Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

– Сергей, тебе не кажется, что ты замахнулся на неподъемное?

– Почему? Потому что до нас никто ничего подобного даже не пытался сделать?

– До тебя, Сергей. До тебя.

– Вот, значит, как. Еще несколько минут назад у меня была команда, а теперь получается – ее нет.

Буров многозначительно посмотрел на широкую дверь кабинета, за которой недавно скрылся последний участник вечернего совещания. Вопросов, требующих рассмотрения, было предостаточно, так что засиделись допоздна. Сергей Иванович вообще не любил обсуждать все и со всеми, поэтому совещания проводил в несколько этапов.

Проблем хватало, в особенности касаемо коммунальных служб. Боже, когда он избирался на пост главы города, он даже не представлял, что этой структуре понадобится уделять так много внимания. Ему пришлось изрядно попотеть, пока удалось поменять руководство жилищно-коммунального хозяйства и комбината, ведавшего благоустройством города. Кто бы мог подумать, что даже в этой сфере столько подводных камней. Но ничего, осилил. Теперь там были люди из его окружения, проверенные не одним годом совместной работы.

Наличие на этих должностях проверенных кадров вовсе не означало, что все тут же наладится. Как бы не так. Сразу же стало только хуже. Как оказалось, работа-то там велась эдак ни шатко ни валко, да и все больше себе в карман. Поэтому обозначилась некая группа особо неуемных граждан, что мешала тихой и беззаботной жизни слуг народа, вот, пожалуй, и все неудобства. Это все было как-то привычно. Для прежнего руководства. Новому же стало доставаться от всех и вся, и, что самое интересное, по нарастающей.

Дело тут вовсе не в том, что они били баклуши. Наоборот, люди увидели, что новые руководители начали работать. Ну раз уж работаете… Количество жалоб, просьб, ходатайств, предложений и требований превысило все мыслимые и немыслимые пределы. Граждане как с цепи сорвались. Такое впечатление, что вот сменилось руководство, и все сразу же стало плохо, настал конец света, не иначе.

Целый год ушел на то, чтобы успокоить это разволновавшееся море. Средств, разумеется, не хватало, и если бы взялись за все и сразу, то даже при условии, что никто ни копейки не украдет, все одно ничего не добились бы. В том, что к рукам его ставленников ничего не прилипает, Буров был уверен, тут отдельная история, а вот про их подчиненных этого сказать было нельзя. Ну да, чистку в одночасье не проведешь, да и размеры этого прилипающего уменьшились значительно. А после того как парочка из тех, кто не уловил новых веяний, угодили на скамью подсудимых и получили реальные сроки, остальные стали проворачивать свои дела с большой осмотрительностью.

Так вот. Чтобы не распыляться, выбрали пару основных направлений и сосредоточили усилия на них. Про остальное тоже не забывали, но там только чтобы не развалилось. Появились первые результаты. Горожане поутихли, немного умерив свои аппетиты и внимательно наблюдая за тем, как будут развиваться события. Буров вовсе не собирался никого обманывать, но всему свое время, согласно утвержденным планам и очереди.

Перемены затронули и администрацию города. На всех ключевых постах очень быстро обосновались представители команды нового главы. Для населения на первый взгляд ничего не изменилось. В городе все так же продолжалось строительство различных объектов, как то: бутиков, магазинов, торгово-развлекательных центров, зданий под аренду. Вот только участки стали выделяться не там, где хотелось бы будущим владельцам, а там, где это было возможным и не противоречило нормативным актам. Точно так же обстояло дело и с разрешением на строительство, потому как наличие земли в собственности вовсе не означает, что ты можешь построить все, что твоей душе будет угодно.

Разумеется, и тут среди граждан нашлись недовольные, ну да всем мил не будешь. А вот сами застройщики буквально взвыли. Поначалу решили, что неуступчивость руководства города связана с повышением ставок в неофициальном прейскуранте цен. Но, как выяснилось, ничего подобного. Дураков лезть напрямую с деньгами в конверте не нашлось. Прощупали людей, город не особо большой, знакомых хватает. Не берут, уроды. Так чего хотят-то?!

И ведь ни одному не пришло в голову, что если строительство не противоречит строительным нормам и плану развития города, то никто даже и не заикнется о том, чтобы что-то поиметь с застройщика. Требования были самыми минимальными – по возможности не трогать зеленые насаждения и в обязательном порядке благоустроить прилегающую территорию. Ничего сверхъестественного.

Было еще одно очень неприятное для ведущих строительство. Теперь ни о каком вольном производстве работ не могло быть и речи. Мало было представить проект, так еще и работы надо производить под авторским надзором, а тут уж не схалтуришь и на материале не сэкономишь. Проектировщик не дурак подмахивать бумаги не глядя, потому как за это можно и поплатиться, да еще и зона вполне себе сейсмоактивная. Те, кто строил на продажу, смотрели на администрацию волком, ведь теряют в прибыли. Кто строил для себя – кряхтел, но все же понимал, что в результате так будет лучше.

Все бы ничего, если бы Буров на этом и остановился. Но на третий год пребывания в своей должности, когда его позиции окрепли, а сам он окончательно разобрался с подводными течениями, Сергей Иванович вдруг решил сунуть нос в дела минувшие. В частности, заняться вопросами правомерности уже существующих объектов. Он вполне серьезно намеревался навести порядок в этой сфере.

Может показаться, что вопрос далеко не первостепенной важности, и потом, в этих зданиях имеются рабочие места. Но это только с одной стороны. А если взглянуть с другой? Здания возведены с прямыми нарушениями строительных норм, без предусмотренных автомобильных стоянок, вплотную к тротуарам и, как следствие, проезжей части. Все это ведет к скученности и уменьшению пропускной способности дорог.

Иными словами, вместо благоустройства, чему должны способствовать новые, современные постройки, эффект совершенно противоположный. Причем по разработанным проектам все должно было выглядеть совсем иначе, как, впрочем, и архитектура самих зданий. Тут главное получить разрешение под любым благовидным предлогом, а потом уже начинаешь городить огород как твоей душе угодно.

Естественно, город становится в позу и начинает тыкать в нос проект, но не настойчиво так, несерьезно. Подаешь в суд и вводишь в эксплуатацию, отдав энную сумму. Судья, разумеется, не дурак и понимает, что его решение может быть легко обжаловано в высшей инстанции. Но все прекрасно понимают, что везде смазано и город дальше судиться не пойдет, а это решение нужно только для того, чтобы оно было, в качестве страховки.

Для воплощения в жизнь задуманного Буров задействовал одного из ведущих столичных юристов, услуги которого стоили ой как недешево, но и выхода иного не было. Нет у них права на ошибку. Только успех. Владельцы первых трех объектов, которые намеревался снести глава города, были людьми при деньгах, но не сказать, что обладали огромными состояниями. По большому счету представители среднего класса. Хотя это с какой колокольни поглядеть.

Выбраны они были по совету все того же юриста. При решении вопроса с ними руководство города не должно было столкнуться с особо сильным противодействием, а потому и шансы на успех были куда выше. Потом, когда будет создан прецедент, можно браться и за более крупную рыбу.

Город охватила легкая паника. Ну как легкая. Для всех по-разному. Владельцы зданий и магазинов, знавшие, что у них рыльце в пушку, начали в спешном порядке выставлять недвижимость на продажу. Цены ухнули вниз. Рядовые горожане посматривали на «хозяев жизни» с нескрываемым злорадством, в особенности те, кто всячески противился строительству и потерпел неудачу в этой неравной борьбе. Никто не сомневался, что их Бульдог, как за глаза называли Бурова, никому не попустит.

Сейчас как раз закончилось очередное совещание, где обсуждался вопрос выхода на финишную прямую дел по трем объектам, подвергшимся первой атаке. Все шло как по маслу. Юрист заверил, что у судей не останется иного выбора, как принять законное решение. Чего скромничать, к своей части он подошел весьма вдумчиво, не оставляя шанса ни на какие увертки. Молодец, настоящий профи.

– Ты не передергивай, Сергей, – глядя прямо в глаза своему начальнику, осадил его мужчина средних лет, крепкого сложения, с наметившейся полнотой и шрамом на левом виске. Говорил он с нескрываемым беспокойством, хотя весь его облик указывал на то, что встречать опасность грудью ему не впервой. Но тут он вроде как волнуется, и не по-детски так.

– Команда у тебя была, есть и будет, – продолжил мужчина, – но только пока есть ты сам.

– Ты это сейчас к чему, Вася?

– А все к тому же. Пока ты во главе, все тип-топ, а если тебя не станет – и нам всем не удержаться, и начинания твои развеются. И плевать, что я целиком на твоей стороне. Другая метла начнет мести по-новому. Ты решил разворошить муравейник и думаешь, что тебе все сойдет с рук. Ошибочка.

– Я тебя умоляю. Ну не грохнут же меня. Сейчас не лихие девяностые и даже не начало двухтысячных. Второй десяток пошел на размен.

– Ты был бы прав, если бы оставил все в прежнем виде. Ну скрипит народ. Ну проявляет недовольство. Ну и черт с ним. Покумекают, прикинут, где и как еще можно заработать, не глупые, разберутся. Но ты вздумал ломать старое и уже устоявшееся. А ведь то, что ты планируешь снести, стоит не один десяток миллионов. Найдется достаточно таких, кто будет только сотрясать воздух своим недовольством, но сыщутся и те, кто решит, что нет человека – нет проблемы, а главное, больших убытков. Ведь если ты добьешься своего, то многих попросту пустишь по миру.

– Они знали, на что идут, когда затевали незаконное строительство и отваливали солидные взятки. И кстати, все свои вложения они уже успели отбить и даже навариться. И ты, и я также имеем подобную недвижимость, и, как там обстоят дела, нам известно не понаслышке. Только мы, в отличие от многих, строили по закону, хотя нам это вышло дороже, и все равно мы в барыше.

– Ну и что с того? Ты хочешь отобрать у людей бутерброд с маслом и думаешь, что они так легко на это согласятся?

– А чего это ты только сейчас забил в набат? Чего не тревожился вначале?

– Потому что тогда думал так же, как и ты.

– А теперь иначе?

– Не надо на меня так смотреть, Сергей. Мы с тобой слишком много пережили, и сомневаться в моей дружбе ты не имеешь никакого права, ни законного, ни морального.

Что и говорить, пережили они и впрямь много. Началось все в Рязанском высшем воздушно-десантном командном училище, где они вместе учились. Потом Афганистан, куда за год до вывода войск попали служить два молодых лейтенанта. Там оба были ранены, и в память об этом этапе службы у Василия Евдокимова на виске остался шрам, подобную же отметину, но только на бедре, имел и Сергей Буров. Ранило их, кстати, в одном и том же бою. Их спецгруппа попала в засаду и полегла практически сразу, а они вдвоем отбивались чуть ли не от взвода духов. Спасибо командиру полка, среагировал вовремя и сумел вытащить хотя бы их двоих.

Потом был Таджикистан. Дальше первая чеченская, от первого и до последнего дня. После войны их пути на некоторое время разошлись в связи с увольнением Бурова. Но через несколько лет они снова сошлись и уже больше десяти лет не расставались. За это время их дружба также прошла не одно испытание, в том числе и деньгами. Нет, сомневаться в дружбе Василия он не имел никакого права.

– Прости, дружище. Я что-то того…

– То-то и оно, что того. Ладно, проехали, – примирительно произнес Евдокимов. – Ты над другим подумай. Ведь по городу ездишь, видишь, сколько продается недвижимости.

– Разумеется, вижу. Пытаются вытянуть хоть что-то. Утопающий хватается за соломинку.

– Ага. А ты в курсе, что у многих зданий уже поменялись хозяева, хотя объявления о продаже все еще и висят?

– Что? – Новость была просто ошеломляющей.

Чтобы нашелся идиот, решивший вложить солидную сумму в такое рисковое предприятие? Нет, ну, может быть, один дурак и найдется, ну два. Но Василий говорит чуть ли не о массовом помешательстве. Да еще и сделки проворачиваются втайне. Тут ведь не нужно ставить в известность власти, дела касаются частной собственности. Ни Регистрационная палата, ни налоговая инспекция вовсе не обязаны уведомлять главу города о сделках. Недвижимое имущество переходит из рук в руки, делов-то.

На подобный шаг может пойти только тот, кто обладает какой-то информацией, позволяющей рассчитывать на удачный исход предприятия. Помнится, Буров тоже рискнул, и весьма серьезно, поставив все на кон, и выиграл. Август тысяча девятьсот девяносто восьмого многих низверг в пучину, но только не тех, кто обладал хотя бы толикой информации. Ему повезло, и год, ставший для многих трагичным, для него оказался стартом.

Но на что могут рассчитывать в нынешней ситуации те, кто вкладывается в недвижимость, само существование которой под большим вопросом? Компенсация от государства? Бред. Скупить по дешевке, а когда затея главы провалится, навариться? Но у города просто нет шансов проиграть.

Невозможно все и везде утрясти. Одно дело, когда за дело берется двухкопеечный адвокат, и совсем другое – столичный умник с именем, да еще с легкостью согласившийся на основную оплату после выигрыша дела. Перекупили? А оно ему надо? Он не проиграл ни одного дела, он человек с репутацией. Рисковать именем даже ради солидного барыша – не в его интересах.

Остается одно. Кто-то уверен в том, что до суда не дойдет. А произойти это может только в том случае, если отступит он, Буров. Но он отступать не намерен ни под каким видом. Причина такого желания могла показаться кому-то наивной, но он так не считал. Он собирался навести порядок вот здесь, в своем городе. Сергей верил в то, что он не одинок и найдутся многие, кто захочет приложить усилия, чтобы увидеть Россию сильной и самодостаточной державой.

Для этого каждый просто должен делать ровно столько, сколько способен. Рабочий – качественно и в срок свою работу. Чиновник – честно исполнять возложенные на него обязанности, а не думать над тем, как бы попутно остричь очередного просителя. Сам Буров имел возможность обеспечить торжество закона в отдельно взятом городе и был намерен этого добиться. А там, чем черт не шутит, может, появится и более широкое поле деятельности, но сейчас он здесь. Пока здесь. Но, как видно, кто-то решил, что глава города засиделся на своем месте. Однако убивать…

– Вижу, что теперь и тебя проняло, – медленно качнув головой, произнес Евдокимов.

– Это не то, что ты подумал. Когда…

– Когда я узнал? Буквально перед совещанием.

– Стареешь, Василий.

– Возможно. Во всяком случае, я этого не ожидал, – вздохнув, повинился тот.

После увольнения в запас Евдокимов, не найдя себя на гражданке, устроился в милицию, где служил в уголовном розыске. К моменту, когда он снова встретился с Сергеем, выслуга вполне позволяла ему уйти на пенсию, спасибо бурной молодости, прошедшей в горячих точках. Дела его бывшего сослуживца быстро шли в гору, и он как раз искал человека на должность начальника службы безопасности, который по совместительству возглавил бы только что созданное частное охранное предприятие. Вот этим и занялся его друг, с которым пережито было немало и которому Буров мог по-настоящему доверять. Так что укор звучал вполне обоснованно.

– Ладно. Завтра с утра жди меня в офисе. Собери все руководство, – подразумевая свое строительное управление, в настоящий момент оформленное на супругу, распорядился Буров. – Если меня и есть за что прищучить, то только там.

– Ты думаешь, они станут заморачиваться с уголовным преследованием? Сергей…

– Вася, не поднимай бурю в стакане. Убийство главы города никто не спустит. Тут такое начнется, что мама не горюй. А тот, кто стоит за этими приобретениями, хочет заработать, возможно, еще и спасти свои активы. Незачем ему поднимать такой шум.

– А если…

– Нет никаких «если» и быть не может. Было бы – давно взяли бы за задницу, просто чтобы поиметь и навариться.

– Я тебя понял, Сергей. Я тут это…

– Что-то еще в подобном духе? Нет? Тогда все завтра.

– Короче, со мной приехали четверо ребят. Они в твоем распоряжении.

– Телохранителей, выходит, решил приставить.

– Сергей, самые простые решения зачастую оказываются самыми действенными, – набычился Василий.

– Не дури. Не хватало еще выглядеть смешным. Отпусти ребят. Говорю тебе, все нормально. Это уже перебор.

– Ну тогда хоть это.

Евдокимов достал из своего портфеля кобуру с пистолетом и запасной обоймой и положил перед другом. Затем оттуда же был извлечен обычного конторского вида журнал, который Василий сноровисто раскрыл на нужной странице и присовокупил к оружию. Сергей Иванович без труда опознал книгу выдачи оружия их ЧОПа и многозначительно посмотрел на Евдокимова.

– Или так, или парни останутся с тобой. Расписывайся, – упрямо буркнул тот, впившись в друга не менее многозначительным взглядом.

– Лучше перебдеть, чем недобдеть. Так, Вася?

– Пусть все закончится. Потом вместе смеяться будем.

– Ладно.

Буров быстро расписался и отодвинул от себя книгу. Потом, недовольно вздохнув, под пристальным взглядом своего начальника службы безопасности начал укреплять кобуру на поясе. Может, деловая хватка у Василия и послабее, чем у самого Сергея, но характер у него был упертый. Поэтому, никаких сомнений, это самое малое, на что он согласится.

– Теперь все.

– Девятый в стволе. – Евдокимов подразумевал, что оружие уже изготовлено к бою. Все как во времена их бурной молодости.

– Я догадался, – подтверждая свои слова легким кивком, произнес глава города и, похлопав по кобуре, закончил: – Все это ерунда, Вася. Завтра в восемь в управлении. Засада где-то там, и нам нужно понять, в чем именно. Все. До завтра. Мне еще нужно немного повозиться с документами.

Вопреки последним словам Буров за документы так и не взялся. Не то настроение. Ему никак не удавалось отвлечься от одолевавших его мыслей. Не сказать, что он прожил безгрешную жизнь, хотя ни о чем и не жалел. В том, что по нему ударят, он не сомневался. Но откуда будет нанесен удар? Этот вопрос не давал покоя.

Мысли как-то сами собой свернули в другую сторону. Отчего-то на ум стали приходить только воспоминания. Безоблачное детство в рядовой советской семье. Осуществившаяся мечта, когда на его плечи легли голубые погоны с желтым курсантским галуном. Он тогда уже был на пути к осуществлению своей мечты стать офицером ВДВ.

Потом были Афганистан, Таджикистан, Чечня. Ранение, госпиталь, награды, бесконечные командировки, семья, проживающая в отцовском доме с его родителями и с которой он виделся крайне редко. Жена порывалась уехать с ним, но брать ее в горячие точки глупее не придумаешь. Так и жили порознь, видясь раз в год, во время отпусков. Спасибо родителям, если бы не они, то неизвестно, осталась бы у него семья или он ее потерял бы. И жене спасибо, чего уж, хлебнуть ей пришлось.

Первая чеченская его все же сломала, хотя он имел репутацию стоящего боевого офицера, имел на счету несколько удачных боевых операций. Однажды с десятью бойцами трое суток висел на плечах банды. Тогда он сумел прижать более трех десятков боевиков. В не такую уж и удачную для федералов кампанию гонялся за превосходящим по численности противником, перебил всех, да еще и не потерял ни одного из своих. А ребятки у него были не спецназовцами. Вот тогда-то он и получил свое прозвище – Бульдог, подразумевающее мертвую хватку.

Сразу после Хасавюртовских соглашений он написал рапорт на увольнение. Понять и принять предательство правительством своих же солдат он не сумел. Он не знал, как будет жить, потому что к этому времени жизнь на гражданке ушла значительно вперед, но и продолжать служить больше не мог. Ему оставалось только получить причитающиеся боевые и распрощаться с армией навсегда.

В то время у братвы была такая статья дохода – рэкет контрактников и офицеров. Их «стригли» после получения боевых. Механизмы были различные, ставки также от тридцати до пятидесяти процентов от заработанного. Не минула эта чаша и его. Покинув с карманами, полными денег, территорию части, он столкнулся с троими. Ребята явно привыкли иметь дело с куда менее решительно настроенными гражданами. Сергей же не намерен был расставаться с кровно, в прямом смысле этого слова, заработанными деньгами. Результат этой встречи – три трупа.

