимаю голову, словно меня огрели плетью.

Там стоит Эндрю и смотрит, как медсестра обмывает нашу дочку, а затем начинает ее пеленать. Почувствовав мой взгляд, он поворачивается и говорит:

– Детка, а у нее явно твои легкие.

Он демонстративно затыкает уши. Я смотрю на них и стараюсь не обращать внимания на манипуляции доктора Болл с моим низом. Потом Эндрю подходит ко мне. Он целует меня и шепчет:

– Вся потная. Словно марафон пробежала. Никакой косметики. Больничный халат. Но тебе и здесь удается быть красивой.

Несмотря на затяжные роды и свое не самое блестящее состояние, от его слов я краснею.

Поднимаю руку. За ней тянется трубка капельницы.

– Мы это сделали, – шепчу я.

Он еще раз нежно меня целует. К нам подходит медсестра, держа маленький сверток. Нашу дочку.

– Кто из вас хочет первым взять ее на руки?

Мы с Эндрю переглядываемся. Он отходит, чтобы медсестра могла подать ребенка мне.

– Нет. – говорю я. – Бери первым.

Эндрю почти не спорит. Медсестра подает ему драгоценный сверток и, убедившись, что он не уронит ребенка, отходит. Поначалу движения Эндрю неуклюжи, как у мальчишки, который нянчит младшую сестренку. Чувствую, он боится ее уронить или взять не так. Но Эндрю быстро входит в роль отца.

– У нее светлые волосы, – говорит он. Его сияющие зеленые глаза влажно блестят. – И как много. Кому-то будет за что дергать.

Я настолько утомлена, что меня хватает лишь на улыбку.

Эндрю смотрит на дочку, бережно касается ее щечки и целует в лобик. Потом осторожно протягивает ее мне. Едва малышка оказывается у меня в руках, окружающий мир пропадает. Я смотрю на нее сквозь густую пелену слез.

– Какая же она красивая, – говорю я, не отводя глаз от красного личика.

Я боюсь даже на мгновение отвести взгляд. Возникает необъяснимый страх. Мне кажется: стоит только отвернуться, и она исчезнет или я проснусь.

– Красивая, – шепчу я и целую крошечный носик.

В комнате ожидания собрались родственники с обеих сторон. Нет только отца и брата Кэмрин (причины известны). Пока еще никто не знает, кто у нас родился, мальчик или девочка. Мы с Кэмрин сами не знали об этом в течение всего срока беременности. Решили: пусть это будет для нас сюрпризом. И получили сюрприз!

Прежде чем впустить родных, мы сидим с Кэмрин в палате, куда ее перевели после родов. Ждем, когда нам принесут дочку после всех необходимых процедур. Медсестра сравнивает браслет на руке Кэмрин с другим, прикрепленным к ручонке нашей малышки. На нем написано: «Ребенок Кэмрин Пэрриш». Беру дочь на руки и тоже проверяю надпись на браслете. В таких делах никакая бдительность не бывает излишней, и я должен убедиться, что нам принесли того же ребенка, какого уносили. Слава богу, ошибки нет. Те же светлые волосики и тот же, пока еще не слишком громкий, но весьма требовательный голосок, заставляющий взрослых немедленно выполнять все желания крохи. Умей она сейчас говорить, я бы так и делал. «Дайте мне рожок!» Да, мэм! «Смените мне подгузник!» Уже меняем! «Задайте перцу этой противной медсестре, которая запеленала меня так, точно я лепешка с начинкой!» Будет исполнено, наша радость!

Я передаю дочку Кэмрин, и она кормит малышку грудью.

О своей новой беременности она узнала за день до нашего переезда в новый дом. Но мне не говорила несколько дней, пока я не прошел врачебное обследование. По словам Кэмрин, она боялась. Думаю, по той же причине и я не сразу сказал ей о своих головных болях. Зато потом мы много говорили о том, что на сей раз все у нас происходит по-другому. Добавлю, что у Кэмрин изменилось отношение к грудному вскармливанию. При первой беременности ее не вдохновляла перспектива кормить ребенка грудью, особенно в общественных местах. Тогда я соглашался с ее доводами и не пытался переубедить. Да и весомых аргументов у меня не было.

Но в этот раз Кэмрин заговорила сама:

– Знаешь, малыш, я тут много читала о беременности и преимуществах грудного вскармливания. Меня не заботит, что об этом подумают другие. Я делаю то, что хочу и что считаю нужным.

– Значит, делай так, как считаешь нужным, – ответил я тогда.

Я сижу рядом с Кэмрин. Хорошо, что это решение она принимала самостоятельно, поставив меня перед фактом. Может, она ждала каких-то моих возражений. Но мне нечего возразить. Я приму любое ее решение.

– А еще я читала, что большинство малышей рождаются с голубыми глазами. Потом цвет меняется. Наверное, у нее будут твои зеленые глаза.

– Увидим, – отвечаю я, осторожно гладя головку малышки.

Мне не оторвать от них глаз: от моей прекрасной жены и моей драгоценной крошки. Я чувствую, что попал в новый мир, и яркостью красок он превзошел все мои ожидания. Честное слово, я думал, что уже не буду счастливее. Встреча с Кэмрин казалась мне пределом счастья.

По-моему, Кэмрин до сих пор не оправилась от потрясения.

– О чем задумалась? – спрашиваю я, не переставая улыбаться.

Кэмрин смотрит на меня, и ее усталые глаза теплеют.

– Ты был прав, – говорит она.

Малышка чмокает губками. Едва слышно, но я восприимчив к любому звуку, издаваемому нашей дочерью.

– Ты говорил, что в этот раз никакого выкидыша у меня не будет, – продолжает Кэмрин. – И что твоя опухоль не вернется. И все у нас будет отлично. Ты оказался прав. – Она оглядывается на малышку, осторожно проводит по крошечным черточкам бровей, затем снова смотрит на меня. – Спасибо за то, что был прав.

Я подхожу к ней, приподнимаю ее голову и целую.

Раздается негромкий стук. Дверь приоткрывается, и заглядывает моя мама.

– Входи смелее, – говорю я, приглашая ее в палату.

Широченная дверь открывается, и входит так много посетителей, что после Эйдана и Мишель я перестаю считать. Мишель, кстати, на шестом месяце.

Начинаются объятия и похлопывание по спине. При этом все косят глазом туда, где лежит наша крошка.

– Поздравляю, братишка! – Эйдан хлопает меня по спине. – Я так и думал, что ты меня опередишь.

Он поглаживает округлившийся живот Мишель. Та игриво отталкивает руку мужа и напоминает, что ее пупок не кнопка и нечего на него нажимать. Обняв меня, Мишель идет к Кэмрин.

– А у нас будет мальчишка, – сообщает Эйдан.

– Так это же здорово, – говорю я.

Кэмрин слышит наш разговор, но Мишель торопится уточнить:

– Эйдан ничего толком не знает. Он лишь думает, будто знает.

– Поверь моему опыту. – Кэмрин усмехается. – Если кто-то из братьев Пэрриш говорит, какого пола у него родится ребенок, он, скорее всего, прав.

– Пусть так, но мы еще посмотрим, – отвечает Мишель, которую не убедили слова Кэмрин.

Я смотрю на физиономию Эйдана и вижу знакомый уверенный взгляд. Да, Мишель, быть тебе матерью сына.

– Боже мой, – слышится сзади голос Натали. – Одеяльце розовое. Это не случайность?

Она подносит к губам свои пальцы, щедро унизанные кольцами. Я наблюдаю заметно одомашненную версию Натали. Рядом стоит как всегда невозмутимый Блейк.

Кэмрин вопросительно смотрит на меня. Я киваю.

– Да, это не случайность. У нас родилась дочка.

Все женщины тут же устремляются к кровати. Матери Кэмрин не терпится взять внучку на руки. Кэмрин запахивает на груди халат и осторожно передает ребенка.

– Какая же она миленькая, – воркует Нэнси.

Ее крашеные волосы собраны в пучок. Чувствуется, собиралась впопыхах. У нее такие же синие глаза, как у Кэмрин. Они вообще очень похожи.

– Какая красавица. Моя маленькая красивая внученька.

