Неподалеку от Кришноногора жил в одной деревне старый брахман по имени Чондрошекхор Чоттопадхай. Было у него два сына. Старшего звали Шошибхушон, младшего — Бидхубхушон. Последнему исполнилось десять лет, когда умер отец. После смерти мужа мать Бидхубхушона еще сильнее привязалась к младшему сыну. Он был моложе брата лет на семь-восемь. В те годы, когда Шошибхушон уже погрузился в ученье, Бидхубхушон проводил время в играх.

Шошибхушон был не только старше, но и рассудительнее своего брата; Семнадцати лет он окончил школу и поступил на службу в контору к здешнему заминдару[1] всего за пять рупий в месяц. Жалованье, конечно, ничтожное, однако многие бы согласились работать в этой конторе даже вовсе без оплаты. Шошибхушон неплохо здесь зарабатывал и в короткий срок стал состоятельным человеком. А Бидхубхушон в это время только начинал учиться.

Любовь никогда не остается без воздаяния. Если кто-нибудь любит тебя, то и ты или платишь ему любовью, или ненавидишь его. В других делах воздаяние многообразно, но на любовь возможны только два ответа: либо любовь, либо ненависть, середины здесь не бывает.

Мать души не чаяла в своем Бидху. Нельзя сказать, что и богиня Сарасвати[2] была к нему неблагосклонна.

Многие вначале говорили, что Бидху еще проявит большие способности, не нужно только слишком торопиться с ученьем. А вышло не так. Если на любовь своей земной матери Бидхубхушон отвечал такой же любовью, то на любовь небесной матери — Сарасвати он стал отвечать ненавистью. Когда подошло время встречи его с Сарасвати, то не только учитель, но и все соседи пытались помочь Бидхубхушону установить, добрые отношения с нею, однако успеха не добились. Чем больше бранили они Бидхубхушона, тем больше отвращался он от занятий, тем сильнее стремился к развлечениям.

Невежество браку не помеха. В пятнадцать лет Бидхубхушон женился. В дом вошла жена, и Сарасвати навсегда покинула Бидху. Мать Бидхубхушона прожила только пять лет после его свадьбы. За эти годы не произошло событий, достойных упоминания, кроме того, что у Шошибхушона родились сын и дочь, а у Бидхубхушона — сын. Пожалуй, на этом мы и закончим наше вступление.

Писатели способны угадывать самые сокровенные мысли и умеют проникать всюду, куда только захотят. Как бы иначе Бхаротчондро Рай[3] мог узнать, что думал Сундор, сидя под деревом бокул? Каким образом Майкл-бабу[4] получал бы вести из загробного мира? И как удалось бы Бонкиму-бабу[5] подслушать разговор между Аишей и Османом, когда те находились в еще менее доступном месте, чем загробный мир, — в мусульманском гареме? Но писатели обладают и другим, весьма ценным даром: при желании даже невероятное они превращают в возможное. А это немаловажное достоинство. Не будь его, многие писатели погибли бы для литературы.

Вишнушарма[6], например, был немым, но этим даром он обладал вполне; потому-то его Лагхупатанака рассуждает о философии, а Читрагрива дает советы неразумным голубям. Точно так же и Бонким-бабу без всякого труда заставил девушку, жившую за сто пятьдесят лет до него, говорить языком современных индийских женщин, да еще с европейским образованием.

Уважаемые читатели! Нам важно было упомянуть об этом даре, чтобы вы поняли, что все, о чем мы постепенно поведаем вам, не вымысел автора. Многое, если бы вы наблюдали эти события сами, осталось бы недоступным для ваших глаз и ушей. Но мы, писатели, можем слышать и видеть в сотни раз лучше, чем вы. Поэтому поверьте всему, что написано здесь.

При чтении этой главы читателям необходимо иметь в виду, что прошло уже пять лет после смерти матери Шоши и Бидху. Их сыновьям исполнилось ПО шесть лет. Они любят погулять и порезвиться, любят мастерить кукол и играть с ними. Всегда они готовы увязаться за прислугой на базар или ярмарку и, как водится, частенько затевают ссоры и даже драки с соседскими детьми.

Пока была жива мать Шоши и Бидху, между братьями царило полное согласие. Младший брат не завидовал старшему, а старший считался с младшим. Но после того как мать ушла в другой мир, жена Шошибхушона дала ясно понять мужу, что теперь уже невыгодно жить одной семьей. Однако Шошибхушон не обратил внимания на эти слова. Как-никак они с Бидху родные братья. Одна мать родила, вскормила и воспитала их.

Даже частые ссоры не могут убить любовь между родными братьями; жены же их не были связаны столь тесными узами. Постепенно пошли у них ссоры и скандалы, но так как братья не потакали в этих делах своим женам, до поры до времени все оставалось по-прежнему.

Так обстояло дело, когда однажды в их краях появился уличный торговец. Он разложил на своем лотке разнообразные товары. Мальчишки и девчонки, хозяйки, служанки — все собрались вокруг него. Кое-кто стал покупать, а некоторые (у кого не было денег) просто приценивались к вещам и отходили прочь. Дети, которым купили игрушки, прыгали от радости. А те, кто ничего не получил, разражались плачем. Промода, жена Шоши, купила своим детям по игрушечной флейте, племяннику же не купила ничего. Зашла туда и жена Бидху Шорола, но у нее не было ни пайсы[7], и она ничего не смогла купить своему сыну. Да и ее Гопала, к счастью, не было поблизости. Шорола уже пошла было домой, но тут откуда-то прибежал Гопал, еще издали крича:

— Мама, мама, пойдем-ка, посмотрим, что там такое!

— Ссорятся там. Лучше нам не ходить туда, а то и нас побьют, — отвечала мать.

— Я хочу посмотреть, как ссорятся и кто будет драться, — упрашивал Гопал.

— Нехорошо на это смотреть. Пойдем отсюда поскорее!

— А я не хочу!

Промода, следившая за этим разговором, позвала своих детей и сказала:

— Бипин, иди-ка к Гопалу, покажи ему, какая у тебя флейта. Иди и ты, Камини!

Дети, послушавшись матери, сразу же принялись дуть в свои флейты и побежали к Гопалу. Тогда Гопал закричал:

— И мне купи такую!

— Флейт больше не осталось. Когда привезут еще, тогда я куплю, — пробовала успокоить его Шорола.

— Нет, там есть еще флейты. Купи сейчас же!

Гопал заплакал и стал теребить мать за анчал[8]. Что было делать Шороле? Пришлось поневоле пойти к торговцу. Как только Гопал очутился у лотка, он тут же схватил флейту и побежал туда, где играли Бипин и Камини. И так как у Шоролы не было с собой денег, она попросила Промоду:

— Диди[9], не дашь ли мне одну пайсу взаймы?

В другое время диди могла услыхать и за три четверти мили, приложив ухо к стене, она разбирала, что лепечет во сне ребенок, но сейчас, стоя рядом, молчала, будто не к ней обращалась Шорола. Та снова попросила:

— Не дашь ли мне пайсу взаймы, диди?

А диди словно и не было здесь. Шорола опять повторила свою просьбу. Тут уж вмешался сосед:

— Ты что, не слышишь разве, что говорит тебе младшая невестка? — сказал он. — Отвечай же ей!

А Промода точно очнулась от долгого сна. Она улыбнулась и, глядя на Шоролу, проговорила:

— Что? Ты что-то сказала?

— Не можешь ли дать мне пайсу в долг, диди?

— Разве диди — ростовщик, чтобы давать в долг?

— Ну если не дашь в долг, купи, пожалуйста, флейту моему Гопалу.

— Я не дерево кальпатару[10], чтобы выполнять желание каждого.

— Но ведь это не благодеяние с твоей стороны. Гопал не чужой тебе. Ты что же, не хочешь заботиться о нем так же, как о Бипине и Камини?

— Ах, если бы все получалось так, как думаешь! Тогда и горевать было бы не о чем. Я могу вообразить себя женой раджи, а что толку?

Шорола молча выслушала эту лицемерную речь и опустила голову. А Промода продолжала:

— Сколько людям ни давай, все им мало. Если б я могла каждый месяц кое-что откладывать, мне и беспокоиться было бы не о чем. Но так не выходит! Пять человек на шее сидят. Точно глупые, ничего не хотят понять. Была бы у них совесть, не пришлось бы мужу трудиться одному с утра до вечера. Совести у них нет. Да и плохо ли жить на всем готовом, — с раздражением закончила Промода.

Она бы говорила еще, но такая взяла ее досада на глупость мужа, что даже слезы из глаз полились. Соседки, которые всегда, особенно если приходилось им занимать у Промоды масло или соль, любили говорить: «Промода высокого происхождения, она всегда такая спокойная, красивая… А какие у нее глаза! Большие, словно стручки спелого гороха! А какой прямой нос», — теперь растаяли, стоило Промоде заплакать. Некоторые из них тоже стали всхлипывать, другие же принялись корить Шоролу. А маленькая толстая вдова Дигомбори, которая оказалась тут же, так та особенно разошлась.

— Не побоюсь сказать правду! — кричала она. — У Шоролы очень уж длинный язык. А вот Промода не такая! Муж ее всю семью содержит, а она и то не кичится. Никто от нее грубого слова не услышит!

Известно, что все шакалы отзываются, стоит одному завыть в джунглях. Так и тут. Вслед за вдовой Дигомбори все женщины напустились на Шоролу. Начали с ее языка, а потом принялись судить всех женщин вообще. В конце концов решили, что за исключением Промоды все женщины плохи.

Подумайте, читатели, о человеческой природе, и вы поймете, что в речах иногда уходят дальше того, что есть на уме. Взять хотя бы стариков. Называют они юношей молокососами, а сами не колебались бы ни минуты, когда б могли снова помолодеть. Конечно, пора юности — ни с чем не сравнимое время. Все хотят быть молодыми. Юнцы лихо закручивают усы, а старики чернят их краской. И когда старики употребляют презрительное словечко «молокосос», то оно ни в коей мере не выражает их истинных чувств.

Ошеломленная словами вдовы Шорола молчала, в ее глазах стояли слезы. Торговец решил, что ждать ему больше нечего, и стал собираться. Увидев, что он складывает свои товары, Шорола перепугалась. Что Же теперь делать: и Гопал убежал с флейтой, и заплатить за нее нечем. Не зная, что ей предпринять, она глубоко задумалась и не заметила, как подошел к ней торговец. Маленькая толстая Дигомбори спросила его:

— Заплатили тебе за флейту?

— Не надо мне от них ничего. Пускай берут даром. От этого не обеднею, — ответил торговец.

Слова его совсем расстроили Шоролу. Едва взглянув на нее, торговец сразу понял, как тяжело было ей получить эту флейту даром. И чтобы как-то утешить Шоролу, он сказал:

— Не волнуйся. Я часто бываю в этих местах, заплатишь в другой раз.

Шорола немножко успокоилась, зато Промода осталась недовольна таким исходом дела. Соседки же с усмешкой доглядывали друг на друга.

С тяжелым сердцем пришла Шорола домой. Покончив с обычными домашними делами, она присела отдохнуть. Теперь, наедине сама с собой, она могла поразмыслить о том, что произошло сегодня.

Хорошо, если женщина может положиться на своего мужа. Разве не в уме мужа черпает она силу и разум? А где Шороле взять такую поддержку? Бидхубхушон все дни проводит у соседей. Домой заглянет, только когда есть захочет. На хозяйство никакого внимания не обращает, Даже пайсы заработать не умеет. Песни, музыка да карты — вот на что он тратит все свое время.

Люди, характер которых не отточен образованием, обычно бывают горячи, не умеют сдерживать себя. Таков был и Бидху. По пустякам, правда, он не сердился, но, разойдясь, не скоро успокаивался. Однако поссориться с братом для него было немыслимо; ведь это все равно, что поссориться с отцом.

Обо всем этом передумала Шорола, не зная, рассказывать мужу о случившемся или нет. Сказать — какой толк: особой помощи от него не получишь. А похоронить горе в своей душе — тоже покоя знать не будешь.

Пока она так размышляла, прибежал Гопал. Шорола быстро вытерла глаза краем одежды.

— Ма, почему ты плачешь? — спросил он.

— Да разве я плачу?

— А почему в твоих глазах слезы?

— Нехорошо мне. У меня немного болит живот.

— Почему же ты не примешь лекарство, которое давала мне Шема, когда у меня болел живот? Я пойду и позову Шему. Прими ее лекарство и сразу поправишься.

— Нет, не зови Шему. Не болит у меня живот. Просто глаза слезятся, попало туда что-то.

— Дай-ка я подую, и соринка сразу же выйдет. — С этими словами Гопал подошел к матери.

Шорола нежно посмотрела на сына.

Какая чудесная сила таится в любви! Гопал не знал, отчего плачет мать, но стоило ему увидеть ее слезы, и он тоже заплакал. Тут уже Шорола забыла свое горе, взяла сына на руки и пошла с ним гулять. Гопал молчал, положив голову на плечо матери. Стараясь его развеселить, Шорола незаметно и сама начала улыбаться.

Достоинства родителей никогда не передаются детям в полной мере, зато дурные качества наследуются с избытком. Редко встретишь, чтобы отец и сын были пандитами[11], но очень часто и тот и другой оказываются ворами. Промода от своего отца получила в наследство одни недостатки. Отца ее звали Рамдеб Чокроборти. Его дом находился неподалеку от дома Шошибхушона. Злоба, зависть, любовь к скандалам были наследственными чертами в роду Рамдеба Чокроборти. В какую бы семью ни попадала женщина из дома Чокроборти, там сразу же поселялись раздоры и склоки. Это богатство Промода унаследовала сполна, но отцовской искренности не передалось ей ни капли.

Надо сказать, что положение ее отца было далеко не благополучным, и Промоде в его доме жилось незавидно. Стало несколько лучше, когда она вышла замуж: иной раз ей перепадали одна-две рупии, но после смерти свекрови Промода сделалась единственной хозяйкой в доме. Теперь уже она могла взирать на всех свысока.

О том, что Бидхубхушон ничего не делал, читатели уже знают. Но им еще неизвестно, что за безделье Бидхубхушона расплачиваться приходилось Шороле.

Промода сама домашним хозяйством не занималась. Стряпню, уборку, все остальные домашние дела она целиком возложила на Шоролу. Если же кто-нибудь заводил речь об этом, Промода небрежно замечала:

— Разве это работа? И говорить не стоит! Не будь я так больна, я легко бы справлялась сама со всеми делами.

При каждом удобном случае Промода любила поговорить о своей болезни, но никто не мог сказать, что это за болезнь. Отсутствием аппетита она не страдала и не только не худела, а, наоборот, все больше толстела. Стоило ей не поесть с утра, она уже готова была уверять, что находится при смерти, это и был единственный признак ее болезни. Теперь вы, верно, поняли, чем она страдала?

Читателям уже известно о разговоре между Шоролой и Промодой у лотка торговца. Знают они и о том, что делала Шорола, вернувшись домой. Послушайте же, что предприняла Промода.

Шаркая ногами сильнее обычного, она вошла к себе, хлопнула дверью и легла. Домашние сразу определили по этому звуку, что надвигается буря. Никто не решался заговорить с женщиной. Настолько Промода была сладкоречива, что, раз послушав ее, никому не хотелось выслушивать ее вторично. Пришел из школы Бипин, но, найдя дверь закрытой, снова ушел. Пыталась и Камини позвать: «Ма! Ма!», да и расплакалась в конце концов. А Промода все молчала.

Обычно слуги и служанки почитают своих хозяев, но в доме Шошибхушона это правило не соблюдалось. Их служанка Шема хоть и слушалась Промоду, но Шоролу любила гораздо больше, ведь им обеим приходилось выслушивать попреки. Поэтому между ними завязалась тесная дружба. Бранили Шоролу — на глаза Шемы навертывались слезы; ругали Шему — от слез не могла удержаться Шорола.

Было у Шемы особое качество: о чем бы где ни говорили, она все слышала. Она умела так беззвучно ходить, что никто не мог обнаружить ее присутствия. А когда разговор заканчивался, она так же неслышно исчезала, затем шла к Шороле и все ей подробно рассказывала. И Шорола тоже ничего от нее не скрывала.

Теперь она рассказала Шеме все, что произошло у лотка торговца.

Несколько минут Шема молчала, затем усмехнулась:

— Значит, будет сегодня ей подарок.

День подходил к концу. Скоро должен вернуться со службы Шошибхушон. Шема, как обычно, вынесла на веранду кувшин с водой, полотенце, пару сандалий и приготовила все для вечерней молитвы. Сердце Шоролы сжималось от дурных предчувствий. Промода в соседней комнате принялась тяжело дышать и всхлипывать. Камини снова заплакала. От соседей прибежал Бипин. В это время вернулся Шошибхушон. Приходя из конторы, Шошибхушон обычно направлялся прямо в свою комнату. Так поступил он и сегодня. Найдя дверь закрытой, он постучал, но не получил никакого ответа.

— Что случилось, есть кто-нибудь дома? — крикнул Шошибхушон и принялся снова стучать в дверь, но и на этот раз никто не отозвался. Наконец он позвал Шему.

— Куда все запропастились, Шема?

— Госпожа здесь, у себя, — ответила Шема и, взяв кувшин, отправилась будто бы за водой.

На этот раз Шошибхушон уже с некоторым раздражением проговорил:

— Ну, как, откроешь дверь, или же мне уйти?

Промода поняла, что если еще сильнее «надавить на лимон, он станет слишком горьким». Не торопясь, она встала, открыла дверь и снова легла. Увидев ее покрасневшие глаза и измученное лицо, услыхав глубокие ее вздохи, Шошибхушон понял, в чем тут дело. Видеть Промоду разгневанной для него было не ново. Она и сердиться-то умела к своей выгоде. Промода всегда бывала разгневанной, когда ей нужны были новые драгоценности или красивые наряды. Тут Шошибхушон не ошибался: покупал, что она хотела, и тем самым смирял ее гнев.

— Что еще случилось? — спросил Шошибхушон.

Никакого ответа.

— Я спрашиваю, что случилось? — повторил он. Опять молчание. Словно стенке говорил. Не получив ответа и в третий раз, Шошибхушон догадался, что произошло что-то серьезное. Позвал Шему, но и от нее не добился толку. Тогда он громко закричал:

— Да что, в самом деле, случилось? Почему никто не отвечает мне?

Промода слабым голосом отозвалась:

— Что, что ты говоришь?

— Ага, наконец-то ты пришла в себя! А где ты была до сих пор? Умерла, что ли?

— Мертвая я или глухая — разве людям не все равно? Если людям не нравится мое присутствие, почему бы не сказать об этом? Тогда я уйду и не буду их больше беспокоить!

У Шошибхушона на этот раз день выдался особенно тяжелый, он пришел домой уже в раздраженном состоянии; встретив такой прием, он не мог сдержаться и закричал:

— Всегда ты твердишь: уйду, уйду. Хотел бы я знать, куда ты думаешь пойти?

— Разве мне некуда пойти? Уйду к отцу, не разорит же их лишний рот.

Но все это были, конечно, пустые слова. Семья ее родителей едва сводила концы с концами. Между нами говоря, Промода, чтобы помочь им, тайком посылала в родительский дом рис, бобы, а иногда и деньги и тем самым поддерживала существование Рамдеба. Шошибхушон делал вид, что не замечает всего этого. Поэтому, услыхав о намерении Промоды уйти к отцу, он только рассмеялся и сказал:

— Иди! Хоть сейчас иди! Но посылать рис и бобы я туда не стану.

Женщины не выносят, когда начинают хулить их родной дом. К тому же Промода уже была рассержена, и обидные слова Шошибхушона поразили ее в самое сердце. Опустив голову, она разрыдалась. Шошибхушон, почувствовав, что Промода крайне оскорблена, решил, что сейчас бесполезно ее утешать: от этого обида ее не только не утихнет, а, наоборот, возрастет, — и вышел из комнаты. Но ему не хотелось оставаться одному, и уже через полчаса он снова вернулся.

Промода по-прежнему лежала на кровати.

— Что же все-таки случилось? — спросил Шошибхушон, присев рядом. Промода не ответила. Снова он повторил свой вопрос, и опять не получил никакого ответа. Подумав немного, Шошибхушон начал:

— Что ж, видно, чему быть, того не миновать. А я-то думал: приду домой, и встретят меня благодарностью, ведь ты давно хотела ожерелье. Сегодня я внес за него задаток. Так нет же, надо было чему-то случиться! Не то что благодарности — даже путного слова не услышал сегодня! — Чуть помедлив, он продолжал: — Бидху говорит, что лучше подождать с ожерельем немного; сперва, говорит, надо устроить комнату для гостей. А я подумал, что комната никуда не уйдет, недаром говорится; стены есть, будет и крыша. И решил не ждать с ожерельем.

Тут уж Промода не могла сдержаться. Во-первых, речь шла об ожерелье. Во-вторых, здесь был замешан Бидхубхушон, одно упоминание о котором, казалось, могло бы поднять Промоду даже со смертного одра. Она закричала:

— И всегда-то я страдаю из-за этих людей! Сколько неприятностей они нам доставляют, и все еще им мало!

Шошибхушон вконец рассердился:

— Кто это они? Кто мог тебя обидеть?

— Еще спрашивает, кто мог?! Дальше идти некуда!

— Не понять мне твоих намеков. Я не волшебник, чтобы, не услышав и половины, об остальном догадаться! Ты ведь не назвала даже имени! Как же я могу знать, кто те, о ком ты говоришь?

— Кто, кто! Кто же может быть, как не господин и госпожа! Господин присосался ко мне, как пиявка. Покоя от него нет. Как появятся у меня деньги, сразу все готов пустить по ветру. А госпожа тоже хороша. Старается всячески унизить меня перед людьми.

— Что ты! Бидху ведь не говорил, чтобы я не дарил тебе ожерелье, он просто сказал: сначала лучше устроить комнату для гостей — люди приходят, и их принять негде.

— А своего ума у тебя не хватает? Ты, конечно, человек прямой, где ж тебе понять это! Не считай Бидху таким простофилей. Ты ведь не знаешь, почему он так заботится об этой комнате. Лучше тебе будет, когда ее выстроят? Он-то, как раньше ходил по соседям, так и будет ходить. А когда выстроим такую комнату, Бидху получит в ней свою часть. От моих же драгоценностей ничего он не получит.

Промода называла Шошибхушона глупцом, и это было близко к истине, так как во многих делах ему недоставало проницательности. Как отбирать у крестьян последнюю пайсу в счет налогов, как подсчитывать свои доходы — в этом он разбирался. А то, что сейчас сказала Промода, показалось ему откровением. «Ага, наконец-то я все понял! — подумал он. — Вот почему брат мне всегда советовал обставлять дом. Потому-то он и считает, что дарить жене украшения — все равно что деньги в воду швырять», — и ответил:

— Правильно ты говоришь. Если бы я знал это раньше, кирпичика бы сюда не принес!

— Меня же ты не слушаешь, не спрашиваешь ни о чем, не советуешься. Вообразил, что он тебе верен, как Лакшман — Раме. Не Лакшман он вовсе — Бхарата[12].

— Хорошо же. С комнатой для гостей теперь покончено. Посмотрим, кто ее будет строить. Ну а как там госпожа? Ты о ней что-то говорила?

— В ней все и дело. Госпожа держит твоего брата под башмаком, да ведь она кого хочет заговорит. Но и сама не дремлет, только и думает, как бы меня да тебя очернить.

— Очернить? Меня? Того, чей хлеб ест?

— Ну, может быть, и не совсем так.

— А все-таки что оскорбительного она сказала?

— Такое, что дальше идти некуда. Услышишь — и не поверишь. Сегодня побывал на нашей улице торговец. Бипин и Камини покоя мне не дали. Пришлось занять две пайсы у соседки Дигомбори и купить им по флейте. Младшая невестка рассердилась. Пошла она туда, взяла флейту для Гопала, а когда пришлось расплачиваться, говорит мне: «Диди, дай в долг одну пайсу, я верну тебе с процентами». Я возразила. «Не знаю, сестрица, какие еще могут быть проценты на пайсу?». Тут она и пошла: «Ты-то не знаешь? Все время под проценты деньги даешь и не знаешь?». Я просто онемела. А младшая невестка тут уж совсем распустила язык.

— Что же она еще сказала?

— Да я ведь женщина простая, во всех этих тонкостях не очень разбираюсь. Зато соседи все слышали. Хочешь, позову завтра Дигомбори, она тебе расскажет.

— Конечно, стоит послушать. Непременно позови Дигомбори.

— Ладно, завтра и поговорим об этом. А сейчас ответь-ка мне на один вопрос. Но только правду!

— Почему же не ответить? Отвечу!

— Так вот, скажи: в самом деле ты уже дал задаток за ожерелье?

Шошибхушон попробовал улыбнуться.

— Конечно, а в чем дело?

— Да мне давеча показалось, что тут что-то не так.

— Ты права, пока еще не дал, собирался только.

— Зачем же сказал неправду?

— Обманул я тебя, верно. Но завтра это уже не будет обманом. Завтра позову ювелира и внесу залог. Я думал сначала закончить эту самую комнату, но теперь, когда услышал от тебя обо всем, нет у меня никакого желания что-нибудь делать для них. Где ж это видано, чтоб сам трудился, а с другим делился!

Тут только Промода успокоилась. Читатели, конечно, не забыли, что у Шемы была слабость — подслушивать чужие секреты. И сейчас она слышала весь этот разговор от начала до конца, приложив ухо к двери.

Придя к Шороле, она сказала:

— Ну, госпожа, как я тебе говорила, так и получилось!

Шороле не терпелось услышать все:

— Что там, Шема? Что случилось?

— Я же говорила, стоит ей разойтись, так обязательно добьется украшений или нарядов. Теперь золотое ожерелье заведет.

И Шема по порядку рассказала все, что она слышала.

В тот вечер, когда состоялся только что описанный разговор между Промодой и Шошибхушоном, Бидху домой не пришел. В соседний квартал приехала труппа бродячих артистов, и он отправился к ним.

Трудно женщине без поддержки мужа, без его защиты. Шорола не находила себе места от сознания, что Бидхубхушон не подозревает о происшедшем. Так ничего и не придумав, она пошла спать. Легла, но сон не приходил. Решила присесть на постели. Может быть, удастся заснуть, если посидеть немного. Но и это не помогло. Тогда она подумала, что лучше послать за мужем, и разбудила Шему.

— Шема, может быть, сходишь туда и позовешь его? — попросила она служанку.

— Где же я его найду? Кто знает где он сейчас.

— Он пошел на представление. Он говорил мне, что пойдет послушать музыку.

Нелегко склонить сонного человека на какое-нибудь дело. От сна все люди становятся бестолковыми. Все, только не Шема! Быстро протерев глаза, она ответила:

— Как же я туда пойду? Зачем ты посылаешь меня в такое место, где много людей?

— Давно ли ты перестала ходить на представления, Шема? Разве ты никогда не бываешь там, где много людей?

— Ну, тебя не переспоришь! Иду, сейчас иду! — Шема поднялась и отправилась в путь.

После ее ухода Шорола немного успокоилась. Некоторое время поджидала она Шему, а затем легла. От ласкового дуновения прохладного ветерка Шоролу стало клонить ко сну, и незаметно она уснула.

Подойдя к тому месту, где выступали артисты, Шема осмотрелась по сторонам в поисках Бидху, но его не было видно. Тогда она стала слушать пение и музыку. Неожиданно взглянула она на одного из музыкантов и с удивлением узнала в нем Бидхубхушона. Шема не могла понять, как он оказался среди артистов. Она начала пристально смотреть на него, старалась поймать его взгляд, но напрасно. Ничего не добившись, она осталась там, увлеченная музыкой.

А Шорола в это время спала. Что может быть чудеснее сна! Когда люди засыпают, они забывают свои печали, горе, заботы. Как могуч сон! Что с ним сравнится? Во сне исчезают все житейские неприятности, омрачающие душу днем. Сон — сладчайший друг сердца. Что может успокоить истерзанное думами сердце? Один лишь сон.

Но для той, кого обидела судьба, даже сон не утешение. Ее, несчастную, сон лишает мира и покоя, сон для нее становится врагом. Шорола спит, крепко прижав к груди сына. У изголовья на окне горит лампа. Пламя огня колеблется от ветра, и временами лица Шоролы нельзя разглядеть. Но вот ветер стихает, снова все становится отчетливо видно. Анчал откинут. На лбу кое-где, словно жемчужинки, блестят капельки пота. Тихо шевелятся пунцовые губы. На лице — печать неотвязной заботы. О чем же Шорола думает даже во сне?

Проснувшись, Шорола увидела, что ночь уже кончилась. Она быстро вскочила с постели, взяла Гопала на руки и вышла на улицу.

Читатели, верно, не забыли тетушки Дигомбори. Сейчас вы поближе познакомитесь с ней. Живет она в каких-нибудь сорока шагах от дома Шошибхушона. В доме ее две половины: жилая комната и кухня. Перед домом — небольшой двор, справа от двора — маленький садик. Там растет несколько плодовых деревьев, среди них два дынных дерева и кокосовая пальма. Чистота в доме образцовая. Здесь-то и живет одиноко и, по ее словам, скромно вдова Дигомбори Тхакрундиди. Нелегко будет описать ее наружность. Ну хотя бы цвет ее лица. На что он похож? Не похож он на цвет розы или розовой воды, жасмина или айвы. Нельзя было его сравнить с цветом лица Айши или Османа. Не напоминает он и свет лампы или восковой свечи. Даже если бы все эти цвета смешать, то и тогда не получилось бы нужного оттенка. Ну как, читатели, представляете вы теперь цвет лица Тхакрундиди? Не представляете? Ну тогда лучше закройте книгу. Не для вас, видно, романы. У романистов не принято выражаться яснее. Конечно, им ничего не стоит описать все подробно. Но ведь это означало бы, что романист не полагается на вашу сообразительность. Не так ли? Поэтому, если вы готовы признаться в своей ограниченности, я могу рассказать вам не только о цвете лица Тхакрундиди, но и обо всем, что знаю о ней. Вернемся тогда к цвету ее лица. На что он не похож — уже было сказано. А что же все-таки он напоминал? Был он схож с цветом конторских чернил, кухонной копоти, смолы и тому подобных веществ. Под стать лицу и вся ее наружность. Тхакрундиди была женщиной весьма полной, на голове ее торчали остатки облезлых волос, зубы напоминали редиску, какой она бывает в месяце магхе[13], глазки — маленькие, красные, ноги — как столбы, а пальцы во все стороны торчат, словно перессорились друг с другом.

Когда-то Тхакрундиди была любимицей отца, до двенадцати лет с ней обращались как с ребенком и никуда не отпускали одну. Так было когда-то. Теперь не найти человека, который не знал бы Тхакрундиди; в свою очередь, она тоже всех знала. Сейчас ей было уже около сорока лет. Овдовела она тоже давно, можно сказать, едва лишь на свет появилась. После свадьбы муж ее скончался, и так скоро, что никто и не знал, сколько дней она была замужем. Потеряв мужа, Тхакрундиди ушла в дом свекра, но и там пожила недолго: перессорилась со всеми и вернулась под родительский кров. У отца было небольшое состояние, которое позволяло ему жить довольно сносно. Здесь Тхакрундиди сумела проявить новое и редкое качество: кто бы к ней ни приходил, всех она встречала подобострастно.

На рассвете, когда Шорола с Гопалом на руках вышла из дома, она сразу же увидела Тхакрундиди и, не желая с ней встречаться, снова вошла в дом. Тхакрундиди, отвернувшись, прошла на половину Промоды. Когда Шорола опять выглянула на улицу, Тхакрундиди уже не было видно. Теперь только тонкая перегородка отделяла Тхакрундиди и Промоду от Шоролы, и Шорола попыталась услышать, о чем они разговаривали, но ничего не расслышав, занялась домашними делами. Прошел почти час, когда Тхакрундиди вышла от Промоды и окликнула Шоролу:

— Послушай-ка, что я тебе скажу!

Встревоженная, Шорола подошла к Тхакрундиди:

— Что такое?

Тхакрундиди ответила ей с напускным сочувствием:

— Знаешь, сестрица! Я тут не виновата, но что я могу поделать? Если ты пошлешь меня с поручением к Промоде, то я обязана его передать, не так ли? И если она посылает меня к тебе, я тоже должна передать. Уж не ругай меня! Ведь я как Сита, украденная Раваном[14]!

От такого вступления Шорола еще больше встревожилась. Перебив Тхакрундиди, она сказала:

— К чему эти сравнения? Говори скорее, что велели, а то от намеков мне нехорошо становится.

— Что и говорить, дело неприятное, но уж лучше сразу сказать все, что нужно. Промода считает, что если продолжать жить вместе, ссорам не будет конца. А к чему все это? Она решила, что с этого дня твоя семья будет питаться отдельно. Я тут ни при чем, сестрица. Мое дело только передать.

Словно гром разразился над головой Шоролы: всегда она боялась этого — и рта не раскрывала в ответ на попреки, всегда боялась, что так может случиться. Из-за этого постоянного страха столько пришлось ей вытерпеть от Промоды, и все-таки беда пришла! И Бидху нет дома. Пока ему ничего не известно о ссоре, и он, кто знает, чего доброго обвинит во всем Шоролу.

Некоторое время Шорола стояла с поникшей головой, потом со слезами на глазах робко спросила:

— И тхакур[15] то же самое сказал?

— Разве Шива когда-нибудь спорит с Шакти[16]? — лицемерно вздохнув, ответила Тхакрундиди.

Даже в таком горе Шорола не могла удержаться от улыбки, услышав обращение к столь древним примерам. Но тут же, постаравшись скрыть улыбку, спросила с тревогой:

— Тхакрундиди, что же теперь делать?

— Что я могу ответить? Тебе самой виднее. Шошибхушон мне сказал: «Тхакрундиди, если ты сегодня не приготовишь риса, мне придется голодать. Ведь она больная и не может ничего сделать дома. А завтра мы что-нибудь придумаем». Поэтому сегодня я буду готовить. Мне что, сестрица! Она позвала, и я пошла; ты позовешь, и тебе не откажу.

С этими словами Тхакрундиди направилась на кухню, а Шорола — в свою комнату.

Когда подошло время Шошибхушону уходить на службу, он обратился к Тхакрундиди:

— Сегодня пускай они готовят еду около хлева, а завтра получат другое помещение.

Еще накануне Бидхубхушон услыхал, что в дом Мукхуджи приезжает труппа бродячих актеров. Разве они без него обойдутся? Бидхубхушон поспешил в дом Мукхуджи, чтобы все приготовить к приему актеров. Ничего он не упустил: и как устроить сцену, и куда посадить зрителей, и когда их позвать. Он носился по дому, словно был полным хозяином здесь, — то с одним пошепчется в углу, то, смотришь, уже дает советы другому. По мере того как приближался вечер, возбуждение его возрастало.

Раньше обычного заглянул он домой, чтобы поесть, но, увидев, что еще ничего не приготовлено, сразу повернул обратно, бросив Шороле на ходу: «Сегодня пойду слушать джатру»[17]. Шорола так и не успела рассказать ему про ссору.

Вернувшись в дом Мукхуджи, Бидхубхушон узнал, что главный музыкант в труппе неожиданно заболел холерой, и артисты собираются отложить представление. Однако приглашения уже разосланы. Никто не знал, что предпринять. Тогда Бидху предложил свои услуги:

— Не беспокойтесь! Если позволите, я сыграю. Артисты подумали и решили согласиться с его предложением; радости Бидху не было границ.

Представление началось в назначенное время. Однако артисты беспокоились теперь уже не только о сборе; больше всего боялись они, чтобы не пришлось им хлебнуть позора из-за игры нового музыканта. Но еще не кончилась песня, как они поняли, что волновались совершенно напрасно. Играл Бидху во много раз лучше их, и естественно, что их страх уступил место восхищению. А сбор превзошел самые смелые ожидания.

Когда джатра кончилась, артисты хотели было поделиться с Бидху выручкой, но он отказался.

Окрыленный успехом, возвращался Бидхубхушон домой и по дороге встретил Шему. Шема прослушала все песни до конца.

— Куда ты ходила, Шема? — спросил Бидху.

— Приходила за вами. Но когда увидела вас среди артистов, не посмела подойти.

— Ну, чего же бояться!

— Там ведь столько людей!

— Ну и что же, съедят они тебя, что ли? Разве ты спелое манго?

— Вот всегда вы шутите. Я же не говорила, что я манго, — обиделась Шема.

— Зато я всегда так говорю, а ты со мной не споришь.

— Пойдемте, не хочу я вас слушать. — Они уже подходили к дому. — Говорите тому, кому это нравится.

— Кто же это такой, Шема?

— Придете домой, и увидите, почему меня разбудили и послали за вами!

Бидху не поверил, что Шема ходила специально за ним. Он подумал, что Шема пришла послушать джатру, а ему сказала так только потому, что встретила его дорогой. Не торопясь вошел Бидху в дом. Около дома никого он не встретил. Не было никого и в доме. Прошел на кухню. Там возилась Тхакрундиди.

— Какое прекрасное утро! Точно сама богиня Лакшми дом озарила! — с улыбкой произнес Бидху.

Так обычно вызывал он Тхакрундиди на разговор. И это всегда доставляло ей удовольствие.

Но сейчас она молчала. Бидху продолжал:

— Истомившаяся чатока[18] жаждет амриты[19] слов; так утоли же мою жажду, промолви словечко!

Тхакрундиди хранила суровое выражение лица и ничего не ответила и на этот раз. Бидху находился в самом радостном настроении после выступления в труппе артистов. Не замечая выражения лица Тхакрундиди, он продолжал шутить:

— Недостойно великих проявлять такое высокомерие к бедным. Если я провинился, так ведь теперь делу не поможешь. Вот я перед вами, ваше величество! Каюсь, виновен, вяжите мне руки и накажите меня.

Когда и на это Тхакрундиди не ответила, в душу Бидху закралось опасение. Он вспомнил слова Шемы, и ему пришло в голову, что, может быть, эти слова не были простой выдумкой. Бидху оставил тут же Тхакрундиди и прошел к себе. Шорола, услышав его голос, продолжала заливаться слезами. Бидху увидел ее, и у него перехватило дыхание. Минуту назад он был еще весел, сейчас улыбка исчезла с его губ и дрожь пробежала по телу.

— Где Гопал? Не заболел ли он? — спросил Бидху после недолгого молчания.

— Гопал ушел в школу, не беспокойся, он здоров, — ответила Шорола.

— А Бипин, Камини?

— Бипин тоже в школе, Камини где-то играет.

— А почему ты плачешь?

— Тхакур нас отделил.

— Что ты говоришь? Не может этого быть! Кто сказал, что дада[20] нас отделил?

Бидху казалось, что ничего более невероятного не может произойти.

— Сначала прислали Тхакрундиди сказать об этом, а потом тхакур перед уходом объявил сам, — добавила Шорола.

— Что он сказал?

— Сегодня велел готовить на заднем дворе, а завтра даст какое-нибудь помещение.

— Почему он отделил нас?

— Откуда я знаю, но мне кажется, из-за того, что произошло вчера у лотка торговца.

И Шорола подробно рассказала обо всем. Бидху рассмеялся:

— Стоит ли беспокоиться по пустякам! Дада придет домой, и все уладится. Наверно, он всего не слышал. Знал бы, никогда не поступил бы так. Стоит ли волноваться из-за этого?

Шорола немного успокоилась:

— Мать Дурга[21], сделай так, чтобы все было хорошо! Цветами и сандалом да умастится чело твое!

— Ладно, о сандале и цветах потом, а сейчас маслом да умастится мое чело. Знаешь, ночью мне что-то нездоровилось. Дай масла, я пойду выкупаюсь.

И Бидхубхушон ушел. Шорола, немного успокоившись, направилась в кухню, чтобы помочь Тхакрундиди. Промода при виде вошедшей в кухню Шоролы громко окликнула Шему:

— Шема, почему все опять пришли на кухню? В нашей кухне им больше нечего делать.

А Шемы как раз не было дома. Но для Промоды это ничего не значило; когда она на кого-нибудь сердилась, то всегда призывала Шему, не считаясь с тем, была Шема тут или нет.

Шорола поняла, к кому относилось это обращение, вышла из кухни и пошла на свою половину.

Когда домой вернулась Шема и увидела на кухне Тхакрундиди, она спросила у Шоролы:

— Ты сегодня разве отдыхаешь? Почему Тхакрундиди одна готовит?

Улыбка никогда не покидала лица Шемы. И сейчас, спрашивая Шоролу, она улыбалась. Тут Шорола чуть не рассердилась.

— И чего ты всегда смеешься не к месту?

— Но что же, плакать мне, что ли, как ты? Из-за чего мне плакать? — ответила Шема.

Но голос ее стал как будто глуше, и в глазах тоже блеснули слезы. Смутившись, она отвернулась.

— Нас отделили, — проговорила Шорола. — Тхакрундиди готовит для них. Вот я теперь и думаю, что же будет с нами?

— Отделили?! Как так отделили?

— Так, отделили.

И Шорола рассказала Шеме обо всем, что произошло.

Шема снова рассмеялась:

— Куда же теперь деваться мне, служанке? Хорошо, что я не мать этих братьев. Тогда мне только бы и оставалось, что броситься в Гангу. Но что же мне, бедняжке, теперь делать? Дорогая, может, ты знаешь, как мне быть?

— Не могу слышать больше твоего смеха! Неужели двух минут не можешь не смеяться? — опять рассердилась Шорола.

Не успела Шорола окончить разговор, как из школы прибежали Гопал и Бипин.

— Мама, а что ты дашь мне поесть? — подбежал Гопал к матери.

Шорола краем одежды стерла чернильное пятно с лица Гопала.

— Подожди немножко, сейчас я тебе дам чего-нибудь.

Бипин получил от матери сладкий пирог. Промода при этом строго наказала ему:

— Сядь здесь и ешь, и пока не съешь, из дома не выходи!

Но разве Бипин послушается? Как только досталось ему сладкое, он сразу выбежал из комнаты и позвал Гопала. Тот, увидев, что Бипин ест что-то вкусное, попросил:

— Дада, дай и мне немножко.

— Не могу, ма заругается.

— Почему? Ведь моя мама ничего не говорит, когда я делюсь с тобой.

— Нет, сейчас, брат, не могу. Стану большим, тогда и дам!

— А я разве всегда буду маленьким? Когда вырасту, мне ничего не нужно будет от тебя.

Оба они подошли к кухне. Оглянувшись и никого не увидев, Бипин отломил кусочек и хотел передать его Гопалу. Тхакрундиди заметила это из кухни и закричала:

— Бипин, что ты делаешь? Я ведь все вижу, сейчас матери скажу!

— А что ты скажешь? Ведь я никому ничего не дал!

И он отправил этот кусок в рот. Обиженный Гопал вернулся к матери. В это время из лавки пришла Шема и дала ему шондеш[22]. Гопал обрадовался и с набитым ртом побежал догонять Бипина.

После купанья вернулся Бидхубхушон; скоро пришел со службы и Шошибхушон. Он был такой усталый, что Бидху решил не говорить с ним сразу, а выбрать более удобное время.

Шошибхушон выкупался. Приготовив кушанье, Тхакрундиди позвала его. Раньше, когда подходило время еды, Шошибхушон обычно приглашал Бидху, но сегодня он ел один в мрачном молчании. Покончив с едой, он начал уже раскуривать трубку, когда в комнату вошел Бидху. Он ждал, что дада первый заговорит, и поэтому некоторое время сидел молча. Но дада оставался безмолвным. Тогда Бидхубхушон начал:

— Дада, правда ли, что вы нас приказали отделить?

— Правда. Если продолжать жить вместе, не прекратятся ссоры и раздоры. Чтобы положить конец этому, я велел вас отделить.

— А хорошо ли ты разобрался, по чьей вине происходят эти ссоры?

— Если бы не знал, разве приказал бы отделить вас?

— Хотел бы я знать, что тебе известно?

— Пожалуйста, я скажу, если желаешь. Вчера приезжал сюда торговец. Промода заняла у Тхакрундиди две пайсы и купила Бипину и Камини по флейте, а младшая невестка потребовала: «Диди, одолжи пайсу, я тебе заплачу проценты». Хорошо ли она поступила? Я тебя спрашиваю?

— Сначала лучше…

— Молчи! Прежде выслушай меня до конца, а потом скажешь, что хотел! Промода не могла одолжить пайсы, у нее не было денег, но она не сказала об этом, а спросила: «Какие могут быть проценты на одну пайсу?». А та ответила ей: «Сама знаешь, ты ведь занимаешься ростовщичеством!». Я одно скажу, и это относится к вам обоим: разве может брать в долг тот, кто из отцовского дома не принес ни пайсы?

Если у Бидхубхушона в начале встречи была еще надежда, что все уладится, то к концу речи Шошибхушона эта надежда исчезла.

— Что ты сказал, то — правда: никто не принес ни одной пайсы из отцовского дома. Но ты неправильно осведомлен, не так было дело. — И он рассказал все, как слышал от Шоролы. — Вот как все происходило, — добавил он.

— А где доказательства? — спросил Шошибхушон.

— Какие еще могут быть доказательства? Ведь это не судебный процесс: все, кто там был, могут подтвердить!

— Тхакрундиди была там. Я от нее самой все слышал. Вот и получается, что ты говоришь неправду.

— Кто сказал, что я говорю неправду?

— Тхакрундиди. Если не поверишь моим словам, она недалеко, на кухне, можешь спросить ее сам.

— Мне незачем спрашивать. Раз уж сама Тхакрундиди так сказала, разве может это быть ложью? — усмехнулся Бидху.

С этими словами он поднялся и направился к двери. Но прежде чем дошел до двери, Шошибхушон окликнул его:

— С сегодняшнего дня будете питаться отдельно. Завтра я передам вам кухню, а для раздела имущества Нужно позвать людей.

— Зачем звать людей? Я не буду с тобой ссориться. Ты ведь все знаешь. Что дашь, то и возьму.

И Бидхубхушон ушел прочь.

До сих пор Промода молчала. Но едва ушел Бидхубхушон, заговорила:

— Посмотрите-ка, какая гордость! Нет, чтобы подчиниться, так еще наговорил невесть чего!

Шошибхушон ответил:

— Ненадолго хватит его гордости, быстро она испарится.

И он улегся спать.