Он слишком поздно сообразил, что следовало бы одного оставить, уж больно все смахивало на прямую наводку. Братки знали точно, сколько он получил и сколько должен отслюнявить. Очень хотелось познакомиться поближе с тем, кто занимался сливом информации, но три трупа не располагали к тому, чтобы затевать расследование. Тут важно было унести ноги и постараться не наследить.

Не наследил. Мало того, на него не вышли и братки. Возможно, он подвергся нападению какой-нибудь отдельной группы из трех качков и наводчика, имеющего доступ к ведомостям. Но та история не нашла никакого продолжения.

Уволившись, Буров вернулся в родной город к семье. Тут ему повезло встретиться с другом детства, он занимался скупкой чеков на северах, приобретением по ним автомобилей и реализацией оных. Сергей влез в это несколько поздно, но зато вложил в предприятие все свои наличные средства, на чем сумел изрядно заработать.

Потом грянул август девяносто восьмого. Ему опять повезло. Жена работала в банке и что-то там такое услышала, о чем поведала мужу. Долго размышлять он не стал. К этому моменту у него имелась солидная сумма в долларах – несмотря на то что зеленый американский рубль уже несколько лет держался на одной отметке, Сергей предпочитал доверять ему. Была трехкомнатная квартира, имелось четыре «газели», бегающие по маршруту с наемными водителями и приносящие доход. Имелась машина, новенькая «девяносто девятая».

Сергей продал все. Продал быстро и по заниженной цене. Никто не удивился подобной поспешности, мало ли где и как мог залететь человек. Не удивились и торговцы валютой, когда он кинулся покупать валюту. Есть долг, и нужно отдать долларами, обычное в общем-то дело. А потом грянул гром.

На этой афере он сумел увеличить свой капитал чуть ли не в пять раз. Угрызениями совести он не мучился. Ведь те, кто кинулся скупать его имущество по бросовым ценам, тоже не особо терзались, хотя перетерпи они пару-тройку дней, успей перевести рубли в доллары… Время такое, так что приходилось выживать. Он лично никого не обкрадывал и по большому счету ничего противозаконного не делал. Чего не скажешь о правительстве, в очередной раз огревшем своих граждан по голове. Многие так и не смогли оправиться от того страшного удара. Но только не он.

Потом была подсмотренная в краевом центре идея с радиотакси. Это ноу-хау только-только начало шествие по стране, и он был первым, кто догадался открыть подобную фирму в их городе. Буквально за месяц он с легкостью отбил все свои вложения и получил серьезную прибыль. К этому времени в фирме работало около сотни водителей. И на этот раз ему не нужно было вкладывать деньги в техническое поддержание транспорта, как это было с маршрутками. Водители приходили работать на своих автомобилях и за техническим состоянием следили сами.

Казалось бы, вот оно, золотое дно. Довольны все. Довольны водители, потому как зарабатывали весьма серьезные по тем временам деньги. Довольны пассажиры, потому что теперь было достаточно позвонить, и в кратчайшие сроки транспорт будет стоять под адресом, а цена в сравнении с теми же частниками просто смешная. Если кто и проиграл, то те же частники, но тут уж никуда не денешься, конкуренция.

Уже в следующем месяце открылось сразу шесть фирм. Спустя еще один их стало восемнадцать, через год цифра подобралась к тридцати. И это в небольшом городке с населением около ста тысяч человек. Тем не менее работы хватало всем, а фирма Сергея продолжала лидировать, при этом и его доходы не упали, что объяснялось повышенным спросом. Но долго подобное продолжаться не могло, слишком высокая конкуренция. Нужно было искать что-то более стабильное.

Имея запас денежных средств, он влез в строительство. Проблем с квалифицированными работниками не возникало, и он сумел собрать вокруг себя инженеров и прорабов с большим опытом работы за плечами, которые остались не у дел после развала госпредприятий. Построил одно здание, с успехом его продал, построил еще два и также сумел реализовать. С бутиками и сомнительными участками не связывался. Земли тогда в городе еще хватало с избытком.

Разумеется, не обошлось без противостояния с горожанами. А и то, кому понравится, что у кого-то денег куры не клюют и они строят такие здания. Но если вокруг других объектов кипели страсти, у него все проходило более или менее спокойно. Во-первых, сдружившись с проектировщиком, он последовал его совету и строил в строгом соответствии со строительными нормами и правилами. Так что даже в суде мог без труда доказать свою правоту. Во-вторых, он никогда не обижал людей. Откровенно разъяснял, как обстоит все на деле, пояснял, что выиграет любое судебное разбирательство, но, как нормальный человек, готов оказать соседям посильную помощь, в разумных пределах. Где-то это были детские площадки. В другом месте – прокладка канализации, которая, собственно, все одно была необходима для его объекта. В третьем – установка в подъездах металлических дверей с кодовыми замками.

Оно и не особо затратно в сравнении с объемами строительства, и все одно экономия. Судебная тяжба могла обойтись куда дороже. Тут даже не стоило брать в расчет сами затраты на разрешение конфликтов. Одно только приостановление строительства уже грозило изрядными убытками.

Все бы хорошо, если бы на начавшего преуспевать строителя не обратили внимание авторитеты воровского мира. Но платить им он отказался, послав по известному адресу и заявив, что если те не отвяжутся, то он обратится в правоохранительные органы. Может, кому и западло, но он не погнушается, по понятиям пусть живут те, кто выбрал такую жизнь.

И тогда ему пригрозили расправой. Вот так походя наехали и поставили в известность: если он не раскошелится, то поплатится не только сам, но и его близкие. Зря они так. Сергей понятия не имел, насколько те серьезно настроены, все же был уже двухтысячный, а не девяностые, но память о них была еще свежа. Рисковать собой он был готов, но семья…

На правоохранительные органы надеяться не приходилось. Сыграла тут свою роль и их продажность, и их беззубость. А возможно, он ошибался и, если бы обратился, те непременно помогли бы. Но факт остается фактом, в милицию Сергей не пошел. Вместо этого он разыскал одного из своих бывших бойцов. Тот проживал в селе, и дела у него были прямо-таки швах.

В один из вечеров, еще до истечения срока ультиматума, поставленного Сергею, на одну из саун было совершено вооруженное нападение. Трое в масках и с автоматами устроили там настоящее побоище. Девять трупов. Выжили только две женщины из обслуживающего персонала, которых не тронули, да повезло путанам, которые попросту не успели приехать на место работы.

В том, что случилось дальше, вины Сергея не было. Парни на радостях и на кураже напились и улетели с трассы. Три трупа. При них обнаружили оружие, крупную сумму в долларах, а также драгоценности, дорогие часы, золотые портсигары и зажигалки. Короче, то, что налетчики посчитали своей добычей и забрали с трупов. Дело списали как вооруженный разбой и прекратили в связи с гибелью фигурантов. Все. Концы обрублены.

После этого случая Сергей всерьез озаботился безопасностью, благо его строительное управление разрасталось. По этой причине он создал ЧОП, руководить которым пригласил своего старинного товарища, Евдокимова. После этого на него наезжать больше не пытались. А может, братков остановил вовсе и не ЧОП, а поползшие по городу слухи о том, что Бурова лучше не трогать. Как бы то ни было, но с ворами все устаканилось, вроде как и само собой.

Как известно, жить без проблем трудно. Неинтересно так, когда все гладко и спокойно. Вот и ему не жилось тихо. Вернее, он бы с удовольствием, но вот то обстоятельство, что этот гад жирует, а бедные работники ОБЭП влачат жалкое существование, не давало им покоя. Пришлось столкнуться с милицией. Нет, он честно предоставлял все сведения, благо предпочитал обходиться без левой бухгалтерии и сверхприбылей, потому как придерживался простого принципа – человеку для жизни много не надо.

В этом его полностью поддерживала жена, наблюдая за тем, как сходят с ума дети во многих обеспеченных семьях. Так что в быту они были достаточно скромными. Хотя пожелай, то могли бы и развернуться. Даже несмотря на жесткую конкуренцию, фирма такси, полностью легшая на плечи жены, приносила стабильную и немаленькую прибыль. Все же удачный и своевременный старт что-то да значит. Капала копейка и с трехэтажного здания, сдаваемого сразу нескольким арендаторам. А тут еще и строительное управление.

Проверка парализовала деятельность практически всех его активов. Досталось и ЧОПу. Но Буров терпел и честно пытался понять, что тут вообще происходит. Он конечно же не вчера родился. Но одно дело, когда тащат за ушко того, у кого рыльце в пуху. И совсем другое, когда ты работаешь, выполняя все требования закона. Он прямо спросил – что вообще происходит? Объяснили.

Повезло только двум операм, которые не имели отношения к проверке его управления. Нет, на этот раз Буров не стал преступать закон. С чего бы? Ведь никто не собирался покушаться на его семью. Сработали служба собственной безопасности и прокуратура. Единственное, что он сделал, – это приплатил и тем и другим, но не за фальсификацию дела, боже упаси, а чтобы эти завистливые архаровцы не смогли выскользнуть. Заплатил, кстати, больше, чем с него требовали неудачливые вымогатели, но ничуть об этом не пожалел.

С тех пор в городе его стали называть Бульдогом. Он здорово веселился, когда об этом услышал. Уже второй раз к нему прилипало это прозвище. Правда, к этому времени Сергей свет-Иванович успел погрузнеть и наесть щеки, так что положа руку на сердце отдаленное сходство присутствовало. Но хотелось думать, что связано это с другим. Ну очень хотелось. Ведь редко какой мужик будет спокойно реагировать на то, что его тыкают в непропорциональную комплекцию. Про женщин помолчим, потому как это вообще отдельная тема. Нет, точно лучше помолчать.

Наконец ситуация в стране стала меняться. Во всяком случае, настал тот момент, когда он поверил в это и решил, что оставаться в стороне не может. О том, чтобы лезть в Думу, не могло быть и речи. Да и неинтересно это было Бурову. Хотелось навести порядок у себя в городе. Он не вступал ни в какие партии и на выборы главы городской администрации пошел как самовыдвиженец. Ему не было необходимости демонстрировать людям свою заботу. Горожане и так видели, что собой представляет этот кандидат, потому как он жил среди них, и, даже когда не думал о выборах, жил по совести.

Им была построена церковь. Поддерживалась спортивная школа, где имелись два зала – секции самбо и бокса. Тренировки были бесплатными и только для детей из малоимущих семей. В качестве платы каждый обучаемый должен был предоставлять на проверку дневник. Прямо как в его детские годы. Многие мальчишки и девчонки взялись за ум, во всяком случае, сумели нормально закончить школу. За что родители были ему искренне благодарны.

Несмотря на то обстоятельство, что в этой школе дети занимались спортом исключительно в свое удовольствие, троим она дала толчок в большой спорт. Буров всячески поддерживал земляков, и уже были кое-какие достижения на международном уровне. Разумеется, они не могли не отблагодарить его парой выступлений в поддержку своего кандидата.

Он выступал спонсором на различных конкурсах, будь то танцевальные или художественные. Тут вина его дочерей, одна из которых хорошо танцевала, а вторая рисовала. Но все по-честному. Его дети ни разу не взяли первых мест. В родном городе. Их просто засуживали, и Буров в этом искренне каялся перед женой и дочками. Но их таланты были оценены в других городах, и этими победами они гордились вполне заслуженно, высоко неся нос перед радостным отцом.

Его управление помогало с ремонтом в детских садах, не отличающихся престижностью, но выделяющихся более скромным финансированием. За что также получал толику уважения горожан.

Оказывал помощь детскому дому. Здесь он бывал минимум раз в неделю, вникая в трудности подшефных и оказывая посильную помощь. Практически все воспитанники называли его «наш дядька Сергей», бывало, и в драку лезли, если кто о нем отзывался негативно. А главное, каждый знал, что если пожелает, то Буров предоставит им рабочие места, разумеется, не наобум, а после получения специальности, чему он также способствовал.

Все это носило не эпизодический характер, а было частью его жизни. Так что, когда он засобирался на выборы, вряд ли у кого-то возникли сомнения в том, кто именно победит. Его тут же начали одолевать эмиссары различных партий, ни к одной из которых он так и не примкнул.

Кто знает, может, и не должно было быть никаких подтасовок. А может, все было спланировано и подготовлено. Но даже если и так, то этот номер не прошел. Не ограничиваясь наблюдателями, Буров заручился также лояльностью одного члена учетной комиссии на каждом избирательном участке. Им нужно было только объявить о своей принципиальной позиции в отношении честного подсчета голосов, когда удалят всех наблюдателей и комиссия останется в одиночестве, что они и сделали.

Семьдесят два процента проголосовавших отдали свои голоса за него. За человека, ведшего не всегда праведную жизнь, но старавшегося жить в ладу со своей совестью. Возможно, она у него имеет извращенную форму и он никоим образом не может спокойно спать и видеть сны. Но он спит. Потому что верит в свою правоту и в то, что живет не напрасно.

– Что-то ты, дружище, расчувствовался. Всю жизнь по косточкам перебрал. А ведь говорят, перед смертью вспоминаешь… Стоп. Ты что, боишься, Бульдог? Есть малеха. Спокойно. Плевать, что говорят. Сейчас не девяностые. Есть закон. Есть ми… хм… полиция, и она уже набрала свой вес и авторитет. Есть другие службы. Ну не дебилы же они так-то нарываться. Все. Пора домой.

Мелькнула было мысль оставить пистолет в сейфе, но он ее отмел. Дело даже не в том, что он чего-то там опасался. Нет. Просто оставлять без присмотра оружие… Даже в сейфе… Даже в своем кабинете… Ну его к лешему. Завтра сунет Василию в зубы, пусть уберет подальше. А пока лучше при себе. Но только чтобы ненароком не затерялся.

Он медленно открыл глаза и, не поворачивая головы, так как сил на это просто не оставалось, осмотрелся. Наконец-то один. Неужели это сумасшествие закончилось и его все же оставили в покое? Господи, как он устал… Сначала этот чертов Алексей Григорьевич затеял венчание. Сволочь. Ведь знает же, что ему плохо, что болен. Но нет, о своей выгоде печется. А ведь просил, умолял оставить его в покое. А еще этот священник. Знай свое талдычит: «Венчается раба Божья…»

А Ванька? Иван, друг сердечный, душа родная и верная. То стоял в стороне, не вступившись, а не успели все убраться из комнаты, как тут же подлез с тестаментом[1] – подпиши Христа ради, не то всему нашему семейству конец. Плевать ему, что друг помирает, о своей шкуре имеет беспокойство, да и только.

Боже, а любил ли кто его по-настоящему? Вот думал, что Лиза любила. Как он о ней мечтал. А как любил! Вопреки православному обычаю был готов жениться. Вот только бы встать покрепче на ноги – и обязательно женился бы. Конечно, есть Катька и батюшка ее, Алексей Григорьевич, ну да не она первая окажется заточенной в монастырь, не она и последняя. Он так и решил: как только войдет в силу, обязательно разведется и женится на Лизе. А что, дед его подобное проделывал, а он разве не император? А то, что тетка она родная… Так и что с того? Дед же хотел, чтобы на Руси все по европейскому обычаю было, вот и будет.

Нет. Было бы. Лизка, стерва такая, тоже оказалась предательницей. Ведь знала, что он к ней чувствует, а тут… Когда он в последний раз к ней прибежал, вырвавшись из-под плотной опеки, у нее этот Лесток обретался. Медик недоделанный, весь из себя благообразный, любимец дамского общества. Еще дед и прачка его чухонская ему благоволили, а теперь он к Лизке подобрался, да не просто так, а под бочок. Он их, конечно, в постели не застал, но последние минуты под заклад готов отдать, было у них. Было! Он ученый. Ванька его многому научил.

Ванька! Гад! Ну как ты-то мог?! Нет, не любит его никто. Думал, еще Остерман питает нежные чувства к своему воспитаннику. А то как же. Сколько он ему потворствовал. «Не хотите учиться, ваше величество, да и бог с вами, идите гуляйте, только бы этот деспот, светлейший князь, ничего не прознал, не то мне первому достанется». А Меншиков ничего и не узнал. Пока гром не грянул, так и пребывал в неведении, думал, что Андрей Иванович его верный сподвижник. А Остерман, лиса, сам же против него заговор и возглавил.

Но он-то точно знал, что наставник его любит. Долгоруков всегда вызывал опасения, хотя и ластился, как котяра. А вот в Остермана он верил до последнего. Пока тот сюда не заявился. Ну и где он? Вместе с Долгоруковыми и Голицыными ушел куда-то. Наверное, трон делят. А вот хрен вам. Ничего не подпишу. И венчаться не стану. Помру – так хоть насмерть перегрызитесь.

Что это? Ах да. Поп. Отходную читает? А я не хочу! А кто тебя спрашивает? Тебя уж похоронили. Ладаном пахнет. Воском. Послышались приглушенные звуки, как будто кто-то ругается в дальних комнатах. Ну да, так и есть, ругаются. А чего ругаться-то, коли государь еще жив? Припомнилось, что точно такая же обстановка была, когда помирал дед. Его, еще десятилетнего мальчишку, тогда обрядили в нарядный мундир и хотели провозгласить императором. Но Меншиков всех на уши поставил и посадил на трон эту прачку чухонскую. Значит, уже грызутся. Не стали ждать, пока он помрет.

Дверь легонько скрипнула, и в комнату вошла какая-то женщина. Сразу и не рассмотреть, кто именно. Свечей явно мало для такой большой спальни, да еще и перед глазами все плывет, словно в них слезы стоят.

Лиза! Боже! Она его все же любит! Она пришла! На дворе ночь, мороз, до ее дома несколько верст, но она приехала, едва прознав о его болезни. Долгоруковы, сволочи, все в тайне держали. Медикус несколько раз требовал собрать консилиум, а они знай талдычат: «Царь здоров. Лечи сам, нехристь немецкая». Но вот только узнала и тут же к нему поспешила. Подошла, присела рядом.

– Лиза… – с трудом разлепив пересохшие губы, произнес тяжело больной подросток. – Ты пришла…

– Господи, Петрушенька… Мальчик мой… Что с тобой?.. Как же это?..

Она протянула руку в белой перчатке, но прикоснуться к покрытому язвами лицу так и не решилась. Он и не думал ее винить за это. Оспа – прилипчивая болезнь. Сейчас даже находиться рядом с ним опасно, можно заразиться. Оспа – это не шутки. Большинство заболевших выживают, да вот только и смерти не так чтобы и редки. И потом, даже если и выживешь, то лицо будет обезображено. А она такая красивая.

Нет. Не нужно ей болеть. Приехала, пришла к нему и, несмотря на опасность, сейчас у его постели, и за то хвала Господу. Он смотрел на нее не отрываясь, пытаясь запечатлеть образ и унести его с собой, случись все же покинуть этот бренный мир. Как он мог так плохо о ней думать?.. Ну да. Лесток ее любовник, тут никаких сомнений. Но ведь и он хорош. Только слегка приперли к стенке, как тут же согласился жениться на Катьке Долгоруковой. Ну и что делать Лизе? Вот и ударилась от отчаяния во все тяжкие. Можно ли ее в этом винить?

Но чем дольше он смотрел на нее, тем явственнее понимал, что не все так просто, как ему казалось. Вот она вроде бы рядом с больным. Вроде поначалу в ее глазах было сострадание, но теперь все изменилось. Лицо стало строгим. Между бровей пролегла легкая складка. Взгляд задумчивый, и смотрит мимо него. Голова слегка повернута в сторону двери, из-за которой доносятся отдаленные голоса. Не иначе как она внимательно прислушивается к тому, что там происходит.