У Роджера – отчима Кэмрин – всклокоченный и испуганный вид. Он стоит у стены и явно не жаждет подходить к кровати. Интересно, чем вызван его испуг? Новорожденный ребенок вряд ли способен так напугать. Тогда, может, мысль о том, что его жена – бабушка? Я смеюсь, но про себя.

Меня обнимает Эшер:

– Если бы родился мальчишка, я бы волновался. Это все равно что получить еще одного братца. – Он улыбается и пихает меня в бок.

– Погоди, младший братишка, – говорю я, облизывая губы. – Ты у нас следующий. Еще неизвестно, не придется ли нам говорить то же самое.

– Насчет меня пока можешь быть спокоен, – парирует Эшер.

– Пока я спокоен. Для этого нужна женщина, а у тебя, кажется, даже подружки нет. Зато когда появится, оглянуться не успеешь, как она сделает тебя папашей.

– Ошибаешься, чувак, – заявляет Эшер. – У меня есть подружка.

– Кто? – со смехом спрашиваю я. – Может, Лара Крофт? Или одна из девчонок, которых рисует Луис Ройо?

– Не суть важно, братишка, – говорит он, скрещивая руки на груди.

Выуживать из Эшера информацию – занятие долгое и тяжелое. Я, конечно, узнаю, кого он осчастливил. Просто обязан это сделать, иначе он, представьте себе, обидится.

– Дядюшка Эшер, – говорю я, пробуя это словосочетание на слух. – А что, звучит очень даже приятно.

– Я тоже так думаю, – соглашается тот.

Нэнси передает нашу дочку моей матери. Никогда не видел у мамы такой гордости на лице. Она смотрит то на меня, то на внучку.

– Эндрю, у нее твой нос и губы.

– А волосы и глотка достались ей от Кэмрин, – добавляю я.

Натали стоит возле кровати, переминаясь с ноги на ногу. Моя мать замечает ее беспокойство и, желая поддержать, целует внучку, после чего вручает розовый сверток Натали.

– Нэт, надеюсь, ты вымыла руки, – доносится с кровати ехидный голос Кэмрин.

– Вымыла! – отвечает Натали и, не глядя на Кэмрин, заводит разговор со спящей малышкой. – Такого крутого ребятенка я еще не видела.

От волнения голос Натали становится визгливее. Она смотрит на Кэмрин и без тени шутки говорит:

– А я ведь тоже хочу такую.

У Блейка округляются глаза. Кажется, он даже перестает дышать. Через несколько минут он отходит подальше и замирает у стены, рядом с Роджером.

Теперь наше сокровище спит на руках у Бренды – тетки Кэмрин. Потом ребенка берет на руки двоюродная сестра Кэмрин. Оттуда розовый сверток попадает к Мишель. Та сюсюкает несколько минут и возвращает малышку матери. Я снова сажусь на стул возле кровати.

– Вы уже выбрали ей имя? – спрашивает моя мама.

Мы с Кэмрин переглядываемся. В наших головах – одинаковые мысли.

– Пока нет, – единственное, что может ответить Кэмрин.

Наверное, только я замечаю, как изменилось ее лицо. Конечно же, Кэмрин сейчас думает о Лили. Я боялся, что она заплачет, но Кэмрин справляется с волнением, целует нашу малышку в щечки. Невзирая на первую потерю, моя жена горда тем, что стала матерью.

Большинство родни покидает палату еще до наступления темноты. Остаются лишь наши матери. Для них это случай познакомиться поближе. По-моему, это вообще их первая встреча. В восьмом часу уходят и они. В палате появляется медсестра, чтобы осмотреть Кэмрин и ребенка.

Когда мы остаемся втроем, я гашу почти весь свет, оставив лишь неяркий светильник возле ванной. Наша дочка крепко спит на руках у Кэмрин. Я знаю: Кэмрин очень устала, но она никак не может расстаться с малышкой и отдохнуть. Я предлагал ей это, но Кэмрин уверяла, что ей еще не хочется спать.

Любуюсь обеими моими женщинами, затем присаживаюсь на краешек кровати.

Кэмрин смотрит на меня, потом снова на нашего спящего ангелочка.

– Лили, – говорю я.

Кэмрин удивленно поднимает голову.

Я медленно киваю: «Да, ты не ослышалась», затем осторожно глажу дочку по головке.

– Помнишь, о чем я говорил тебе в Чикаго, когда нашел таблетки?

Кэмрин качает головой.

Протягиваю руки и провожу сначала по одной ее щеке, потом по другой.

– Я говорил, что тогда Лили была не готова… Та же душа, но в другом теле, – добавляю я и улыбаюсь.

Внимательно слежу за лицом Кэмрин. По нему пробегает вспышка озарения. Кэмрин чуть наклоняет голову и удивленно смотрит на меня. Затем ее взгляд перемещается на дочку. Я терпеливо жду.

Когда Кэмрин поворачивается ко мне, по ее щекам текут слезы.

– Ты так думаешь? – спрашивает она.

Сколько надежды в ее голосе!

– Да, я так думаю.

Она плачет еще сильнее, прижимая Лили к груди и качая. Потом смотрит на меня и шепчет:

– Лили.

Ночь я провожу на стуле. Проснувшись, слышу тихий голос Кэмрин. Уже не впервые я притворяюсь спящим, чтобы не мешать ей читать мое письмо, написанное много месяцев назад.

Дорогая Кэмрин!

Знаю, тебе страшно. Я бы соврал, сказав, что сам ничего не боюсь. Но я должен верить, что на этот раз все пройдет отлично. Так оно и будет.

Мы с тобой прошли через многие испытания. Редко на кого за короткий срок обрушивается столько проблем. Какие-то из них мы решали более успешно, иные – менее, но одно оставалось неизменным: мы были и остаемся вместе. Смерть не смогла забрать меня от тебя. Слабость не заставила меня увидеть тебя в дурном свете. Сильнодействующие препараты и вся та дрянь, какая их сопровождает, не смогли отобрать тебя у меня и не настроили тебя против меня. Все это говорит о том, что мы не поддаемся ударам Судьбы.

Возможно, все, через что мы прошли, было испытанием. Я часто думаю об этом и убеждаюсь: да, это так. Многие принимают Судьбу как нечто само собой разумеющееся. Есть люди, которым все достается с исключительной легкостью, но и при такой благосклонности судьбы они ухитряются испортить существование себе и близким. Кто-то всю жизнь бредет по одной дороге, не желая раскрыть глаза пошире и увидеть множество других дорог. Но мы с тобой, еще до нашей встречи, оба часто шли на риск, сами принимали решения и не слушали окружающих, твердивших, что мы сделаем себе только хуже. Главное, мы делали это по-своему, какими бы беспечными, безрассудными или экстравагантными ни были наши действия. Чем упрямее мы двигались, чем яростнее сражались, тем тяжелее становились обстоятельства. Ты спросишь почему? Потому что мы должны были убедиться: дорога, избранная нами, не временная прихоть.

И мы доказали себе и окружающим: да, мы способны идти своим путем.

Кэмрин, я прошу тебя: каждую неделю перечитывай это письмо. Не важно, в какой день и в какое время. Просто доставай его из конверта и читай. И каждый раз, когда будешь читать, помни: вот прошла еще неделя, а твоя беременность протекает нормально. Прошла еще неделя, а я по-прежнему здоров. И мы по-прежнему вместе. Думай о том, как мы втроем – ты, я и наш сын (или наша дочь) – путешествуем по Европе и Южной Америке. Представляй это, потому что мы обязательно туда поедем. Я обещаю тебе.

Ты для меня – все, и я хочу, чтобы ты и дальше оставалась сильной и не позволяла страхам прошлого загораживать дорогу в наше будущее. На этот раз у нас все получится. Клянусь тебе, Кэмрин, у нас все-все получится.

Просто верь мне.

До следующей недели…

С любовью,

Эндрю.

9 февраля – Лили исполнился годик

– Эйден и Мишель уже приехали! – кричит мне из гостиной Кэмрин.

Я застегиваю последнюю пуговку на платьице Лили и беру дочь за руку. Но так ходить ей не нравится. Она выдергивает руку и берет меня за указательный палец.

– Поторопимся, малышка, – говорю я. – Дяде Эйдану и тете Мишель не терпится увидеть новорожденную.

