Летним вечером со степи в станицу ехал обоз с зерном. На передней подводе пламенело пионерское знамя. Короткое древко было укреплено на ярме. Быки шли медленно, тяжелой поступью, и красное полотнище клонилось то в одну, то в другую сторону, касаясь бычьих рогов.

Под знаменем на ярме сидел Вася, старший в обозе, и, покачиваясь, размышлял над тем, как бы не проспать и на зорьке выехать в город. Каждый вечер в полевом стане арбы нагружались зерном. Ночевал обоз в станице, а утром уезжал на элеватор. Как возчики ни старались подняться рано и еще затемно покинуть станицу, всякий раз просыпались поздно и выезжали с восходом солнца.

Вот это и тревожило Васю. Боялся он не за себя — он-то не проспит! Товарищи его тоже привыкли вставать рано. А вот девочки, по мнению Васи, были чересчур сонливы. Спали они крепко — будить их приходилось подолгу, и из-за этого обоз покидал станицу, когда уже солнце гуляло над крышами. И всякий раз брат Васи, Митенька, услышав скрип колес, выскакивал из хаты в коротенькой рубашонке, бежал рядом с подводой и просил взять его в город. Вася грозил кнутом, а Митя плакал, но от воза не отставал. «Куда же это годится! — упрекал себя Вася. — Даже Митрусь, такой сонуля, и тот уже выспался, а мы всё зорюем».

Пока в доме не было отца, Вася не обращал внимания на Митины слезы и лишь иногда, сжалившись, соглашался подвезти на край улицы. Он сажал Митю рядом с собой и, вытирая ему глаза рукавом, говорил:

— Митрусь, ты ж такой малыш, что еще потеряешься на элеваторе. Там кругом паровозы так и бегают. Знаешь, как страшно!

У Митеньки в серых глазах снова показывались слезы. Посапывая, он говорил:

— Я на ярмо хочу.

Вася и тут находил ответ:

— А если упадешь? Всех наших чумаков опозоришь… Потерпи, Митрусь, немножко. Ты же еще не пионер. Подрастешь, ума наберешься, под носом у тебя просохнет, тогда и будешь чумаковать.

— А что это — чумаки? — спрашивал Митя.

— Такие люди раньше были, — отвечал Вася. — На быках груз перевозили.

— И я хочу перевозить! — заплакал Митя.

— Ты не плачь, Митрусь. Сперва подрасти. А теперь слезай и беги домой.

Митенька плакал, но покорно слезал с арбы и долго стоял посреди улицы, провожая обоз полными слез глазами.

Теперь же из армии вернулся отец, и с его помощью, как думал Вася, Митенька, конечно, своего добьется…

«Надо и девочкам тоже спать на возах, — решил вдруг Вася, держась рукой за бугристый и теплый рог быка. — Как только взойдет зорька, подам команду, заложим в ярма быков — и в путь. Не только Митрусь не проснется, а даже собаки не услышат».

Когда обоз въехал на колхозный двор, уже стемнело. Падая на землю, загремели ярма — деревянные хомуты для упряжки волов.

Вася распряг своих быков, положил им под ноги охапку свежей травы и условным свистом созвал возчиков.

— А ну, угадайте, что я придумал! — сказал он громко.

— Быков гнать на водопой, — проговорил Сережка, поправляя на голове войлочную шляпу.

— Не угадал.

— А я знаю! — крикнула Соня, взобравшись на дышло. — Кашу будем варить!

— Тоже, придумала! — обиделся Вася. — Это ж мы не в поле… Кто варит кашу в станице?

— Хочешь, Вася, я отгадаю? — проговорила Зинуша. — Я наперед всё знаю.

— А ну, скажи, всезнайка!

— Митруся хочешь в город взять. Ага! Угадала?

— Всё равно ничего не знаете, — сказал Вася. — Я придумал новость: девочки тоже будут спать на возах. Вот какая новость!

— Так это ж даже очень хорошо! — отозвалась Варя, усаживаясь на ящик арбы. — Очень весело будет!

— Да, весело! — обиделась Зинуша. — Тебе хорошо, твоя мамка не сердится… А моя не разрешит.

— Как это так — не разрешит? — серьезно сказал Сережа, сняв войлочную шляпу и хлопая ею о колено. — Скажи, что приказал наш главный чумак, Василий Никитич.

— И так можно сказать! — гордо глядя на девочек, согласился Вася. — Дисциплина в нашем отряде, конечно, есть, это верно. А лучше скажи своей мамке, что выезжаем мы в город на зорьке. Бегать за вами по домам да целый час вас будить — надоело. Так что, Зинуша, Варя, Соня, бегите домой, скажите своим и устраивайтесь на возах по-степному… А вы, ребята, гоните быков на водопой.

Девочки ушли. Мальчики погнали к реке быков. Вася постоял в раздумье около воза, потом не спеша осмотрел колеса, ярма, постоял у знамени и, повесив кнут на плечо, пошел в правление колхоза. Председателю сказал, что в полевом стане обоз простоял всего часа два — погрузка шла быстро; что сегодня зерна нагружено на четыре центнера больше, чем в прошлый раз; что обоз выедет из станицы на рассвете. Тоном знающего свое дело человека спросил, есть ли в колхозной кладовой мазут. При этом вид у него был строгий, взгляд серых глаз — серьезен.

— Пионервожатая говорила мне, что ваш обоз вроде игры, — сказал председатель, — а выходит, добре помогает колхозу.

— Приучаемся, — деловым тоном отвечал Вася. — Мы же не маленькие.

— Да, из тебя, Василий, добрый хозяин выйдет, — похвалил председатель, — прямо настоящий хлебороб.

— Мне, Иван Кузьмич, это дело знакомое, — ответил Вася. — Значит, скажите кладовщику, чтоб он принес литра два мазута, а я пойду поужинаю.

Довольный разговором с председателем и той похвалой, которую давно хотел услышать, Вася, помахивая кнутом и насвистывая, в хорошем настроении пошел домой. На улице его встретила Зинуша. Она жила с ним по соседству и уже возвращалась к возам.

— Ну что ж, мать не ругала? — спросил Вася.

— А она еще со степи не пришла. — Зинуша подошла к Васе, посмотрела на него своими постоянно смеющимися глазами и сказала: — Вася, а я знаю, зачем ты приказал девочкам спать на возах.

— Ты всегда все знаешь, а ничего не понимаешь.

— Нет, знаю! Хочешь, скажу?

— Ну, скажи, что мне с тобой делать!..

— Митруся боишься. Правда? Ага! Угадала?

Вася ударил кнутом о плетень.

— И ничуть не правда, — буркнул он, не глядя на Зинушу, — просто надоело ездить в жару. Чумаками называемся, а выезжаем из станицы, когда солнце пригреет. И все из-за вас, сонных…

— Вася, — ласково заговорила Зинуша, — давай возьмем Митруся! Пусть тоже приучается. Он такой славный хлопчик, и ему, бедняжке, так хочется посидеть на ярме, что мне его даже жалко…

— Какая ты жалостливая! А будешь с ним нянчиться? — спросил Вася и, не дождавшись ответа, сказал: — А знаешь в дороге как жарко! То он воды захочет, то голова у него разболится. Это же еще беспомощный человек.

— Я сама буду за ним смотреть. — Зинуше было радостно оттого, что она заговорила с Васей о Митеньке, которого она давно хотела взять в город. — Я умею детей нянчить. Согласен?

— И не проси! — наотрез отказал Вася. — С ним в дороге горя не оберешься. Мы ж не играем, а зерно возим. Я вот докладывал председателю… Похвалил всех… Молодцы, говорит, колхозу помогаете… Иди укладывайся спать. Разбужу рано.

Вася еще раз с размаху ударил кнутом о плетень и, не оглядываясь, ушел к себе во двор. В хате горела подвешенная над столом лампа. Отец в военной форме, чисто выбритый и помолодевший, резал арбуз; темнорозовые струйки стекали на стол. Мать процеживала молоко. Митя спал, и Вася, поправляя свой галстук, искоса посмотрел на брата, лежавшего на кровати голышом. «Уже спит, — подумал Вася. — Хитрый Митрусь, хочет обоз не проспать… Хитри — не хитри, теперь все равно проспишь».

— Ну, председатель отряда, садись ужинать, — сказал отец. — Мы тебя ждали-ждали…

— Знаете, батя, дела всякие задержали, — с достоинством ответил Вася, усаживаясь за стол. — То мазута надо достать — холки у быков помазать, чтоб мухи не кусали… То колесная мазь нужна. То с председателем беседовал…

— Рано думаете выезжать? — спросила мать, наливая ему молока. — Опять проспите. Попросили бы Митеньку, он бы вас всех и разбудил.

— Сами разбудимся, — сказал Вася, принимаясь пить молоко.

— Вы ж все такие сонливые…

— И не все. Это только девочки.

— Вася, я с тобой хотел поговорить об одном важном деле, — сказал отец, когда кончился ужин и Вася собрался идти к обозу. — Возьми Митю с собой. Пусть он хоть свет увидит… Бедняга со слезами уснул.

— Мы ж не играться ездим, — сказал Вася, уже стоя у порога и перебирая в руках кнут. — Как вы, батя, этого не понимаете!

— Я, сынок, все понимаю. Но Митя страсть как хочет покататься! — Отец встал из-за стола, прошелся по комнате и, взглянув на Митю, сказал: — Ему уж, наверно, дорога снится.

— Пусть снится… Все равно не возьму. Не хочу срамиться.

— Что ж мне теперь делать? — Отец вздохнул и подошел к Васе. — Тут, сынок, такое дело, — серьезно заговорил он. — Можно бы, конечно, Митю и не взять. Такой малыш мог бы посидеть и дома, но ведь ты меня в позор вводишь.

— Почему? — Вася нахмурился.

— Да как же так! Я Мите уже пообещал. А если ты его не возьмешь, то что он может подумать обо мне?

— Ничего и не подумает.

— Нет, подумает. Сам посуди: отец только что вернулся из армии, к тому же орденоносец, гвардеец, а слову своему не хозяин.

— Да разве ж Митрусь так подумает? — удивился Вася; посмотрел на спящего брата и тихонько засмеялся. — Он же еще несмышленый.

— Еще как подумает, — с горечью в голосе сказал отец. — Этого-то я и боюсь. Всю войну провоевал и авторитет нигде не терял, а тут, дома, и такой конфуз! Вот если ты свой авторитет перед отрядом уронишь…

— Ах ты, горе мне с этим Митрусем! — Вася огорченно посмотрел на отца. — Не могу ж я с ним всю дорогу нянчиться! Вы ж знаете, я главный в отряде…

— А зачем тебе нянчиться? — вмешалась мать. — Зинуша давно хочет взять его на свой воз. Вот и пусть она за ним смотрит.

Тут Вася уже ничего не мог сказать. Потоптавшись у порога, он открыл дверь и, выходя из хаты, тихо проговорил:

— Скажу Зинуше, пусть берет… на свою ответственность.

Зинуша разостлала одеяло, положила подушку и легла на воз, широко раскинув руки. Зерно под нею мягко вдавилось, и ей казалось, что лежит она не на возу, а в подвешенном рядне. Ночь была душная. В горячем воздухе кружилась мошкара, набивалась быкам в ноздри, и быки всхрапывали, как лошади.

— Андрейка, а Васькиным быкам подложил травы? — спрашивал Сережа.

Ему ответили:

— Они уже улеглись на покой.

Зинуша подняла голову, — Васины быки лежали, тяжело вздыхая. Зинуша вновь легла и стала смотреть на небо. Стояла такая тишина, что было слышно, как глухо шлепались о крышу жуки-носороги, как над двором пролетала сова и, хлопая крыльями по листьям, долго копошилась на дереве. «А Васи еще нет, — думала Зина. — Наверно, с Митенькой воюет».

Глаза ее, смотревшие на звезды, видели загоревшее до густой смуглоты лицо Васи, его разлатые, сросшиеся на переносье брови, постоянно взлохмаченный черный чуб, ставший от солнца темнорыжим… Зина закрыла глаза и вдруг вспомнила зиму, катанье на коньках по скользкой глади реки. Тогда Вася казался ей таким же, как и все другие мальчики. А вот летом он неожиданно вырос, стал серьезным, научился говорить со взрослыми. Ему доверили двенадцать пар быков. Правда, на сборе отряда вожатая сказала: «Пусть с вами ездит Корней Иванович» — и Вася согласился. И Зина тоже согласилась — пусть ездит. И хотя теперь постоянно на последней арбе чернеет кудлатая шапка деда Корнея, но все ребята знают, что главный ездовой в обозе не дед Корней, а Вася, и Зина этим гордилась. В обозе Васю уважали, ему подчинялись, и Зинуше он казался героем. Ей хотелось постоянно быть с ним рядом и видеть, как он то разговаривает с весовщиком, то, стоя на ярме, подает команду выезжать на дорогу. Но всегда, как назло, случалось так, что ее подвода оказывалась в хвосте, чуть впереди деда Корнея, а следом за Васей ехали либо Соня, либо Варя. Еще ей хотелось сделать Васе что-нибудь приятное. Однажды вечером она побежала в сад, нарвала абрикосов, яблок и в подоле платья принесла их Васе.

— А у меня такая оскомина, — сам не зная почему, ответил Вася, взял одно яблоко и подбросил его, как мяч. — Положи на воз. В дороге все пригодится.

Она высыпала абрикосы и яблоки в зерно и радостная убежала домой.