Поня-атно. Не хочется ей находиться здесь. С куда большим удовольствием она сейчас была бы там, где решается судьба престола. Ну и чего же тогда сидит подле него? А кто ее пустит туда? Кто станет ее слушать? Никому не интересно ее мнение. Мало того, не останься она рядом с больным, то ее, скорее всего, попросят покинуть дворец. Только находясь рядом с ним, она может быть поближе к тому месту, где сейчас, возможно, решается именно ее судьба. И она тоже думает только об императорской короне.

Господи, да любит ли его хоть кто-нибудь на этом свете?! Только Наташенька и любила от чистого сердца, сестрица его родная. Единственная, кто ничего от него не хотел, кроме братской любви. Но ее больше нет. Померла, не вынеся тяжкой болезни. Никому он не нужен был на этом свете, кроме нее. Помрет, так никто и не всплакнет. А раз так, то и жить незачем. Устал он. Хочется тепла душевного и покоя. Будьте вы все прокляты.

– Кха…

– Что, Петруша? – все же обратила на него взор дочь Петра Великого, родная тетка нынешнего императора.

– Закладывайте лошадей. Я поеду к сестре, Наталии.

Потом он закрыл глаза и отстранился от этого мира, не принесшего ему ничего, кроме разочарований. Еще некоторое время его грудь вздымалась в прерывистом дыхании, но потом это стало происходить все реже и слабее, пока в один момент не прекратилось вовсе.

Божией милостию, Петр Второй, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Князь Эстляндский, Лифляндский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель и Государь Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинския земли, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель – прекратил свой бренный путь на грешной земле, устав от подлости и предательства.

Утро было звонким и чистым. В окна, даже через плотные шторы, коими они были прикрыты, пробивался солнечный свет, отчего глаза слегка побаливали. Все за то, что на дворе нынче ясный и безоблачный день, а с ярко-голубого неба на укрытую снегом землю взирает ласковое солнышко. Тепла от того никакого нет, но зато сердце переполняет радость.

А что до звонкого… Так ведь иначе и не скажешь. Все разноголосые певуньи сейчас подались в теплые края, но зато воробьи чирикают без умолку. Парочка даже забралась на подоконник окна его спальни и гомонит непрестанно. Но это не раздражает, а даже наоборот, греет и дарит покой.

А может, все дело в сне. Какой он видел сон! Просыпаться не хотелось. Ему приснилась Наталия. Она была в цветастом сарафане, просторном и легковесном, с платочком, увязанным по-простому, словно и не царского роду, а крестьянка, веселая и беззаботная. Ох как она его ругала! Называла несносным мальчишкой, удумавшим невесть что, решившим сдаться и искать утешения у нее на груди. А ведь неправильно это, потому как он муж и ему полагается быть сильным, а не прятаться за девичью юбку.

Благодарила какого-то Сергея Ивановича за то, что тот наставил на путь истинный ее братца, неразумного и непутевого. Мол, воротил глупенького с полдороги. Просила присмотреть за Петрушей, ее душой и отрадой, оборонить от бед и напастей.

Видел он и этого Сергея Ивановича. Потешный дядька. Толстый и грузный, куда Андрею Ивановичу Остерману. А лицо… Щеки отвисшие, нос пимпочкой, глазки маленькие. Помнится, английский посланник подарил Петру пару щенков выведенной в их стране породы, бульдогами прозываются, так Сергей Иванович, не в обиду ему будь сказано, ну больно уж на него походит. Смех, да и только.

Но как ни забавно он выглядел, как ни странно был одет – слишком просто, без шитья дорогого, кружева и иных излишеств, отчего-то по-настоящему над ним потешаться не хотелось. Наоборот, возникло желание поговорить с ним, порасспрашивать и даже… обнять, припав к широкой груди, и расплакаться на ней благодарными слезами. С чего бы это, ведь не сделал тот ему ничего доброго. Хотя и не отпускало ощущение, что встречались они. Опять же сестрица сказывала, что тот оказал ему услугу неоценимую. Но отчего так – на ум ничего не приходило, хоть головой об стену бейся.

Хотел было поговорить. Растормошить. Но дядька лишь улыбнулся и отошел в сторону. Только и сказал, что еще наговорятся, а вот сестрица не всякий раз в гости захаживает. А потом исчез, истаял, оставив его и Наталию наедине. Ох и наговорились они. От души. Ну совсем как в былые времена, когда она по ночам прибегала к нему и они, укрывшись одним одеялом, чтобы никто не застал, болтали до самого утра.

Вот какое это было радостное и светлое утро. А еще он вдруг ощутил, что жар отступил. И пустулы, язвы оспенные, не так зудят. Не иначе как в ту ночь миновал кризис, и он сейчас пошел на поправку. Хм… Это еще что за словечко такое в голове возникло? И что оно значит? Так то и значит, что излом в болезни случился. Это, наверное, ему учителя сказывали, да он позабыл, а вот теперь вспомнил.

А ночка та веселая выдалась. Ор такой стоял, что мама не горюй. Какими только карами преображенцев ни стращали. Казнью лютой грозились. Требовали, чтобы немедля допустили до государя. Остерман, лиса, громче всех орал, не верил, думал, Долгоруковы его опять обвести вокруг пальца хотят. Ведь было уж, когда болезнь от него да от других скрыли. А тут всем Иван распоряжается. А кто он есть? Долгоруков и есть, сын Алексея Григорьевича, пуще иных в этом деле измазавшегося и стремящегося стать тестем государя.

Пришлось внести коррективы (о, еще одно слово мудреное!) в первоначальные распоряжения, так как даже словам медикуса не поверили. Остерман и митрополит прямо кричали о намерении Долгоруковых осуществить подмену. Мол, не вышло с поддельным тестаментом, так они вон что удумали. Ведь императора соборовали и смерть зафиксировали. Про тестамент Петр сразу на ус намотал, что с того, что безусый пока.

Велел впустить господ из тайного совета, хоть и худо ему было несказанно. Нельзя было иначе. Как видно, в подмену поверили сразу и все. Даже Долгоруковы, считая это делом рук Ивана. Поначалу-то они вопили ничуть не слабее противников. Но как только сориентировались, тут же начали противиться желанию взглянуть на императора. Мол, вьюноша с того света вынулся, а его опять хотят в могилу свести.

Вот только при виде больного, со страдальчески горькой ухмылкой, но живого императора Долгоруковы опешили ничуть не меньше остальных. Окинул он их тогда внимательным взглядом, а потом глянул на Ивана. Тот все понял и, уже не церемонясь, при поддержке гвардейцев попросту выставил всех вон, не считаясь ни с возрастом, ни с положением, ни с родством. Лихо так выставил, в одночасье.

Ваня, Ваня, что же ты за человек такой? Разузнал Петр о тестаменте. Все доподлинно выяснил. Да тут и трудов особых не было. Просто поинтересовался у Василия, которого теперь, как талисман, как крест нательный, собирался при себе держать неотступно. Вляпался-таки друг и фаворит. Подпись Петра на документе подделал, да еще и выкрикнуть успел, мол, вот завещание императора, прочащее на российский престол невесту государеву Катерину, сестру самого Ивана, выходит. А теперь любой приказ с полуслова, с полувзгляда выполнить готов.

Оно вроде и понятно все. Тем более документ Василий сумел раздобыть и передать государю. Да только рубить сплеча Петр не спешил. Тут нужно все обмозговать, остыть, выздороветь, чтобы голова светлая, а не в дурмане, и только потом решать, как быть. Жизнь, она по-разному может диктовать.

Вот взять хотя бы Меншикова Александра Даниловича. Ведь на что человек преданный деду был, а и то умыслил извести дитя императора от полюбовницы, дочери молдавского господаря. О безопасности своей беспокоился. Заговор учинил. Узнал бы дед, и не сносить шельме головы. Но против самого государя даже в мыслях никогда не держал. Живот был готов в любой момент положить.

Вот и Ванька, может, все больше из опасений. Хотя плаха по нему плачет. Это же додуматься надо – воспользоваться тем, что почерки их схожи, и подпись императора подделать. И за куда меньшее головы лишались. Было дело, забавы ради Петр и сам поощрял такие проказы. Несколько указов так и прошли за подписью Долгорукова, а не Петра. Теперь-то он понимает, что забава дурная была, но сделанного не воротишь.

Ванька, паршивец, заигрался. А ну как все же руку правую отрубит? Нет, второпях решать не стоит. Без верных людей не удержаться, а у него таких и нету. Деду оно куда как проще было, с его потешными. Почитай все сподвижники вышли из преображенцев да из семеновцев. А у него такого задела нет. Даже товарищей по детским играм не имеет.

А может, оставить все как есть? Пусть идет как идет. Женится на Катьке, как и обещал. Ну возьмут Долгоруковы силу. Зато ему покойно будет. Прислушался к себе и понял, что от одной только мысли о том яриться начинает, да так, что чаще задышал. Нет, не смирится он с тем, чтобы им вертели как хотят. Он император! Он! И другому не быть!

Дверь отворилась, и в спальню вошел Василий с подносом. Медикус сказывал, что больному надлежит хорошо питаться, чтобы иметь силы для борьбы с недугом. Да только аппетита у него все эти дни не было. Понимал, что надо, потому и через силу запихивал в себя. Но тут вдруг почувствовал, что от запаха исходящей паром каши рот наполнился слюной, как будто там родник какой забил. Да резво так, аж руки от нетерпения затряслись.

Василий с блаженной улыбкой смотрел, как государь уминает кашу, запивая горячим сбитнем. Он стоял в шаге от кровати, на глаза не лез, но Петр все равно заметил, как тот мелко крестится и одними губами шепчет благодарственную молитву. Иное дело, что виду не подал. Пусть их интригуют и притворяются, народ его любит, и любовь эта дорогого стоит. Она стоит того, чтобы жизнь свою положить на службу простому люду.

Потом была уже привычная и опостылевшая процедура протирания. Несмотря ни на какие старания, рубцы обещали остаться знатные. Так ему и надо. Господь поставил его о народе заботиться, а он предался греху и забавам, про долг свой позабыв. Портреты прикажет писать без прикрас, каждый рубец обозначат, чтобы потомкам наука, не след забывать о тех, кому служить обязан по воле Божьей.

– Государь Петр Алексеевич, там до вас князь Долгоруков Алексей Григорьевич просится, – когда с медицинскими процедурами было покончено, доложил Василий.

– Что, медикус, дозволяешь посетителей принимать? – Петр вопросительно взглянул на протиравшего спиртом руки немца. – Ты не волнуйся, коли нельзя, так прямо и сказывай. Воля твоя, как моя, исполнена будет, и никто поперек слова не скажет.

– Фаше феличестфо, болеснь отступила. Потому беды большой не будет, коли фы станете принимать посетителей, но прошу фас, не утомляйтесь сильно. Фы фсе еще слабы.

– Не буду. Обещаю. Вот только одного до себя и допущу. Слышь, Василий, коли кто еще захочет, так на завтра назначай.

– Слушаюсь, государь-батюшка.

Долгоруков ждать себя не заставил. Явился тотчас, едва ему соизволение передали. Влетел как оглашенный, с выражением такого неземного счастья на лице, что не иначе как благодать Божья снизошла на него. А вид-то слащавый и приторный. Лизоблюд, раскудрить твою в качель. От таких чаще всего удара в спину жди. Если не сами, так к другим перекинутся вмиг, про долг и честь позабыв. Нет им веры, никогда не было и не будет.

Но этот как раз из тех, что за своей слащавостью звериный оскал прячут. Так что с ним вдвое аккуратнее нужно. Наверняка испугался и пришел страховкой обзавестись, а то опять государь засобирается осиротить своих подданных – и как тогда ему быть? Однажды Господь не попустил, а ну как вдругорядь не повезет? Опять же малец норов изволил показывать, даже сына родного против отца настроил. Всех от себя удалил, да не абы как, а силу применив открыто. Режутся у волчонка зубки, эдак и до беды недалеко.

– Свет мой государь Петр Алексеевич! Как здоровье твое драгоценное?

– Благодарствую, Алексей Григорьевич, теперь много лучше. А как впредь стану во всем слушать медикуса, так и вовсе вскорости на ноги поднимусь.

– То дело хорошее. А то лебедушка наша, невеста твоя, вся сердечком изболелась, на тень бестелесную похожа, вся измаялась, денно и нощно поклоны земные бьет, у Господа нашего здоровья для тебя вымаливает.

– Передай, что со мной все в порядке. Скоро здоров буду.

– Так, может, я призову ее, Петр Алексеевич? Она туточки, в карете за воротами. На двор гвардейцы не пустили, – нарочито подпустив в голос обиду, закончил он.

– Пустое, Алексей Григорьевич, – сделав вид, что не обратил внимания на факт недопущения на двор княжьей кареты, начал отнекиваться Петр. – Хворь из меня вся еще не вышла, не приведи господь, приболеет Катерина, так потом ввек себе не прощу. Вот поправлюсь, тогда и повидаемся. И ты держись подальше от хворого, твоя жизнь для государства Российского еще ой как понадобится.

– Да я за-ради тебя, Петр Алексеевич, хоть в огонь, хоть в воду.

– Верю. Оттого и прошу беречься. Мне без моей правой руки несподручно будет, так что даже кашлянуть не моги. То повеление мое. Слышишь ли?

– Слышу, государь. Как ты велишь, теперь пуще прежнего беречься буду.

– Спасибо за понимание и поддержку, Алексей Григорьевич. С делами государственными без меня справляетесь ли?

– С Божьей помощью и с твоего благословения, Петр Алексеевич.

– Стало быть, все хорошо?

– Это с какой стороны посмотреть, государь. Как с одной, так вроде все слава богу. А как с другой… Ты выздоравливай, Петр Алексеевич, – словно спохватившись, что сболтнул лишнего, оборвал себя на полуслове князь.

Вот же шельма. Чувствует, что в ту ночь переусердствовал, затеяв венчание с хворым и страдающим от болезни императором. Долгоруковы тогда на семейном совете постановили обвенчать находящегося при смерти Петра и Екатерину Долгорукову, ссылаясь на то, что церковь такие браки не запрещает. В усадьбе на тот момент посторонних не было, Иван привел две роты преображенцев, которые денно и нощно охраняли дворец. Вот и решили окрутить. Не вышло. Петр из упрямства и обиды согласия своего перед священником не дал, а там и спасительное забытье. А потом Остерман прорвался-таки в усадьбу. Одним словом, завертелось, и ничего у них не срослось.

После уж вдруг воскресший государь, все еще будучи на смертном одре, волю свою явил, да так, что все диву давались. Словно подменили мальчонку. Словно и не Петр это. Но в том, что тут нет никакой подмены, никто не усомнился. Мудрено такое устроить. Как видно, заглянув за край, государь сильно изменился, а может, благодать Божья на него снизошла. То не смертным ведать.

Как бы то ни было, а перемена была столь разительна, что Долгоруков, вдохновитель и голова последних событий, не мог не испугаться. Вопрошая себя, он всякий раз приходил к одному выводу – живой Петр Долгоруковым не нужен, ибо опасен. А Ванька, бездарь безмозглая, будто не понимает ничего.

Разъяснить бы ему, оболтусу, да хоронится он от отца и дядьев, чтобы, не приведи господь, ни на что не сподвигли. Даже на заседания верховного тайного совета не ездит. Дурак! Позабыл в своем порыве о том, что сам же тестамент подделал, да еще и при свидетелях им потрясал. Хорошо хоть дядька его, Василий Владимирович, удержал голову неразумную и не дал настоять на той бумаге. Кстати, судьба ее неведома. Пропал документ. И это страшило пуще всего.

Но раз уж так-то сложилось, то нужно бы дожать свадебку-то. Только теперь нахрапом не получится. Теперь тоньше нужно. Петр опасен, но его все еще можно обвести. А там, как только Катька понесет, можно и вопрос решать. Все едино кто будет – мальчик ли, девочка. То уж не важно, главное, что кровиночка. Даже если помрет дитя во младенчестве, что с того, законная императрица Екатерина Вторая, просим любить и жаловать. Баба на престоле, эка невидаль, было уж и снова повторится. А Катька его воле подвластна, да и не станет она роду своему вредить.

– Чего же ты замолчал, Алексей Григорьевич? Сказывай все, раз начал, – решил подбодрить князя Петр.

Все одно вопроса этого не избежать. Мало того, нужно обозначить свою позицию уже сейчас, чтобы время вынужденного бездействия не обернулось против него.

– Да стоит ли, Петр Алексеевич?

– Говори.

– Послы иностранные опасения высказывают. Опять же торговлишка с иноземцами хиреть начала. Союзники на сторону посматривают, боятся, что не сможет Россия им стать крепкой опорой в делах государственных.

– И ты говоришь – все слава богу?

– Так беда еще не приключилась, но настроения смутные.

– Отчего напасть такая?

– Все обеспокоены делами на престоле российском.

– Чего тут беспокоиться? Болезнь на убыль пошла, император на престоле. Иль не доводят до всех, как здоровье мое?

– Как не доводить. Всенепременно. Но случившееся с тобой сильно всех взволновало. Вон какую силу твое государство взяло, вся Европа затаив дыхание смотрит в нашу строну и волнуется оттого, что тут смутные времена могут наступить. А все из-за болезни твоей тяжкой. А ну как беда случится, а наследника законного нет. Всяк на себя одеяло потянет. Тут такое может начаться…

– И как всех успокоить? Тестаментом озаботиться да объявить на весь свет, чтобы покой в умы внести?

При упоминании злосчастного документа князь все же дал слабину и самую малость переменился в лице. Но как ни краток был этот миг, Петр все же заметил перемену.

– На мой взгляд, это может быть опасным, государь. А вот коли подле тебя появится вторая половинка, да дите народится, тут уж не только Европа, но и народец наш российский в покой придет.

– Стало быть, опять сватаешь. Вот что ты за человек, Алексей Григорьевич? Ведь обручился я с Катериной, слово императора дал, а ты все торопишься. Иль моему слову веры уж нет? Так ведь кабы не хворь, со мной приключившаяся, то я уж был бы женатым, а там, глядишь, ты бы уж о внуке подумывал.

О том, что эта невеста была уже второй и однажды Петр от слова своего отступился, лучше не поминать. Хотя об этом никто и не забудет. Но с другой-то стороны, дело и впрямь к свадьбе шло, не без давления тайного совета, в частности Долгоруковых и Голицыных, представлявших там большинство, но шло.

– Твоя правда. Да ведь не только о кровинушке своей думаю, сердечком о тебе изболевшейся, но и о России-матушке. Потому как, кроме того что отец, я еще и муж государственный, и долг служения для меня превыше всего.

– За то и ценю тебя, Алексей Григорьевич. Оттого и полагаюсь на тебя, как на батюшку, коего и не помню вовсе. Что же касаемо свадьбы, не беспокойся, все будет по уговору и в назначенный день.

– Так в какой день-то, Петр Алексеевич? – растерянно проговорил Долгоруков, явно ничего не понимая.

– Как и условились. Девятнадцатого января. Я, как на ноги встану, перво-наперво хочу поехать по святым местам, поклониться и Господа нашего возблагодарить за чудесное исцеление, потому как только волею Его и жив. А там и делами государственными займусь. До той же поры все мои помыслы только к Господу нашему направлены будут.

– То ты верно решил, Петр Алексеевич.

– Прости, Алексей Григорьевич, устал я.

– Уже ухожу.

– Да, медикус говорит, что через пару дней хвори во мне не останется. Хоть и слаб я еще, но не передашь ли Катерине Алексеевне, чтобы навестила меня послезавтра?

– Обязательно передам, Петр Алексеевич.

Вот и славно. Не сказать, что опасения Долгорукова удалось развеять полностью, но, с другой стороны, он сдуру столько наворотить успел, что тут никак невозможно сыграть так, чтобы он вовсе успокоился. Но уж год Петр отыграет по-любому, а вот как оно дальше будет, то время покажет. Может, и придется жениться на Катьке, а может, все по-иному разрешится. Тут удержаться бы, не скатиться под кручу.