Честное слово, Лили отлично понимает все сказанное.

Она крепко стискивает мой палец и делает широкий шаг, показывая, что спешит. Мы проходим половину коридора, потом она отпускает мою руку и бежит на своих пухленьких ножках. Она еще не умеет поворачивать за угол, и, чтобы день рождения не омрачился падением и ревом, я хватаю ее за руку и помогаю удержаться. Ходить Лили начала в десять месяцев. В шесть она произнесла «мама», а в семь – «папа». Я просто млел, слушая это слово из ее уст.

Кэмрин оказалась права: Лили унаследовала мои зеленые глаза.

– Лили! – театрально восклицает Мишель. Она тут же опускается на корточки и обнимает племянницу. – Ой, какие же мы большие! – продолжает кудахтать Мишель, целуя племянницу в лобик, в носик и в щечки. Лили заливисто хохочет. – Ням, ням, ням, – говорит Мишель, делая вид, что ест ее щечки.

У Эйдана на бедре пристроился их сынишка Эйвери. Я тянусь к малышу, но тот смущается и прижимается к отцовской груди. Отхожу, надеясь, что не испугал племянника и тот не поднимет рев. Эйдан пытается его успокоить.

Мы все идем в гостиную. Под потолком покачивается множество розовых и сиреневых шаров, надутых гелием. Убедившись, что до шаров ей не дотянуться, Лили переводит внимание на груду подарков.

– Ваш малыш уже ходит? – спрашивает Кэмрин, вставая рядом со мной.

– Пытается, – отвечает Эйдан. – Ковыляет вдоль дивана. Но потребности двинуться дальше пока не возникало.

– Братишка, да он же твоя копия, – говорю я. – Бедный мальчишка.

Будь у Эйдана не заняты руки, мне бы досталось.

– Какой очаровательный малыш.

Кэмрин хочется взять Эйвери на руки. Согласен: малыш действительно очаровательный, но я не могу упустить возможность позлить старшего братца.

Эйвери поначалу пугается своей тетки, но затем, по-видимому решив, что мне нужно поговорить с его папочкой, послушно идет на руки к Кэмрин.

Эйдан только посмеивается.

Все гости собираются почти одновременно. Приходят мать Кэмрин с Роджером, Натали с Блейком, Сара и ее приятель, у которого уже есть ребенок от прежней подружки. Чуть позже появляются наши соседи Мейсон и Лори – молодая пара, чей сын на год старше Лили. Девочка, чувствуя себя центром внимания, продолжает рыться в подарках, выставив свою маленькую попку, защищенную подгузником. Потом она устраивает спектакль для публики: делает вид, что сейчас упадет, и при этом бормочет «Ух-ох». Все покатываются со смеху.

– А у Кэмрин в детстве были такие же светлые волосики? – спрашивает Мишель у ее матери.

– Один в один, – говорит Нэнси.

Лили деловито разворачивает все подарки, после этого, совсем как ее мама в детстве, танцует и поет, развлекая гостей. Наступает время задуть единственную свечку на праздничном торте. Я помогаю ей. Зато Лили совершенно самостоятельно влезает руками в торт, порушив красивую сиреневую глазурь. Теперь эта глазурь у нее в волосах и на ресницах, а из ноздрей торчит крем. Кэмрин безуспешно пытается прекратить это «купание в торте», но потом решает не вмешиваться.

Праздники тоже утомляют, особенно когда тебе всего год от роду. Лили крепко засыпает задолго до того, как расходятся последние гости.

– Наверное, это ванна ее усыпила, – шепчет мне Кэмрин.

Постояв у кроватки дочери, мы уходим из детской, отставив дверь приоткрытой.

Пару часов мы с Кэмрин валяемся на диване и смотрим фильм. Затем, чмокнув меня в губы, она идет в душ.

Выключаю телевизор и встаю с дивана. В ванной шумит вода. С улицы доносится гул проезжающих машин. Вспоминаю свой вчерашний разговор с хозяином автомастерской. Я работаю у него почти два года и могу рассчитывать на двухнедельный отпуск. Но для осуществления наших с Кэмрин замыслов двух недель явно мало. Неопределенная ситуация с работой – единственный пункт, который мы не прояснили до конца. До сих пор мы даже не обсуждали: а что будет, если мы захотим покинуть Роли на месяц и больше? Никто из нас не хочет терять свою работу. Но мы достаточно обсуждали другую тему. В этом мире приходится чем-то жертвовать, и, если понадобится, мы пожертвуем работой – только бы осуществить наши давнишние мечты посмотреть мир. Мы должны это сделать, иначе монотонная, отупляющая жизнь, которой мы так боимся, незаметно затянет нас.

Я не собирался до седых волос работать в этой мастерской. И Кэмрин не вдохновляет перспектива застрять в косметическом салоне.

Я сказал хозяину, что в ближайшие пару месяцев обязательно воспользуюсь отпуском. Решил не намекать на свой возможный уход, пока не переговорю с Кэмрин. Вот она выйдет из душа, и поговорим.

Встаю, открываю ящик компьютерного стола, вынимаю блокнот и перехожу на кухню. Устроившись там, выписываю названия всех мест, где мы мечтали побывать: Франция, Ирландия, Шотландия, Бразилия, Ямайка… Пишу с таким расчетом, чтобы потом разрезать лист на отдельные кусочки, свернуть их и сложить в ковбойскую шляпу Кэмрин. К этому времени вода в ванной перестает шуметь.

Приходит Кэмрин. Влажные волосы прилипли к плечам.

– Что это ты придумал? – спрашивает она, но тут же понимает, и надобности отвечать нет.

Кэмрин садится рядом. Она улыбается. Отличный знак.

– Мы могли бы уехать в мае или июне, – предлагаю я.

Кэмрин расчесывает волосы и размышляет.

– Думаешь, Лили уже готова к путешествиям? – спрашивает она, положив гребень.

– Думаю, да. Она ведь научилась ходить. Мы говори ли, что подождем, пока наша малышка не начнет ходить.

Кэмрин задумчиво кивает, однако на ее лице я не вижу растерянности или сомнений.

– Рано мы стронем ее с места, – произносит она.

Мы здорово отличаемся от других семей. Множество родителей наотрез отказались бы ехать куда-либо с маленьким ребенком, поскольку, когда у тебя на руках малыш, путешествие едва ли можно назвать путешествием. Но мы другие. Для кого-то такое совершенно неприемлемо, а вот для нас это единственно возможное решение. Конечно, эта поездка будет сильно отличаться от наших прежних странствий, когда мы с Кэмрин вдвоем колесили по дорогам Соединенных Штатов. С ребенком уже не поедешь куда глаза глядят и не заночуешь под открытым небом. Основными точками станут города с их достопримечательностями. Это вдвоем мы могли, если нам не понравился город, сорваться с места и поехать в другой, толком не отдохнув. И потом, наш «шевель» за границу не возьмешь.

Кэмрин пододвигает к себе ковбойскую шляпу, запускает руку внутрь и шуршит бумажками.

– А здесь все, что было в нашем списке? – спрашивает она.

– Конечно.

– Врешь, – игриво щурится Кэмрин.

– Почему вру? Я записал все.

– Эндрю, ты прекрасно умеешь врать. – Кэмрин слегка пихает меня босой ногой и начинает разворачивать бумажки, читая названия вслух. – Ямайка. – Бумажка ложится на стол. – Франция. – Вторую бумажку она кладет поверх первой. – Ирландия. Бразилия. Багамы. Виргинские острова. Мексика. – Кучка на столе растет. Вскоре Кэмрин достает последнюю бумажку и рычит: – А где Италия?

Она едва прячет улыбку. Я мысленно чешу затылок, не представляя, как мог упустить Италию. Мне тоже смешно.

Тем временем Кэмрин разворачивает последнюю бумажку и читает:

– Австралия.

Австралия занимает место наверху стопки.

– За попытку меня обмануть ты будешь наказан, – заявляет Кэмрин.

– Да будет тебе. – Я пытаюсь не расхохотаться. – Зато я не положил туда несколько Бразилий.

– Но такая мысль у тебя возникала. Так?