Тот, кому довелось восемнадцатого числа месяца поуш[23] проходить по дороге из Кришноногора в Калькутту, мог заметить усталого путника, присевшего отдохнуть под деревом вблизи небольшого пруда. Издали путник казался пожилым человеком, лет сорока, но стоило подойти к нему, и легко было убедиться, что он на десять-двенадцать лет моложе. Правда, на голове его уже заметна была седина, однако не старость явилась ее причиной. При первом же взгляде на задумчивое и изможденное лицо путника каждый догадывался, что преждевременно состарили его заботы. И одет он был неказисто. Стоптанные сандалии на покрытых пылью ногах, грязное дхоти[24] да заплатанная куртка — вот и вся его одежда. Куртка когда-то была мягкой и красивой, но от времени и невзгод ворс уже стерся. Поверх куртки на плечи был наброшен втрое сложенный шарф из грубой ткани. На правом боку висела пустая трубка. Рядом с путником на земле валялась коробочка для табака и лежал дорожный бамбуковый посох.

Да, все на свете переменчиво! Раньше Бидхубхушону и во сне бы не привиделось, что когда-нибудь окажется он в таком положении. Читатели! Нужно ли говорить, что под деревом сидел не кто иной, как наш давнишний знакомый, Бидхубхушон! Но если бы вы видели, каким он был раньше, вы бы ни за что не признали его сейчас.

Нет у него теперь прежней одежды, нет в нем живости и жизнерадостности, нет и знакомой улыбки на лице — ничего не осталось от прежнего Бидху… Но не отворачивайтесь от него с презрением. Немногие, попав в столь бедственное положение, смогли бы сохранить то, что удалось сберечь Бидху, — чистоту души. Никакая грязь не пристала к его доброму сердцу…

Сидя под деревом, Бидху размышлял: «Куда же идти? С кем поделиться горем? Да если и расскажу кому, разве мне поверят?».

После раздела имущества Бидху несколько дней жил не нуждаясь. Но когда в лавке перестали давать в долг, пришлось ему занимать у друзей. Скоро иссяк и этот источник. Тогда начали продавать вещи: сегодня — посуду, завтра — драгоценности, послезавтра — одежду. Наконец, пришлось есть только один раз в день. А в семье четверо: он, Бидху, затем Гопал, Шорола, Шема. Шема после раздела ушла в их семью. Она согласилась остаться с ними, хотя и знала, что ждет ее здесь полуголодная жизнь.

Настал, в конце концов, такой день, когда Бидху уже не мог выйти из дома. Его дхоти сделалось слишком грязным, а единственная смена белья была в стирке. Бидху послал Шему к Рамдхону. Нужно же ему получить чистую одежду, чтобы мог он выйти из дому и достать какую-нибудь еду.

Когда прачешник Рамдхон вошел в дом, он прежде всего увидел Промоду и на минуту замешкался.

— Рамдхон, чье это белье? — спросила Промода.

— Младшего господина. Дхоти его стало слишком грязным, он не может выйти из дома. Вот я и выстирал ему поскорее дхоти и чадор[25] и принес, — ответил Рамдхон.

— Не может выйти, у него уже нет белья! Если и дальше так будет продолжаться, любезный, чем же это кончится? — злорадно засмеялась Промода.

— Не знаю, мое дело маленькое.

— А сколько он платит тебе за стирку, Рамдхон?

— Договорились, что будет платить пять рупий в год.

— Договорились! А пока еще не платил?

— Какое там! Да уже год минул, как договорились. А нынче рис стал дешевым. Если бы я получил деньги, мог бы и рису купить побольше да и еще кое-чего. Пойду-ка опять спрошу, посмотрю, что скажут.

— А если не заплатят?

— Что ж поделаешь. Как я буду требовать?

— Хочешь, научу? Сделаешь, как скажу, обязательно заплатят.

— Научите, госпожа. Сделаю по-вашему.

— Прежде чем отдать белье, потребуй: «Если сегодня не заплатите, белья не отдам!». Заплатят — хорошо, не заплатят — скажешь ему: «Чего же ты разыгрываешь из себя господина, коли пайсы за стирку уплатить не можешь?!».

— А вдруг он рассердится?

— А тебе чего бояться? Если не получишь от них денег, зайди ко мне, и я тут же дам тебе две рупии в долг.

Сперва Рамдхон колебался, но убедительный тон Промоды рассеял все его сомнения. Он человек бедный, а тут возможность получить сразу две рупии!

Рамдхон прошел в другую половину дома и увидел Шоролу, сидящую у двери.

— Я принес белье, — обратился он к ней, — но не отдам, пока не заплатите за прежнюю стирку.

Шорола стала спокойно ему объяснять:

— Не могу заплатить тебе сейчас, Рамдхон. Сегодня муж пойдет в контору и там, конечно, что-нибудь получит. Приходи завтра, кое-что дам на расходы.

— Мне деньги сегодня нужны!

— Рамдхон, поверь, нет у меня сейчас. Мы с утра ничего не ели. Неужели ты думаешь, что я обманываю тебя?

На руках у Шоролы сверкали два медных браслета. Рамдхон, введенный в заблуждение их блеском, сказал:

— Жалуетесь, что есть нечего, а на руках — золотые браслеты.

Глаза Шоролы наполнились слезами, но, улыбнувшись, она сказала:

— Помолись, Рамдхон, чтоб они стали золотыми. Разве это золото? Золото уже продано, а браслеты эти медные.

Не в силах сдержать слезы, Шорола вытерла глаза концом сари.

Тяжело вздохнув, Рамдхон положил белье и тихо вышел из дома, так и не зайдя к Промоде.

Только Рамдхон ушел, как от соседей прибежала Шема.

— Эй, хозяйка! Чем ты занята?

— Ты уж совсем ничего не соображаешь, Шема! Что так кричишь? Гопала разбудишь!

— Пускай просыпается. Нечего днем спать.

— Как ты не можешь понять, что если он проснется, опять будет просить есть, а что я ему дам?

— А я кое-что принесла ему. — И Шема вынула из кармана несколько бананов и огурцов.

— Где же ты достала? — спросила Шорола.

— Не твоя забота.

Бывало, что в доме ничего не оставалось съестного. Тогда Шема шла к соседям, помогала им по хозяйству, и они платили ей как могли, а Шема на заработанные деньги что-нибудь покупала. Таким образом, даже когда в доме Бидхубхушона есть было нечего, Гопалу не приходилось голодать. А иногда Шема приносила еду не только для Гопала, но и для всех. Если же ей не удавалось ничего заработать, она брала понемножку из своих сбережений.

Шорола была глубоко тронута любовью Шемы к Гопалу.

— Это ты, Шема, настоящая мать Гопалу, — сказала она.

— В таком случае, ты кто? Его тетка? — спросила Шема.

— Да, конечно, родила его я, но воспитала ты! — улыбнулась сквозь слезы Шорола.

Доброе сердце Шемы совсем растаяло. И обе они, растроганные, пошли будить Гопала.

Тем временем Бидхубхушон, надев чистое дхоти, направился в контору. Оказалось, что бабу, который обещал Бидху помочь, отдыхал после обеда.

Напрасно Бидху обращался ко всем слугам, прося их сообщить о его приходе. Никто не решался разбудить господина. Был среди них слуга по имени Рама. Бидхубхушону он показался симпатичнее других, и Бидху попросил его:

— Рама, мне сегодня совсем нечего есть. Ты окажешь мне большую услугу, если доложишь обо мне хозяину.

— Ах, скажите, какой важный господин! Верно, ты разгневаешься, если я не доложу, может, прибьешь даже? — с усмешкой ответил ему Рама.

— Мне сегодня нечего есть! — повторил Бидхубхушон.

— Ну и что же?! Сколько людей жалуются, что им нечего есть, а заведется пайса, так тут же бегут за вином.

— Да как ты смеешь! Ты еще скажешь, что я и опиум курю? — вспылил Бидхубхушон.

— Почем знать? Вот что, тхакур. Не валяй дурака, перестань шуметь. Лучше садись и жди. Бабу проснется, тогда и поговорим. И помни: здесь горячих не любят, а прислуживать тебе никто не обязан.

От столь «любезных» слов у Бидху даже слезы выступили на глаза. Но он понял, что теперь ему не до обид, сел на скамейку в дальнем углу и стал ждать. Не обращая на него внимания, Рама и другие слуги улеглись отдыхать.

Незаметно подошел вечер. Стало быстро темнеть. Контора находилась далеко от дома Бидхубхушона, и он уже подумывал, что пора возвращаться домой, как вдруг из-за стенки донеслось: «Рама, Рама!».

Это проснулся бабу. Бидхубхушон решил еще подождать. Рама спал. Но другой слуга уже вскочил на ноги, и когда Рама не откликнулся на вторичный зов, этот слуга разбудил Раму, ущипнув его.

— Иду, иду! — воскликнул Рама и вскочил, протирая глаза.

Бидхубхушон напомнил ему:

— Рама, теперь-то ты скажешь обо мне бабу?

Рама заглянул в комнату.

— Ты все еще здесь, тхакур? — удивился он и пошел к своему господину, так ничего и не пообещав Бидху.

А бабу начал отдавать распоряжения Раме:

— Помни, сегодня суббота. Придут Шем-бабу, Чондро-бабу и остальные. Вино в доме есть?

— Вино? Бутылка портвейна и бутылка виски.

— Как так? Почему только одна бутылка виски? Помнится, их было три.

(Конечно, Рама две бутылки выпил сам, но бабу даже не подозревал об этом.)

— Всегда я говорю, что не хочу отвечать за ваше вино. Тогда пять бутылок выпили. Вы сами счет им потеряли! — обиделся Рама.

— Пя-ять? — удивился бабу.

— Сколько вы мне велели принести, столько я и принес.

— Так. А ведь Шем-бабу много не пьет. Он все отца слушает и боится согрешить, чтоб не пришлось потом ходить с бритой головой. Ну да ладно!

После этого бабу заглянул в гостиную через окно в перегородке и спросил:

— А это еще кто?

— Это один тхакур пришел, — ответил Рама. — Говорит, что вы обещали ему помочь. А сегодня будто бы у них есть нечего.

— Пускай уходит. Скажи, что я занят. Пусть придет завтра после обеда.

Раме даже не пришлось передавать эти слова, Бидхубхушон и так все слышал. Он сразу же ушел. Вот уж не предполагал он, что бабу так быстро забудет свое обещание. После этого Бидху совершенно упал духом. Расстроенный, вернулся он домой и рассказал все Шороле. Она расплакалась.

А Промода каким-то образом узнала, что в тот день в семье Бидху не топили плиту. Под вечер она вышла на террасу и спросила у Шемы:

— Что у вас готовили сегодня, Шема?

— Что судьба послала, то и готовили!

— Ах вот как! Что ж, старшей хозяйке нельзя даже пошутить слегка? Тебе бы следовало быть терпеливее в разговоре со мной.

— Мне терпеть нечего, а вот вы еще натерпитесь, если судьба захочет.

— Что такое, Шема? С кем ты там разговариваешь? — донесся голос Бидху.

— Да вот, старшая хозяйка спрашивает, что мы готовили сегодня.

Тут уж Бидхубхушон вспыхнул, словно костер, в который подбросили дров:

— Ты слышишь? Слышишь, как она себя ведет? С чандалом[26] — и то так не обращаются! — крикнул он Шороле. — Пойду к даде. Посмотрим, что он скажет, когда узнает об этом!

— Не ходи никуда. Не стоит. Лучше не обращать внимания на ее слова, — успокаивала его Шорола.

Промода, услышав возбужденные голоса в комнате Бидхубхушона, снова обратилась к Шеме:

— Что там за шум? Уж не пригласили ли вы кого-нибудь в гости?

— Нет, ты только послушай, как она над нами издевается! — воскликнул Бидху, вскакивая с места.

Шорола схватила его за руки, умоляя никуда не ходить:

— Перестань! Она все-таки почтенная женщина.

— Какая там почтенная женщина! Сейчас же расскажу брату обо всех ее выходках.

Он вырвался из рук Шоролы и с громким криком «Дада, дада!» бросился в комнату Шошибхушона.

Промода хорошо разыграла испуг. Она кинулась вперед, словно ища защиты у мужа, хотела закрыть за собой дверь и тоже кричала: «Смотри, смотри! Твой брат напился, он изобьет сейчас меня!».

— Кто это? — спросил Шошибхушон, прислушиваясь.

— Я! — ответил Бидхубхушон. — Ты должен рассудить нас. Твоя жена смеется над нами. Она оскорбляет нас и говорит все, что ей в голову приходит.

— Да он в самом деле пьян, — перебила его Промода, не давая сказать ни слова. — Разве трезвый станет болтать такую ерунду? — кричала она.

Тут Шошибхушон пришел в ярость:

— Прекрати сейчас же свои пьяные выходки! — напустился он на брата. — Иди и проспись. А завтра я тебя выслушаю, если у тебя найдется, что сказать!

— Пьяная выходка? Я пьяный, по-твоему?! Да уж скорее ты пьян!

— Что-о?! Ты осмеливаешься называть меня пьяным! Вон из моего дома! Будешь дурить, так и ту комнату, что я тебе дал, отберу!

— Комнату?! Ты что, мне ее из милости дал? — закричал Бидхубхушон, дрожа от гнева.

— Ты в моем доме еще смеешь кричать и ругаться? Эй, Хори, уведи этого пьяницу в участок!

— Зачем звать Хори? — возразил Бидху. — Разве сам ты не можешь этого сделать?

Тут уж разъярился Шошибхушон. Он вскочил, распахнул дверь, потом забегал по комнате, пытаясь привести в порядок свою одежду: когда Шошибхушон выходил из себя, он всегда так энергично и яростно жестикулировал, что одежда его готова была свалиться. Но тут появилась Шорола, схватила Бидхубхушона за руку и увела с собой. Не приди она, дело, без сомнения, кончилось бы дракой.

Вернувшись с Бидхубхушоном в свою комнату, Шорола быстро закрыла дверь. Бидхубхушон стоял неподвижно, с налитыми кровью глазами, и не мог вымолвить ни слова. Наконец он заговорил, чуть не плача:

— Шорола, не могу я больше оставаться в этом доме. Я и трех ночей не выдержу здесь.

— Куда же ты пойдешь, — ответила Шорола. — Оставайся дома. Чему быть, того не миновать. Хоть я тогда спокойна буду. Подожди, до завтра ничего не случится. Перестань убиваться! Вытри глаза! Слезами горю не поможешь.

— Нет, послушай, что я скажу тебе, Шорола! Поверь, о себе я нисколько не беспокоюсь. За тебя и за сына сердце болит. Если б ты не вышла за меня замуж, пришлось бы разве тебе так мучиться? — сокрушался Бидху.

Слова Бидху еще больше расстроили Шоролу. Тут уж она сама не могла удержать слез. Она хотела что-то ответить, но, захлебываясь от подступивших рыданий, не в силах была сказать ни слова и только кончиком сари вытирала глаза мужу. Бидхубхушон нежно взял ее руки в свои и проговорил:

— Не увеличивай моих мучений, Шорола! Если бы ты меньше любила меня, если бы не делила со мной горе, если бы ссорилась со мной, как другие женщины ссорятся со своими мужьями, тогда мне не было бы так тяжело. Я никогда не говорил тебе об этом, а сейчас скажу. Когда ты сама отдала мне украшения, чтобы я их продал, я чувствовал себя так, словно мне отрезают руки. Но ведь потому мы и живы остались, что продали украшения. И только богу известно, каким горьким казался мне тогда каждый кусок, купленный на эти деньги. Если б ты запретила продавать украшения, не было бы у меня на душе такого гнета. А сейчас у нас один выход: ты должна на некоторое время уйти к отцу, а Шема пусть подыщет себе другое место. Зачем ей, бедняжке, терпеть такую нужду?

— Если бы это могло тебе помочь, я согласилась бы не только к отцу вернуться, а куда угодно пошла бы, — проговорила Шорола, не переставая плакать. — Попади я на небеса, я и там не была бы счастлива, если б знала, что ты в беде. Мне кусок в горло не пойдет, когда я буду думать, что ты голодаешь. Правда, иногда мне хотелось уйти к отцу ради Гопала, но ведь он и сейчас не голодает. Пока он сыт, я тебя не брошу и никуда от тебя не уйду. Ну, а Шема… Это ты правильно сказал; зачем ей терпеть нужду да еще выслушивать оскорбления!

Бидхубхушон позвал Шему. Обычно с Шемой разговаривать было не просто: ей скажешь слово, а она в ответ три. Но сейчас она тихо вошла и стала у двери; стоит и молчит, лицо хмурое, глаза покраснели — видно, тоже плакала.

— Шема, мы подумали и решили, что не стоит тебе терпеть нужду у нас, — обратился к ней Бидху. — Не только платы не получаешь, а ведь и поесть два раза в день не всегда удается. Лучше тебе будет поступить на другое место. Бог даст, когда-нибудь опять вернешься!..

Голос Бидхубхушона прервался. Больше он не мог говорить и опустил голову, слезы опять показались у него на глазах. Заплакала и Шема:

— Разве я требую платы? Ради нее, что ли, я пришла? И к чему мне деньги? Вы велите мне уйти, но без Гопала я жить не могу. Я не стану для вас обузой, я не буду есть у вас в доме, только не вынуждайте меня расстаться с Гопалом.

— Шема, не плачь, успокойся, — проговорил Бидху. — Подумай над тем, что я говорю. Я лишь предупреждаю тебя, что с нами ты будешь голодать. Ты говоришь, что не можешь жить без Гопала, но и в другом месте будут дети. Ты к ним привяжешься и тоже не захочешь уходить от них.

— Дети, конечно, и в другом месте будут, но таких, как Гопал, мне никогда не найти. — И она заплакала громче прежнего.

— Успокойся, Шема, успокойся же! — уговаривал ее Бидху.

— И у меня был сын, такой же, как Гопал. Его тоже звали Гопалом. Здесь я забывала, что нет на свете моего Гопала, поэтому от вас я никуда не хочу уходить.

Растроганный до слез Бидхубхушон повернулся к Шороле:

— Ну что с ней делать!

Шорола тихо заплакала.

— У меня есть немножко денег, — проговорила Шема. — Я думала их оставить Гопалу. Но если хотите, я дам один совет, — обратилась она к Бидху, — попытайся устроиться в труппу бродячих актеров. Мне кажется, это выйдет. А мы пока будем жить на эти деньги. Когда наступят лучшие времена, отдашь мне. Они все равно пойдут Гопалу.

Шорола и Бидху были растроганы до глубины души словами Шемы и решили поступить по ее совету.

На рассвете следующего дня, взяв у Шемы пять рупий на дорожные расходы, Бидхубхушон вышел из дому. Он направлялся в Калькутту. В полдень Бидху присел отдохнуть под деревом у пруда и невольно опять задумался над своим положением. «Музыка, правда, хорошая вещь, но унизительно все же скитаться вместе с бродячими певцами».

Пока Бидхубхушон размышлял, каким еще путем он мог бы зарабатывать деньги, к дереву, у которого он сидел, подошел какой-то путник.

Путник, подошедший к Бидху, был смуглым, тощим и высоким человеком на вид лет тридцати с небольшим. За спиной он нес скрипку, обернутую в грязную тряпицу, в левой руке держал трубку, набитую табаком, в правой — бамбуковую палку. Тело его было обнажено, только узкая повязка покрывала бедра. На голове его был накручен чадар в виде тюрбана. Нош, чтобы легче было идти, он обмотал тряпками.

Когда путник, подойдя к Бидхубхушону, положил на землю палку и сел, фигура его приобрела странное сходство с буквой «г», выведенной черными чернилами.

Погруженный в свои думы Бидхубхушон не заметил приближения незнакомца, и только неожиданно почувствовав запах табака, повернулся в его сторону. В этот момент ему даже почудилось, что незнакомец спустился прямо с дерева. Он невольно вздрогнул и спросил пришельца:

— Кто ты?

Заметив испуг Бидхубхушона, тот ответил:

— Человек. Чего же ты испугался? Мать у меня, бывало, говорила: красавица ночью реку переплыть готова, а днем от крика вороны в обморок падает. Так и ты. Пошел один на чужбину, а встречного пугаешься.

— Верные слова твои, но только я совсем не боюсь, — ответил ему Бидхубхушон, улыбаясь. — А как же тебя звать?

— Нилкомол, живу я в Рамногоре, отца зовут Калачанд Гхош, а заминдар наш — Дебонатх Босу.

Как видно, Нилкомол не прочь был поболтать, и Бидхубхушон с первых слов его решил, что человек он недалекий. Но так как Бидху хотелось узнать о нем побольше, он стал расспрашивать:

— А кто такой Дебонатх Босу?

Широко раскрыв глаза от изумления, Нилкомол воскликнул:

— Ты спрашиваешь, кто такой Босу? — Нилкомол был твердо уверен, что других таких богачей, как Босу, не существует.

— Да кто он такой? Я ведь не знаю его, — повторил Бидху.

— Когда-то Дебонатхи были раджами. Во время восстания маратхов они лишились власти, но и теперь еще очень богаты. Просто удивительно, что ты не знаешь о них.

— Как видишь, — проговорил Бидху и замолчал. Нилкомол продолжал курить трубку, но потом вытряхнул из нее пепел и, протягивая трубку Бидху, спросил:

— Не желаешь?.. Или не желаете? — быстро поправился он. — Вы кто будете?

— Брахманы мы, — рассмеявшись, ответил Бидху, взял трубку и спросил в свою очередь:

— Куда же ты идешь, Нилкомол?

— Куда иду? На заработки, конечно. Видишь ли, какая беда: нас три брата, старшего зовут Кришнокомол, младшего — Рамкомол. И ничего мои братья не делают. Что я принесу, тем и довольны. Я же постоянного занятия тоже еще не нашел, содержать семью не могу, вот и подался на чужбину. Может быть, в новом месте лучше заработаю.

Слушая Нилкомола, Бидху готов был рассмеяться, но подумал, что не в его положении смеяться над бедствиями другого человека.

— А как же ты собираешься зарабатывать деньги? — полюбопытствовал он.

— Игрой! — воскликнул Нилкомол, показывая на свою скрипку. — В этой игре у меня выигрыш верный. С благословения господина учителя мне не о чем беспокоиться. Я без особого труда разбогатею.

Бидху подумал: «Может быть, Нилкомол в самом деле хороший музыкант, хотя трудно это представить, судя по его манере говорить. Но все-таки стоит его испытать». И он попросил Нилкомола:

— Сыграй что-нибудь.

Тот не заставил себя долго упрашивать. Он развернул тряпки, вынул скрипку, прижал ее к плечу и заиграл. Играя, он так энергично покачивал головой, что Бидху даже подумал: уж не лихорадка ли трясет музыканта. Глаза Нилкомола бегали, тело вздрагивало в такт музыке. Зрелище это показалось Бидху забавным, и он спросил Нилкомола, с трудом подавляя смех:

— Ты, верно, и петь умеешь?

— Конечно! — И Нилкомол запел, подыгрывая на скрипке:

Тут уж Бидху не выдержал и расхохотался — таким смешным показалось ему выражение лица поющего Нилкомола. Нилкомол же очень обиделся. Он сразу перестал играть и только сказал Бидхубхушону:

— Что вы понимаете в музыке! Правду говорил мой дядя: не мечи, Нилкомол, бисер перед свиньями. Будь тут господин учитель или дада Калинатх, они не стали бы смеяться, как малые дети. Сам Гобиндо Одхикари предлагал мне десять рупий в месяц, а я не согласился. Кажется, чего уж лучше, и все-таки я не захотел.

А на самом деле было так: когда-то Нилкомол недурно играл на скрипке. Гобиндо Одхикари подумал, что, если дать ему возможность учиться, из него, пожалуй, выйдет приличный музыкант, и он решил оставить Нилкомола у себя, пообещав платить пять рупий в месяц. Нилкомол же с тех пор возомнил себя Тансеном[28] и больше уже никого не желал слушать. До всего он решил дойти самостоятельно: сам выучил ноты, в исполнение повсюду вносил собственные поправки, придумывал новые положения пальцев при игре и начал покачивать головой, дергаясь всем телом в такт музыке. Немного времени понадобилось, чтобы Нилкомол превратился в совершенно несносного музыканта. И повсюду он ссылался на Гобиндо Одхикари, который хотел оставить его у себя. С этих же пор Нилкомол стал презирать всякое учение. «Подумаешь, великое дело писать, — говорил он, — знай выводи всякие там «а» да «б». А вот уметь извлекать звуки из дерева — это действительно трудная наука. Писать любой научится, стоит только захотеть, а чтобы стать музыкантом, тут нужна особая милость богини Сарасвати».

С этого времени он забросил все прежние занятия. Раньше он играл только по вечерам, но с тех пор как встретился с Гобиндо Одхикари, кроме скрипки, ничего в руки не брал. Кришнокомол, его брат, доил коров у соседей и за каждую корову получал по две аны[29]. Когда он приносил домой свой заработок, Нилкомол нередко тут же забирал его деньги и покупал новую скрипку. Долго это терпел Кришнокомол, но в конце концов прогнал Нилкомола из дома. На прощанье Нилкомол сказал ему:

— Не знаешь ты разницы между неочищенным рисом и сахаром; не понял ты, что я — великий человек! Хорошо, я ухожу, но когда вернусь, вы еще поплачете у моих дверей, но я тогда не дам вам и аны!

Бидхубхушон, чтобы успокоить Нилкомола и переменить тему разговора, спросил:

— А ты женат, Нилкомол?

Несмотря на свое тщеславие, Нилкомол был неплохим человеком, он быстро забывал обиды. Поэтому и сейчас он только улыбнулся и сказал:

— Нет, я не женат. А ты что, хочешь меня женить?

— Ну нет, мне еще не приходилось устраивать такие дела. Но скажи, куда теперь ты держишь путь?

— В Калькутту, к Гобиндо Одхикари иду. Пять лет тому назад он предлагал мне пять рупий в месяц. А сколько я учился после того! Я даже самого господина учителя несколько раз в тупик ставил. Теперь же если не двадцать, то пятнадцать рупий в месяц я наверняка заработаю. Пять рупий будет уходить на еду, а десять рупий каждый месяц стану откладывать. Тогда и о женитьбе можно будет подумать, правда?

Бидхубхушона забавляла эта жизнерадостная болтовня. Слушая Нилкомола, Бидху и сам повеселел. «Вот уж верно говорят, — подумал он, — что дурак горя не знает. Мое положение, например, нисколько не хуже, чем его, и играю я гораздо лучше, а все-таки этот дурень твердо верит, что стоит ему явиться в Калькутту, и он будет получать пятнадцать рупий. Мне бы его беззаботность!». Но тут же Бидху сообразил, что ведь Нилкомол никогда не бывал на чужой стороне и еще не знает, что такое неудача; ему сейчас и в голову не приходит, что он может не получить работу, а когда он поймет, что обманулся в своих надеждах, то горю его не будет границ.

— А бывал ли ты, Нилкомол, когда-нибудь в чужих краях? — спросил Бидху, размышляя о судьбе своего нового знакомца.

— Никогда.

— Как же ты пойдешь один в Калькутту? Кто тебе дорогу покажет?

— Прохожие. Язык на край света приведет.

Бидхубхушону пришло в голову, что он мог бы предложить Нилкомолу идти вместе, однако тогда придется его кормить, расходовать на это свои деньги, а их мало; одному бы этих денег на пять дней хватило, а пойдут они вместе, пожалуй, дня через два ничего не останется.

— Ты вот идешь в Калькутту, Нилкомол, а у тебя есть деньги на расходы? — спросил Бидхубхушон.

— Вот мои деньги! — И Нилкомол показал на скрипку. — Другие не станут смеяться, как ты, когда услышат мою игру. Повстречаю понимающих людей и за несколько минут столько заработаю, что дней на пять хватит. Это ты смеешься над моим «Лотосооким», а сколько людей плакало, слушая эту песню!

— Я не над песней смеялся, а над тем, как ты раскачивал при этом головой, — оправдывался Бидхубхушон.

— Понимал бы толк в музыке, не стал бы глупостей говорить. Как же можно играть, не отмечая ритма? Вот когда встретишься с другими музыкантами, спроси-ка у них, как нужно играть.

— Да, придется спросить. Однако, Нилкомол, вот о чем я думаю: я тоже иду в Калькутту. Не пойти ли нам вместе? — предложил Бидхубхушон.

— Очень хорошо, но сперва уговоримся: из того, что я заработаю, ты ничего не получишь.

Бидхубхушон легко на это согласился, и затем оба они — Нилкомол с песней «Если мне велит Лотосоокий…» и Бидхубхушон с невеселыми думами о будущем — покинули гостеприимную тень дерева.

Нилкомол очень любил песню о Лотосооком и повсюду ее распевал. Будь эта песня твердой, как камень, она, наверно, стерлась бы в порошок от столь частого употребления.

К вечеру Нилкомол и Бидхубхушон добрались до базара у небольшой деревушки и решили поискать здесь пристанище на ночь. Но куда бы они ни заглядывали, все дома оказывались занятыми. Нигде не было ни одного свободного места. Вдруг они заметили огонек в доме, стоявшем чуть поодаль от других. Большие манговые деревья, которые росли перед домом, скрывали жилище так, что в сумерках его невозможно было разглядеть. Поэтому путники обычно сюда не заходили, а устраивались на ночлег где-нибудь на базаре. Дом этот принадлежал лавочнику. Когда Бидхубхушон с Нилкомолом вошли, они застали там двух молодых мужчин, таких же путников, как и они. Самого лавочника не было: он отправился на дальнюю ярмарку, оставив дома жену.

Бидхубхушон обратился к ней:

— Доченька, хватит ли у тебя места еще на двоих?

— А что вы за люди? — спросила та.

— Брахман и шудра[30], — ответил Бидхубхушон.

— Будь вы оба брахманы, можно было бы пустить. Здесь уже устроились два брахмана, и шудре не место с ними. Ладно, пусть твой человек переночует под деревом, тогда все будет в порядке, — ответила лавочница.

— Что скажешь, Нилкомол? — спросил Бидхубхушон, обернувшись к своему попутчику.

— А разве нет места на террасе? Почему бы мне там не переночевать? — проговорил Нилкомол.

— Туда на ночь приведут корову, — ответила жена лавочника.

— А почему бы тебе корову не оставить под деревом?

— Ишь ты! Корову поставь под деревом, а ему дай место на террасе! Ты что, наставник мой, что ли? По дорогам шататься он умеет, а под деревом спать не научился!

Нилкомол был самолюбив и при этих словах вспыхнул, как порох.

— Пойдем, заночуем где-нибудь в деревне, — сказал он Бидху, — не хочу здесь оставаться.

Бидху с дороги очень устал, и уходить ему не хотелось.

— Ты иди, — сказал он Нилкомолу, — а я никуда отсюда не тронусь.

Нилкомол очень обиделся:

— Ладно, оставайся! Оставайся здесь и сегодня, и хоть завтра — я прощаюсь с тобой, больше мы не встретимся!

С этими словами он вышел, а Бидху так и остался сидеть в комнате. Пройдя немного, Нилкомол остановился: он надеялся, что Бидху все-таки позовет его. У Бидху как раз было такое желание, но он уже успел узнать характер Нилкомола и был уверен, что тот вернется сам. Так и получилось. Выйдя из лавки, Нилкомол остановился в нерешительности: что же ему делать, если его не позовут? Кругом непроглядная тьма. Даже смелый человек не рискнул бы идти вперед один. Местные жители и те не выходят из дома без фонарей. Нилкомол сделал шаг, затем другой, третий — и очутился во дворике у лавки. Отсюда он позвал Бидху:

— Нехорошо было бы бросить тебя одного ночью, вот я и вернулся. Оставайся в комнате, а я буду спать под деревом, — проговорил он, в душе все же надеясь, что они вместе лягут под деревом. Если Бидху оставит его одного, ему придется всю ночь петь песни, и он никому не даст спать.

Читатели, верно, помнят, что одежда на Бидхубхушоне была не первой свежести. Зато два брахмана, которых наши путники застали в этой лавке, были одеты весьма опрятно. Из их разговора Бидху понял, что они учатся в колледже в Калькутте и сейчас возвращаются туда после зимних каникул. Жена лавочника охотно согласилась приготовить им ужин. А на просьбы Бидху она совершенно не отвечала. И хотя Бидху дважды обращался к ней, она не принесла ему ни воды, ни табака, а когда он стал допытываться, где же ему приготовить еду, ответила сердито:

— Вот тебе кочерга, в углу таганок, горшок вон там, на полке, дрова возьмешь под навесом — и можешь готовить.

Сама она тоже принесла дров и горшок с водой, чтобы сварить ужин двум брахманам. Это возмутило Бидху, он задрожал от гнева и заявил хозяйке:

— Не за тем я сюда пришел, чтобы все самому делать.

— Значит, нечего было заходить, шел бы себе дальше. А уж я за тобой не побегу, — насмешливо ответила хозяйка.

Бидхубхушон вспомнил, что он не у себя дома и что здесь гнев его бесполезен. Подавив свое раздражение, он попытался обратить все в шутку: — Не сердись на нас, хозяюшка, куда же мы денемся без тебя?

Но лавочница, видно, все еще была раздражена и ответила грубо:

— Нечего ко мне подольщаться, не поможет. Бери-ка лучше кочергу, разводи огонь и готовь себе ужин, а не хочешь — поищи другое место.

Тут уж терпение Бидху истощилось.

— Ты думаешь, твоя лавка — единственный дом, где можно переночевать? — закричал он с нескрываемым раздражением. — Сейчас же ухожу отсюда.

И он двинулся к выходу, но дверь в это время растворилась и в дом вошел хозяин. Он снял с головы тяжелый сверток и, осмотревшись по сторонам, спросил:

— Кто тут так расшумелся?

— Да вот, посмотри, — затараторила жена, — явился какой-то, просился переночевать, а ужин себе не хочет приготовить. Требует, чтобы ухаживали за ним, как за навабом[31].

— Кто вы такой? — спросил лавочник Бидху.

— Брахман.

— Приношу пронам[32], брахман. Не беспокойтесь. Присядьте, господин, присядьте, — суетливо приглашал он Бидху.

Бидхубхушон сел. Когда шум стих, Нилкомол, оказавшийся тут же, воскликнул:

— Ну и горда же хозяйка. Даже присесть негде. Так и не дала места. Пойдем-ка, поищем у других ночлег. — Сказать это раньше у него не хватило смелости.

Брахманам, которым так старалась услужить жена лавочника, было лет по двадцать. Пока Бидху пререкался с ней, оба усердно молились. Правильнее будет сказать, что молился один, все время с благоговением шептавший слова молитв. Из полузакрытых глаз его катились слезы. Другой же, хоть и преклонил колена, однако успевал бросать нежные взгляды на хозяйку и коситься на своего товарища.

Что и говорить, священный пламень знания незримо пылает в сердце каждого юноши, да вот беда — уж очень быстро угасает он от слез благочестия. Разгорится этот огонек примерно тогда, когда юноша идет в университет, померцает года два с половиной, а там, глядишь, и залило его слезами.

Брахман, глаза которого, как пламя лампы, колеблемое ветром, метались из стороны в сторону, сразу погрузился в молитву, стоило лишь хозяину переступить порог дома. А лавочник взглянул на них обоих и спросил жену:

— А это кто?

— Это брахманы, — поспешила она успокоить мужа. — Они учатся в колледже. Оставь их, пускай молятся.

— Подожди, — перебил ее муж, рассматривая молодых людей с недоверием. — Как ты смела их пустить в дом? Кто тебе сказал, что они брахманы? Не видишь, что это смутьяны! Какая у них каста! А ну-ка, «брахманы», вон отсюда! В моем доме не будет для вас места! Я правоверный хинду[33] и не желаю иметь дела с бунтовщиками. Вон, вон!

Пришлось брахманам прервать свои благочестивые размышления.

С ужасом смотрели они на громадного разъяренного лавочника, который грозился выгнать их. Куда они пойдут? На дворе глубокая ночь, места незнакомые.

— Кто вам сказал, что мы бунтовщики? — робко спросили они. — Мы учимся в колледже.

— Знаю я вас, вы учитесь и бунтуете. Нет у меня для вас места!

Брахман, который все время посматривал на хозяйку, подумал, что гнев лавочника направлен только на него, поэтому юноша не смел поднять глаз, а хозяин решил, что тот не обращает внимания на его слова, и так как они не уходили, хозяин схватил юношу за руку и показал на дверь:

— Я вам обоим по-хорошему говорю: уходите, пока целы, а не то… и он мотнул головой в сторону угла, где стояла толстая бамбуковая палка, — придется вам кое-чего отведать у меня. — Брахманы посмотрели на лавочника, на палку и, не говоря больше ни слова, оставили дом.

А хозяин, как только они ушли, оглянулся кругом и принялся ругать жену:

— А ты чего так суетилась? Словно родню встречала! Братья они тебе, что ли, что ты ради них все дела забыла? Прислуживала им, ну точно они святые какие-нибудь, а порядочных людей на улицу выставила!

Жена молчала. Ей тоже не понравилось, что муж при этих словах опять посмотрел весьма выразительно на бамбуковую палку.

Наконец лавочник утих и закурил свою трубку. Бидхубхушон, не говоря больше ни слова, принялся готовить ужин, а Нилкомол затянул свою неизменную песенку. После ухода брахманов и для него нашлось местечко в доме. Потом Бидху и Нилкомол поужинали и легли спать. Нилкомол сразу же захрапел, а Бидху все ворочался и не мог сомкнуть глаз. Уснуть мешали неотвязные мысли о покинутом родном доме. Да и новизна места не располагала ко сну. Ведь никогда до сих пор не уходил он так далеко от своей деревни.

Лавка стояла в стороне от других домов, окруженная огромными деревьями. Глубокая ночь, полное безмолвие повсюду. Даже шорох листьев в такой тишине отзывался громом в ушах Бидху. В углах заскреблись крысы, в воздухе заскользили летучие мыши. Бидху стало не по себе.

— Нилкомол, Нилкомол! — позвал он.

— Ты, наверно, хочешь из терпения меня вывести? — рассердился разбуженный Нилкомол.

— Слушай, Нилкомол! Покури немножко. Нехорошо так крепко спать в незнакомом месте, особенно в дороге.

— Почему же нехорошо? Ничего плохого я здесь не вижу. У меня красть нечего.

— Эх, не в том дело, Нилкомол! Я вот что хочу сказать: я тоже иду в чужие места и не знаю, что ждет меня. Тебе-то хорошо: у тебя такой талант, ты легко заработаешь деньги. А я ничего не знаю, ничего не умею. Вот если б ты поучил меня играть на скрипке, тогда бы я остался с тобой, а так — не знаю даже, идти ли мне дальше.

Стоило Нилкомолу услышать о скрипке или песнях, он сразу же преображался.

— Конечно, научу! Что тут говорить, — обрадовался он. — Хочешь, сейчас и начнем.

— Давай! Чем скорее, тем лучше. Показывай мне, с чего начинать нужно, — попросил Бидху.

Нилкомол взял скрипку, стал ее настраивать и сказал:

— Сперва послушай, как я буду играть и петь, — внимательно слушай, тогда быстро научишься.

И он опять заиграл и запел «Лотосоокого». А Бидху только того и надо было: теперь уж он совсем успокоился и под музыку без труда заснул.

В округе Бордхоман жил когда-то богатый человек по имени Бипродас Чокроборти. От отца ему досталось наследство. Небольшое, правда, но в 1857 году он во время синайского восстания служил в комиссариате и здесь-то заложил основу своего благосостояния. Многие люди, разбогатев, становятся скупыми, но Бипродас не превратился в скрягу. Он любил тратить деньги. Значительная часть его средств уходила на религиозные обряды и празднества. Угождая богам и гостям, он денег не жалел. В доме его отмечали каждый праздник. Холи, Дурга-утшоб[34] и другие праздники справляли здесь торжественно и богато. Словом, Бипродас был религиозным человеком старой закалки, который наживал деньги, не задумываясь над тем, как они ему достаются. Никогда он не колебался, брать ему деньги или не брать, если представлялся такой случай. Брал где только мог; но, потратив их на жертвоприношения и другие благочестивые дела, считал, что потратил с пользой.

После смерти жены он оставил службу и стал жить на покое.

У него были дети — сын Хемчондро и дочь Шорнолота. Бипродас очень любил их. Прямо нужно сказать: не часто встретишь столь чадолюбивого отца. Он старался, чтобы дети не чувствовали отсутствия материнской заботы, и даже когда их кормили, всегда сидел рядом с ними. Как-то, было это еще при жизни его жены, он сказал своей матери:

— Знаешь, ма, я люблю Хема так же сильно, как ты меня. И прошу тебя: давай ему все, что только он захочет.

Праздник Пуджи[35] все стремятся встретить под родным кровом, и те, кто вынужден жить на чужой стороне, обычно к этому времени съезжаются домой. Хем тоже приехал на каникулы из Калькутты.

Однажды Бипродас, придя домой, спросил мать:

— А где же Шорна? Почему я не вижу ее?

Шорна, услышав свое имя, подбежала к отцу, протянув к нему руки:

— Я здесь, отец! Мы тут, рядом, — воскликнула она.

— Иди ко мне, моя красавица, подойди, моя Лакшми[36]. Да что ж это такое?! Почему у тебя лицо и руки в чернилах?

— Дада учил меня писать, он показывал мне, как пишутся буквы.

— Ты учишься писать? А зачем тебе уметь писать? — удивился Бипродас.

— А что в этом плохого? — спросил отца Хем. — Сейчас все девочки учатся. В Калькутте много школ, где учатся одни девочки.

— Ну хорошо, сынок! Поступай как знаешь, — согласился Бипродас. — Но ведь ты недолго пробудешь дома. Кто ж ее станет учить, когда ты уедешь в Калькутту?

— Шорна тогда сама сможет учиться. За три дня она научилась писать «ка» и «кха». К моему отъезду она уже сможет соединять буквы.

— В самом деле? — удивился Бипродас. — Моя Лакшми стала Сарасвати! Ну, детка, — обратился он к Шорне, сидящей у него на руках, — кем же ты хочешь быть, моей Лакшми или моей Сарасвати?

— Я буду и той и другой! — ответила Шорна.

Бипродас нежно смотрел на дочь, продолжая держать ее на руках; на глазах его показались слезы! Потом он поцеловал Шорну в лоб, опустил на пол и сказал:

— Ну, иди, умница, к даде, учись у него читать и писать.

Хем взял Шорну за руку и увел к себе в комнату. Там они снова засели за буквы.

Пуджа шла своим чередом. Три дня длились празднества. Но среди веселья и праздничного шума Билродас ни на минуту не забывал о Шорне и Хеме.

Как только окончилась Пуджа, Хем отправился в Калькутту, чтобы поспеть к началу занятий в школе.

Шорна действительно к этому времени уже научилась соединять буквы.

Уезжая, Хем сказал:

— Шорна, я сразу же пришлю тебе из Калькутты книгу, и если ты сумеешь написать мне письмо, то, когда я приеду домой в следующий раз в месяце чоутро[37], обязательно привезу украшения для твоей прически.

Шорна рассмеялась:

— Смотри, не забудь!

— Нет, не забуду! — повторил Хем.

Устроив раздел с Бидхубхушоном, Промода на несколько дней затихла. Но как уголь не сделаешь белым, так и не изменишь характер человека. Вскоре Промода по каждому пустяку начала придираться к Тхакрундиди и возводить на нее всяческую напраслину: и черная она, и неопрятная, и ворует к тому же — то масло, то соль. Вы думаете, она это в лицо Тхакрундиди говорила? Конечно, нет! Она же знала, что тогда Тхакрундиди побросает все горшки и плошки и уйдет. Промода говорила это соседям, те же немедленно передавали все Тхакрундиди.

В первый день та только хмурилась, на второй кинула несколько сердитых слов, а на третий объявила Промоде открытую войну. Да и почему бы ей смириться? Ведь она не зависит от Промоды, как Шорола! И вот на следующий день вечером разыгралась великая битва. Промода была не из тех, кто промолчит, да и Тхакрундиди привыкла не давать спуску. Надо сказать, что шансы на победу у обеих были равными, а в искусстве затевать ссору каждая имела немалый опыт. Долго они бранились, и наконец Тхакрундиди, потрясая перед самым лицом Промоды растопыренными пальцами обеих рук, закричала:

— Что я тебе, служанка или кухарка, чтобы ты меня оскорбляла? Да пропади оно пропадом, твое хозяйство, а я пошла. Хочешь — сама готовь себе, а не хочешь готовить, сиди голодная. Меня это не касается! — И с этими словами покинула дом Шошибхушона.

Промода старалась не связываться с людьми, которые могли ей дать отпор. Потому-то в ссорах она всегда выходила победительницей. Сегодня она впервые потерпела поражение в этом поединке.

После ухода Тхакрундиди Промода долго плакала в одиночестве. Затем вытерла глаза и вышла на улицу. Сегодня ее заносчивость ни к чему не привела. Пришлось Промоде теперь самой заняться домашними делами. В обычное время вернулся Шошибхушон.

— Где Тхакрундиди? — спросил он после вечерней молитвы.

— Я ее выгнала, — ответила Промода.

Разве могла она признаться в том, что Тхакрундиди ушла сама.

— В чем же она провинилась?

Не задумываясь, Промода сказала первое, что пришло ей в голову. Тхакрундиди (так объяснила Промода) очень хорошо себя вела в дни раздела, а за эти десять дней совершила массу проступков.

Услыхав это объяснение, Шошибхушон возмутился:

— Непонятно, то ты до небес человека превозносишь, то в ад готова его низвергнуть. Придется нам, видно, умереть с голоду! Ты больна, самой тебе ничего не сделать, а я готовить не умею. Где же выход?

— Это не твоя забота! Тебе что? Был бы вовремя накормлен, и ладно.

— О себе я меньше всего говорю! Кто о детях позаботится — вот что меня беспокоит.

— А как ты думаешь, может ли посторонняя женщина вести хозяйство? — спросила Промода с видом человека, принявшего бесповоротное решение. — Завтра я собираюсь позвать мать. Когда она узнает, как мне трудно, то уж конечно, придет. А тогда тебе не о чем будет беспокоиться.

От этих слов Шошибхушон на мгновение даже оцепенел.

— И зачем только я пошел на раздел с Бидху! — невольно вырвалось у него.