Хотя состояние его значительно улучшилось, беседа с Долгоруковым измотала сильно. Вероятно, сказалось напряжение. Тут ведь как, Долгоруковым и попускать никак нельзя, но и подозрений вызвать не моги. Крыса, загнанная в угол, вполне может напасть на кота. Род этот старинный и влиятельный, в том числе и его, Петра, стараниями, сегодня большую силу взял. Решат, что Петр им предпочтительнее мертвый, так удавят и не поморщатся.

Что с того, что на подворье две роты преображенцев, это еще не вся армия и даже не вся гвардия. Бросят клич, мол, царя-батюшку в заточении держат аспиды проклятущие, и пойдут гвардейцы против своих же братьев, уверенные в том, что долг свой исполняют. А там в сумятице… Слабому да хворому и малости хватит…

Но и слишком много воли Долгоруковым тоже давать нельзя. Хотя… Кто там сейчас против них? Остерман и Головкин. Двое из восьми. Нет. Трое. Ванька вроде как искренне принял сторону Петра. Но и к этим двоим не пристал. Однако против остальных они объединятся. Итак, трое. Да и тут не все однозначно. Помнится, Дмитрий Михайлович Голицын состоял в переписке с опальным светлейшим князем Меншиковым, ныне покойным. Известие о его смерти пришло как раз перед болезнью. Долгоруковы же непритворно ненавидели Александра Даниловича…

Нет. Не потянуть ему такого дела. Ни опыта, ни возможности. А вот у Остермана и то и другое в наличии имеется. Нужно будет с ним обязательно встретиться. Он, конечно, тоже себе на уме, но, с другой стороны, понимает – он может быть первым лицом при императоре. А вот Долгоруковы, старинный княжеский род, могут повернуть и измыслить все по-иному…

– Петр Алексеевич, лекарства пора принимать.

Появившийся в спальне Василий сбил с мысли. Но Петр был даже благодарен за это. Голова шла кругом от той каши, что сейчас в ней закипала. Куда ни кинь – всюду клин, словно и не на престоле он, а во вражеском стане находится. Как же оно раньше-то было? А так и было. Просто за постоянными охотами да забавами ничего не видел, а теперь будто пелена спала. А толку-то?

Медикус, зар-раза! Да что же у тебя все настойки такие противные на вкус?! Словно дерьма туда намешали. Однако, несмотря на отвращение, Петр выпил все, стоически перенося неприятные ощущения. А потом пришел сон. Медикус говорит, что это для больного сейчас первейшее лекарство. Может, так, а может, и нет, да только сон для юного императора был единственным спасением от тяжких дум.

Ему опять приснилась сестрица Наталия. Снова они были веселы и беспечны. Говорили много, обо всем и ни о чем. Петру и не нужен был ее совет, только бы слышать ее голос да звонкий смех. Такой звонкий, что вешние ручьи позавидуют.

Опять видел этого загадочного Сергея Ивановича. Сестрица, глядя на него, потупилась и горько вздохнула. Было видно, что он хотел заговорить, но потом только тепло улыбнулся, махнул рукой и истаял. Наверное, опять решил не мешать встрече двух родных сердец. Виноватым он себя чувствует, что ли? А в чем вина-то, коли Петр его раньше и не знал вовсе?

Господи, и смех и грех. Дед, он, конечно, Великий, много сделал такого, о чем иным правителям и мечтать не приходится. Иноземцев призвал, и не просто на службу, а чтобы они своими знаниями делились и учили наукам подданных Российской империи. То деяние действительно великое, и толчок России был дан огромный. Но порой и этого великого человека заносило на такие перегибы, что без улыбки и не взглянешь.

То, что дед вывел русских женщин из заточения в светлицах, – это конечно же правильно. Как верно и то, что ломал устои и закоснелость. Но специальным указом заставлять людей обряжаться только в иноземное платье – это перебор. Женщины, да еще и поддержанные его государевой волей, и сами взяли бы свое. Причем не огульно перенимая все иностранное, а с оглядкой на традиционное и подходящее под местные условия.

Зимы российские не в пример более суровы, чем в Европе. Отсюда и подход к одежде несколько отличается. Будь Петр на Крещение одет не в иноземное платье, а в шубу, глядишь, и не случилось бы этой злосчастной болезни. Ну да бог с ним, с морозом. Тут ведь какое дело, иные они, русские, и по нраву, и по укладу.

Взглянешь на иноземца, причем не на вельможу, а на прислугу, они даже двигаются как-то иначе, оттого и платье на них смотрится естественно. Представить такого в русском одеянии сложно, а вот русского в иноземном… А чего представлять? Взгляни вокруг и отдыхай душой, годы себе продлевая, ведь сказывают – хорошее настроение продлевает жизнь. А смотреть на русских, обряженных в иноземное платье, без смеха трудно, потому как в большинстве своем оно на них смотрится как на корове седло.

На эти размышления Петра натолкнул Василий, денщик его, который как заполошный бегал по усадьбе и дому, подгоняя иных слуг. Все они были обряжены на иноземный манер, коий им ну никак не подходил и смотрелся инородно. Конечно, можно это отнести только к черни, но не получается, потому как и родовитые дворяне выглядели ничуть не менее забавно.

Сам Петр, облачаясь, отметил некоторое неудобство подобного покроя. Камзол приталенный, до колен. Оно, может, и красиво со стороны-то смотрится, да ноги несколько стесняет. Кафтан тяжел, крой неудобен, рукава с большими обшлагами, за которыми можно хранить целую канцелярию.

Кстати, многие именно там и носят бумаги, говорят, такую привычку имел и дед. Бывало, придет мысль прямо в седле, так он, не сходя на землю, тут же принадлежности истребует и на любом клочке бумаги проект указа набросает, а потом ту записку за обшлаг. Эдак вернется с прогулки, а по обшлагам уж несколько документов распихано.

Короткие штаны с застежками под коленом. Чулки шерстяные, по случаю зимы. Башмаки неудобные, с пряжками большими. Правда, сейчас на нем ботфорты, в них куда сподручнее в седле сидеть. Похоже, это самое удобное из всего гардероба. А ведь Петр иного одеяния никогда и не носил, только на иноземный манер. Даже во время многомесячной охоты. Хм. И раньше он находил одеяние вполне удобным. С чего бы это?

– Петр Алексеевич, преображенцы готовы. Вещи почитай упакованы. Еще самая малость, и можно выдвигаться, – радостно доложил Иван Долгоруков.

На дворе ясный солнечный день пятнадцатого февраля одна тысяча семьсот тридцатого года. После ранения Ивана и болезни Петра прошел почти месяц, потому оба они сейчас чувствуют себя полностью здоровыми. Значит, можно и в путь выдвигаться. Холода простоят еще долго, а потом наступит самая настоящая распутица, но это не могло отвратить молодого императора от намеченного.

Не сказать, что месяц выдался легким. За это время Петру пришлось приложить изрядные усилия, чтобы окружающие не заметили произошедших в нем значимых изменений. Он все так же мало интересовался делами государственными и не посещал заседания верховного тайного совета. Правда, пару раз верховники устраивали заседания прямо в усадьбе. Но на тех заседаниях присутствие Петра было необходимо, так как предстояло подписать ряд указов.

Кстати, некоторые из них он так и не подписал, поскольку у противоборствующих сторон остались разногласия. Удалось отговориться тем, что коли нет согласия, то стоит лучше обдумать вопрос, дабы решение оного устроило всех. Ох и тяжко идти по лезвию ножа. Оно ведь как, и Долгоруковым излишне потакать нельзя, и насторожить их не хочется.

Иван, кстати, как это уже бывало раньше, с родителем своим помирился, тот не раз навещал раненого. Ну не препятствовать же в этом отцу. В эти часы посещений Петр хоронился либо за спинами преподавателей, вдруг воспылав жаждой знаний, либо вызывал духовника, проявляя завидную набожность. Последнее легко объяснялось чудесным его исцелением.

Навещали его и невеста, и Лизавета. Для них он выкраивал время в своем плотном расписании. А оно и впрямь было плотным. Учился и молился он весьма усердно. Правда, при этих посещениях Петр чувствовал себя человеком, ступившим на тонкий лед. Катерина, его официальная невеста, удостаивалась особого обхождения, хотя ничего подобного не требовала, будучи тихой, скромной и печальной. Казалось бы, жених – император, к тому же чудом избегнувший смерти, тут радостью следует светиться. А нет ничего этого. Ведет себя так, словно покорилась своей судьбе, которая ее и не радует вовсе.

С Лизаветой все иначе. Она, как всегда, жизнерадостна, ведет себя шумно. А главное, постоянно кокетничает и заигрывает. То позу примет соблазнительную, то глазками стрельнет эдак игриво, то ластится как кошка. Чего греха таить, красавица она, и стати все при ней, Катерина на ее фоне явно проигрывает. Вот только Петр никак на это не реагировал, да еще частенько, как бы в шутку, то Лизой назовет, то тетушкой любимой. Цесаревна вряд ли была в восторге, но оставалась все так же решительно настроенной. Не останавливало ее и то, что порой Петр не находил окна в занятиях для встречи с любимой тетушкой. Не принятая раз, она возвращалась в другой.

Петр даже подумывал о том, чтобы отозвать из украинской армии Бутурлина, бывшего ее полюбовника. Но вовремя сообразил, что не недостаток мужского внимания виной настойчивости Елизаветы. В конце концов, у нее был Лесток, не юноша, а вполне крепкий мужчина. А вот того, чего добивалась тетка, Петр дать ей не мог. Да попросту и не хотел. Поставить бы ее на место, но был еще и Остерман, явно принимавший ее сторону и ратовавший за их брак. Морда немецкая, так и не стал православным.

Разумеется, бывал Петр и за пределами усадьбы. Чай, не в заточении и не в осаде. Вот только выезды эти были связаны исключительно с посещением церквей и под эскортом преображенцев. Впрочем, к чему та охрана, было непонятно. Не иначе как от сановников и придворных, которые никак не могли пробиться к императору.

А вот простому люду везло куда больше. Юный Петр не раз и не два покидал образованный гвардейцами коридор, чтобы пообщаться с чернью. Под всеобщий восторг принимал на руки младенцев и детей постарше, которых с готовностью протягивали матери. Как знать, глядишь, и им перепадет толика от благословения Господня, снизошедшего на помазанника Божьего.

Но все это было позади. Впереди же было многомесячное путешествие по святым местам. Скрашиваемое охотничьими забавами. Стоило ему об этом подумать, сердце радостно затрепетало, а плечи невольно расправились, наполняя легкие воздухом, кружащим голову. Надо же, все еще в помещении, а уже мнится свежесть заснеженных просторов.

– Иван, а как же собаки? Лая не слышу. Неужто позабыл?

– Как можно, Петр Алексеевич. Обижа-аешь. Свора к нам присоединится на загородном тракте. А то как-то несолидно, император отправляется на молебен по святым местам и свору собак с собой тащит.

– И впрямь ерунда получается.

При этих словах он стрельнул взглядом в сторону владыки Феофана, который в настоящий момент являлся духовником императора. Иных до себя он не допускал. Архиепископ Новгородский, известный широтой своих взглядов, только слегка покачал головой, мол, осуждаю, но не препятствую, и вернулся к чтению книги, которую держал на коленях.

После смерти Петра Великого верный сподвижник в делах духовных и сторонник всех начинаний первого императора подвергся серьезным нападкам со стороны своих противников. Но ныне его позиции вновь начали укрепляться благодаря приближению к молодому Петру. Правда, не сказать, что владыка имел на него влияние, но само нахождение подле государя уже была защитой немалой. Дайте срок, и всем еще аукнется.

– А что это я только одних преображенцев вижу? – выглянув в окно, поинтересовался Петр.

– Так ведь сам сказал, две роты гвардейцев. Вот они две роты и есть.

– Иван, я сказал – гвардейцев. А нешто у меня только один гвардейский полк?

– Прости, Петр Алексеевич, не понял я тебя. Но теперь уж переиначивать поздно. Не успеют быстро собрать семеновцев. Оно, конечно, можно, да только день потеряем.

– Иван, а вызови-ка мне командира полка и ротных капитанов.

– Да не поспеют они.

– Немедля.

– Слушаюсь.

Как и ожидалось, прибыли не все. Был командир и два майора из его штаба, а также шесть командиров рот, а их в Семеновском шестнадцать. Петр вызвал спешно, а потому Шепелев предпочел прибыть неполным составом, чем раздражать юного императора. Он, конечно, зять Долгоруких, хотя тесть ничем особым и не выделяется, но, поговаривают, император после болезни сильно переменился, а потому, от греха подальше, не помешает и перестраховаться.

– Прости, государь, спешил очень, не в полном составе собрались.

– Ничего страшного, – видя, что интересующий его капитан на месте, успокоил майора император. – Через час мы выступаем, однако случилась некая коллизия. Меня неправильно поняли и изготовили к походу две роты преображенцев, а между тем у меня два гвардейских полка.

– Но, государь, за столь малый срок не поспеть надлежащим образом собрать и укомплектовать роту, – растерянно произнес Шепелев.

– Кто еще так думает?

Офицеры заговорили сначала нерешительно, а потом все более уверенно. По всему выходило, роту можно изготовить к походу самое быстрое через три часа.

– А ты чего молчишь, капитан? – окликнул Глотова Петр.

– Государь, ты спросил, кто думает, что невозможно снарядить роту в течение часа. Вот я и молчу.

– То есть ты можешь изготовиться к походу за это время?

– Точно так, государь.

– Шепелев, оказывается, у тебя есть достойные офицеры, а ты о том и не ведаешь. Ладно тебе краснеть, как красна девица. Нешто, думаешь, не знаю, что за такой срок изготовиться к походу невозможно? Но на капитана внимание обрати.

– Слушаюсь, государь.

– Как звать, господин капитан?

– Капитан Глотов Петр Иванович, государь.

– Готовь роту, Петр Иванович. Жди нас за городской заставой.

– Слушаюсь, государь.

– Петр Алексеевич, а какую роту с собой-то возьмем? Обе ведь готовились, – растерянно поинтересовался Иван, когда офицеры вышли.

– А капитана Измайлова.

– Может, Волкова?

– Если хотел Волкова, почто тогда спрашивал?

– Так… – Иван лишь пожал плечами, не найдясь с ответом.

– А коли спросил, то услышал мой ответ, – упрямо заявил Петр, радуясь тому, что все так удачно вышло.

Снегопад закончился. Мороза практически нет. Безветрие. Деревья, лишенные листьев, в пушистом белом убранстве стоят не шелохнутся. Вот так взглянешь – и душа замирает. Красота неописуемая и всепоглощающая. Вспорхнет с ветвей какая птица, и тут же дерево окутывается белой взвесью осыпавшегося снега. Со стороны на такое смотреть – залюбуешься. А вот оказаться под этим самым деревом…

Двое солдат затрясли головами, что псы, отряхивающиеся после купания. Потом переломились в поясе, стараясь избавиться от холодного снега, попавшего за шиворот и тут же начавшего таять, растекаясь холодными струйками по спине. Пусть нательные рубахи уже успели взмокнуть от пота, так как передвигаться по глубокому снегу та еще морока, эта свежая струя приносит особые ощущения, которые ну никак не назовешь приятными.

Петр стрельнул в них строгим взглядом. Как бы не шумнули сдуру-то. Но гвардейцам не впервой пребывать на охоте, а потому дело свое знают. Бранятся, конечно, не без того, но делают это лишь одними губами, да жестами красноречивыми провожают вспорхнувшую сойку. Хотя, с другой стороны, вряд ли у них получится вспугнуть дичь. Она сегодня особенная.

Прошло уж двое суток, как они остановились в Иванове. Если в первый день забот хватало с избытком, то на второй Петр явно заскучал. Нет, отправляясь в путешествие, он взял с собой учебники, ибо необходимость образования давно уже осознал. Также в коробе с книгами и иными учебными принадлежностями лежали списки, составленные преподавателями, где было указано, в какой последовательности должно проходить самостоятельное обучение. Брать с собой учителей юноша не стал. Возись потом с ними.

Но настроения засесть за учебу не было никакого. А откуда ему взяться, если из дальнего сарая порой доносятся крики Ивана Долгорукова? Ведь не сторонний человек. Пока добирались до села, подспудно в голове сидела мысль о нереальности происходящего, что все еще образуется. И только вот эти крики допрашиваемого с пристрастием возвестили Петру – все это реальность и он окончательно потерял того, кого искренне считал другом.

Вечером ему принесли радостную весть. Ну как радостную. Оказывается, в окрестностях есть медвежья берлога. Этот ворюга уже застращал всех сельчан. То посевы потравит, то на пасеку заберется, то огородам достанется. Собаки разок было накинулись на него, но матерый зараза так дал им на орехи, что теперь, лишь почуяв его дух, поджимают хвосты и тихонечко скулят. Гоняли этого охальника и дрекольем, и горящими головнями, да все без толку. Раз за разом возвращается и продолжает чинить обиды.

Уж и берлогу его выследили, в которой он не первый год обретается, а трогать его не моги. Подпалили слегка морду, прогнали, и будет с вас. Барин местный падкий до охоты, в особенности на медведей. И не абы как, а чтобы один на один. Сам здоровый, что тот медведь. Уж несколько шкур на стенах в усадьбе висят, да из одного дивное чучело сделано. Прямо как живой, если не зная взглянешь, так и обомлеешь.

Однако этого мишку не трогает. Ему, вишь ли, неинтересно с недомерком связываться. Вот пусть взойдет в полную силу, отожрется на крестьянских пажитях, вот тогда он со всем уважением и удовольствием. А им-то, горемычным, что делать. В этом году паршивец до того обнаглел, что двух телят задрал и утащил. Ну чистый аспид.

И тут такое везение. Сам государь припожаловал. Уж ему-то местный барин не указ. Вот и поклонились капитану Глотову, мол, поспособствуй. Оно и потеха царю-батюшке, и заступничество за рабов его, сирых и убогих. А в качестве приза добыча в виде великолепной шкуры и свежая медвежатинка. Опять же в нем того мяса столько, что всех воев накормить хватит.

Петр воспринял известие с энтузиазмом. Отличная возможность избежать этих воплей, тянущих из него жилы, и развлечение достойное. Вот теперь в сопровождении двух плутонгов[2] пробирается к берлоге, путь к которой указывает один из крестьян.

Дошли наконец. Крестьяне-то сказывали, что берлога недалече, но, по всему выходит, не меньше пяти верст протопали. Да по глубокому снегу, да среди деревьев с подлеском богатым и завалами из сушняка. Словом, буреломы сплошные и непролазные. Близ села-то весь сушняк растащили для печей, а вот подалее начинается самое настоящее веселье.

Вот он, сугроб над берлогой. Незнающий человек эдак со стороны взглянет и ничего не поймет. Но опытный заметит и легкий парок над снегом, и дыру в два кулака взрослого мужа, с уже образовавшимся настом. Вот это и есть берлога медвежья, в которой он зиму коротает, посасывая свою лапу.

Охотники переглянулись. Петр с собой взял только четверых. Остальные не столько для охоты, сколько для охраны. Разбрелись окрест да блюдут, чтобы никто не умыслил чего против юного императора. Да и интереса никакого, коли полсотни стволов уставится на одного мишку. Эдак перестараются, оберегая его персону, и пальнут чуть не разом, а тогда и шкуру издырявят, что сито, и удовольствия лишат.

Два дюжих гвардейца с пониманием кивнули Петру. Поудобнее ухватили толстую жердь из загодя срубленного молодого деревца, сунули заостренный конец прямо в дыру на снегу. Жердь ушла на добрую сажень[3], низко стелясь над снежным покрывалом. Поначалу-то шла легко, но потом стало немного труднее, отверстие для дыхания, оно ведь не прямое, как жердь. Вот и приходится пробивать пробку из мха и сухой травы, которой медведь заделывает вход в свое жилище. Сама берлога расположена не глубоко, не более аршина[4] от поверхности, а вот вход как раз в ту сажень длиной и есть, потому и жердь входит под таким малым углом.