Я качаю головой. Кэмрин увлеклась и говорит в полный голос. Мы оба поворачиваемся и прислушиваемся. В детской тихо.

Кэмрин наклоняется ко мне и тоном колдуньи из детского мультика цедит сквозь зубы:

– За попытку меня обмануть на неделю лишаю тебя секса.

А вот это уже не смешно.

– Надеюсь, это была шутка, – говорю я, запихнув гордость подальше. – Тебе секс нравится не меньше моего.

– Согласна, нравится. Но разве ты никогда не слышал, что у женщин есть магическая способность? Когда надо, они отключают сексуальную потребность и не страдают. Вот и я отключу.

– Это просто блеф! – Я не верю ей.

Кэмрин пожимает плечами: «Думай что хочешь, но это правда». Мне становится не по себе.

– Чем ты намерен искупить вину? – спрашивает она.

– Всем, чем пожелаешь. – Я осторожно улыбаюсь и добавляю, пока еще не слишком поздно: – Конечно, если речь не идет о чем-либо унизительном, отвратительном и бесчестном.

Кэмрин улыбается все шире. Она неспешно встает. Я с предельным вниманием слежу за каждым ее движением, словно боясь что-то пропустить. Ее большие пальцы оттопыривают резинку трусиков и дразнят меня перспективой сбросить их на пол.

«Черт побери, ты серьезно? – думаю я. – И это ты называешь наказанием?»

Я изо всех сил сохраняю внешнее спокойствие, показывая, что ее завлекушки на меня не подействовали, хотя на самом деле от такого жеста я могу мгновенно возбудиться.

Кэмрин идет к двери.

– Ты куда?

– Отключать потребность в сексе.

– Что-что?

– То, что ты слышал.

Я, конечно, слышал… но никак не ожидал.

– А как же… мое наказание?

– Увидишь, – бросает она через плечо.

– Что я увижу?

Встаю и топаю следом. Злая ведьма – вот ты кто!

Она идет в гостиную, плюхается на диван, заложив руку под голову и подсунув под себя ногу.

Ведьма. Злющая ведьма!

Кэмрин бросает на меня соблазняющий взгляд. Еще через мгновение я оказываюсь на ней и крепко целую.

– Нет, детка, – шепчу я и целую ее еще крепче. – Ничего у тебя не получится.

Ее руки хватают меня за рубашку, а язык переплетается с моим.

В этот момент из детской слышится плач Лили.

Я замираю. Кэмрин тоже. Мы досадливо переглядываемся, но тут же начинаем улыбаться. Обычно Лили спит крепко и редко будит нас даже по ночам. Но сегодня у нашего ангелочка был бурный день. Так что ничего удивительного.

– Лежи, я сама, – говорит Кэмрин и встает с дивана.

Я приподнимаюсь, проводя рукой по волосам. Жду, когда Кэмрин уйдет, затем бегу в кухню, отрываю еще один клочок бумаги, быстро пишут на нем «Италия», сворачиваю и бросаю в шляпу. Туда же отправляются все остальные клочки. Естественно, в свернутом состоянии.

Кэмрин удается быстро успокоить Лили. В доме снова тихо. Кэмрин садится рядом со мной и обвивает ногами стул. Подперев рукой подбородок, смотрит на меня и тепло улыбается:

– Эндрю, ты всерьез считаешь, что мы можем это сделать?

– Что именно?

– Путешествовать с Лили. – Она сцепляет пальцы рук.

– Да, я считаю, что мы вполне можем поехать за границу вместе с нашей малышкой. – Я откидываюсь на спинку стула. – А ты? – (Ее улыбка тускнеет.) – Кэмрин, тебе никак расхотелось путешествовать?

– Что ты? – Она мотает головой. – Ничуть не расхотелось. Просто я боюсь. Не знаю никого, кто ездил бы так далеко с годовалым ребенком. Отсюда мои страхи. Что, если мы тешили себя иллюзиями? Может, нормальные люди потому никуда и не ездят с маленькими детьми?

Меня встревожил ее ответ. Неужели Кэмрин изменила свое отношение к путешествиям? Разумеется, я ни в коем случае не буду настаивать, но в глубине души разочарован.

Как и Кэмрин, я кладу руки на стол и сцепляю пальцы. С нежностью смотрю на нее:

– Кэмрин, у нас все получится. Если мы оба этого хотим, если никто из нас не поступает так лишь потому, чтобы не обижать другого, у нас это получится. Кэмрин, поверь мне, как верила тому, что я говорил тебе раньше. У нас есть сбережения. В школу Лили пойдет еще не скоро. Нам ничего не мешает.

– А ты-то сам действительно хочешь путешествовать? Ты готов подтвердить, что это по-настоящему твое желание и ты мне не подыгрываешь?

Боже мой, как можно запутать такой простой вопрос!

– Да, дорогая. Я действительно хочу путешествовать. Даже если бы не хотел, то поехал бы, чтобы не лишать тебя удовольствия. Но в данном случае я сам очень хочу посмотреть мир. – (Огонек улыбки на ее лице разгорается снова.) – Ты права, – продолжаю я. – Неизвестность пугает. Конечно, без ребенка путешествовать гораздо проще. Но полным-полно тех, кто не имеет детей и все равно сидит на одном месте, не решаясь пуститься в путь. Если бы мы тогда не отправились в многомесячную поездку, кем бы мы были?

– Как и все, работали бы. – Кэмрин пожимает плечами. – Растили ребенка.

– Вот-вот, – подхватываю я. – Как и все. И страх быть «как все» – это черта, отделяющая нас от них.

«Они» – это люди, живущие по инерции. Нас такой образ жизни пугал еще до знакомства. По лицу Кэмрин я вижу, что она понимает, о чем идет речь. Я не считаю, что прожить всю жизнь на одном месте, целиком занимаясь семьей, – это плохо. Но я давно понял: люди наизобретали кучу отговорок, чтобы ничего не менять в своей жизни. Семья – это универсальная отговорка. Универсальное оправдание собственного нежелания сдвинуться с места, попробовать открыть для себя новые горизонты, стать чем-то бóльшим. Многие заранее боятся неудач, даже не сделав первого шага и ничего не попробовав.

– И что мы будем делать? – спрашивает Кэмрин.

– Все, что захотим. Ты это знаешь.

– Знаю. Но я спрашиваю не про этот год. Пройдет пять, десять лет. Какой будет наша жизнь? Жизнь Лили? Я бы хотела путешествовать без конца, но ведь нельзя терять землю под ногами. Мы должны считаться с реальностью. Рано или поздно у нас закончатся деньги. Лили пойдет в школу. Нам так и так придется вернуться сюда и погрузиться в монотонную жизнь. Ту самую, которой мы так боимся.

– Давай не будем уподобляться тем, кто боится и придумывает отговорки. – Я качаю головой и улыбаюсь. – Детка, у нас в жизни все будет отлично. И с Лили все будет отлично. Мы будем делать то, что хотим, ездить туда, куда хотим. Будем наслаждаться нашей жизнью, а не влачить существование. Да, у нас могут закончиться деньги. Да, у нас могут возникнуть трудности с поисками работы. Да, учеба Лили надолго привяжет нас к месту. Но давай решать проблемы по мере их возникновения. А сейчас… в данный момент, – уточняю я, хмуро поглядывая на шляпу с бумажками, – у нас нет никаких причин для беспокойства.

– Я просто хотела убедиться. – Кэмрин улыбается.

– Для начала выбери место. – Я киваю и подталкиваю шляпу к ней.

Кэмрин запускает руку, но потом вдруг останавливается и недоверчиво щурится на меня:

– А ты положил туда бумажку с Италией?

– Да. Я исправил свою оплошность.

Зная, что теперь я говорю правду, Кэмрин шуршит бумажками внутри шляпы, затем вытаскивает одну и зажимает в кулаке.

– И чего ты ждешь? – удивляюсь я.

– Прочитай сам. – Она вкладывает бумажку в мою руку.

Я соглашаюсь, беру бумажку и аккуратно разворачиваю. Вначале читаю название про себя, наполняя его мысленными картинами нашего путешествия втроем. Почему-то я был настолько уверен, что вытащу Бразилию, что другие страны как-то не приходили мне на ум.

– Ну? – нетерпеливо спрашивает Кэмрин.