Он прекрасно понимал, чем все это кончится. Сперва придет мать, за ней явится брат Промоды (как же ему не прийти: кто будет кормить его, если он останется дома один!). А на другой день и солнце еще не успеет встать, как пожалует ее дядя: он же не захочет оставаться один в опустевшем доме.

— Ты спрашиваешь, зачем пошел на раздел с Бидху, — обиделась Промода. — Кто же, кроме тебя, может это знать? Я то ведь не делила вас, и причины раздела не знаю.

Шошибхушон ничего не ответил. Он продолжал размышлять. Не зря сказала Промода, что когда придет мать, ему уж ни о чем не нужно будет беспокоиться. Зато есть, о чем подумать сейчас, пока она еще не пришла.

Промода, поняв состояние мужа, снова заговорила:

— Ты спрашиваешь, зачем пошел на раздел с Бидхубхушоном? Раз так решил, значит, знал зачем. Я тут ни при чем. Я и тогда просила: отпусти меня к отцу! И сейчас прошу об этом. Уйду домой, а вы помиритесь. Так бывает часто. Ну что из того, что разделились, разве нельзя снова соединиться?

Шошибхушон сразу же пришел в себя. Он понял, что в этих словах заключена тайная опасность, и с виноватым видом проговорил:

— Да что ты! Я же ничего не говорю, только…

— Только что? — подхватила Промола. — Ты не увиливай. Что собрался сказать, то и говори. Я из последних сил выбиваюсь, только чтобы тебе было лучше. Мне что? Останусь здесь или уйду к отцу — везде прокормят!

Похоже было, что Промода уже не помнит, что происходило прежде, когда она тоже собиралась уходить к отцу. Если бы помнила, то вряд ли заговорила об этом снова. Но Шошибхушон ничего не забыл и поэтому решил не продолжать разговор. Некоторое время оба молчали, потом Шошибхушон спросил:

— А где Бипин и Камини?

— Бипин пошел к дяде, а Камини спит, — ответила Промода.

— Спит? — удивился Шошибхушон. — И не встанет ужинать?

— А кто готовил?

— Придется, видно, мне готовить; только дай мне овощи и приправу.

— Где ж я возьму? Все, что было, утром съели. Хорошо еще, что риса хоть немного осталось.

Промода замолчала. А немного погодя она, словно от приступа боли, вдруг громко застонала:

— Ох, плохо мне! Что со мной такое творится! Не пойму, отчего сегодня мне хуже, чем всегда! — И улеглась в постель.

Пришлось Шошибхушону заняться приготовлением ужина. Когда все было готово, Промоде, по обыкновению, принесли в комнату блюдо с рисом. После долгих уговоров, морщась и отнекиваясь, Промода принялась за еду, а Шошибхушон тем временем думал: «Если уж и этот случай ничему меня не научил, что же тогда научит?». Он погрузился в мрачное молчание. Промода уплетала рис как ни в чем не бывало; вспышка болезни, видно, не отразилась на ее аппетите. После еды она прополоскала рот и молча стала ждать, что скажет ей Шошибхушон. Наконец тот заговорил:

— Ну что ж, пошли, пожалуй, Бипина за твоей матерью.

Промода на это ничего не ответила, лежала неподвижно: не человек, а какая-то кукла. Да и что она могла сказать? Она уже давно послала Бипина к матери.

Так Шошибхушон и не дождался от нее ни слова. Вскоре его стало клонить ко сну, и он задремал. Уснула и Промода. Так прошла ночь.

Конечно, Промода не зря сказала, что мать придет, лишь только узнает, как дочери ее тяжело. Никогда мать Промоды не заставляла себя долго ждать. Услыхав о каком-нибудь происшествии, она птицей летела туда. Она явилась бы к Промоде в тот же вечер, как позвал ее Бипин, но сына ее не было дома, и волей-неволей приходилось ждать.

— Ох, скоро ли эта ночь кончится, — вздыхала она, ругая на все лады своего сына, из-за которого ей пришлась задержаться.

Наконец Годадхор — так звали сына — явился. Это был черный, длинный и тощий от постоянного недоедания юноша, с низким лбом, почти до переносицы заросшим волосами. У него длинная шея, а ноги кривые, словно две лопасти веялки. К тому же был он настоящим пасынком Сарасвати — почти не умел ни читать, ни писать. И это очень огорчало мать Промоды. Нередко она говорила: «Откуда же Годадхорчондро знаний набраться, ведь тем, кто его учить должен, никакого дела нет до него».

Разумеется, Шошибхушон должен был учить его на свои средства, так считали женщины.

Упомянем еще об одной особенности Годадхора, и тогда представление о нем будет достаточно полным: он шепелявил.

Придя поздно вечером домой и застав там Бипина, Годадхор обратился к нему:

— Ну, Бипин, как дела? Давно пришел?

Но Бипин не успел ответить, его перебила мать Годадхора:

— Где же ты пропадал так долго, Годадхорчондро?

И мать, и Промода всегда звали его Годадхорчондро, а соседи попросту — Года.

— Где же ты пропадал, Годадхорчондро? — повторила мать. — Посмотри, Бипин пришел, а ты даже не подумаешь, чем его накормить. Что люди-то скажут?

— Какое тебе дело, куда я ходил, — ответил грубо сын. — По делам. А о Бипине не бешпокойшя: что мы будем ешть, то и он. Ведь Бипин — швой человек. Бипин, а Бипин, ты трубку куришь?

— Нет, не курю, — ответил тот.

— Ты не куришь, так мы покурим! Мать, набей-ка трубку!

Годадхорчондро был любимцем матери. Сам он никогда трубку не набивал. Конечно, если бы мать отказалась, пришлось бы ему набивать трубку самому: он до того пристрастился к курению, что жить не мог без табака. Пока мать готовила трубку, Годадхор расспрашивал Бипина:

— Жачем пришел?

— Позвать бабушку к нам.

— Шлышишь, мать? Помнишь, ты шкажала, что у Промоды нет к тебе ни любви, ни жалошти. Никогда не пожовет к шебе, денег на рашходы не пошлет. А вот шмотри-ка, пришлала жа тобой, — насмешливо проговорил Годадхор.

Матери Годадхора неприятно было выслушивать такие речи при Бипине, и она сердито воскликнула:

— Годадхорчондро! Неужели в этом рождении ты так и не поумнеешь? Разве я говорила когда-нибудь так?!

— У меня ума нет, жато у тебя вдоволь жначит, шкоро и у меня будет. А вот что ты жабывать штала, это плохо, — возразил Годадхор.

Тут мать молча подала ему трубку, и Годадхор погрузился в курение, позабыв об окружающем. Но вскоре он опять заговорил:

— Мать, живу я у тебя из милошти. Уйду к шештре, тогда мне не надо будет клянчить у тебя табак.

— Ты что, совсем ума лишился, Годадхорчондро? — крикнула мать.

— Это ты хорошо шкажала. Ешли я лишился ума, жначит, он у меня раньше был. А ты вшегда твердила, что не было!

— Ладно, ладно, ты у нас самый умный. Так вот, подумай-ка сейчас, нельзя ли достать немножко рыбы у соседей! Бипин пришел, его, что же, одним рисом будем кормить?

— А ражве уже кончилша горох, который диди пришлала?

Мать сердито посмотрела на Годадхора, взглядом приказывая ему замолчать. Но он был не из пугливых и даже огрызнулся:

— Ну что глажами шверкаешь? Думаешь, ишпугалша тебя? Как будто я не жнаю, когда пришлали горох. Вот и приготовь его. Шейчаш ночное время, куда я пойду жа рыбой!

Мать сердито нахмурилась.

— Годадхорчондро!..

— Ну, жаладила: Годадхорчондро, Годадхорчондро! Тут Годадхорчондро. Не ишпугалша тебя и не побегу. Годадхорчондро не иж таких, чтобы бежать, но ешли ты жлитша будешь, вше шкажу.

Матери надоело препираться с сыном, и она вышла из комнаты. Годадхор, покуривая трубку, разговаривал с Бипином. Так прошло время до ужина. После ужина Годадхор и Бипин легли спать, а мать принялась наводить в доме порядок и собираться в дорогу. Покончив со сборами, улеглась и она.

На следующий день, на рассвете, только Шошибхушон поднялся с постели, он увидел Годадхора, который громко звал сестру:

— Диди, диди!

Вслед за Годадхором шла его мать, позади — Бипин. Так, друг за дружкой, вошли они в дом.

Нет у нас сил описать чувства, которые поднялись в душе Шошибхушона, когда вошел Годадхор. Этого нельзя передать, надо испытать самому. Дрожь пробежала по его телу. При виде любезного братца своей супруги Шошибхушон испугался сильнее, чем Лагхупатанака, когда она встретила охотника — «второго бога смерти»[38].

Позабыв о всех делах, Промода заботливо усадила мать и брата и стала расспрашивать их о домашних новостях. Годадхорчондро посидел немного, потом пошел бродить по дому. Невозможно было спрятать от Годадхора что-нибудь съестное. Его глаза шныряли повсюду и быстро находили лакомый кусочек. Шошибхушон с чувством крайнего раздражения ушел на службу. Промода пошла готовить все необходимое для семейного пиршества. Настал вечер. Мать Промоды сварила себе ужин и поела одна. Потом принялись ужинать остальные.

С этого дня Шошибхушон занял в собственном доме положение подчиненного, а мать Промоды стала полновластной хозяйкой. Годадхор пошел в школу, чтоб наверстать упущенное. Промода продолжала заботиться о своих гостях. Кто знает, может быть, ей хотелось, чтобы люди поскорее забыли о ее прегрешениях.

Один известный писатель сказал: «Расставаться всегда тяжело, вероятно, потому, что расставание напоминает нам о той великой разлуке, которую несет смерть». Какая поистине справедливая мысль! В самом деле, почему мы так горько переживаем разлуку, когда знаем, что друг или брат, покидая нас сегодня, снова вернется к нам? И если сердце не слушает доводов рассудка, то только из-за этого вечного страха перед последней разлукой. Правда, в момент прощания мы не думаем о смерти, и все-таки в ней — главная причина печали, которую вызывает разлука. Но мы склонны отдавать предпочтение мелочам, забывая о главном. С легким сердцем человек может дать другому пять рупий, не очень расстроишься ты, потеряв даже десять рупий, но если продавец на базаре обсчитает тебя на четыре аны, ты будешь переживать это событие, как большую обиду. Почему? Да потому, что начнешь думать, будто лавочник умнее и хитрее тебя. Люди не желают признаваться в недостатке ума. Когда же их обманывают, они как бы расписываются в этом сами. Вот причина недовольства собой в таких случаях. Поэтому-то и понятно, что иные чувства нередко пробуждаются в нас тогда, когда вызвавший их повод остался далеко позади; в момент, когда чувства эти возникают, нам уже трудно бывает понять, откуда они взялись.

Простившись с Бидху, Шорола погрузилась в тяжелое раздумье. «И зачем только я отпустила его, — говорила она себе. — В сто раз было бы лучше, если б он остался дома. Лучше вместе голодать, чем страдать в разлуке. Однако что же это я! — остановила она себя. — Разве была бы я довольна, если б ему пришлось испытывать здесь унижения?! Да и могла ли я смотреть спокойно, как он голодает!» И Шорола стала припоминать ласковые слова Бидхубхушона, дни, когда он бывал с ней особенно нежен. В эти минуты разве могла она помнить о таких мелочах, как вспыльчивость мужа или его ссоры с соседями, из-за которых в свое время она пролила немало слез? Зато ясно припомнила она болезни, которыми болел Бидху, и подумала: кто же позаботится о нем, если он там заболеет? Так, отдаваясь этим безутешным мыслям, сидела Шорола на крыше дома, заливаясь горючими слезами. Проводив Бидху, она сразу же поднялась на крышу и смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. А Бидхубхушон после каждых двух шагов оборачивался и смотрел в ее сторону. Но через некоторое время огромный баньян скрыл их друг от друга. Тяжело вздохнул Бидху, вытер глаза и пошел дальше, а Шорола все еще сидела на крыше. Была минута, когда ей хотелось кинуться за мужем и вернуть его. Но тут же она подумала, что вряд ли это принесет им счастье. «Лучше уж я сама умру, а его избавлю от непосильных забот! Ради него я согласилась бы стать служанкой у диди, съедала бы одну горстку риса в день». Так горевала Шорола, продолжая сидеть на крыше.

Шема уже закончила уборку в доме и, собираясь готовить, позвала Шоролу. Было за поддень, но Шорола, казалось, не замечала времени. Шема подошла поближе:

— Да что же ты, гинни[39], разве у тебя одной муж отправился в чужие края? — спросила она.

Услышав голос Шемы, Шорола пришла в себя. Утирая глаза краем сари, она спросила Шему:

— Что ты говоришь?

— Что говорю? — повторила Шема. — Разве мы больше не будем готовить? Тебе сейчас кусок в рот не идет, значит, и мы должны голодать?

— Правда, Шема, я сейчас ничего не хочу. Но ты приготовь что-нибудь для себя, — ответила Шорола.

— А что будет есть Гопал, когда вернется из школы?

— Разве уже так поздно? — удивилась Шорола.

— Конечно. Или ты думаешь, что из-за тебя и солнце стоит на месте?

Шорола взглянула на солнце и увидела, что время близится к вечеру. Быстро спустилась она с крыши и принялась готовить ужин. Пришел Гопал, она его накормила, сама же едва притронулась к еде. Шема съела все, что осталось. Так прошел день, за ним еще один. Томительное пламя разлуки хотя и не угасло вовсе, но все же не так сильно жгло сердце Шоролы. Время — великий целитель! Как жестоко приходилось бы страдать, если б горе с течением времени не теряло своей остроты!

Через несколько дней после раздела в доме появился Годадхор с матерью. При Бидхубхушоне ни Годадхор, ни его мать не задевали Шоролу и не осмеливались притеснять ее. Только Промода порой разражалась градом ругательств. Но Шорола делала вид, что не слышит их. Зато теперь они все трое с лихвой принялись вымещать на бедной Шороле свое вынужденное смирение.

Однажды, стоя на террасе, Промода с издевкой спросила Шему:

— Скажи-ка, Шема, где ваш господин? Одежду одалживать или деньги занимать пошел? Второй день не слышу его песен.

— Подожди, если будешь жива да если сохранит бог твои глаза и уши, еще увидишь и услышишь.

Промода совсем разъярилась:

— Повтори-ка, что ты сказала?

— А я спросила тебя, не знаешь ли, какое сегодня число, — с невинной улыбкой ответила Шема.

— Посмотрите, до чего хитра эта ведьма! Да скажи ты такое в моем доме, я бы тебе все лицо туфлей разукрасила! — закричала Промода.

Тут вмешалась Шорола:

— Хватит, Шема, перестань! — уговаривала она ее. — Пускай говорит все, что в голову придет, тебе же от этого никакого вреда не будет!

— И не подумаю успокоиться! Да откуда она такая взялась, — продолжала Шема и громко крикнула Промоде:

— Собираешься туфлей прибить? Что ж, попробуй! У меня тоже есть руки!

От злости Промада не знала, что и сказать, все ее красноречие развеялось:

— Подожди, подожди! Пусть только твой хозяин домой вернется, уж я тогда тебе покажу, — только и крикнула она Шеме.

— А ты покажи мне сейчас! Зачем ждать, пока он придет?

Промода побагровела до кончиков ушей, она задыхалась, руки и ноги тряслись, так что звенели ее украшения. Не в силах сказать ни одного слова, она ушла на свою половину.

Мать Промоды с удивлением смотрела на свою дочь. Обычно она поддерживала ее во всех ссорах, но сейчас, после того как увидела решительность Шемы, у нее пропала охота вмешиваться в эту стычку. Она попробовала утешить Промоду:

— Успокойся, милая, успокойся! Разве стала бы эта дрянь так разговаривать, если б ее не подучили? Расскажи сегодня все мужу, посмотрим, что он на это скажет. О, предки мои, да что это за дом, где дня нельзя прожить спокойно?!

Тут вдруг откуда-то явился Годадхор, который по гневному лицу Промоды, по причитаниям матери понял, что произошла ссора.

— Диди, что шлучилось? — спросил он. Но сестра не ответила.

— Что такое произошло, диди? — повторил он.

— Уходи, уходи вон отсюда! — напустилась на него сестра. — Был бы ты умнее, выпало бы разве на твою долю такое несчастье?

Ну и недогадливый Годадхор! Никак ему не понять, почему его назвали несчастным. Годадхор бессмысленно моргал глазами. Он-то твердо надеется, что счастье от него не уйдет, особенно с тех пор, как он поселился у диди, — здесь его так хорошо кормят!

Когда мать Промоды объяснила ему все по порядку, Годадхор вскипел:

— А ну-ка я пошмотрю, много ли шилы в этой ведьме!

И, взяв в руки толстую бамбуковую палку, он направился на половину Шоролы:

— Выходи, негодяйка! Пошмотрю, много ли в тебе шилы, ужнаю шейчаш, кто тебя подговаривает! — кричал он.

Ни Промода, ни мать не удерживали его. Они решили: пусть Годадхор немножко прибьет и Шему и Шоролу — умнее станут.

Шорола услышала угрозу Годадхора и хотела было закрыть дверь, но Шема остановила ее. Схватив сечку, она встала в дверях и громко крикнула:

— Где же эта бесхвостая обезьяна? Попробуй-ка подойди! Не будь я Шема, если не отрежу у тебя и уши, и нос. Так и знай, глотка воды не выпью, пока твоих ушей не отрежу!

Стоило Годадхору увидеть, как Шема размахивает сечкой, у него душа ушла в пятки:

— Ах, ты хочешь меня жарежать?! — закричал он. — Вот я побегу шейчаш в участок да приведу начальника!

— Ступай куда хочешь! Веди кого хочешь! — кричала ему вдогонку Шема.

Полицейский участок находился в той же деревне. Один из полицейских был знаком с Годадхором. Поэтому Годадхор был твердо уверен, что этот полицейский ему поможет. А когда он приведет полицейского, Шема сразу язык прикусит.

Годадхор вошел в канцелярию участка и увидел, что его знакомый что-то пишет под диктовку дароги[40].

— Гошподин дарога, о, гошподин дарога! Шема хочет отражать мне уши и нош, — обратился к начальнику Годадхор.

— Ты кто такой и Шема кто? — спросил дарога.

— Я шурин Шоши-бабу, — ответил Годадхор.

— Как зовут твоего отца?

— Эх, начальник, ничего-то ты не хочешь понять! Шема — шлужанка. Она жатеяла шо мной шшору и шобираетшя отрежать мне уши и нош.

Дарога спросил полицейского:

— Ромеш, ты его знаешь?

Ромеш потихоньку рассказал начальнику о семье, характере, знаниях и уме Годадхора. Дарога понял все и сказал:

— Хорошо. Я рассужу вас. Это же безобразие, что она хочет отрезать тебе нос и уши.

— Конечно, бежображие. Уж вы, пожалуйшта, ражберитешь.

— Да, необходимо разобраться. И вот я попрошу тебя сказать, отрезала она твои уши или только собирается отрезать? — спросил дарога.

Годадхор невольно дотронулся до ушей, а дарога, улыбаясь, добавил:

— Смотри, хорошенько проверь. Тут нужны доказательства.

— Нет, еще не отрежала, но шкажала, что отрежет.

— И ты из-за того, что какая-то женщина обещала отрезать тебе уши и нос, побежал в участок. Тебе не стыдно?

— Да ражве это женщина?! Это не женщина. Это шам дьявол в юбке. Ешли б ты видел, как она ножом грожила, ты бы тоже жбежал!

— Да неужели? — рассмеялся дарога. — Ну, тогда придется ее усмирить. Ты вот что сделай: вернись и затей с ней ссору! Пускай она сперва отрежет тебе уши, а тогда уже ее можно будет судить.

— Ешли ты можешь допуштить, чтобы мне отражали уши, чего же мне тогда жаловатшя?

— Одно-то ухо можно оставить, — согласился дарога. Годадхор понял, что дарога потешается над ним, и обиженно ответил:

— Пойду в округ! Можешь не ражбирать моего дела.

— Тем лучше, — ответил дарога. — И правда, такие дела не для нашего суда.

Годадхор направился к двери, но дарога вдруг шепнул полицейскому:

— Над этим парнем можно и позабавиться.

— Как? — заинтересовался полицейский.

— А вот как! — и дарога крикнул другому полицейскому: — А ну, Хори Шинх! Возьми этого человека под стражу! Он пришел с ложными показаниями.

Хори схватил Годадхора за руки и повел к выходу, а тот разозлился:

— Да ш кем вы шутить решили?! Я шурин Шоши-бабу, ижвештно ли тебе это? Не вждумай тащить меня в тюрьму!

— Ничего не знаю, тхакур, — ответил полицейский, — я только приказ выполняю. Лучше молчи, а то дарога прикажет надеть на тебя наручники, коли будешь шуметь.

Тут Годадхора охватил настоящий страх, и он принялся упрашивать полицейского:

— Да что я жделал?! Отпушти меня, Хори Шинх! Припадаю к твоим штопам!

— Отпустить? Не в моей это власти, — ответил полицейский.

— Ну, прошу тебя. Пожови Ромеша-бабу.

Приказав Годадхору не двигаться с места, полицейский вышел и быстро вернулся.

— Ромеш-бабу не может прийти, — сообщил он.

— Штолько я жделал для Ромеша-бабу, а он даже выйти ко мне не может, — захныкал Годадхор.

Долго еще он то упрашивал полицейского, который продолжал крепко его держать, то угрожал, пока, наконец, не расплакался.

— Ну, как? — спросил дарога, подойдя к нему. — Будешь еще давать ложные показания?

— Нет, больше не буду.

— А с женщинами ссориться?

— И ж женщинами не буду шшоритшя.

— Ну, смотри. Пока же назначаю тебе такое наказание: целуй землю на протяжении трех локтей. А потом можешь идти.

Годадхор исполнил то, к чему был приговорен, и поспешил покинуть участок.

А в это время Промода изливала мужу свои обиды. Контора в тот день закрылась раньше обычного. Когда Шошибхушон вернулся домой, он застал жену еще не остывшей от гнева и начал ее расспрашивать о происшедшем. Промода не сказала, конечно, что первая стала задевать Шоролу и Шему. По ее словам получалось, что Шема во всем виновата. Да тут еще мать Промоды, улучив удобный момент, вставила несколько словечек. Шошибхушон пришел в бешенство. Но какой вред мог причинить Шеме его гнев? Он сам быстро понял, что не может избить ее и в суд подать тоже не может. «Лучше будет промолчать», — решил он.

Уже было сказано, что Шошибхушон обладал острым умом. Именно это качество способствовало его успеху. Когда-то он получал пять рупий в месяц, а теперь жалованье его доходило до пятидесяти. Над ним стоял один лишь управляющий, деван. Пронесся слух, что он долго не продержится. Заминдар был очень доволен способностями Шошибхушона, которые тот проявлял на службе. Деван считал, что если назначить Шошибхушона управляющим, то, пожалуй, можно будет спокойно оставлять на него все дела. Проверка счетов, например, — такое нудное дело. Засядешь за него — и тогда не то что о развлечениях, об отдыхе позабудешь. Ему было совершенно непонятно, каким образом и отец его, и деды умели справляться со всеми этими делами. Вряд ли было у них в то время больше трех служащих в конторе. Наверное, люди старых времен сами могли хорошо работать. Они не обладали столь утонченным умом. Так уж устроил всевышний: утонченность ума мешает человеку трудиться.

И удивительная вещь: чужому богатству люди завидуют, а уму и знаниям — никогда! Люди часто любят перебирать, у того, мол, земли больше, чем у меня, а у этого — денег. Но хоть бы один человек открыто позавидовал уму другого. Всякому понятно: есть у человека ум — будут у него и земли, и поместья, и богатство. И все же ни один не скажет, оглядываясь на другого: вот бы и мне такой ум!

Отцы и деды заминдара ели, верно, один раз в день и выглядели не очень-то солидно, — откуда было им раздобреть, — а они всего добились. Он же, последний их отпрыск, который ест три раза в день, кому к столу подают и мясо и рыбу, который не прочь приложиться «ради поддержания сил» к стопочке арака[41], разве может он сравниться с ними? Были ли они более ограниченны, чем он? Вряд ли. Не в этом дело. Наверное, у людей того времени терпения больше было. А ему далеко и до их терпения, и до их выносливости.

Зато у Шошибхушона есть все: он и умен, и силен, и терпелив, и умеет лестью обхаживать людей. Стоит ли поэтому удивляться, если он достиг, наконец, высокого поста!

Сейчас в подчинении у Шошибхушона восемь человек. Все они — люди честные, а Шошибхушон — честнее всех. Все счета прошли через его руки, в них уже не будет ни ошибок, ни упущений. И все расходы конторы производятся с его ведома.

Как-то раз Шошибхушон пришел к хозяину с кипой счетов.

— Вот, господин, отчет о расходах на храм Шивы и на богослужение, просмотрите его, — обратился он к хозяину.

У хозяина в это время сидели гости, и он спросил:

— Ты хорошо проверил? Ошибок не нашел?

— Ошибок я не обнаружил. На мой взгляд, все верно, до единой пайсы. Но пока вы сами не посмотрите, я не могу утверждать, что ошибок нет.

А заминдар был доволен, ведь Шошибхушон прямо признал, что в этих делах хозяин разбирается лучше, чем он сам. Но он верил Шошибхушону и потому сказал:

— Зачем мне смотреть? Ты проверил — и достаточно.

При этом разговоре присутствовал один из помощников Шошибхушона, с которым они вместе проверяли счета и которого он взял с собой, когда пошел к своему господину.

Услыхав такой ответ, оба они переглянулись. По губам помощника пробежала усмешка, но, кроме Шошибхушона, этого никто не заметил. Шошибхушон слегка нахмурил брови, как бы давая понять, что смех здесь неуместен. Помощник опустил глаза.

Один из друзей хозяина сказал ему по-английски:

— Кончайте с делами. Чего его держать?

Хозяин подумал и спросил:

— Есть что-нибудь еще?

— Нет, ваша милость. Пока, кажется, все, — ответил Шошибхушон. Но, продолжая листать бумаги, он все-таки добавил:

— Не лучше ли вам, ваша милость, посмотреть самому общий итог?

Увидев, что Шошибхушон снова перебирает счета, хозяин подумал, что это может надолго затянуться. А под тахтой стоит раскупоренная бутылка. Сколько вина испарится из нее за это время! И то, что в стакан налито, тоже пропадет. И он нетерпеливо сказал Шошибхушону:

— Ну, сколько там получилось?

— Смета была составлена на двадцать четыре тысячи, а истратили тридцать одну тысячу триста тринадцать рупий, — ответил Шошибхушон, и у него слегка дрогнули губы.

Хозяин был изумлен, но и виду не подал. Ему захотелось, чтоб его друзья знали, как он легко идет на такие крупные траты, и потому он промолчал. Один из гостей сказал ему опять по-английски:

— Расходы обычно превышают смету.

Хозяин — отчасти из тщеславия, отчасти успокоенный словами друга, — быстро взял у Шошибхушона документы и поставил свою подпись по-английски. Отчет был утвержден. Шошибхушон сразу же вернулся со счетами в контору.

Едва он ушел, из-под тахты извлекли бутылку и стаканы. Господа продолжали веселиться. Шошибхушон в конторе начал раздавать жалованье.

С тех пор как пришли мать и брат Промоды, а Шошибхушон занял должность девана, в старом доме стало неудобно и тесно. Места мало, комнату для гостей так и не закончили. Шошибхушон хотел постепенно достроить комнату. Но Промода на это не согласилась. Ведь если достроить комнату для гостей, придется опять делиться с Бидхубхушоном, а что может быть несправедливее такого дележа? У Шошибхушона не хватало смелости поступить наперекор воле жены. Поэтому он решил купить новый дом в другом месте, а комнату для гостей так и оставил недостроенной. Но когда приискали дом, возникло сомнение, на чье имя покупать? На свое имя Шошибхушон не хотел записывать, так как Бидхубхушон тогда получил бы право возбудить судебный иск и отобрать часть дома. По этой же причине нельзя было записывать дом на имя Промоды. После долгих размышлений решили оформить покупку на имя Годадхора. Радости Годадхора не было границ.

Итак, вместо комнаты для гостей появился прекрасный дом. Шошибхушон со всей семьей перебрался в новый дом. Шорола, Гопал и Шема остались жить в старом. Теперь Шошибхушон начал подумывать о том, что же делать с той частью старого дома, которая принадлежала ему. В деревне невозможно сдать дом в аренду. Если же оставить дом пустым, он будет постепенно разрушаться. Шошибхушон спросил совета у жены. Промода ласково улыбнулась:

— Скажи прежде, что ты думаешь, а потом и я скажу свое мнение, — проговорила она.

— Нет, сперва ты скажи!

Промода придвинулась к Шошибхушону и ответила с подкупающей улыбкой:

— Пока ты не скажешь, я ни за что не скажу!

— Я думал отдать весь дом Бидху.

Но, взглянув в лицо Промоды и увидев, как оно потемнело, он быстро прибавил:

— Я так считаю, но разве я могу сделать что-нибудь, не спросив тебя? Скажи, а ты как думаешь?

— Что тебе мое мнение? Дом твой, поступай, как хочешь, — ответила Промода.

Шошибхушон понял, что может последовать за этими словами, и перепугался:

— Не будем сегодня больше говорить об этом, — сказал он. — Еще успеется! Ведь не сгниет же дом за два дня!

Читатель, конечно, помнит, что, оставив Бидхубхушона и Нилкомола у лавочника, мы заговорили о другом. Вам известно, как они провели там ночь. На рассвете следующего дня Бидху и Нилкомол покинули лавку и снова двинулись в путь по дороге, ведущей в Калькутту. Через несколько часов они присели отдохнуть под деревом. Накануне Нилкомол беспрерывно распевал песни, но сегодня не произносил ни слова. Каждый поймет то чувство неловкости, которое овладевает человеком, когда его болтливый спутник вдруг замолкает. Так было и с Бидхубхушоном. Но заговорить с Нилкомолом он не решался, боясь, что тот снова начнет играть и петь.

Сидя под деревом и покуривая трубку, Бидхубхушон, наконец, спросил:

— О чем задумался, Нилкомол?

Не получив ответа, он снова повторил вопрос, немного выждав:

— Нилкомол, о чем думаешь?

Не отвечая на вопрос, Нилкомол вдруг сам спросил Бидху:

— Дадатхакур (с некоторых пор он стал называть Бидху дадатхакуром), все ли правда, что говорят христиане?

— Как же я могу ответить тебе, не зная, в чем дело?

— Они говорят, что если стать христианином, то дадут белую женщину в жены. Так вот, правда ли это?

— Что же, если тебе дадут белую жену, ты согласишься стать христианином, так, что ли? — рассмеялся Бидхубхушон.

— Да вообще-то мне хотелось бы, но я боюсь потерять касту. А если я стану брахмаистом, они меня поженят?

— Ну, этого я не могу сказать, — ответил Бидху.

— Брахмаисты не теряют касты. Так что я, пожалуй, перейду в их веру. Однако если миссионеры дадут мне белую жену, то я все-таки приму христианство. Ведь лучше жениться на белой, чем на бенгалке, разве не так? Ты как думаешь, дадатхакур?

— Ну, кому что нравится! А чем ты будешь кормить свою белую жену и как одевать?

— В том-то и дело! Я уже думал об этом! Но мы идем на чужбину, мало ли что пошлет нам судьба!

— Что-нибудь да пошлет, в этом можешь не сомневаться!

Отдохнув под деревом, они снова двинулись в путь. Нилкомол, как и утром, молчал. Однако через некоторое время он вдруг проговорил; — Дадатхакур, а ведь от своей судьбы не уйдешь! Я вот знаю одну историю… И уж если мне суждено жениться на белой, то так оно и будет.

— Какую же историю ты знаешь? — полюбопытствовал Бидху.

И Нилкомол начал рассказывать:

— Когда-то жил в одной деревне брахман. У него были жена и сын. Однажды ночью, когда все легли спать, брахману показалось, что с балки свешивается толстая веревка. Брахман повернулся на другой бок и попытался уснуть, но не мог. Потом снова его взгляд упал на эту веревку. Теперь веревка стала еще длиннее. Брахман решил, что ее сбросили с чердака крысы, и успокоился. Но скоро веревка стала похожа на змею. Брахман хотел разбудить жену, однако, прежде чем он успел это сделать, змея подползла и ужалила и жену, и сына. Брахман сильно перепугался. Жена и сын его тут же скончались. А змея через щель выползла наружу. Брахман пошел за ней. На рассвете змея обратилась в тигра и растерзала крестьянина, а еще через некоторое время обернулась быком и убила мальчика. А брахман шел следом за ней и видел все. Потом бык превратился в старика. Тогда брахман упал перед стариком на колени и спросил, кто он такой. Вначале старик отказался назвать себя, но брахман так почтительно и настойчиво просил его, что старик смягчился и сказал:

— Я — судьба: кому как суждено умереть, так я того и убиваю.

— Скажи мне, как я умру? — спросил его брахман.

— Безумный! Не спрашивай об этом! — воскликнул старик.

Но брахман продолжал упрашивать, охватив ноги старика.

— Тебя проглотит крокодил в Ганге, — сказал наконец тот.

Услыхав это, брахман решил не возвращаться домой и пошел на восток, туда, где не протекала Ганга. Через некоторое время он достиг другого княжества, в котором и поселился. У раджи этого княжества не было наследников, что очень огорчало его. Брахман пришел к радже и предложил:

— Махараджа, я знаю один обряд, и если его исполнить, то у вас родится сын.

Раджа предложил брахману совершить этот обряд. Через год у раджи родился сын.

Раджа оставил брахмана у себя. А потом сын подрос, и раджа поручил брахману воспитывать и обучать его. Когда учение было закончено, раджа решил отправить сына путешествовать. Вместе с ним приказано было ехать и брахману. Тот ответил:

— Я поеду в любое место, только не на берег Ганги.

Раджа спросил почему, и тогда брахман рассказал все, что с ним случилось. Раджа рассмеялся.

— Хорошо, можешь не ехать на берег Ганги, — разрешил он.

Брахман с сыном раджи побывали в различных местах, но наконец юноше захотелось посмотреть Гангу. Брахман не соглашался. Тогда сын раджи сказал:

— Ведь на дороге тебя крокодил не схватит! Чего же бояться?

Брахман нехотя подчинился, и они поехали к Ганге.

Был большой праздник, и сын раджи приказал брахману отправиться вместе с ним на берег реки. При этом он сказал:

— Ты останешься на берегу и будешь читать мантры[42], тебе нечего бояться!

Очень не хотел брахман, но пришлось все-таки ему пойти с сыном раджи. При виде сотен людей, купающихся в Ганге, он успокоился. Сын раджи вошел в воду, чтобы совершить омовение, а брахман стоял на берегу и читал мантры. Но сын раджи ничего не слышал из-за голосов молящихся людей и попросил брахмана:

— Возьми моих людей, чтобы они тебя охраняли, спустись в воду и читай мантры!

Люди сына раджи сразу же окружили брахмана, и он вошел в воду, продолжая читать мантры. Когда он окончил чтение, сын раджи воскликнул:

— Я — твоя судьба!

И с этими словами обернулся крокодилом и увлек брахмана в глубину.

Рассказ Нилкомола поразил Бидхубхушона, и он призадумался. Вскоре они подошли к лавке, стоявшей вблизи дороги. Нилкомол вошел туда и спросил:

— Эй, лавочник, не приходили сюда два брахмана? Если бы я встретил их, то рассказал бы эту сказку, и стала бы она достоянием мимансы[43].

— Нет, друг, сюда никто из брахманов не приходил, — ответил тот.

Нилкомол немного опечалился. В душе он был уверен, что, придя в лавку, непременно встретит тех брахманов.

Потом они выкупались, поужинали и, утомленные дорогой, остались здесь ночевать.

На рассвете следующего дня они отправились дальше. По мере того как они приближались к Калькутте, Нилкомол становился все возбужденнее, однако он совершенно не знал, что представляет собою большой город, и расспрашивал Бидхубхушона:

— Дадатхакур, а что это за город — Калькутта?

— Ну как тебе объяснить? Ты бы еще спросил, что такое воздух и вода! Не знаю, как и ответить на такой вопрос.

— Я уж обо всем спрошу. Вот, к примеру, земля в Калькутте такая же, как у нас? — не унимался Нилкомол.

Бидху рассмеялся.

— А разве есть земля не такая, как у нас?

— Хорошо. Говорят, Калькутта — огромный город, так расскажи мне, какой же это город? — просил Нилкомол.

— Город как город, много базаров, бесчисленные лавки, толпы людей.

— И там столько же людей, сколько на нашей ярмарке?

— Ну куда там! В Калькутте людей так много, как ни в одном другом городе.

— Ну а сколько дней там длится ярмарка?

— Какая ярмарка? Там же нет ярмарок! Там ты всегда можешь купить, что пожелаешь. Я же говорю — сотни лавок! И каждый день открыто много базаров.

— Хорошо. Но если ежедневно открыты базары и лавки, то откуда же берутся покупатели? У нас большие ярмарки, но ведь они бывают не каждый день. Один раз купишь вещь, а потом три дня в лавку не ходишь.

— Откуда берутся покупатели? Это ты скоро сам увидишь, а сейчас мне надоело болтать! — проворчал Бидху.

Некоторое время они шли молча, затем Нилкомол опять начал:

— А все-таки скажи, дадатхакур, откуда же берутся покупатели?

— Я же сказал, что сейчас не хочу отвечать тебе, а ты все пристаешь с расспросами! — раздраженно проговорил Бидху. — Будешь так себя вести, ничего тебе не скажу!

Опять некоторое время шли молча. Чем ближе подходили они к Калькутте, тем больше попадалось им на дороге людей.

— Дадатхакур, куда направляются все эти люди? Похоже, что все они идут в одно место, — опять спросил Нилкомол.

— Наверно. Да не все ли тебе равно? Ты разве не видишь, мы почти уже пришли в Калькутту. Где ж еще и быть людям, как не здесь?

— Эти люди все идут в Калькутту?

— Да.

Нилкомол снова на некоторое время умолк. В сумерки подошли они к Шембазару. Нилкомол увидел приближающийся экипаж и воскликнул:

— Дадатхакур, посмотри вперед, что это такое?

Бидхубхушон рассмеялся:

— Ты что, никогда не видел экипажей, Нилкомол?

— Почему не видел? — обиделся Нилкомол. — Я видел экипаж у Рохима-кровельщика и еще у нескольких людей!

— Так то были повозки с буйволами в упряжке, — возразил Бидхубхушон. — Неужели ты никогда не слышал об экипаже?

— Так это и называется — экипаж?

— Да, — промолвил Бидхубхушон. — Ты разве никогда не бывал в Кришноногоре? Там же таких экипажей масса!

— А я думал, что экипаж, что повозка — не все ли равно? В эту запряжены буйволы, а в ту — лошади. Откуда мне было знать, что эти экипажи на паланкины похожи?

Разговаривая, они пересекли Шембазарский мост. У моста Нилкомол увидел целую вереницу экипажей.

— Бап-рэ[44]! Дадатхакур, посмотри-ка направо: сколько экипажей! — возбужденно закричал он.

Больше Нилкомол не смотрел на дорогу; он беспрестанно озирался по сторонам и не заметил, как перед ним оказалась лошадь.

— Прочь с дороги! — крикнул возчик и стегнул Нилкомола кнутом.

Нилкомол живо обернулся и прямо перед собой увидел лошадиную морду.

— Бап-рэ! — крикнул он и перебежал на другую сторону.

— Это тебе не деревня, Нилкомол, и не деревенская ярмарка; здесь надо смотреть в оба, а то и оглянуться не успеешь, как раздавят. Ну кто так здесь ходит? — сказал Бидхубхушон.

— Дадатхакур, я лучше буду держаться за тебя. — И Нилкомол схватил Бидхубхушона за руку.

— Будешь за меня хвататься, может случиться так, что мы оба погибнем! Ты иди сзади да поглядывай по сторонам. Только не пяль глаза, как дурак, — заявил Бидхубхушон.

Хотя Бидхубхушон никогда не бывал в Калькутте, зато часто ездил в Кришноногор и потому не был так ошеломлен всем увиденным, как Нилкомол. Калькутта не казалась ему такой уж диковинной.

— Нилкомол, — сказал он, — в Калькутте жить трудно, пойдем сначала в Калигхат[45]. Нужно совершить омовение, побывать в храме Кали. Там, я слышал, не так шумно, как здесь.

Нилкомолу очень хотелось осмотреть Калькутту, но возбуждение его теперь значительно поубавилось. Удар кнута до сих пор давал о себе знать, и, услышав, что на берегу Танги, в Калигхате, меньше шума и сутолоки, Нилкомол сразу согласился пойти туда. Но спросил:

— Дадатхакур, неужели людям нравится здесь жить? Вонь ужасная, кошки по улицам бегают. Того и гляди кнута отведаешь или под колеса попадешь!

— А ведь для других жить в Калькутте — счастье! — улыбнулся Бидхубхушон.

— Не хочу я такого счастья! Пойдем сейчас же в Калигхат! Но мы вряд ли быстро доберемся туда. Вон какое скопище экипажей!

— Дойти-то дойдем, но я не знаю туда дороги. Я слышал, что Калигхат где-то на юге. Пойдем-ка направо.

Решив пойти в Калигхат, Бидхубхушон и Нилкомол двинулись в южную часть города. Наконец, когда они достигли Бхобанипурского базара, Бидхубхушон проговорил:

— Это, кажется, Калигхат. Надо спросить у кого-нибудь, где храм богини Кали.

Нилкомол обратился к одному из прохожих:

— Где тут храм Кали?

Тот, кого спросили, оказался почтенным торговцем из Дакки. Бенгальцы из восточных районов никогда не отвечают прямо на вопрос. Обычно они, прежде чем ответить, сами зададут вопросов пять по меньшей мере. Поэтому торговец, когда к нему обратился Нилкомол, спросил:

— Откуда прибыли?

— Из Кештоногора, — ответил Нилкомол.

— И вы никогда раньше не бывали в Калькутте?

— Если бы были, зачем бы тогда спрашивали у тебя дорогу?

— Куда идете?

Бидхубхушон рассердился. Они так устали в пути, а тут еще солнце напекло голову. Целый день они ничего не ели, и их даже пошатывало.

— К черту в пекло! — ответил Бидхубхушон со злостью на вопрос торговца.

— Ты что, герой какой или внук раджи Боллобхо[46], что так разговариваешь? Не видеть вам храма Кали. Уж я-то вам его не покажу! — закричал тот.

— Не покажешь и не надо! Пойдем, Нилкомол, мы и сами отыщем дорогу! — еще больше рассердился Бидхубхушон.

Но пройдя немного, он решил, что было очень глупо с его стороны сердиться на прохожего и таким образом вредить самому себе. В это время они увидели идущего в том же направлении брахмана с полотенцем, повязанным вокруг шеи, с меткой касты на лбу. Он держал в руках цветочную гирлянду. Бидхубхушон обратился к нему:

— Тхакур, как пройти в Калигхат?

— Не беспокойтесь! Пойдемте со мной, я иду туда же, — сразу ответил брахман и, точно старый знакомый, схватил Бидхубхушона за руку. Нилкомол и Бидхубхушон последовали за ним.

Брахман был жрецом храма богини Кали. Он отправился за добычей и встретил ее.

Занимая Бидху и Нилкомола приятной беседой, он повел их в Калигхат. К полудню они достигли берега Ганги и решили совершить омовение. При виде Ганги Нилкомол был страшно разочарован. Он воскликнул:

— Дадатхакур, это и есть Ганга? Это ее так славят? Наша речка и то лучше — там меньше грязи!

— В этой Ганге столько людей получают успокоение от забот. Чем мы хуже других? — ответил Бидху.

Выкупавшись, они оба направились в храм Кали. Священник не отставал от них ни на шаг. Он показывал дорогу. Нилкомол никогда не испытывал большого почтения к храмам, а при виде храма Кали совсем разочаровался.

— Дадатхакур, издали-то все лучше кажется! Ты сказал, что я не поверю всему увиденному. Да я и сам могу так построить, а у горшечника Рамы из нашей деревни вышло бы гораздо лучше!

— Ну и хорошо, раз он такой мастер, а лучше давай исполним то, зачем пришли сюда, — промолвил Бидхубхушон.

Теперь они уже могли созерцать статую богини Кали. У входа в храм стоял слуга. Едва Бидху и Нилкомол поднялись после пронама и молитвы, как этот служитель храма подскочил к ним и потребовал деньги.

— Сколько вам нужно? — спросил Бидхубхушон.

— Особого правила на этот счет нет, но не меньше восьми ан. Чем больше дадите, тем лучше для вас!

Бидхубхушон вынул из-за пояса мешочек, достал четыре аны и передал их слуге. Нилкомол ничего не дал и собирался пройти мимо, но служитель окликнул его:

— А ты ничего не даешь?

— Я слуга, что я могу дать? — ответил Нилкомол.

Когда вышли из храма, жрец тоже протянул руку:

— А что мне дадите?

— Тебе еще зачем давать деньги? Ведь мы уже дали! — изумился Бидхубхушон.

— То ты дал за разрешение помолиться, — пояснил жрец. — Ты бы еще миллион рупий дал! Из них я же ничего не получу. А ведь это я привел вас к богине Кали. Я дал вам цветов, дал киновари, вы же за это не платили!

Бидхубхушон вынул из кошелька еще четыре аны, отдал их жрецу, и хотел уже было уйти, но люди Калигхата не так легко отпускали тех, из кого можно было что-нибудь выжать. Увидев деньги в руках Бидхубхушона, по крайней мере человек двадцать пять мужчин и женщин с протянутыми руками окружили его и Нилкомола. Выбраться было невозможно. Пробуют они пойти вперед — их тянут за одежду сзади; повернут назад — хватают спереди; двинутся в сторону — их оттаскивают в другую. И люди вокруг так клянчили и шумели, что Бидхубхушон, не попади он сюда, и представить бы не мог такого, а если б рассказали ему, ни за что бы не поверил.

Бидхубхушон был страшно раздосадован и решил дать всем понемножку. Но что за наваждение? Кошелька за поясом не было. Он громко крикнул Нилкомолу:

— Что стало с моим кошельком, Нилкомол?

— Я думаю, как бы мне свою голову унести целой, а ты еще пристаешь со своим кошельком! — сердито ответил тот.