Наконец жердь прошла лаз и добралась до самого мишки. Парни это сразу определили. Пробка пробивалась не без труда, но все же она не живая, а тут явно плоть почувствовалась, она и мягкая и упругая, опять же зверь зашевелился, потревоженный незваными гостями.

– Есть, государь. Достали! – радостно оскалившись, доложил один из гвардейцев.

– Готовься, государь. Робяты, не оплошайте, – не разделил радостного возбуждения напарника более зрелый служивый.

Оно и понятно. Это молодости все нипочем и всюду сплошное баловство. Даже служба ратная и опасная не учит уму-разуму. Последнее, как и степенность, приходит с годами, сменяя молодую горячность.

Петр нервно сглотнул, перехватил поудобнее карабин, который был как раз по его руке. Армейская фузея, оружие куда более серьезное, тяжелое и неуклюжее в юношеских руках, длиной чуть ли не в его рост. Карабин Петра специально для него и подобран. Он гораздо короче и в два раза легче, хотя имеет ту же пулю, что и фузея. Оно конечно, прицельно вдаль из такого не стрельнешь, но до пятидесяти шагов очень даже ничего, а тут не больше дюжины.

А еще за поясом есть пара пистолей из тех, что поменьше. Знающие и многоопытные поговаривают, что пуля в них больно уж мала, всего-то полдюйма[5]. В сравнении с другими смех, да и только[6]. Но опять же иные пистоли не по руке хотя и довольно высокому, но все же худощавому императору. Эти куда сподручнее и по размерам, и по тяжести, и из руки не вырвет, случись стрельнуть. А то, что пуля невелика, так это как сказать, эдакая, если с близи в голову попадет, разнесет что твой арбуз.

Курок взведен. Ствол направлен к входу в берлогу, откуда должен появиться растревоженный зверь. Кровь разгорячилась, сердце так и ухает в груди. Ишь как его. Руки-то немного подрагивают. Не первый медведь для Петра, было дело, уже брал такой трофей. Ванька тогда рядом стоял, готовый в любой момент стрельнуть из фузеи. Теперь на его месте дюжий гвардеец. Другой чуть в сторонке, случись, сбоку стрельнет.

Ну вот. Отвлекся, называется. Опять Ивана помянул, и на душе снова погано стало. С одной стороны, тот против престола умыслил, с другой… Ну не против же него лично. И что? Сегодня против престола, завтра решит, что и тебе на нем не место. Пусть и заставили его подписать тот тестамент. Но ведь руки ему никто не выкручивал и на дыбу не тащил. Всего-то уговорам родни поддался. Не-эт, такое на корню пресекать нужно. Чтобы и помыслить никто не мог, раскудрить твою в качель…

Из-под земли донеслось недовольное утробное рычание потревоженного зверя. Понятное дело, кому понравится, когда ты спишь сладко, никого не трогая, а тут тебя тормошит кто-то. Да не просто за плечо, а острым колом в бочину тычет. (А может, и в морду, кто его разберет, не видно ведь мишку, так что кол куда угодно прийтись мог.) Тут и без того встанешь не в духе, а после такого подхода еще и взъяришься не на шутку…

Сугроб зашевелился. Гневное рычание послышалось более явственно. Солдаты раздались в стороны. Один, отступив на пару шагов, сдернул фузею. Второй, быстро нагнувшись, подхватил рогатину и, сноровисто уперев, направил широкое жало на берлогу. Но рычание тут же сменилось ворчанием. Сугроб малость пошевелился, но вскоре возня затихла. Не иначе как сон уж больно глубок и мишка решил послать всех к лешему, снова умостившись спать. Ну так не затем сюда столько народу сошлось. Солдаты снова убрали оружие и налегли на жердь…

Снег вздыбился так, словно в глубине сугроба рванула мортирная бомба. Мишка так двинул лесину, что обоих солдат опрокинуло на спину. Петр сделал шаг назад, пытаясь хоть что-то рассмотреть в снежной взвеси. Бесполезно. Только и увидел огромную стремительную тень, выметнувшуюся на поверхность. Уши заложило от оглушительного рева разъяренного зверя.

На раздумья времени нет. На памяти Петра мишки столь резво из берлоги не выбегали, а потому он малость замешкался. Гвардейцы тоже не стреляют. Нервы на пределе, но помнят, чей первый выстрел. Мишка стрелой бросается на поваленных солдат, безошибочно определив в них возмутителей спокойствия.

Выстрел! Солдат все же стреляет раньше государя, опасаясь, что зверь вот-вот доберется до копошащихся в снегу товарищей. Но медведь движется слишком стремительно, и, хотя он достаточно крупный, пуля попадает неточно, угодив в лапу. Зверь бросается в сторону обидчика, но тут звучит еще один выстрел.

Зверь очень подвижен. Пуля, пущенная Петром, проходит по касательной, прочертив борозду на холке зверя. Мишка, тут же позабыв про всех, оборачивается к новому обидчику. Рядом слышится удар курка, высекающего искру. Резкое и какое-то нереально громкое шипение сгоревшего на полке пороха. И… ничего. Осечка!

Юноша выпускает из рук карабин и как завороженный смотрит на ярящегося хищника. Утопая в снегу, он несется вперед в снежном облаке. Еще немного и…

– В сторону, малец!

Сильная рука дюжего гвардейца опускается на плечо юноши и одним махом выносит его себе за спину. Предпринять что-либо ветеран уже не успевает. У него есть шпага, есть кинжал, пистоли, в конце концов, но последняя фора по времени истрачена на то, чтобы отбросить в безопасность императора. Два великана сошлись грудь в грудь, имея только то, чем наградил их при рождении Господь. Голые руки против когтей и клыков, сила человека против дикой, первозданной мощи.

Петр наблюдает за этим, изрядно приложившись спиной о ствол дерева. Но боли не чувствует. Страх? Не-эт, это не страх. Это леденящий ужас! Иначе и не скажешь. И вместе с тем восторг. Откуда-то из далекого далека доносятся еле различимые крики, на грани паники.

Гвардеец сумел избежать удара лапой, поднырнув под нее и перехватив медведя под мышкой и за шею. Зверь огромен. Но и руки у мужика оказались достаточно длинными, чтобы сцепить кисти. Теперь главное удержать мишку в вертикальном положении, так он менее ловок, чем на четырех лапах. Но зверь и не думает уступать, посылая свое тело вперед и вниз, перебрасывая человека через себя. Руки скользят по лоснящейся шерсти. Мгновение, и вот наглец, осмелившийся бросить ему вызов, уже на снегу, перед его скалящейся пастью.

Гвардеец успевает вновь сделать хват, крепко обняв животное за шею и вжавшись так, что медведь не может пустить в ход свои клыки. Ему остается только реветь и терзать человека своими нешуточными когтями. Сукно не способно предохранить тело и оказать какое-нибудь сопротивление, оно разом поддается под их напором.

Человек еще сопротивляется, но уже ясно – с этим чудовищем ему не справиться. Все, на что еще хватит его сил, – это отыграть немного времени. Самую малость. Но кто придет на помощь? Оставшийся на ногах гвардеец спешно перезаряжает фузею. Из двоих опрокинутых в самом начале один в беспамятстве. Другой уж поднялся и спешно роется в сугробах, пытаясь найти рогатину. Но все тщетно, как видно, мишка наступил на нее, вдавив глубоко в снег. Сам Петр замер в двух шагах от борющихся, не в силах не то что помочь, но даже бежать.

Страшно, брат? Стра-ашно. Солдат, свой долг исполняючи, смерть лютую принимает, а ты и бежать не можешь. Ну а раз бежать нет сил, тогда иди вперед! Ну же, раскудрить твою в качель! Никто, кроме нас!

Словно пребывая в каком-то бреду, Петр опустил руки на рукояти пистолей, что находились в кобурах на поясе. Сухо щелкнули курки. Надо же. Вокруг ор стоит, зверь ревет, блажит гвардеец, терзаемый когтями, но все это слышится так, словно уши плотно зажаты ладонями. А вот как курки взвелись – услышал четко и ясно.

Рывок. Руки замерли с вскинутыми и изготовленными к бою пистолями. Но куда стрелять? Зверь и человек слились в клубок и, окутанные снежной взвесью, катаются по уже изрядно вытоптанной площадке. Никакой гарантии, что пуля попадет в зверя. Если и попадет, то причинит ли ему серьезную рану, а не оцарапает, как это было в прошлый раз?

Петр делает два стремительных шага и, вытянув левую руку, упирает ствол в правый бок медведя. Выстрел! Зверь взревел на одной протяжной ноте. И в реве том поровну боли, отчаяния и ярости. Бросив терзать свою жертву, он вновь поднимается на задние лапы во весь свой немалый рост, сразу став выше юноши на целую голову. Лапы расставлены в стороны, готовые нанести смертельный удар.

Только бы не осечка! Господи, только не осечка! Правая рука, вооруженная вторым и пока еще заряженным пистолем, вытянута навстречу зверю. От обреза ствола до бурой шерсти на груди медведя расстояние едва ли с ладонь. Удар курка! Искра! Вспышка на затравочной полке! И через бесконечность – резкий хлопок выстрела!

Зверь, исторгнув очередной рев, на этот раз полный лишь боли и отчаяния, устало опустился на четыре лапы. Петр едва успел отступить на пару шагов, дабы не быть подмятым огромной тушей. Раненая лапа наконец все же подвела мишку, и тот завалился на снег, часто и высоко вздымая бока. Тут же прозвучало сразу несколько выстрелов, пули, с тупым чавканьем входя в тело зверя, каждый раз заставляли его вздрагивать. Но умирающий лесной гигант, словно и не замечая этого, смотрел своим угасающим взором в глаза Петра, в которых уже не было страха. Не было в них ни торжества, ни злости, а только безграничная усталость.

Смена резиденции и переезд. В общем-то ничего особенного. Просто, поутру выехав из Зимнего дворца, после дневных дел вернуться в Летний. Дворец. Сильно сказано. Скорее уж – большой дом богатого бюргера. Разве только изукрашен лепкой, скульптурами, иными какими изысками, но если не знать, что это обиталище российского императора, то сразу и не догадаешься. Нет, здание вполне себе даже представительное. Да только в Санкт-Петербурге уже в достатке и таких, что превзойдут его и по пышности, и по вычурности, а главное по размерам.

Впрочем, это скорее от простоты в обиходе Петра Великого. У него в обоих дворцах не было даже зала большого для устройства пышного приема или ассамблеи. В этом случае он не стесняясь использовал дворец своего фаворита и первого губернатора столицы светлейшего князя Меншикова. Император так и называл дворец – Посольский.

Будучи сам более чем скромным, первый император российский от подданных требовал обратного. Усадьбы и дворцы велено было возводить из камня, с неизменной пышностью и привлечением иноземных архитекторов. Можно было и своих, русских, но непременно прошедших обучение за границей, и в установленном стиле, никак не иначе. Столица вообще строилась по определенному стандарту и высочайше утвержденному генеральному плану.

Зимний дворец располагался напротив стрелки Васильевского острова. Оттуда открывается прекрасный вид как на сам остров с меншиковским дворцом, так и на Малую Неву, убегающую вдаль к морю, на правый берег и Заячий остров с крепостью, где ведутся строительные работы, и закончатся они еще ой как не скоро. Все же, несмотря на скромность дворца, место выбрано исключительное радующее глаз. А когда вокруг исчезнут следы непрерывно ведущегося строительства…

Летний дворец расположился восточнее, у слияния Мойки и Фонтанки. От первой к Неве протянулся Лебяжий канал. Таким образом, появился рукотворный остров в форме вытянутого четырехугольника. Сам дворец опять же больше похож на обычный двухэтажный дом, сравнительно скромных размеров, но с великолепно отделанным фасадом. Непритязателен был дед, ничего не скажешь.

А вот разбитому перед дворцом превосходному парку можно было позавидовать. Красота, одним словом. Правда, смотря с чем сравнивать. Если, к примеру, с петергофским, так этот уступит. В Петергофе одна только система фонтанов чего стоит. И дворец там куда как представительнее. Но то лишь загородная резиденция. Можно, конечно, и там поселиться, да только лучше бы с этим погодить.

Сначала нужно крепко на ноги встать. Хватит, повеселился. Петергоф, он все больше к праздности и веселью располагает. А ему нынче работать нужно много, и в первую голову над собой. Как оказалось, праздного да глупого государя очень даже легко можно под себя подмять, сколько ни пыжься и ни бей себя в грудь, утверждая, что ты самый настоящий император. Вот и подмяли малолетнего да глупого. Так подмяли, что и вспоминать не хочется…

Кто высоко возносится, тому и падать больно, а бывает и так, что насмерть расшибешься. Не минула чаша сия и Долгоруковых. Ушаков проделал все просто виртуозно. Как и ожидалось, едва прознав о подложном тестаменте, Голицыны тут же откололись от Долгоруковых. Несмотря на приверженность Дмитрия Михайловича идее установления в России дворянской республики, он все же всячески поддержал борьбу с заговорщиками. Что, впрочем, не спасло его лично от последующей опалы. Молодой Петр посчитал, что подобные взгляды не могут пойти на пользу государству, так как исходили от лица, облеченного властью, и грозили империи ненужными потрясениями.

С Долгоруковыми обошлись жестко. Семьи были сосланы в принадлежащие им дальние уделы. Василий Лукич, вдохновитель заговора, Алексей Григорьевич и Иван были казнены. Василий Владимирович был отправлен в опалу в свое имение, без права покидать оное до особого распоряжения. Родственники, выдвинутые на различные должности, пока делами заправлял верховный тайный совет, были уволены от службы. В итоге их также выслали в принадлежащие им имения.

Верховный тайный совет был распущен, и при вернувшемся на прежнюю должность Ягужинском вновь силу взял Правительствующий сенат. Петр не забыл и об Остермане, ставшем при нем тайным советником. С одной стороны, умен и изворотлив, с другой – нужен был противовес генерал-прокурору. В том, что этот немец будет верно служить императору, являясь опорой, Петр не сомневался, как не сомневался и в том, что, если даст слабину и пойдет на поводу у Андрея Ивановича, тот не упустит своего шанса.

Немало времени было потрачено, чтобы хоть как-то разобрать то, что успели наворотить верховники, а по сути Долгоруковы, пока император был фактически под их контролем. Отменили указы, на которых стояла подпись Ивана Долгорукова, это ему также ставилось в вину.

Правда, Петру было совестно, так как те указы Иван подписывал с его попустительства и даже дозволения. Но с другой стороны, думай, что творишь, тем более уговорить Петра подмахнуть указы Ивану не составляло труда. А потом, навредить Ивану это уже никак не могло, его судьбу предопределила одна-единственная подпись. Все остальное было сделано только для того, чтобы иметь основание для признания указов недействительными. Кстати, таковыми были признаны и часть тех, что подписал сам Петр, хотя об этом и знали лишь трое – Остерман, Ягужинский и Ушаков.

Покончив с заговором, Петр совершил поездку по мануфактурам и заводам. Странное и небывалое доселе дело. Остерман не мог нарадоваться на своего воспитанника. Да и другие, кому судьба России не безразлична, с надеждой взирали на императора. Впрочем, нашлись и те, кто взирал на пока еще неказистые шаги молодого императора с опаской. И что самое примечательное – также пребывая в тревоге за судьбу отечества.

Петр не чинясь обходил цеха, старался вникнуть в процесс производства. Ввергая в ступор окружающих и поражаясь сам себе, дотошно задавал вопросы. Он и сам не знал, отчего в нем вдруг проснулось желание узнать все досконально. А главное, данное занятие ему показалось столь же интересным и волнительным, как и… охота.

Иным и не объяснить то, что он объехал все предприятия, расположенные вокруг Санкт-Петербурга. И это несмотря на сырую погоду и распутицу, когда передвигаться можно было только верхом, да и то не без труда. Впрочем, о привычности юноши к бивачной жизни уже говорилось, и не раз.

Наведался Петр и в Мануфактур-коллегию. Он ничуть не стеснялся задавать вопросы и не поленился ознакомиться с целым ворохом документов, стараясь охватить целостность картины промышленного производства империи. Не надеясь на память, выписывал фамилии наиболее выделившихся промышленников. Расспрашивал о перспективах развития тех или иных отраслей, о наличии сырья, потребного для роста производства, и только ли в нем дело. Словом, вникал во все, до чего только мог дотянуться, к своему собственному удивлению находя это увлекательным.

Так, в делах и заботах, перемежаемых учебой, и пролетело время. Оглянуться не успел, а на дворе уже конец мая. Столица мало-помалу строилась, количество жителей увеличивалось. Все больше народу прогуливается по набережной у Зимнего дворца, постепенно становится более шумно. В этой ситуации все же летняя резиденция куда более предпочтительна, так как дает некое уединение. Опять же просторный парк с прохладой его аллей.

Как оказалось, дед занимал шесть комнат первого этажа. Здесь располагалась спальня с большим камином, к ней примыкала приемная, она же рабочий кабинет, и… карцер! Тут содержались арестованные, судьбами которых занимался сам император. Ну-у дед, силен. Петр конечно же слышал о том, что покойный император часто присутствовал на допросах, но такого не ожидал.

Одна из комнат сильно озадачила Петра. Он помнил о том, что деда отличала тяга к овладению различными ремеслами, тот был и плотником, и кораблестроителем, несколько кораблей спроектировал сам, от киля до клотика. Знал кузнечное дело и очень даже мог поработать за наковальней. Обладал знаниями архитектора, землемера, фортификатора… Да чего он только не умел!

И вот еще одна сторона его натуры. Вдоль стен стоят какие-то махины[10], предназначение которых Петру не ясно. Во всяком случае, они значительно отличаются от тех, что он видел на мануфактурах и заводах. Массивные деревянные станины, но изукрашенные изящной резьбой и покрытые темным лаком. Стена напротив сплошь в стеллажах, на которых лежат и стоят какие-то изделия, в специальных гнездах разместился разнообразный инструмент. В углу аккуратно сложен всевозможный материал – тут и деревянные чурбаки, и кость, есть и медь.

Такое впечатление, что дед вышел отсюда только что, аккуратно расставив все по своим местам. Хотя… Все прибрано, вычищено, нет и намека на пыль. Но не покидает ощущение, что мастерская, а ничем иным это и не могло быть, пребывает в запустении, и уже давно. Разумеется, прислуга прибирается здесь и содержит все в порядке, но от этого ощущение запустения и заброшенности никуда не девается. Будто душу вынули из мастерской.

На мгновение Петру даже показалось, что махины взирают на него словно осиротевшие детки. Он моргнул несколько раз и тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения. Поначалу растерявшись, он все же сумел понять, откуда появилось это ощущение. Да, машины тщательно протирали от пыли, но вон там видна смазка, и явно уже давно пересохшая, нуждающаяся в замене. Вон в шестеренчатом механизме зубья потускнели, а они, по всему, должны быть светлыми, от постоянной работы. Вот эта рукоять явно не должна торчать вверх. Почему? А бог его знает, не должна, и все тут. Вот этот инструмент должен быть развешан в иной очередности, а не так, как он висит. А вот этот вообще должен лежать на стеллаже вместо вон того, чье место, похоже, и занимает.

Но самое главное – не может быть в мастерской так чисто. Тут впору в белых чулках разгуливать, в праздничной одежде свободно расхаживать. Даже обтираясь об махины, ничуть не запачкаешься. Если бы ею регулярно пользовались, непременно нашлось бы множество мест и для пыли, и для иной какой грязи. Да вон хоть та дверь, явно ведущая на улицу. Ею бы обязательно пользовались, не носить же материалы и иное потребное через все комнаты. Но ее явно уже давно не открывали.

– Василий.

– Здесь я, Петр Алексеевич, – тут же отозвался из-за спины денщик.

– Что это, знаешь?

– Как не знать, государь. Все прознал. Это то-кар-ная мастерская, вот. Тут, стало быть, дед твой покойный разную справу делал, для души. Сказывают, бывало, рассердится нешуточно, да так, что кого и в кровь побьет. А потом становится к этим самым махинам, поработает – и оттаивает. Очень любил с этими махинами возиться. Даже куда в дальнюю дорогу отправится, обязательно хоть одну с собой брал. Под это отдельную повозку снаряжали.