Теперь ей хотелось взять с собой на элеватор его братишку. Думая о Митеньке, Зина услышала голос Васи и улыбнулась. «Пришел, а Митю не привел», — подумала она, не поднимая головы.

А Вася уже разговаривал с дедом Корнеем:

— Дедусь, кладовщик принес мазут?

— Есть. Аж полная цибарка.

— Добре, добре! Сережа, подвесь под возом… В дороге будем спасать быков от мух…

Затем Вася пошел к возу, на котором лежала Зина. Возле колеса он остановился, потоптался на месте. А Зина, сжимая веки, притворилась спящей, но и с закрытыми глазами она видела Васю, чувствовала, как он взялся рукой за борт ящика и посмотрел ей в лицо.

— Всезнайка тоже уснула, — тихо проговорил он.

Зина с трудом удерживала смех. Когда Вася собрался уходить, она не сдержалась и тихонько, как будто во сне, засмеялась.

— Вот веселая, даже сонная смеется, — сказал Вася, догадываясь, что Зина не спит. — Почему ты не спишь?

— А ты?

— Я? Со мной не равняйся. Я могу не спать хоть пять ночей сряду.

— Разве тут можно уснуть! — уже серьезно проговорила Зина. — Я смотрю на небо, а звезды кружатся, и воз будто качается. Отчего это так, Вася?

— Вот додумалась! Семь центнеров зерна — и качается…

Вася вспомнил о Митеньке, загрустил и стал пересыпать зерно с руки на руку.

— А это хорошо, что ты еще не спишь, — сказал он, бросив зерно в рот и тут же выплюнув. — Надо все ж таки взять Митруся…

— Правда?! — вскрикнула Зина, вскочив с воза. — Значит, ты согласен?

— Не очень согласен… батю подводить неохота, — буркнул Вася. — Батя — гвардеец, шесть орденов, а этот Митька весь его авторитет попортит.

Зина убежала, легко прыгая через дышла. Вася поправил рубашку под поясом, пригладил ладонями чуб и улыбнулся. «Как ветер!» — подумал он.

Ему теперь казалось, что Зинуша чем-то отличается от Сони и Вари, а вот чем — он еще не знал. Раздумывая над этим, он долго смотрел вслед убежавшей Зинуше, потом вспомнил разговор с отцом, облегченно вздохнул и сказал сам себе:

— Пусть нянчится с Митрусем… девочке это сподручней.

Вася подошел к деду Корнею. Старик в черной мохнатой шапке полулежал на свежей, сваленной в кучу траве и курил трубку, зажав ее в кулак. Вася сел рядом, поджав под себя ноги.

— Дедусь, вам тоже не спится? — спросил Вася.

Дед Корней был на вид мрачный, неразговорчивый. Посасывая трубку, он надвинул на глаза шапку, еще ниже склонил голову и заговорил тихо:

— У меня, хлопче, сон куриный. Могу и стоя спать, как конь.

— Вот и я также! — оживился Вася и даже подвинулся к деду. — Вы-то уже старый, а я совсем еще молодой, и не знаю, почему так: или это у меня привычка, или от природы такой. Поглядите, все пионеры уже спят, а мне хоть бы что…

— Да ведь еще рано, — лениво проговорил старик, выпуская изо рта дым. — Стожары-то где? Только на дерево взобрались.

— Так это все равно. Я могу не спать до утра.

— Знать, в жилах у тебя течет хлеборобская кровь… Дед твой, царство ему небесное, тоже был дюже злой до работы. Знать, и ты будешь хорошим хозяином, — похвалил дед. — Подрастешь — председателем колхоза станешь.

— Да, быстрее подрасти бы…

Дед помолчал, делая вид, что занят трубкой. А Вася принимая похвалу как должное, хотел показать, что он уже умеет заботиться о хозяйстве, и деловито спросил:

— Дедусь, а харчами мы на дорогу обеспечены?

— А как же… харчи есть.

— Какой продукт?

— Разный. Молодая картошка. Баклажаны. Кусок сала. Арбузов возьмем на бахче.

— А пшено?

— Есть и пшено…

— Будем варить степной кандёр! — Вася счастливо засмеялся. — Как это вы поете: «Кандёр-на-вендёр — еда чумацкая».

Немного помедлив, дед Корней спросил:

— Рано выедем?

— На зорьке… Теперь же у нас все спят на возах.

— Не проспать бы. — И дед широко зевнул, уронив трубку и закрывая ладонью рот.

— Что вы, дедусь! Да я уж ни за что не усну…

По темным верхушкам деревьев прошумел ветерок, с неба повеяло прохладой. Дед набил махоркой трубку, зажег спичку. Прошло не более десяти минут… Старик курил и думал о том, в каком месте устроить дневку. Он рассчитывал: если обоз выедет на заре, то к обеду он будет за мельницей, а там уже потянутся голые берега — ни кустика, ни травинки.

— Вася, — заговорил дед Корней, — давай посоветуемся, в каком месте мы будем дневку делать. За мельницей нет выпаса. Лучше проехать к гатям. Там пойдут лески, и Кубань близко. Как ты думаешь?..

Вася не ответил. Старик наклонился к нему, увидел смуглый лоб, пряди волос на глазах и услышал тихое посапыванье.

— Эх, ты… — тихо проговорил дед. — «Я — герой! Я — такой-сякой, совсем бессонный!..» Ан моргнуть не успел, как засопел. Что тут скажешь — дитё!

Рано в это утро просыпалась станица. Курились трубы, и дым не ложился на улицы, а пушистыми столбами поднимался к побелевшему небу. «Погожий ожидается денек», — подумал дед Корней. Шапка его была влажной от обильной росы. Все так же, понуря голову, он полулежал возле Васи, и его трубка, потухшая и ненужная, была слабо зажата в кулаке… А в саду по-утреннему весело щебетали воробьи, где-то хрюкали свиньи и жалобно плакал телок. Поднялись быки и, лениво потягиваясь, засопели, нюхая смоченную росой траву.

— Чумак! Василий! — Дед Корней притронулся рукой к Васиной взлохмаченной голове, ласково погладил его жесткий чуб. — Вставай, сынок, — светает!

Сквозь дремоту Вася слышал голос деда, а подняться не мог. Голова сделалась такой тяжелой, что не было никаких сил оторвать ее от теплой травы…

Эх, детство, детство! Кто ж его не помнит! Кому не памятны летние всполохи зари, голубой туман в поле и тот радостный сон под утро, слаще которого нет ничего на свете… И вспомнилось деду Корнею его детство. Серебристо-серое поле баштана, кубанская равнина в розовой дымке, и висит ущербленный на закате рог месяца, озаряя призрачным светом курень… А в курене темно, и всю ночь там стоит пряный запах созревших дынь. Сладок сон в курене на баштане… «Сынок, а сынок! — Это мать уже присела у изголовья. Голос у нее нежно-ласковый. — Вставай, караульщик! Дедусь уже дыни собирает, а ты все спишь». Кажется, так бы и встал, залез бы к матери на колени, да вот щека точно прилипла к подушке…

Вот так же и Вася с трудом поднялся. Потянулся, засунул руки в карманы. Глаза еще слипались. «Погоди, я сейчас проснусь», — подумал он и побежал к кадке с водой. Окунул в нее голову, потом резко выпрямился, закружился на месте и, чувствуя, как струйки воды с головы холодными нитями текут по спине, засмеялся и крикнул:

— Кажись, сон прошел! Дедусь, как это я так крепко уснул?

— Немудрено, — засмеялся старик. — Все мы такими бывали…

А Вася уже будил возчиков. Он стоял на возу, вытирая подолом рубашки лицо, и кричал:

— Эй, эй! Сонное царство! Живей просыпайся!

Обоз ожил. Послышались детские голоса. Подводили быков к ярмам. Разносились крики: «Цоб, цобэ, цоб!», хлестанье кнута и привычный стук ярма. «Ну, ожила чумацкая команда», — подумал дед Корней, запрягая своих быков.

— На ярма! — скомандовал Вася, уже сидя под знаменем на ярме, как в седле.

Заскрипели дышла, тяжело загремели колеса, и подводы одна за другой выехали со двора. Женщины выгоняли на пастбище коров, останавливались и, ласково глядя на детей, говорили:

— Сегодня наши чумаки что-то рано проснулись.

— Наверно, дед Корней не дает им покоя.

— Видите, сидит на задней арбе и поглядывает на внучат.

— А это еще чей чумачок?

— Васькин братишка… Славный паренек.

— И куда ж он, бедняжка, едет?.. Поглядите, хлопчик сидя спит!

— Ничего, в дороге проснется… Зато город посмотрит.

Обоз выехал за станицу, и только здесь Вася вспомнил о брате. Через холку быка он спрыгнул на землю и побежал к возу Зины. Девочка сидела на ярме, как на стульчике, и ее еще сонные глаза искрились радостью. «Сам пришел, — подумала Зинуша. — Не было б возле меня Митруся, не пришел бы». Она хотела заговорить с Васей, но он шел рядом с возом и о чем-то расспрашивал Митю. Нахохлившись, как сычонок в непогоду, Митенька сидел на возу, и ноги его до колен вошли в зерно.

— Митрий Никитич, чего ж ты такой невеселый? — спросил Вася. — То на элеватор просился, а теперь дуешься?

— Я на ярмо хочу, — боязливо проговорил Митя.

— Ах, на ярмо! — Вася посмотрел на Зину, которая не сводила с него глаз и счастливо улыбалась. — Куда там тебе на ярмо… Ты ж в зерне еле-еле сидишь…

— А как все на ярме…

— И не все. Посмотри, дедушка Корней тоже на возу.

— Вася, ты его не расстраивай, — заговорила Зина. — Он еще не проснулся. Пусть осмотрится, привыкнет к нашей жизни.

— Митрусь, слушайся Зину да за собой следи. — Вася легко прыгнул на грядку ящика и своим рукавом вытер брату нос. — Будь славным чумаком, не плачь, тогда и на ярмо посажу…

— А я сразу хочу!

Вася не ответил. Хлестая кнутом придорожные лопухи, он торопливо пошел к переднему возу.

Митя сидел на возу и с любопытством смотрел на поля. Все, что он здесь видел, было для него новым, необычным. В станице солнце всходило из-за сарая, а тут оно почему-то выкатилось на цветущие подсолнухи. Подсолнухи воспламенились, желтый их цвет сделался красным.

Подвода двигалась медленно, и когда она взбиралась на пригорок и зерно в ящиках заблестело золотой чешуей, солнце уже перекатилось на жнивье, потом спряталось за скирду, — и Митя, вытирая кулачками заслезившиеся глаза, отвернулся. Рядом с возом двигалась тень, точно опрокинутая скирда. На ее верхушке Митя увидел и свою голову. Ему казалось, что тень стоит на месте, а навстречу ей идут кусты: то широколистые, то с цветами, а то подойдет сухая, запорошенная пылью лебеда, вся оплетенная паутиной. Лебеда тоже скроется в тень, а потом заблестит на солнце мокрой паутиной. Паутина так заманчиво искрилась, что Митя потянулся к ней руками и тут только почувствовал, что по пояс ушел в зерно. Он испуганно посмотрел на Зину и заплакал:

— Я уже весь загрузаю!

Зина засмеялась. По дышлу, держась за спину быка, она добралась к Мите, взяла его под руки и вытащила из зерна. Подолом платья она вытерла ему слезы, поцеловала в мокрую щеку и посадила на свое пальтишко:

— Ах ты, загрузальщик!.. Вот так и сиди, — сказала она ласково и убежала по дышлу к ярму.

Вдали из-за леска блеснула Кубань. Митя залюбовался рекой и успокоился. Солнце теперь грело ему спину. Степь затуманилась, всюду струилось марево, а Мите казалось, что это овцы, обгоняя одна другую, разбегаются во все стороны. И как ни приятно ему было смотреть на бегущие «стада», он ни на минуту не забывал о ярме…

Как оно заманчиво, это сиденье между высокими бычьими рогами! Хочешь — садись верхом, а не желаешь — можно и так, как Зина: опустить обе ноги на дышло; а то можно, как Вася, прилечь на один бок, держась рукой за рог быка. В счастливом забытьи закрываются глаза… И видится Мите, будто он уже идет по дышлу, ему и страшно и весело. Вот он и на ярме… А быки так ласково смотрят на Митю: кто это? Откуда? Такого ездока еще не видели…

Когда Митя открыл глаза, обоз стоял возле бахчи. Невдалеке темнел курган с вышкой, на которой, точно огромная птица в гнезде, сидел дед Кудлай, и белая его борода блестела на солнце. «Не плачь, Митрусь, а то дед Кудлай заберет», — часто говорила ему мать. Так вот он где живет, этот страшный дед! Он слезает на землю по лестнице, борода так и развевается… Митя смотрит на вышку, на белую бороду, а Зина уже стаскивает его с арбы. «Пойдем за арбузами», — говорит она, ведя его за руку.

Возчики рассыпались по бахче, а Митя, путаясь ногами в ботве, не может оторвать взгляд от деда. Зина убежала к девочкам. Митя, немного постояв на дорожке, кинулся было наутек, но зацепился за ботву и упал. Когда поднялся, то ничего, кроме белой бороды, он не увидел. Дед Кудлай гладил Митю по голове и говорил:

— Новый чумачок? А как тебя звать?

— Митрусь, — сквозь слезы ответил Митя.

— Ай, гарный хлопчик! Вот я тебе сорву не кавун, а кувшин с медом.

Дед Кудлай пошарил руками в ботве и поднял арбуз, продолговатый, с белыми полосками. Митя, прижав «кувшин с медом» к груди, побежал к возу.