И действительно, голова Нилкомола была в опасности. Со всех сторон на его лоб падали капельки киновари. Однако не все попадали на лоб кто брызгал на щеки, кто в уши, кто на нос. Один человек даже попал ему прямо в глаз. Гирлянды цветов давили его своей тяжестью. Не выдержав, Нилкомол громко закричал:

— Зачем вы меня так мучаете? У меня ничего нет!

С большим трудом Нилкомолу и Бидхубхушону удалось выбраться из толпы. Потом они увидели, как та же самая толпа так же, как и на них, напала на другого верующего. Больше Нилкомол не мог выдержать.

— Дадатхакур, они опять приближаются! Я ухожу. Какой дурак здесь останется! — И Нилкомол пустился наутек.

Бидхубхушон с трудом поспевал за ним. В Калькутте не так-то легко спастись бегством! В тот же момент с криком: «Держите, держите!» — вдогонку за Нилкомолом бросилась толпа людей. Чем дальше бежал Нилкомол, тем больше становилось преследующих. Скоро Нилкомол совсем выбился из сил. Ведь они уже три дня были в пути, а в этот день к тому же еще ничего не ели. Поворачивая за угол, Нилкомол упал. Все в тот же момент окружили его. Но никто не знал, почему все они гнались за ним. А Нилкомол подумал, что эти люди даже в смертный час не пожалеют его, и закричал:

— Сюда, сюда, сколько есть венков и киновари, все бросайте в меня! Один глаз выбили, хотите и оставшийся выбить!

Люди решили, что он не в своем уме, и, посмеиваясь, разошлись.

От боли и обиды Нилкомол заплакал. Присев у края дороги, он стряхнул с себя пыль и повернул обратно, навстречу Бидхубхушону. Но потерял дорогу. Нилкомол кружил почти до сумерек, но так и не смог отыскать храм. От голода он совсем ослаб. Когда упал, спасаясь бегством, то во многих местах содрал себе кожу о камни. Наконец он опустился у двери какого-то дома и горько заплакал, не зная, куда ему идти одному, где приклонить голову. Так сидел у двери и плакал.

Поздно вечером вернулся со службы хозяин дома. Увидев у порога плачущего человека, хозяин участливо спросил его:

— Ты кто?

— Я Нилкомол.

— А почему же ты здесь сидишь и льешь слезы?

— Я заблудился!

— Вот что! Как же это ты заблудился?

Нилкомол подробно рассказал все, что с ним случилось. История Нилкомола растрогала хозяина. Он пошел переодеться, затем позвал Нилкомола в дом, накормил и напоил его. Поев, Нилкомол почувствовал себя бодрее. И решив, что сейчас самое время познакомить хозяина со своим талантом, обратился к нему:

— Я пришел, чтобы устроиться в труппу бродячих артистов; я умею хорошо играть на скрипке.

— Ну-ка, сыграй что-нибудь, я послушаю! — попросил хозяин.

Нилкомол стал доставать скрипку, но, развернув ее, не мог сдержать слез. Он увидел, что она разбита. А скрипка составляла все его богатство.

— Что с тобой? — спросил хозяин.

Нилкомол молча показал скрипку хозяину, и тот тоже опечалился.

— Ну, успокойся, я тебе другую скрипку куплю! — сказал он.

— Конечно, скрипку можно купить, да уж не такую! — огорченно проговорил Нилкомол.

— Пойдем со мной вместе в лавку; выберешь там скрипку, какую захочешь.

Нилкомол вытер глаза. После ужина он остался ночевать в этом доме.

Все состояние Бидхубхушона заключалось в его кошельке; словами не выразить его отчаяния, когда он обнаружил пропажу. Он видел, как за Нилкомолом погналась целая толпа людей, и окончательно растерялся. Он вспомнил поговорку: «Один в город придешь — вдоволь горя хлебнешь». Из глаз Бидхубхушона, уставшего с дорога, измученного мрачными мыслями и голодом, хлынули слезы. Он сидел на берегу Ганга, погруженный в печальные думы, и в это время увидел жреца, с которым познакомился прежде. Тот снова вышел на охоту. Бидхубхушон спросил у него, где бы он мог получить немножко еды.

— Есть о чем беспокоиться! Пойдем со мной, я дам тебе пищу, принесенную в дар богине, — ответил жрец.

Бидхубхушон вместе с ним пошел в храм Кали, поел пищи, предназначенной богине, и улегся в углу храма. Так он провел ночь.

На рассвете следующего дня Бидхубхушон спустился к берегу Ганга, выкупался и вернулся в храм. Он ни с кем не заговаривал, и никто не вступал с ним в разговор. Когда в храме стало слишком много народу, он ушел бродить по городу. В положенное время он вернулся, получил еду и, как в предыдущую ночь, опять ночевал в храме. Так устроился Бидхубхушон.

Как Хем предсказывал, так и получилось. Очень скоро Шорнолота без посторонней помощи научилась читать и смогла написать Хему обещанное письмо. Хем был чрезвычайно обрадован этим письмом. Когда наступили каникулы, Хем собрался домой; он купил сестре небольшую гирлянду искусственных цветов. Такими гирляндами девушки любят украшать свои прически.

Войдя в родной дом, он первым делом позвал сестру:

— Шорна, я привез ответ на твое письмо! Услышав его голос, Шорна выбежала из комнаты и повисла на руке брата. Хем протянул ей гирлянду.

— Возьми цветы, Шорна! Видишь, я сдержал свое слово.

Радостно улыбаясь, Шорна взяла подарок и приколола гирлянду к волосам. Бипродаса в это время не было дома, но вскоре пришел и он. Отец знал, что сын на днях вернется, и почти перестал отлучаться из дому, а если и уходил, то ненадолго. Еще на улице услышав голос Хема, он вошел в дом со слезами радости на глазах. Шорна с протянутыми руками подбежала к отцу. Бипродас тут же подхватил ее на руки.

— Посмотри, папа! Дада привез для меня цветы, — проговорила девочка.

Бипродас был так взволнован, что даже не находил слов. Ничего не сказал он и о гирлянде, которую надела Шорна. Но в глазах его блеснули жемчужины слез. В тот же момент и глаза Шорны наполнились слезами. Хем опустил голову. Поистине бедны обитатели тех домов, где не льются слезы радости. После недолгого молчания Бипродас засыпал Хема вопросами. Когда подошло время омовений, все выкупались и поели.

Шорнолота возобновила занятия с Хемом. Ему оставалось только удивляться ее быстрым успехам. Теперь часто бывало так, что Бипродас лежал в постели и слушал, как Шорна и Хем что-то читали внизу. В такие минуты Бипродасу трудно было удержаться от слез. Быстро пролетели каникулы. Впрочем, каникулы всегда проходят слишком быстро. Хем начал готовиться к отъезду в Калькутту. Как-то Бипродас сказал ему:

— На этот раз я поеду с тобой, Хем.

— Почему? — удивился Хемчондро.

— Годы мои прибавляются, а не убавляются, верно? Нужно кое о чем распорядиться. Если этого не сделать, то, когда я умру, у вас могут обманом отобрать и то немногое, что вы сейчас имеете.

Сначала Хем обрадовался, услышав, что Бипродас поедет с ним в Калькутту, но, узнав, зачем он туда собрался, Хем сразу опечалился. Бипродас понял, какие чувства взволновали Хема, и рассмеялся:

— Ты боишься завещания? Напрасно. Разве люди сразу умирают, как только составят завещание? — Бипродас увидел, что слезы выступили на глазах сына, и вытер ему лицо. — Ну как не стыдно! Перестань плакать. Сколько людей составляют завещания еще в юности, и сколько раз они после этого меняют их!

Хем успокоился. Вскоре они выехали в Калькутту. В Калькутте, в районе Бхобанипура имел адвокатскую практику некий Биной-бабу Гхош, родом из той деревни, где жил Бипродас. Проведя несколько дней с Хемом, Бипродас направился в Бхобанипур к Биной-бабу. Тот встретил Бипродаса приветливо и почтительно. После обмена новостями Биной-бабу спросил Бипродаса о цели посещения.

— Я уже стар, дорогой мой, и могу умереть в любое время. Вот я и подумал, что, пока не поздно, нужно составить завещание.

— Ты правильно решил. Но о завещании не беспокойся! Когда прикажешь, тогда и составлю. Ты уже надумал, кому завещаешь свое имущество? — спросил Биной-бабу.

— Я думаю все, что у меня есть, разделить поровну между Шорной и Хемом. Зачем оказывать кому-то из них особое предпочтение?

— Ну хорошо. Только следует тщательно продумать все детали завещания. Смотри, чтоб тебе не обделить Хема.

— Ты прав, Биной-бабу, но Шорна замуж может выйти за плохого человека. А Хем — умный мальчик, в случае чего и сам может нажить все. В свое время мой отец ничего мне не дал, — заметил Бипродас.

— Что же ты им оставляешь?

Люди старого поколения обычно искренни, но не там, где речь идет о деньгах. Таким был и Бипродас. Он только рассмеялся.

— Кое-что у меня есть! Когда будешь составлять завещание, тогда уж этого от тебя не скроешь. Придет время его подписывать, тогда и узнаешь.

В тот день Бипродас вернулся домой, не составив завещания. Но через несколько дней оно было написано и заверено. У Бипродаса было акций на тридцать тысяч рупий. Он завещал Хему и Шорне по пятнадцать тысяч рупий. Завещание вступит в силу, когда Хем достигнет совершеннолетия, а Шорна выйдет замуж.

О том, что произошло в участке, Годадхор никому не сказал, но втайне не переставал ломать голову, как бы побольше досадить Шеме и Шороле. Промода тоже хотела этого. Она надеялась, что ее муж, придя домой, отругает как следует Шему, когда же этого не произошло, она решила, не говоря никому ни слова, сама наказать обидчицу. Однако прямо задеть Шему теперь уже никто не решался.

Как-то вечером после ужина, когда Шема и Шорола легли, а дверь в их половину оставалась открытой, Промода бесшумно вошла в старый дом и остановилась у двери спальни. Шема и Шорола разговаривали.

— Шема, прошло почти уже три месяца, а до сих пор нет ни одного письма! Куда он ушел, что с ним, мы ничего не знаем! Я совсем извелась от тревоги! — жаловалась Шорола.

— Чего беспокоиться понапрасну? Письмо обязательно придет. Подумай сама: он ушел на чужбину один; сколько времени должно пройти, пока он освоится там. Кто ж напишет, пока не устроится! — успокаивала ее Шема.

— Это правда, но ведь три месяца — не такой уж маленький срок?

— Разве ты уверена, что все три месяца он находился в одном месте? Бродячие актеры нигде подолгу не задерживаются. Сегодня они здесь, завтра уже в другом месте, ему не так-то легко написать письмо.

— Я вот думаю, — с тревогой в голосе произнесла Шорола, — деньги у нас почти вышли, что будет с нами дальше?

— Чего бояться? Того, что сейчас есть, еще вполне на шесть месяцев хватит! — возразила Шема.

— Шема, зря ты хранишь деньги в этом сломанном сундуке! Не приведи бог, кто узнает, — все унесет.

— Кто же может узнать, что сундук сломанный? Только ты да я и можем украсть их! Больше некому!

Больше Промода не стала слушать. Этого ей было достаточно. Она уже ликовала. Она решила этой же ночью стащить деньги. Но сама не рискнула украсть, боясь попасться. Так и не предприняла она ничего в тот вечер.

На рассвете следующего дня, когда Шошибхушон ушел на службу, она позвала Годадхора и мать, чтобы посоветоваться с ними. Годадхорчондро чуть не подпрыгнул от радости.

— Диди, тебе не нужно ничего делать, я один шделаю, пушть только дверь будет открыта! — заявил он.

— Об этом не беспокойся! — заметила его мать. — Я наблюдаю за ними уже пять дней; они всегда оставляют дверь незапертой. Но ты будь осторожен, Годадхорчондро: если Шема проснется, ничего не трогай.

— Не бойшя, мать! Я на цыпочках войду, а если она пошевелится — убегу в один момент!

Промода остановилась у двери и, заметив приближающуюся Шему, тихо предупредила: — Молчи, молчи, Годадхор! — Затем нарочно громко произнесла:

— Годадхорчондро, ты хотел сегодня сходить домой, почему не идешь?

— Шейчаш шлишком жарко, пойду вечером! — так же громко ответил Годадхор.

Перед наступлением вечера Годадхор оделся и вышел из дому. Позже, между десятью и одиннадцатью часами, он вернулся. Промода оставила дверь открытой, и Годадхор бесшумно вошел в дом.

Стояло жаркое лето; Шорола и Шема спали в комнате с раскрытыми дверьми; между ними лежал Гопал; не слышно было ни звука.

Годадхор решил, что настал удобный момент. Он вошел в комнату Шоролы, взял деньги из сундука и той же ночью ушел из дома. Возвратился он на другой день в семь часов вечера.

По дороге он думал о том, как разовьются события, но когда он пришел, в доме все было тихо. Деревня — не город, где деньги нужны ежедневно. Шорола не собиралась идти за покупками и в этот день в сундук не заглядывала. Ни она, ни Шема не подозревали о пропаже.

На следующий день после завтрака, перед тем как идти в школу, Гопал обратился к матери:

— Мама, сегодня нужно отдать деньги за ученье; учитель еще вчера спрашивал, да я забыл сказать об этом! Сегодня нужно обязательно отдать!

Пришлось Шороле просить Шему:

— Шема, дай Гопалу денег, ему за ученье заплатить нужно.

Шема открыла сундук, но денег не нашла. Она подумала, что, может быть, Шорола пошутила и спрятала деньги в другом месте.

— Что ты шутишь, дорогая? — спросила она.

— Что такое, Шема?

— Как будто бы она ничего не знает!

— Я действительно ничего не знаю.

Взглянув на Шоролу, Шема убедилась, что та говорит правду, и с тревогой в голосе спросила:

— Ты никуда не перекладывала деньги?

— Я уже несколько дней не подходила к сундуку.

— Значит, кто-то украл их! — воскликнула Шема. Обе принялись рыться в сундуке. Но денег нигде не было.

Лицо Шоролы словно окаменело, на лбу выступил пот.

— Что теперь делать? — испуганно проговорила она.

— Это подлый брахман их взял! — воскликнула Шема. — Это дело рук Годы. Столько дней не отлучался никуда, а позавчера вдруг зачем-то ушел из дома! Ясно, прятать украденные деньги. Теперь-то я вспоминаю: они в тот день все о чем-то шептались и советовались; я проходила мимо, и тогда они нарочно стали громко разговаривать. Пойду в участок, посмотрим, как тогда заговорит этот брахман!

И Шема вышла из дома. Промода, Годадхор и их мать эти два дня следили, когда же обнаружится пропажа. Услышав громкие голоса, доносящиеся из дома Шоролы, все трое переглянулись.

Шема вышла из дома и закричала:

— Я знаю, кто украл деньги! Это работа Годадхора. В тот день он уходил из дома, и воображает, что никто ни о чем не догадается. Вот что я вам скажу: отдайте по-хорошему деньги, или я пойду извещу полицию. Я уж никого не забуду! И старых и малых — всех назову! — кричала Шема.

Годадхор выбежал из дома:

— Что ты болтаешь? Кто украл твои деньги? Ешли ты меня опять нажовешь вором, тогда я отведу тебя в полицию! — закричал он.

— Уж тебе-то не придется вести меня в участок! Ведь ты был уже там, а чего добился?

Годадхор решил, что Шема все знает о нем и что если продолжать препираться, все раскроется.

Опасаясь новых неприятностей, он замолчал и ушел в дом. Шема продолжала:

— Ну, я пошла. Я никого упрашивать не собираюсь. Пускай придет полицейский, произведет обыск; тогда-то уж отдадите!

В это время со службы возвращался Шошибхушон. Услышав разговор о полиции и обыске, он спросил:

— Что такое опять случилось?

— Годадхор украл у нас деньги; лучше пусть отдаст сейчас же, а то я пойду в участок и приведу полицию! — сказала Шема.

— Пойдем со мной, Шема! Я разберусь, в чем дело. Обойдемся без участка, — предложил Шошибхушон.

Шема вернулась. Шоши переоделся. Шема тем временем подробно рассказала ему об уходе Годадхора, об их перешептываниях и, наконец, о пропаже денег. Шошибхушон, не произнося ни слова, все выслушал. Потом сказал:

— Вот возьми эти деньги, Шема, и пошли Гопала в школу. После обеда я все выясню.

Шема взяла деньги и ушла.

Потом Шошибхушон расспросил обо всем Промоду. И в его душу закралось подозрение. Он ничего не сказал Промоде, а перед тем как идти на работу, позвал Шему:

— Кто взял деньги, еще не известно, Шема. Не стоит звать полицию и устраивать скандал. Я дам тебе столько денег, сколько будет нужно, — пообещал он.

Вернувшись с работы, он опять позвал Шему и отдал ей деньги.

Гопал ходил учиться в дом Рамчондро Гхоша, что стоял неподалеку от дома Шошибхушона. В доме Рамчондро Гхоша и помещалась школа. Там занимались около семидесяти мальчиков. Все они сидели рядами.

Учитель, которого скрывала громадная изогнутая хукка[47], с необычайной важностью наблюдал за ними. Время от времени раздавался его голос, подобный рыканию льва: «Читать! Не лениться!». Выкрики эти сопровождались ударами палки об пол. Одни мальчики громко, как только могли, читали, другие пронзительно выкрикивали начальные буквы бенгальского алфавита, третьи старательно выводили такие трудные имена, как «Рамкришно Пороманик», «Доконмеджой Митро» и другие. Если кто-нибудь делал ошибку, учитель не принимал всю работу.

Некоторые, склонившись над пальмовыми листьями, переписывали урок из старинной хрестоматии. А те, которые были постарше и писали на бумаге, словно превратились в заминдаров и ростовщиков: одним досталось писать про аренду да продажу земли, а другим — про долги и проценты. Смысл того, что они писали, ничуть не трогал их. Преспокойно занимали они по две, а то и по пять тысяч рупий и думали только о том, как бы поскорее переписать скучный текст. Некоторые спокойно сдавали в аренду деревни, все у них происходило тихо, мирно, и из-за процентов на землю не возникало никаких споров. Вот бы правительству иметь дело с такими заминдарами!

С сумкой и чернильницей в правой руке в класс вошел Нидхирам. Заметив опоздавшего, учитель вспыхнул, как пламя, в которое подлили масла.

— Ну-ка, подойди сюда, Нидхи! — позвал он провинившегося ласковым голосом.

В этой школе за любое ослушание учитель сразу пускал в дело трость. Нидхирам облизал пересохшие губы, но ослушаться не посмел и медленно приблизился к сидевшему гуру[48].

Учитель, нанося удары тростью, спросил:

— Что это ты сегодня так поздно, Нидхи?

Глаза Нидхирама полезли на лоб, как будто настал его последний час. Глотая слезы, он проговорил:

— Утром табаку не было, и пришлось ждать, пока его привезут!

Гнев учителя немного поутих. Протянув трубку Нидхираму, он приказал:

— Вот набей-ка мне трубку табаком; хорошо набьешь — ничего не сделаю, плохо набьешь — мяса на костях не оставлю!

Нидхирам, казалось, был спасен. Бросив сумку, он облегченно вздохнул и стал набивать трубку, которую дал ему учитель. Сидя в укромном уголке, он сам сделал две-три затяжки. Нидхи еще только привыкал курить, плохо понимал вкус табака, а на этот раз табак ему очень понравился. «Если он пришелся мне по вкусу, то уж, наверное, господин учитель будет доволен», — подумал мальчик. С легким сердцем передал он трубку учителю, а сам приготовился сесть на свое место. Но учитель затянулся и окликнул Нидхи.

Как видно, Нидхираму сегодня не везло. «Ой, и на кого же такого несчастного посмотрел я утром! — подумал Нидхи. — Никогда не знаешь заранее, что может случиться!»

Какой, однако, смысл думать о том, чего уже не исправишь. Еле передвигая ноги, трясясь от страха, Нидхирам приблизился к своему владыке.

— Орэ, плут, что за табак ты принес мне? — грозно спросил тот.

— Я не виноват, господин учитель! Какой табак привез отец с ярмарки, такой я и принес вам.

— Вижу я, какой табак твой отец привозит! — И в тот же момент учитель нанес несколько ударов тростью по спине Нидхи.

Расправившись с Нидхирамом, учитель напустился на других учеников.

— Кто еще остался должен за праздники, отдавайте! — крикнул он.

К каждому празднику, сколько их насчитывалось в календаре, учитель требовал со своих учеников деньги. Если родители не желали платить, учитель заставлял мальчиков красть деньги, а когда это не удавалось, дети тащили из дома какую-нибудь вещь, продавали ее и деньги отдавали учителю. Для них умилостивить учителя было то же самое, что умилостивить божество.

Все, кто принес подарки и деньги, отдали их учителю. Гопал не мог дать ничего.

— А ты что же, Гопал? — спросил учитель.

— Я завтра отдам, господин учитель! — почтительно сложив руки, ответил Гопал.

Он сказал так, страшась ударов, но сам не знал, где он достанет деньги.

— Ты уже сколько раз говорил, что принесешь завтра, а между тем до сих пор не можешь отдать! Смотри, если завтра не принесешь, сделаю с тобой то же, что и с Нидхи!

— Обязательно принесу! — уверил Гопал.

Когда закончились занятия и настало время идти домой, Гопал попросил одного мальчика по имени Бхубон:

— Одолжи мне немного денег, Бхубон, иначе завтра у меня на спине живого места не останется!

— А почему бы тебе не взять у своей матери? — удивился Бхубон.

— У матери нет денег; стал бы я разве просить у тебя, если б мог взять дома?

— Отдай тогда те деньги, которые получаешь на еду.

— И на еду мне ничего не дают. Были бы у меня хоть какие-то деньги, я никогда не попросил бы в долг!

— Что же тогда ты ешь? Что будешь есть дома? — спросил его Бхубон.

— Когда как. Если есть что-нибудь, мама накормит меня; когда же ничего нет, сидим без ужина.

— И ты не будешь просить есть, когда придешь домой?

— Нет.

— Почему?

— Если я попрошу, а дома ничего не будет, мама заплачет. А я не могу видеть ее слез! Я тоже начинаю плакать. Поэтому ничего и не прошу. Один раз мы с Бипином пришли домой вместе; Бипину дали поесть, а мне мать ничего не могла дать и стала горько плакать. С тех пор я никогда не хожу домой с ним вместе.

— И при этих словах из глаз Гопала потоком хлынули слезы.

Плач Гопала растрогал доброе сердце Бхубона.

— А Бипин, неужели он с тобой не поделится? — возмутился он.

— Он бы поделился, да ему мать не разрешает. Когда Бипин ест, она сидит тут же и следит, чтобы Бипин не мог мне ничего дать.

— Пойдем к нам! Пообедаем вместе, а потом я попрошу у мамы для тебя денег.

— Твоя мама, наверное, не даст мне денег, лучше ты дай!

— Хорошо, пойдем, я сам одолжу тебе.

И оба мальчика побрели к дому Бхубона. Когда они пришли, Гопал остался у дверей, а Бхубон рассказал своей матери все, что слышал от него. Она попросила сына позвать Гопала. Обрадованный Бхубон тотчас же привел товарища. Увидев грустное лицо и заплаканные глаза Гопала, мать Бхубона сразу прониклась к нему жалостью.

— Вы шли вместе, почему же ты остался у дверей? — ласково спросила она и взяла его за руки.

Гопал молчал.

Мать Бхубона накормила их обоих и принесла каждому по маленькому стакану воды. Выпив свой стакан, Гопал попросил:

— Дайте, пожалуйста, мне еще немного воды!

— У кого же ты просишь? — рассмеялась мать Бхубона.

— У вас, — смущенно ответил Гопал.

— Пока не скажешь, кто я такая, воды тебе не дам. Гопал еще больше смутился и покраснел. Мать Бхубона, по-прежнему улыбаясь, сказала:

— Если попросишь: ма, дай немного воды, тогда дам, иначе не получишь ничего.

— Ма, дайте мне немного воды, — прошептал Гопал. Мать Бхубона тотчас же усадила Гопала на колени, поцеловала его в лоб и дала еще стакан воды. Склонив голову на плечо матери Бхубона, Гопал закрыл глаза. А слезы доброй женщины медленно капали на плечи Гопала.

Годадхор, ведь и у тебя есть мать! Промода, и у тебя есть сын!

Наконец мать Бхубона спустила Гопала на пол и, продолжая держать за руку, сказала:

— Я тебя не отпущу, Гопал, до тех пор, пока ты мне не пообещаешь, что будешь к нам заходить каждый день после школы.

— Я буду приходить каждый день! — пообещал Гопал.

Мать Бхубона положила в руку Гопала рупию.

— Идите, поиграйте вдвоем, — сказала она мальчикам. — И не уходи, Гопал, не предупредив меня.

Нилкомол так и остался в доме сердобольного хозяина в Калигхате. Тут он кормится и делает кое-что по дому. Хозяин купил ему новую скрипку. Когда все уходят на службу, Нилкомол начинает играть. Если соседи спрашивают у хозяина про его гостя, Нилкомол сам спешит ответить: «Я музыкант, пою и играю хозяину и за это живу в его доме».

Хозяин только улыбался, слыша эти слова: ведь Нилкомол помогал ему вести хозяйство.

Завидев уличного торговца, Нилкомол всякий раз спрашивал:

— Не можешь ли сказать, где будет джатра?

Потом эти торговцы уже перестали подходить на его зов. Нилкомол же больше никого не расспрашивал. Он был убежден в том, что уличные торговцы должны знать все, недаром ходят они по домам.

Прошло несколько месяцев, а Нилкомол так и не смог разыскать актеров. Ночью ему не спалось, и днем он не знал ни минуты покоя. Но пуститься на поиски их не решался; каждый раз, когда он собирался это сделать, в сердце его закрадывался страх — вдруг он заблудится в городе? И все-таки мысль о том, как бы узнать, где дают представление, и как бы попасть туда, не покидала его ни на минуту.

Однажды на рассвете, когда Нилкомол курил табак и, как обычно, размышлял о том, где можно найти музыкантов, подошел хозяин.

— Нилкомол, а Нилкомол! — позвал он.

Нилкомол был так глубоко погружен в свои думы, что ничего не слышал. Хозяин подошел ближе и снова позвал. Нилкомол живо обернулся и увидел, что на хозяине надето новое дхоти, в руках — бамбуковая тросточка.

— Куда вы собрались? Вы меня звали? — спросил Нилкомол.

— Да, пойдем со мной. Послушаем джатру. Ведь ты, кажется, очень хотел попасть на представление?

— Ну, конечно! И если вы меня возьмете, я буду очень рад! — воскликнул Нилкомол.

— Вот за этим-то я тебя и звал. Пойдем быстрее. Я ведь должен вернуться обратно и успеть на службу.

Нилкомол не заставил себя долго ждать: он немедленно бросил трубку, накинул на плечи куртку и вышел вслед за хозяином. Тот направился по улице, ведущей к храму Кал и.

— А где будет джатра? — спросил Нилкомол.

— В Калигхате.

— Это близко от храма Кали?

— Да.

— Тогда вы идите, а я уж не пойду, — ответил Нилкомол.

— Почему же? — удивился хозяин.

— У кого глаза каменные, пускай тот идет к храму, а у меня они не из камня, мне там делать нечего!

— Почему же! Объясни толком!

— Господин, в первый день, когда я пришел сюда, за мной погнались какие-то люди с ярмарки, сбили меня с ног и забрызгали киноварью. Как хотите, а я туда больше не пойду! Я там чуть глаз не лишился.

— Но ведь ты пойдешь со мной, чего же бояться? — засмеялся хозяин.

— Дадатхакур тоже так говорил, а пришла опасность, и он ничего не мог сделать! Совсем как наш Рама-рыбак — бросил руль и сидел без движения. Случись это на нашей реке, я бы уже сломал голову на повороте!

— Видишь, твой тхакур такой же горожанин, как и ты; как же он мог защитить тебя? А сейчас ты идешь со мной, и тебе нечего бояться.

— Но разве дадатхакур не настоящий горожанин? Он был в Кештоногоре и экипажи там видел!

— Если видел экипажи, значит, уже и городской? — засмеялся хозяин. — Хочешь идти со мной — так пойдем, а нет — иду один!

Нилкомолу хотелось пойти, но очень уж он боялся приближаться к храму Кали! Потоптавшись немного на одном месте, он снова спросил:

— Нет, скажите мне, ничего со мной там не случится?

— Ну сколько раз можно говорить!

Набравшись смелости, Нилкомол пошел вслед за хозяином. Пришли на место. Любопытный Нилкомол смотрел то на развешенные фонари, то на артистов, то на зрителей и обо всем расспрашивал хозяина. Тот уже стал беспокоиться: прошло много времени, пора ему было идти на службу.

— Ну а теперь пойдем обратно, — заявил он.

— Нет уж, раз я пришел сюда, то не уйду, пока не кончится представление! — ответил Нилкомол.

Хозяин не стал настаивать и, решив уйти без него, спросил:

— Нилкомол, а дорогу назад ты найдешь?

— Не знаю, но людей много, и если спрашивать, то ведь укажут?

— А как ты будешь спрашивать?

— Спрошу, где живет бабу.

— Какой бабу?

— Который в конторе работает.

— В таком случае ты вряд ли доберешься до моего дома! — рассмеялся хозяин.

— Почему вы смеетесь? Разве еще кто-нибудь работает в конторе? И сколько здесь контор? У нас в деревне только одна.

— Здесь их столько, что и не сосчитать! Если ты хочешь найти меня, спрашивай, где дом Ромешора-бабу.

Нилкомол начал повторять: «Ромешор-бабу, Ромешор-бабу».

Запомнив имя хозяина, Нилкомол решил узнать, чья труппа сегодня выступает. Он дважды спросил своего соседа. Тот не ответил. Тогда Нилкомол больно ущипнул его. Сосед охнул и посмотрел на Нилкомола. Нилкомол нагнулся к самому его уху и снова спросил:

— Чья это труппа?

— Неужели не мог спросить как следует, без щипков? — обиделся сосед.

— Ну зачем сердишься, брат? Если я тебе сделал больно, возьми и ущипни меня!

— Тише, перестаньте шуметь! — остановил их один из зрителей.

У Нилкомола не хватило смелости спросить еще кого-нибудь. В это время начали петь. Когда Нилкомол подошел ближе, он услышал, как один зритель сказал другому:

— Гобиндо Одхикари еще не выступал.

Нилкомолу, когда он услышал это имя, показалось, что он луну с неба достал.

«Я должен встретиться и поговорить с Гобиндо Одхикари, — подумал он. — Надо, чтобы он меня увидел. Тогда он позовет меня, и я пойду на сцену. Этот парень рассердился, что я ущипнул его; когда я пойду на сцену, он сразу поймет, что я за человек».

Размышляя таким образом, Нилкомол стал тянуться то в правую, то в левую сторону, чтобы рассмотреть лучше, но не увидел ничего. Протолкнуться вперед тоже было невозможно. Пока Нилкомол стоял, пытаясь пробиться, представление закончилось. Все стали расходиться, и шум стих. Тогда лишь смогло осуществиться самое заветное желание Нилкомола: он пошел на сцену и уселся там.

Прожив некоторое время в Калигхате, Бидхубхушон тоже стал искать случая попасть в труппу бродячих артистов. Но куда бы он ни приходил, там или вовсе не нужны были музыканты, или хозяин труппы не мог хорошо платить артистам. О пропитании он теперь не беспокоился, но одежда его настолько износилась, что ему стало стыдно показываться на людях. Его новый друг, жрец храма Кали, советовал ему заняться тем же делом, каким промышлял он. Но Бидхубхушон отклонил это предложение не потому, что был новым человеком и все еще плохо ориентировался в Калькутте; нет, согласиться на это он не мог, так как не было для Бидху большего греха на свете, чем обман, ложь.

Однажды Бидхубхушон одиноко сидел в храме и размышлял о своем положении: «Чем был прежде, тем и остался; только сил уже не стало. Так бы с места не тронулся, никакое дело на ум не идет. По моей одежде никто и не скажет, что я брахман; из дома нет никаких вестей, написал письмо и на него ответа не получил. Познакомился в дороге с одним человеком, да и тот пропал куда-то. Верно, судьба моя такая: с кем ни подружусь, от того счастье отворачивается. Если бы Шорола вышла замуж за кого-нибудь другого, не знаю, была бы она счастлива с ним или нет, но голодать, наверное, ей бы не пришлось!».

Вспомнив о Шороле, Бидху не мог удержаться от слез. Затем он вспомнил Промоду и Шошибхушона и мгновенно переменился: глаза налились кровью, черты лица исказились, а правая рука крепко сжалась в кулак. Но тут он подумал о Годадхоре и его матери и невольно улыбнулся.

Лицо человека — зеркало его внутреннего состояния. Все человеческие чувства и переживания отражаются на лице. Когда на сердце горе, лицо становится задумчивым и усталым. Счастлив человек — лицо проясняется. Когда человека охватывает гнев, глаза его краснеют, губы дрожат, он скрежещет зубами. Вполне естественно, что на лице отражается не сокровенная природа человека, а то, что волнует и тревожит его в эту минуту. Потому-то лицо человека постоянно меняется, а истинное его лицо мы видим только тогда, когда человек умирает.

Наблюдая, как за короткое время на лице Бидхубхушона сменялись выражения горя, печали и веселости, жрец спросил:

— Что с тобой? Не с ума ли ты сошел?

А Бидхубхушон был настолько погружен в свои думы, что и не слышал, как к нему подошел его знакомец, и вздрогнул при звуке его голоса:

— Что говоришь?

— Ничего особенного! Песни хочешь послушать? К нам приехала труппа актеров. Пойдем. Говорят, сегодня они выступают.

Бидхубхушону не нужно было долго собираться. Он пошел вместе со своим приятелем. Пройдя немного, жрец обратился к нему:

— Ты говорил, что хочешь попасть в труппу бродячих актеров. Ну так вот, они приехали. Почему бы тебе не попытаться устроиться?

— Куда, куда? — с живостью воскликнул Бидхубхушон.

— В труппу артистов, которых мы идем слушать. У них есть свободное место. Я знаком с их руководителем. Он родом из нашей деревни. Есть у них музыкант, да только неважно играет, ну и пьет к тому же. Труппа новая, им нужен хороший музыкант, чтобы публика их оценила. Они попросили меня: «Если есть у тебя музыкант на примете, приводи его с собой». Но нужно принять одно условие. Сейчас заплатить за месяц вперед они не могут, получишь сперва только часть.

Бидхубхушон подумал, что для него сейчас все равно, как получать — по частям или сразу за месяц. Не успев закончить этот разговор, они подошли к артистам. Выступление их должно было начаться через два часа. Жрец обратился к руководителю труппы:

— Вот, привел тебе человека!

Внешний вид Бидхубхушона не понравился руководителю, но, скрыв это, он предложил:

— Поиграй, а я послушаю! — и передал Бидхубхушону таблу[49].

Бидхубхушон начал играть. Руководитель труппы был хорошим знатоком музыки; игра Бидхубхушона ему очень понравилась, но он не показал виду, чтобы тот не вздумал набивать себе цену, и, поморщившись, сказал:

— Пожалуй, подойдет!

Затем он обернулся к жрецу:

— Говорил о наших условиях? Он согласен?

— Да.

— Когда может приступить?

— Как только вам будет угодно, — ответил Бидху.

— Тогда сегодня же.

— Хорошо.

С тех пор как Бидхубхушон стал работать в труппе артистов, дела у них пошли лучше. Вскоре труппа завоевала признание, ее стали приглашать во многие места.

Говорят: сумеешь вернуть деньги, вернешь и осанку. Прекрасным подтверждением этой поговорки служил Бидхубхушон. Он расстался с лохмотьями, лицо его приняло спокойное выражение; только прежняя беззаботность так и не вернулась к нему. В этом мире люди редко стареют постепенно. Чаще всего к человеку в какой-то момент сразу приходят и старость, и опыт. Сегодня он еще юноша, беззаботен и весел, не ведает ни горя, ни тоски, и при взгляде на него кажется, что таким он будет всегда. Но вот умирают его отец, или мать, или старший брат, — и сошла с его лица улыбка, не тянет его больше к развлечениям. Все разом изменилось. Глядишь — человек состарился в одну ночь!

С Бидху это произошло во время раздела имущества: он быстро уподобился умудренному жизнью старику.

Как только ему заплатили, он сразу написал Шороле письмо и вложил в него значительную часть полученных денег. Бидху не был искусен в письме. Немало извел он бумаги, прежде чем удалось ему покончить с письмом. То буквы ему не нравились, то слова казались неподходящими, то клякса помешает, и Бидху безжалостно, лист за листом, уничтожал написанное. Наконец письмо было закончено. С облегчением перечитал его Бидху с начала до конца. Мысль о том, как будет обрадована Шорола, когда получит письмо, доставляла Бидху безграничную радость. Невольно глаза его наполнились слезами. Бидху не умел сдерживать слез радости. Он отнес письмо на почту. Через несколько дней сюда придет ответ. Теперь почта стала для него местом паломничества. Каждый день он появлялся здесь. «Но Шорола ведь не умеет писать! — думал Бидху. — Кто же напишет письмо? Может быть, Гопал, который, наверное, уже выучился писать», — успокаивал себя Бидхубхушон. С такими мыслями он ходил каждый день на почту справляться о письме, но ответ так и не приходил.

Надежда! Что может сравниться с силою твоих чар!

Разве есть для тебя невозможное? Кто лучше тебя успокоит человека в горе? Умирающему ты даешь силы, слепого делаешь зрячим, хромого заставляешь перейти через гору. Стоит тебе захотеть, и необычное станет доступным. Но и коварней тебя не найти на свете! Доверяясь тебе, люди забывают обо всем. Они никогда не думают о твоем непостоянстве. Даже тот, кого ты беспрерывно обманываешь, не пытается вырваться из твоих обольстительных сетей!

Бидхубхушон не уставал по нескольку раз в день приходить на почту, но письма так и не было. Каждый день он шел на почту с надеждой в душе, а возвращался оттуда охваченный отчаянием. Но как-то раз служащий на почте сказал ему:

— Ваше письмо доставлено.

— Где, где, покажите! — с жаром воскликнул Бидхубхушон.

Служащий раскрыл книгу; там была квитанция с подписью: «Гопалчондро Чоттопадхай». Бидху долго с волнением разглядывал ее.

— Вы не можете дать мне эту бумагу? — спросил он служащего.

— Это квитанция, она не выдается на руки, — ответил тот.

Бидхубхушон еще некоторое время с нежностью смотрел на подпись, вытер краем дхоти глаза и ушел. Теперь сердце его было спокойно. Не в пример прежним дням время для него пошло веселее.

В Дебипуре в округе Хугли состоялся благотворительный концерт, в котором участвовали музыканты, актеры, поэты. С утра до позднего вечера выступали певцы. Все хвалили их. Но еще большая слава досталась труппе музыкантов, среди которых был и Бидхубхушон. В последнюю ночь празднества показывали джатру. Бидхубхушон и его новые друзья пошли на представление. После недолгого ожидания они услыхали звуки музыки. Затем появился Рама, худощавый юноша в полотняных брюках. Он начал кричать: «Хануман! Хануман!»[50].

Немного помолчав, Рама снова стал звать: «Хануман! Хануман!». Рама был так худ и слаб, что при каждом выкрике голова его тряслась от напряжения, жилы выступали на шее, и лицо синело. Но Хануман был беспощаден и не выходил на сцену. Рама все глаза проглядел. Лакшман, Бхарата, Шатругхна спали на сцене.

Бедняга Рама даже позавидовал: им хорошо, они уже убиты по ходу действия и теперь могут вздремнуть. Но пока Хануман не придет, битва не начнется. Да что же он не идет, в самом деле! Один из музыкантов, бросив барабан, пошел за Хануманом.

Пойдемте и мы с вами, читатели, посмотрим, что делает Хануман за кулисами. Вы, конечно, помните, что Нилкомол поступил в труппу Гобиндо Одхикари. Однако, послушав его игру, Гобиндо Одхикари не оставил его у себя, а рекомендовал в другую труппу. Теперь Нилкомол получает четыре рупии в месяц, набивает табаком трубки, звонит в храмах, редко когда и скрипку может подержать в руках. Да что поделаешь! На чужбине не так легко найти работу. Что прикажут, то и делай. Однако никто до сих пор не заставлял его наряжаться шутом. А сегодня не явился один актер. Хозяин труппы приказал Нилкомолу одеться Хануманом, Нилкомол вышел из себя:

— Со мной не было такого уговора, не должен я наряжаться шутом! Если я и буду играть, то раджей или других героев, но только не Ханумана!

— Что в этом позорного? В нашей труппе все исполняют комические роли, и если уж играть такую роль, не все ли равно — будет ли то роль Ханумана или раджи? — убеждал его хозяин.

— Нет, нет, не смогу я появиться перед людьми с лицом, вымазанным сажей, с бананом в зубах! Избавьте меня от этого!

Хозяин оказался в затруднительном положении. К этому времени голос Рамы, казалось, готов был вот-вот сорваться:

— Хануман! Хануман!

Хозяин сказал:

— Я тебе с сегодняшнего дня буду платить пять рупий в месяц, только играй Ханумана!

Нилкомол согласился, но все-таки не мог от стыда выйти на сцену. Несколько человек насильно вытолкнули Нилкомола — Ханумана.

— Что, Хануман, пришел, наконец? — спросил Рама. «Да, пришел», — приготовился ответить Нилкомол, но в это время неожиданно увидел Бидхубхушона. И как путник вздрагивает при виде змеи на дороге, так вздрогнул Нилкомол при виде Бидхубхушона. Он решил, что тот все знает: знает о том, что его, Нилкомола, не приняли в труппу Одхикари, знает, какую он получает плату. Все это в одно мгновение промелькнуло в его голове, и, ничего не отвечая Раме, он обернулся к собравшимся с умоляюще сложенными руками и закричал:

— Господин, меня насильно одели Хануманом!

Все зрители дружно рассмеялись. Нилкомол еще громче крикнул:

— Вы мне не верите? Я могу поклясться, что я не Хануман, мое имя Нилкомол, мой дом в Рамногоре, меня насильно одели Хануманом!

Зрители покатывались от хохота, а Нилкомол сгорал со стыда.

— Дорогой Хануман! — начал Рама.

— Какой я тебе Хануман?! Попробуй назови меня еще раз Хануманом — плохо будет! — огрызнулся Нилкомол.

— Хануман, не допусти моего поражения в битве! — произнес Рама реплику джатры.

— Опять ты заладил: Хануман, Хануман! Какое мне дело до твоей битвы! — еще больше рассердился Нилкомол.

После долгих упрашиваний Нилкомол все-таки согласился помогать Раме в сражении. Но этим его помощь и ограничилась. Едва Рама схватился за лук, как был повержен.

Немного погодя джатра закончилась. Нилкомол сорвал маску и сел, опустив голову. Бидхубхушон подошел к нему:

— Откуда ты появился, Нилкомол?

— Ах! Лучше и не спрашивай! Они ведь не знают меня — потому и смеялись! Но почему ты смеялся? Ты-то меня знаешь, а не мог даже двух слов сказать в мою защиту!

— Но, Нилкомол, я ведь… я смеялся не над тобой, а над твоими словами, — возразил Бидхубхушон.

— Почему же ты смеялся над моими словами? Разве я сумасшедший?

— Я не сказал, что ты сумасшедший!

— Больше я здесь не останусь! — воскликнул Нилкомол.

— Пойдем к нам, Нилкомол! У нас труппа певцов, там не заставляют играть шутов, там все будет хорошо. Ты сколько здесь получаешь?

— Шесть рупий, — помолчав, ответил Нилкомол. Он, конечно, две рупии прибавил. Такой болезнью многие страдают, не один Нилкомол.

Бидхубхушон теперь считался почти главным в труппе. Он приказал:

— Бери свою одежду и приходи. Сначала получи то, что заработал. Мы тоже дадим тебе шесть рупий в месяц. — И Бидхубхушон ушел.

Нилкомол подумал: «Если бы я прибавил еще две рупии, стал бы больше получать! Ах! Ну и дурака же я свалял!».

С независимым видом он подошел к руководителю своей труппы:

— Дайте мне то, что я заработал, я больше у вас не останусь!

Руководитель был очень сердит на Нилкомола. Он беспрепятственно выдал все, что Нилкомолу полагалось, а тот, получив деньги, забрал свою скрипку и пошел в новую труппу.

— Уйду я и от вас, дадатхакур! — заявил он сразу Бидхубхушону.

— Куда? — удивился тот.

— Куда ноги понесут.

— Что это значит, Нилкомол?

Лицо Нилкомола омрачилось.

— Что еще мне остается делать в этой жизни? На родине не мог ужиться; на чужбину пришел — и здесь счастья нет. Сейчас пойду туда, где никто меня не знает.

— Но почему, почему? Ты же сказал, что останешься в нашей труппе. Я уже всех предупредил. Почему же сейчас ты говоришь совсем другое? — продолжал расспрашивать его Бидхубхушон.

— Если я здесь останусь, вы все надо мной будете смеяться, а я этого не снесу. Наверное, меня никто не будет и звать иначе, как Хануман. Пока по улице шел, уйма ребят увязалась следом! Как наш господин Шоду говорил, бывало: ворона каркнет, другие подхватят. Все меня будут дразнить Хануманом. Я думал остаться у вас, но раз уж так случилось, нельзя оставаться! — закончил он.

— Никто здесь не станет дразнить тебя Хануманом, — сказал Бидхубхушон с едва заметной улыбкой.

Нилкомол рассердился:

— О, тхакур, если ты сам так меня называешь, что же тогда о других говорить!

— Когда? Разве я называл тебя так? — изумился Бидхубхушон.

— Тогда поклянись, что больше никогда не назовешь!

— Хорошо, клянусь. Ну, теперь останешься?

— Тебе-то я верю, а что с другими делать? Они ведь не поймут, сколько горя я испытал. Если бы я знал, дадатхакур, разве стал бы участвовать в джатре? — горестно воскликнул Нилкомол.

— Хорошо, ты посиди здесь, а я пойду и всех попрошу не дразнить тебя, а потом приду за тобой.