– И что, он сам всем этим занимался? Ухаживал за станками, смазывал, ремонтировал, коли что сломается?

– Не. Были у него помощники, несколько человек. А за главного помощника и любимца у него был главный токарь Нартов.

– И где он теперь? Отчего тут такое запустение?

– Так невзлюбил его светлейший. Как только царь-батюшка преставился, так и услал его куда-то. Вот с тех пор тут и тихо.

– А куда услал?

– Не ведаю, государь, – вздохнул Василий.

Все же есть предел его пронырливости. Впрочем… Петр посмотрел на сокрушающегося денщика и сделал вывод – узнает. Если бы он сразу сообразил, что Петра заинтересует судьба главного токаря, то уже сейчас имел бы сведения. А Петр заинтересовался. Очень уж захотелось эти станки опробовать. Вот только как к ним подступиться? Сдуру-то много чего можно наворотить. Что же, остается только обождать. Василий, он такой, долго томиться не заставит.

Так и прошел первый вечер в Летнем дворце, теперь уже по праву принадлежащем ему. Признаться, Петр нашел, что удобством и уютом новое жилище ничуть не уступает прежнему. Подтверждением тому нынешнее утро. Несмотря на раннюю пору, юный император проснулся отдохнувшим и даже чувствовал небывалый подъем.

Когда Василий вошел в спальню с кувшином и тазом для умывания, то сильно удивился, обнаружив государя за каким-то странным занятием. Покрывшись испариной, тот изводил себя чудными упражнениями: то руками машет, как мельница, то туловищем крутит, то поклоны земные бьет, а в конце вообще ногами размахался.

Наконец с упражнениями было закончено, и Петр поспешил скинуть с себя порты, чтобы обтереться мокрым полотенцем. Покончив с этим и решив, что данная мера недостаточна, он пришел к выводу – гимнастику нужно делать в парке. Да еще не помешает устроить пробежку, эдак версты три. Прислушался к себе – выдюжит ли? Хм. Вполне. Это ему по силам. А в конце занятий нужно будет обязательно устроить купание в чистой и прохладной воде. Ну или хотя бы вылить на себя пару-тройку ушатов, для бодрости духа.

При мысли об этом им овладело желание непременно это проделать, и немедленно. Однако, припомнив, что сразу после завтрака придет учитель, решил отложить на завтра. Василий получил распоряжение подготовить все необходимое для намечающегося действа.

– А чего это было, Петр Алексеевич?

– Физические упражнения, Василий. Для поднятия духа и укрепления тела.

– Так ты вроде никогда такого и не делал, государь.

– Так я раньше и императором не был, – задорно улыбнулся Петр.

Распорядок императора был прост. Подъем, умывание, потом до обеда занятия с учителями. Это если не возникало срочных государственных дел, требующих его вмешательства. Впрочем, подобное случалось крайне редко. Сенаторы с пониманием относились к возникшей у императора тяге к наукам. Даже Остерман, который в прошлом потворствовал его лени и склонности к забавам.

Как ни странно, но Петр по-иному взглянул на Меншикова, настаивавшего на качественном обучении императора разным наукам. Конечно, у Александра Даниловича ничего не вышло ввиду произошедших событий. Но правда заключается в том, что при всех своих честолюбивых устремлениях светлейший уделял особое внимание образованию императора. Иное дело, что он в этом вопросе полностью доверился Остерману, лишь эпизодически интересуясь успехами подопечного.

Теперь же Петр, словно прозрев, жадно набросился на учебу. Все только диву давались, насколько ему все просто и легко дается. Касаемо точных наук ему даже не требовалось закреплять пройденный материал. Чего не скажешь об остальных предметах, но и здесь успехи просто поражали.

Времени на досуг практически не оставалось. Причем это не было изуверством со стороны Остермана, который, как и прежде, составил программу обучения. Все пункты с развлечениями и играми были вычеркнуты самим Петром.

До часа пополудни интенсивные занятия с перерывом не более десяти минут. Именно столько времени было потребно Петру, чтобы подготовиться к изучению иного предмета и встретить нового учителя.

Потом обед, который всегда проходил в компании Остермана, Ягужинского и Головкина. Первый все еще считался воспитателем Петра и, кстати, чаще остальных посещал императорский дворец. Юноша предпочитал иметь его подле себя. Амбициозный и в то же время отличающийся умом Остерман казался наиболее подходящей фигурой для ближнего круга, его амбиции не простирались далее достигнутого, ну разве только занять должность канцлера.

Однако канцлером по-прежнему был Головкин, а потому он тоже был в числе приближенных. Петр вовсе не забыл того, что тот, будучи поддержан в тайном совете только Остерманом, продолжал противостоять Долгоруковым. И потом, в делах сношения с иноземными державами ему до сих пор не было равных, у самого же Петра не было никакого опыта.

Ягужинский, вернувшись на пост генерал-прокурора, был той самой связующей нитью с Сенатом. В нем нынче было одиннадцать человек, отобранных по протекции троих перечисленных. Имелась и пара рекомендованных самим Петром Алексеевичем – командир лейб-гвардии Ингерманландского полка генерал Трубецкой и начальник недавно созданной КГБ Ушаков.

Несмотря на то что все трое в свое время выступили единым фронтом против Долгоруковых и столь же дружно поучаствовали в судьбе Голицына, между ними было достаточно противоречий, мешавших им сговориться в отсутствие общего врага или соперника. Ну не считать же таковым самого Петра. Он как раз был целью их устремлений, каждый из них хотел стать первым лицом подле императора.

За обедом Ягужинский всякий раз докладывал о происходящем в Сенате, озвучивал поднимавшиеся там вопросы. Делал, так сказать, краткую выжимку. Страсти в Сенате порой просто зашкаливали, и обсуждение одного-единственного вопроса могло затянуться на часы. Генерал-прокурор представлял императору проекты указов, требовавшие высочайшего утверждения. Нет, Петр вовсе не собирался отбирать у Сената право принимать решения в случае его отсутствия, как это и было при деде. Но он все же находился на месте, а не пребывал в длительном отъезде, а потому Сенат в настоящий момент играл роль совещательную.

Собственно, именно по этой причине вот эти трое и обедали с ним за одним столом. Не обладая достаточным опытом и опасаясь совершить ошибку (где теперь взять Ивана Долгорукова, на которого можно спихнуть все свои грехи?), Петр использовал эту троицу соперников как противовесы, выслушивая их мнение. Решения же принимал сам, что, разумеется, не исключало ошибок, зато в значительной мере уменьшало их вероятность.

– Я вот что измыслил, – когда с обедом было покончено и они втроем перешли в рабочий кабинет, заговорил Петр. – Надобно подготовить указ, согласно которому всяк пойманный на мздоимстве да казнокрадстве в первый раз будет обязан за каждый незаконный рубль уплатить штраф в пять. При этом он может остаться на прежней должности, если на то будет решение суда. Суду же опираться не на свое суждение, а на мнение начальства осужденного и лиц, работающих рядом с ним. В случае неуплаты штрафа в месячный срок следует наказание по уложению о наказаниях. При повторной поимке на подобном преступлении следует такой же штраф, но уже вкупе с наказанием по уложению. В случае неуплаты штрафа наказание увеличивается вдвое.

– Петр Алексеевич, иные казнокрады и мздоимцы с легкостью смогут откупиться от наказания. А оставшись на прежней должности, восстановить все утраченное сторицей. Разве только станут осторожнее, – возразил Ягужинский.

– Я думаю так же, – поддержал его Головкин.

– А ты что скажешь, Андрей Иванович? – Петр посмотрел на Остермана.

– Государь, мне мнится, что ты прав. Господа, я объясню свою позицию, – подняв руку и слегка склонив голову вправо, поспешил перебить готовые сорваться возражения Остерман. – Судите сами. В империи на сегодняшний день не хватает образованных и подготовленных кадров, должности зачастую занимают люди сторонние, которые в иное время там не оказались бы. Далее, нельзя отбрасывать в сторону то, что большинство поддается соблазну, пребывая в уверенности, что не будут в том уличены. Сомнительно, что после суда они будут пребывать в том же заблуждении, а значит, если даже не перестанут заниматься прежним, станут куда более скромными и осторожными. Впрочем, уверен, большинство воздержится от дальнейшего небрежения законом, страшась наказания. Обжегшись на молоке, дуют на воду.

– А по мне, так вы не правы, Андрей Иванович, – возразил Головкин. – Сегодня наказания куда суровее, но племя воровское меньше не становится. А ведь и живота лишают, шутка ли. Здесь же можно отделаться штрафом. Всех его прегрешений никто не прознает, хорошо как малую часть, потому и штраф он уплатить сможет без труда.

– Как прознать про все их грехи, о том у других головы болеть будут, как и у генерал-прокурора. А вот с Андреем Ивановичем я полностью согласен, – подвел итог Петр. – Далее. Всяк, кто дает мзду, также на первый раз может отделаться штрафом – десять рублей против каждого рубля, подносимого лицу должностному. А повторится подобное, также кроме штрафа понесет наказание по уложению.

– Но бывает нередко так, что тем же купцам или мануфактурщикам и выхода иного нет, кроме как уплатить мзду, потому как их вынуждают к тому, – высказал свое мнение Ягужинский. – Может, все же иметь исключения?

– Никаких исключений. Коли домогаются начальные люди, так о том доносить нужно, а не мзду в зубах таскать. Но твоя правда, в таком разе десять рублей против одного много. Коли будет доказано, что мзду вынудили дать угрозами кары, то штраф пять рублей против одного. Но наказание должно последовать непременно. И еще. Коли лицо, с коего вымогают мзду, обратится с доносительством по тому факту, то ему платить премию вдвое против вымогаемого.

– И все же я не думаю, что данная мера будет действенной, – продолжал упорствовать Головкин. – К тому же и сегодня у преступивших закон отбирают имущество.

– Ты сам сказывал, Гавриил Иванович, что при всей суровости наказания племя сие изжить не получается. Значит, нужно пробовать иные подходы. А касаемо отобранного имущества, так у меня нет сомнений в том, что припрятано у них и поболее того, что всем ведомо. Штрафы могут превзойти стоимость известного добра, вот тут и порастрясем их кубышки. Потому как не сомневаюсь, захотят откупиться и впредь будут аккуратнее, а то и вовсе удовлетворятся жалованьем, чай, оно в России не такое уж и малое. Попробуем так, а там посмотрим… – Петр обвел всех внимательным взглядом и, убедившись, что все вопросы обсуждены, откинулся на спинку кресла. – А теперь о не менее важном. Я молод, а потому, приняв императорскую корону, веду корабль под именем Российская империя, имея ту команду, что досталась мне от деда. Иной у меня сейчас нет и появится еще не скоро. А потому каждый из вас мне просто необходим. Павел Иванович, – обратился он к Ягужинскому, – мне доносят, что, несмотря на свой невеликий возраст, ты маешься разными болячками и сильной подагрой. Но против наставлений медикусов, которые говорят о том, что тебе необходим более размеренный образ жизни, ты частенько предаешься Бахусу и весельям чрезмерным. Чем ведешь себя к могиле.

– Государь, да какая вера тем медикусам, – все же польщенный вниманием, попытался отнекиваться генерал-прокурор.

– Ты свое дело хорошо ведаешь, они свое, – твердо произнес Петр. – Уймись, Павел Иванович. Поумерь свой пыл и подумай о здоровье. На погосте ты мне без надобности. Вон Андрей Иванович, – кивок в сторону Остермана, – куда бережнее к здоровью своему относится, и за то я ему благодарен. Дед мой жизнь свою положил на служение России, а вы все его птенцы, и вам по-иному поступать не к лицу. Помереть много ума не надо. А кто о России заботу иметь будет? Иль бросить меня удумали?

– Да что ты, государь! Как можно?! – чуть ли не в один голос заговорили все трое, и, как отметил Петр, не без довольства.

– Велю всем личным лекарям, при всех важных персонах пребывающим, завтра же явиться к Блюментросту и учинить ему подробный доклад. Прознаю, что дан был какой наказ, дабы о болячках умолчали, пусть тот умник пеняет на себя. Консилиумом каждому будет определено лечение, если таковое потребно. Волю консилиума исполнять неукоснительно. На сегодня все.

Покончив с делами государственными, Петр вновь возвращался к учебе. Занятия заканчивались только к семи часам вечера. Лишь с этого момента он имел возможность заниматься чем-либо, чтобы отвлечься и расслабиться. Порой он отправлялся на приемы или просто в гости. Вообще-то он и это время охотно посвятил бы обучению, но понимание того, что ограничивать свой круг общения неверно, толкало его к расширению оного.

Раз в неделю он непосредственно участвовал в заседаниях Сената. И в этот же день удостаивал своим вниманием коллегии, общаясь не только с возглавлявшими их лицами, но и с их подчиненными, знакомился с делопроизводством.

Окружающие поражались той увлеченности, с которой Петр занимался всем этим. Впрочем, это была одна из черт его характера. Было время, когда он предавался разгульному образу жизни, забывая обо всем остальном. Но самой захватывающей из страстей была охота, которой он посвятил чуть не половину своего пребывания на престоле. Что же, на этот раз у него появилось иное увлечение, и он предавался ему со всем юношеским пылом.

Едва только Петр проводил троих гостей, как во дворце появился Ушаков. Петр принял его без промедления. Бросив взгляд на массивные часы, стоящие в углу кабинета, император прикинул время аудиенции. До занятий оставалось полчаса. Должен поспеть.

– Чем порадуешь, Андрей Иванович?

– В производстве КГБ находится несколько дел о преступлениях, но сведения о каких-либо заговорах отсутствуют.

– Что же, по мне, так это хорошие новости. Но если ничего срочного, тогда с чем пожаловал?

– Государь, ты обещался просмотреть положение о канцелярии, поданное мною на твое рассмотрение. Прости, но, не дождавшись ответа, я сам решил к тебе пожаловать.

– Как же, помню и даже просмотрел. Но это все не то.

– То есть как «все»? – Было видно, что Ушаков задет за живое.

Он уже далеко не первый год занимался своим делом, и ему казалось, что он вполне стройно изложил задачи канцелярии, как и пути их решения. И тут малец, который мало что в жизни видел, вдруг решил указать ему на то, что его труд ничего не стоит.

– Минуточку, Андрей Иванович. Василий!

– Да, государь. – Денщик тут же появился в дверях.

– Передай Арнольду Павловичу, что занятия переносятся на семь часов вечера. У меня возникли кое-какие дела.

– Государь, так ведь к вечеру тебя ждут на приеме у Шереметевых.

– Порезвятся без меня.

– Петр Алексеевич, совсем ты себя загонял с этими науками.

– Васи-илий.

– Прости, государь. Все исполню.

– Вот и исполняй. Итак, Андрей Иванович, вот взгляни на то, что у меня получилось за эти дни.

Петр протянул Ушакову исписанный аккуратным убористым почерком лист бумаги. Тот углубился в чтение. И чем дольше он читал, тем большее удивление отражалось на его лице. Еще бы. Тайная канцелярия, которой он ведал, имела в штате всего лишь двенадцать человек, у которых в производстве было просто запредельное количество дел. А здесь…

– Государь, но это более двух сотен человек.

– Если отделить особую роту КГБ, то получится значительно меньше.

– А для чего нужна особая рота?

– Особые знания и умения, которые потребны для выполнения особых поручений. Заметь, я там указал и особое вооружение, ничего громоздкого и мешающего – так, чтобы и через забор перемахнуть, и на стену без труда забраться, и настичь убегающего. Вот только и форму им нужно создать особую и удобную, ни на парадах, ни в штыковую им не ходить. Более того, муштра строго ограничена, а вот обучить их кое-каким приемам борьбы будет совсем не лишним. Ну, к примеру, чтобы один без оружия мог скрутить троих.

– Один скрутить троих? Эдак мне солдат туда из гренадеров нужно будет набирать.

– Вот уж в чем нет никакой необходимости. Когда я по лесам на охоте пропадал, так при мне был один казак, с виду невысок, без особой стати, но, помнится, для разогреву начали как-то парни бороться, так он один четверых валял по земле очень даже занятно. Я тогда ему еще пять рублей пожаловал, больно уж порадовал он меня. Так он сказывал, что у них почитай каждый бороться горазд. Вот такого молодца отыщи, и пусть он твоих парней и обучает. А еще лучше нескольких, пусть разные ухватки будут. А еще записать бы те ухватки, да с рисунками подробными – как хватать, как бросать, куда бить, – и составить учебник.

Петр говорил это, имея весьма задумчивый вид, а потом взял перо, макнул в чернильницу, склонился над книжкой средних размеров в кожаном переплете и стал спешно что-то записывать. Появилась у него с некоторых пор привычка все время держать при себе вот эту книжицу, в которую он записывал те или иные мысли, вдруг возникающие в голове. Уподобляться деду и вести записи на любом подвернувшемся клочке бумаги ему не хотелось, вот и заказал себе такую.

Память, оно хорошо, но лучше бы записать, потому как многое забывается. Держал он ее под рукой всегда, даже на занятиях. В какой момент настигнет очередное озарение, он понятия не имел, но уже знал, что вовремя ухваченную за кончик мысль всегда можно развить. Не все задумки были полезными, и об ошибочности суждения либо он додумывался позднее сам, либо ему разъясняли знающие люди. Однако были и верные, правда, зачастую требующие дополнительного обдумывания.

– Больно дорога затея при пустой-то казне, государь, – когда Петр отложил книжицу, продолжил делиться сомнениями Ушаков. – Ты указываешь, чтобы смотрящие да резиденты имели офицерские звания, соответствующие по табелю гвардейским, да с положенным жалованьем.

– И это верно. Вот взять смотрящих. Ты ведь сразу о фискалах подумал, упраздненных нынче?

– О них, государь.

– И любой бы подумал. Но разница ведь ощутима. Фискалов все знали, они могли вмешиваться в дела, доносить о нарушениях, и при этом им не было положено жалованье. При наличии же денежного содержания лихоимцев, думающих о собственной выгоде, будет куда меньше. И потом, действовать они должны тайно и никуда не влезая. Их задача – добывать и переправлять сведения в твой следственный отдел. А для получения оных они будут пользоваться опять же тайными способами – кого запугают, кого на чем-то мелком прихватят, кому просто заплатят. И под это тоже деньги предусмотрены. Отдельной статьей.

– Да, государь, я вижу. Триста рублей в год, а по потребности так и больше. Неужели думаешь, что вернется сторицей?

– Рассчитываю на это. Не верится мне, что все такими уж честными пребывают. Уверен, большинство, кто при казенных деньгах обретается да при должностях, руки свои греют. Кто меньше, кто больше, а кто и вовсе всякий стыд и страх потеряв. Но главное даже не это. Коли поймут лихоимцы, что око государево за ними денно и нощно следит, глядишь, и присмиреют. Окончательно ту заразу не изжить, в том я с тобой согласен. Мало того, уверен, кто-то из смотрящих начнет запугивать всех окрест и тянуть в свой карман. Но даже если треть окажется честными, то удастся заставить всех чиновников действовать с куда большей опаской и вредить в меньших размерах. А от того казне и государству только польза.

– А мне, выходит, за тех, кто долг свой позабудет, ответ держать, – вздохнул Ушаков.

– Вот и подбирай людей с толком.

– А резиденты эти, они, получается, те же смотрящие, только за границей?

– Верно. Методы те же, только задачи иные. Они должны будут добывать сведения, которые потребно знать о стране. Список ты потом еще дополнишь по своему усмотрению, и мы его обсудим. Кроме того, будут выполнять специальные поручения. И не менее важно обязать их вызнавать, какие у иноземцев появились новинки, которые и нам на пользу пойдут.

– А как же Коллегия иностранных дел, что сейчас теми делами ведает?