И снова загремели колеса по сухой, пыльной дороге; удалялся балаган, уменьшалось гнездо на вышке, и белая борода деда была чуть-чуть заметна.

— Цоб, цоб! — крикнула Зинуша в сторону быков, садясь рядом с Митей. — Давай, Митрусь, позавтракаем.

Ели сало, абрикосы, закусывали арбузами.

— А у меня кувшин с медом! — похвалился Митрусь. — А ну, разрежь…

Арбуз был сочный. Митя ел жадно; липкий темнорозовый сок стекал с подбородка на рубашку; пыль на лице размазывалась, по щекам до ушей потянулись свежие потеки.

— Ой, Митрусь, Митрусь, какой же ты замазура! — говорила Зинуша, вытирая Мите рот. — И липкий весь. Теперь тебя мухи закусают.

Митя молча слушал и ел арбуз.

После завтрака Митя чувствовал себя хорошо. Он уже смирился с мыслью, что на ярмо его посадят не скоро. Он лежал на зерне вверх лицом и был счастлив. Но теперь его одолевала жара.

Зина прибежала к арбе с пучком сочных листьев лопуха, смастерила шляпу и надела ее на голову Мите.

— С непривычки ты обгоришь, — сказала она. — Вишь, головка у тебя какая горячая… А теперь ты как лопушок.

Листья быстро вяли, края ссыхались, коробились, но под ними было прохладно. И Зина и все возчики накрыли головы лопухами. А Митя с радостью думал, что только теперь он стал настоящим чумаком: если посадить его на ярмо, то ни за что не отличишь от других. Вот только бы еще пионерский галстук…

— Тпрр! Тормози!

Митя вздрогнул и поднял голову. Обоз остановился в степи. Митя встал на ноги, и теперь он видел переднюю подводу и Васю, стоявшего возле нее с черным ведром в руке. Потом Вася передал ведро Сереже, а сам взял квач и стал мазать быкам спины. На яркорыжей шерсти ложились черные полосы, и вскоре все упряжки так зарябились, что Митя, подпрыгивая на зерне, от души смеялся.

— А быки полосатые! А быки полосатые! — кричал он.

Обоз снова тронулся в путь.

— Митрусь, тебе не жарко? — спросил Вася, усаживаясь на Зинину подводу.

— А я в листьях! — весело ответил Митя, щуря свои блестевшие глазенки. — Вася, а зачем ты быков нарисовал? Какие они рябые-рябые…

— Теперь их мухи не кусают, — серьезно пояснил Вася.

— А меня нарисуешь?

— Ох, Митрусь, какой же ты глупый! — засмеялся Вася и взглянул на Зину так, чтобы она этого не заметила. — Это же мазут. Он такой грязный, что не отмывается.

Зина, покачиваясь на ярме, играла кнутом. Хоть она и не желала смотреть на воз, голова сама поворачивалась, а глаза ее часто встречались с коротким взглядом Васи. Вася улыбался, и ей казалось, что рассуждает он с Митенькой так громко нарочно, чтобы она слышала. Зина уже больше не могла сидеть на ярме. Она пробежала по дышлу и села возле Васи.

— Знаешь, Вася, какой Митрусь славный мальчик! — заговорила она, вся сияя и блестя глазами. — Знаешь, он не плачет. Когда я сделала ему эту шляпу, он даже засмеялся. Такой славный мальчишка!

— Славный-то славный, — как всегда, рассудительно заговорил Вася, — а кавунами заелся прямо до ушей.

— На стоянке я его умою. — Зинуша, обняв Митю, посмотрела на Васю. — Давай посадим его на ярмо, а? Согласен, Вася?

— Боязно, — хмуря черные брови, неохотно заговорил Вася. — Пусть подождет. Будем из города возвращаться, тогда и попрактикуемся… Ну, я пойду торопить обоз, а то мы так и до самого вечера не доедем.

Зина грустно посмотрела вслед Васе. Митя лежал у нее на коленях с закрытыми глазами и все думал: «Где же находится город, почему вокруг все степь и степь?» Зина поцеловала его в липкую щеку и сказала:

— Митрусь, ты брата своего любишь?

— Не люблю, — буркнул Митя.

— Почему?

— А он на ярмо не сажает.

— Посадит, голубчик мой! Ей-ей, посадит! — взволнованно заговорила Зина. — Вот как сгрузим зерно и поедем обратно, так и посадим, да еще и галстук дадим. Я сама тебе его повяжу. Всю дорогу будешь быков погонять.

Митя счастливо улыбнулся, быстро встал, как бы уже готовясь идти на ярмо. Дорога тем временем спускалась вниз, к пологому берегу Кубани. Вот головная подвода свернула к реке, и вскоре обоз расположился на поляне обширным лагерем. Возчики распрягли быков и погнали к водопою. Мальчики, на ходу снимая рубашки, бежали к воде. А в стане уже закурился костер. Дед Корней подвесил на дышло ведро, спустив его так низко, что донышко его касалось пламени. Зина и Варя чистили картошку. Соня промывала в котелке пшено. Все были заняты приготовлением обеда. А Митя взобрался на лежавшее ярмо, сел на него верхом и запрыгал, смеясь от счастья.

— Приучайся, Митрусь! — сказал дед Корней, проходя мимо с охапкой сухого хвороста.

От реки веяло прохладой, слышались всплески воды и крики купающихся.

— Митрусь, пойдем и мы купаться, — сказала Зина.

Она взяла его за руку и повела к реке. У берега было мелко, на дне лежал песок. Митя снял рубашонку. Голенький, с тугим животом, он казался совсем маленьким. Зина хотела взять его на руки, чтобы зайти поглубже, но Митя тут же, у берега, окунулся и забарахтался, разбрызгивая воду. Зина стояла, высоко подобрав платье, и ждала, пока Митя вволю наиграется. Потом посадила его у своих ног и старательно вымыла шею, лицо, голову.

— Вот теперь ты не замазура, — сказала Зина, выводя мальчика на берег. — Такой стал чистенький, что даже глазенки блестят.

Они сели на сухие камни. К берегу побежали Соня и Варя, снимая платья. Соня, войдя по пояс в воду, улыбнулась, глядя на Митю, и сказала:

— Ну как, Дмитрий, хорошо с нами ездить?

— Я уже не плачу, а Вася на ярмо не сажает… — обиженно протянул Митя.

— Так ты уже сидел на ярме!

— Оно лежачее и не шатается.

— Вася, Вася плывет! — крикнула Зина.

Все увидели, как Вася, ловко взмахивая руками, наискосок переплывал быстрину и вскоре вышел на берег невдалеке от девочек. Он был в трусиках, таких черных, что они резко оттенялись на его темном от загара теле. Он шел по берегу и распутывал пальцами мокрые волосы.

— И что за чуб! Как проволока… — сказал он, глядя то на Зину, то на купающихся Соню и Варю. — Зинуша, дай твой гребешок.

Зинуша, ни на кого не глядя, вынула из своих косичек гребешок и отдала Васе. А потом взяла Митеньку за руку и повела его к кустам боярышника. Там, в холодке, Митя стал искать цветы, сидевшие глубоко в траве, а Зина стояла возле него и расплетала косички, задумчиво глядя на лагерь.

— Вася, а иди-ка сюда! — протяжно сказал Митя. — Вот узнаешь, что я тебе скажу.

— А что ты скажешь?

Вася подошел к ним. Зина продолжала стоять, заплетая косички.

— Погляди, теперь я не замазура, — сказал Митрусь и засмеялся. — Прямо весь блестю.

— Кто ж тебя так вымыл? — нарочно спросил Вася.

— Зина… А еще что я знаю — ты не угадаешь! Сказать, а?

— Скажи…

— Я на ярме сидел! — воскликнул Митя, потом грустно добавил: — Только оно лежачее…

Мимо глаз промелькнула бабочка и, опустившись на стебель, слабо закачалась, поблескивая шелковым узором своих крыльев. Глазенки у Мити загорелись. Он тихонько встал, затем рванулся к бабочке, хотел схватить ее, но она уже кружила за кустом. Митя устремился за ней, и разом, точно оговорившись, побежали вслед за ним Вася и Зина. Зина успела заплести только одну косичку, а вторая, распустившись по ветру, закрывала шею. Митя уже был далеко. Вдруг он упал в траву, что-то загребая ручонками.

— Споймал! — крикнул он. — Скорее бегите сюда!

Зина и Вася нагнулись над Митей, под животом которого, как они были уверены, где-то в траве лежала бабочка. Зина ворошила траву. Вася нагнулся, хотел схватить бабочку, но ничего не нашел.

Вася взглянул Зине в глаза и засмеялся, сам не зная почему.

— А эта косилка чего ж не заплетена? — сказал он. — Давай заплету.

— Ты разве сможешь? — удивилась Зина.

— А кнуты кто ж плетет? — гордо ответил Вася. — Все равно — в три конца.

— Кнут сплести легко. Кнут сможешь, а это не сможешь. Ты ж не девочка… Бежим!

Они взялись за руки и побежали за Митрусем.

Возле арбы Вася поставил торчком два ярма, привязал к ним концы брезента и наскоро соорудил нечто вроде палатки. Сережа и Варя принесли на палке сизое от копоти ведро, в котором еще кипел густой пшенный суп, жирно заправленный свиным салом. Дед Корней высыпал из мешка ложки, нарезал хлеба, и чумаки, забравшись в тень, сели обедать.

Ели дружно, к ведру наперебой тянулись ложки. Суп казался необыкновенно вкусным. Митенька тоже старался не отставать. Но ему досталась большая деревянная ложка, такая тяжелая, что он с трудом держал ее в руке. Есть ею сидя было трудно. Тогда Митенька встал на колени и придвинулся ближе к ведру.

— А молодец наш новый чумак! — сказал дед Корней, вытирая ладонью усы и бороду. — Здорово ложкой работает. Знать, и в деле будет хваткий.

Митенька слушал похвалу молча, заглядывая в уже опустевшее ведро. После супа появились арбузы. Разрезал их Вася, мастерски запуская в мякоть нож, а ребята смотрели за движением его руки и ждали, когда на траве развалится на половинки яркокрасный, засахарившийся арбуз.

…Быки были запряжены, закопченное ведро, в котором недавно варился суп, уже висело под возом. И опять закурилась по дороге горячая пыль. Снова глухо заговорили колеса и на ярмах длинной цепочкой краснели галстуки пионеров.

Митенька сидел на возу, изнемогая от жары. Где-то там, в знойной синеющей мгле, должен быть город и элеватор. Митенька становился на колени, подолгу смотрел вдаль и видел одну лишь пепельно-серую дорогу да желтую, спаленную солнцем степь. Он устал смотреть, глаза его слезились. Закрыв лицо руками, он лег на зерно и, покачиваясь, видел бабочку — сначала одну, а потом целую стайку.

— Митрусь! — крикнула Зина. — Вставай! Город видно!

Митенька вскочил. Обоз ехал по взгорью. Внизу над ложбиной висела желто-серая пелена — горячий, знойный воздух был недвижим. Сквозь эту пелену виднелось слабое очертание домов, улиц, деревьев, телеграфных столбов. И только одно здание, серое, высокое, виднелось отчетливо — это был элеватор.

Подводы, гремя и подпрыгивая, спустились с горки, и теперь Митя хорошо увидел и сады, чем-то похожие на сады в родной станице, дома, такие же, как и в станице, и улицы — тоже, как в станице. А высокое здание, которое Митя видел издали, вблизи показалось ему еще выше. Митя даже перестал смотреть на него и испуганно закрыл глаза, но скоро снова открыл их. Здание будто двигалось навстречу обозу, и все оно было белое-белое, точно запорошенное мукой. И еще Митю удивили стрижи — тучей они взлетали над крышей, как бы желая укрыть собой все здание. Митя еще никогда не видел столько стрижей: они рябили в глазах и щебетаньем своим заглушали цокот колес.

Митя не знал, что перед ним возвышалась не какая-то каланча, а обыкновенный элеватор. И когда обоз въехал во двор и смешался среди множества машин и других конных и бычьих упряжек, Митя лег на зерно и посмотрел вверх. Там он увидел шнырявшую птицу, маленькие оконца в дымчатой пыли и вьющуюся по стене лесенку.

От элеватора через весь двор лежала тень, за стенами гудели машины — видимо, их там было много; внутри слышался проворный стук и сердитый рокот. Это высокое, закрывавшее собой полнеба здание казалось живым, и возле него брички, быки, автомашины, люди выглядели совсем маленькими.

Митя протер кулачками глаза и поднялся. К его подводе, повесив кнут на плечо, шел Вася рядом с каким-то дядей, который нес железную палку с блестящим колпачком на конце.

— А это мой братишка, Митрусь, — пояснил Вася, когда дядя подошел к возу. — Первый раз приехал. Еще не пионер, но уже к делу приучается.

— Ах, какой молодец! — сказал дядя. — А ну, Митрусь, давай посмотрим, какое ты привез зерно.

Дядя сунул железную палку в пшеницу, стукнул о дно ящика, а когда вытащил ее, то в колпачке было полно зерна. Высыпав зерно в маленький мешочек, дядя ласково посмотрел на Митруся и улыбнулся.

— У Митруся зерно — первый сорт! — сказал он. — Подавайте-ка на весы.

— Кондиция высокая, — серьезно сказал Вася, подшмыгнув носом. — Такой сорт на всех подводах.