И Бидхубхушон направился в дом. Нилкомол, успокоенный словами Бидхубхушона, повеселел и стал напевать: «Если мне велит Лотосоокий…». Эту песню он повторил несколько раз подряд.

Вернулся Бидхубхушон. Продолжая напевать, Нилкомол вопрошающе взглянул на него. Но Бидхубхушон, который уже успел забыть «Лотосоокого», услыхав теперь эту песню, не мог не улыбнуться. Нилкомол вспыхнул.

— Нилкомол, на этот раз я не виноват. И в чем вина людей, если ты сам согласился быть Хануманом? — оправдывался Бидхубхушон.

— Когда я соглашался?

— Всему виной эта песня. Ты знаешь, откуда она?

— Знаю или не знаю, тебе что? Когда я у тебя спрошу, тогда и скажешь!

— Не сердись, Нилкомол. Когда Рама, чтобы победить Равана, устроил праздник в честь богини Дурги, тогда-то Хануман вызвался принести голубые лотосы. Отсюда и возникла эта песня: «Если мне велит Лотосоокий, наберу цветов ему в лесу…»

— В самом деле? — удивился Нилкомол.

— Конечно. И вот мой совет: не пой больше эту песню, чтобы никто не называл тебя Хануманом. А у нас в труппе я все устроил. Тебе никто слова не скажет.

— Ладно. Кончено с этой песней, — решительно сказал Нилкомол.

Уже прошло четыре года, как Бидхубхушон ушел на чужбину. Шорола день ото дня становилась беспокойнее. Минул месяц, два, три, и прошли, наконец, четыре года, а от Бидхубхушона не получили ни одного письма. Шорола! Не было такой богини, которой ты бы не молилась; не было жертвы, какую ты бы не принесла!

От постоянной тревоги и волнений Шорола очень исхудала. Сядет — и сил нет подняться. Говорить ни с кем ей не хотелось, потеряла и сон, и аппетит. В осенние дни постель ее бывала влажной от пота. По мере того как она слабела физически, лицо ее становилось все красивее. Но к концу дня глаза ее краснели, на лице выступали пятна: у Шоролы начиналась чахотка.

Деньги Шемы кончились, и тревога Шоролы все росла и росла. Бидху далеко, вестей от него нет, дома есть нечего. Болезнь быстро развивалась. Шорола настолько ослабела, что не в силах была сама подняться. Шема ухаживала теперь и за Гопалом, и за Шоролой, как мать за двумя детьми. Она поднималась на рассвете и, закончив домашние дела, шла к соседям. Поденная работа давала ничтожный заработок, но и эти гроши Шема несла Гопалу и Шороле, а сама перебивалась кое-как.

В доме уже не осталось ничего, что можно было бы продать. Шема сейчас была единственной опорой семьи.

Шошибхушон жил в новом доме. Когда Гопал уходил куда-нибудь, Шороле приходилось оставаться одной. Сначала Шорола не боялась, но по мере того как ей становилось хуже, ее начинал охватывать страх. Иногда ей казалось, что кто-то входит в комнату, и тогда она вздрагивала и приподнималась на постели.

За это время Гопал подрос и возмужал. Горе старит даже детей.

Как-то Гопал молча сидел у изголовья Шоролы. Неожиданно вздрогнув, она вдруг приподнялась.

— Что, мама? Почему ты так вздрогнула? — спросил Гопал.

— Ничего, ничего, дорогой! А почему ты здесь сидишь, Гопал?

— Как же я могу уйти и оставить тебя одну?

— Сколько времени ты здесь сидишь? Почему играть не идешь?

— Сегодня я не пойду играть, — сказал Гопал.

Шорола теперь часто забывала, о чем она только что говорила. После разговора с Гопалом она снова закрыла глаза, но вскоре проснулась и стала беспокойно озираться по сторонам.

— Что ты, мама, увидела? — спросил Гопал.

— Ничего, ничего, дорогой! А ты все сидишь?

— Мама, я не могу тебя оставить, я никуда не пойду! — проговорил Гопал.

— Да, да, я забыла. Ты сегодня еще ничего не ел, Гопал? — спросила она.

— Диди придет, тогда и поем.

— Шема до сих пор не вернулась? Ах! Сколько лишних хлопот из-за меня! Уходит она рано утром, забежит в полдень поесть, а возвращается только вечером! Гопал, обещай исполнить мою просьбу.

— Какую, мама?

— Поклянись, что если я умру, ты никогда не обидишь Шему! Дай слово, что ты Шему будешь любить так же, как меня!

— Мама, зачем мне клясться? Разве я не знаю, что Шема для меня такая же мать, как и ты?

В глазах Шоролы показались чистые, словно жемчужины, слезы. Она закрыла веки. Гопал краем своей куртки вытер слезы матери.

— Гопал, дорогой, поправь мне подушки, я сяду! — попросила Шорола.

Сын заботливо взбил подушки, положил их одна на другую. Шорола, опершись руками о кровать, приподнялась и откинулась на подушки. Это стоило ей больших усилий, дыхание ее стало неровным и частым. Немного отдохнув, она проговорила:

— Гопал, дорогой, подойди, сядь ко мне на колени. Я хочу подержать тебя на руках, пока еще есть силы. Через несколько дней я уже не смогу брать тебя на руки.

Гопал отвернулся и замолчал. Он не мог говорить и слез сдержать тоже не мог. Шорола догадалась о его чувствах и, притянув к себе, крепко обняла. Гопал прижался головой к груди матери и горько заплакал. Шорола повернула к себе лицо Гопала, вытерла кончиком сари его слезы и улыбнулась:

— Чего ты боишься, Гопал? Разве я могу уйти куда-нибудь и бросить тебя? Я очень скоро поправлюсь!

Гопал разрыдался еще сильнее. Шорола, обхватив голову сына руками, покрывала ее горячими поцелуями. Вскоре пришла Шема.

Шема давно уже не замечала улыбки на лице Шоролы и сейчас, видя ее улыбающейся и повеселевшей, обрадовалась безгранично.

— Тебе сегодня, кажется, лучше, дорогая? — спросила она, подходя к кровати. — Если будешь вот так каждый день понемножку держать Гопала на руках, то дней через пятнадцать опять станешь такой, как прежде.

— Сегодня мне хорошо, Шема. Если уж рядом с вами мне не будет хорошо, то и на небесах не станет лучше. Где же найти другую такую женщину, как ты, Шема?

Глаза Шемы наполнились слезами. Отвернувшись, она произнесла:

— Ну что ты твердишь: Шема да Шема! А что особенного сделала Шема?

Шорола улыбнулась сквозь слезы:

— Моя родная мать не сделала бы столько, сколько Шема! Кто в целом свете мог бы сделать больше?

Не дослушав Шоролу до конца, Шема вышла из комнаты и пошла на кухню. Не любила она слушать, когда ее хвалили. Не любила шуметь, как газеты, без конца о добрых делах. Самоотверженности Шемы никто не видел, о ней никто не знал. Ни в какой газете о ней не напечатают, ни на каком собрании не скажут. Но напечатанное в газете обращается в пыль вместе с бумагой, а твои добрые дела, Шема, записаны несмываемыми буквами в той книге, которая существует вечно!

В новом доме Шошибхушона у Годадхорчондро отдельная комната. Маленькая, уютная. Пол покрыт ковром. Поверх — небольшие пушистые дорожки, затем еще покрывало, и сверху — большая тугая подушка. Перед этим сидением на особой подставке — две оправленные в серебро трубки. Позади, на вешалке — несколько дхоти, шарф и две куртки. Внизу — пара сандалий, с краю — бамбуковая трость; с другой стороны вешалки — сундучок мангового дерева.

Почему же сегодня Годадхорчондро все еще сидел здесь? В это время ведь он никогда не бывал дома! Обычно только когда солнце начинало заходить, Годадхор открывал глаза: сова да и только. Сегодня лицо Годадхора казалось озабоченным. Он то вскакивал, то снова садился; не мог и пяти минут провести спокойно. Время от времени он посматривал через окно на дорогу. Уж не ждал ли кого-нибудь Годадхор? Однако никто не показывался.

— Эх, пропади ты пропадом! — воскликнул, наконец, Годадхор, снял с вешалки дхоти, надел его и накинул на плечи куртку. Затем со шнурка, повязанного на шее, снял ключи, раскрыл сундук. Достал из сундука бутылку и стакан. Наполнив стакан до половины араком, добавил воды, размешал и выпил. Лицо его передернулось, он проворчал: «Рамдхон — подлец! Дает вместо вина ром!». Но это не заставило его положить бутылку обратно. Трижды он наливал в стакан, трижды подмешивал воду и с прежней гримасой выпивал содержимое. Когда увидел, что осталось немного, заткнул бутылку пробкой, посмотрел на свет и умильно прошептал:

— Еще больше чем на дешать ан ошталось.

Затем спрятал все в сундук и закрыл его на ключ. После чего, накинув на плечи куртку и взяв в руку трость, вышел из комнаты.

Из комнаты Годадхора можно было выйти только через приемную Шошибхушона. Даже кошка вельможи — благодетель. Немудрено, что в приемной Шошибхушона сидели несколько человек, которые пришли засвидетельствовать ему свое почтение.

Перекинувшись с ними несколькими словами, Годадхор вышел на улицу. Но не успел сделать и двух шагов, как встретил Ромеша, полицейского. Тот шел к Годадхору.

— Никак это Ромеш-бабу! Ну и хорошо, а я уж думал, не жабыл ли ты! — воскликнул Годадхор.

— Раз я сказал, что приду, значит — все! Мы — полицейские, у нас слово с делом не расходится!

Разговаривая, они прошли в комнату Годадхора. Тот снова раскрыл сундук, достал бутылку, налил в стакан, смешал с водой и передал Ромешу.

— Что это? — спросил Ромеш.

— Ром.

— Воды добавлял?

— Добавлял.

— Ну и пей сам! Водичка не для нас. Мы — полицейские, нам подавай что покрепче!

Годадхор выпил и этот стакан. Ромеш сам налил другой стакан до краев и выпил. Годадхор снова спрятал бутылку в сундук.

— Зачем прячешь? — спросил Ромеш.

— Иначе нельзя. Почем я знаю, кто еще придет? Лучше уж припрятать!

— Тогда я еще стаканчик выпью! — быстро нашелся Ромеш.

— Ну, а теперь поговорим о деле, — сказал Годадхор, закрывая бутылку.

— А что там! Как решили, так и будет. Мы, полицейские, много не говорим.

Годадхор, казалось, остался недоволен.

— Видишь, брат, как нешправедливо ты поштупаешь! Я вше жделал, и придумал вше тоже я. Ты пришел на готовенькое, а штолько требуешь!

— По-твоему, много я потребовал? — возразил Ромеш. — А ты знаешь, как бы дело обернулось, если б я им все рассказал? Они бы сами согласились отдать мне две трети.

— Но ты только пошлушай, брат. Школько мне приходитшя волноватшя! Шегодня на почте меня шпрашивают: «Кем вы будете человеку, которому это пишьмо пошлано?». Я ответил, что я его брат. Видишь, мне пришлешь шолгать, пришлешь подлог жделать, чтобы получить эти деньги, а ты требуешь две трети! Это ведь нешправедливо!

— Правда, ты солгал, ты сделал подлог, но кто научил тебя сделать это? Когда ты получил письмо, то ведь собирался отдать им? Если бы не мой совет, разве была бы у тебя хоть одна пайса?

— Не ты шоветовал мне, а диди! — возразил Годадхор. — Ну и дурак же я, что дал тебе тогда эти деньги. Ешли бы я не рашкажал тебе, ты бы и не догадалшя ни о чем.

— Тогда тебя бы давно уже схватила полиция. Ведь это я научил тебя подписаться не своим именем, а именем Гопала, чтобы все было чисто, разве не так? — горячился Ромеш.

— Так-то так, вше равно ты требуешь шлишком много! — не сдавался Годадхор. — Ешли я тебе дам шейчаш четырешта рупий из шештишот, что мне оштанетшя? И опять же из них еще нужно чашть диди дать.

Делая вид, что он возмущен, Ромеш сказал:

— Я ничего не требую. Пускай деньги получит тот, кому они посланы, отдадим все Гопалу и его матери. Я не требую этих денег и никогда не требовал! Бери все, если хочешь, а я уж знаю, что мне сейчас делать!

И Ромеш сделал вид, что собирается встать.

Годадхор слабо улыбнулся.

— Ромеш-бабу, жачем так шердитьшя? Я-то не шобираюшь ш тобой шоритьшя. Хорошо, отдадим деньги, а шейчаш давай докончим бутылку!

Ромеш сел.

Читатели! Вы, наверное, уже догадались, куда делось заказное письмо Бидхубхушона. Он обещал, что не вернется на родину, пока не накопит хоть немного денег. Время от времени он вкладывал в письма деньги.

Ни разу он не получил ответа, но, видя подпись Гопала, был убежден, что деньги попадают в руки Шоролы. «Гопал еще ребенок, хорошо писать не умеет, поэтому и писем не пишет», — думал он.

Первое письмо Бидхубхушона попало Годадхору. Тот распечатал его и, увидев деньги, в тот же момент сообщил эту новость Промоде. Но ведь надо было на почте расписаться в получении письма. Промода советовала расписаться, а письмо и деньги оставить себе. Годадхор решил было подписаться своим именем, а письмо сохранить. Не было границ его радости, когда деньги очутились наконец в его руках. Он вышел на улицу и тут встретил своего закадычного друга Ромеша-бабу. Годадхор показал ему письмо и рассказал, что придумала Промода. Ромеш посоветовал ему подписаться именем Гопала. Годадхор так и сделал. Бидхубхушон никогда не видел почерка сына. Ему и в голову не пришло, что это написано не рукой Гопала.

С тех пор дружба Ромеша с Годадхором стала еще теснее. Благодаря Ромешу Годадхор осуществил свое давнее желание: подал жалобу на Шему. Ромеш был истинным служащим полиции. При посторонних он так вел себя с Годадхором, что никто не мог догадаться, что между ними существует тесная дружба.

Все заказные письма перехватывал Годадхор. Когда семья из старого дома переехала в новый, Ромеш, указывая почтальону на новый дом, сказал: «Шорола живет теперь здесь». Почтальон был также и казначеем, поэтому он обычно находился в полицейском участке, и Ромеш всегда мог знать, когда приходило очередное письмо.

До сих пор Годадхор и Ромеш делили деньги между собой поровну. Но в последнем письме Бидхубхушон извещал, что скоро приедет домой. Когда Годадхор стал читать это письмо, он побледнел, руки его затряслись. Почтальон подумал, что письмо содержит нехорошие вести, и опросил:

— Гопал-бабу, от кого письмо? — Ведь для почтальона это и был Гопал.

— От моего отца, — храбро ответил Годадхор.

— Все ли в порядке? — спросил почтальон.

— Да, все хорошо, — только и мог промолвить Годадхор.

Он сразу же показал письмо Ромешу. Тот всегда любил говорить «мы — полицейские», и сейчас показал себя настоящим полицейским. Он нагнал еще больше страху на Годадхора; сразу забыв о своей дружбе, Ромеш заявил:

— Дай мне двести рупий, иначе все открою.

— Почему это я должен давать тебе двешти рупий? — возмутился Годадхор. — Ты ражве не учаштвовал в этом деле? Мы ришкуем одинаково!

— Чего мне бояться? Я, что ли, брал эти деньги? — возразил Ромеш.

— Что такое, Ромеш-бабу? — изумился Годадхор. — Как же ты можешь говорить, что не брал денег?

— А кто видел, что я брал?

— Я!

— Ты обвиняемый. Твоим словам не поверят.

Годадхор почувствовал, что тонет. Опасность страшная. Где же выход? За все это время они присвоили шестьсот рупий. Половину из них взял Ромеш-бабу. И из оставшейся половины требует еще двести рупий! После настойчивых упрашиваний Годадхора Ромеш уступил сто рупий.

Годадхор отправился домой за деньгами. Уходя, он сказал:

— Обяжательно жайди к нам, когда штемнеет.

Несмотря на то что Ромешу удалось выговорить себе деньги, вид у него был озабоченный.

— Время будет — приду. Мы — полицейские! У нас дела хватает, — сказал он, наконец.

Из дома Годадхор каждый час посылал за Ромешом. Но Ромеш пришел только вечером. Чтобы задобрить Ромеша, Годадхор принес из лавки виноторговца Рамдхона бутылку рома. Он просил бренди, но в лавчонке Рамдхона не бывало заграничных товаров; пришлось взять ром.

— Шадишь, шадишь, Ромеш-бабу! — пригласил Годадхор. — Откроем бутылочку!

Ромеш сел, но сказал:

— Мне сегодня что-то нездоровится; и потом у меня много дела. Если я выпью, ни за что не смогу приняться. Ну, говори о деле, зачем напрасно сидеть?

Обвив руки Ромеша своим брахманским шнуром, Годадхор умоляюще проговорил:

— Ромеш-бабу, выжволи меня иж беды! Я уже не могу дать тебе што рупий. Ешли бы у меня были деньги, вше бы отдал, что бы ты ни потребовал, но у меня нет ни пайшы!

И с этими словами уважаемой господин Годадхорчондро Чокроборти отпустил руки Ромеша, упал перед ним на колени, и слезы, словно ливень в месяц срабон[51], хлынули из его глаз.

Однако плач Годадхора ничуть не растрогал сердце Ромеша.

— Это еще что, Годадхор-бабу? Если так будет продолжаться, я сейчас же прекращаю все переговоры; а теперь садись, помолчи немного, а потом будем говорить о деле. Мы — полицейские, мало ли парней у нас в ногах валялось!

Годадхор крепко держал его за нош, и Ромеш никак не мог высвободиться. Некоторое время Годадхор молча лил слезы, потом заговорил:

— Ромеш-бабу, неужели в тебе нет ни капли милошердия? Мое богатштво, чешть, жизнь — вше в твоих руках! Ешли ты меня не жащитишь, я погиб!

Ромеш передразнил Годадхора:

— Твое богатство, честь, жизнь — все в твоих руках, и если ты себя не спасешь, как же я могу тебя спасти?

— Не руби мне головы, Ромеш-бабу! — молил Годадхор.

Ромеш молчал. Годадхор решил, что он сжалился над ним, и, отпустив его ноги, спросил:

— Ну, что шкажешь, Ромеш?

— Сто рупий наличными деньгами, — спокойно ответил Ромеш.

— Ох, ты же меня беж ножа режешь! — воскликнул Годадхор.

— При чем тут я? Кто обижен, тот пусть и режет! Годадхор увидел, что Ромеш непреклонен. Тогда, попросив его подождать, он вышел из комнаты.

А Ромеш тем временем рассуждал сам с собой: «Деньги ребенка присвоил. Голубя увидел, а западни не заметил. А теперь что вышло? Ничего, в тюрьму попадет, узнает, как счастье добывать! Узнает, как на чужие деньги господина из себя разыгрывать. Забудет скоро, как волосы на пробор расчесывать и дхоти на городской манер носить».

Примерно через полчаса Годадхор вернулся унылый. Ромеш по-прежнему сидел на том же самом месте.

— Ну, что нового? — встретил он Годадхора.

— Что может быть нового, брат?! Я уже тебе шкажал, что у меня нет и одной пайшы! А от диди, думаешь, легко деньги получить? — ответил Годадхор.

Ромеш не дал ему докончить.

— Ты дело говори! Увертки брось, мне некогда! Мы — полицейские, нам каждая минута дорога! Отвечай мне скорее, да я пойду, — проговорил он. — Нам нельзя тратить время на посторонние дела.

Ромеш, как видите, прекрасно разбирался в дхармашастре[52].

— Брат, — произнес Годадхор, — уж прошил, молил, ну шештра и уштупила; шначала ничего не хотела давать, а потом дала пятьдешят рупий. После этого я у матери выпрошил. Доштал вшего што одну рупию; тебе што, и еще на роум одну рупию. (Так Годадхор обычно называл ром.)

— Тогда неси деньги! — приказал Ромеш.

— Шегодня?

— Сейчас же!

— Шейчаш никак нельжя.

— Ну, нельзя, так ничего не поделаешь! А тебе скажу, брат, это не так уж плохо. Твои слова как свидетеля не зачтутся. А я весь дрожу с тех пор, как услышал про это письмо. Как знать, куда может завести это преступление. Мне и раньше хотелось все раскрыть, ведь тогда я был бы в безопасности! Я бы уже давно рассказал обо всем, если б меньше тебя любил. Будь это кто другой, я бы ни минуты не молчал. Тебя я жалею, вот и молчу. Попадись другой в этом деле, уж он бы от меня менее чем за пятьсот рупий не отделался! А ты мне все равно что родной, поэтому я и согласился на сто рупий. Получу деньги наличными, тогда, сам понимаешь, одно дело. Как говорят, сытый желудок кнута не боится. Ну, а если не получу, на себя пеняй! Плохо будет! — пригрозил Ромеш.

Годадхорчондро был окончательно сражен этими словами. И снова пошел к сестре. Через какой-нибудь час он вернулся и отсчитал Ромешу сто рупий. Получив деньги, Ромеш отправился в участок.

Месяц бхадро[53]. В августовских сумерках слышен неумолкаемый шум дождя — он льет уже целую неделю. На дорогах непролазная грязь. Вода стоит в глубоких колеях, оставленных в этом месиве колесами повозок. Ступи туда неосторожно, и тебя обдаст грязной водой, как из пожарного насоса. Пропала тогда вся твоя одежда! Кое-где у дороги высятся деревья; сухие листья, осыпаясь с них, падают в воду. Запах гниения носится в воздухе. Над каждым деревенским домом вьется дымок. Хозяева засветло стараются закончить все свои дела вне дома, запирают двери и зажигают лампы. Сверчки, москиты и другие насекомые весело носятся во влажном воздухе. Радостно кричат лягушки; оглушает ухо пронзительный звон цикад. В это время на улице не увидишь ни коровы, ни козы, ни овцы. Надолго замерла жизнь в деревне.

В такой вечер по дороге, ведущей в Кришноногор, шли два человека. У обоих в левой руке по маленькому чемодану, в правой — по зонтику; на обоих надеты куртки, на головах тюрбанами повязаны чадоры. Шли они босиком. Тот, кто шел впереди, не казался усталым, но шедший за ним передвигался с большим трудом. Уже стемнело, когда путники подошли к деревне. До сих пор они не разговаривали друг с другом, но теперь тот, кто шел позади, обратился к своему товарищу:

— Дадатхакур, не стоит сегодня идти дальше! Давайте остановимся в этой деревне!

Это было сказано таким робким голосом, что если бы здесь присутствовал еще кто-нибудь третий, он подумал бы, что путник чего-то боится. Читатели, конечно, поняли, что произнес эти слова Нилкомол, а обращался он к Бидхубхушону.

Не получив ответа, Нилкомол снова стал умолять:

— Дадатхакур, не стоит идти ночью по дороге во время Пуджи. Давай зайдем в чей-нибудь дом, переждем глухую ночь, а потом пойдем дальше!

Бидхубхушон улыбнулся:

— Почему, Нилкомол, ты теперь так боишься? Прежде ведь ты не боялся воров?

— Раньше у меня ничего не было, а теперь кое-что есть, — ответил Нилкомол. — И ведь я ничего особенного не сказал, — отдохнем, и только.

— За этой деревней будет пруд, — промолвил Бидхубхушон, — а пройдем мимо пруда — и можем считать, что уже дома. Потерпи еще немножко. Тебе здесь бояться нечего. Кто осмелится напасть на путника вблизи Кришноногора?

— Тогда идем. Но все-таки лучше послушаться моего совета и остаться здесь.

Бидхубхушон, не отвечая Нилкомолу, продолжал идти вперед. Нехотя плелся за ним Нилкомол. Некоторое время они опять шли молча, затем Бидхубхушон, указывая на что-то впереди, проговорил:

— А вон и то дерево, Нилкомол.

Нилкомол улыбнулся:

— Да, тогда и теперь — большая разница, дадатхакур.

И они замолчали, пока не подошли вплотную к памятному дереву. Тогда Бидхубхушон предложил:

— Садись, Нилкомол, покурим здесь еще разок!

— Дадатхакур, ты прямо угадываешь мои мысли! Оба сели у подножия дерева.

— Смотри-ка, дадатхакур, — заговорил Нилкомол, — ты сейчас сел как раз там, где и тогда сидел. И я сижу на том же месте. Как ты тогда испугался меня! — засмеялся Нилкомол.

Оглядевшись, Бидхубхушон тяжело вздохнул. Да! Ушедших дней не вернешь. Покидая наконец стены университета, кто способен испытывать такую же полную радость, которую знал он в дни юности? Чье сердце сохранило свежесть и пылкость чувств тех дней? И в чьем сердце не вспыхнет огонь печали при воспоминании о беззаботной молодости и суровых жизненных испытаниях?

Что ж, мир! Спасибо тебе и за то, что познавшему тебя ты даруешь забвение. Где тот нежный друг, который там, в университете, разгонял твои грустные мысли, от чьей улыбки на душе светлело, как светлеет осеннее небо в полнолуние? Друг, разлука с которым казалась тебе страшнее смерти, друг, который — думалось тебе — и в счастье и в горе всегда будет рядом! Забыты дни юности. Возмужав и замкнувшись в своем эгоизме, каждый думает только о себе, никому нет дела до другого.

И Бидхубхушон теперь не тот, каким ушел отсюда четыре года назад. С тех пор как ему пришлось зарабатывать на жизнь, его былая жизнерадостность исчезла навсегда.

Нилкомол высек огонь. Покурив, они тронулись дальше. Не передашь словами всех чувств, какие поднимаются в душе человека, когда он возвращается домой после долгого пребывания на чужбине. То сердце трепещет от радости, то от нелепого страха подгибаются колени. Как радостно думать о том, что застанешь всех здоровыми! А вдруг нет? И от этого «нет» тревожно замирает сердце.

Бидхубхушон приблизился к дому, мучимый разноречивыми чувствами. Когда он уходил, у Шошибхушона не было еще отдельного дома. Обе семьи в старом доме жили вместе, не удивительно, что здесь всегда, днем и ночью, стоял шум.

Бидху был уже совсем рядом с домом, но не слышал ни звука. Его бросило в дрожь. Встревоженный, он попросил Нилкомола:

— Постучись и спроси, есть ли кто дома.

Даже голос у него вдруг пропал.

Нилкомол трижды громко спросил:

— Есть кто-нибудь дома?

В ответ — ни звука. На лбу Бидхубхушона выступил пот, и он прошептал:

— Все кончено!

Нилкомол закричал еще громче. На этот раз вышла Шема.

— Кто вы такие, почему стучитесь так поздно? — сердито спросила она.

— Выйди и посмотри, — проговорил Нилкомол.

Шема открыла дверь и увидела двух человек: один сидел на ступеньке у двери, другой стоял.

— Кто вы? — снова спросила она.

— Шема, все ли здоровы? — спросил тогда Бидхубхушон.

Узнав голос Бидхубхушона, Шема вскрикнула, вздрогнув всем телом:

— Откуда ты взялся?

— Успокойся, Шема, — сказал Бидхубхушон. — Все ли у вас здоровы?

Шема немного замешкалась, потом ответила:

— Да, понемножку.

— О, мать Дурга! — произнес Бидхубхушон и с облегчением вздохнул. — Но почему, Шема, ты спрашиваешь, откуда я пришел? — удивился он. — Разве не получали моих писем?

— С тех пор как ты покинул дом, не только не получили ни одного письма, но и от людей ничего не слышали о тебе! Хозяйка совсем извелась от тревоги.

— А Гопал, как он?

— Гопал здоров.

— Тогда пойдем в дом, Шема, идем же скорее! — заторопился Бидхубхушон.

— Если ты сейчас войдешь в комнату, хозяйка в обморок упадет. Посидите здесь, я прежде ей сама скажу, а потом приду за вами.

— Неужели Шороле так плохо, Шема? — воскликнул Бидхубхушон.

Вначале он не очень встревожился, услыхав о нездоровье Шоролы, к его беспокойству невольно примешалась радость от сознания того, что Шорола так его любит: даже заболела от разлуки с ним. Эта мысль, словно молния на ночном сумрачном небе, мгновенно озарила его душу. Несчастный! Откуда мог он знать, что Шорола так опасно больна!

Через полчаса Шема позвала Бидхубхушона. С ясной улыбкой подошел он к двери комнаты, где лежала Шорола. Но едва Бидху переступил порог, как ноги его подогнулись, и он опустился на пол. Шорола так исхудала, что ее едва можно было узнать.

Услышав имя мужа, она приподнялась на постели и с глазами, полными слез, проговорила, счастливо улыбаясь:

— Все-таки после стольких дней вспомнил несчастную!

— Шорола, все это время я только и повторял твое имя! — плача, ответил Бидхубхушон. — Но мне и во сне не снилось, что я застану тебя в таком положении!

Шорола улыбнулась.

— Теперь я поправлюсь, — проговорила она. — Но сейчас я больше не могу сидеть; голова кружится, я ослабела. — С этими словами она легла.

Шема присела рядом и поправила ей волосы.

На рассвете следующего дня Шорола сама встала и вышла из дома, доставив тем Шеме огромную радость. Шема была уверена, что хозяйка так исхудала от тревоги за мужа.

— Послушай, дорогая! Ведь говорила я, что когда вернется хозяин, твою болезнь как рукой снимет! — обратилась она к Шороле.

— Шема, ты моя Лакшми, ты моя Оннопурна[54]. Кому же и верить, если не тебе!

Шема сразу же вышла из комнаты. Как уже говорилось, у Шемы был большой недостаток: она терпеть не могла, когда ее хвалили. Ах! Что же она будет делать, когда перейдет в иной мир? Другое дело, если бы она попала хоть на два дня в «Общество самоусовершенствования», — там бы она быстро избавилась от этого недостатка…

Всю первую половину ночи тревожные мысли не давали заснуть Бидхубхушону. Лишь перед рассветом он забылся сном. Проснулся он поздно, когда Шема уже приготовляла завтрак. А когда Бидху увидел, что Шорола встала, он обрадовался как ребенок. Шорола, правда, была очень слаба, но она так много ходила и оживленно разговаривала, что все подумали: Шорола выздоровела.

Она хотела сама приготовить завтрак, но Шема решительно воспротивилась.

— Если я не приготовлю, кто же все сделает, Шема? — спросила Шорола.

— Я позвала Тхакрундиди.

— А разве она придет?

— Были бы деньги, дорогая, все будет тогда! Теперь нам беспокоиться не о чем!

Действительно, как Шема сказала, так оно и вышло. Как только Тхакрундиди услышала, что Бидхубхушон вернулся домой с деньгами, она не заставила себя просить дважды и быстро пришла.

— Шорола, почему же ты мне не сказала, что так больна? — увидев Шоролу, спросила Тхакрундиди.

Шорола только улыбнулась в ответ.

Весть о том, что Бидхубхушон вернулся домой с большими деньгами, быстро распространилась повсюду. Всем хотелось увидеть его. Явился и Годадхорчондро собственной персоной. Кто раньше считал унизительным даже разговаривать с Бидху, теперь встречал его, как старого друга. Вот какова власть денег!

Так в беседах с людьми прошел почти весь день. До самого вечера Бидхубхушону не представилось удобного случая хотя бы несколько минут побыть вдвоем с Шоролой. Вечером, когда все разошлись, Бидхубхушон вошел в дом.

С утра Шорола чувствовала такой прилив сил, что ей показалось, будто она совсем поправилась. В первой половине дня она весело хлопотала по хозяйству, но с полудня уже едва держалась на ногах от слабости. Никому ничего не сказав, она прилегла в своей комнате. Чем бы Шема ни занималась, ее глаза постоянно обращались к Шороле. Когда Шорола легла, Шема подошла к ней и спросила:

— Что, дорогая, опять легла?

— Я вчера совсем не спала, Шема. Правда, от сна я еще больше слабею, но сейчас не буди меня, я немного посплю! — попросила она.

Шорола повернулась на другой бок и заснула, а Шема вышла из комнаты.

Через некоторое время Шема снова подошла к постели Шоролы. Шорола спала. На лице ее не было и следа забот; оно расцвело, как лотос.

Шел дождь, дул холодный ветер, но Шорола была вся в поту. Шема анчалом вытерла с ее лица пот и коснулась лба Шоролы. Лоб был холодный. От прикосновения Шемы Шорола вздрогнула. Чтобы ее не разбудить, Шема бесшумно вышла. «Сейчас не лето, — подумала Шема, — почему же она вспотела? Конечно, Шорола долго не вставала с постели, а сегодня много гуляла, работала, потому-то и вспотела», — решила Шема и успокоилась.

Незаметно подошел вечер. Шорола все не просыпалась. Бидхубхушон пришел домой и, увидев Шоролу спящей, встревожился. — Она до сих пор не просыпалась, Шема? — спросил он.

— Нет.

Присев на край постели, Бидху потрогал лоб Шоролы. Лоб был холодный, как камень. Бидхубхушон с испугом позвал:

— Шорола, Шорола!

Шорола открыла глаза и посмотрела на Бидхубхушона. Удивленно спросила: — Кто ты? — И, прежде чем Бидхубхушон успел ответить, произнесла: — Нет, я ошиблась. Теперь знаю, ты пришел взять моего Гопала! Его ты не получишь, я ухожу! — Шорола бредила. Бидхубхушон снова и снова звал Шоролу по имени.

— Что? Зачем меня звать сотни раз? Я ухожу! — С этими словами Шорола снова закрыла глаза. Бидхубхушон, зарыдав, вышел из комнаты. Позвал Шему.

— Шема, — сказал он, — Шорола, кажется, серьезно больна. Посиди с ней, а я попробую найти доктора.

Шема, запыхавшись, вбежала в комнату. Шорола по-прежнему спала.

— Дорогая! — позвала Шема, но Шорола не откликалась. Дыхание ее было ровным, лицо такое же, как всегда. Но вся она похолодела. Шема стала на колени и принялась растирать ей руки и ноги.

— Сегодня утром Гопал увидел, что, наконец, матери стало легче, и ушел играть с Бхубоном. Когда Бидхубхушон пошел за доктором, он по пути забежал в дом Бхубона, сообщил его матери о состоянии Шоролы и попросил ее оставить Гопала на эту ночь у себя.

Через полтора часа Бидхубхушон вернулся вместе с доктором. Доктор сразу же заставил больную выпить немного вина. Затем попросил Шему и Бидхубхушона рассказать о болезни Шоролы. Потом он пощупал пульс и выслушал больную.

Бидхубхушон с тревогой спросил:

— Ну, что с ней, доктор?

— Опасная болезнь! В Бенгалии ее называют джошма[55]. Эта болезнь неизлечима. Правда, в книгах пишется, что бывают случаи, когда чахоточные выздоравливают, но я лечу уже тридцать лет, и ни разу не видел, чтобы хоть один такой больной выздоровел. Вероятно, она заболела лет пять назад. Если бы лечили ее с самого начала, она могла бы еще протянуть года два-три, но это одно лишь мое предположение. Болезнь эта такова, что неизвестно, когда наступит смерть. Может быть, она проживет еще несколько месяцев, несмотря на свое плохое состояние. Но вряд ли это возможно. Мое мнение, что она скончается сегодня же ночью. Утром ей стало лучше, но лишь благодаря вашему приходу. Это вызвало резкий подъем сил. Иногда так бывает: получив хорошие известия, больной снова чувствует прилив сил и может прожить на несколько дней больше. Не вернись вы теперь домой, она, возможно, пожила бы еще. За всяким возбуждением следует реакция и резко ухудшает состояние больного. То же случилось и с вашей женой. Она могла бы еще некоторое время жить, но теперь не протянет больше одного дня.

Бидхубхушон помертвел. «Это я ускорил смерть Шоролы», — мелькнула у него мысль, и он разрыдался.

— Если вы будете плакать как малый ребенок, то вам лучше выйти из комнаты, — сказал доктор. — Даже сейчас трудно сказать, что будет. Может быть, она останется жива. Но если вы будете поднимать шум, об этом нечего и думать, — добавил он.

— Господин, я не буду больше плакать. Но вы подумайте сами, как я могу не заплакать, зная, что если бы не мое возвращение, она бы прожила еще некоторое время!

Доктор ласково взял за руки Бидхубхушона:

— Я же сказал, что это только мое предположение. И если даже оно верно, то ведь что случилось, того уж не исправишь. А когда ничего нельзя поправить, лучше не мучить себя.

Бидхубхушон молчал. Доктор задумчиво смотрел на Шоролу. Наконец губы ее дрогнули.

— Пить, пить! — еле слышно прошептала она.

Шема принесла воды. Доктор взял из рук Шемы стакан с водой, подлил вина и напоил Шоролу.

— Невкусно! — поморщилась Шорола. Постепенно она приходила в себя. Бидхубхушон не мог дольше сдерживаться. С рыданием он воскликнул:

— Шорола, ни одного дня не была ты со мной счастлива!

Теперь сознание окончательно вернулось к Шороле: так обычно бывает перед смертью.

— Почему ты плачешь? — спросила Шорола, устремив полный любви взгляд на Бидхубхушона.

Доктор украдкой смахнул слезу.

— Шорола, ты уходишь, и ты же спрашиваешь, почему я плачу? — едва мог произнести Бидхубхушон.

— Я ухожу, правда, но кто сказал, что я была несчастлива? Воспитывать сына и служить мужу — вот наше счастье, и оно у меня было. Если я немножко страдала, то только до тех пор, пока ты не вернулся домой. Много ли найдется таких счастливых, как я?

— Не говори так, Шорола, мое сердце разрывается от горя!

Взяв Бидхубхушона за руку, Шорола сказала:

— Перед смертью у меня есть одна просьба к тебе! — Она взглянула на Шему. Из глаз Шоролы медленно текли слезы, и она не могла вымолвить ни слова. Шема горько плакала. Доктор склонил голову и не пытался утешать их. Рука Бидхубхушона лежала в руке Шоролы. После некоторого молчания она произнесла: — Вот моя просьба: никогда не обращайся с Шемой, как с прислугой. Пусть она для тебя всегда будет как родная. — Шорола снова замолчала.

— Шорола! Шема не просто родная мне, она для меня — как мать. И если мы живы сейчас, то только благодаря ей, — ответил Бидхубхушон.

Шема вышла из комнаты. Доктор подал Шороле лекарство в маленькой чашечке.

— Выпейте-ка немного! — сказал он.

— Зачем? — возразила Шорола. — К чему мне теперь лекарства?

— Выпей, Шорола! Тебе легче будет! — проговорил Бидхубхушон.

— Я понимаю, что со мной. Я бы давно уже умерла. Но мне хотелось увидеть тебя, и я медлила уходить из жизни. Можно позвать ко мне Гопала?

Бидхубхушон посмотрел на доктора.

— Теперь все равно. Сделайте, как она хочет, — ответил тот.

Шема побежала и вскоре вернулась, держа Гопала на руках; она хотела опустить его на землю, но Шорола остановила ее:

— Нет, стой так!

Потом, взяв за руки Гопала и Шему, проговорила:

— Гопал, ты помнишь, что обещал мне однажды? Шема — твоя мать, настоящая мать. Смотри же, помни свое обещание! — Затем она посмотрела на Шему. — Ты так для меня много сделала, Шема! Мои родители не сделали для меня столько. За твою доброту я не смогу расплатиться с тобой никогда: ни в этом рождении, ни в будущем[56]. Чем я могу вознаградить тебя? Все мое богатство — Гопал, я отдаю его тебе и ухожу.

Все зарыдали. Присутствующие подхватили Шоролу на руки и вынесли на воздух. Через минуту Шорола закрыла глаза навсегда.

Благосостояние Шошибхушона все росло. Теперь в доме заминдара он стал полновластным хозяином. Доверие к нему было безграничным, и с ним все считались, как с самим заминдаром. А заминдар был доволен, всегда имея деньги на вино и щегольскую одежду.

Однако нет полного счастья на земле! Правда, Шошибхушон занимал высокий пост, но пост этот был не без шипов. Все подчиненные Шошибхушона, которые раньше всячески способствовали его повышению, теперь старались навредить ему на каждом шагу. При старом деване они о взятках думать не могли, и лениться он им не давал. «Шошибхушон — человек свой, — рассуждали служащие, — если он будет деваном, мы сможем работать так, как заблагорассудится». Но вот Шошибхушон стал деваном, а их положение совсем не изменилось; как они боялись прежнего девана, так теперь боялись Шошибхушона; поэтому они стали изыскивать средства, чтобы добиться его увольнения.

Однажды кассир, счетовод, писец и другие служащие собрались вместе, чтобы решить, как лучше это устроить. Предлагали самые различные способы, но ни на одном не могли остановиться. Наконец один из них, Рамсундор-бабу, сказал:

— Хозяин наш, когда напьется, ничего уже не соображает! Тогда у него в руках деньги не держатся. Если бы тайно удалось через хозяйку подать жалобу на это господину сборщику налогов, тогда могли бы назначить опекуна.

Все согласились с советом Рамсундора-бабу. Только писец заявил:

— Я думаю, что вы не правы. Раз мы уж собрались вместе, все, что есть на душе, должны высказать. Я боюсь, что, когда назначат опекуна, мы не получим и тех нескольких пайс, которые нам сейчас перепадают!

Все призадумались. Но Рамсундор-бабу возразил:

— Ошибаетесь! Нам от этого только лучше. Опекун не будет так щепетилен, как Шошибхушон. Вести аккуратно бумаги да содержать счета и кассу в порядке — вот все, что ему нужно. И никто слова не скажет, если ты вместо пяти рупий запишешь пятнадцать! Компания от этого не обеднеет, — закончил он.

Предложение Рамсундора было одобрено. Все разошлись по домам.

После смерти Шоролы десять дней длились поминки. Без них невозможно было обойтись. Удивительный обычай у нас в Бенгалии! При жизни человека нам жалко потратить на него одну рупию, а когда он умирает, никто не скупится израсходовать на его похороны даже десять рупий. Сколько преждевременных кончин можно было бы предотвратить, сколько сохранить жизней, когда б на те деньги, что щедро тратятся на похороны, покупали лекарства для больных!

С тех пор как Шорола умерла, Бидхубхушоном овладело полное безразличие; он никуда не ходил, любое дело валилось у него из рук, подолгу он мог сидеть на одном месте, все о чем-то думал и часто плакал. Шема старалась не оставлять его одного. Она обычно усаживала рядом с ним Гопала. А если Гопала не было дома, сама садилась поблизости и занимала Бидхубхушона рассказами.

Однажды во время такого разговора Бидхубхушон спросил:

— Шема, вы не получали ни одного письма от меня?

— Нет.

— Тогда кто же расписывался за Гопала на квитанциях? — удивился Бидхубхушон.

— На имя Гопала не пришло ни одного письма, и он не расписывался ни на каких квитанциях. Годадхор — тот получал заказные письма, он же и расписывался. Но Гопал — никогда.

Бидхубхушон был изумлен:

— Откуда же Годадхор получал заказные письма? — спросил он.

— Кажется, его дядя присылал ему деньги, — сказала Шема.

Как только Бидхубхушон услышал это, он вскочил, накинул на плечи чадор и воскликнул:

— Шема, я все понял! Письма получал Года, и он же деньги брал! — И Бидху выбежал из дома.

Шема никак не могла понять, каким образом его письма попадали в руки Годадхора. Она пошла за Бидху, чтобы вернуть его, но напрасно. Бидху нигде не было.

Не задерживаясь, Бидхубхушон отправился прямо на почту и обратился к почтовому служащему:

— Кому вы отдавали заказные письма, которые приходили на имя Гопала?

— Все письма мы вручали Гопалу-бабу; на квитанциях имеется его подпись, — ответил тот.

— Мне не нужна подпись! Позовите почтальона, пусть он покажет мне Гопала-бабу!

Служащий тотчас послал почтальона вместе с Бидхубхушоном. Почтальон повел Бидху в дом Шошибхушона. Теперь у Бидху не оставалось никакого сомнения в том, что именно Годадхор получал его письма.

Подошли к дому Шошибхушона. Бидху описал наружность Годадхора и спросил:

— Такой Гопал-бабу?

— Да, господин, вы точно описали его, — подтвердил почтальон.

— Ну, теперь все понятно! Иди домой и никому не говори об этом. Деньги получал не Гопал. Взял их другой человек. Если проговоришься, вора не поймать!

Почтальон побледнел.

— Тхакур, я тут ни при чем! — проговорил он дрожа. — Тот человек мне сказал: «Я Гопал-бабу!», поэтому я и отдавал ему все письма. Теперь мне, бедняге, хоть умирай!

— Чего тебе бояться? — возразил Бидхубхушон. — Но если ты станешь рассказывать об этом и виновный сбежит, тогда я тебя задержу! — пригрозил он.

— От меня никто не узнает ни слова! — сказал почтальон, потрясенный услышанным, и вышел из дому.

Бидхубхушон направился в участок, к дароге. В полиции он рассказал обо всем. Дарога на это ответил:

— Сейчас темно, если идти теперь, негодяя не удастся задержать. Приходите завтра утром, возьмем несколько человек, тогда легко поймаем его.

— А что если все откроется ночью и мошенник сбежит?

— Я знаю, что делать, — ответил дарога и приказал Ромешу:

— Ромеш! Пусть сегодня четверо полицейских дежурят у дома Шошибхушона. Завтра произведем там обыск. В доме преступник, но никто не должен знать об этом. Иначе он сбежит.

— Слушаюсь! — сказал Ромеш, записал имена четырех полицейских и отослал их к дому Шошибхушона. Затем стал размышлять: «Известить мне об этом Годадхора или нет?». После долгих колебаний решил, что чересчур совестливому трудно служить в полиции.

Годадхор был спокоен. После возвращения домой Бидхубхушона он несколько дней провел в страшной тревоге. Но так как за эти дни ничего не произошло, Годадхор успокоился. Он пошел к Бидхубхушону только ради того, чтобы отвести от себя всякое подозрение.

Ночью дом Шошибхушона был под наблюдением полицейских, но в доме никто и не догадывался об этом.

На другой день Шошибхушон вышел, направляясь в контору, и, увидев перед домом полицейского, удивленно спросил:

— Что тебе здесь нужно?

— Вы подождите уходить на службу, — ответил полицейский. — Сейчас придет наш начальник. В этом доме — человек, которого мы должны задержать.

Шошибхушон был поражен:

— В моем доме?