– Ямайка, – улыбаюсь я и бросаю бумажку на стол, названием вверх. – Мы с тобой оба проиграли пари.

Кэмрин широко улыбается. Клочок на столе – это больше чем просто бумага. А слово, выведенное синей пастой, – больше чем ряд букв или географическое название. Это начало осуществления нашей мечты.

До чего же прекрасной и удивительной бывает жизнь.

Я все помню так, словно это было вчера. Однажды в конце весны мы улетели на Ямайку. Лили мы одели в желтое платье. В волосах у нее красовались две заколки в виде цветков. На всем пути до Монтего-Бей она не плакала и не капризничала. Вела себя как настоящий ангел. Бумажка с надписью «Ямайка», которую за несколько месяцев до этого я вынула из ковбойской шляпы, обернулась реальным путешествием. Выйдя из здания аэровокзала, мы ступили на Ямайку.

Тогда мы с Эндрю стали… другими.

Сейчас я все объясню.

Это было давно, и мне хочется начать с самого начала.

Между решением поехать на Ямайку и посадкой в самолет прошло два месяца. Все это время меня не оставляли страхи. Я очень хотела побывать на этом острове. Постоянно себе твердила, что Эндрю прав и нам не о чем беспокоиться. Однако беспокойство не проходило. За два дня до отъезда я чуть не отказалась от путешествия.

Но в памяти встают еще более ранние события. День, когда мы с Эндрю впервые встретились и он заставил меня запихивать в рюкзак его одежду.

– А куда мы сначала поедем? – спрашиваю я, аккуратно складывая рубашку, лежавшую сверху.

Он все еще роется в шкафу.

– Нет-нет, – отвечает Эндрю изнутри; голос его звучит слегка приглушенно. – Никаких планов, слышишь, Кэмрин? Просто садимся в машину и едем. Никаких карт, планов и прочей ерунды… – Высовывает голову из шкафа, и теперь его голос слышен отчетливо. – Что ты делаешь?

Поднимаю голову: в руках у меня вторая, уже почти сложенная рубашка.

– Складываю одежду. – Я посмотрела на его рубашку, которую еще не успела сложить. – Вот я и собираю.

Слышу стук, кажется, он сбрасывает на пол кроссовки. Потом появляется из шкафа и идет ко мне. Подходит, смотрит на меня, как на дуру, берет из моих рук не до конца сложенную рубашку.

– Тебе что, делать нечего? Детка, да засунь их в сумку – и дело с концом.

Вроде бы мелкий эпизод. Но именно он придал мне смелости отправиться в полет на Ямайку. Я вдруг поняла: если я останусь, если продолжу все тщательно обдумывать, кончится тем, что я позволю страху контролировать меня и всю мою жизнь.

Всякий раз, оглядываясь, я понимаю: мы тогда сделали рывок. Еще немного – и мы бы навсегда застряли в Северной Каролине. И вот это до сих пор вызывает у меня страх.

На Ямайке мы провели три недели. Нам так понравился этот остров, что мы не хотели уезжать. Но мы понимали: Ямайка – лишь одно из множества мест, где мы планировали побывать. И потому как-то ночью на ямайском пляже Эндрю сунул руку в фиолетовый мешок с эмблемой канадского виски «Кроун роял» (не тащить же на Ямайку ковбойскую шляпу!) и достал следующую бумажку. Япония. Место на другом конце света…

Такого мы никак не ожидали.

Сами понимаете, мы никак не могли полететь из Ямайки прямо в Японию. Мы перешерстили мешок заново, подыскивая место поближе к тому, где находились. Таких мест оказалось достаточно: Венесуэла, Панама, Перу и, наконец, Бразилия. Мы побывали в каждой из этих стран. Дольше всего мы прожили в чилийском городе Темуко: целых два месяца. Мы всячески старались избегать мест, охваченных беспорядками и потому опасных для путешественников. Куда бы мы ни приезжали, мы все больше чувствовали себя частью местной культуры. Ели местные блюда. Участвовали в местных торжествах. Старались освоить испанский язык и бразильский диалект португальского. Правда, дальше нескольких общих фраз у нас с Эндрю дело не шло.

На праздники мы возвращались в Соединенные Штаты. День благодарения отметили в Роли, Рождество – в Галвестоне, а Новый год – в Чикаго. Естественно, второй день рождения Лили мы тоже праздновали дома. Показали дочку врачам, и ей сделали все необходимые прививки. Эндрю тоже прошел обследование. Дочка уродилась в отца: Эндрю был здоров как бык.

В конце зимы Эндрю согласился с моим предложением сдать наш дом Натали и Блейку. Вариант был просто идеальный. Они как раз искали себе жилье. Деньги от аренды были нам очень кстати, плюс такой вариант избавлял нас от необходимости оплачивать коммунальные услуги. У нас по-прежнему хватало денег на банковском счете, однако такие путешествия все же стоили достаточно дорого. И мы начали учиться тратить деньги с умом. Вместо комфортабельных и дорогих отелей останавливались в гостиницах попроще, не брезговали хостелами и еще более дешевыми пансионатами. Нам не требовалось роскоши. Главное, чтобы было безопасно и чисто.

Мы путешествовали, но не вели себя как туристы. Это избавляло нас от множества ненужных трат, позволяя существенно экономить. Мы не покупали сувениры, не ездили на дорогостоящие экскурсии и не попадались во множество других денежных ловушек, подстерегающих тех, кто приезжает отдохнуть неделю-другую. Мы покупали только то, что нам было по-настоящему необходимо, и лишь иногда позволяли себе отведать какое-нибудь экзотическое блюдо в дорогом ресторане. Время от времени мы покупали Лили новую игрушку, но не раньше, чем успевала надоесть прежняя.

Если подворачивалась возможность, мы выступали. Это давало нам скромный приработок. Но петь вместе мы уже не могли: не представляли, как оставим Лили под присмотром чужих людей, пусть даже на несколько минут. Потом я вообще прекратила выступать. Эндрю еще некоторое время пел, аккомпанируя себе на акустической гитаре. Постепенно и он это прекратил. Мы находились в другом мире, в другой языковой, музыкальной и культурной среде. Достаточно скоро мы поняли: песни, которые в Штатах принимались на «ура», в Латинской Америке почти не вызывали отклика.

Лили шел уже третий год. Мы с Эндрю решили: пора планировать новое путешествие. Нам хотелось повидать как можно больше, пока есть такая возможность. Потом Лили пойдет в школу, и мы уже не сможем путешествовать подолгу. Я была готова увидеть Европу. К началу лета мы отправились в Португалию.

В тот день, когда мы сошли с самолета на Ямайке, мы с Эндрю «повзрослели». Это я и имела в виду, говоря, что мы с ним стали другими. С рождением Лили наша жизнь и так изменилась. Но когда мы спустились по трапу и в лицо нам подул местный ветер, я убедилась, что воздух каждой страны имеет свой вкус. Прежде я лишь читала об этом. И еще: как бы далеко от дома мы ни оказывались и какие бы открытия и развлечения ни поджидали нас, мы помнили: с нами наша дочь. Наша былая импульсивность уступила место разумной осмотрительности. А с прежней беспечностью мы полностью распрощались.

Мы повзрослели.

Я много раздумываю о своей жизни, в том числе и о временах до встречи с Кэмрин. Иногда меня просто оторопь берет – до чего же я изменился. По словам Кэмрин, в средней школе я был настоящим кобелем. Да и после школы тоже. Кэмрин знает обо всех девчонках, которые у меня были до нее. Я любил гульнуть. Об этом она тоже знает. Она вообще знает обо мне очень многое. Я часто думаю о прошлом, но не скучаю по нему. Временами, когда вспоминаю, как жил с братьями под одной крышей, меня охватывает ностальгия по детству. У Кэмрин это тоже было. Я помню, что она мне рассказала, когда мы вторично ездили в Новый Орлеан.

В прошлом я был далеко не пай-мальчик, но не раскаиваюсь в своих тогдашних сумасбродствах. Другое дело, я бы не хотел их повторить. Удивительно, что такому далеко не праведному человеку, как я, встретилась прекрасная жена, родившая ему потрясающую дочь. Два подарка, которых я не заслужил.