Подводы одна за другой въезжали на весы, а потом уже ехали к невысокой пристройке у элеватора. Здесь Митенька увидел ремень, скользивший по деревянному корыту, которое одним концом подходило к подводе, а другим упиралось в крышу. Когда подвода подъезжала к корыту, Вася и дед Корней открывали между колесами в ящике отверстие, и зерно ровной струей текло на бегущий вверх ремень.

— Зина, а куда пшеница убегает? — спрашивает Митя.

— Это и есть элеватор, — пояснила Зина. — В середине у него стоят закрома — такие громадные, что сколько ни насыпай, а до верха не насыплешь. Туда и бежит пшеничка.

Митенька, озадаченный таким ответом, смотрел на ярко-желтую плывущую ленту зерна, и ему казалось, что вокруг уже нет ни элеватора, ни подвод, а струится между гор золотистый ручей, а там, где ручей впадает в Кубань, бурлит вода, слышны всплески бурунов и грохот катящихся камней…

— Митя, смотри — паровоз! — крикнула Зина.

Оказывается, не Кубань шумела, а совсем близко ехал паровоз, окутанный паром, точно распущенной на ветру ватой. Митенька увидел его и испуганно залез под арбу.

— Ты чего прячешься? — спросил Вася. — Вот герой! Пойдем со мной в контору… Эй, Сережа, выводи обоз на дорогу!

По пути в контору Вася разговаривал с дедом Корнеем, а Митенька, держась за рубашку брата, озирался по сторонам, и бежал вприпрыжку.

— Дедушка, почему вы мне не доверяете? — спрашивал Вася. — Получить квитанцию — дело пустяковое.

— Оно-то так, — рассудительно отвечал дед Корней, — а все ж таки зерно счет любит, да вдвоем и сподручней как-то.

— Так я с Митей пойду, а вы тут постойте.

Дед Корней посмотрел на братьев и впервые согласился подождать Васю возле конторы.

Вася и Митрусь поднялись на второй этаж и вошли в залу. Митрусь споткнулся о половик и упал. Это так обозлило Васю, что он готов был сквозь землю провалиться. Митенька скривился и хотел заплакать. Вася пригрозил ему кнутом, взял его за руку и подвел к столу, за которым сидела женщина.

Все служащие конторы знали Васю, но теперь их заинтересовал новый чумак, в коротеньких штанишках на помочах. И хотя он был мал ростом и еще без пионерского галстука, женщины его окружили с такой радостью, точно он был главным в обозе; разговаривали с ним, кто-то даже взял его на руки. А Вася принимал квитанции на сданное зерно и думал: «Пусть они забавляют Митруся, а я зато не просчитаюсь».

Зажав квитанции в кулаке, Вася повел Митеньку из конторы. И только когда они спустились с лестницы, Вася увидел у брата и в руках конфеты и в кармане конфеты.

— Еще пойдем к тетям? — спрашивал Митрусь, взбираясь на воз.

— С тобой только стыда наберешься! — сказал Вася. — И как ты мог упасть на ровном месте? А конфеты зачем брал?

Митя, не слушая упреков брата, поглядывал по сторонам, шел по двору уже смело, и при этом глазенки его блестели радостью.

— Эй, Митя! — Это позвал тот дядя, что брал на возу зерно. — Пойдем со мной, посмотришь наш большой дом.

Митя смотрел на дядю и не знал, что ему ответить: побывать в элеваторе ему очень хотелось, но было почему-то боязно, да и не знал он — не заругается ли Вася. Губы его кривились — то ли он улыбался, то ли собирался заплакать.

— И Василий с нами пойдет, — сказал дядя, ласково беря Митю за руку. — Пойдешь, Вася?

— Вообще-то мы торопимся, — как всегда, рассудительно заговорил Вася. — Но ради Митруся — пойду. Пусть посмотрит, в жизни все пригодится.

И они пошли. В широкие двери Митя прошел тихонько, даже чуть-чуть пригнул голову — страшно было входить в такой дом. Доносился глухой шум — видимо, где-то за стенами работали машины. Держась за Васину рубашку, Митя осмотрелся: пшеницы здесь не было, и это его больше всего удивило. Куда ж она делась? Столько ее текло по ремням…

— Митрусь, не тяни меня за рубашку! — сердито сказал Вася, беря брата за руку. — Сейчас пойдем по лестнице — так ты по сторонам не смотри. Она винтовая.

Ступеньки кружились и кружились, а по ним шли трое — впереди Митя, за ним Вася и дядя. Шли долго — у Мити уже начинала кружиться голова и ноги стали тяжелые.

И вот наши путешественники взошли на площадку, похожую на балкон высокого-высокого дома, и Митя увидел зернохранилища. Они стояли в ряд и были одно больше другого.

Так вот куда ссыпана пшеница! Где-то здесь, в этих ворохах, и то зерно, которое привезли пионеры. Оно рассыпалось тут крохотной горсткой и, видимо, лежало в тех двух насыпанных доверху закромах, которые были ближе к балкону. Мите хотелось спрыгнуть вниз и побегать по ровному красноватому настилу зерна. В закрома, которые были дальше, зерно еще сыпалось; оно вытекало из широких труб толстой струей, и струя эта была красная, точно горячая. Она легко поднималась вверх, потом, чуть изгибаясь, с шумом падала вниз, как в дыру; из этой дыры курилась серая пыль, словно туман из ущелья…

И вот Митя снова сидит на возу, видит обожженную солнцем степь, а перед глазами у него все еще изгибаются красные струи зерна, которые видел он с высокого балкона элеватора.

Обоз тронулся. Митя облегченно вздохнул и встал, держась за борт ящика. И опять потянулась просторная дорога, вымощенная камнем, а вдали расстилалась степь. Туман рассеялся, и город теперь был залит светом. Мальчик задумчиво смотрел на улицы, затененные садами, на блеск окон, на столбы, опутанные проводами. И долго-долго перед его глазами то светились блеском окна, то белели стены домов, то маячила башня или манил взор уже далекий и призрачный элеватор.

Быки шли быстрее; грохоча и подпрыгивая, катились пустые подводы. Зинуша ехала следом за Васей, все так же сидя на ярме и спустив ноги на дышло. Город уже скрылся из глаз, а Митрусь все стоял в глубоком ящике. Он был горд собой. Виденное необычайно радовало его; ему казалось, что он даже подрос за этот день. Только одна мысль беспокоила его: уж очень хотелось спать, а Вася все не сажает на ярмо. Ах, если б не это ярмо, он бы уже давно прилег на разостланную на дне ящика бурку и уснул под стук колес? А то надо ждать. Голова сама так и клонится, день кажется таким жарким и длинным, что вечер, наверно, уже никогда не придет. Подводы Васи и Зины ушли далеко вперед. Вася пересел на Зинину подводу, и они теперь сидели в ящике втроем, и всем было весело.

— Ну что ж, Митрусь, — сказал Вася, — садись, дружище, на ярмо. Только погоди: сперва мы тебя произведем в пионеры… Зинуша, давай твой галстук.

Зина сама завязала Мите галстук, а Вася, взяв брата за руку, сказал:

— Ну, Митрусь, пойдем на ярмо.

Как это было неожиданно! Ведь в это время Митя думал о сне, и у него сладко слипались глаза при виде бурки на дне арбы, а тут вдруг: «Пойдем на ярмо»! Он еще не успел ничего ответить, как Вася спрыгнул на землю и остановил быков. Потом взял на руки Митю, молчаливого и побледневшего, и усадил на ярмо. Быки тронулись. Митрусь хотел улыбнуться своему долгожданному счастью, но тут откуда-то взялся овод. Где именно и в каком месте он укусил быка, этого никто не знал, только бык с такой силой боднул рогами и потянул к себе ярмо, что Митя не удержался, сполз на землю и тихонько заплакал.

— Ах ты, горе! — крикнул Вася. — Видишь, какой из тебя никудышный получился чумак! То ты в конторе упал, прямо осрамил меня, то теперь позорно с ярма свалился. Беда! — Вася добродушно рассмеялся. — Ну, ничего, Дмитрий Никитич, ты не горюй. В жизни всякое бывает. Карабкайся на ярмо снова.

— Вася, ты для начала сядь с ним, — сказала Зина. — Пусть сперва за тебя держится, а потом и сам будет ехать.

Вася послушался совета Зинуши, усадил Митеньку на ярмо и сам сел тут же.

— Цоб! Цоб!

Хлестнул кнут, и воз тронулся, но уже стук колес не отдавался на сиденье. Лениво, вразвалку двигались быки; плавно, как зыбка, покачивалось ярмо. Держась за брата обеими руками и еще не веря своим глазам, Митенька улыбался, лицо его, измоченное слезами, сияло радостью. Вот и сбылась мечта и наступило желанное Митино счастье…

Митрусь сидел верхом на скользком дереве, и все вокруг казалось ему не таким, как минуту назад. И степь, озаренная солнцем, теперь спустившимся к горизонту, горела и переливалась яркими красками; и лопухи, шеренгой стоявшие у дороги, смотрели на Митеньку ласково; и два жаворонка спустились низко над головой и пели свои песни, и как же красиво они пели! От сладких звуков этих песен у мальчика слипались веки. Но спать нельзя. Перед глазами стоят, важно качаясь, бугристые снизу, круто согнутые рога. Митрусь, держась одной рукой за брата, другой притронулся к основанию рога, там, где толстым узлом завязан налыгач. Рог был в пыли, но пыль лежала только на бугорках. Острие его лоснилось и даже просвечивалось лучами солнца. Круглые бычьи глаза, как зеркальца, отливали яркой синевой, а вокруг них одна на другую липли мухи, не боясь судорожного вздрагивания век. Митеньке стало жалко быка. Он взял у Васи кнут и кнутовищем стал счищать мух. Они кружились тут же, точно сдуваемые ветром, и опять липли к глазам.

— Ты, Митрусь, сиди и не двигайся, — сказал Вася, — а то еще упадешь.

Митенька принялся рассматривать бычье ухо. Оно тяжело пошатывалось перед глазами, лохматое, немного страшное. Митенька хорошо видел его внутренность — темные от пыли края и спутанную в глубине шерсть, — а сам думал: что-то здесь было знакомое. И вспомнил: бычье ухо было похоже на рукавичку. О рукавичке, которую дед Кудлай потерял на дороге, мать рассказывала ему сказку… Бежит мышка по дороге, видит — рукавичка лежит. «Ага, — думает мышка, — это и будет мой дом». Залезла в рукавичку и стала жить да поживать. Вот идет заяц… «Кто в рукавичке живет?» — «Я, мышка-норушка…» И Митрусь уже не видит ни быков, ни ярко блестящего жнивья. Сказочный мир встал перед глазами… Заяц лезет в рукавичку, а по дороге уже идет лисичка-сестричка. «Кто в рукавичке живет?» — «Я, мышка-норушка, да заяц косой. Залезай и ты — будем жить вместе». И вот подходит волк… Тут Митрусь вздрагивает и открывает глаза. В бычье ухо залетела муха, и бык закрутил головой. А ярмо раскачивалось все сильнее и сильнее, земля уплывала под арбу, и у ног быков кружилась пыль.

Вечерело. Солнце прикоснулось к земле, и небо на горизонте вспыхнуло ярким пламенем. Митя смотрел на закат, глаза сами счастливо закрывались. Он уже не мог устоять против сна.

— Вася, мне спать хочется, — сказал он тихим голосом, не в силах сидеть на ярме.

— Ну что ж, полезай на воз, — согласился Вася. — Для начала хватит с тебя и этого.

Укладываясь на разостланную бурку, Митя шептал:

— Вася, а ты бате не скажешь, что я упал?

— Конечно, нет. Спи. И галстук не снимай — так с ним и приедешь в станицу.

Весь остаток пути Митрусь спал, а Вася и Зина сидели на грядке, свесив ноги, и смотрели на затянутую вечерним холодком степь.

— Ничего, — рассудительно говорил Вася. — Подрастет — всему научится. У Митруся есть желание. А желание — это самое главное. Вот и у меня есть одно желание. Когда я вырасту большим, знаешь, кем я буду?

— Кем?

— Председателем нашего колхоза. Не веришь? Думаешь, не сумею? Вот тогда посмотришь!

Зинуша не только верила, она готова была принять его мечты за действительность. В вечернем сумеречном свете глаза ее слегка затуманились, она слушала Васю, боясь взглянуть на него.

— Вася, — ласково заговорила Зина, — давай в самом деле никому не скажем, что Митя падал с ярма.

— Какой разговор! Конечно. Зачем же человека в позор вводить? Сегодня он упал, а завтра не упадет… Это же наука!

Они снова замолчали. Сидеть так, любуясь красками вечера, им было и весело и приятно. А вечер уже ложился на поля. Сильнее сгущались сумерки, потух закат, и на темнорозовом горизонте слабо рисовался хорошо знакомый силуэт станицы.

Гриша Дорофеев был недоволен. Сбор пионерского звена прошел вяло, неинтересно. Худощавый, маленький Алеша Уклейкин долго читал по бумажке свой доклад о походах и путешествиях по родному краю. Он часто запинался, перевирал слова, а раза два или три совсем умолкал, так как не мог разобрать написанное.

— Подождите, я сейчас, — с виноватым видом говорил Алеша и отходил к окну. — Почерк у меня очень мелкий, свету мало.

— Мы подождем, нам не жать-бежать! — со смехом отвечали ребята и предлагали Алеше принести лупу или микроскоп.

К концу доклада ребята совсем заскучали и занялись своими делами.

Кто копался в сумке, кто мастерил из бумаги голубей и самолетики, а вихрастый смуглый Степа Прохоров и Дима Белов начали так откровенно зевать, что Алеша сразу пропустил полторы страницы своего доклада.