Тогда полицейский объяснил:

— Годадхор-бабу присваивал чужие письма, теперь это открылось. Мы пришли арестовать его.

Тогда и Шошибхушон припомнил, что Годадхор получал какие-то письма. В то время у него не возникало ни малейшего подозрения, поэтому он ни о чем не расспрашивал. Годадхор же говорил, что заказные письма шлет дядя, опасаясь, что простое письмо не дойдет. Шошибхушон поверил. Теперь, услыхав от полицейского, как в действительности обстояло дело, он пришел в ярость и вызвал Годадхора.

— Ну-ка, принеси те письма, которые ты получал от своего дяди! — приказал он Годадхору.

При виде взбешенного Шошибхушона и полицейского Годадхор бросился бежать к задней двери. В онтохпуре[57] он наткнулся на Промоду.

— Куда ты, что случилось, Годадхорчондро? — спросила та.

Не отвечая, Годадхор побежал к задней двери. Промода и ее мать едва поспевали за ним. Годадхор раскрыл дверь, выглянул наружу, но и там увидел полицейского. — Ой! — вскрикнул Годадхор и повернул обратно.

— Что случилось, Годадхорчондро? — спросила мать. Годадхор зарыдал:

— Нет Годадхорчондро! Пропал теперь Годадхорчондро!

— Что случилось? Что случилось? — в один голос спрашивали Промода и мать.

— Те жакажные пишма… — начал было Годадхор, но в это время вошел Шошибхушон.

— Где этот негодник? — грозно спросил он. Годадхор сидел на полу и рыдал. Промода и мать с недоумением глядели друг на друга.

— Что теперь плакать? Каково дело, таков и результат. А я-то думал, это письма от твоего дяди! Ты и сам погиб, и мое имя запятнал! — с гневом заключил Шошибхушон.

От последних слов Шошибхушона Промода и ее мать пришли в бешенство. То, что Годадхор натворил, все было, по их мнению, ерундой. А вот обидные слова Шошибхушона показались им несправедливыми.

— Ты только послушай, — заговорила мать, — не предупреждала ли я: Промода, вы приняли нас, но пройдет время, когда оскорблять начнете! Посмотри, не сбылось ли это? Ты говорила: «Мать, кто посмеет тебя оскорбить в моем доме?!».

— Подумаешь! Ну что особенного случилось? — пренебрежительно сказала Промода. — Неужели нельзя как-нибудь замять это дело?

— Это невозможно! Хотите спасти Году, наденьте на него сари и, если спросят, кто это, скажите, что ваша сестра. А я пойду на улицу, там дарога пришел!

Когда Шошибхушон появился на улице, дарога обратился к нему:

— В вашем доме находится преступник; приведите его, или мы произведем обыск.

— Тхакур, отвечайте за свои слова! Это вам не дом бедняка какого-нибудь. Идите, но вы подумали о том, что будет, если вы не найдете в доме преступника?

Дарога посмотрел на Бидху.

— Преступник здесь, в этом доме! — сказал тот.

С гневом взглянул Шошибхушон на Бидхубхушона, но Бидху не сказал больше ни слова. Все вошли в дом. Годадхора нигде не было.

— Давайте посмотрим на кухне! — предложил Бидхубхушон.

— И то верно! — согласился дарога. Затем он приказал Шошибхушону:

— Мы станем здесь, а члены семьи пусть по одному пройдут мимо нас.

Шошибхушон хотел было возразить, но дарога и слушать его не стал.

Шошибхушону пришлось покориться, и он сказал своим домашним:

— Выходите все по одному!

Сначала показалась Промода, за ней переодетый в сари Годадхор и позади всех мать.

Бидхубхушон указал пальцем на Годадхора. Дарога обратился к Шошибхушону:

— Ну-ка, пусть остановится средняя. Кто она такая?

Не успел Шошибхушон ответить, как мать Промоды сказала:

— Это моя старшая дочь Годадхорчондра. Дарога тут же велел полицейскому задержать переодетого Годадхора.

— Ой, поймали меня, диди! — закричал Годадхор и кинулся обратно в дом. Полицейский побежал за ним, и Годадхора арестовали.

Вскоре над Годадхором состоялся суд, который приговорил его к четырнадцати годам тюремного заключения.

Годадхора наказали, но на душе Бидхубхушона было по-прежнему тягостно. Ему не хотелось больше оставаться в этом доме. Горе, которое он пережил здесь, постоянно бередило его память и причиняло ему невыносимые страдания. Он совсем забыл, что некогда в этом доме знавал счастье.

К тому же заработанные деньги подходили к концу. После долгих размышлений он снова отправился в Калькутту, взяв с собой Шему и Гопала. Там он подыскал для них жилье. Было решено, что Гопал будет готовить для хозяев этого дома и одновременно учиться в школе господина Доффа. Шема стала прислугой в том же доме. «А что же мне делать? — думал Бидхубхушон. — Пойти опять в бродячую труппу? Правда, я буду получать хорошие деньги, но ведь занятие это очень унизительное». Размышляя так, он решил не возвращаться в труппу и отправился с одним сборщиком налогов в округ Дакки.

Нилкомол сопровождал Бидхубхушона до самого дома и остался ночевать у него. На другое утро он встал рано и, не сказав никому ни слова, ушел.

Неподалеку от Рамногора находилась лавка. Нилкомол зашел туда и купил пару дхоти и куртку. Пройдя немного, он переоделся. Вот и осуществилась давнишняя мечта Нилкомола. Теперь он шел и на каждом шагу самодовольно оглядывал себя.

Во второй половине дня он пришел домой. Мать и оба брата, едва заслышав его голос, выбежали ему навстречу. Кришнокомол и Рамкомол не скрывали своей радости. Мать обнимала сына и громко плакала. Нилкомол ушел из дома, рассердившись на братьев, но сейчас, когда он увидел своих близких после четырехлетней разлуки, сердце его смягчилось, и он зарыдал.

Вскоре Нилкомол стал маленьким навабом в доме. Он и есть не садился, если при этом не присутствовало человек десять гостей. Кришнокомол и Рамкомол не решались перечить ему — с братьями, как и со слугами, мало церемонятся.

После еды Нилкомол обычно шел к соседям, пел песни, рассказывал про свою жизнь в труппе бродячих артистов, пересказывал содержание представлений, в которых участвовал. Но счастье никогда не бывает долгим. Вскоре пришел конец и счастливому житью Нилкомола.

Однажды он сидел в доме Гоурохори Гхоша и рассказывал, как всегда, разные истории. Почти вся деревня собралась послушать его. Неожиданно один из пришедших спросил:

— Нилкомол, а в какой костюм тебя наряжали?

Нилкомол при этом вопросе замер и промолчал. Тут еще один задал ему такой же вопрос. Негодование охватило Нилкомола. Но, не подавая виду, он только сказал:

— Ну какие же переодевания могут быть у певцов?!

— Но ты же не всегда был в труппе певцов! — не унимался тот, кто задал Нилкомолу такой каверзный вопрос. — Кем ты одевался, когда участвовал в джатре?

Нилкомол больше не мог скрывать свою ярость.

— Да что вам рассказывать! Хочешь знать, как одевался? Да уж не деревенским простачком.

Заметив, что Нилкомол рассердился, один шутник сказал:

— Нилкомол набивал трубку!

Нилкомол с облегчением рассмеялся. Он подумал, что самое страшное уже миновало.

Но тут же другой человек крикнул:

— Нилкомол наряжался Хануманом!

— Кто тебе это сказал? — едва сдерживая гнев, спросил Нилкомол и тут же вскочил. Но, увидев, что он собирается уходить, несколько человек закричали: «Хануман, Хануман!». Нилкомол в ярости хотел схватить одного из них. Но в тот же момент еще несколько человек стали кричать ему в самое ухо: «Хануман! Хануман!». Нилкомолу так и не удалось проучить ни одного из них. В бешенстве он направился к своему дому. И сразу за ним кинулось человек десять, продолжая кричать: «Хануман! Хануман!» В какую бы сторону Нилкомол ни поворачивал, за ним толпой бежали мальчишки. Их становилось все больше и больше. Наконец, расстроенный и подавленный, Нилкомол добрался до дома. Но мальчишки и тут следовали за ним по пятам, терзая слух Нилкомола ненавистным прозвищем.

От ярости Нилкомол был близок к помешательству. В это время мать окликнула его:

— Нилкомол, что ты так разошелся, когда тебя назвали Хануманом?

— И ты тоже дразнишь меня? Нет, не могу здесь больше оставаться, — заявил Нилкомол.

Он взял чемодан, положил в него свою одежду и вышел из дома.

Мать умоляла его вернуться, но Нилкомол и слушать ничего не хотел. Он шел, а за ним бежала толпа мальчишек. И до тех пор пока он не вышел из деревни, они бежали сзади и дразнили его. Они проводили его до другой деревни, а там за Нилкомолом увязалась новая толпа.

Когда Кришнокомол и Рамкомол пришли домой и узнали обо всем от матери, они отправились догонять брата, но найти его им не удалось. Прошел день, а поиски не привели ни к чему. Только отойдя на несколько миль от Рамногора, братья узнали, что человек, которого дразнили Хануманом, действительно проходил мимо, но куда он направился, никто не мог сказать.

В Калькутте Хемчондро жил на улице Бокултола, в двухэтажном доме, впрочем, на втором этаже была только одна комната. Она служила Хемчондро спальней. Нижний этаж занимала гостиная; там же Хемчондро готовил уроки. Немного правее дома Хемчондро находился дом, в котором жил Гопал. Он учился у господина Доффа, и когда шел в школу, ему надо было проходить мимо дома Хемчондро. Тот видел Гопала ежедневно. Гопал был точен как часы. Когда он шел в школу, это значило, что Хемчондро тоже пора идти.

Однажды после окончания занятий Гопал возвращался домой. Моросил дождь, а у мальчика не было зонтика. Он шел, согнувшись, положив книги на голову и прикрыв их грифельной доской. Когда он подошел к дому, где жил Хемчондро, дождь перешел в сильный ливень. Гопал подбежал к двери Хемчондро и остановился под навесом. Хемчондро вернулся домой немного раньше. Он уже давно обратил внимание на Гопала, который ежедневно проходил мимо его дома, и Хему хотелось поговорить с ним. Сегодня, заметив Гопала у двери, он пригласил его войти в дом и переждать дождь.

— Нет, господин, лучше я постою здесь, — ответил Гопал.

Хемчондро подошел ближе.

— Почему вы не хотите войти? — удивился он. — Дождь кончится не скоро. Вам долго придется здесь стоять.

Тогда Гопал робко вошел в гостиную и присел на край низкой широкой тахты.

— Садитесь удобнее, — заметил Хемчондро. Гопал посмотрел на свои ноги и отказался.

— Но почему? Так долго не просидишь.

Гопал опустил голову и смущенно проговорил:

— У меня сандалии рваные, к ним пристала грязь, если сяду, то перепачкаю всю тахту.

Хемчондро приказал слуге принести воды для мытья ног. Гопал вымыл ноги и присел на тахту. Хемчондро взял его за руки и усадил ближе к подушкам. Слуга принес еду. Хем взял блюдо и передал его Гопалу. Такое внимание со стороны Хема смутило Гопала, он низко опустил голову и сказал:

— Мне ничего не надо. Я в это время никогда не ем! Но Хемчондро настаивал. Гопал неохотно отпил воды.

Дождь тем временем все усиливался. Совсем стемнело. Улицу затопило водой. Прохожих уже не было видно. Тогда Гопал произнес:

— Дождь скоро не пройдет. Уже поздно, я пойду домой.

— Что вы! В такой дождь?! — воскликнул Хем.

— Но мне нужно идти домой. Сейчас же!

— Неужели это так обязательно?

— Одежда намокла, нужно ее сменить, иначе я заболею, — ответил застигнутый врасплох Гопал.

— Но вы же можете здесь переодеться! — возразил Хемчондро и приказал слуге принести дхоти.

Гопал смутился еще больше:

— Можно и не менять одежду. Есть причина более важная.

Хемчондро дотронулся до куртки Гопала: она была насквозь мокрой.

— То есть как не менять? — удивленно спросил он.

— Господин, я не буду сейчас переодеваться! Я пойду домой, — запротестовал Гопал. И поднялся, собираясь уйти.

Но Хемчондро взял его за руку и усадил снова.

— В такое время я никуда вас не отпущу, — сказал он.

— Господин, мне давно хотелось поговорить с вами, — по-прежнему смущенно проговорил Гопал. — Я не могу покупать книги, и подумал, что хорошо бы пользоваться вашими. Поэтому сегодня я очень обрадовался нашей случайной встрече. Мне самому не хочется уходить, но ничего не поделаешь, надо!

— Но почему? — допытывался Хемчондро.

— Вы так добры ко мне, что было бы неблагодарностью с моей стороны не сказать вам этого. Я живу у хозяев, которым прислуживаю. За это они меня кормят и дают угол, — признался Гопал и еще ниже опустил голову.

Хемчондро был глубоко тронут грустным тоном Гопала; он постарался переменить тему разговора.

— Вы давно хотели поговорить со мной. Так почему же не заговорили? — спросил он.

— Вы такой большой человек, вот я и подумал: может быть, вы и разговаривать со мной не станете. Поэтому я боялся зайти к вам. А сегодня благодаря дождю мы познакомились.

Хемчондро засмеялся:

— Это я-то — большой человек? Да нисколько не больше вас! Если бы я хоть на один дюйм был выше, а то ведь нет! — шутил он.

Засмеялся и Гопал.

— Хорошо, не будем говорить о том, кто больше!

— Так-то лучше, а теперь наденьте это дхоти! — сказал Хемчондро.

Гопалу ничего не оставалось, как надеть поданное Хемчондром дхоти. Он взялся за свою старую одежду, Хемчондро остановил его.

— Одежда и книги пусть останутся здесь, возьмете их завтра, когда пойдете в школу! — заявил он.

Он дал Гопалу зонтик и послал слугу с фонарем вперед.

В доме, где жил Гопал, был мальчик одного с ним возраста, по имени Канай. Он был старшим сыном хозяина. Увидев Гопала, Канай насмешливо проговорил:

— Вот наконец-то наш Гопал-бабу явился. Он, видно, теперь не может ходить без фонаря!

— Простите, Канай-бабу. Меня задержал дождь. Но, пожалуйста, молчите, а то хозяин узнает! — попросил Гопал.

— Я и хозяин — одно целое! Он уже и так знает! Хозяин дома услышал слова Каная и догадался, что пришел Гопал.

— Однако наш слуга стал зазнаваться! Дождь пошел, так, значит, и есть никому не надо? — крикнул он из комнаты. — Не нужен мне такой слуга, который разыгрывает из себя господина! С завтрашнего дня можешь искать себе другое место!

Гопал, ни слова не сказав, прошел в дом. Шема уже закончила уборку и поджидала его.

— Где ты пропадал сегодня? — обратилась она к Гопалу. — Послушал бы, как тебя ругали! — Видно было, что Шема очень встревожена.

— Диди, помнишь, я тебе говорил об одном молодом господине, у которого много книг? Сегодня, когда я проходил мимо его дома, пошел сильный дождь; я не мог дальше идти и остановился там. Бабу вышел, пригласил к себе домой, накормил и заставил надеть это дхоти. Он не отпускал меня, и мы долго беседовали. А когда я пошел домой, он послал со мной слугу с фонарем. Этот бабу не только с виду хорош, но и сердце у него доброе, — рассказывал Гопал.

Шема порадовалась этому знакомству.

— Да живет он столько лет, сколько волос на моей голове! — воскликнула она.

— Диди, ты не знаешь, как его зовут?

— Нет, не знаю, — ответила Шема.

— Мне очень хотелось узнать его имя, но я не осмелился спросить его: ведь он богаче меня и старше. Потом я раскрыл книгу, но подумал, что, может быть, эта книга не его. Затем открыл еще несколько книг, и на всех было одно имя: Хемчондро. Красивое имя, диди?

— Дело не в имени, если человек добрый, так и некрасивое имя станет красивым, — ответила Шема.

— Диди, если б ты посмотрела на него, сразу бы поняла, что он добрый! Он сказал, что как только мне потребуются книги, он всегда будет рад дать их.

— Ты как-нибудь покажи мне его! — попросила Шема. — У него есть мать?

— Нет.

Немного погодя Гопал, приготовляя ужин, попросил Шему.

— Диди, подлей в горшок немножко масла!

— Масла больше нет.

— Моего масла тоже не осталось?

— Немножко есть, но если его выльем, ты не сможешь читать.

— Сегодня я и так опоздал. Если еще им покажется, что масла мало положено, опять ругаться будут. Сегодня я не стану читать.

Шема часто давала Гопалу из своего заработка пайсу, и он покупал масло для лампы, чтоб можно было заниматься по вечерам. Часть этого масла почти всегда приходилось отдавать хозяевам в качестве взятки, иначе хозяйка говорила: «Это он у нас стащил!».

Приготовив пищу, Гопал разложил рис по тарелкам и расставил тарелки перед хозяином, его женой, Канаем-бабу и его младшим братом. Затем, отложив рис для Шемы, собрался поесть сам, но в это время Канай-бабу позвал его.

— Что вам угодно? — спросил Гопал.

— Я смотрю, ты с каждым днем все больше становишься похож на наваба Сирадж-уд-даулу[58] — гневно крикнул хозяин. — Принес рис, так уж и постоять не можешь немного? Если будешь себя так вести, ты мне больше не нужен!

— Эй, Сирадж-уд-даула! Еще рыбы! — крикнул Канай-бабу.

В тот день, для того чтобы умилостивить хозяев, Гопал подал им все, что оставалось, поэтому он ответил:

— Рыбы больше нет, Канай-бабу!

— Рыбу на все четыре пайсы израсходовал? — спросил хозяин.

— Я все подал вам!

— Хорошо, а что там за овощи? — спросил Канай-бабу.

Гопал показал то, что он оставил для себя и для Шемы.

— Ты себе внизу, в кухне, наверно, еще припрятал!

Гопал растерялся.

— Хорошо, я подожду здесь. Вы поедите, а потом пойдете со мной и сами проверите, — проговорил он наконец.

— Э, да у тебя, я вижу, не только рот большой, но и язык длинный! — проворчал Канай.

Гопал не ответил.

Когда хозяева поели, Гопал спустился вниз и сказал Шеме:

— Диди, ты кушай, а я не хочу!

— Почему?

Слова Каная больно задели Гопала. Но он ничего не сказал об этом Шеме, только заметил:

— Сегодня я ел у Хема-бабу, больше не хочу!

Конечно, он сказал неправду! Но Шема прекрасно поняла, почему Гопал отказывается, и тоже легла спать без ужина.

Проводив Гопала, Хемчондро позвал своего старого слугу по имени Рамкумар. Рамкумар в течение многих лет служил в их семье. Он вынянчил Хема, поэтому любил его как родного сына и почитал как господина. В Калькутте Рамкумар был скорее опекуном Хема, чем его слугой.

Юношей часто раздражают старые слуги, потому что те видят в них не господ, а всего лишь любимых сыновей своих хозяев. Таким слугам трудно приказывать. Они выполняют работу, когда им вздумается. Но Рамкумар был стариком, он уже не мог работать. И никто не заставлял его что-либо делать. Поэтому некому было и сердиться на него.

Услышав, что Хем зовет его, Рамкумар пришел и сел на тахту.

— Рамкумар, ты видел того мальчика, который приходил сюда? — спросил Хем.

— Да, видел.

— Он тебе понравился?

— Да с виду-то он хороший, вежливый такой, спокойный, а каков на самом деле, откуда мне знать?

Хем рассмеялся.

— Ну, Рамкумар, тебе трудно угодить!

— Вот доживешь до моего возраста, не будешь и ты так легко судить о людях. Но ведь я не ругаю его. Как имя мальчика?

— Я не знаю его имени, но он хорошо учится. А как говорит приятно и скромный какой! — продолжал Хем, глядя на Рамкумара и стремясь угадать его мысли.

Но Рамкумар молчал, опустив голову.

— Рамкумар, мальчику трудно живется, — снова начал Хем. — В доме ему сначала приходится готовить, а потом идти в школу. Но он не похож на сына бедняка. Руки у него чистые. Наверное, с его семьей случилось какое-нибудь несчастье, и они обеднели.

— Может быть, — задумчиво проговорил Рамкумар. Ответ Рамкумара не очень-то понравился Хему.

Когда из разговора с Гопалом Хем узнал о трудной жизни мальчика, у него возникло желание оставить Гопала жить у себя в доме. Но Хему хотелось, чтобы Рамкумар сам это предложил. И когда тот промолчал, Хем огорчился.

Через некоторое время он опять заговорил:

— Хорошо, Рамкумар, а что если мы вдруг разоримся?

Рамкумар сразу сделался серьезным.

— Мать Кали этого не допустит, — сказал он. — Когда выучитесь, вам не придется беспокоиться о деньгах.

Рамкумар никак не шел в ловушку.

— Хорошо, а если я, прежде чем выучусь, стану бедным, тогда ведь нам тоже придется служить кому-нибудь?

— Нет, нет! — запротестовал Рамкумар. — Не может этого быть! Как тебе в голову могли прийти такие мысли?

И он, поставив на поднос кушанья, позвал Хема ужинать. Но Хем-бабу был невесел. Вскоре после ужина он лег спать. Потом, поужинав, лег и Рамкумар. Он ночевал в одной комнате с Хемом.

Жуя бетель, Хемчондро возобновил разговор:

— Рамкумар, вот мы поели и спать легли, а тот мальчик сейчас, наверно, еще работает.

— У каждого своя судьба, — возразил Рамкумар. — На том и мир стоит. Иначе все бы в господ превратились!

Хем некоторое время молчал. Потом промолвил:

— Жалко мне этого мальчика, Рамкумар. Я хочу, чтоб он жил со мной. Тогда не будет он ни в чем нуждаться. Подумаешь, что для нас лишняя горсть риса!

С раннего детства исполнялось любое желание Хема. Особенно с тех пор, как умерла его мать. Рамкумар задумался и сказал:

— Ну, раз ты так хочешь, зови его.

— Ты думаешь, отец будет против?

— Разве он когда-нибудь возражал тебе? Не будет возражать и теперь! — успокоил Рамкумар. — А риса ему не жалко! Сотни людей с благословения Дурги кормятся в вашем доме! Разве он рассердится, когда услышит, что речь идет всего-навсего об одном человеке?

— Тогда я напишу ему письмо, а этого мальчика приведу завтра, — решил Хемчондро.

— Напишешь или не напишешь — дело решенное! — проговорил Рамкумар.

Обрадованный поддержкой Рамкумара, Хем с легким сердцем приготовился заснуть, но потом раздумал, сел, зажег лампу и принялся за письмо.

Едва забрезжил рассвет, как Хем соскочил с постели и спустился в гостиную. Раскрыв и полистав книгу, Хем отложил ее. Потом послал за Гопалом. Гопал в это время был занят стряпней и сразу не мог прийти к Хему, но просил передать, что непременно зайдет по дороге в школу.

Приготовив завтрак ранее обычного, Гопал накормил господ, а сам едва притронулся к еде. Перед тем как уйти, он тщательно вычистил дхоти Хема и аккуратно завернул его в газету.

Сердце Гопала забилось, когда он подходил к дому Хема-бабу. Он постоял немного на улице и двинулся дальше. Хем в это время сидел у окна, выходившего на улицу. Едва он увидел Гопала, как тотчас выбежал, схватил его за руку, ввел в дом и усадил на тахту. Гопал осторожно положил дхоти на кровать.

— Зачем вы принесли это? — спросил Хем.

— Когда пришел ваш слуга, дхоти еще не высохло и я не мог отослать его вам, — ответил Гопал.

Хемчондро смутился.

— Я посылал Хори не за тем, чтобы взять дхоти, а за вами.

Гопал промолчал.

— Вчера вечером я придумал кое-что, — снова начал Хем. — Хочу сказать вам, да боюсь.

Гопал поднял голову и чуть улыбнулся.

— Вы же сами сказали, что хотели поговорить со мной. Так чего же боитесь?

— Да, и все-таки боюсь! — проговорил Хемчондро. — Если ничего не имеете против, скажу, хорошо?

— Что ж я могу иметь против? — возразил Гопал. — Только я хочу вас попросить, чтобы вы не обращались со мной так почтительно.

Хем рассмеялся, улыбнулся и Гопал:

— Я всего только брахман-повар и чувствую себя очень неудобно, когда ко мне обращаются «господин» да еще прибавляют при этом «пожалуйста». Что могут подумать люди?

— А как же мне обращаться к вам? — со смехом спросил Хем.

— Зовите меня просто по имени, — попросил Гопал.

— Тогда вам тоже придется выполнить одну мою просьбу.

— Какую?

Хем улыбнулся и ничего не сказал. Между тем Хори принес табак. Хем закурил трубку и стал размышлять, как предложить Гопалу то, что он задумал. Покурив немного, он передал трубку гостю:

— Не желаете?

Гопал взял трубку и положил ее на подставку.

— Ах, да! Правда, вы же не курите табак! Почему же не передали мне трубку, я бы сам положил ее, — спохватился Хем.

Оба помолчали немного. Гопал посмотрел в сторону книжного шкафа. Хем перехватил его взгляд и воспользовался удобным моментом:

— Вы просили книги, но я боюсь, как бы не вышло здесь затруднений. Вдруг одновременно нам понадобится одна и та же книга.

— Если она будет нужна, я не возьму ее, вот и все. Когда же вы перестанете ею пользоваться, я попрошу книгу у вас.

— Я вовсе не потому заговорил о книгах. У меня возникла мысль, почему бы нам не жить вместе?

— У вас ведь, кажется, уже есть брахман-слуга? — Гопал посмотрел в лицо Хему.

— Но я не хочу сделать вас слугой. Я хочу, чтобы вы жили так, как живу я.

Гопал не вымолвил ни слова. Он опустил голову и устремил взгляд в землю.

— Ну, что скажете? — спросил его Хем после непродолжительной паузы.

У Гопала слезы полились из глаз, он ответил дрожащим голосом:

— Господин, я не один, со мной старшая сестра. Мы живем вдвоем.

— У вас есть сестра? — удивился Хем.

— Мы не всегда жили так, как сейчас, — продолжал Гопал. — У моей матери была служанка по имени Шема; она меня, можно сказать, вырастила. Шеме я обязан даже больше, чем матери. Когда с нами случилась беда, и мы попали в затруднительное положение, Шема истратила все свои небольшие сбережения, чтобы спасти нас от гибели. Когда мать умирала, она поручила меня Шеме. С тех пор мы всегда вместе. Она и трех дней без меня прожить не может.

Слушая Гопала, Хемчондро не мог удержаться от слез. В это время в гостиную вошел Рамкумар.

— Рамкумар, пусть будет так, как я тебе говорил, — обратился к нему Хем.

— Когда бабу угодно переехать? — спросил Рамкумар Гопала.

Хем рассказал ему все, что он услышал о Шеме.

— Что же, тем лучше! — воскликнул Рамкумар. — Ты ведь говорил, что нам нужна служанка. Если Шема сможет кое-что делать по хозяйству, нам не придется брать еще одного человека!

— Но как же мы уйдем оттуда? — спросил Гопал.

— Разве они так сильно к вам привязаны? — возразил Хем.

Гопал не ответил. Хем снова повторил свой вопрос.

— Кто любит слуг, господин? Слышали бы вы, как они вчера ругали меня, когда я у вас задержался, да еще… — Но тут Гопал остановился.

— Что же еще? — опросил Хем.

— Нет, господин, грешно порицать тех, кто тебя кормит!

— Пусть так, но как же вы думаете уйти от них?

— Ничего не могу сказать, пока не спрошу у диди.

— А когда поговорите с ней?

— Сегодня вечером, когда приду из школы.

Вечером, вернувшись из школы домой, Гопал полностью передал Шеме свой разговор с Хемом. Шема была растрогана, из глаз ее хлынули слезы.

Немного подумав, она сказала:

— Хуже не будет, если мы перейдем в дом Хема-бабу. Но что скажут его родные? Что будет, если они не согласятся? Здесь мы живем как слуги, и никто о нас ничего не знает. Но там ты все рассказал о нас, каково же нам будет сносить насмешки слуг!

— Диди, он с таким участием расспрашивал меня, что я не мог не сказать всего! — оправдывался Гопал.

— Я и не виню тебя.

Оба немного помолчали, затем Шема спросила:

— А как ты думаешь?

— Я хотел бы перейти туда, но если ты не хочешь, не пойдем. Я ведь никогда не поступаю наперекор твоим желаниям.

— И я хочу уйти отсюда. Но надо предупредить хозяев. Если мы завтра утром уйдем, что они будут делать?

Услышав мнение Шемы, Гопал очень обрадовался. Он быстро сбегал к Хему и сказал о согласии Шемы. Хем порадовался вместе с ним.

Пуджа приближается. Земля радостной пляской приветствует осень. Старики счастливы, что еще раз им довелось принести цветы и плоды в дар всесильной богине Кали, юноши на чужбине покупают разные безделушки и шлют их своим безутешным подругам, разлученные нанизывают в мыслях своих целые ожерелья нежных, красивых фраз. Дети радуются тому, что закрываются школы; бедные слуги радуются, что наконец-то получат новую одежду.

Между Гопалом и Хемом установилась прочная дружба. Гопал называл Хема братом, и Хем любил Гопала как родного.

— Гопал, думаешь ли ты поехать домой? Если нет, то поедем к нам, — предложил как-то Хем.

— Некуда мне ехать. Я с удовольствием отправился бы с вами, — ответил Гопал.

Когда Хем и Гопал приехали в дом Бипродаса, Шорнолота тоже стала звать Гопала дадой. Если Гопал-дада не учил ее, Шорнолоте и вовсе не хотелось заниматься. Если нужно было о чем-нибудь спросить, она спрашивала только у Гопала-дады, будто тот и вправду был ей братом.

— Шорна, ты что-то давно уже не читаешь, — сказал как-то Хем.

— Неправда! — возразила Шорнолота, улыбаясь. — Я каждый день читаю!

— Ну-ка принеси книгу, я проверю, — проговорил Хем.

Шорна, смеясь, принесла «Бенгальскую девушку» и положила книгу перед Хемом.

— Что прочесть? — спросил Хем.

— Читай про Ситу.

Хем раскрыл на этом месте книгу. Дочитав до следующей главы, он спросил:

— Все поняла?

Шорна слушала брата рассеянно. Застигнутая врасплох его вопросом, она сказала:

— Дада, ты читаешь слишком быстро. У тебя я ничему не научусь. Я лучше буду с Гопалом читать.

— Тогда зови своего Гопала-даду!

Шорна оставила Хема, с которым сидела рядом, и побежала за Гопалом.

Тот один сидел в гостиной.

— Гопал-дада, тебя дада зовет! — сказала Шорна и потянула его за руку.

— Зачем?

— Иди, узнаешь!

Она продолжала тянуть его за руку, и Гопал, смеясь, последовал за ней. Они вошли в комнату, и Шорна усадила Гопала рядом с Хемом.

— Ты зачем меня звал, дада? — спросил Гопал Хема.

— Что ты, Гопал, словно чужой, сидишь где-то один. Ты же не у чужих живешь, — проговорил Хем.

Гопал смутился.

— Все сидят в гостиной, почему бы и мне не посидеть там? — возразил он.

— Шорна не хочет заниматься со мной. Мое преподавание ей не нравится. Почитай-ка ты.

И Гопал начал читать. Он читал, отчетливо произнося каждое слово, объясняя Шорне все непонятные места. Но Шорна не смотрела в книгу, к Гопалу был прикован ее взгляд.

Окончив главу, Гопал поднял глаза от книги и взглянул на Шорнолоту.

— Все поняли? — спросил он и покраснел. Шорна рассмеялась.

— Гопал-дада, почему сейчас ты назвал меня на «вы»? — слегка улыбаясь, спросила она.

Лицо Гопала сделалось пунцовым. Прежде он всегда говорил Шорне «ты», почему же вдруг он обратился к ней на «вы»? Он и сам не мог бы объяснить.

Хемчондро лежал на тахте и слушал, как читал Гопал. Однако вскоре он поднялся, чтобы уйти.

— Дада, куда же ты идешь? Подожди немного, пойдем вместе! Осталось совсем чуть-чуть дочитать! — поспешно сказал Гопал.

— Ты дочитывай, а я пошел.

И с этими словами Хемчондро вышел.

Гопал продолжал читать, низко опустив голову.

— Гопал-дада, что это с тобой сегодня? Почему ты глаза опускаешь? — расспрашивала его Шорнолота.

— Ничего особенного. Почитайте, пожалуйста, вы! — попросил он.

— Гопал-дада, откуда ты выучился этому новому слову — «вы»? Ведь прежде ты никогда ко мне так не обращался! — продолжала свой допрос Шорнолота.

Гопал быстро взглянул в лицо Шорнолоты и снова опустил голову.

— Шорна, я очень бедный человек. Я служил в одном доме поваром. Достоин ли я того, чтобы вы разговаривали со мной, как с равным? — И он посмотрел на Шорнолоту. В глазах его стояли слезы.

Тогда Шорна, желая отвлечь его от грустных мыслей, спросила:

— Гопал-дада, а у вас дома будут праздновать Пуджу? Шорна не понимала, что своими вопросами только увеличивает страдания Гопала. Еще ниже склонив голову, Гопал с горечью ответил:

— Мы люди бедные, какие могут быть у нас праздники? — Гопал замолчал, продолжая по-прежнему смотреть в пол. Замолчала и Шорна, но вскоре опять спросила:

— Гопал-дада, а где твоя бабушка?

— У меня нет бабушки.

— А мама?

— И матери нет.

Лицо Шорны омрачилось. Она тихо спросила:

— Гопал-дада, а ты ничего не знаешь о моей маме?

— Откуда мне знать? — удивился Гопал.

— У всех, с кем я играла, всегда были мамы. Только у меня нет. Спросила я у бабушки, а она мне ответила, что ни у кого нет мамы. Спросила бабу — он заплакал. Даду спросила — он смолчал. Может быть, ты знаешь что-нибудь о моей маме?

— Твоя мама умерла, — сказал Гопал.

— Я так и думала. А твоя мама тоже умерла?

— Да.

— Видишь, у нас с тобой судьба одинаковая.

Но Гопалу стало еще тяжелее от слов Шорнолоты. Голова его поникла, он тихо заплакал. Шорнолота, ласково улыбнувшись, произнесла:

— Гопал-дада, чего же ты плачешь? Потому что у меня нет мамы? Но я ведь не плачу! Пойдем, Гопал-дада, посмотрим лучше на тхакура[59]! — И она схватила за руки Гопала. — В вашем краю тоже есть такие тхакуры?

Гопал не ответил.

— Пойдем быстрее, Гопал-дада! Ты что, и ходить разучился?

Пока они шли, слезы у Гопала высохли, он даже чуть улыбнулся и сказал:

— Шорна, не говори даде о том, что я плакал.

— Не скажу, но и ты не говори никому, что я тебя спрашивала о маме.

— И я не скажу.

С тех пор Гопала с Шорной точно связали какие-то тайные узы. Гопал по природе был застенчив, но теперь эта застенчивость неизмеримо возросла. Гопал больше не заходил в онтохпуру. Если раньше он любил поговорить, то теперь сделался молчаливым. Если собиралось много гостей, Гопал старался куда-нибудь уйти потихоньку, чтоб остаться одному.

Хемчондро не был дома целый год. Теперь он почти все дни проводил в гостях, навещал старых знакомых. С Гопалом он бывал мало и не замечал в нем особой перемены. Он думал, что подавленное состояние вызвано тоской по родному дому. Раза два, подойдя к Гопалу, Хем видел в его глазах слезы. Однажды Хем остановился перед Гопалом, а тот даже не заметил его. И только когда услышал его голос, вздрогнул и спросил:

— Кто это?

— Гопал, что с тобой? Уж не болен ли ты?

— Давно нет вестей от отца. Не знаю, что с ним, — ответил Гопал.

Хемчондро сел рядом и сказал:

— Не надо беспокоиться; конечно, он здоров. Ты ему писал?

— Нет.

— Тогда немедленно напиши письмо! — заявил Хем, принес бумагу и чернила и даже начал сам писать письмо; но вскоре остановился: — Лучше тебе написать, а то получит он письмо, написанное чужой рукой, и подумает, что ты заболел. Пиши сам.

Гопал написал письмо и тут же отослал его.

Вскоре пришел ответ. Бидхубхушон сообщал: «Обо мне не беспокойся, я здоров. Напиши подробнее о Хеме-бабу и о себе».

То, что Бидхубхушон сначала назвал имя Хема, а потом уже Гопала, было очень приятно Хему. Получив письмо, Гопал немного успокоился.

С того дня как между Гопалом и Шорнолотой произошел вышеописанный разговор, в сердце девушки зародилось какое-то новое чувство. Но какое? Шорнолота и сама не может понять. Теперь она постоянно хочет видеть Гопала, но не смеет подойти к нему. Не осмеливается, как прежде, взять его за руку. Раньше стоило Хему войти в онтохпуру без Гопала, как Шорнолота спрашивала брата: «Дада, а где же Гопал?». Сейчас она уже не задает таких вопросов. Но при виде Гопала сердце ее начинает биться сильнее. Она торопливо оглядывается, не идет ли кто-нибудь еще за ним. И убедившись, что никого не видно, с тяжелым вздохом уходит на кухню. А когда вместе с Гопалом появляется и Хем, она уже не смотрит на Гопала, как прежде. Но если порой их взгляды встречаются, оба они сразу отворачиваются друг от друга. И уже не зовет его Шорнолота «Гопал-дада», как звала раньше. Да что говорить об имени! Она избегает оставаться вместе с Гопалом в одной комнате, если нет тут же кого-нибудь еще. Но как загораются ее глаза, когда вдруг неожиданно они оказываются наедине с Гопалом!

Занятия прекратились. У Шорнолоты теперь не лежала душа к книгам, и она больше не просила Гопала-даду читать. Не видя его, она тосковала, а встретив, не смела и взглянуть на него.

Шорнолота вдруг как-то сразу оставила позади детство и вступила на порог юности. Ей наскучили прежние игры и забавы, которые недавно так увлекали ее. Теперь одно упоминание о них вызывало на ее губах презрительную улыбку. Истории, которые рассказывала ей бабушка, уже не казались правдивыми. Задумчивость теперь не покидала девушку.

Однажды, когда Пуджа шла к концу, Гопал и Хем сидели вместе. Подсел к ним и Бипродас. При виде главы дома юноши замолчали.

— Вы уже решили, когда поедете в Калькутту? — спросил Бипродас у Хема.

— Какой день назначите, тогда и поедем, — ответил Хем.

Бипродас задумался, потом опять обратился к Хему:

— Не пора ли Шорну выдавать замуж? Что ты скажешь на это, Хем?

— Что я могу сказать? Воля ваша!

Гопал услышал это, и кровь бросилась ему в лицо. Он вскочил и хотел было уйти, но Бипродас остановил его:

— Что ты, сынок? Посиди с нами!

— Пускай прогуляется. Ему нехорошо стало, — сказал Хем.

Гопал, неприятно пораженный вмешательством Хема, вышел.

Бипродас продолжал:

— Из четырех мест пришли предложения, но ни одно мне не нравится. В Шрирампуре есть жених, но он не умеет ни читать, ни писать, к тому же он некрасив. Но тхакур (при этом он сделал пронам в сторону храма) рекомендовал принять именно это предложение.

— Я бы не выдал Шорну за человека, который не умеет ни читать, ни писать, да и собой нехорош.

— И я так думаю, сынок, и я так думаю. Поэтому я пока ничего не ответил. Я сказал, что посоветуюсь с сыном, прежде чем решу окончательно.

— Какие еще пришли предложения?

— Из трех разных мест, я им всем отказал, уж очень неподходящие женихи!

— А что ты скажешь относительно Гопала? — спросил Хем, немного помолчав.

— Какого Гопала?

— Да нашего, который только что вышел!

Бипродас задумался, а затем проговорил:

— Ты же говорил, что его отец попал в тяжелое положение. А юноша действительно достойный. И лицом хорош, и учится прекрасно. Только очень бедный! — И Бипродас покачал головой.

— Если Шорна получит те деньги, которые вы ей оставили по завещанию, она может не беспокоиться. С такими деньгами они не пропадут. А ведь не так-то легко встретить человека, который был бы и красив, и добродетелен, и богат.

Бипродас снова задумался.

— Это действительно так. Гопал — сын брахмана, и характер у него хороший. Сейчас редко отыщешь такого юношу! В твоем предложении есть смысл, — продолжал Бипродас после некоторого раздумья. — Я еще подумаю. А как было бы превосходно, если бы ему досталось хоть немного денег, тогда и говорить было бы не о чем. Но ты правду сказал: и красоту, и богатство, и добродетель не встретишь в одном человеке!

И Бипродас в задумчивости вышел, а Хем отправился разыскивать Гопала.

Гопал, оставив Хемчондро и Бипродаса, пошел в гостиную. Опечаленный, он заглянул туда, и кого же там увидел? Шорнолоту. Но зачем она пришла туда?

Еще утром Шорнолота, когда искала отца, издали заметила Гопала и Хема на веранде. Немного погодя она увидела там и Бипродаса. Девушка решила, что они не скоро войдут в дом. Осторожно заглянув в гостиную, она увидела, что там никого нет, и с бьющимся сердцем вошла туда. Она решила, что будет двигаться совсем неслышно, но как нарочно ей попадалась на пути масса вещей, и все они падали от ее неловких движений. Ей нужно было пройти мимо стула, на котором лежала стопка книг. Она задела их и постаралась удержать, но одна книга все-таки упала на пол. Шорнолота подняла ее. Это была поэма «Мегхнадхбодх»[60]. Шорна раскрыла книгу. На первой странице красивыми буквами было выведено: «Гопалчондро Чоттопадхай». Усевшись на стул, она восхищенно рассматривала эту надпись. Затем осторожно положила книгу на стол и подошла к вешалке, на которой висели дхоти и чадор Гопала. И то и другое дал Гопалу Бипродас на время праздников. Гопал надевал их, когда ходил смотреть на бхашано[61]. Какую одежду надел в этот день Хемчондро, она, конечно, не запомнила. Один конец чадора Гопала касался пола. Девушка заботливо подняла его. Затем примерила на себя и прошептала: «Он его вот так надевал». Когда она произносила эти слова, послышались шаги у дверей гостиной. Вздрогнув, она обернулась и увидела Гопала. Шорна вся вспыхнула. Поспешно бросила чадор и быстро выбежала из комнаты. Она даже не успела повесить чадор на вешалку.

— Что такое, Шорнолота? — спросил Гопал, но Шорны и след простыл.

Тогда Гопал медленно повесил чадор на место и прилег на тахту. Откинувшись на подушку, задумался. Время от времени он тяжело вздыхал. «Зачем ты, ничтожество, пытаешься дотянуться до луны, — говорил себе Гопал. — К чему несбыточные мечты? До хорошего они никогда не доводят. Как это тяжело. И поделиться не с кем, еще сумасшедшим назовут». Он опять тяжело вздохнул и продолжал рассуждать сам с собой: «Зачем жить, если нет денег? Будь у меня деньги, я и горя не знал бы». «Деньги — корень зла», — говорят поэты. Зачем же они так тяжело страдают, когда никто не покупает их книг? Мир полон обмана! И никто не говорит того, что думает. Да к чему говорить? Незачем открывать душу людям — они примут тебя за помешанного, лучше уж молчать. Если б Бипродас не оставил Шорнолоте такого наследства, может быть, и я как-нибудь осмелился бы признаться ей! Но этот путь закрыт для меня; завещание составлено. Мне деньги не нужны. А ведь завещание еще можно изменить. Но если я не хочу денег, то это не значит, что и Шорне они не нужны. Любит ли она меня так, как я ее? Не может этого быть! Я — бедняк, зачем ей, дочери богатого человека, любить меня? С тех пор как она узнала о моем положении, она не разговаривает со мной, избегает меня. Она обо мне не думает, зачем же я так терзаюсь? Какой толк от этого? Через два-три дня я уеду, и может случиться, что в этом рождении больше мы не встретимся. Зачем мне себя мучить?». Гопал взял книгу и попробовал читать, но она валилась из рук. С трудом прочел он несколько строк, потом сам не заметил, как начал думать о другом. Смысл прочитанного не дошел до него. Начал читать сначала. Но мысли его мешались, и он опять ничего не понял, кроме первых двух строк. В досаде Гопал бросил эту книгу и взял другую. Здесь повторилось то же самое. Он бросил и эту книгу. Решил писать письмо. Принес бумагу, перо, начал писать. Поставил наверху число, затем стал думать — кому же написать? Много имен перебрал, наконец решил написать отцу. Снова поставил наверху листка число по-английски. Потом порвал бумагу и стал писать по-бенгальски. Написав немного, он обнаружил массу ошибок. Исправил, после чего письмо стало выглядеть очень грязным. Разорвал его. Взял еще один чистый лист бумаги, но и на нем наделал столько же ошибок. «Не будет толку!» — сказал он, разорвал письмо и лег на тахту.

Хемчондро тем временем в поисках Гопала заглянул в гостиную и, увидев его, воскликнул.

— Вот ты где, Гопал! Почему ты не отвечал, когда я звал тебя?

— Ты разве звал меня? — удивился Гопал.

— Еще бы! Я чуть не охрип! — возмутился Хем. Он схватил Гопала за руку. — Пойдем выкупаемся.

— А когда же мы едем в Калькутту? — спросил Гопал.

— Пока еще неизвестно. Отец посмотрит в календарь, тогда и решит.

Гопал хотел было спросить, как обстоит дело со свадьбой Шорнолоты, но голос отказался ему служить: он даже не мог произнести ее имени. К счастью, мысли Хема были заняты другим.

Оба выкупались, поужинали и легли отдыхать.

Читателю уже известно, что, оставив Гопала в Калькутте, Бидхубхушон отправился в Даккокий округ. Ревизор взял Бидху потому, что был большим любителем музыки и пения. По приезде в округ он поручил Бидхубхушону вести счета и записи. Вначале эта работа шла у Бидху не очень гладко, но вскоре он приобрел сноровку. Днем он обычно работал, вечером понемножку обучал своего хозяина музыке. Часть жалованья Бидху тратил на себя, а остальное посылал Гопалу.