Вчера узнал, что Эйдан и Мишель разводятся. Они столько лет прожили в браке. У них двое детей. Жутко, что дошло до развода, но не каждому удается построить жизнь так, как у нас с Кэмрин. Могла бы у них быть жизнь, похожая на нашу, если бы они не доконали себя работой? Эйдана буквально съел его бар, а Мишель – ее детская больница. Отчужденность в их отношениях мы заметили уже давно, до рождения Лили, когда гостили у них в Чикаго. Помню, в прошлом году у нас зашел о них разговор, и Кэмрин сказала:

– Они не знают ничего, кроме работы. Отпахать день, прийти домой, уделить крохи внимания Эйвери и Молли, уткнуться в телевизор и лечь спать.

– Да. Я рад, что наша с тобой жизнь не превратилась в такую же рутину.

– Я тоже рада.

А вот у моего младшего брата Эшера все наладилось. Он встретил чудесную девушку по имени Лиа. Могу с гордостью сказать, что спонтанность не чужда и Эшеру с его подругой. В один прекрасный день они вдруг решили переселиться в… Мадрид. Мой братишка – классный специалист по программному обеспечению, а компьютерщики нужны везде. Ему и в Вайоминге было неплохо, но оказалось, Эшер похож на меня больше, чем я предполагал. К счастью, Лиа разделяет его интересы и сама легка на подъем, иначе их отношения могли бы развиваться по сценарию Эйдана и Мишель. Лиа шьет эксклюзивные платья и продает их через Интернет. Я не поверил, что на этом можно зарабатывать кучу денег, однако Лиа завалена заказами. Кэмрин, когда узнала, поначалу загорелась: не попробовать ли и ей заняться чем-то подобным. Однако для этого надо уметь шить, а со швейной машиной Кэмрин никогда не дружила.

Они пригласили нас в Мадрид. Их гостевая комната избавила нас от поисков жилья. Эшер заявил, что не возьмет с нас ни цента, однако мы все же заплатили за постой. Кэмрин сказала, что не желает быть халявщицей.

– Хорошо, я возьму с вас доллар в неделю, – согласился Эшер, чтобы только ее успокоить.

– Нет, – возразила Кэмрин. – За неделю мы будем платить шесть долларов восемьдесят четыре цента.

– Тебе бы финансисткой быть, – засмеялся Эшер. – Ладно. Пусть будет шесть долларов и восемьдесят четыре цента.

Мы рассчитывали погостить у брата пару недель, но в один из вечеров у нас с Кэмрин состоялся откровенный разговор.

– Эндрю, я никак не могу определиться: то ли нам задержаться в Мадриде подольше, то ли возвращаться в Роли. Мне не хочется ехать, но…

Я с удивлением посмотрел на нее. Наши мысли совпадали.

– Знаю, о чем ты думаешь, – сказал я. – Путешествовать с ребенком оказалось сложнее, чем мы представляли.

– Не угадал. – Лицо Кэмрин стало серьезным. – Как ты считаешь, мы правильно поступали, возя Лили по разным странам? Столько впечатлений для неокрепшего детского ума.

Я не торопился с ответом. Глаза Кэмрин были очень красноречивы. В них я видел почти что мольбу: «Ну скажи, что мы поступали правильно».

– Мы были совершенно правы, – ответил я, ничуть не подыгрывая жене. – Мы ведь хотели путешествовать, и мы осуществили свои желания. Нам не о чем сожалеть. И потом, мы всегда помнили, что у нас на руках маленький ребенок. Мы многим жертвовали ради безопасности Лили. Отказывались от интересных экскурсий. Подолгу задерживались на одном месте, чтобы она привыкла. Но мы поступили правильно.

– Может, мы и нашей дочке привили любовь к путешествиям. – Кэмрин улыбнулась и покраснела. – Не знаю.

– А я знаю. Привили.

– Как ты думаешь, что нам лучше теперь сделать?

У Эшера и Лиа мы прогостили целых три месяца. Пора было возвращаться в Соединенные Штаты. Но на пути домой мы сделали еще одну остановку: в Италии. Кэмрин наконец призналась, почему ее так сильно тянуло в эту страну. Оказывается, она уже бывала в этой стране в пятнадцать лет. Отец отправился в деловую поездку и взял ее с собой. По словам Кэмрин, тогда она в последний раз чувствовала себя его маленькой девочкой. Они пробыли там шесть дней. Отец уделял ей гораздо больше времени, чем своему бизнесу.

– Ты уверена, что это хорошая идея? – спросил я, прежде чем заказывать билеты на Рим. – А вдруг ты приедешь и разрушишь свои воспоминания, как тогда, в Штатах? Помнишь, ты захотела увидеть свой детский «дом на дереве»? И что было потом?

– Я готова рискнуть, – ответила Кэмрин, укладывая в чемодан одежду Лили. – И потом, я не собираюсь заново переживать те шесть дней, проведенных с отцом. Я хочу просто их вспомнить. Невозможно разрушить то, что плохо помнишь.

Однако в Риме Кэмрин вспомнила все. Она повела Лили на Испанскую лестницу, и они там сидели. Наверное, вот так когда-то пятнадцатилетняя Кэмрин сидела со своим отцом.

– Мы тебя очень любим, – сказала она Лили. – Ты ведь это знаешь?

– И я люблю вас. – Лили засияла и поцеловала свою мамочку в щеку. – Тебя, мамочка. И папу.

Лили уселась между ног Кэмрин, а Кэмрин принялась заплетать ее длинные светлые волосы в косу, похожую на свою собственную.

Я смотрел на них, улыбался и вспоминал один наш очень давний разговор с Кэмрин.

– Это будет дружеский ужин, – сказала она. – Понимаешь, просто встреча двух людей, которые вместе ужинают… или обедают.

– А-а… – кисло улыбнулся я. – Так, значит, мы с тобой уже друзья?

– Да, почему бы и нет, – ответила Кэмрин. Моя реакция явно застала ее врасплох. – Что-то в этом роде, по крайней мере до Вайоминга.

Я протянул ей руку, и она не слишком охотно протянула свою.

– Тогда друзья неразлейвода до самого Вайоминга.

Но уже тогда я понимал: я не хочу расставаться с этой девчонкой. Ни в Вайоминге, ни где-либо еще. Мне показалось, что она вошла в мою жизнь навсегда.

Надо же, как далеко мы с Кэмрин успели зайти со времени того разговора!

После почти трехлетних странствий настало время возвращаться домой.

Мы вернулись в Роли, в наш скромный домик. Натали с Блейком нашли себе жилье в другой части города. Вскоре Лили пошла в школу. Мы прожили несколько спокойных и вполне счастливых лет, но в душе все равно сохранялась какая-то пустота. У меня на глазах наша маленькая девочка превратилась в подростка, а потом и в красивую девушку, чьи цели и устремления превосходят те, что были у нас с Кэмрин. Мне приятно думать, что в этом и наша заслуга. И в то же время Лили – очень самостоятельный человек. Даже если бы ее родители были полными заурядностями, она бы все равно пробилась в жизни.

Большей гордости для отца трудно представить.

Странная штука – прошлое. Есть события, произошедшие давно, но они настолько ярки в памяти, что кажется – протяни руку и дотронешься до них. Я и сейчас вижу автобус компании «Грейхаунд», в котором произошла наша встреча с Кэмрин. Если бы каждый из нас тогда не послал подальше все эти предрассудки и глупости, считающиеся в обществе «правилами приличия», мы бы никогда не встретились. Если бы Кэмрин поддалась обычным страхам молодых мамаш, мы бы не полетели на Ямайку с Лили, которой не исполнилось и полутора лет. Мы жили так, как нам хотелось, плюя на стереотипы общества. Мы шли на определенный риск, выбирали непроторенные дороги, но нас никогда не волновало, что об этом скажут другие. Не всегда мы занимались тем, что нам нравится, но если какое-то дело нам надоедало, мы его бросали. Иногда приходилось подрабатывать в таких местах, как рестораны быстрого питания, однако мы не позволяли заработкам управлять нашей жизнью. Мы не смирялись, искали выход и всегда находили. Мы помнили: у нас только одна жизнь и она не будет без конца давать нам шансы прожить ее интересно. Ухватились за первый же шанс и понеслись.