Наконец он дочитал его до конца. Гриша сказал, что теперь надо задавать вопросы и высказываться. Пионеры молчали, и только Степа Прохоров заметил, что всё очень ясно и вопросов нет.

Гриша Дорофеев сокрушенно вздохнул: недаром говорят, что в их втором звене нет никакой активности, — и объявил сбор закрытым. Пионеры оживились и повскакали из-за парт.

— Ребята! Айда на Быстрянку! — воинственно выкрикнул Степа и, перекинув сумку с книжками через плечо, первым выскочил за дверь.

В классе остались один лишь Гриша да Алеша Уклейкин. Алеша торопливо засунул в карман свой злополучный доклад и потянул вожатого звена за руку:

— Гриша, а Гриша! Пойдем и мы на речку. Знаешь, что там Степа Прохоров затевает…

Гриша вспыхнул: этот Прохоров совсем не интересуется пионерской работой и хуже всех ведет себя на сборах. Да еще его дружок Дима Белов. Все видели, как они зевали сегодня во время доклада.

— Говорил — не умею я доклады делать, — признался Алеша.

— Что значит «не умею»! А если по плану требуется! — оборвал его Гриша и сказал, что сегодня же поговорит о Прохорове и Белове со старшим вожатым.

— А его нет. Он еще вчера в район уехал, — напомнил Алеша. — За спортинвентарем.

Мальчики вышли на улицу.

У школьного крыльца стояла подвода. Старшеклассники снимали с нее тяжелую, обитую кожей «кобылу». Им помогал скуластый широкоплечий парень в черной матросской куртке с золотыми пуговицами.

— Смотри! — шепнул Грише Алеша Уклейкин. — Василий Андреевич вернулся. Будешь с ним разговаривать?

Но старший вожатый, он же и преподаватель физкультуры, сам заметил ребят.

— Как сбор, Гриша? — спросил он.

Гриша уныло махнул рукой.

Василий Андреевич подошел к мальчику:

— А ну-ка, что случилось? Говори!

— Василий Андреевич, — с горечью заговорил Гриша, — какие же это пионеры! Особенно Прохоров да Белов. Ничем они не интересуются! На сборе им скучно, зевают вовсю… Им бы только домой убежать поскорее…

— А вожатый звена зачем? Он куда смотрит? — лукаво спросил Василий Андреевич.

— Да какой я вожатый! — сказал обиженно Гриша. — Не слушают меня ребята… не умею я ничего…

— Постой, постой! Ты же хороший сбор подготовил. Я помню. Вы ведь в колхозный сад должны были пойти, с садовником побеседовать. Это же интересно ребятам.

— Заболел садовник, — признался Гриша. — Пришлось другую тему взять — о путешествиях.

— Вот оно что! Ну, и как же ты сбор подготовил?

— А я… я доклад Алеше поручил. Я ему все по пунктам наметил, о чем говорить надо.

— А ребятам эти пункты по душе? Вы о них все вместе подумали?

— Да нет… — запнулся Гриша. — Я все один, из своего ума брал.

Старший вожатый покачал головой:

— Поторопился ты! Поспешил! Вот нехорошо и получилось. Ну, вот что, ребята! Сегодня вам пора домой. А завтра заходите ко мне. Подумаем, как поправить дело. — Он положил Грише на плечо руку и вполголоса сказал: — А тебе мой совет: не думай плохо о товарищах.

Гриша задумчиво брел к дому. Из головы у него не выходили последние слова вожатого. Он даже не заметил, как свернул с дороги, ведущей к мосту через реку Быстрянку, и направился следом за Алешей.

— Куда ты меня ведешь? — вдруг спохватился Гриша.

— Пойдем, пойдем! Там в ольшанике ребята плоты строят…

— Какие еще плоты? — спросил Гриша. Правда, он слышал, что Прохоров и Белов чинят какую-то старую лодку, но не придавал этому значения.

— Пойдем посмотрим! — Алеша схватил Гришу за рукав и потянул за собой. — Степа говорит, что у него к весне целая флотилия будет.

Ребята подошли к реке.

Быстрянка после дождей вздулась, вода была мутная, вся в воронках и водоворотах, текла быстро и неспокойно — казалось, что река сердится на осенние дожди, которые доставили ей столько хлопот и нарушили мирную летнюю жизнь.

Вниз по течению плыли щепки, хворостины, слеги, деревянная калитка от изгороди, чья-то телега без колес с поднятыми вверх оглоблями.

— Вот это река! — засмеялся Алеша. — Где что плохо лежало — все подобрала!

Алеша с Гришей пробрались сквозь частую заросль ольшаника и вышли на небольшую поляну. Здесь, недалеко от берега реки, лежало на земле несколько дощатых плотов и в беспорядке валялись горбыли, слеги, жерди. Пионеры Гришиного звена, окружив старую лодку, о чем-то шумно спорили.

— А я говорю — это будет теплоход! — запальчиво доказывал Степа Прохоров, стуча палкой о борт лодки.

— Сказал бы лучше, что катер, — спокойно перебил его Дима Белов. — А то теплоход! Нас же куры на смех поднимут. Ты хоть бы книжку какую почитал о кораблях.

Степа вспыхнул, но не успел ничего ответить приятелю, как заметил Гришу и Алешу Уклейкина.

— Вы зачем сюда? — спросил он.

— А мы… мы флотилию посмотреть, — сказал Алеша. — Можно?

— Смотрите, не жалко! — недовольно сказал Степа.

— И зачем вам эти плоты? — в недоумении спросил Гриша. — Кататься будете? В морской бой играть?

— И покатаемся! — с вызовом ответил Степа. — А то возьмем да летом путешествие на плотах устроим. Вниз по Быстрянке… Чем плохо?

— Путешествие? На плотах? — растерянно, переспросил Гриша. — Почему же ты на сборе об этом молчал?

— А ты меня спросил?

С берега раздался крик Алеши:

— Ребята! Сюда! Бревна плывут!

Все подбежали вплотную к воде.

Из-за поворота на середину реки быстрым течением выносило белые прямые бревна. Видно, их смыло где-нибудь с берега. Они плыли друг за другом, словно журавли в небе.

— А бревна-то какие! Ровные, как карандаши! — с восхищением оценил Алеша. — Интересно, откуда они?

— Это не нашего колхоза, — заметил Дима Белов. — У нас все бревна на ферму израсходовали.

— Ну и что ж? — Степа с досадой посмотрел на приятеля. — Если не наши, значит пусть себе и плывут? А может, они из «Второй пятилетки» или из «Двенадцатого Октября»? Все равно ведь колхозные…

— Может, они для стройки были приготовлены, — заметил Алеша. — На клуб или на новую школу.

— А я разве что говорю… — смущенно отозвался Дима.

Ребята не сводили глаз с бревен. Каждый из них на миг представил себе, как колхозники где-нибудь в верховьях Быстрянки пилили весной могучие сосны, очищали их от сучьев, ошкуривали, перевозили в колхоз, сушили на солнце. И вдруг эта озорная река…

Степа беспокойно прошелся по берегу, зачем-то швырнул в воду палку, потом обернулся к товарищам:

— Ребята! Мы кто? Пионеры? Так?

— Ну и что? — спросил Дима.

— Надо задержать бревна, вот что! — решительно заявил Степа.

«Не думай плохо о товарищах», — вспомнил Гриша слова Василия Андреевича. А ведь он не только подумал, но даже пожаловался на Прохорова старшему вожатому. Мальчик невольно покраснел и вполголоса сказал:

— Правильно, Степа… надо задержать.

— Да как их задержишь? — спросил Дима.

— А мы… мы сейчас навстречу бревнам поплывем, — сказал Степа, — и завернем их к берегу.

— Так вода же какая… Сразу окоченеешь!

Ребята как по команде сразу опустили руки в воду, но тут же выдернули их и переглянулись. Да, по такой ледяной воде далеко не уплывешь — сведет ноги.

— А давайте на вашей лодке к бревнам подъедем! — предложил Гриша. — Эх, да она худая!

— Может, в колхоз сбегать, комсомольцев позвать? — подал голос Алеша.

— Пока бегаем, бревна знаешь куда уплывут? — отмахнулся Гриша и растерянно оглянулся по сторонам.

Что ж это такое? Время идет, а он все еще топчется на месте и ничего не может придумать. Какой же он вожатый звена?

Бревна подплывали все ближе. Неужели река так и унесет их?

За изгибом реки Гриша заметил бревенчатый мост на высоких сваях. «А что, если…» — мелькнуло у него в голове.

Мальчик схватил с земли длинную жердь и скомандовал:

— За мной! К мосту!

Вслед за своим вожатым пионеры выбрались из ольшаника и побежали по высокому берегу реки. Выбежав первым на мост, Гриша бросил сумку с учебниками на бревенчатый настил и по обомшелым зеленым сваям ловко спустился к самой воде.

Быстрое течение поднесло к мосту первое бревно. Гриша уперся шестом в его конец и попытался завернуть бревно в сторону. Но шест сорвался, и бревно проскочило между сваями.

К мосту подбежали остальные пионеры.

«Затор хочет устроить! — догадался Степа. — Здорово придумал!»

Вооружившись жердями, мальчишки тоже спустились по сваям к воде. Второе бревно уже не проскочило мимо. Его удалось повернуть поперек реки, и течение прижало бревно к сваям. Путь бревнам был закрыт. Одно за другим они задерживались около моста.

Войдя в азарт, пионеры не заметили, как к мосту подошел старший вожатый и вступил на бревенчатый настил. Услышав голоса под мостом, он с удивлением перегнулся через перила.

— Второе звено! Вы что там делаете? — крикнул он. — А ну-ка, марш на берег, пока в воду не свалились!

— Мы сейчас! Только последнее бревно задержим, — ответил Гриша.

Увидев сбившиеся у свай бревна, Василий Андреевич понял, что́ придумали пионеры, спустился под мост и принялся помогать ребятам. Потом он отправился в колхоз и вскоре вернулся с тремя колхозниками. В руках у них были пожарные багры и веревки. Минут через двадцать мокрые, скользкие бревна удалось вытащить на берег.

Не успели пионеры как следует порадоваться такому богатому улову, как к мосту верхом на конях подъехали двое людей из зареченского колхоза «Вторая пятилетка» — завхоз и бригадир плотницкой бригады.

— Что, граждане хорошие, упустили бревна? — упрекнул их бригадир, пришедший с Василием Андреевичем.

— Недоглядели, — сознался завхоз из «Второй пятилетки». — Спасибо, товарищи колхозники, что наши бревна выловили.

— Не нас… Вот кого благодарите! Пионеров! — Бригадир показал на ребят.

— Скажи на милость! — Завхоз с уважением посмотрел на пионеров. — Тогда вам вдвойне спасибо!.. Да еще вот что… Мы к Новому году колхозный клуб открываем… Милости просим к нам на праздник всей компанией!

— Придем, придем! — согласился старший вожатый и, позвав ребят, направился с ними к колхозу.

По небу неслись серые, клочковатые облака, брызгал холодный, колючий дождь, ветер посвистывал в голых перелесках.

Василий Андреевич оглядел ребят:

— Кто же из вас надумал бревна задержать?

— Это вот он первый… Степа, — сказал Гриша.

— Нет-нет! — запротестовал Степа. — Про затор это Гриша придумал.

— А вообще все вместе, — поправился Гриша. — Всем звеном.

Он замолчал. Ему вспомнился неудачный сбор, обида на Степу и Диму, встреча с ними у реки… «А что, если в самом деле на плотах путешествие устроить? — мелькнуло у него в голове. — Вот здорово будет!»

Гриша вдруг тронул старшего вожатого за рукав:

— Василий Андреевич! А можно, мы еще раз на сборе про путешествия поговорим? Мы теперь вот как подготовимся! Степа с Димой расскажут, как они плоты строят… А летом мы вниз по реке пойдем! Целой флотилией! — Он скользнул взглядом по золотым пуговицам на куртке старшего вожатого. — И вы к нам на сбор приходите. Расскажете, как во флоте служили.

— Вот это дело живое, стоящее! — улыбнулся Василий Андреевич.

Пионеры весело переглянулись. Ветер со свистом вырывался из-за перелесков, задерживая их шаг. Но ребята только теснее сблизили плечи, коснулись друг друга локтями и, налегая грудью на ветер, пошли быстрее.

По улице шла маленькая, сгорбленная старушка в черном старомодном пальто с бархатным воротником и в такой же, как воротник, черной бархатной шляпе, из-под которой выбивались пряди седых волос. Она вела за руку девочку лет пяти. На девочке были короткое платьице из веселенькой голубой материи с яркими желтыми полумесяцами по всему полю и белый передничек с вышитым на нем красным зайчиком. Девочка шагала вприпрыжку и то и дело старалась повиснуть на руке бабушки, поджимая под себя на ходу ноги.

— Тише, тише ты, Ниночка! — твердила старушка. — Ведь ты меня свалишь с ног!

— Почему? — заливаясь веселым смехом, спрашивала Ниночка.

Ей казалось очень смешным, что вот она, такая маленькая Ниночка, может свалить с ног взрослую бабушку.

— Я ведь не смогу тебя удержать, — объясняла бабушка.

— А почему дядя Федя может?

— Набаловал тебя дядя Федя! — ласково проворчала старушка. — Дядя Федя вон какой сильный!

— А почему он сильный?

— Молодой — вот и сильный.

— А ты не молодая, бабушка?

— Нет, касатик, я уже старенькая.

— А почему ты старенькая? Давно на свете живешь?