– Послы и дальше будут тем заниматься, но далеко не все им по плечу. А тут живет себе человек, которого все за доброго англичанина почитают, смотрит по сторонам и подмечает все. Да еще и помощников имеет, которые по разным щелям как тараканы. При посольствах велю специального человека для сношения с резидентами выделять. Да знак какой тайный измыслить нужно будет, чтобы узнать друг друга могли без ошибок. Да для каждого свой, особый. А сведения, ими добытые, посольской почтой доставлять.

– Поймают – несдобровать.

– Как и смотрящим, – согласился Петр. – Оттого и звания, и жалованье им гвардейское, да еще премии за старание особые.

Ушаков ушел задумчивым и озадаченным. С таким подходом ему сталкиваться еще не приходилось. Правда, нельзя сказать, что о подобном он ничего не слышал. Опять же те же послы и задабривали, и запугивали. Встречались одаренные шпионы-одиночки. Бывало, он сам или его подчиненные не гнушались делами деликатного свойства. Но чтобы вот так, с созданием отдельной структуры?.. Разве только орден иезуитов такое практикует. Но как там у них все устроено, никто доподлинно не ведает. Может, как раз и так, а может, чего более мудреное измыслили. Иезуиты же.

Петр отправился на очередное занятие, пребывая в задумчивости. Прав Ушаков. Тысячу раз прав. Нет в казне денег для подобных трат. Если учесть, что губерний нынче в Российской империи десять да резидентов он собирается отправлять пока только в пять стран, так лишь на это потребно четыре с половиной тысячи. А ведь еще и жалованье немалое положено, и выплатить его нужно наперед, дабы это способствовало большему рвению в исполнении долга. Да тут еще и урок математики… Прямо к месту, ничего не скажешь…

До чего же все в этом доме знакомо! Вот кабинет Петра Алексеевича. Вот стол, за которым император сиживал многие часы без продыху и на котором всегда хватало самых различных бумаг. Бывало, взглянешь на него и диву даешься, как только государь не путается и не теряет документы. Тут ведь с чертежом какой-нибудь незатейливой вещицы могли соседствовать и вирши, и расчеты, и указы, и прошения. Да только хозяин кабинета легко во всем том разбирался и точно знал, где и что лежит, даже если несколько дней отсутствовал. На этом столе, кроме него, никому прибираться дозволено не было.

Хм… а это что? Рабочий стол завален, ну прямо как в прежние времена. Не удержавшись, посетитель приблизился и взглянул на этот беспорядок внимательнее. При всей схожести картины содержание сильно разнится. Есть листы с какими-то текстами и таблицами. Лежит несколько тетрадок, учебники, чернильницы, в стаканчике угнездились перья. Понятно. Это не рабочее место императора. Это стол ученика. Но, надо заметить, прилежного ученика. Оно вроде все раскидано как бог на душу положит и о прилежности говорить мудрено, но опытный взгляд без труда вычленит некоторые особенности, свидетельствующие именно о рабочем беспорядке.

– Где же его величество? – обратился гость к сопровождавшему его гвардейцу. Хотя какой он гвардеец. Только и того, что мундир Преображенского полка, а вот сидит он как на корове седло. Такому бы порты обычные да рубаху-косоворотку, вот эта одежонка по нему будет.

– Так тут должен быть. Я ему как о вас обсказал, так он и велел: как прибудет, мол, сразу без промедления к нему.

– А он что же, именно сегодня ожидал меня?

– Нет. Но сказал, как только появитесь, то сразу, значит. Государь сейчас должен заниматься науками.

– Видать, решил чем иным, более важным заняться, – памятуя о том, что ему было известно об императоре, с тончайшим намеком на иронию произнес гость.

Да и можно ли было ожидать иной реакции на лень и небрежение к учению от того, кто всю свою жизнь только и делал, что учился или учил других. Если бы не его тяга к наукам и упорство, то он не освоил бы даже грамматику и цифирь, при такой-то нерадивости его первого учителя. Можно сказать, сам и выучился. И дальше приходилось ой как нелегко, и не оттого, что наука тяжко давалась, а оттого, что в начале пути ему не везло с учителями. Но зато потом его упорство окупилось сторицей.

– Государь к учению со всем усердием и прилежанием, – не заметив насмешки, твердо ответил Василий. – Он, пока все не сделает, да еще и сверх того, из-за стола не встает. Эвон, сегодня должен был на охоту ехать, так отменил.

– Вот так взял и отменил?

– Ну-у не так чтобы легко. По глазам-то видать, что страсть как хотелось поехать. Но сказал, что у него чего-то там не заладилось с этой… фя… фи…

– Философией?

– Ага, с ней, проклятущей. Вы погодите, а я сейчас быстренько гляну.

– Постой. А что, у его величества есть токари?

– Не, нету. Сказывал, что хочет сперва с вами встретиться.

– Тогда я знаю, где его искать, – прислушиваясь к чему-то, произнес гость. – Дорога-то мне известна, да только я уж здесь давно не могу чувствовать себя вольно, веди меня в токарную мастерскую.

Слух его не обманул. Действительно, работали механизмы одного из токарных станков с ножным приводом. У самой махины стоял молодой император, вооружившись резцом. Уверенно так стоял. Не токарь, но на подмастерья вполне тянет. Тут ведь особая сноровка нужна, чтобы, не отвлекаясь, работать ногой на педали, а руками с резцом – по деревянной заготовке, зажатой в станке. Сам гость в свое время изрядно помучился, пока добился первых результатов.

Впрочем, тот станок с этим и сравнивать нечего. Тогда начинающему подмастерью приходилось держать резец на весу, что требовало не только определенной ловкости, но еще и твердости руки. Этот же станок, самый простой из находящихся здесь, был куда удобнее, с подставкой, на которую опирался резец, и для получения удобоваримых изделий умений нужно гораздо меньше. И все же кое-какие навыки должны были наличествовать.

– Государь Петр Алексеевич!

– А, Василий… Ты чего под руку орешь?

– Прости, государь. Тут к тебе…

– Ага, – не дослушав денщика и оставляя в покое станок, тут же догадался император. – Если не ошибаюсь, Нартов Андрей Константинович?

– Здравствуйте, ваше величество. Монетного двора вашего императорского величества служащий Нартов по вашему повелению прибыл.

– Ну здравствуй. Ты уж извини, если от дел оторвал. То Василий, как узнал, что ты в Сестрорецке, сразу за тобой и отправил. Странно, отчего я тебя там не видел, когда посещал заводы. Вроде все обошел.

– Я в то время в отъезде был, в Санкт-Петербурге, по делам службы, ваше величество.

– Ясно. А что, Андрей Константинович, выучиться работать на этих махинах, оказывается, не такое уж и трудное дело? – явно довольный своим первым успехом, произнес император.

Закончив разбираться с философией и поняв, что урок он все же усвоил, Петр отправился в токарную мастерскую. Охота пошла прахом. Время все еще раннее. Заняться решительно нечем. Сначала растерялся, не зная, с какого боку подступиться. Потом по своему усмотрению выбрал самую простую из махин и попытался с ней разобраться. Как ни странно, получилось.

– Вы уже имели опыт обращения с подобными махинами, ваше величество? – поинтересовался Нартов, высокий, крепкий мужчина лет сорока, с открытым лицом и чуть вздернутыми бровями. Впрочем, сейчас они, выказывая удивление их обладателя, вздернулись еще выше, приняв форму домика.

– Ни малейшего, – задорно улыбнулся император.

– Хм. Похоже, вам передался талант вашего деда. Вот эти изделия все сделаны его рукой, – указав на стеллажи, произнес Нартов.

– Так-то уж и талант?

– Вы впервые увидели махину и, не зная, как к ней подступиться, смогли не просто запустить ее, но и разобраться с тем, как необходимо установить заготовку, как правильно держать резец. Поверьте, далеко не всем это дано, я говорю как человек, обучивший мастерству очень многих и сам создавший все эти станки.

– Все эти? – удивился Петр, поведя рукой вокруг.

– И много иных, ваше величество. Простых и сложных, для самых разных работ.

Говоря это, Андрей Константинович уже улыбался, так как увидел в глазах Петра тот самый блеск, который не раз наблюдал у своих учеников. Молодые парни, видя творение рук его, взирали на мастера с таким восхищением, что едва ли не боготворили. И вот точно такой же взгляд обнаружился у Петра Алексеевича, императора всероссийского, внука своего знаменитого деда, несомненно оставившего величайший след в истории отечества своего.

Петр засыпал Нартова вопросами, получая на них обстоятельные ответы. Не все и не всегда он понимал доподлинно, отчего ярился и просил разъяснить подробнее. С удивлением узнал, что, оказывается, бывший главный токарь Петра Великого горазд в изобретении махин не только токарных, но для иных потребностей. К примеру, находясь при сестрорецких заводах, он создал несколько механизмов, облегчивших работу, но при этом не имеющих отношения к токарному искусству.

Узнал Петр и о том, что некоторые из станков Нартова Петр Великий преподнес в качестве подарка правителям иных стран. За границей подобных махин попросту не было. И вообще, как следовало из слов Нартова, все эти махины имеются чуть не в единственном экземпляре. Ну максимум в двух, ибо взамен подаренных император повелел сделать другие. Впрочем, они все равно отличались, так как просто повторять работу было не в правилах Нартова, а потому вносились иные новшества и возможности.

Петр слушал Нартова с нескрываемым интересом. Глядя на этого мужчину, юноша поймал себя на мысли, что перед ним человек, просто одержимый своим делом. Талант! Гений! И такого запереть на Монетном дворе! Да что же, трудно найти кого иного, чтобы навести порядок в деле изготовления монет?! Хм. А вот пожалуй что и трудно. Мало мастеров в России, очень мало.

Конечно, дед приложил множество усилий, чтобы изменить ситуацию, поставил множество школ. Русские обучались за границей, перенимали мастерство и у отечественных умельцев. Но проблему дефицита подготовленных кадров это пока не решало и перелома совершить не могло. Большинство специалистов все так же были иноземцами. А между тем потребность в них росла день ото дня.

Была создана и бурно развивалась Академия наук и художеств, которая, кстати говоря, за короткий период успела снискать себе уважение в мировой научной среде. Возможно, причина была в том, что практически весь преподавательский состав был представлен иноземцами. Слишком малое время она существовала, чтобы думать об ином. Да и выпускников у академии пока как таковых не было.

Кстати, Нартов должен был войти в преподавательский состав академии. Однако после смерти Петра Великого был удален из Санкт-Петербурга и направлен в Москву на Монетный двор. Он не обманывал себя и знал точно, что оказался практически не у дел благодаря козням светлейшего князя Меншикова, с которым у него был серьезный конфликт.

– Да, умел дед подбирать сподвижников себе под стать, – вздохнул Петр.

– Так какие ваши годы, ваше величество, будут еще и соратники, и сподвижники. Все приходит со временем и зависит от того, чем ты жаждешь заниматься. Если решит человек предаваться праздности и пороку – потянутся к нему бездельники и дармоеды, возжелает трудиться на пользу отечеству – начнут вокруг собираться те, кто готов жизнь свою положить в трудах. После смерти его величества все перессорились в дым и всяк на себя одеяло потянул, но при нем, как бы ни ругались, в одном тягле были.

– А ты дерзок, Андрей Константинович. Но мне нравится, что не страшишься говорить прямо в лицо. Кстати, а как ты к деду моему обращался?

– Петр Алексеевич или государь, на то личное позволение имел.

– Вот и ко мне так же обращайся.

– Как прикажешь, государь.

– А вот так и прикажу. Андрей Константинович, сегодня уже поздно, но я думаю заняться этими махинами вплотную. Но чтобы и тебя не отвлекать слишком часто от работы, и мне не сводить все к одной только токарне, будем заниматься с тобой один раз в неделю по два часа. Скажем, по вторникам, с семи до девяти вечера. Для начала, полагаю, достаточно, а далее будет зависеть от того, насколько в охотку войду. Но только не одно лишь токарное дело будем постигать, а механику вообще.

– Государь, у тебя и без того все дни расписаны. До семи вечера в учебе пребываешь, а тут еще два часа дополнительно. Может, порядок обучения пересмотреть, коли уж механика не была учтена сразу?

– Нет. Ничего пересматривать не стану. Ты не переживай, Андрей Константинович, мое усердие от того не пострадает. Академиком мне не быть, да, признаться, к тому и не стремлюсь, а образованным быть надлежит. Чтобы представление иметь. Для более глубоких познаний в науках есть академия, ученые мужи и их ученики, по их стопам идти вознамерившиеся.

– Как прикажешь, государь.

– Андрей Константинович, я о чем с тобой поговорить хотел. Объезжая мануфактуры и заводы, я отметил для себя, что те производства, где во множестве используются махины, способны выделать куда больше, чем те, где преобладает ручной труд. Взять сестрорецкие заводы, там всяких махин в избытке, которые позволяют, к примеру, разом обрабатывать по две дюжины ружейных стволов. Как мне объяснили, при таком же количестве мастеров, но вручную оружейники способны выделать куда как меньше, раз в десять.

– То общеизвестно, Петр Алексеевич. Кстати, я знаю того, кто те махины придумал. Это сержант понтонной роты Яков Батищев. Талант, светлая голова.

Петр, отерев руки тряпицей, вооружился своей книжицей и сделал какую-то запись. Нартов сразу приметил это обыкновение молодого императора. Как отметил для себя и то, что записи велись не скопом. Чтобы сделать ту или иную пометку, Петр каждый раз открывал нужную страницу при помощи закладок из тесьмы. Получается, свои мысли молодой человек фиксировал не беспорядочно, а четко разделял, дабы не иметь путаницы.

– Так вот, Андрей Константинович, – вновь откладывая записную книжку, продолжил Петр, – побывал я и на ткацких мануфактурах. Так там дело сильно отличается от заводов. Вот, к примеру, обтирание стволов на оружейном заводе. Мне пояснили, что обрабатывать их на махинах получается лучше и быстрее, так как работа однообразная, требующая одних и тех же движений. Только человек может ошибиться, ну там слишком сильно надавит на деталь, и камень сточит лишнее, или устанет. А махина ошибок не делает, так как работает одинаково и не устает. Единственно только требует должного догляда и умелого обращения.

– Все именно так и обстоит, Петр Алексеевич.

А ничего так, привычный к подобному обращению, еще при покойном императоре приноровился. Ни разу не стушевался и не сбился. Раз позволили обращаться по-простому, так тому и быть.

– Вот я и подумал – ведь ткацкий стан, он тоже работает однообразно. Значит, можно сделать так, чтобы махина сама ткала полотно, а ткач только догляд за ней имел. Тогда полотна во много раз больше выткано будет. А потом и ткачей потребно будет меньше, один вполне сможет приглядеть и за двумя махинами, а то и за тремя или четырьмя. Да даже если только за одной, такая махина куда больше наткет полотна, чем нынешние станы. Да еще на тех станах, где широкое полотно ткут, сразу по два ткача работают, так как одному никак не управиться.

– Хочешь, Петр Алексеевич, чтобы я такую махину измыслил?

– Понимаю, что ты токарь и тебе другие махины ближе, но вдруг. Это же какая прибавка казне выйдет.

– Я токарь, то ты верно сказал. Да только в первую голову все же механикус. Я обязательно тем делом займусь, коли ты велишь.

– Велю, Андрей Константинович. Престол российский мне в тяжкие времена достался. Да и сам в начале царствования набедокурил столько, что стыдно вспоминать. Сила же государства не только в армии, но и когда в казне достаток. Сегодня текстильное производство серьезные выгоды сулит, и первенство в нем у Англии. Вот и думаю я, что хорошо будет то первенство у них отобрать.

– А не ошибка ли делать ставку только на ткачество?

– А кто сказал, что мои помыслы только об этом? Но с чего-то ведь начинать нужно. Чтобы тебе сподручнее было и от тебя польза была большей, я думаю, тебе нужно предоставить то, чего ты кознями Меншикова был лишен. Как тебе звание академика и кафедра в академии? Вижу, что по сердцу. На том и порешим. А чтобы удобство тебе в работе твоей было полное, станешь заодно заведовать и мастерскими академии. Что потребно для работы, проси не стесняясь, все получишь полной мерой.

– Мастерские при академии недурные, как и мастера. Но то потом видно будет. Тут ведь какое дело, Петр Алексеевич… Махину-то я измыслю. В лепешку расшибусь, а измыслю, мне любая работа, подобная этой, лишь в радость. Да только ведь мало измыслить. Сам посуди. От одной махины толку никакого. Нужны сотни махин, чтобы все ткацкие станы заменили. Значит, нужно будет налаживать их изготовление. А где? Получается, еще один завод придется ставить, чтобы те махины делать. А на тех заводах ставить другие махины, чтобы делать детали для ткацких.

– Надо – значит, поставим.

– Так и те махины нужно придумать и изготовить.

– Ну так это для тебя и вовсе плевое дело, тем более не думаю, что что-то особое измыслить придется. Ведь не художества выписывать, они будут куда проще этих, что здесь стоят.

– Все так. Я только к тому, что не все так просто будет, как кажется на первый взгляд.

– Это-то я понимаю, Андрей Константинович. Как понимаю и то, что на том заводе можно и иные какие махины строить для производства различного. Поэтому, думаю, польза от него всегда будет. Этакий махиностроительный завод получится.

– Но трудность ведь не только в этом. Потребуются мастера, чтобы на тех махинах работать, а значит, нужно либо их выписывать из-за границы, либо своих обучать, причем в немалом количестве. Ткачей нужно будет по новой обучать, потому как махина, она, конечно, на стан будет чем-то походить и иметь общее, иначе и не выйдет, но то будет уже махина, и обычному ткачу с ней не совладать.

– Так пока построим махиностроительный завод, – как видно, Петр уже утвердился в названии нового производства, – пока наладим постройку махин, ты с помощниками изготовишь несколько ткацких станов, пусть даже штуки четыре. Поставим училище ткачей и станем обучать народ. Там даже не ты можешь заниматься, а кто-то из твоих помощников.

– Но и это не самое главное, Петр Алексеевич. Все это стоит затевать ради того, чтобы продавать ткань, а от того прибыток иметь. Но какой прибыток может быть, коли наши горе-мастера должного качества добиться не могут. Вот взять ткани иноземные, отчего они так дороги? А потому что качеством выделки лучше. Чтобы нашим мануфактурам убытку не было, в России таможенные пошлины на ввоз иноземных тканей в половину от их стоимости подняли. Не будь этого, тогда они и стоили бы дешевле, и народ их покупал бы, потому как за те же деньги лучше купить хорошее, чем то, что поплоше. То покойный Петр Алексеевич еще умыслил, чтобы наших мануфактурщиков не задавили иноземные. А наши и рады стараться, ничего не делают, чтобы качество повысить. Оттого их товары только в России и продаются, дорога за границу им заказана, так как в убыток та торговля будет. Или на казенные заказы расчет имеется. Та же парусина, сукно, кожаные изделия закупаются казной для армии и флота и только для них и производятся. Железо делать и изделия из него мы научились не хуже иноземцев, а вот в мануфактурном деле изрядно отстаем.

– И в чем ты видишь причину?

– Доподлинно мне неведомо, так как я тем вопросом специально не занимался. Но мнится мне, что причин тут несколько, и все они важные. Одна из них в том, что хозяева мануфактур не следят за качеством, мол, и так сойдет. И сходит. Принимают чиновники товар недоброго качества. Другая – в недостатке мастеров своего дела. Вчера крестьянин у сохи стоял, сегодня приписали к мануфактуре или заводу, и он работным стал. А ведь толком-то и не обучили, потому как за один день тому не обучишь. Да и к учению у людей особой тяги нет. Зачем, коли и так сойдет. И интерес у них отсутствует. Есть, конечно, такие, кому работа в радость, да только мало их, очень мало. Крепостному-то разница невелика, дадут на прокорм, чтобы с голодухи ноги не протянул, и будет. А наемных работных людишек, дело свое знающих, совсем мало. Далее, стан тот уж расшатан, едва не разваливается и ремонта изрядного требует или вообще замены, но хозяин делать того не спешит, потому как траты лишние. А так стан работает, товар хоть и плохонький выдает, но копеечку приносит. Сырье доброе дорого стоит. А так закупил плохонькое, а продал казне как сделанное из доброго. Вот и выходит, что, даже если у тебя все выйдет, ничего толкового не получится, если не изменить отношения людского к делу своему. Разве что завалишь всю Россию тканями да склады парусами. Единственно только подешевле товар станет. Но того прибытка казне, когда бы ткани за границу поехали, не будет.