По-моему, у нас это неплохо получилось.

Честно говоря, я не знаю, о чем еще говорить. Определенный этап нашей жизненной истории подошел к завершению, однако жизнь не кончается. До конца еще очень далеко. У нас с Кэмрин впереди очень много неосуществленных планов. Есть столько мест, где мы пока не были. И столько «правил жизни», которые нам хочется нарушить.

Сегодня у нас, так сказать, день передышки. Особый день. Для Лили, для нас. Определенное подведение итогов того, как мы трое прожили эти годы. Эта часть нашей истории заканчивается, но наше путешествие продолжается и будет продолжаться, пока мы живы.

– Лили Пэрриш! – слышится со сцены голос миссис Моррисон.

Следом раздаются возгласы моих родных, а также крики, свист и аплодисменты друзей.

Встаю, поправляю на голове шапочку выпускницы и по деревянным ступеням поднимаюсь на сцену. Шапочка сидит криво. Папа уже поддел меня, сказав, что в моей форме головы повинна мама. Если бы я уродилась в него, шапочка сидела бы идеально.

Пока я иду по сцене, крики, свист и аплодисменты только нарастают. У меня бешено колотится сердце. Я очень волнуюсь. На лице – широченная улыбка. Кажется, я уже целых двадцать минут улыбаюсь подобным образом.

Аттестат мне вручает директор Хановер. Аплодисменты усиливаются. Смотрю в зал, на первый ряд. Мои родители встали; их глаза сияют от радостного волнения. Мама посылает мне воздушные поцелуи. Папа подмигивает и аплодирует. Они оба так горды мной, что у меня перехватывает дыхание. Если бы не они, я бы не стояла сейчас на этой сцене. Вряд ли найдутся родители лучше, чем они.

Выпускная церемония заканчивается, и мы с моим приятелем Гэвином проталкиваемся сквозь толпу и подходим к моим родителям.

Мама обнимает меня и целует в макушку.

– Лили, ты сделала это! – говорит она, сжимая меня в объятиях. – Я так тобой горжусь!

Похоже, мамочка сейчас заревет.

– Мама, не плачь. Тушь поплывет.

Она усиленно трет глаза.

– Поздравляю, моя маленькая, – говорит папа и тоже обнимает меня.

– Спасибо, папа. – Я встаю на цыпочки и целую его в щеку.

Он обнимает меня за талию, как будто хочет от кого-то защитить.

Впрочем, я знаю от кого. Он сердито взирает на Гэвина, как всегда оглядывая парня с головы до ног. Я хорошо изучила этот оценивающий взгляд. Все два года, что мы дружим с Гэвином, папа постоянно держится настороже. Правда, сейчас папин сердитый взгляд не более чем шутка. Но он целый год мариновал Гэвина, прежде чем стал отпускать меня на свидания одну. До этого меня обязательно сопровождал либо он, либо мама. Не скажу, чтобы мне это нравилось. И все же родительская сверхопека не отпугнула Гэвина. Думаю, одно это должно было показать моим родителям, что мой друг достоин уважения.

Честное слово, Гэвин – отличный парень. Догадываюсь, в глубине души мои предки это тоже знают.

– Поздравляю, Гэвин, – говорит папа и пожимает ему руку.

– Благодарю, мистер Пэрриш. – Гэвин до сих пор побаивается моего папочку. Круто, ничего не скажешь.

Дома родители устраивают мне грандиозное торжество, на которое собирается куча народа. Можно сказать, все. Приехали те, кого я не видела несколько лет. Дядя Эшер и тетя Лиа прилетели прямо из Испании! Приехали и дядя Эйдан с моим двоюродным братом Эйвери, моей двоюродной сестрой Молли и его новой женой Элис. Тут же мои бабушки Марна и Нэнси. Нэнси терпеть не может слова «бабушка», и я с раннего возраста зову ее Нана Нэнси. У Наны Нэнси плоховато со здоровьем: рассеянный склероз.

– Это что же, мы с тобой скоро расстанемся? – спрашивает моя лучшая подруга Зоуи.

Она дочка маминой лучшей подруги Натали. Как и наши мамы, мы с Зоуи вместе выросли в Роли.

– Я бы рада не расставаться, но сама знаешь, – говорю я, обнимая Зоуи. – Я буду тебя навещать.

– А я буду жутко по тебе скучать.

– Хочешь быть поближе ко мне – перебирайся в Бостон, – предлагаю я.

Зоуи закатывает глаза. Ее темные волосы рассыпались по плечам. Она садится на барный стул.

– Увы, подруга, – вздыхает Зоуи. – Не поеду я с тобой в Бостон. Похоже, я и в Северной Каролине долго не задержусь.

– Как это понимать? – удивляюсь я и сажусь рядом с ней.

В кухню входит дядя Коул и с шумом швыряет в мусорное ведро пустые пивные бутылки.

Зоуи вздыхает, подпирает ладонью подбородок и теребит прядку волос:

– Мои предки собрались переезжать в Сан-Франциско.

– Да ты что? Серьезно?

– Угу.

Я не понимаю, расстроена ли Зоуи таким поворотом или пока не разобралась со своими чувствами.

– Так это же здорово, – говорю я, надеясь ее подбодрить. – Ты что же, не хочешь переезжать?

– Лил, я сама не знаю, чего хочу, – признаётся она. – Это же чертовски далеко от Роли. Это тебе не на другую улицу переехать.

– Конечно, – соглашаюсь я. – Но они же собрались не в какую-то дыру, а в Сан-Франциско! Я была бы не прочь там пожить.

Зоуи отвечает слабой улыбкой.

Не знаю, слышит ли дядя Коул наш разговор. Он всегда какой-то задумчивый. Взяв из холодильника несколько новых бутылок, он возвращается в гостиную, на ходу улыбаясь мне.

Потрясающий у меня дядя с маминой стороны. Приехав, он вручил мне конверт с поздравительной открыткой и двумя бумажками по сто баксов.

– Зоуи, по-моему, тебе нужно только радоваться. Если честно, я жду не дождусь, когда смогу приехать к тебе в Калифорнию. Я не шучу. Чувствуешь, как красиво звучит само это слово «Калифорния»? – Я театрально взмахиваю руками.

Зоуи смеется, но не слишком весело:

– Лил, а я ведь вправду буду по тебе скучать.

– Я тоже.

В кухню приходят родители Зоуи.

– Ты уже сообщила Лили про переезд? – спрашивает Натали, открывая дверцу холодильника.

– Только что.

– И как твое мнение, Лили? – интересуется Натали.

Блейк, отец Зоуи, целует дочь в макушку, берет у жены бутылку пива и идет на улицу. Скорее всего, чтобы выкурить сигарету.

– Я рада за Зоуи, – говорю я. – Мы обе уезжаем отсюда: я в Бостон, поступать в колледж. Она – в Калифорнию. Пока мы с Зоуи росли, здесь было очень здорово. Но нельзя же всю жизнь прожить на одном месте, в одном городе, в одном доме. Я такого не понимаю.

– По одной этой фразе видно, что ты дочь Эндрю и Кэмрин Пэрриш, – говорит мне Натали.

Я гордо улыбаюсь, спрыгиваю со стула, и мы с Зоуи возвращаемся в гостиную.

– Предлагаю тост! – говорит мой папа, поднимая бутылку с пивом. Он смотрит на меня. У нас одинаковые зеленые глаза. – За Лили, мою маленькую девочку. Пусть в твоем колледже все узнают, кто такая Лили Пэрриш!

– За Лили! – дружно подхватывают все.

Весь день, до самой темноты, я провожу с родными, друзьями и, конечно же, с Гэвином, которого я очень люблю. У нас с ним много общего. Мы познакомились вскоре после его переезда в Роли. До этого он жил в Аризоне. Его шкафчик оказался рядом с моим. Многие занятия мы посещали вместе. Сначала глаз на Гэвина положила Зоуи. Ничего удивительного: у нее наследственные способности к флирту. Помню, когда Гэвин только пришел в нашу школу, Зоуи сказала мне: «Вот увидишь, этот парень будет моим». Я и не собиралась ей мешать, но для такого парня, как Гэвин, Зоуи оказалась слишком… Не знаю, как это объяснить, но она всегда занимает собой все пространство. Вообще-то, я должна сказать ей спасибо. Если бы не ее напористость, Гэвин не обратил бы внимания на меня.