— Давно на свете живу, — вздохнула старушка.

Она задумалась, потом улыбнулась. Улыбка уступила вдруг место испуганному выражению лица.

— Батюшки, да не забыла ли я дома письмо, как в тот раз? — проговорила она.

Ниночка рассмеялась, вспоминая про этот забавный случай, а старуха принялась рыться в кожаной сумочке, которую несла подмышкой.

Это письмо было Ниночкиному отцу, сыну старушки, который работал летчиком на Крайнем Севере и уже год как не был дома. Приблизительно раз в неделю, получив от Ниночкиного отца письмо, вся семья собиралась вечером за столом и писала ему ответ. Собственно говоря, писала письмо мать Ниночки, но Ниночка и бабушка тоже при этом присутствовали и говорили, что написать от себя. Таким образом, можно было считать, что письмо писали все вместе. На другой день мать уходила на работу, а бабушка с Ниночкой относили письмо на почту.

Наконец старушка достала из сумки письмо в синем конверте.

— Вот оно! — облегченно вздохнула она. — Я уж думала, придется опять возвращаться домой.

— А мы это письмо бросим в ящик? — спросила Ниночка.

— Нет, мы пошлем его авиапочтой.

— Оно на самолете полетит к папе?

— На самолете.

— А почему папа сам не может прилететь за письмом? Он ведь на самолете летает.

Старушка улыбнулась:

— Ну, уж если папа каждый раз станет сюда к нам за письмами летать, то когда же он будет работать!

Она стала рассказывать Ниночке о полярных странах, где люди живут среди огромных снежных пустынь, где раньше ездили только на оленях и собаках, а теперь людям на помощь пришел самолет. Ниночка ярко представила себе маленький, затерявшийся в снегах поселок — всего несколько домиков на берету замерзшей реки. Там живут звероловы. Все население поселка собралось на пригорке и смотрит вдаль, а вдали на небе виден самолет. Он везет людям подарки. Ниночка видела такую картинку в книжке, которую читала ей бабушка.

На почте Ниночке было неинтересно, потому что там все работают за деревянными перегородками и все равно не увидишь, как они отправляют письма. Но Ниночка терпеливо ждала, когда бабушка сдаст письмо и получит квитанцию.

На обратном пути они пошли проходными дворами через пустырь. Раньше там стояли небольшие деревянные домики, а теперь всех жильцов переселили в новый, большой каменный дом, а на этом месте решили устроить парк, чтобы все люди могли приходить сюда и дышать свежим воздухом. Сейчас еще пока парка не сделали, но теперь уже скоро, наверно, сделают. В углу пустыря лежала куча старого железного хлама, который забыли увезти: куски ржавых железных труб, обломки радиатора парового отопления, спутанная железная проволока.

— Вот ребята не знают, где железный лом лежит. Надо бы показать пионерам, — сказала бабушка.

— А зачем пионерам лом? — спросила Ниночка.

— Ну, они ведь всегда бегают по дворам, собирают железный лом и сдают государству.

— А зачем государству?

— А государство пошлет на завод. Там железо расплавят и сделают из него новые вещи.

— Какие вещи?

— Ну, какие вещи из железа делают?

— Ножики?

— Могут и ножики, и вилки, машины разные.

— А какие машины? Автомобиль могут сделать?

— Могут и автомобиль.

— А кто заставляет пионеров собирать лом?

— Никто не заставляет. Они сами. Дети ведь тоже должны помогать взрослым.

— А мой папа тоже когда-то был пионером?

— Конечно, был.

— А он собирал железный лом, когда был пионером?

— Собирал.

— А почему он стал летчиком?

— Когда папа был маленьким… — начала бабушка.

— Таким, как я?

— Нет, постарше. Он тогда уже пионером был… В Северном Ледовитом океане погиб пароход. Назывался «Челюскин». Его окружили льды. Громадные ледяные горы с огромной силой сжимали пароход со всех сторон. В корпусе парохода получились пробоины. Люди работали героически и заделывали их. Наконец пароход был раздавлен льдами и затонул, а люди высадились на льдину. Много людей — больше ста человек. Льдина носилась по морю, лед под людьми ломался, и каждую минуту людям грозила гибель. Но они боролись с опасностью и не сдавались. Они знали, что советский народ не забудет о них и поможет им. И вот тогда на помощь людям полетели наши отважные летчики. Они летали на своих самолетах за тысячи верст. Летали в пургу и метель и вывезли со льдины всех людей. Ни один человек не погиб. В то время все газеты писали о смелых подвигах наших летчиков, все гордились ими и рассказывали о них, а папа сказал: «Вырасту — тоже летчиком стану и буду спасать людей». А когда вырос, поступил в лётную школу и выучился на летчика.

— А я, бабушка, тоже пионеркой буду, когда в школу пойду? — спросила Ниночка.

— Конечно, будешь.

— А вдруг меня не возьмут?

— Как же так — не возьмут! Если будешь хорошей, возьмут обязательно.

— Я, бабушка, буду хорошей.

На углу бабушка купила Ниночке пирожок, и пока Ниночка ела, бабушка немного отдохнула от разговоров.

С тех пор, как Ниночка ходила с бабушкой на почту, прошло несколько дней. Однажды Ниночка играла во дворе. Ребята еще не вернулись из школы, и ей одной было скучно. Вдруг она увидела, что в ворота вбежали два незнакомых мальчика. Один был повыше, в длинных брюках навыпуск и синей матросской курточке; другой — в коричневом вельветовом костюмчике с короткими штанами, которые застегивались на пуговицы ниже колен. Ботинки у него были не черные, а тоже какие-то рыжие, потому что он не имел привычки их чистить, а, наоборот, имел привычку бродить прямо в ботинках по лужам. Ребята, не обращая внимания на Ниночку, промчались мимо. Щеки их раскраснелись, глаза блуждали по сторонам. Они обежали весь двор, заглядывая во все углы, и как будто искали что-то. Наконец они остановились посреди двора, и тот, что был повыше, сказал:

— Ну вот, говорил я тебе, что тут ничего не найдешь!

Другой шмыгнул носом, сдвинул на затылок кепку и сказал:

— Надо же искать. Где-нибудь да найдем, Валерик.

— Найдешь тут! — с досадой проворчал Валерик.

— Что ж, по-твоему, не искать вовсе? — спросил тот, что шмыгнул носом.

Они двинулись обратно к воротам.

— Мальчики! — крикнула им вдогонку Ниночка.

Ребята остановились возле ворот:

— Тебе чего?

— Вы, наверно, железо ищете? — спросила Ниночка и подбежала к воротам.

— А тебе что?

— Я знаю, где много железа есть.

— Откуда ты знаешь?

— Вот, знаю!

— Ничего ты не знаешь!

— Нет, знаю!

— Ну ладно, показывай, где оно, твое железо!

— Это не здесь. Это вот пойти по этой улице, потом свернуть вон туда, потом там еще повернуть, потом через проходной двор, потом… потом…

— Врет, видно, — сказал Валерик, с усмешкой взглянув на товарища.

— И вовсе не вру! — обиделась Ниночка. — Хотите, я отведу вас туда?

— Ну ладно, веди.

— А вы пионеры?

— А как же!

— А где ваши красные галстуки?

— Ишь, чего еще захотела! Мы за железом всегда без галстуков ходим.

— Ну хорошо, идите за мной, — сказала Ниночка и решительно зашагала по улице.

Ребята переглянулись и усмехнулись.

— Пойдем, Сашка? — спросил Валерик приятеля.

Сашка пожал плечами:

— А вдруг она нас надует?

— Ну что ж, все равно мы даром время теряем.

Ребята быстро догнали Ниночку и зашагали сзади, делая вид, будто они идут отдельно и не имеют к ней никакого отношения. На лицах у них было насмешливое выражение.

— Ишь, шагает, как будто взрослая! — творил Валерик, поглядывая на шагавшую впереди Ниночку.

— Удивительно, как смешно одевают девчонок! — рассуждал Сашка. — Платье коротенькое — все ноги наружу торчат.

— Если б меня в такое платье нарядили, я бы носа на улицу не высунул! — подхватил Валерик.

Ниночка дошла до угла и повернула налево. Ребята покорно повернули за ней. На следующем углу Ниночка остановилась, постояла в нерешительности, потом повернулась и зашагала через дорогу. Ребята, как по команде, двинулись за ней.

— Похоже, будто она на самом деле знает, где железо лежит, — сказал Сашка.

— А что ты думаешь? Может быть, и знает, — ответил Валерик.

— Послушай! — окликнул Ниночку Сашка. — А много там железа? Может быть, там одна старая, сломанная кочерга?

— Там много, — ответила Ниночка. — Вам вдвоем не унести.

— Сказочки! — ответил Валерик. — Мы вдвоем сколько хочешь дотащим. Мы сильные!

— Хорошо, если б побольше! — мечтательно сказал Сашка. — Прошлый раз Игорь и Вадик вдвоем пятнадцать килограммов принесли и задаются. Вот бы нам перекрыть их норму!

Ниночка остановилась у ворот дома. Внимательно оглядела их и пошла во двор. Ребята пошли за ней, внимательно посматривая по сторонам. Они обошли весь двор и вышли обратно на улицу.

— Ну что же ты? — спросили с недоумением ребята.

— Это не тот двор. Я думала, это проходной. Может быть, рядом…

Они пошли в соседний двор, но тот тоже оказался непроходным. В третьем дворе их постигла такая же неудача.

— Что же, мы так и будем по всем дворам таскаться? — ворчливо спросил Валерик.

Наконец четвертый двор оказался проходным. Ребята прошли через него в узенький переулок, потом свернули на широкую улицу и пошли по ней. Пройдя квартал, Ниночка остановилась и сказала, что они, кажется, не в ту сторону пошли.

— Ну, пошли в другую сторону, раз не в ту! Чего тут стоять? — проворчал Сашка.

Они повернулись и пошли в другую сторону; миновали переулок, прошли еще квартал.

— Нет, это не здесь, — снова сказала Ниночка.

— Где же? — довольно строго спросил Валерик.

— Я забыла…

— Эх ты, беспамятная! — с досадой воскликнул Сашка.

— Может быть, мы не в ту сторону свернули, когда из проходного двора вышли? — спросил Валерик.

— Может быть.

Они вернулись к проходному двору и дошли до следующего перекрестка.

— Ну, теперь куда: направо или налево? — спросил Валерик.

— Направо, — ответила Ниночка. — Или налево…

Валерик презрительно фыркнул.

— Может быть, плюнуть на нее? — спросил потихоньку Сашка.

— Не надо, — ответил Валерик. — Еще реветь станет!

— Да я не про то. Я говорю: плюнуть, да и уйти.

— Постой, может быть она еще вспомнит. Давай вот что: пойдем сначала в одну сторону, потом в другую… Ты вспомнишь, если увидишь это место? — спросил Валерик Ниночку.

— Вспомню.

Они прошли квартал в одну сторону, и Ниночка сказала, что это не здесь. Прошли в другую сторону. Ниночка тоже сказала — не здесь.

— Ну и бестолковая же ты у нас! — теряя терпение, сказал Валерик.

— Я же говорил, что никакого железа нет! Один обман! — кипятился Сашка.

— Постой, не кричи на нее, — остановил его Валерик. — А ты постарайся вспомнить. Ну, куда ты пошла после того, как видела железо?

Ниночка наморщила лоб и принялась вспоминать:

— Мы с бабушкой пошли домой, потом бабушка купила мне пирожок. Я шла и ела…

— Может быть, ты хочешь, чтоб мы тоже купили тебе пирожок? — подозрительно спросил Сашка.

— Нет.

— А это, Сашка, идея! — сказал вдруг Валерик.

— Какая идея?

— Надо купить ей пирожок. Она станет есть и вспомнит.

— Это почему же? — насмешливо спросил Сашка.

— Ну, ты понимаешь, если ее организм попадет в такие условия, как тогда, когда она видела железо, она может припомнить.

— Гм! — с сомнением сказал Сашка. — А у тебя деньги есть?

Друзья принялись рыться в карманах и наскребли несколько гривенников, потом вернулись на угол, где стояла палатка, купили пирожок с вареньем и вручили Ниночке. Ниночка принялась жевать пирожок. Два друга стояли рядом и пытливо поглядывали на нее.

— Да ты только не просто жуй! Ты ешь и старайся вспомнить, — наставительно говорил Сашка.

Наконец пирожок был съеден.

— Ну как? — спросил Валерик.

— Съела.

— «Съела»! — передразнил Валерик. — Я и так вижу, что съела. Вспомнила, я спрашиваю?

— Нет.

— Эх, ты! — сказал с укоризной Сашка. — Только пирожки на тебя даром тратить… Пошли домой! Нечего тут с тобой канителиться!

Все трое отправились в обратный путь.

— Из-за этой пигалицы столько времени даром потратили! — ворчал про себя Сашка.

Они снова вернулись к проходному двору. Валерик уже хотел свернуть в ворота, но тут Ниночка остановилась и сказала:

— Я, кажется, вспомнила. Нам вот туда надо.

— Куда это «вот туда»? — с раздражением спросил Сашка.

— Вот туда, через этот проходной двор, напротив. Я вспомнила. Мы с бабушкой через два проходных двора шли. Сначала через тот, а потом через этот.

Сашка вопросительно посмотрел на Валерика:

— Пойдем, что ли?

— Да ну ее! Снова надует!

— А может быть, не надует?.. Послушай, ты снова надуешь нас?

— Как это «надую»?

— Ну, обманешь.

— Я не обманываю.