Однажды он зашел в лавку купить одежду и услышал на улице шум. Все выбежали посмотреть, в чем дело. Вышел и Бидхубхушон. Что же он увидел? Впереди шагал длинный, худой человек, а за ним бежали несколько мальчишек. Они кричали: «Хануман! Хануман!» — и бросали в него комья грязи.

Едва Бидхубхушон взглянул на этого человека, как сразу узнал в нем Нилкомола. Но от прежнего Нилкомола остались кожа да кости; выглядел он ужасно: борода спускалась на грудь, глаза были воспалены. Он шагал впереди толпы мальчишек, которые громко дразнили его. Иногда он не выдерживал и оборачивался, чтобы ударить кого-нибудь из них, но они тут же разбегались в разные стороны, а потом опять окружали его и кричали: «Хануман, Хануман!».

Бидхубхушон быстро подошел к Нилкомолу, но тот не узнал его и обернулся, чтобы ударить. Однако посмотрев внимательно, воскликнул:

— Дадатхакур, это ты? Я не узнал тебя! Меня так разозлили, что я себя не помню. Сейчас я мог бы даже убить тебя!

— Что случилось, Нилкомол? Когда ты пришел сюда?

Позади них непрерывно раздавались крики: «Хануман! Хануман!».

Все внимание Нилкомола было сосредоточено на этих возгласах, и он не расслышал, что сказал Бидхубхушон.

— Дадатхакур, — проговорил он через некоторое время, — прежде спаси меня, после я все расскажу!

Бидхубхушон пытался прогнать мальчишек, но не тут-то было: отгонит с одной стороны, они подбегают с другой. Тогда он взял Нилкомола за руку и ввел в лавку. Идти за ними мальчишки не осмелились и разбрелись кто куда.

Бидхубхушон повел Нилкомола в заднюю комнату. Оба сели.

— Дадатхакур, как ты сюда попал? — спросил Нилкомол, немного передохнув.

— Я тебя хочу спросить о том же. У тебя была хорошая работа, почему ты ее оставил?

— Дадатхакур, видно уж так заведено, что долгого счастья не бывает, — начал Нилкомол. — От вас я направился к себе домой. Там все и началось. Куда бы я ни шел, за мной следует мой позор. Дадатхакур, ведь с тех пор как ты запретил, я уж не пел больше той песни и не вспоминал ее, а все равно меня не оставляют в покое!

Бидхубхушон догадался, что Нилкомол говорит о «Лотосооком», и промолчал.

— Ты мне непременно скажи, куда сейчас пойдешь, дадатхакур? — спросил Нилкомол.

— Зачем ты выходишь из себя? Ведь все эти мальчишки только того и ждут.

— Я вот и сам себе говорю, зачем мне так выходить из себя? Но стоит услышать это проклятое слово, как я голову теряю! — горестно воскликнул Нилкомол. — Становлюсь прямо сумасшедшим.

Об этом он мог бы и не говорить — это было ясно при первом же взгляде на Нилкомола.

До вечера они просидели в лавке.

— Пойдем к нам, Нилкомол. Там поешь и отдохнешь, — сказал Бидху.

— Дадатхакур, а ты думаешь, что это для меня необходимо?

— Что такое? — удивился Бидхубхушон.

— Вот уже трое суток у меня не было ни крошки во рту, но есть я не хочу.

— Нилкомол, посиди здесь, а я принесу тебе чего-нибудь, — с глубокой жалостью проговорил Бидху.

— Нет, нет, — запротестовал Нилкомол, и при свете луны Бидху увидел, что в глазах его промелькнуло выражение ужаса.

Бидху заботливо довел Нилкомола до дому, где он жил с ревизором, усадил на веранде, а сам прошел в комнату, чтобы принести еду. Он быстро вернулся, но Нилкомола уже не было. Бидху кинулся искать его, но нигде не обнаружил.

Беда никогда не приходит одна: стоит произойти одному несчастью, за ним пойдут другие. Умер Бипродас. Не успела семья оправиться от этого удара, как заболел Хемчондро. В тот год в Калькутте свирепствовала страшная эпидемия оспы, она уносила множество жизней. Поражала оспа и тех, кто уже болел. На третий день болезни тело Хемчондро покрылось оспенными нарывчиками. Он позвал Гопала.

— У тебя привита оспа, Гопал? — спросил он.

— Привита, — ответил Гопал.

— Я заболел оспой, тебе нужно остерегаться!

Взглянув на Хема, Гопал вздрогнул: все его тело было покрыто маленькими красными, словно от укола колючек, нарывчиками. Это зрелище заставило Гопала содрогнуться. Но он ничего не сказал Хему, взял свой чадор и немедленно пошел за доктором. Доктор пришел, осмотрел больного и подтвердил, что это действительно оспа. За несколько дней все тело Хема распухло. Горло у него так болело, что он не мог ни говорить, ни даже выпить воды. Целыми днями он молча лежал в постели и не принимал никакой пищи.

Гопал тоже лишился сна и аппетита. Он неотлучно сидел у постели Хема. Когда подходило время, ему приносили немножко еды; в иной день он ел, в другой даже не притрагивался к пище. Однажды Хем с большим трудом произнес:

— Гопал, не сиди здесь все время; кто знает, и ты можешь заболеть.

Гопал не ответил.

— Гопал, ты писал кому-нибудь о моей болезни? — помолчав, снова спросил Хем.

— Нет, никому не писал.

— Вот и хорошо, не пиши! — попросил Хем.

— Из дома пришло два письма, дада. Будешь читать? — спросил Гопал.

— Распечатай и прочти. Если нужно, напиши ответ, но только не упоминай о моей болезни!

Гопал прочитал письмо.

— Все здоровы, — сказал он Хему.

Через несколько дней Хем впал в беспамятство и по ночам стал бредить и метаться. В бреду он чаще всего произносил имена Гопала и Шорны. Гопал сидел у его изголовья и тихо плакал. Шема по окончании домашних дел все свободное время также просиживала у постели Хема.

— Диди, если так будет продолжаться, разве он выживет? — спросил ее однажды Гопал. Глаза его были полны слез.

— Чего бояться? Это же обыкновенная оспа! Я знаю очень много случаев, когда такие больные выздоравливали, — успокаивала Шема.

— Поклянись, что так было!

— Зачем мне лгать? Сколько людей болели оспой и выздоравливали! — уверяла Шема.

Некоторое время Гопал сидел молча. В это время с улицы донесся шум экипажа. У их дома экипаж остановился.

— Диди, посмотри, кажется, доктор приехал.

Шема пошла открывать дверь. Вошел доктор. Он подошел к постели больного, внимательно осмотрел его и, взяв за руку, пощупал пульс.

— Сколько времени больной находится без сознания? — спросил доктор, нахмурившись.

— Сегодня с самого утра он не сказал ни слова! — ответил Гопал.

Доктор опять нахмурился.

— Положение серьезное? — спросил Гопал с тревогой.

— Не только серьезное, но и очень опасное!

Гопал разрыдался.

— Не плачь! Ухаживай как следует за больным. Еще есть надежда, что он выживет, — проговорил доктор.

Гопал немного успокоился. Он записал все, что приказал сделать доктор, и продолжал заботливо ухаживать за Хемом.

После ухода доктора Гопал спросил Шему:

— Диди, я до сих пор не писал ничего его домашним, нужно ли и теперь молчать, как ты считаешь?

— Конечно, надо послать письмо! — ответила Шема. — Если ему станет хуже, они подумают, что вокруг него чужие, равнодушные люди, поэтому он и умирает.

Гопал согласился с Шемой и написал Шорнолоте такое письмо:

«Шорна, дада заболел оспой. До сих пор не извещали Вас об этом. Но сегодня с раннего утра он находится без сознания. Доктор сказал, что и сейчас еще есть надежда. Если Вы хотите приехать, приезжайте. Мы с Шемой ухаживаем за ним, как можем.

Гопалчондро Чоттопаддхай».

Оставив бабушку Хема в Калькутте, Шошанкошекхор в тот же день вернулся домой. Тотчас к нему подбежала Шорнолота.

— Видели даду? Как он? — спросила она.

— Не беспокойся. Ему стало лучше. Скоро он совсем поправится, — ответил гуру.

— А когда мне можно будет поехать туда? — спросила Шорнолота.

— Пока он совсем не поправится, тебе не следует ехать. Как знать, и ты можешь заболеть оспой! К чему так торопиться, Шорна? Разве о тебе здесь не заботятся?

— Нет, нет, обо мне здесь заботятся! Но я думаю о том, что за дадой некому присмотреть. Поэтому-то мне и хочется ехать!

— Об этом нечего беспокоиться! За ним ухаживает его друг, которого зовут Гопал, и пока он там, за твоего брата можно не бояться. Гопал заботится о нем, как никто другой!

Сердце Шорнолоты забилось в невыразимой радости при словах Шошанко. Она больше ни о чем не расспрашивала.

Шошанко вскоре куда-то ушел. Подойдя к дверям, он послал одного из слуг за своим соседом Хоридасом Мукхопадхаем.

Хоридас не замедлил явиться.

— Зачем звал меня? — спросил он, поздоровавшись.

— Хочу по секрету поговорить с тобой.

— Здесь будем говорить или пойдем в другое место?

— Пойдем-ка в эту сторону, — предложил Шошанко. Оба медленно направились к берегу Ганга. Солнце уже село. Взошла луна и раскинула над землей нежную, тонкую сеть своих лучей. Мягкое дуновение весеннего ветра наполняло тело неиссякаемой бодростью. Лаская слух мелодичным журчанием, несла Ганга свои прохладные воды навстречу океану. Смутный аромат цветов из соседнего сада носился в воздухе. В этот чудный час столько людей с благоговением склоняются к стопам всевышнего, шепча слова благодарности!

О чем же советовались в это время Шошанкошекхор и Хоридас?

Придя на берег Ганга, они сели на траву.

— Говори, что хотел! Уже поздно, пора читать вечернюю молитву, — обратился Хоридас к Шошанкошекхору.

— Стоит ли торопиться? С таким делом нельзя спешить.

— Я же не знаю, какое у тебя дело. Может быть, лучше подождать?

— Ну, слушай! Сегодня богиня исполняет то, о чем не раз мы с тобой говорили. Девушка из Бордхомана, на которой ты хотел женить своего сына, в наших руках!

— Как так? — удивился Хоридас.

Шошанко продолжал:

— Ты знаешь, что предложение было сделано еще при жизни Бипродаса. Кажется, Бипродас был согласен; он всегда следовал моим советам. Но он не мог пойти на это из-за своего сына. Перед праздником Бипродас сказал мне: «Я готов сделать так, как ты говоришь, но мой сын уже взрослый, и мне необходимо посоветоваться с ним…».

— Это я уже давно слышал, а сейчас ты скажи: есть ли что-нибудь новенькое? — перебил его Хоридас.

— Не торопись. Все по порядку. Сперва выслушай внимательно, что я скажу. После праздников, когда я приехал, Бипродас сказал мне: «Господин, я тут ни при чем, я уже стар и должен прислушиваться к мнению своего сына. Хем же наотрез отказался от вашего предложения».

— Дальше что? — нетерпеливо спросил Хоридас.

— Дальше ты все знаешь. Из многих мест приходили предложения; всем было отказано. Бипродас хотел жениха для своей дочери пусть не очень образованного, но богатого. Достаточно было того, чтобы он знал несколько английских слов, — в наше время все хотят иметь хорошую родословную и английское произношение.

— Ведь мой сын знает английский, и родословная у нас неплохая. Почему же он отказал нам? — возмутился Хоридас.

— Это действительно верно. Я тебе уже сказал, чего хотел Бипродас. Но он был таким любящим отцом, что сын быстро сумел переубедить его. Тот считает, что Шорне деньги не нужны, считает, будто ей совершенно достаточно того, что она получит по завещанию. Он хочет, чтоб жених обязательно умел и читать, и писать, и имел приятную внешность.

— Ну, этим мой сын не обижен. Он сдал экзамен на бакалавра на английском языке, а по внешности десятерых стоит!

— Это на твой взгляд, — усмехнулся Шошанко. — Если бы все смотрели твоими глазами, твой сын мог бы не беспокоиться! — язвительно добавил он.

— Чего-чего? При чем тут мой взгляд? — вскипел Хоридас.

— Не кричи! Нечего горячиться! — остановил его Шошанко. — Наше дело не такого свойства, чтоб решать его криком да спешкой. Я ведь не говорю, что твой сын плох! И то сказать, один такой на десять человек вряд ли найдется: правда, на свете много уродов; если их не считать, то такой, как твой сын, не только на десять — на пятьдесят человек один будет!

Но заметив, что глаза Хоридаса снова наливаются кровью, Шошанко сказал:

— Не сердись, на сердитых воду возят! Слушай внимательно, что я тебе скажу.

— Хорошо, говори, говори! — проворчал Хоридас.

Шошанкошекхор продолжал:

— Так вот: твой сын — обезьяна по сравнению с тем, за кого Хем хочет Шорну выдать замуж!

— Тхакур, ты думай, о чем говоришь! — обиделся Хоридас.

— Я никогда не говорю, не подумав, — возразил Шошанко. — Ты не видел этого юношу, поэтому и говоришь так. А я его видел. Он точно сам Картикея[62]. Он умен, образован, прекрасно читает и пишет. У Хема было желание выдать Шорну за него замуж. Понимаешь? Я говорю, желание было, так как сейчас, можно сказать, что его нет, потому что тот, у кого было это желание, сейчас прикован болезнью к постели на долгое время. Если бы этот юноша был богат, обручение уже давно бы состоялось. Но оно еще не состоялось — значит, его может не быть вовсе! — многозначительно закончил Шошанко.

— А почему ты думаешь, что оно может не состояться? — живо спросил Хоридас.

— Потому что, если Хем умрет, бабушка не согласится на этот брак. Ей хочется денег. Она выдала бы Шорну замуж за того, у кого денег больше. И мне кажется, она может согласиться на мое предложение. Сейчас тебе нужно надеяться на смерть Хема: если Хем умрет, тогда я смогу устроить свадьбу Шорны с твоим сыном.

— Но ведь кто знает, сколько он еще протянет! — возразил Хоридас. — Сколько людей вырывается из когтей смерти. Но если уже так выйдет, что… — Хоридас не закончил.

«Не много же в сердце почтенного гуру любви к людям, если он так легко смотрит на смерть Хема!» Такая мысль мгновенно пронеслась в голове Хоридаса, но высказать ее прямо он не решался.

Помолчав немного, Шошанко опять начал:

— Если случится так, как я говорю, тогда все в порядке. Но если этого не произойдет, есть еще одно средство. Не знаю, согласишься ты или нет.

— Если это не будет стоить никому жизни, я считаю, что обязательно надо устроить наше дело. Ради него я готов и потрудиться, и потратиться, — заявил Хоридас.

— Больной сейчас в очень тяжелом состоянии. Дня через три-четыре исход болезни будет ясен. Если его состояние ухудшится, не о чем и разговаривать. Посидеть там, уронить несколько слезинок — и дело сделано. Но если он начнет выздоравливать, то, по-моему, надо обручить их потихоньку от Хема.

— Разве это возможно? — спросил с сомнением Хоридас. — Она ведь дочь богатого человека, ее не утащишь, как какую-нибудь там Вами или Шеми. Я женил одного своего подчиненного. Девушка ночевала в одной комнате со своим отцом. Совсем еще ребенок, ей было всего пять лет. Несколько человек легко выломали дверь, схватили отца, девочке дали сластей и игрушек, и дело было улажено. Но здесь-то так не сделаешь. Как же нам заполучить невесту?

— Это уж моя забота, — ответил Шошанко. — Были бы деньги, и тигр будет доиться. Если ты поскупишься на расходы — сам будешь виноват. От тебя требуются деньги и решительность, от меня — ловкость.

— Понимаю, но какой хитростью ты добудешь невесту — не могу представить. Достанешь ее, тогда и поговорим, — решительно заявил Хоридас.

— Ты что, мне не веришь? Я же сказал, что невесту заполучить моя забота, а теперь ты скажи насчет денег!

— Прежде я хочу увидеть невесту или узнать, как ты собираешься добраться до нее, а потом уже, если дело выйдет, готов и заплатить!

Хоридас был соседом Шошанко и отлично знал его характер. Обманывать людей и обирать их было для Шошанко делом привычным. Поэтому Хоридас имел все основания говорить с ним так осторожно.

— Я сказал: тебе нечего беспокоиться о невесте. Поговорим о деньгах, а ты слушать меня не хочешь. Сейчас я не требую денег. Сначала условимся, а заплатишь, когда увидишь девушку.

— Вот это правильно! Но ты сам и назначай цену. Сколько решишь, столько и дам.

— На такое дело базарной цены нет. Немного заплатишь, и я тебе буду помогать, — заявил Шошанко.

Хоридас был не из тех, чтобы на слово поверить Шошанко. Если бы он не знал его характера, то мог бы еще допустить, что тот и вправду согласится помочь за небольшую сумму. Но он знал почтенного гуру и поэтому не обрадовался его словам. Он лишь пробормотал:

— Так-то оно так!

— Действительно, это так, но что же ты молчишь? Говори о деле! — торопил Шошанко.

— Если обручение состоится, я дам тебе тысячу рупий, — помолчав, ответил Хоридас и посмотрел на Шошанко.

— Уж не бредишь ли ты, братец? — рассмеялся Шошанко.

— Почему?

— А сколько по завещанию денег оставлено, это ты знаешь? — спросил Шошанко.

— Деньги по завещанию — что рыба в реке: еще когда-то их достанешь! Я не поверю до тех пор, пока деньги Не окажутся в моих руках. Неужели ты думаешь, что я из-за денег так хочу этой свадьбы? — говорил Хоридас.

— Что ты, что ты! Ну, конечно, этого я не думаю! Девушке не выйти замуж, никто ее брать не желает. Недостатков у ней не перечесть, и ты из одного только сострадания женишь на ней своего сына! насмешливо проговорил Шошанко.

Хоридас был хитер, но и Шошанко был искусен в обмане. Вот уж встретились братья по коварству!

— Да нет же, перестань, — проговорил Хоридас.

— Да, именно так! Девушке не выйти замуж, и ты только из сострадания и себе в убыток соглашаешься женить на ней своего сына. И за то, что я окажу ей небольшую услугу, ты согласен наградить меня одной тысячью рупий! Ты же добрый, великодушный человек, настоящий благодетель, не так ли? — насмешливо говорил Шошанко.

— Я пошутил, — ответил Хоридас.

— Тогда оставь шутки и говори серьезно.

— Я дам тебе пять тысяч.

— Опять шутишь. Перестань же, наконец!

— Нет, на этот раз я не шучу, — решительно заявил Хоридас. — Подумай сам, свадьба будет совершена тайно, и это может привести к судебному процессу. Да вдруг еще споры разгорятся вокруг завещания! Тут и сомнений быть не может — обязательно разгорятся! Сколько денег потребуется на то, чтобы вести судебный процесс, да и других расходов не миновать. Вот и подумай, за вычетом всего этого много ли останется? Поневоле приходится действовать с оглядкой!

— Тебя привлекут к суду, а меня в стороне оставят, так, что ли? — возмутился Шошанко. — Этот Хем — современный юноша. Никакого почтения к жрецам. Даже встречаться с ними избегает, чтобы не кланяться им. Разве он отстанет от меня легко? Но ведь говорят: когда живот набит, то спина от ударов не болит. Вот я тебе и говорю: дашь половину — соглашусь, не дашь — сына не женишь!

— Не могу столько дать!

— Ну, нам, значит, толковать не о чем. Пойдем!

И Шошанко собрался уходить, но Хоридас схватил его за руку и снова усадил.

— Хорошо, я об этом подумаю и завтра скажу. Теперь расскажи, как ты собираешься заполучить невесту?

— Она у меня в доме, — сказал Шошанко.

— Да ну? — удивился Хоридас.

— Конечно. Разве я стал бы говорить неправду вечером на берегу Ганги!

— И можно будет на обратном пути взглянуть на нее?

— Разумеется!

Затем Шошанко с Хоридасом спустились к воде, чтобы прочесть вечерние молитвы и совершить омовение.

Известное дело, как относится любой торговец к своему товару: молочницы не пьют молока, кондитеры не едят сладостей, доктора не принимают лекарств, винокуры избегают вина, брахманы не совершают вечерней молитвы, если поблизости нет людей. Прикоснувшись дважды к воде, Шошанко сказан:

— Пойдем! Кончай скорее.

Но Хоридас не торговал религией, поэтому он сегодня, как и всегда, старательно прочел все молитвы и только тогда присоединился к Шошанко. По дороге, зайдя к нему в дом, он собственными глазами увидел Шорнолоту и убедился, что девушка, и верно, в их руках.

Хемчондро начал постепенно поправляться. С каждым днем ему становилось все лучше. Но пока он еще не мог вставать с постели. Гопал, как и прежде, днем и ночью не отходил от Хема. А Хему никого не надо было, кроме Гопала. Гопал его и накормит, и руки ему вымоет, и на постели усадит, и поговорит с ним. В Гопале заключалась теперь вся жизнь Хема.

Шошанкошекхор ежедневно ездил в Калькутту, а вечером возвращался домой. Бабушка Хема была бесконечно благодарна Шошанко. Не могла же она подозревать, с какой целью приезжает к ним Шошанко. И Шорнолота была также очень признательна гуру. Еще бы! Не доверяя никому, он сам ездил справляться о здоровье Хема. Что может быть бескорыстнее такой услуги?! К возвращению Шошанко Шорнолота уже стояла у дверей дома и поджидала его. Увидев его еще издалека, она бежала навстречу и начинала расспрашивать. Однажды Шорнолота сказала:

— Гурутхакур, я, наверно, никогда не смогу вам отплатить за все, что вы сделали для меня. Ведь только потому, что вы миритесь с неудобствами и каждый день привозите мне вести, я до сих пор здесь. Не будь этого, я бы давно уже потихоньку убежала в Калькутту!

И на глазах Шорны блеснули слезы благодарности.

Слова ее, точно стрелы, пронзили сердце Шошанко. Разбойники, нападая на чей-нибудь дом, не трогают детей. Люди, ловя рыбу, выбрасывают мальков обратно в воду. Шошанко, хотя и был в душе злодеем, сейчас содрогнулся от прямодушия чистой девушки. На какой-то момент он почувствовал угрызения совести. Слезы Шорны, словно капли расплавленного олова, жгли ему сердце.

Но разве может долго сохраняться вода в пустыне? Как только Шорнолота ушла, Шошанко снова стал самим собой. Привлекаемый магической силой золота, он направился к Хоридасу. Тот сидел и что-то писал.

— Ты что, господин, решил посвятить себя наукам? — насмешливо спросил Шошанко.

— Садись, я составил смету на свадебные расходы, — ответил Хоридас.

— Хороший план, который как можно скорее нужно претворить в дело. Времени уже не остается. Если помедлить еще неделю, обман может открыться! — заявил Шошанко.

— С моей стороны не будет никакой задержки. Но я не могу принять твое условие, не могу дать половины денег, оставленных по завещанию! — решительно заявил Хоридас.

Шошанко понял, что больше тянуть нельзя, иначе он совсем ничего не получит.

— Ну а сколько ты хочешь дать? — помолчав, спросил Шошанко.

— Шесть тысяч рупий.

Шошанко согласился и на это.

— Готовь жениха, послезавтра устроим обручение, — сказал он.

Шорнолота жила в доме Шошанко весело и спокойно. Как бесстрашно разгуливает по раскинутой охотником сети птица, так и Шорна не ведала никакой тревоги. Хему с каждым днем становилось лучше, за ним заботливо ухаживали, о чем еще было Шорне беспокоиться?

Поутру она уходила играть вместе с дочерью гуру и соседними девушками одного с ней возраста. После купания она ужинала. Вечером спокойно засыпала. Ей и во сне не снилось, что она попала в искусно расставленные сети.

Настал вечер. Шошанко, как обычно, пошел совершать вечернюю молитву на берег Ганги. Маленький сын Шошанко громко заплакал. Он не ложился спать, если Шорнолота не сидела рядом с ним. Жена Шошанко долго уговаривала его, но не могла уложить. Тогда она позвала Шорну.

— Зачем звала меня, мать? — спросила Шорнолота. Она называла жену Шошанко матерью.

— Посиди здесь, рядом с мальчиком, а то я никак не уложу его, — попросила женщина.

Мальчик спокойно лег, когда Шорна подошла к нему и прилегла рядом. Легкий весенний ветерок обвевал ее. Незаметно Шорнолота заснула. Вскоре домой вернулся Шошанко и позвал жену. Когда оба вошли в комнату, Шошанко спросил:

— Кто это лежит рядом с мальчиком?

— Шорна.

— Она спит или нет?

Как только Шошанко вошел в комнату, Шорна сразу проснулась, но, услышав, что он перешептывается с женой, притворилась спящей. Жена Шошанко подошла к Шорне, посмотрела ей в лицо и сказала:

— Спит!

— Подойди-ка тихонько ко мне! — шепотом позвал ее Шошанко.

Жена подошла. Мужчина показал на два ключа и тихо произнес:

— Вот два ключа, один от наружной двери, другой от задней. Я закрыл обе двери, смотри, чтобы из дома никто не мог выйти!

— Это еще что? Почему нельзя выходить из дома? — удивилась жена.

— Тебе-то какое дело?

— Я должна знать! — твердо ответила она. — Ты должен мне сказать, а не скажешь, я сама узнаю!

Шошанко пришлось рассказать. Жена вздрогнула, сердце Шорнолоты затрепетало. Женщина глубоко вздохнула, а Шошанко сказал жестко:

— Ты меня знаешь. Если только расстроишь мои планы, тогда тебе… — и тут он заговорил еще тише, потом покинул комнату.

У Шорны перехватило дыхание. Не зная, как показать, что проснулась, она ущипнула мальчика. Ребенок заплакал. Протирая глаза, Шорна приподнялась на кровати. Жена Шошанко, подавив тяжелый вздох, ласково спросила:

— Ну, выспалась?

— Да, — проговорила Шорна и вышла из комнаты. Она попробовала открыть заднюю дверь, но та была заперта. Подошла к наружной двери — и эта тоже оказалась закрытой. Шорнолота почувствовала себя, как птица, попавшая в клетку. До сих пор, живя в этом доме, она не подозревала о надвигавшейся опасности. А сейчас даже воздух казался ей отравленным: она задыхалась в этом доме.

Шорна вернулась в комнату, из которой только что вышла. За эти несколько минут она так изменилась в лице, что ее вид испугал жену Шошанко. Шорнолота села на стул и замерла неподвижная, как статуя.

— Милая, что случилось? — встревоженно спросила женщина.

Шорна не могла больше сдерживаться и разрыдалась.

— Я все слышала! Вы меня убьете! Отравите! — кричала она.

Жена Шошанко почувствовала жалость к девушке. Она не была такой бессердечной, как ее муж. Она поднялась с постели, подошла к Шорне и стала успокаивать ее:

— Не плачь, милая, не плачь! Мы найдем средство освободить тебя!

При этих словах Шорна припала к ногам женщины. Та ласково подняла ее, вытерла ей глаза и спросила:

— Шорна, ты умеешь читать и писать?

— Немножко!

— Сможешь написать письмо?

— Смогу, но кому я напишу? Дада еще болен. Сейчас ему бесполезно писать.

— А больше никого нет, кому бы ты могла написать и кто бы мог за тобой приехать?

Лицо Шорны при этом вопросе покрылось румянцем. Она опустила глаза:

— Кому же еще я напишу?

— Я слышала, что в вашем доме живет молодой человек по имени Гопал, почему бы тебе ему не написать?

На этот раз Шорна зарделась, как роза:

— Нет, я напишу даде, а он передаст ему.

— Какой толк писать твоему даде? Ведь он прикован к постели!

— Напишу даде, а он передаст Гопалу! — повторила Шорна и склонила голову еще ниже.

Жена Шошанко принесла чернила, бумагу и перо. Шорнолота написала письмо. На следующий день утром одна из служанок пошла на базар и тайком отнесла письмо на почту.

Обычно почтовые конторы сначала пересылают письма важным господам, а потом уже, если остается время и если почтальоны в хорошем настроении, можно надеяться, что будут доставлены и остальные письма. Но если почтальон устал да еще письмо нужно нести куда-нибудь далеко, он просто оставит его до поры до времени у себя в сумке. И только тогда, когда в этой сумке накопится не меньше десятка писем в один район, почтальон как-нибудь в полдень зашагает туда семимильными шагами и вручит письмо адресату. Потому-то письмо Шорнолоты, которое по обычным почтовым правилам Хем должен был бы получить уже на следующий день, задержалось на целых три дня.

Письмо было адресовано Хему. Гопал прежде никогда не видел почерка Шорнолоты. Все письма, приходящие из дома, обычно писались их домашним писцом. Думая, что и это письмо от него, Гопал не распечатал его сразу.

Когда Хем проснулся, Гопал передал ему письмо. Хем посмотрел на адрес.

— От Шорны письмо!

С бьющимся сердцем Гопал взял письмо и прочитал про себя. Сказать Хему о прочитанном он не решился.

— Что она пишет? — спросил Хем.

Гопал поспешно кинул письмо под тахту.

— Спрашивает, как ты себя чувствуешь, — ответил он.

Хем удовлетворился этим ответом и повернулся на другой бок, но если бы он посмотрел на Гопала внимательнее, то заметил бы, что лицо его друга заалело, как китайская роза, а на лбу выступили капельки пота. Гопал вынул письмо из-под тахты и, кинув Хему на ходу: «Подожди, я сейчас», побежал к бабушке Хема, а к больному послал Шему. Затем он прочитал письмо бабушке. Старая женщина задрожала от бессильного гнева и принялась ругать гуру.

— Не надо так шуметь! — остановил ее Гопал. — Услышит дада и будет волноваться. Я поехал. Сейчас четыре часа, свадьба назначена на девять. Надо спешить, а то опоздаю на поезд!

С этими словами он накинул на плечи чадор, взял в руки бамбуковую палку и, прежде чем уйти, снова обратился к бабушке:

— Никому не говорите об этом. Посидите немного здесь, не поднимайтесь наверх, а то, чего доброго, все расскажете. Если дада будет спрашивать обо мне, скажите, что я поехал по своим делам в Бхобанипур. Может быть, я не смогу вернуться быстро, — добавил он.

Гопал выбежал. Но через минуту вернулся:

— Дайте мне, пожалуйста, немного денег на расходы, медлить нельзя! — торопливо произнес он.

Бабушка раскрыла ящичек и вынула ассигнацию. Гопал сунул ее в карман и вышел из дома.

По счастью, выйдя на улицу, он сразу увидел свободный экипаж.

— Если доставишь меня быстро на набережную Ховры, получишь хороший бакшиш! — крикнул Гопал кучеру. Тот сразу остановил экипаж. Гопал тут же вскочил в него. Кучер сильно стегнул кнутом лошадь, и они помчались.

Вот и набережная Ховры. Пароход стоял, готовый к отплытию. Гопал вынул из кармана деньги.

— У тебя есть сдача? — спросил он.

— Нет, — ответил кучер.

Поблизости стоял мелочной торговец. Гопал подал ему бумажку.

— Дайте мне пятнадцать рупий, а кучеру пять! — приказал он.

Получив деньги, он побежал на набережную, а продавец передал пять рупий извозчику.

Когда Гопал подбежал к пристани, пароход, пронзительно загудев и словно смеясь над Гопалом, отошел от берега. Не долго думая Гопал вскочил в лодку.

— Сумеешь переправить до отхода поезда, хорошо вознагражу тебя! — сказал он лодочнику и бросил ему рупию.

— Постараюсь, господин, садитесь! — с этими словами лодочник спрятал рупию и оттолкнул лодку от берега. Лодка причалила как раз в тот момент, когда раздался свисток, возвещающий об отправлении поезда. Гопал хотел выпрыгнуть, но лодочник задержал его.

— Я уже заплатил вам! — воскликнул Гопал.

— Да, конечно, вы бакшиш дали. А теперь платите за наем!

Не отвечая лодочнику, Гопал побежал. Не успел он сделать нескольких шагов, как ему заступил дорогу нищий. Гопал вынул из кармана рупию и бросил ему. Он прибежал на перрон в тот момент, когда поезд трогался. Отчаявшись, Гопал вскочил на подножку поезда, так и не успев взять билет. Едва он вошел в вагон, как почувствовал, что голова у него закружилась, и тело обессилело.

С тех пор как Хем заболел, Гопал ни разу как следует не поел и не поспал. К тому же сколько он пережил, пока добрался до станции! Все это, вместе взятое, довело его до полуобморочного состояния. Гопал прилег на лавку. Мерное постукивание колес стало убаюкивать его. Незаметно Гопал заснул. Где Шрирампур? Где Шорнолота? Гопал спал так крепко, как не спал никогда. Его не могли разбудить ни многочисленные остановки поезда, ни новые пассажиры, садившиеся в разных местах, ни прежние, постепенно покидавшие вагон. В девять часов поезд прибыл в Бордхоман. Железнодорожный контролер вошел в вагон и начал отбирать билеты. Со всех сторон послышался людской гомон. Но и он не разбудил Гопала. Когда вагон опустел, контролер увидел спящего Гопала. «Бабу, бабу!» — окликнул он его. Тот вскочил:

— Это что, Шрирампур? — спросил он.

— Уж не спишь ли ты наяву? Это Бордхоман! — ответил контролер.

Голова Гопала закружилась. Он сидел не шевелясь.

— Теперь выходи и сдавай билет! — приказал контролер.

Гопал тяжело вздохнул.

— У меня нет билета! Я заплачу за проезд, — сказал Гопал.

— Я уже давно понял, что у тебя нет билета! Сейчас же пойдем к дежурному по станции. — И, грубо схватив Гопала за руку, он повел его на станцию. Но дежурного не оказалось на месте, а начальник приказал заключить Гопала на эту ночь в камеру.

Не передать словами, что пережил Гопал в эту ночь.

«Я потерял Шорну навсегда!» — было первой его мыслью. Хоть он ничего не знал, но в душе почему-то твердо верил, что Шорна станет его женой. Теперь же эта уверенность совершенно исчезла. И еще одна мысль не давала ему покоя: «Почему я не передал содержания письма даде? — думал он. — Зачем я стал действовать в таком серьезном деле самостоятельно, на свой страх и риск? Может быть, дада придумал бы другой способ освободить Шорну?! И почему я, если уж взялся за дело, так безответственно отнесся к нему? Как я мог уснуть? Как я теперь буду смотреть даде в глаза, когда вернусь? Дада полностью мне доверял, и вот как я отблагодарил его!» — укорял себя Гопал. «Я и Шорнолоту сделал несчастной! Если бы отдал письмо даде или хотя бы прочитал его, ничего подобного бы не случилось! Несомненно, Шорнолота после этой свадьбы покончит с собой. И мне остается сделать то же самое! Как же иначе могу я искупить свой грех? Ах! До сих пор Шорнолота ругала даду, а того не знает, что именно я ее погубил!» — сокрушался Гопал.

В таких терзаниях и размышлениях он провел ночь. О том, что он сам попал в тюрьму, Гопал нисколько не беспокоился. «Я-то получу свободу, когда пройдет ночь, а вот оковы, надетые на Шорнолоту, в этом рождении уже не разбить!» — терзался он. Эта мысль причиняла ему жгучие страдания.

Сегодня свадьба Шорнолоты; в доме жениха небывалое торжество. Из Калькутты привезли европейский оркестр. Во дворе толпятся ребятишки и любопытные. Вид у жениха далеко не привлекательный. Сам черный как уголь, в красной свадебной одежде, он был страшен, как Рактабидж[63] перед битвой. Пришли его близкие друзья; жених молча сидел среди них.

Ласковы люди к новобрачным в день их свадьбы! Даже если жених и невеста бедны, все равно в этот день все почтительны с ними; даже если они некрасивы, все равно люди приходят взглянуть на них. И те, которые видели юношу изо дня в день с самого его рождения, обязательно придут посмотреть на него уже как на жениха. Время от времени кто-нибудь отзывал жениха в сторону, и тот с явной неохотой покидал толпу своих сверстников.

В то утро Шошанкошекхор встал рано и предупредил Шорну:

— Сегодня ничего не ешь, Шорна!

— Почему? — сделав удивленное лицо, спросила она.

— Сегодня твоя свадьба! — и Шошанко злорадно рассмеялся.

Сердце Шорны затрепетало от этого смеха. Сегодня она увидела другого, страшного Шошанко. Он стал ей казаться одним из тех страшилищ, о которых она когда-то читала в книжках.

— Да, сегодня твоя свадьба, Шорна! — повторил Шошанко, и смех его зловеще отозвался в сердце девушки.

Шорна в ужасе отшатнулась и спросила дрожащим от гнева голосом:

— Кто меня выдает? Где будет свадьба?

— Если б жив был твой отец, выдавал бы тебя он, а теперь я! А где и с кем будет свадьба, сама знаешь: вчера вечером все слышала! — с отвратительной улыбкой ответил Шошанко.

Шорна от ужаса и возмущения вся задрожала. Как мог Шошанко знать, что она не спала, а притворялась? Как догадался о том, что происходит в ее душе?

— А вы и впрямь настоящий благодетель! — проговорила Шорна.

— Для других — не благодетель, для себя — благодетель! — отрезал Шошанко. Помолчав немного, он добавил: — Да уж будто я для других ничего не делаю? И эту свадьбу устраиваю только потому, что так хотел твой отец.

— Ничего подобного! — крикнула в ответ Шорна. Шошанко опять злорадно рассмеялся.

— Ну, хорошо, он не хотел этой свадьбы, зато я хочу! — проговорил он. — Какое это имеет значение, хочешь ты или нет, когда не согласен тот, кого выдают, — возразила девушка.

— Как? Жених согласен. Его согласие давно получено.

— Что мне, согласен жених или нет? Я не согласна!

— Вот вы все такие «образованные», — начал Шошанко. — Подумаешь, выучилась немного читать и уже забыла всякий стыд и совесть! Не видишь, где твое счастье! Я по-хорошему тебе говорю, не поднимай скандала! Скандал при обручении до добра не доводит, — проговорил он угрожающе и собрался уйти.

— Куда же вы? — остановила его Шорнолота. — Со вчерашнего дня вы держите меня под замком. Отпустите меня, я хочу сейчас же уехать в Калькутту!

— Не сегодня. Поедешь после свадьбы! Шорна подошла к двери.

— Я сейчас закричу, что меня убивают; люди услышат, взломают дверь и освободят меня! — проговорила она и хотела выйти, но Шошанко схватил ее за руку и оттащил в глубь комнаты. Шорна дважды пыталась выбраться наружу, но где ей было тягаться с Шошанко! Гуру оттолкнул ее на середину комнаты, вышел и запер дверь на ключ. Шорна громко зарыдала.

— Теперь плачь, сколько хочешь, — проговорил Шошанко и, засмеявшись, ушел.

Войдя в комнату, где находился жених, он приказал музыкантам:

— Если услышите плач, играйте громче.

Сколько Шорна ни плакала, сколько она ни грозила, сколько ни умоляла, простирая руки, безжалостный Шошанко ничего не хотел слушать.

— Я вам дам в два раза больше денег, чем вы получите за мою свадьбу, только отпустите меня! Я отдам вам все деньги, которые оставил мне отец, только отправьте меня к даде! — умоляла его Шорна.

— Ты еще не имеешь права распоряжаться деньгами, иначе не было бы никаких хлопот, — возражал Шошанко.

— Я обещаю, что отдам! — клялась Шорна.

— Шошанкошекхор не верит обещаниям.

— Тогда что же ты хочешь, скажи, я все сделаю!

— Я хочу, чтобы ты вышла замуж за этого жениха.

— Ведь и у вас есть дочка! Подумайте о ней! Неужели вы и свою дочь тоже насильно будете выдавать замуж!

— Моя дочь — не такая бесстыдница, как ты. Она не станет поднимать шум, если дело ее не касается. За кого захочу выдать ее замуж, за того и пойдет. В таком деле у нее не может быть своего мнения. Она не учится, и ее брат не знает английского языка! — добавил он.

Шорнолота, растерявшись, замолчала.

Поезда приходили в Шрирампур, останавливались ненадолго и шли дальше. Всякий раз, как доносился шум поезда, Шорна думала: «Вот на этом поезде приехал кто-нибудь за мной!». Ах, если бы все надежды сбывались! Тогда земля стала бы раем.

Шорнолота совсем отчаялась. Ей начало казаться, что все поезда идут только в Калькутту, а оттуда не приходит ни один.

Незаметно день подошел к концу. Солнцу ведь незнакомо сострадание. Сколько больных в постели трепещет, чувствуя приближение ночи! С какой тревогой следят за заходом солнца те, кого ночь застает в море. Как рыдает Шорна, думая о том, что с наступлением ночи она на всю жизнь погрузится в океан скорби! Неужели вид этих слез не смягчит сердца светила? Разве солнцу-отцу не жаль дня, своего сына? Нет! В то время как сын твой, солнце, медленно умирает, сколько сыновей смертных справляют свои свадьбы, получает богатства, достигают власти. Бесстрастно взирает бог-солнце на смерть своего сына, ни на минуту не замедлит свой ход. Нет в солнечном роду людских страстей — и отец, и сын равно подчинены судьбе.

По мере того как приближался вечер, беспокойство Шорнолоты возрастало. Теперь еще одна мысль не давала ей покоя. Она думала о том, что, наверное, ее брату стало хуже, а вдруг — даже страшно подумать! — с ним случилось что-нибудь ужасное. Шошанко уже два дня не ездил в Калькутту. Шорна забыла о своем горе. Ей не терпелось узнать о здоровье Хема, но никто не приходил к ней. Ей не у кого было справиться о брате, Шошанко был очень занят. Жена и дочь его с самого утра сидели запертые в онтохпуре.

Наступил вечер. По небу скользили легкие облака. Поднялся прохладный весенний ветер.

С гирляндой цветов, в шелковой одежде, звеня браслетами, вошел жених. Вид у него был отталкивающий. Заиграла музыка. Жених сел в центре комнаты в окружении музыкантов. Друзья стали весело подшучивать над ним, как и полагается в таких случаях. Пришел жрец. Шошанко и Хоридас, отойдя в сторону от гостей, считали деньги. Шорнолота одиноко плакала в своей тюрьме. С наступлением вечера всякая надежда на спасение у нее исчезла.

— Боже мой! Что за судьба мне выпала! — рыдала она. Но кто услышит ее плач? Все веселятся, а Хоридас отсчитывает деньги Шошанко. Потом оба вышли к гостям. Все было готово. Ждали только появления невесты. Шошанко пошел за ней.

Лишь только он открыл дверь, как Шорнолота упала к его ногам и с плачем воскликнула:

— Скажи мне сначала, как здоровье дады, иначе я не двинусь с места!

— Твой брат здоров, — ответил Шошанко.

— Поклянись жизнью своего сына! — умоляла Шорна. Бедная девушка! Она совсем потеряла голову и даже не помнила, что говорила.

— Я сказал тебе сущую правду: твой брат выздоровел, — повторил Шошанко. — Я и со свадьбой так тороплюсь, потому что он выздоровел. Когда Хем будет на ногах, он, конечно, не даст согласия на эту свадьбу! Если б ему было плохо, я не стал бы спешить.

Шорнолота почувствовала, что Шошанко говорит правду. Тогда она крикнула:

— Вы не смеете выдавать меня против моей воли! Не смеете! Если вы пойдете на это, вам будет плохо. Я повешусь, вот увидите!

— После свадьбы можешь яд принять, можешь горло себе перерезать, — мне будет все равно. Я с тобой связан только до свадебного обряда! — И он опять захохотал.

Шорнолота обхватила ноги Шошанко. Тогда Шошанко присел и схватил ее за руки. Но в этот момент Шорна вырвалась, отбежала в угол комнаты и, завязав вокруг шеи край сари, закричала:

— Не двигайтесь! Сделаете хоть один шаг, я затяну петлю!

— Шорна, ты ребенок, — стал уговаривать ее Шошанко, — поэтому так горячишься. Тебе не вырваться от меня! Теперь ты можешь уйти, но благоприятное время[64] проходит, сегодня все кончится хорошо; но если убежишь, то пройдет благоприятный момент, и в будущем тебя ждут несчастья. — Шошанко приблизился к ней.

— Я затягиваю петлю! Пусть смерть принесет мне освобождение! — воскликнула Шорна, намереваясь исполнить угрозу. В это время окна озарились ослепительным светом. Тут Шошанко понял, что в его просторной молельне вспыхнул пожар.

Шошибхушон вернулся домой от Рамсундора и рассказал все Промоде. Выслушав мужа, Промода испустила несколько тяжелых вздохов, но ничего не сказала. Некоторое время она молча сидела рядом с мужем, а затем поднялась, чтобы выйти.

— Ты куда? Почему ты мне ничего не ответила? — остановил ее Шошибхушон.

— Я скоро приду, — только и сказала Промода и направилась к матери.

Все состояние Шошибхушона было переведено на имя Промоды. На нее были записаны и ценные бумаги, и дом, и земля, и все остальное имущество. Деньги тоже были у Промоды. Промода убедила Шошибхушона, что если записать все на имя жены, то не надо будет ни с кем делиться, а в случае раздела никто не может продать имущество с аукциона. Если же записать на имя мужа, то при какой-нибудь неприятности от них могут потребовать конфискации имущества. Ничего подобного бояться не нужно, когда все будет записано на имя жены. Шошибхушон, убежденный такими доводами, до сих пор слепо следовал указаниям жены.

У Бидхубхушона не было средств заплатить налог за землю. Поэтому Шошибхушон, чтобы не потерять землю совсем, что было бы ущербом для обоих братьев, платил налог полностью. Но, по совету Промоды, он перестал платить налог, а когда подошло время торгов, купил землю и записал ее на имя Промоды. По ее же совету он обратил все наличные деньги, которые у него были, в драгоценности. При этом Промода говорила:

— Деньги легко разойдутся, а если обратить их в драгоценности, то они останутся в доме. В случае нужды их всегда можно продать. А будут деньги — опять все купим.

Прямо сама богиня Лакшми правила в доме Шошибхушона!

Теперь Шошибхушону требовались четыре тысячи рупий. Он пришел домой в бодром настроении. Шошибхушон не сомневался, что как только он расскажет обо всем Промоде, она сразу даст нужную сумму. Ему и просить ее не придется. Обо всем жена догадается по его виду и сама даст деньги. Но когда Промода ушла, не сказав ни слова, Шошибхушон почувствовал смутное беспокойство. Почему же? Неужели Промода не даст денег? Едва в его голове возник этот вопрос, как Шошибхушона охватил страх. «Может ли быть такое?» — подумал он.