Зоуи и не пыталась его удерживать. Поняв, что Гэвин заинтересовался мной, она нашла себе другой объект для флирта.

Кажется, таких, как мы с Гэвином, называют родственными душами. Или говорят, что нас свела судьба. Не сговариваясь, мы выбрали один и тот же колледж. Нам нравятся одни и те же книги, фильмы, песни и телепередачи. Мы оба любим историю и искусство. Каждый из нас в свое время мечтал о путешествии по Африке. Гэвин увлечен археологией. Меня интересуют не столько сами раскопки, сколько сохранение найденного.

Гэвин был не первым моим парнем, и не с ним я впервые поцеловалась. Но во всем остальном он у меня первый. Я не представляю себе совместной жизни ни с кем, кроме него.

Надеюсь, у нас с ним будет так же, как у моих родителей. Очень надеюсь.

Окончив школу, лето я провела с родителями. Ни одна минутка не была потрачена напрасно. Я знала: время пролетит незаметно. Осенью я отправилась на учебу в бостонский колледж, а мои родители… Их планы столь же грандиозны. Думаю, они уже проделали потрясающую работу, вырастив меня. Но я знала: как только я полностью встану на ноги и в мою жизнь войдут учеба и Гэвин, родители начнут осуществлять то, о чем давно мечтали. Их жизнь вступила в новый этап.

Я очень счастлива за них. Каждый день скучаю по ним, но, честное слово, я по-настоящему счастлива.

Они регулярно присылают мне письма. Не электронные, а настоящие, написанные от руки. Я храню все родительские письма, начиная с тех, на чьих конвертах марки Аргентины, Бразилии, Коста-Рики и Парагвая, до писем, пришедших из Шотландии, Ирландии, Дании и многих других европейских стран. Как хорошо, что мои родители остаются верными своей мечте. Они свободны духом. Ими движет желание объехать весь мир. Я восхищаюсь ими. Они рассказывали мне о своей жизни, о том времени, когда были чуть постарше меня и еще не встретились. Жизнь каждого поначалу была полна препятствий. Обоим хватало всяких неприятностей, но постепенно трудности стали отступать. Мама рассказывала, что в моем возрасте ее одолевали депрессии. В подробности она не вдавалась. Слушая ее, я всегда ощущала: она рассказывает мне далеко не все. Это ее тайны, и я не уверена, хочу ли их узнать. Но сколько я себя помню, они с папой постоянно говорили мне, что всегда придут мне на помощь, что бы со мной ни случилось и какое бы решение я ни приняла.

Думаю, мама боялась, что я могу в чем-то повторить ее судьбу и совершить ошибки, от которых потом буду страдать. Но у меня не было никаких депрессий. Я вообще не помню случая, чтобы чувствовала себя несчастной.

Мама рассказывала мне и о том, как они с папой познакомились. Они встретились в рейсовом автобусе фирмы «Грейхаунд». Представляете? Я смеялась. Но когда я думаю, через сколько всего они прошли вместе и сколько испытаний выдержали, меня охватывает искреннее восхищение.

По маминым словам, мой папочка тогда был… малость неуправляемым и непредсказуемым. Этим она объясняла папину настороженность по отношению к Гэвину. Может, он думал, что и Гэвин такой же? В подробности мама не вдавалась, но… Блин! Я могу себе представить, каким тогда был мистер Эндрю Пэрриш… М-да! Ладно, это дело прошлое.

Но у родителей я многому научилась. Они научили меня ценить жизнь и ни одно ее мгновение не принимать как должное, поскольку любое может оказаться последним. Папа учил меня быть самой собой, отстаивать свои убеждения, не прятаться за чьи-то мнения, а высказывать то, что думаю сама. Еще он говорил, что люди не любят тех, кто на них не похож. Их это пугает, и такого человека обязательно попытаются подогнать под общий уровень. Чаще всего с помощью лести, комплиментов и тонкой игры на человеческом тщеславии. Папа учил меня очень критически относиться к похвалам. По его словам, тщеславие – это трясина, в которой гиб ли весьма незаурядные люди.

Мама учила меня тому, что жизнь человеку дана не только для того, чтобы мучиться на нелюбимой работе, оплачивать счета и становиться рабом общества. Она твердила мне: «Лили, ты в своей жизни – самый главный человек. Другие могут думать и говорить что угодно, но ты не должна жить в угоду кому-то или отказываться от своего выбора лишь потому, что кому-то он не нравится». Мама учила меня выбирать собственный путь и жить так, чтобы каждый день был ярким и запоминающимся, а не становился очередным бесцветным днем в цепи множества бесцветных дней. Не надо осуждать тех, кто так живет. Но это не значит, что я сама должна так жить. Мама говорила, что выбор всегда принадлежит мне, и только мне. Мой выбор может быть сопряжен с трудностями. Я должна быть готова к тому, что в какие-то моменты мне придется работать в самых непривлекательных местах, продавая гамбургеры или убирая туалеты. Я буду терять любимых людей, и если сегодня светит солнце, это еще не значит, что завтра мой жизненный барометр не покажет бурю. Но если я не позволю жизненным обстоятельствам столкнуть меня с избранного пути, постепенно все наладится и я буду заниматься именно тем, чем хочу. И что бы ни случилось, какой бы тяжелой ни была потеря, моя печаль не будет длиться вечно.

Однако главное, чему я научилась у родителей, – это умению любить. Я говорю не об их любви ко мне, хотя меня они любят до самозабвения. Я говорю об их любви друг к другу. Я знаю немало супружеских пар. У большинства моих друзей и подруг родители продолжают жить вместе. Но я никогда не видела тех, кто был бы так предан друг другу, как мои отец и мать. Сколько я себя помню, они всегда были неразлучны. Конечно, и у них бывали расхождения во мнениях. Но ссор с оскорблением и рукоприкладством… Такое в нашем доме я видела только по телевизору. Даже не знаю, какая магия делает их союз настолько крепким, но очень надеюсь, что частичка этой магии передалась и мне.

Я сижу в комнате общежития. Раздается характерный стук в дверь. Это Гэвин. Он входит, закрывает дверь и присаживается на краешек кровати.

– Что, новое письмо от предков получила? – (Я киваю.) – И где они сейчас?

– В Перу, – отвечаю я, разглядывая конверт. – Им нравится Латинская Америка.

– Волнуешься за них? – Он кладет руку мне на колено, пытаясь успокоить.

– Я всегда за них волнуюсь, но особенно когда они уезжают далеко. – Я снова киваю. – В той же Латинской Америке есть очень опасные места. Не хочу, чтобы у них все кончилось, как…

Гэвин поворачивает меня лицом к нему:

– С ними все будет хорошо, и ты это знаешь.

Возможно, он прав. Вот уже два года мои родители странствуют по свету. По их словам, у них был лишь один опасный и один неприятный эпизод. В первом случае папу ограбили, а во втором – местные власти придрались к их паспортам. Но когда двое с рюкзаками бредут по незнакомой дороге, всякое может случиться.

Умением беспокоиться по каждому поводу я очень похожа на маму.

– Еще два года – и они начнут беспокоиться за тебя, – говорит Гэвин, чмокая меня в губы.

– Думаю, что да, – улыбаюсь я. – Мама, наверное, будет каждую ночь просыпаться и терзать свою интуицию на предмет того, не задрал ли меня лев.

Гэвин криво усмехается.

Еще полгода назад у нас созрело твердое решение: после окончания колледжа отправиться в Африку. Когда мы с Гэвином только познакомились, Африка была одной из тем на уровне подросткового трепа. Но сейчас она стала нашей целью. По крайней мере, в данный момент. За два года многое может измениться.

Я складываю письмо и убираю внутрь выцветшего конверта, который кладу на ночной столик.

– Готова? – спрашивает Гэвин, протягивая мне руку.

Я встаю. Сегодня у Гэвина день рождения. Нас ждет встреча с друзьями. Прежде чем выйти в коридор, я еще раз оглядываюсь на конверт, затем выхожу и тихо закрываю дверь.