— Смотри же, если железа не будет, мы тебе покажем, где раки зимуют!

— А где они зимуют?

— Тогда узнаешь. Пойдем.

Ребята перешли на другую сторону переулка, прошли через проходной двор и очутились на пустыре.

— Вот оно, железо! Вот оно! — закричала Ниночка.

Валерик и Сашка со всех ног бросились к куче железного лома. Ниночка бежала за ними вприпрыжку и радостно твердила:

— Вот видите! Я говорила вам! Правду я говорила?

— Молодец! — похвалил ее Валерик. — Ты говорила правду. Как тебя звать?

— Ниночка. А вас?

— Меня Валерик, а вот его — Сашка.

— Не надо говорить «Сашка», надо говорить «Саша», — поправила Ниночка.

— Ишь ты! — фыркнул Валерик. — Ничего, он не обижается.

Они тут же принялись разбирать ржавые трубы и обломки от радиатора. Железо было наполовину засыпано землей. Ребята с кряхтеньем выдирали из-под земли трубы.

— Вот ч-чорт! — ругался все время Сашка. — Прямо в землю вросло!

— Саша, не надо так говорить: чорт! — сказала Ниночка строго.

— Это почему же? — удивился Сашка.

— Бабушка не велит.

— Много она понимает, твоя бабушка! — проворчал Сашка.

— Бабушка все понимает. Она потому что старше всех.

— Ну ладно, — согласился Сашка и, возясь с железом, ворчал про себя и чертыхался шопотом.

— А тут много железа! Нам и впрямь не дотащить всего, — сказал Валерик.

— Ничего. Вон там железный лист от крыши лежит, мы все железо на этот лист положим, привяжем проволоку и будем тащить, — придумал Сашка.

Работая, он все время шмыгал носом и проводил по нему кулаком.

— Не надо так носом, Саша, — сказала Ниночка.

— А это еще почему? Тоже, может быть, бабушка не велит?

— Не велит. На вот тебе лучше платочек — вытри нос.

Она достала из кармана аккуратно сложенный беленький, как свежинка, платочек и протянула Сашке. Сашка взял платок, некоторое время глядел на него молча, потом протянул обратно Ниночке:

— На́, возьми, а то я тебе весь платок своим носом измажу.

Он вынул из кармана носовой платок — правда, он был не такой белизны, как у Ниночки — и высморкался.

— Вот видишь, как хорошо! — сказала Ниночка.

— Чудесно! — ответил Сашка и скорчил такую физиономию, что Ниночка громко расхохоталась.

Ребята погрузили весь лом на железный лист. К листу привязали две проволоки, чтоб тащить обоим. После этого Сашка отозвал Валерика в сторону и сказал:

— Надо уговорить девчонку, чтобы она с нами в школу пошла, а потом мы ее отведем домой. Тут от школы недалеко, а если мы потащим железо мимо ее дома, то придется большой крюк делать.

— Ну, поговори с ней, — сказал Валерик.

— Да я не знаю, как ее называть.

— Ниночка.

— Не могу я говорить — «Ниночка».

— Ну, говори — «Нина».

— И «Нина» я не могу.

— Как же ты можешь?

— Я могу «Нинка», но она, пожалуй, обидится.

— Обидится, — согласился Валерик. — Лучше я сам с нею поговорю.

Он подошел к Ниночке и сказал:

— Слушай, Ниночка-корзиночка, мы сейчас запряжемся, как две лошадки, и повезем это железо в школу; а тебе на вот прутик, ты погоняй нас, а то железо тяжелое: мы не довезем, если никто погонять не будет.

Ниночке это предложение понравилось. Она взяла прутик. Ребята ухватились за проволоку и потащили железо по улице. Железный лист оглушительно гремел по тротуару, так что прохожие шарахались в стороны. Ребята часто останавливались передохнуть, и тогда Ниночка хлестала прутиком то одного, то другого.

— Ты посильней стегай, — говорил Сашка. — Видишь, лошади уже из сил выбились. Без кнута не дотянут до школы.

Ниночка старалась изо всех сил и громко смеялась.

— Что-то моя стрекоза загулялась сегодня! — сказала бабушка, вспомнив, что Ниночка уже давно пошла во двор и пора бы ей возвратиться домой. — Еще забежит куда-нибудь, долго ли до греха! — пробормотала она и, накинув на плечи платок, вышла во двор.

Во дворе было много ребят. Они играли в «пятнашки» и с визгом и смехом носились по всему двору. Ниночки среди них не было.

— Ребята, вы не видели Ниночку? — спросила бабушка, но ребята, увлеченные игрой, даже не слышали ее вопроса.

— Ты, Вася, не видел Ниночку? — спросила старуха пробегавшего мимо раскрасневшегося от беготни мальчика с взлохмаченными и слипшимися от пота волосами.

— Чего? — закричал он, останавливаясь на мгновенье.

— Ниночку, говорю, не видел?

— Нет, — ответил он и сейчас же бросился в сторону, спасаясь от настигавшего его «пятнашки».

Бабушка, стараясь держаться подальше от играющих, обошла весь двор и заглянула во все уголки.

— Вы, бабушка, Ниночку ищете? — спросила ее девочка с длинными косами, в которые были вплетены красные ленточки. — Ее здесь нет. Мы тут уже давно играем, а ее не видели.

— Как так? — удивилась бабушка. — Она уже с час на дворе играет.

— Да нет, бабушка. Ее здесь не было… Ребята! — закричала девочка. — Ребята, Ниночка потерялась!

Все сейчас же оставили игру и столпились вокруг старушки.

— Может быть, она пошла на улицу?

Несколько человек бросились на улицу и сейчас же вернулись обратно:

— Ее там нет.

— Наверно, к кому-нибудь из соседей пошла, — предположил кто-то. — Вы у соседей спросите.

Бабушка пошла по соседским квартирам, а ребята ходили за ней хвостом. Потом ребята принялись бегать по чердакам и сараям, лазили даже в подвал. Ниночка обнаружена не была. Бабушка ходила за ними следом и приговаривала:

— Ну, погоди, я тебе покажу, как пугать свою бабушку!

— Может быть, она куда-нибудь в чужой двор забежала. Бежим по дворам! — сказали ребята.

Они гурьбой побежали в соседний двор. Бабушка поплелась за ними.

— А вы не ходите, бабушка! Мы как только найдем, придем вам скажем. Идите домой, отдыхайте.

— Какой уж тут отдых! — вздохнула старушка.

Заглянув в два-три двора, она возвратилась домой, надеясь, что Ниночка уже сама пришла. В комнате было пусто. На душе у старухи росло беспокойство. Почувствовав в ногах слабость, она опустилась на стул. Мысли путались у нее в голове. К ней заглянула соседка:

— Не нашлась Ниночка?

— Нет.

— А вы бы пошли в милицию. Может быть, она уже там.

— Ах, верно! И верно! — запричитала бабушка. — А я-то, глупая, сижу здесь…

Силы снова вернулись к ней. Она вышла из дому. У ворот ее встретили ребята.

— Мы, бабушка, эту сторону всю обыскали! — закричали они. — Теперь в другую сторону пойдем. Вы не беспокойтесь, найдем.

— Ищите, ищите, милые! Спасибо вам, вот уж спасибо! Ах я глупая, старая! Недоглядела! Ах! Я и наказывать ее не стану, пусть бы только нашлась.

— А вы куда, бабушка, идете?

— А я в милицию, в милицию, детки…

Она торопливо зашагала по улице, нервно кутаясь в свой платок и озираясь по сторонам. Добравшись до отделения милиции, она поднялась по лестнице на второй этаж и, задыхаясь от непривычных усилий, вошла в первую попавшуюся комнату.

— Вам что, мамаша? — спросил ее сидевший за столом милиционер.

— Девочка у меня… внучка… потерялась, — проговорила старуха прерывающимся голосом.

— Так вам не сюда, мамаша. Здесь паспортный стол. Вам в детскую комнату надо.

— Где же это, голубчик?

— Это во дворе, в этом же здании. Спуститесь обратно по лестнице во двор — и налево в конец двора, там написано.

Не говоря больше ни слова, старушка спустилась по лестнице и пошла вдоль двора, не спуская глаз со стены дома, так как боялась пропустить нужную дверь. Через одно из последних окон она увидела просторную, светлую комнату, в которой стояли маленькие стулья и столик, диван у стены, а в углу огромные разноцветные кубики, какие обычно бывают в детском саду, большой мяч, наполовину красный, наполовину синий, с белыми полосами, громадный плюшевый медвежонок.

«Тут и есть детская комната», — сообразила бабушка и вошла в дверь.

В прихожей ее встретил дежурный милиционер.

— Сыночек! — обратилась к нему старушка. — Нет ли у вас моей девочки? Девочка у меня потерялась.

— Сейчас в наличии у нас нет ни одной девочки, гражданочка. Девочки долго у вас не задерживаются. Вот мальчики — те подольше сидят. Но вы, гражданочка, не беспокойтесь, — ответил милиционер. — Не пропадет ваша девочка. Человек — не иголка. Найдем! Присядьте.

Милиционер придвинул ей стул. Старуха села. Милиционер тоже сел за стол и раскрыл тетрадь.

— Большая девочка? — спросил он, готовясь записывать. — Сколько лет? Как фамилия? Имя, отчество? Где живет? Так… Давно потерялась? Как одета? Голубое платьице, передничек с зайчиком? Дома есть телефон? Так и запишем… Найдем, будьте спокойны! Человек не может пропасть. Идите домой, бабуся, может быть ваша Ниночка уже дома сидит, а нет, так мы ее вам живо доставим. И не волнуйтесь. Вы и не знаете, сколько ребят за день теряется! И все находятся. Еще не было случая, чтобы кто-нибудь не нашелся.

Немного успокоившись и передохнув, старушка направилась в обратный путь. Однако, по мере того как она приближалась к дому, тревога ее росла. Она и не думала о том, что Ниночка могла куда-нибудь пойти. Ей стало представляться, как Ниночка вышла за ворота и побежала на мостовую, и вдруг из-за угла выскочил автомобиль и сшиб ее, и сейчас же собралась толпа, и вот уже слышен тревожный гудок, и мчится машина с красными крестами на стеклах. Всякие ужасы приходили бабушке в голову. У ворот дома она остановилась. К ней со двора подбежал Вася. Волосы на голове у него еще больше взлохматились, а на лице блестели капельки пота.

— Ниночкина мама пришла! — объявил он с заговорщицким видом.

— А Ниночка?

— Ее не нашли еще.

Старушка хотела еще что-то спросить, но тут вдруг увидела вдали на тротуаре двух мальчиков. Они быстро шагали по улице, а между ними быстро семенила ногами маленькая девочка. Ребята держали ее за руки. Пробежав несколько шагов, девочка поджимала под себя ноги и, повиснув на руках у ребят, визжала от удовольствия. Мальчикам это тоже, как видно, нравилось, они тоже громко смеялись. Вот они уже совсем близко, и бабушка видит голубое платье на девочке и белый передник с красным зайчиком. Она протягивает вперед руки:

— Ниночка!

Ниночка увидела бабушку.

— Бабулька! — кричит она и бросается к бабушке.

Бабушка схватила Ниночку на руки и прижимает к груди.

Ребята, не понимая, чем вызвана эта трогательная встреча, стоят и с недоумением смотрят, полуоткрыв рты.

— Спасибо вам, детки, спасибо! — твердит старушка, обращаясь к ребятам. — Где вы ее нашли?

Тот, который был ростом пониже, как-то привычно шмыгнул носом и, повернувшись к другому, спросил:

— Слушай, Валерик, ты не помнишь, где мы ее нашли?

Валерик огляделся по сторонам:

— Где? Да вот тут, в этом самом дворе. Тут мы ее и нашли.

— Ну, спасибо, детки, вот уж спасибо! — твердила старушка, не слушая ребят.

Она опустила Ниночку на землю и, крепко держа за руку, повела домой. Она ни о чем ее не спрашивала. Из головы старухи исчезли все мысли, кроме одной: Ниночка здесь, Ниночка нашлась. Все остальное не важно.

В коридоре их встретила высокая молодая женщина с бледным, встревоженным лицом. Она надевала на ходу берет, но, увидев входящих Ниночку с бабушкой, тут же остановилась.

— Что здесь у вас происходит? — спросила она. — Только что звонили из милиции, спрашивали, не вернулась ли Ниночка. Куда она уходила?

— Ничего, ничего, — успокоила ее бабушка, — Ниночка потерялась, а теперь нашлась.

— Да нет, бабушка, я совсем не потерялась! — сказала Ниночка. — Я ходила с мальчиками — показать им, где железо лежит.

— Какое еще железо?

Ниночка принялась рассказывать, как она не могла найти место, где они с бабушкой видели железный лом, как мальчики купили ей пирожок, чтобы она вспомнила, а она съела пирожок и вспомнила.

Бабушка только ахала, слушая этот рассказ.

— Ишь, чего только не выдумают! — говорила она. — Железо им зачем-то понадобилось!

— Ну, бабушка, ты ведь сама говорила, что дети должны помогать взрослым. И я хочу помогать. И папа, когда был маленьким, тоже собирал железный лом для заводов.

В этот день только и разговоров было, что про это железо.

— Ты очень хорошо сделала, что помогла пионерам, — сказала Ниночке мать. — Но ты должна была спроситься у бабушки. Бабушка из-за тебя беспокоилась.

— Совсем не жалеешь ты свою бабушку! — кивала головой старушка.

Ниночка обняла за шею старушку:

— Я тебя жалею, бабулька! Я теперь всегда буду спрашиваться. Мы с тобой еще где-нибудь железо найдем. Много железа! Правда?