Промода спустилась вниз и позвала мать. Та не замедлила явиться.

— Никого нет здесь? — спросила Промода.

— Никого.

— Тогда садись на тахту и слушай!

— Что, что случилось? — тревожно спросила мать и села рядом с Промодой.

— Да не облокачивайся ты так на меня! — сердито крикнула Промода.

— Прости, милая, я нечаянно, — виновато проговорила мать.

— У тебя глаз нет, что ли? Не оглохла ли ты еще к тому же? Если оглохла, так скажи, чтобы мне зря не говорить.

— Говори, милая, говори, я слушаю!

— Слышала, что случилось? — спросила Промода после извинений матери.

— Нет.

— У тебя все дни уши ватой заткнуты?

— Если ты мне не говоришь, от кого же еще я могу услышать? — опять робко возразила мать. — А ты ведь ничего мне не рассказывала!

— Ну, на предисловия у меня времени нет! А теперь слушай. Приехал сахеб и сказал, что если муж не даст отчет в истраченных деньгах, то потеряет работу.

Мать, притворившись удивленной, громко воскликнула:

— Какое несчастье! Что же теперь будет?

— Если будешь так кричать, лучше уходи отсюда, — остановила ее Промода.

— Нет, дочка, я не буду больше.

Промода смилостивилась на этот раз и продолжала:

— Отчитаться сейчас нет никакой возможности. Пока бабу пьянствовал, все понемногу крали. Наш Шоши не крал, но он получал свою долю в расхищенном. Теперь ему грозит тюрьма или ссылка.

— Никак нельзя этого избежать? — робко спросила мать Промоду.

— Есть одно средство, но и оно ненадежное, — ответила Промода. — Если дать служащим взятку в четыре тысячи рупий, он будет спасен, то есть он говорит, что будет спасен, а мне что-то не верится, — добавила она.

Мать была дочерью бедняка и женой бедняка; вряд ли она видела когда-нибудь сразу даже пятьдесят рупий! При упоминании о четырех тысячах она совсем растерялась и испуганно посмотрела на дочь. Но, боясь рассердить Промоду, промолчала.

— Что же ты молчишь? — спросила ее Промода.

— Сколько, ты сказала, рупий? — немного подумав, переспросила старуха.

— Четыре тысячи.

— А это сколько раз по двадцать? — немного подумав, спросила мать.

— Черт тебя возьми! Ребенок малый ты, что ли? — накинулась на нее Промода.

Мать снова умолкла.

— Если отдать четыре тысячи, у нас почти ничего не останется, — продолжала Промода. — И бумаги и драгоценности — все уйдет. Что же делать?

Мать оказалась в затруднительном положении. Хотя люди и говорят, что у немых врагов не бывает, на самом деле это пустая болтовня. Скажи сейчас мать что-нибудь, Промода бы обругала ее, а промолчи она — не меньше достанется. Она даже небо на помощь призвала, но так и не придумала, что сказать.

А Промода тем временем продолжала:

— Я думаю, если отдадим деньги, его все равно не спасти. И деньги потеряем, и жизнь тоже. Поэтому я считаю, что мне надо забрать и деньги, и имущество, и драгоценности и с ними куда-нибудь скрыться. Остаться здесь — значит отдать деньги. А когда убежим, можно будет жить спокойно. Если же отдадим деньги, а потом его уведут, то мне с детьми останется только милостыню собирать. Что скажешь, ма?

Мать, наконец, решилась: она будет поворачивать в ту сторону, куда укажет ей Промода.

— Какое же тут может быть сомнение?! Это все равно, как если бы астролог сам отдал кому-нибудь книгу, по которой предсказывал судьбу, и сделался нищим бродягой. Пусть никто в нашем роду не будет замешан в таком деле! — проговорила она.

Приняв решение, Промода поднялась к Шошибхушону.

— Где была? — спросил он.

— У матери. Она заболела, и я ходила проведать ее.

— А как относительно денег? — голос Шошибхушона звучал робко и умоляюще.

— Когда нужно будет дать, тогда дадим! — отрезала Промода.

Настаивать он не осмелился. На следующее утро к дому Шошибхушона подошел Рамсундор в сопровождении двух судебных приставов. Шошибхушон сошел вниз и почтительно поздоровался с Рамсундором-бабу.

— Если ты хочешь дать обещанное, то давай сейчас же, а то поздно будет, — зашептал Рамсундор Шошибхушону. — Для разбора дела прибыл уполномоченный от властей. Эти приставы пришли за тобой. Если сейчас не отдашь денег, в конторе все будет раскрыто!

Шошибхушон поспешил к жене.

— Дай скорее мне ценные бумаги и на тысячу рупий отбери драгоценностей, — сказал Шошибхушон.

— Это необходимо?

— Да.

Промода помолчала немного.

— Если дам, будет ли от этого какая-нибудь польза? — спросила она.

— Я буду спасен, а иначе меня в тюрьму посадят. Промода опять некоторое время молчала.

— Я не знаю, как мы будем жить, если отдадим, деньги, — наконец проговорила она. — Мне думается, что и деньги пропадут, и тебя в тюрьму посадят.

Сердце Шошибхушона сжалось в предчувствии беды.

— Но если я попаду в тюрьму, какой прок будет от моих денег? — робко проговорил он.

— А ты хочешь, чтобы мы просили милостыню у чужих дверей? Так, по-твоему, будет лучше? — Лицо Промоды при этом помрачнело.

К горлу Шошибхушона подступали рыдания. Он сел рядом с Промодой.

— Вам не придется просить милостыню, — пробовал он уговаривать жену. — У меня есть земля, остается дом, все будет в вашем распоряжении. А если дашь деньги, то и я буду свободен! — добавил он.

Промода молчала, опустив голову. Шошибхушон торопил:

— Давай деньги скорее! Видишь, люди пришли, сидят. Еще немного — поздно будет раздумывать: никто тогда денег не возьмет!

Промода не отвечала. Шошибхушон рассердился:

— Говори же, даешь или нет?

Видя, что Шошибхушон не на шутку рассердился, Промода сочла нужным заметить:

— Если будешь кричать, ничего не получишь.

— Ну, прости меня, только дай скорее деньги! — задыхаясь, проговорил Шошибхушон.

Промода заплакала.

— Какие вы все жестокие! — говорила она сквозь слезы. — Сколько времени твой братец меня изводил; теперь его нет, так ты начал, а мне опять приходится мучиться! — причитала Промода. Дальше она не могла говорить и только негромко всхлипывала.

Словно гром разразился над головой Шошибхушона. Он молча ждал, что будет дальше. А Промода, вытерев глаза, продолжала:

— Тебя все равно уведут, а что со мной будет? Зачем меня губишь?

— Это ты меня губишь! — воскликнул Шошибхушон. — Если бы ты дала денег, мне не угрожала бы никакая опасность!

Но Промода прерывисто дышала, готовая снова ринуться в бой.

Снизу раздался голос Рамсундора:

— Шоши-бабу, иди, время уже вышло!

— Сейчас иду! — откликнулся Шошибхушон и с рыданием припал к ногам Промоды: — Спаси меня! Если ты не спасешь, я погиб! На коленях умоляю тебя, спаси! — шептал он.

В ответ Промода зарыдала так, словно ее кто-то ударил.

— Моему отцу и во сне не снилось, что я буду такой несчастной! Одно только горе видела я в своей жизни! Зачем меня выдали замуж в эту семью? — сквозь рыдания говорила она.

На крик Промоды прибежала ее мать. Точно какой-то новоявленный Малинатха[65], каждое слово Промоды она дополняла своими замечаниями:

— Говорила я тогда отцу, ничего хорошего не получится из этой свадьбы! Не послушал он меня и выдал тебя замуж в эту семью! Не ругай меня, дочка! Годадхорчондро, где же ты сейчас? — плача, восклицала мать.

Они вместе, словно ветер с огнем, обрушились на Шошибхушона.

Опять из гостиной донесся голос Рамсундора:

— Торопись, Шоши-бабу, приставы сейчас войдут в дом!

Тут Шошибхушон точно обезумел.

— Ну, Промода, теперь я хорошо понял смысл всех твоих советов! — с горечью воскликнул он. — Ты считала меня дураком, и я действительно был дураком, когда слушался советов такой злой женщины, как ты! Почему я выгнал из дома моего любимого брата Бидху? Зачем допустил гибель Лакшми моего дома — Шоролы? Пока была Шорола в моем доме, я не знал ни горя, ни забот, жил беспечно и счастливо, как раджа. По твоему совету я отделил ни в чем не повинную Шоролу. Когда она почти умирала от голода, по твоему совету я не помог ей. Только когда она умерла, я понял, что поступил подло! Ты погубила Шоролу, ты пустила моего бесценного брата по миру! А теперь я один остался, так ты и меня губишь? Что ж, я получаю по заслугам! Сейчас я расплачиваюсь за то, что в трудные дни оставил нашу дорогую, незабвенную Шоролу!

И с этими словами Шошибхушон, точно безумный, дико озираясь по сторонам, сбежал вниз и пошел с Рамсундором-бабу.

Собравшиеся в конторе были напуганы видом Шошибхушона. Никто не успел и слова вымолвить, как Шошибхушон принял всю вину на себя.

— Я виноват, судите меня! — заявил он.

Все были поражены.

Инспектор понимал положение Шошибхушона и сочувствовал ему. Но он обязан был выполнить свой долг, поэтому ему пришлось записать все, что сказал Шошибхушон. Из слов Шошибхушона ему стало ясно, что в той или иной степени виноваты были все — и казначей, и счетовод, и писец, и Рамсундор-бабу. Всех их вместе с Шошибхушоном взяли под стражу и отправили в тюрьму. Ревизор решил, что самая большая вина лежит все-таки на Шошибхушоне: если продать все его имущество, можно будет полностью возместить убытки заминдару. Но беспокоясь о том, как бы имущество не было перевезено в другое место, он послал полицейских наблюдать за домом Шоши.

Настал вечер. Все небо покрылось тучами, задул порывистый ветер. Прошел короткий дождь. После дождя похолодало. Дарога Динбондху-бабу и полицейский Ромеш расставили охрану около дома Шошибхушона. Дарога сегодня пришел сам, ибо он не доверял другим охранникам. Стоять в дозоре в прохладный вечер не очень-то приятно, особенно с непривычки! Прошло совсем немного времени, и Динбондху-бабу заявил сердито:

— Ромеш, ты-то знаешь, что я никогда не посылаю подчиненных по своим личным делам. Но тебе дам небольшое поручение — уж очень ты мне нравишься. Сходи-ка в лавку к Рамдхону за бутылочкой. Что-то холодно стало!

Пожалуй, достаточно было назвать одно только имя Рамдхона, как становилось ясно, что требовалось купить.

— Вы же знаете, начальник, что стоит вам только пожелать, и я все исполню.

Немного времени спустя он принес водку. Дарога просунул палец в горлышко бутылки, наклонил ее, чтоб содержимое смочило палец, потом поднес палец к пламени фонаря, но спирт не вспыхнул.

— Ромеш, этот плут надул тебя. Верно, понял, что в этом деле ты ничего не смыслишь. — Однако, немного отпив из бутылки, дарога оставил ее у себя.

Пока он потягивал свое средство от простуды, кто-то позвал Ромеша. Когда он через несколько минут вернулся, дарога уже прикончил всю бутылку и снова попросил своего помощника:

— Ты-то знаешь, брат, я никогда не обращаюсь к подчиненным по своим делам… — словом, он просил его принести еще водки.

На этот раз Ромеш пробыл в отлучке немного дольше.

Дарога бабу выпил и это, уже не исследуя содержимого бутылки, как в прошлый раз. Немного погодя ему стало казаться, что он сидит на мягкой и белой, как молоко, постели. Он улегся там, где стоял, и сразу же захрапел.

Как только Ромеш услышал этот храп, он в тот же момент подошел к двери дома и постучал. Дверь тотчас открыли. Прежде уже говорилось, что писатели могут проникнуть всюду, куда захотят. Последуем и мы за Ромешем. Что же он увидел в доме?

Все вещи, драгоценности, деньги были собраны Промодой и ее матерью. Мать Промоды шепотом обратилась к Ромешу:

— Через какую дверь выходить — прямо на улицу или через двор?

— Сюда, на улицу, — ответил Ромеш.

— В таком случае больше нечего задерживаться! — сказала мать.

Промода отсчитала деньги и передала их в руки Ромеша-бабу. Ромеш проверил сумму. Мать Промоды взяла узел с одеждой, а Промода — большой чемодан, и они вышли из дома. Ромеш-бабу сам проводил их. Бипин, Камини и прислуга остались дома.

Промода решила переправить все вещи к отцу и с этой целью еще засветло наняла лодку, которая ожидала их у берега. Женщины бесшумно вошли в нее. Гребцы оттолкнули лодку от берега. Они отплыли совсем недалеко, как вдруг разразилась буря. Задул резкий, порывистый ветер; небо заволокло тяжелыми черными тучами; внезапно отовсюду надвинулась мгла. Пошел дождь с градом. Вспышки молний слепили глаза. С треском ломались огромные деревья. Грохотал гром. Все оцепенели от холода. С деревьев замертво падали в воду птицы. Скоро уже невозможно было различить ни леса, ни земли, ни домов — все слилось воедино. Лодка стала тонуть. В тот же момент раздался отчаянный вопль. Но кто мог услышать его в этом шуме и грохоте? Гребцы поплыли к берегу. Тяжелый узел увлекал мать Промоды вглубь, и она с трудом добралась до берега. Чемодан Промоды был очень тяжелым, но она не могла расстаться с ним. Однако через несколько мгновений она стала тонуть, ее охватила судорога, руки ее разжались, и чемодан пошел ко дну. А Промоду сильной волной выбросило на берег.

Когда Шошанко увидел, что в его молельне начался пожар, он на мгновение лишился способности двигаться. Но пожар разгорался. Шошанко пришел в себя и кинулся к молельне. Когда он перед этим входил в комнату Шорны, то, открыв дверь, положил замок вместе со связкой ключей на дверной косяк. Уходя, он забыл про ключи. Шорнолота тоже увидела в окно, как горит молельня. Вскоре огонь перекинулся на соседние постройки. Шорнолота задрожала от страха. Огонь гудел, люди в панике разбегались. Никому не было никакого дела до другого, каждый спешил спасти свою жизнь. Шорна не знала, как ей выбраться из дома. Она открыла наружную дверь, но оказалась перед плотной толпой людей, повернула обратно и кинулась к внутренней двери. Коридор был едва освещен. Напуганная Шорна спотыкалась и падала, но снова поднималась и шла вперед.

Кто станет, спасаясь от смерти, обращать внимание на ушибы? Дверь оказалась незапертой. Какое счастье! Шорна вырвалась наконец из тюрьмы Шошанко. Свежий воздух точно вдохнул в нее новую жизнь. Здесь тоже толпились люди, и девушка побежала в сторону от них. Она не знала, куда идти, но бежала, не останавливаясь. Она думала, что куда бы ни пошла, везде получит пристанище. Скоро Шорна оказалась у перекрестка.

После недолгих раздумий она повернула налево. Неожиданно кто-то сзади схватил ее за анчал и окликнул:

— Куда идешь?

Шорнолота, испуганно вскрикнув, обернулась и увидела женщину. Та подошла и остановилась рядом с девушкой. Шорнолота узнала в ней одну из служанок Шошанко и страшно перепугалась, подумав, что та пришла за ней. Шорна закричала:

— Оставьте меня, я не пойду! Я буду звать на помощь!

— Чего ты боишься? — прервала ее женщина. — Я пришла не за тобой! Я так же, как и ты, спасаюсь бегством. Смотри, ведь я разорила брахмана! — И с этими словами женщина показала ей маленькую шкатулку, которую несла в руках.

Шорнолота успокоилась и поверила, что служанка говорит правду.

— В какую сторону ты идешь? — спросила тогда служанка. — К станции лучше не ходить, а то меня схватят. Пойдем сюда, влево, переправимся через реку, а на том берегу дом моей тетки; у нее и остановимся. А там решим, куда идти дальше! — предложила женщина.

Окончательно убедившись, что женщина ее не обманывает, Шорнолота пошла следом за ней. Сначала они шли переулками, наконец вышли на берег Ганги. Но Шорнолоту преследовали неудачи. На берегу не оказалось ни одной лодки. Немало пришлось им ждать, пока они переправились на другую сторону. Почувствовав себя в безопасности, Шорнолота вздохнула свободнее.

— Теперь мы спасены! — проговорила она. А женщина добавила:

— Тебе-то чего бояться! А я и сейчас в опасности.

— Зачем же ты совершила воровство? — спросила ее Шорнолота.

— У такого и украсть было не грех, — возразила служанка. — Я очень хорошо сделала! Разве есть на свете другой такой негодяй, как наш брахман? Он сам разбогател благодаря тому, что обирал простых людей. Да и много ли я взяла у него!

— Как же тебе это удалось? — полюбопытствовала Шорнолота.

— Я знала, что злодей хранит деньги в сундуке, — стала рассказывать женщина. — Уж несколько раз я пробовала взять деньги, да все не удавалось. Сегодня, когда он пошел к тебе, он оставил связку ключей в замке. Я подумала: теперь или никогда. Но все-таки не хватало смелости пойти да взять. Потом загорелась молельня, и он убежал, а ключи так и остались. Я решила, что уж больше никогда не выпадет такого подходящего случая. Как только брахман ушел, я схватила ключи, открыла сундук и взяла эту шкатулку. Ты шла впереди меня. Когда ты подошла к наружной двери, я открыла заднюю, увидела толпу людей и спряталась за дверь. Я тебя звала, но ты не слышала. Потом ты направилась в северную сторону; я увидела, что, если тебя не вернуть, ты пойдешь не туда, куда следует. Поэтому я и потянула тебя за край платья, а ты решила, что я пришла за тобой.

И служанка рассмеялась. Засмеялась и Шорнолота.

— И правда, я решила, что тебя послали за мной! — сказала она.

— Пойдем к моей тетке, — проговорила служанка. — Там сегодня и переночуем.

— А как я поеду в Калькутту? Завтра опять нужно будет переправляться через реку, иначе не попасть на поезд. Кто меня проводит? — спросила Шорнолота.

— Об этом будем говорить завтра, а сейчас пойдем! Разговаривая, они незаметно подошли к дому.

На следующий день, после того как затонула лодка, Промода известила об этом полицию. Старший полицейский, получив такое сообщение, отправился разыскивать дарогу, чтобы выяснить все подробности. Дарога находился в полубессознательном состоянии. Он лежал недвижно, тяжело и прерывисто дыша, с закрытыми глазами, не отзываясь на зов. Спросили Ромеша, тот ответил, что ничего не знает. Он стоял в охране у внутренней двери; утром, когда охрана менялась, он видел, что бабу был в бессознательном состоянии, и слышал, как кто-то выходил из дома. Только потом он узнал, что перевернулась лодка с людьми из этого дома.

Старший полицейский вместе с Ромешем пришли к дароге и тщательно осмотрели его. Кто знает, может, его укусила змея?! Но они не могли найти следа укуса, и вообще они не обнаружили никаких повреждений на теле. Единственное, что они увидели, — это старый шрам на лбу. Внезапно Ромеш-бабу наклонился к лицу дароги и почувствовал запах водки. Он позвал полицейского:

— Сахеб, мне кажется, что от него пахнет водкой. Посмотрите-ка сами!

Тот наклонился к лицу дароги.

— Ты прав, Ромеш, так и есть! — проговорил он.

— Господин, ведь мы — полицейские. Сколько же мы можем покрывать проделки своего начальника?! — сказал Ромеш.

— Что же делать? Знаешь, давай так: никому ничего не говори. Польем его голову водой, посмотрим, может быть, ему станет лучше, — предложил старший полицейский.

— Как вы можете так говорить, господин? Если потом что-нибудь случится, мы будем отвечать. По-моему, следует сообщить обо всем господину инспектору! — заявил Ромеш.

— В таком случае ответственность ляжет на подчиненных нашего дароги! — возразил старший полицейский.

— Кто совершил это, тот пусть и расплачивается, а зачем нам отвечать за него? — отозвался Ромеш.

Во время этого разговора губы Ромеша дрожали, а лицо было сумрачно, но старший полицейский не обратил на это внимания. Посоветовавшись немного, они решили сообщить обо всем ревизору. Дарогу унесли, но около того места, где он лежал, нашли бутылку. Понюхав, Ромеш сказал:

— Кажется, в этой бутылке и была водка. Какой толк от бутылки, надо ее выбросить! — добавил он.

— Зачем? — возразил полицейский. — Эту бутылку следует послать на исследование. Ну-ка, посмотрим, есть что-нибудь в ней?

Ромеш дрожащей рукой перевернул бутылку. Из нее вытекла какая-то темная жидкость.

— Ничего нет, — сказал Ромеш.

— Да нет, что-то было. Зачем ты пролил? Полицейский, а так небрежно относишься к делу. Дайка мне бутылку! — приказал он.

Когда Ромеш передавал бутылку, руки его тряслись. Это удивило старшего полицейского, и он внимательно посмотрел на Ромеша. Облизнув внезапно пересохшие губы, Ромеш ответил:

— Я всю ночь не спал и продрог. Мне бы выкупаться да поспать немного, стало бы легче! — сказал он.

По лицу начальника было видно, что он уже не доверял Ромешу, и что у него зародилось сильное подозрение. Ромеш отвернулся, чтобы скрыть свое смущение. Старший полицейский отправил дарогу к инспектору и переслал ему бутылку. Инспектор отправил и дарогу, и старшего полицейского на допрос в Кришноногор, а еще одному полицейскому поручил расследовать обстоятельства, при которых затонула лодка. Этот полицейский с Ромешем и еще одним помощником прибыли к месту происшествия и приказали лодочникам нырять в воду и отыскивать затонувшие вещи. Но те, кроме одежды, ничего не могли обнаружить. Тогда полицейские с помощью нескольких человек вытащили затонувшую лодку, но шкатулки с драгоценностями в ней не оказалось. Полицейский, которому поручили расследовать это дело, направился в дом Шошибхушона, чтобы выяснить, как вышли из дома Промода и ее мать. Но прежде всего он расспросил Ромеша. Ромеш ничего не знал. Он ведь стоял в дозоре у задней двери. Через нее никто не выходил.

Тогда начальник стал расспрашивать мать Промоды.

— Нам помог тот, кто охранял вчера дом моего зятя! — ответила мать Промоды.

— Как его зовут?

— Как зовут его, я не знаю, но он не раз приходил к нам в дом, он был другом моего Годадхорчондро. А потом он же погубил Годадхорчондро: и деньги взял, и в тюрьму отправил! — рассказывала мать.

— А вы можете узнать его, если увидите? — спросил полицейский.

— Почему же не узнать, конечно, узнаю!

— Расскажите же, кто взял деньги и погубил Годадхорчондро.

— Годадхор и он вместе распечатывали чьи-то письма и брали вложенные в них деньги. Мой сын ни в чем не виноват. Это полицейский научил моего сына. В тот день, когда началось расследование, он пришел и потребовал от сына еще сто рупий, грозясь, что все расскажет. Что я могла сделать? Я бедная женщина, откуда мне взять такие деньги? Мой зять — богатый человек, но ведь я-то не его жена! Я заложила свои драгоценности, отдала деньги, но этот охранник все равно позвал дарогу, и Годадхора схватили.

Не успела она докончить свой рассказ, как к ним подошел Ромеш.

— Охранник, напрасно я тебе дала деньги. Все равно все пропало — и мое, и дочкино! — обратилась она к нему.

— Кому ты дала деньги? — переспросил полицейский.

— Да вот ему, — и мать Годадхора указала на Ромеша.

Ромеш притворился изумленным:

— Ты мне деньги давала?

— Конечно, тебе! — подтвердила она.

— Нет, ты ошиблась! — возразил Ромеш.

— Зачем лжешь? — возмутилась мать Годадхора. — Не знаю я тебя, что ли? Ты однажды взял у Годадхорчондро сто рупий, а вчера опять тебе моя дочь дала двадцать пять рупий. Я тебя хорошо знаю! И как мне тебя не узнать? Не раз и не два я тебя видела. Ведь ты дружил с Годадхорчондро. Не ты ли приходил к нам ежедневно?

Ромеш ничего не мог возразить на это. Полицейский больше не сомневался. Он тут же велел связать Ромеша. Но тот все-таки стал оправдываться:

— Господин, я не виноват. Вы еще ответите за это! Не считайте меня таким простаком! Я полицейский!

— Ты полицейский, а я разве не полицейский? — возразил тот. С этими словами он написал ордер на арест и передал двум полицейским Ромеша.

После трехсуточного сна дарога Динбондху-бабу очнулся. Благодаря заботе и лечению он был спасен. Придя в себя, он рассказал судье все, как было. Доктор исследовал бутылку.

— В бутылке была водка, смешанная с опиумом, — заявил он.

Арестовали Рамдхона. Но вскоре он был освобожден, так как установили его невиновность. Он не подсыпал опиума в водку. Но кто же это сделал?

Неподалеку от дома Шошибхушона жил один лекарь. Он сообщил следующее:

— Однажды вечером Ромеш-бабу сказал, что у него сильные боли в желудке, и попросил у меня опиума. Однако Ромеш-бабу не уплатил за него. До сих пор, по моим записям, за ним числится долг за опиум в четыре аны.

Показания доктора были сообщены полиции. Через три дня пришел приказ доктору ехать в Кришноногор для дачи свидетельских показаний. Там доктор рассказал, что в такой-то день Ромеш вечером под предлогом болезни взял у него на четыре аны опиума. Сопоставили числа, и выяснилось, что в тот же вечер Динбондху-бабу впал в бессознательное состояние. Виновность Ромеша была полностью установлена. Стали выявляться и другие его преступления. Во-первых, он вынимал деньги из писем, во-вторых, брал взятки; за взятку, например, он выпустил из дома Промоду и ее мать; чуть было не стал причиной смерти дароги Динбондху-бабу, подлив ему в водку опиума. Ромеш, несмотря на то что был полицейским, не смог оправдаться.

— Можете сказать что-нибудь в свое оправдание? — спросил его судья. Ромеш молча опустил голову. Присяжные единогласно признали его вину. Судья приговорил его к пожизненной ссылке на одном из отдаленных островов.

Гопал провел ночь, полную терзаний. Юноше казалось, что этой ночи не будет конца. Люди называют ночь великой утешительницей, но всем ли она приносит желанный покой? Только не тем, чью душу сжигает неугасимое пламя горя, не тем, кто болезнью прикован к постели, не тем, кто мучается в нужде, — всем этим несчастным ночь приносит еще большие терзания. Приближение ночи наполняет их души отчаянием. Желанный покой доставляет ночь тем, кто лежит на мягкой постели, кого слуги и служанки беспрерывно обмахивают опахалом; балованным красавцам приносит она покой. Да почему бы и нет? Разве может она обойти тех, кому все лижут пятки?

Настал рассвет. На востоке показалось солнце. Бахадур сахеб[67] раскрыл окно и выглянул на улицу, подобно второму солнцу. Железнодорожные служащие в куртках и сандалиях занимались каждый своим делом. По телеграфу летели сообщения. Громко били часы, торопя пассажиров брать билеты. Пыхтя, подошел поезд. Прозвенел звонок отправления. Дежурный по станции поднял флажок и крикнул: «All right!»[68]. И огромный стальной конь, сотрясая землю, ринулся вперед.

Поезда приходили и уходили. Гопал совсем измучился. За одну только ночь его лицо сильно осунулось.

Пробило десять. Только тогда начальник взял с Гопала плату за билет и отдал приказ отпустить его. В это время подошел поезд, идущий в Шрирампур.

В поезде Гопалом опять овладели беспокойные думы. То ему казалось, что Шорнолота погружена в глубокое горе, то приходило в голову, что она покончила жизнь самоубийством. Даже подумать страшно! Ведь если Шорна покончила с собой, то он один виноват в этом!

«И зачем я уснул? — терзался Гопал. — Может быть, уже состоялась свадьба Шорнолоты, может быть, бедной девушки нет в живых! Тогда нет мне прощения!»

Наконец, поезд прибыл в Шрирампур. Гопал, взволнованный, вышел из вагона, отдал билет и покинул станцию. После долгих расспросов он достиг того места, где находился дом Шошанко. Но вместо дома он нашел только кучи пепла да полицейских, бродящих вокруг. При этом зрелище сердце Гопала заколотилось, ноги подкосились, голова пошла кругом. Он решил, что Шорнолота действительно покончила с собой. Схватившись за голову, он присел на краю дороги. Мимо прошел полицейский. У Гопала не хватило смелости расспросить его обо всем. Через некоторое время, собравшись с духом, он встал и, подойдя к куче пепла, робко обратился к дароге:

— Господин, что здесь случилось? Вы кого-нибудь разыскиваете?

Дарога, взглянув на Гопала, понял, что тот страшно взволнован.

— В доме возник пожар, и хозяин дома Шошанкошекхор Смритигири погиб! — ответил дарога. — Мы разыскиваем его останки, — продолжал он. — Вы, верно, приходитесь ему родственником?

— Нет, господин, я ему чужой, — глубоко вздохнув, ответил Гопал. — Но здесь больше ничего не случилось? Никто не покончил с собой? — тревожно спросил он.

— Нет, нет! — рассмеялся дарога. — Почему вы так решили?

— Здесь жила моя сестра, — смутился Гопал. — Шошанко насильно хотел выдать ее замуж. Я должен был приехать за ней еще вчера вечером. Но в поезде со мной сделалось плохо, и меня увезли в Бордхоман. Сестра писала мне, что, если никто не приедет за ней, она покончит жизнь самоубийством, — рассказывал Гопал, и слезы лились из его глаз.

— Не беспокойтесь! С вашей сестрой ничего не случилось. Здесь погиб один только Шошанко. Свидетели говорят, что ваша сестра убежала, как только начался пожар.

Словно молния озарила темный небосвод — так обрадовался Гопал, услыхав это. Но тут голова его закружилась, он побледнел, руки и ноги его задрожали. Дарога заботливо усадил его и брызнул в лицо водой. Немного погодя, когда Гопал почувствовал себя лучше, дарога участливо спросил его:

— Вы чем-нибудь больны?

— Нет, я здоров.

— А вы ели? — снова спросил дарога.

— Со вчерашнего дня ничего не ел! — признался Гопал.

Дарога немедленно принес Гопалу еду, но тот ни к чему не притронулся.

— До тех пор пока не найду сестру, не буду принимать пищу! — заявил он.

— Как же вы будете ее искать, если едва держитесь на ногах? — возразил дарога. — Сначала поешьте, а потом я пошлю с вами на поиски еще одного человека.

Гопал последовал его совету.

— Вы уж сделайте одолжение, пошлите со мной человека! — попросил он.

Дарога отправил с ним полицейского.

Гопал с полицейским заглядывали в каждый дом, но Шорнолоты нигде не было. Одна мысль молотом стучала в мозгу Гопала: «Шорнолота или покончила жизнь самоубийством, или сгорела!». И он уже не мог удержаться от рыданий. Через некоторое время он простился с полицейским, пошел на берег Ганга и лег там ничком на землю. Невдалеке собрались лодочники и громко спорили.

— Ты разве что-нибудь в этом смыслишь? Знаешь, сколько оно стоит?! — говорил один из них.

— Подумаешь, какая ему цена! Пойдем со мной, и я тебе сколько хочешь таких камней достану! — говорил другой.

— Ну, ладно, если не камень, то ведь золото сколько-нибудь да стоит? — вмешался третий.

— Не так уж и много его, — послышался голос второго. — Да и теперь богачи не носят золотых украшений.

— По-твоему, богачи носят медные украшения, а в твоем доме все золотые, так, что ли? — раздался голос первого.

— К чему нам золотые украшения! — сказал второй. — Ты думаешь, я не прав? Ведь когда богач носит медные украшения, люди принимают их за золотые, но если мы наденем на шею золотое ожерелье, люди все равно сочтут его медным!

— Нечего зря шуметь, — сказал владелец вещи. — Это кольцо я получил, значит, оно мое! А золотое или медное — не все ли вам равно!

— Я тебе сказал правду, — опять начал первый. — Оно дорого стоит. Не веришь, пойдем спросим вон у того почтенного человека, который лежит на берегу.

Все согласились, подошли к Гопалу и, передав кольцо ему в руки, спросили:

— Господин, сколько бы вы дали за это кольцо? Гопал взял кольцо, быстро сел и с живостью спросил:

— Где вы его взяли? — При этом глаза его заискрились от радости. Только что он был подобен умирающему, а сейчас вдруг в него словно влились новые силы Гопал сразу узнал кольцо: оно принадлежало Шорнолоте. Заметив интерес Гопала, лодочники замолчали. А владелец кольца сказал:

— Господин, вчера вечером я перевез на тот берег двух женщин. У них не было денег, а вместо денег они дали мне это кольцо!

Гопал быстро вскочил на ноги и глубоко вздохнул.

— Значит, она еще жива! — проговорил он. — Куда эти женщины пошли? — обратился он к лодочнику.

— Они остались в доме у своей знакомой на том берегу, — ответил лодочник.

— Стоит это кольцо самое малое тридцать рупий, — сказал Гопал. — А если кто-нибудь сможет проводить меня в этот дом, я дам тому еще пять рупий!

— Я пойду, я пойду! — закричали все разом. А тот, кто перевозил Шорнолоту, проговорил: — Никто из них не должен идти. Я переправил жену, я перевезу и ее мужа! — Лодочник не сомневался, что Гопал — муж женщины, которую он перевозил.

Гопал пошел за ним. Лодочник переправил его на другой берег, указал дорогу и, пройдя немного, сказал:

— Вот этот дом! А теперь дайте мне бакшиш!

Гопал отдал лодочнику обещанные пять рупий.

Пройдя несколько шагов, он увидел перед собой Шорнолоту и рядом с ней какую-то женщину. Бросившись навстречу ей, Гопал воскликнул: «Шорна!» — и потерял сознание.

Придя в себя, Гопал увидел, что его голова покоится на коленях Шорнолоты. Она обмахивала его веером. Рядом стояла служанка, держа в руках кувшин с водой. Как только Гопал открыл глаза, Шорна спросила:

— Как ты себя чувствуешь? Кажется, тебе немного лучше?

— Где я? — слабым голосом спросил Гопал.

— Ты у меня, я Шорна. Тебе, кажется, лучше сейчас?

Некоторое время Гопал молчал, как будто вспоминая все, затем проговорил:

— Да, я здоров, — а про себя подумал: «На такой подушке можно бы всю жизнь пролежать в обмороке!» — и опять закрыл глаза.

— А теперь как себя чувствуешь? — снова спросила Шорна.

Гопал медленно поднял голову.

— Я чувствую себя хорошо. Но как ты сюда попала? — спросил он.

— Подожди, сейчас тебе нужен покой! После все расскажу. — С этими словами она поднялась и вышла куда-то. Вскоре она вернулась и, заботливо поддерживая Гопала, повела за собой. Шорна давно уже назвала Гопала дадой. Гопал раньше думал, что она стыдится его бедности, потому и не называет братом, но с тех пор как он очнулся у нее на коленях, эта мысль уступила место другой. Сейчас он понял все, и радости его не было границ.

Следуя за Шорной, он пришел в комнату, где был накрыт стол. Шорна усадила Гопала и, пока он ел, рассказала с начала до конца свою историю. Шорнолота не помнила, чтобы Гопал когда-нибудь хоть немного сердился, но сегодня была немало удивлена, увидев, как глаза его налились кровью во время ее рассказа о злодеяниях Шошанко. Он даже скрипнул зубами и сжал кулаки. Когда рассказ Шорнолоты был окончен, он проговорил:

— Мне ни капельки не жалко, что Шошанко умер!

— Но отчего возник пожар в доме Шошанко — я так и не знаю, — сказала Шорнолота.

Гопал опустил голову.

— Я слышал, что вспыхнуло масло, когда жарили лучи[69] к свадебному столу, — проговорил он.

Гопал начал рассказывать свои приключения. Из глаз Шорны хлынули слезы, когда она услышала о болезни Хема и о том, как Гопал, никому не сообщая об опасности, угрожавшей Шорне, отправился один, чтобы освободить ее. А когда Гопал дошел до своей поездки в Бордхоман и рассказал, как он просидел ночь в заключении, она расплакалась еще сильнее. В эту ночь ни Гопал, ни Шорна не сомкнули глаз.

На другой день Гопал и Шорнолота в сопровождении бывшей служанки брахмана отправились на станцию Баракпур и сели в поезд. Вскоре они прибыли на станцию Шилайдохо, оттуда экипажем добрались до улицы Бокултола в Калькутте, где жил Хем.

Хем только что начал вставать после болезни. Он сидел на веранде, когда услышал шум подъехавшего экипажа. Вошел Гопал. Хем схватил его за руки.

— Какие у тебя дела были в Бхобанипуре, что ты пропадал там целых три дня? — воскликнул он.

Гопал хотел ответить, но в это время из экипажа вышла сопровождавшая их служанка.

— Это еще кто? — указал на нее Хем.

Но тут появилась Шорнолота. Хем изумился еще больше.

— Шорна, откуда ты взялась? Входи, входи, сестренка!

И Хем поднялся навстречу Шорне. Та с плачем бросилась на грудь Хема.

Однажды Гопал сидел вместе с Хемом, который уже совсем выздоровел. Но Гопал не был похож на прежнего Гопала. Хем прекрасно понимал причину этого и радовался за друга. Он видел, что молодых людей связывает одинаковое чувство и, если они поженятся, то будут счастливы всю жизнь.

Хем немного помолчал, затем с легкой улыбкой произнес:

— Гопал, я хочу сказать тебе одну вещь!

— Что именно? — спросил Гопал.

— Ты помнишь Пуджу в прошлом году?

— Да, помню.

— Так вот, однажды мы с тобой сидели на террасе, туда пришел отец и заговорил о свадьбе Шорнолоты. Ты это помнишь?

— Конечно!

— Как только зашел разговор об этой свадьбе, ты хотел уйти, но отец сказал, что в этом нет необходимости. Я же настоял, чтобы ты вышел. Ты поднялся и ушел. Помнишь?

— Да! — Гопал смущенно склонил голову.

— А теперь, — продолжал Хем, — не скажешь ли, почему я заставил тебя уйти?

— Не знаю, — ответил Гопал.

— Да если и знаешь, то не скажешь! Так слушай! Я дал тебе уйти, чтобы предложить отцу выдать Шорну за тебя замуж. Я ведь видел, как ты изменился в лице, когда заговорили о свадьбе.

Гопал вспыхнул. Он упорно смотрел в землю.

— У отца было единственное возражение против вашей свадьбы — это то, что ты небогат, — продолжал Хем. — Не сердись, Гопал. Я не свои слова передаю, а отца. Единственным его возражением было то, что ты небогат. Если бы он был сейчас жив, я бы все равно уговорил его выдать Шорну за тебя замуж. Только из-за его смерти и пришлось помедлить с вашей свадьбой. Сейчас я вот что скажу: пиши скорее своему отцу письмо и забирай Шорну! — закончил он.

Гопал пытался что-то сказать, но спазмы сдавили ему горло.

— Молчи, не говори ни слова, я все понимаю. Сейчас я сам напишу письмо твоему отцу! — сказал Хем.

Гопал и Шорна поженились.

Разбор дела Шошибхушона закончился. Суд учел его чистосердечное признание и оправдал его. А казначей, счетовод и писец были признаны более виновными в злоупотреблениях, чем Шошибхушон, и их приговорили к тюремному заключению. Имущество Шошибхушона не было распродано. Он вместе с Камини и Бипином живет в доме Гопала. А Промода ушла к своему отцу. Но Гопалу приходится давать деньги на ее содержание. Шошибхушон категорически возражал против того, чтобы пригласить Промоду жить с ними.

И в доме своего отца Промода ни с кем не разговаривает. По-прежнему она со всеми ссорится и только с матерью иногда находит общий язык.

Бидхубхушон оставил службу у сборщика налогов и поселился в доме сына. Волосы его совсем побелели, и теперь он выглядит намного старше Шошибхушона.

У Гопала и Шорнолоты родился сын. Бидхубхушон целыми днями играет со своим внуком. Шорнолота назвала сына Непалом.

Хемчондро шесть месяцев в году проводит у Шорнолоты. Гопал и Шорнолота всегда радуются, когда Хем приезжает к ним. А тому каждый раз трудно расставаться с ними. Шорнолота и Гопал всегда бывают огорчены, если Хем по какой-нибудь причине не может приехать.

Шема чувствует себя полной хозяйкой в доме. Шорнолота оказывает ей такое почтение, точно она и в самом деле мать Гопала.

За время своих скитаний Бидхубхушон очень привязался к Нилкомолу. Каждый из них когда-то в горе покинул родной дом, вместе они зарабатывали деньги. А сейчас, когда Бидхубхушон счастлив, ему хочется, чтобы Нилкомол был счастлив тоже. Но как ни разыскивал он своего друга, найти его так и не удалось.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Заминдар — помещик.

Сарасвати — в индийской мифологии богиня — покровительница наук и искусств.

Бхаротчондро Рай (1712–1760) — автор известной в Индии поэмы «Видья и Сундор».

Майкл Модхусудон Дотто (1824–1873) — поэт; речь идет о его поэме «Виранчона». Бабу — по-бенгальски «господин».

Бонкичмондро Чоттопаддхай (1838–1894) — известный бенгальский писатель. Айша и Осман — герои его романа «Дочь коменданта крепости».

Вишнушарма — легендарный автор знаменитого сборника сказок «Панчатантры». Здесь упомянуты персонажи сказок: Лагхупатанака — ворона и Читрагрива — царь голубей.

Пайса — мелкая медная монета, приблизительно равная копейке.

Анчал — свободный конец женской одежды — сари, перекинутый через плечо.

Диди — буквально «сестра»; здесь: почтительное обращение.

Кальпатару в индийской мифологии — волшебное дерево, способное исполнить любое желание.

Пандит — ученый.

Лакшман и Бхарата — братья бога Рамы, герои индийского эпоса «Рамаяна». Бхарата занял престол Рамы, а верный Лакшман сопровождал Раму в его добровольном изгнании.

Магх — десятый месяц индийского календаря (с середины января до середины февраля).

Сита — героиня индийского эпоса «Рамаяна», жена бога Рамы, была похищена демоном Раваном.

Тхакур — господин, часто употребляется как почтительное обращение.

В индийской мифологии Шакти — жена бога Шивы.

Джатра — род народной драмы на мифологический или религиозный сюжет, исполняемой странствующими актерами.

Чатока — мифическая птица, утоляющая жажду только дождевой водой, выпавшей в определенное время года.

Амрита — напиток бессмертия, нектар.

Здесь: старший брат.

Дурга — одна из наиболее почитаемых индийских богинь.

Шондеш — сладкий пирог.

Поуш — девятый месяц индийского календаря (с середины декабря до середины января).

Дхоти — мужская одежда, состоящая из куска грубого полотна, который обертывают вокруг бедер.

Чадор — род широкого шарфа, покрывало.

Чандал — человек, не принадлежащий ни к одной из каст. Чандал считается неприкасаемым.

Лотосоокий — эпитет бога Рамы.

Тансен — знаменитый индийский поэт, музыкант и певец, живший в XVI веке.

Ана — мелкая монета, равная одной шестнадцатой рупии, то есть около восьми копеек.

Шудра — член низшей касты в Индии.

Наваб — правитель округа.

Пронам — почтительное приветствие.

Хинду — последователь одной из основных религиозных систем Индии — индуизма.

Холи — весенний праздник; Дурга-утшоб — осенний праздник в честь богини Дурги.

Пуджа — осенний праздник в честь богини Кали.

Лакшми — богиня счастья и красоты.

Чоутро — двенадцатый месяц индийского календаря (с середины марта до середины апреля).

Автор имеет в виду сказку из древнего сборника «Панчатантры».

Гинни — хозяйка, госпожа.

Дарога — полицейский инспектор.

Арак — водка.

Мантры — священные заклинания.

Миманса — название одной из индийских философских систем.

Бап-рэ! — восклицание, выражающее изумление, возмущение или страх.

Калигхат — район Калькутты, прилегающий к берегу Ранги, где расположен знаменитый храм богини Кали.

Раджа Боллобхо — могущественный правитель Бенгалии в XII веке.

Хукка — длинная изогнутая трубка.

Гуру — учитель, наставник.

Табла — небольшой барабан, на котором играют пальцами и кистями рук.

Хануман — царь обезьян, один из персонажей эпической поэмы «Рамаяна»; он помог герою поэмы — богу Раме в битве с демоном Раваном, похитившим супругу Рамы — Ситу. Далее упомянуты другие персонажи той же поэмы.

Срабон — четвертый месяц индийского календаря (с середины июля до середины августа).

Дхармашастра — свод законов, юриспруденция.

Бхадро — пятый месяц индийского календаря (с середины августа до середины сентября).

Оннопурна — богиня, которая, по преданию, накормила весь мир.

Джошма — туберкулез легких.

По верованиям индуистов, душа человека после его смерти переселяется в другое живое существо, и это является ее новым рождением.

Онтохпура — женская половина дома.

Сирадж-уд-даула — правитель Бенгалии, выступивший против английского господства (XIX в.). Прославился своей щедростью.

Здесь: жрец, священнослужитель.

«Мегхнадхбодх» — известная поэма поэта и драматурга Майкла Модхусудона (1824–1873) на сюжет из «Рамаяны».

Бхашано — один из заключительных моментов празднества, когда изображения божеств бросают в воды Гаити.

Картикея — в индийской мифологии бог войны, его имя стало нарицательным для обозначения красивого юноши.

Рактабидж — в индийской мифологии полководец у двух могущественных демонов, Шумбха и Нишумбха.

Когда приходит время выдавать девушку замуж, жрец по расположению звезд определяет благоприятный для этого день.

Малинатха — знаменитый средневековый комментатор древних текстов.

Фальгун — одиннадцатый месяц индийского календаря (с середины февраля до середины марта).

Почтительное обращение к начальнику; здесь имеется в виду начальник станции.

Все в порядке! (англ.).

Лучи — лепешки, которые жарят в топленом масле.