Вечером, когда Ниночка легла уже спать, мать с бабушкой еще долго сидели и обсуждали вопрос: написать Ниночкиному отцу про этот случай или не написать? Обе женщины считали, что лучше ничего не писать, чтобы он не беспокоился, а рассказать потом, когда он приедет. Так они и решили, но все-таки обе остались недовольны своим решением. Им очень хотелось, чтоб отец узнал, какая у него дочка хорошая.

Мать Никиты училась в Москве на курсах и должна была приехать не скоро.

Жил мальчик с отцом Николаем Егоровичем вдвоем в большом новом доме возле фабрики. Отец работал на фабрике, а Никита учился в школе. Только вот в чем было дело: отец работал хорошо, а Никита учился плохо. Он два месяца болел и зимой пропустил много уроков.

Николай Егорович решил уже, что Никита останется на второй год в пятом классе.

«Как быть, чем помочь парню?» — думал Николай Егорович, но ничего путного придумать не мог. Ему самому некогда было заниматься с сыном, а одними массными занятиями трудно было поправить беду.

Сообщение Никиты о том, что с ним хотят заниматься товарищи, Николай Егорович встретил снисходительно и недоверчиво. Он, конечно, знал, что советские ребята не оставляют друг друга в беде, он даже читал в свое время книжки про Тимура и видел такую картину в кино.

Но все это было давно — Гайдар, Тимур, молодость — и все, казалось Николаю Егоровичу, прошло и забылось. Во время войны это, конечно, помотало воспитывать ребят, а теперь…

Он не хотел разочаровывать Никиту раньше времени. «Товарищи — так товарищи! Какие они, интересно, теперь друзья? — подумалось ему. — Такие же, как в наше время, или лучше?»

Он огляделся потихоньку, к чему-то прислушался.

В большой квартире было пусто и тихо, холодно и неуютно… Нет, они не привыкли так жить с Никитой, одни…

— Хорошо, — сказал Николай Егорович громко. — Занимайтесь. Можешь позвать товарищей к себе. Места тут много, вам, во всяком случае, хватит. Пейте чай, ешьте конфеты и озорничайте поменьше.

— Есть озорничать поменьше! — радостно закричал Никита и побежал поскорее в свою комнату за книжками и тетрадками.

Ну конечно, он в этот же день после школы затащил к себе и Шурика Никифорова, и Женю Смирнова, и Наташу. Трудно жить одному на свете, а вот так, всем вместе, очень даже легко.

…В большую и темную переднюю Никитиной квартиры гости вошли гуськом, чинно, без шуток, разделись и аккуратно повесили свои пальто и бушлатики на большую круглую вешалку.

— Сейчас я вас напою чаем! — сказал им Никита торжественно. — Я покажу вам отцовскую старую шашку и альбом с марками. Чай будем пить с пирожными. Ты, Наташа, иди сюда за мной… Вот тут моя комната, а вон там — папина…

Никита не знал, куда усадить друзей. Он побежал было в кухню зажигать электрическую печку, но вернулся и грохнул на стол, чтобы гостям не было скучно, альбом с марками, альбом с семейными фотографиями и альбом образцов с отцовской фабрики.

Шурик неумолимо отодвинул все альбомы в сторону. Ему, конечно, очень хотелось рассмотреть и марки, и карточки, и особенно старую шашку Никитиного отца, которая, как рассказывал товарищам Никита, висит в другой комнате, на стене. Но он очень хорошо помнил сказанные ему недавно вожатой Ниной слова о том, что только сознательная дисциплина есть дисциплина действительно железная, и гордился тем, что вот он, Шурик Никифоров, ученик пятого класса и звеньевой пионеров, стал таким железным человеком.

— Сначала мы напишем диктант, — сказал он суровым голосом. — И ты, Наташа, не смотри на меня жалобными глазами, пирожные от тебя не уйдут…

— Вовсе я смотрю жалобно не из-за пирожных! — возмутилась Наташа. — Мне, может быть, Никиту жалко.

— Знаем, — сказал Шурик, — из-за чего ты смотришь.

— Не ссорьтесь, ребята, — остановил их Женя Смирнов.

Никита уже тащил из другой комнаты чернильницу. Ради таких друзей он был готов писать, как Пушкин, всю ночь, до утра.

Он сел за стол, пододвинул к себе тетрадку, положил промокашку поближе, с правой руки, и сказал самоотверженно:

— Давайте, диктуйте…

Они очень увлеклись занятиями. Наташа диктовала, как самая настоящая учительница:

— «Уж небо осенью дышало, уж реже солнышко блистало …»

Шагов Николая Егоровича они не расслышали.

Он быстро и неожиданно вошел в комнату. «Так вот они какие, друзья! — подумалось ему. — Ну что ж, как будто ребята хорошие, и, стало быть, Никита говорил правду…»

— Папа, — сказал Никита, — это мои самые лучшие товарищи. Подожди, я тебя познакомлю.

— Не торопись, — сказал Николай Егорович. — Я сам познакомлюсь… Тебя как зовут, девочка? — с нею с первой начал он разговор.

Наташа удивилась и растерялась.

— Меня зовут… они меня зовут… — сказала Наташа, покраснела и, сама на себя рассердясь, закусила губы и замолчала.

— Ее зовут Наташкой, — с готовностью подсказал Шурик.

Николай Егорович все так же серьезно кивнул головой.

— Здравствуй, Наташа, — сказал он. — Теперь давай знакомиться. Ты ведь хорошая девочка, правда?

— Правда, — ответила Наташа, переставая смущаться, а Шурик улыбнулся и подтолкнул локтем Женю: видал, мол, наших!

— Это хорошо, — сказал Николай Егорович.

Наташин ответ несколько сбил его с толку. Он думал, что неожиданный приход постороннего взрослого человека испугает ребят, и составил себе целый план осторожного с ними разговора. Но эти ребята вряд ли кого испугаются.

— Так, значит, вы тимуровцы? — спросил Николай Егорович, усаживаясь на диван. — Пионеры?

— Пионеры! — хором ответили ребята.

Теперь Николай Егорович оглядел каждого в отдельности.

— А кто же у вас главный? — спросил он. — Кто Тимур?

Ребята озадаченно переглянулись, явно не зная, что отвечать.

— Ты Тимур? — спросил Николай Егорович у Шурика.

— Что вы, что вы! — воскликнул Шурик испуганно. — Какой я Тимур?

— Тогда, значит, он, — показал Николай Егорович глазами на Женю Смирнова.

— Нет, не он, — сказала Наташа.

— Тогда, наверно, ты Тимур, — сказал Николай Егорович улыбаясь, но Наташа и на этот раз отрицательно замотала головой.

— Какие могут быть разговоры! — сказал Шурик. — Тимур — это Нина… Наташа, не тряси головой, у тебя может сделаться сотрясение мозга.

— Нина? — переспросил Николай Егорович удивленно. — Где же она? Может быть, не Нина, а все-таки Наташа?

— Нет-нет, не Наташа! — упрямо повторил Шурик. — При чем тут Наташа? Наташа — девочка. Наша вожатая Нина — действительно Тимур.

— Нина больше Тимура! — взволнованно крикнул Женя Смирнов.

— Больше? — удивленно переспросил Николай Егорович.

И ему уверенно ответил Шурик:

— Больше. У Тимура была что — команда? А Нина — комсомольский работник. У Нины — дружина. Нина с нами дома и в походе. Наша Нина в районном комитете член бюро!

Шурик заметил, какими страшными глазами смотрят на него товарищи, и спохватился.

— Я только не знаю, — сказал он, — должен ли я вам все это рассказывать?

— Мне можно, — ответил Николай Егорович. — Видишь ли, я тоже когда-то был комсомольским работником.

Он полез в стол, долго копался в бумагах и наконец извлек на свет старую, пожелтевшую от времени, похожую на паспорт книжку.

Ребята смотрели на Николая Егоровича с нетерпением и недоверием. Уж очень он был не похож на комсомольца, этот пожилой человек!

— Вот мое удостоверение, — сказал Николай Егорович Шурику, — выданное Центральным Комитетом. И я был комсомольским работником еще тогда, когда ни тебя, ни Наташи не было на свете.

Ребята с уважением разглядывали старое удостоверение Николая Егоровича. Оказано было в нем, что член Российского коммунистического союза молодежи Н. Е. Воронин командируется Центральным Комитетом комсомола в распоряжение Тамбовской губернской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, бандитизмом, спекуляцией и преступлениями по должности. Желтая картоночка была помечена 1920 годом — Шурик даже зажмурился: «Ух, как давно!» — и напоминала о гражданской войне, лесных засадах и жестоких боях.

— Значит, Тимур — это Нина? — задумчиво повторил Николай Егорович. — И это она все придумала?

— Нет, — сказал Шурик, терпеливо улыбаясь. — Это не одна она придумывала. Сначала все придумал писатель Гайдар. А потом мы придумали все вместе. Нина нам только сначала говорит, какими мы должны быть дома и в школе, а потом мы всё делаем сами. Я и вот Женя и Наташа — мы учимся с вашим Никитой в одном классе. Мы всё про вас знаем, нам рассказывали.

— Что же вы про меня знаете? — спросил Николай Егорович.

— Всё, — коротко сказал Шурик. — Знаем, что вы живете с Никитой одни, вдвоем; мама у Никиты переучивается в Москве на доктора, а он сам долго болел; знаем, что у Никиты был старший брат и теперь его нет, потому что была война…

Шурику не хотелось говорить напрямик, что старшего брата Никиты убили фашисты.

Женя так и сказал, дергая Шурика за рукав:

— Об этом не надо говорить. Просто, одному жить и учиться трудно… Вы же все время заняты, вам некогда, и Никита все время один.

— Вы решили мне помочь? — сказал Николай Егорович.

— Никите, — ответил Шурик. — Ну, и, конечно, вам тоже. Ничего особенного! Мы и другим тоже помогаем. Вы делайте свое дело и на нас не обращайте внимания.

— Никиту мы вытянем, — сказал Женя.

— Он уже вытягивается, — сказала Наташа.

— Я вытягиваюсь, — подтвердил Никита.

— Хорошо, — сказал Николай Егорович. — Большое тебе спасибо. И вам, ребята, большая благодарность и от меня и от Никиты. Вы — хорошие товарищи. Не знаю только, как вы сами будете справляться со своими делами и уроками — времени на Никиту у вас уйдет много. Что скажут ваши отцы и матери?..

Но тут Никита страшно зашипел в своем углу и за спиной у Жени и Наташи стал подавать Николаю Егоровичу таинственные знаки. Забыв про все на свете, он сигналил отцу: «Молчи!» — по сложному тимуровскому коду, которому научил Никиту Шурик, — ладонь в растопырку и все пальцы в кулак.

Николай Егорович удивленно смотрел на ребят: «Что случилось?»

Большая и светлая комната стала как будто опять мрачной и нерадостной. Нахмурился и побледнел Шурик. Укоризненно машет руками Никита. У девочки в глазах стоят слезы, и она запрокинула голову высоко-высоко, делая вид, что разглядывает потолок комнаты. Так, по крайней мере, ни одна слезинка не упадет на пол.

Николай Егорович понял, что не надо продолжать разговор. В сложных отношениях ребят нелегко было сразу разобраться. Он наклонился над столом, перелистывая альбом с марками.

Все потом узнается, и все станет на свое место.

Но откладывать выяснение отношений на «потом» Шурик Никифоров не захотел. Он еще больше побледнел и на глазах у всех стал вроде выше ростом.

— Отцы наши и матери ничего нам не скажут, — тихо выговорил он. — Надо вам все объяснить сразу… Сядь, Никита, на место и не толкай меня локтем… Я, и Женя, и Наташа — мы живем в детском доме и с Никитой только учимся вместе… Ты, Наташка, носом не хлюпай! Отец у тебя был не хуже, чем у других людей. И у меня отец был не хуже, и мать…

Непонятная какая-то петля перехватила Шурику горло, и он отвернулся к стене. На одно мгновение дрогнули его плечи, и всем показалось, что Шурик плачет. Но тотчас же он снова круто повернулся лицом к людям, и все увидели блестящие его глазенки.

— Ну и что? — сказал он упрямо. — Была война за Родину. Нина говорила, что и Аркадий Петрович Гайдар умер за то, чтобы войны больше не было, чтобы другие люди жили спокойно. Отцов наших убили… Мы же должны быть не хуже от этого, а лучше. Вот и всё!

— Ну и хорошо, что всё, — сказал Николай Егорович, обнимая Шурика. — Выговорился — и ладно… Иди, Никита, ставь чайник, а ты, Наташа, помогай мне по хозяйству. В шкафу стоят тарелки, а в ящике лежат вилки и ложки.

Он был очень смущен сегодня. Так вот кто, значит, помогал жить на свете ему и Никите!

Помощники! Да им самим надо помогать со всех сторон. А ведь в этом детском доме он, директор фабрики, сосед, ни разу не был… Как это сказал мальчуган… «Они умерли, но ведь мы должны быть от этого не хуже, а лучше». Хороший мальчишка!

Николай Егорович еще раз внимательно оглядел комнату. На столе, рядом с учебниками по русскому языку и по математике, под локтем у Шурика лежала большая зеленая книга. На обложке было написано золотыми буквами: «Аркадий Гайдар. Сочинения…»

А в простенке над столом, мягко освещенный светом настольной лампы, Сталин улыбался им всем — и Шурику, и Никите, и Николаю Егоровичу, и писателю Гайдару…