– Угу, – быстро делая записи в книжке, угрюмо пробурчал Петр. Закончив же, вновь поднял взор на Нартова. – Я понял. Но то не твоя забота, Андрей Константинович. Ты, главное, сделай махину, чтобы она доброе полотно могла выдавать, остальное мое дело. А за слова твои спасибо. Признаться, по первости мнилось, что все куда как проще, а как копнешь малость, так впору за голову хвататься. Но и отступаться не буду, в том перед Господом нашим и людьми обет давал.

– Уверен, государь, что ты добьешься успеха.

– Как ты сказывал? В лепешку расшибешься, а махину измыслишь?

– Так, государь.

– Вот и я расшибусь, а своего добьюсь. Да, раз уж у нас речь о том зашла… Я тут подумал, а ведь и шьют одежду тоже одинаковыми стежками, и тоже работа состоит из одних и тех же движений. Как, осилишь швейную махину?

– Давай сначала с ткацкой разберусь, а там и за швейную возьмусь. А может, студенты подберутся толковые, тогда вместе над обеими махинами работать начнем. Я, помнится, первую свою махину в двенадцать лет смастерил. Глядишь, родственная душа найдется.

– Вот и договорились.

Обстановка, мягко говоря, угнетала. Впрочем, как и во всех остальных коллегиях. Петр поочередно побывал в каждой из них. Как так случилось, что Берг-коллегия оказалась в конце списка, он объяснить не мог. Само как-то вышло. Посещение того или иного присутственного места не было связано с каким-то плановым обходом. По мере возникновения того или иного вопроса или интереса Петр направлялся в соответствующую коллегию. А так как на личное участие в государственных делах он выделял только один день, все остальные посвящая учебе, то и добраться сюда вышло только теперь.

Впрочем, наверное, все зависело от интересов. Если в иные места он ходил только для того, чтобы ознакомиться и иметь определенное представление, то были места, которые он посещал целенаправленно. Так, например, медицинская канцелярия удостоилась трех его визитов. Хотя императору удалось застать на месте ее начальника Блюментроста только один раз. Вопреки ожиданиям общественности это не вызвало неудовольствия императорской особы. А чего его выказывать, коли глава канцелярии делом занят, да еще и результаты положительные имеет, с коими Петра ознакомили помощники.

Дважды он был в Мануфактур-коллегии. Причем во второй свой визит Петр был явно раздражен. Еще больше его расстроили правдивые ответы на поставленные вопросы. Если у президента и было желание укрыть или завуалировать хоть что-то, делать этого он не стал, больно уж внушительно в этот момент выглядел юный Петр.

После его отбытия чиновники облегченно отерли выступившую испарину, уж больно молодой император напоминал своего деда. Вот только в отличие от него он не кричал, не гонял чиновников дубиной, не грозил карами. Но его ледяное спокойствие и твердый взгляд нагоняли не меньшее почтение и трепет, а ведь мальчишке только пятнадцатый год. Что же будет дальше?

Едва придя в себя после грозного посещения, служащие коллегии чуть ли не всем скопом с перьями наперевес набросились на листы бумаги. Времени было слишком мало, сроки император ужал до предела. Вызвать всех владельцев мануфактур и заводов в столицу, притом что имелись и весьма удаленные предприятия, а самих хозяев вполне могло и не оказаться на месте, не такое уж и простое дело.

Вот после посещения Мануфактур-коллегии Петр и направился прямиком в Берг-коллегию, расположенную в отдалении, в совсем даже не представительного вида здании. Вообще, Петра слегка раздражало то обстоятельство, что коллегии в некотором роде были разбросаны по столице. А ведь куда удобнее, если бы они были сосредоточены в одном месте.

Впрочем, здание Двенадцати коллегий в настоящий момент строилось. Но когда это строительство будет закончено, было абсолютно непонятно. Как объяснили Петру, неразбериха началась, когда возведение здания отдали на откуп самим коллегиям. Потому и строили огромное здание из двенадцати идентичных трехэтажный секций с переменным успехом. Скорее всего, и ввод зданий в эксплуатацию произойдет не одновременно…

Но несмотря на одну общую черту всех коллегий, а в частности убогость обстановки, Петр обратил внимание на это именно здесь. А может, Берг-коллегия в этом плане все же переплюнула остальные? Кстати, чистотой и порядком в общем ряду выделялась медицинская канцелярия. Здесь же… Давно не мытый пол, порченая мебель, обтертые стены, заросшие паутиной потолки, горы свернутых в трубочку документов, разложенных по полкам, напоминали поленницы дров. Изгвазданные чернилами столы, заваленные как бумагами, так и засаленными толстыми книгами. У одного из писарей вместо чернильницы отбитое дно бутылки, все перья неестественно грязные и истрепанные.

Все это дополнялось тем, что в двух не особо больших комнатах за четырьмя видавшими виды столами работали сразу восемь человек. Третья комната предназначалась для президента и вице-президента коллегии. Там же проводились совещания коллегии, а в углу примостился столик секретаря. Внешний вид работающих здесь чиновников оставлял желать лучшего. У шестерых одежда старая, потрепанная, а один, мужчина лет пятидесяти, так и вовсе одет чуть ли не в рубище.

Н-да-а. Картина в принципе везде одна и та же, но отчего-то именно здесь она резанула взгляд особо. Берг-коллегия, подопечные которой отличаются состоятельностью, в особенности уральские заводчики, представляла собой резкий контраст. Надо будет все же обратить особое внимание на размещение присутственных мест. Взять бы строительство под особый контроль, да только в казне денег нет. Каждая коллегия изыскивает средства по мере сил и возможностей.

Пройдя на место президента, Петр разместился на неожиданно удобном стуле. Вот о себе любимых начальники никогда не забывают, а о подчиненных… Юноша заметил, что ножка одного стула в общей комнате была обильно обмотана веревкой. Сидеть на таком все равно что моститься на сухом и потрескавшемся суку.

Беседа с президентом Зыбиным заняла совсем немного времени. Петр высказал ему свое пожелание вызвать всех заводчиков в столицу на прием к императору. Потом приказал подать кое-какие интересующие его сведения. Видя, что все команды дублируются тому самому мужчине в рубище, оказавшемуся архивариусом, Петр отправил президента и остальных исполнять поручение.

– Как звать?

– Ваш покорный слуга Рябов Иван Пантелеевич, архивариус Берг-коллегии…

– Иван Пантелеевич, а отчего у тебя такой затрапезный вид? – не без любопытства поинтересовался Петр.

Рябов попросту впал в ступор. И не поймешь отчего. То ли внимание государя к его скромной персоне тому виной, то ли вопрос был из разряда тех, что вызывал у него крайнюю степень стыда. Вон и покраснел сразу как рак. Но вопрос задан, и император смотрит на него с вниманием.

– Кхм… так… ваше императорское величество, у меня пятеро деток…

– И что же, это достойная причина? Вон остальные, хотя одежда и не новая, но вполне достойно выглядят, себя блюдут. Или у них жалованье побольше будет?

– Хм… э-э-э… кхм…

– Иван Пантелеевич, тебя ведь император спрашивает, а ты только мычишь.

Ошибка. Теперь мужчина и вовсе смешался, не зная, что и ответить. Наконец набравшись смелости, Рябов, едва выталкивая из горла слова и практически не шевеля губами, заговорил. Впрочем, он не изменил себе и остался немногословным.

– Поменьше… Но это от моей неопрятности и бестолковости.

Бестолковый архивариус в столь значимом учреждении? Ладно. Пора к делу. Оно, с одной стороны, забавно наблюдать за тем, как кто-то мнется и млеет в твоем присутствии. Раньше Петр еще и проказу какую учинил бы, и далеко не безвинную. Но тут неожиданно для самого себя только вздохнул и потребовал представить ему бумаги касаемо заводов и месторождений различных руд Урала и Сибири.

Вот именно это и было основной причиной его сегодняшнего посещения Берг-коллегии. После болезни с ним происходило нечто странное, и довольно часто. То сны какие-то яркие, четкие и осознанные. Нередко, проснувшись, он уже знал, как следует поступить в той или иной ситуации, хотя зачастую и не помнил, что именно ему приснилось. А бывало, странное приключалось и наяву. Взять тот же случай на охоте, когда, вместо того чтобы впасть в оцепенение или бежать, он уверенно двинулся навстречу опасности, что в итоге спасло как его жизнь, так и жизнь Михаила Барабанова, того самого гвардейца.

Кстати, он уже Мальцов, сержант, дворянин, владелец деревеньки под Санкт-Петербургом, где сейчас хозяйничает его жена. Фамилию ему дал лично император. Не забыл, как дюжий гвардеец его мальцом окрестил, отбрасывая себе за спину. Сам ветеран вместе с денщиком Василием сопровождает Петра во всех выездах и находится при нем неотлучно. Как и шесть гвардейцев, но эти меняются, чередуя службу и отдых.

Так вот, Берг-коллегию Петр посетил по наитию, так как иных причин и не было. Сведениями о нареканиях к качеству товаров, производимых подопечными коллегии, он не располагал, чего не сказать о Мануфактур-коллегии. Но сегодня поутру он понял, что ему необходимо посетить владения Зыбина. Мало того, у него даже возник ряд вопросов, в которых следовало разобраться.

По мере того как он изучал документы, у него появлялись дополнительные вопросы. Он требовал те или иные бумаги и сведения. Опять вчитывался и… Вопросов становилось все больше и больше. Начав с одной бумаги, он уже завалил ими весь стол. Впрочем, он точно помнил, куда и какую бумагу положил, а главное, что в них указано. Поэтому, если требовалось что-то уточнить, он без труда выуживал нужный документ, перечитывал, делал короткую запись в записной книжке и вновь возвращался к работе.

При этом он сыпал уточняющими вопросами, гонял за все новыми бумагами Ивана Пантелеевича, который, несмотря на возраст, выказывал изрядную подвижность. Неопрятный? Может быть. Бестолковый? Ну уж вряд ли. С получением первой бумаги и ответов на первые вопросы произошла заминка, но в процессе работы, окунувшись в родную стихию, Рябов перестал тушеваться и мямлить, отвечал четко и по сути. Петр ничуть не сомневался, что в этих бумажных завалах никто и никогда не разберется. Но Иван Пантелеевич безошибочно и без проволочек представлял все потребное, а главное, был в курсе содержимого всего представленного императору.

– Иван Пантелеевич, ну а теперь-то ответишь мне, отчего такой умный и знающий свое дело человек имеет столь затрапезный вид? – наконец покончив с делами, опять поинтересовался Петр. – Господи, да ты же только что был просто огонь, а теперь опять мямлить собрался! Отвечай честно, слово даю, все останется без последствий. Иван Пантелеевич, тебе только что сам император слово дал. Ты вообще понимаешь, что происходит?

– Простите, ваше императорское величество. Но что я могу ответить? Вы позволите мне удалиться на одну минуту? Это только ради того, чтобы ответить на ваш вопрос, – поспешил оправдаться архивариус.

– Ну иди, – разрешил Петр.

Рябов вернулся даже быстрее, чем через минуту. Найти пару-тройку документов, которые он принес, для человека с его навыками не составляло труда. Но вот вместо того, чтобы дать четкий ответ, предлагать императору читать самому… Однако Петр опять сдержался, глядя на стоящего напротив него понурившегося Рябова. Ладно. Пусть так.

Предполагая, что документы уложены в нужном порядке, Петр начал ознакомление с верхнего. Ох как интересно! Нет, это решительно интересно! Ну дед! Ну… Просто нет слов. А впрочем, чему тут удивляться? Вечный недостаток средств, огромная армия, съедающая больше половины бюджета. Кстати, казна пуста и ныне. Поговаривают, что дед все же оставил некий запас и даже доходы при нем превышали расходы.

Но, похоже, за пять лет, прошедших после его смерти, растащили все. Даже от конфискованных миллионов Меншикова следа не осталось. Тряхнуть бы Долгоруковых. Нельзя. Никакая прибыль не возместит того, что может начаться, все же на престоле он устроился еще непрочно. Опять же к делу тому причастны и те, кто ныне рядом с императором, а уж этих не тряхнешь. Нет у него иных, так что и этих беречь нужно.

Ладно. Итак, принесенные Рябовым новые документы. Денежное содержание чиновников было если не на приличном уровне, то на вполне удовлетворительном. Помимо жалованья им полагалось еще и хлебное довольствие. Но это вначале. Указом Петра Первого от 1723 года предписывалось в случае невозможности изыскать деньги в достаточной мере на более нужные статьи брать их из окладов чиновников, разложив эту сумму на всех служилых людей по империи. А вот эта бумажка свидетельствует, что четверть жалованья и хлебный оклад были отобрали в тот же год. Годом позже еще один указ, урезающий оклады чиновников вдвое. Опять указ, ого, это уже при нем, о прекращении выплаты окладов, в том числе и хлебных, мелким чиновникам, которым предстояло кормиться от дел своих. А вот это тоже интересная бумага – расписка, что чиновник обязуется в случае надобности вернуть полученное жалованье в казну.

И вот этих чиновников, в том числе согласно уже его указу, должны будут штрафовать на пять рублей от каждого прижитого. И тех, кто дает мзду, тоже к ответу. А за что? Они, получается, не мзду дают, а вовсе подаяние преподносят. Ох как интересно в империи Российской все устроено. Все же не зря он сюда сегодня добрался и несколько часов кряду просидел за кипой бумаг. И не знал, но как чувствовал.

– Хм. И как же народец не разбежался-то, да еще продолжает служить, а, Иван Пантелеевич?

– Так бежали ведь. И в деревню, и на мануфактуры, и куда глаза глядят. Под замок или на цепь сажали, как каторжанина какого, и заставляли работать, – вдруг осмелев, заговорил Рябов.

– Получается, что тебе оклад денежный не положен.

– Ни денежный, ни хлебный. А как я могу кормиться от дел? Архивариус не больно-то часто и потребен. А если и потребен, то лицу начальствующему, с которого на прокорм не получишь. Правда, некоторые подкинут по малости, от собственной доброты душевной. Но то очень редко. Спасибо Зыбину Алексею Кирилловичу, поддерживает он меня, помогает чем может.

Еще бы не поддерживать такого работника! Архивариус от Бога, можно сказать. Уметь ориентироваться во всем этом безобразии, – это талант надо иметь. Он, Петр, тоже любит разбрасывать бумаги на столе. Но его кучка с этими завалами ни в какое сравнение не идет.

– А что же у вас здесь все разбросано в беспорядке, Иван Пантелеевич?

– Так ведь места нет. У нас имеются еще две комнаты, так одна под завязку забита бумагами, а в другой лаборатория Берг-коллегии располагается, в коей кроме всего надлежащего еще и образцы пород хранятся. Вот отстроят здание Двенадцати коллегий, тогда и можно будет все в надлежащий вид привести.

Это если Рябов завтра же не отдаст Богу душу. Потому как другой тут точно с ума сойдет. Ну да сделать с этим пока ничего не получится. Разве только… Ох, сколько тут уж поотмечено, а пометок об исполнении-то и нет. А что делать, если, куда ни кинься, сразу упираешься в деньги, которых просто нет. Вздохнув, Петр вновь сделал пометку в своем блокноте. При этом он даже не имел представления, когда сможет не то что заняться данным вопросом, но хотя бы вспомнить о нем.

Очередная колдобина, и карандаш обломился с тихим хрустом. Впрочем, Петр скорее догадался о нем, нежели услышал. Немудрено, расслышать такой звук в карете, несущейся по неровной дороге, когда вокруг стоит постоянный грохот и стук копыт, практически нереально. Да что хруст, тут и поговорить спокойно нельзя, приходится повышать голос, чтобы тебя услышали.

Чертыхнувшись, он протянул карандаш сидящему напротив Василию. Тот только вздохнул и, приняв палочку с черным стержнем посередине, в очередной раз вооружился маленьким остро отточенным ножом. А вы попробуйте заточить такой инструмент, когда вас нещадно трясет, тогда и оцените все прелести.

Такие карандаши немцы уж лет десять делают, черный стержень, состав которого держат в тайне, не отличается твердостью и с легкостью обламывается как при использовании, так и при заточке. Впрочем, предназначены эти карандаши для художников, которые делают свои наброски в куда более лучших условиях, чем походные. Но Петр не мог отказаться от возможности использовать вместо пера и чернил карандаши, уж больно они удобны для письма и черчения.

Петр взглянул на Василия, затачивающего карандаш. Старается денщик, от усердия даже язык высунул. Штука дорогая, а государь в последнее время отличается бережливостью, с каждым днем все больше походящей на скупость. Так и есть. Хрупкий стержень обломился, что вызвало на лице Василия очередную кислую мину.

Решив, что так дело не пойдет, Петр отобрал у Василия карандаш, не то сточит до основания, и спрятал в полевую сумку. Извлек другой, со свинцовым стержнем. Он куда прочнее, а потому для работы в карете подойдет больше. Правда, есть весьма существенные недостатки – в отличие от немецкого он оставляет хотя и четкие, но бледные линии, и стереть их при всем желании не выйдет.

Примерно через час Петр закончил выводить каракули в своей книжице. Взглянул на работу и остался недовольным полученным результатом. Нет, мысль, возникшая в голове, была довольно удачной и в чем-то даже необычной, хотя он и не знал, когда сможет к ней вернуться. Однако по сложившейся привычке поспешил ее записать.

А расстроило его то, что из-за тряски запись вышла корявой, строчки прыгали как взбесившиеся, буквы разных размеров, слова далеко не всегда разборчивые. Молодого императора отличала аккуратность практически во всем, и своим четким почерком он мог по-настоящему гордиться. Нужно будет переписать, когда доберется до места, пока память свежа и запись можно восстановить без труда. Бывало такое, что к своим заметкам он возвращался по прошествии времени. Вот вспомнит он про эти строки через год, потом сиди и мучайся, разбирая, что же за такую гениальную мысль ты записал бог весть когда. У него это уже третья записная книжка, предыдущие хранятся в особом месте.

Взглянул в окно. Н-да. За пределы столицы они уж выехали, но все одно трястись еще часа три, никак не меньше, пока карета с небольшим эскортом доберется до места. Это верстах в сорока от столицы. Была там деревенька Саглино, не больше десятка дворов. Была, да сплыла. Больно уж место удобное. Нет той деревеньки, а есть маленький городок Саглино, гордость Петра и, как он очень надеялся, весьма серьезный задел для будущего России. История городка началась буквально год назад, когда ему удалось изыскать под это необходимые средства.

Время вполне позволяло, дорога пошла не такая уж и тряская, как это было на брусчатке и разбитых, еще не мощенных улицах столицы. Карету мерно покачивало на наезженном тракте. Петр специально избрал этот способ передвижения, так как хотел банально подремать. Чем дольше он пребывал на престоле, тем больше вникал в государственные дела, а тут еще и непрекращающийся процесс обучения. Этой ночью так и вовсе удалось поспать только три часа, потом раннее заседание в Сенате. Обычно он приходил попозже, но в этот раз пришлось поступить иначе, поездка планировалась уже давно, а тут еще и полученное сообщение… Словом, его с нетерпением ждали в Саглине.

Оно конечно, если исходить из одного только желания отдохнуть от тяжких дел, то тут лучше всего подошла бы река. Но опять же, выигрывая в одном, неизменно проигрываешь в другом. За удобство пришлось бы заплатить скоростью. Речное судно до Саглина добиралось бы куда дольше, а время терять не хотелось. Вот и оставался выбор между поездкой верхом и в карете.

Василий, заметив, что государь начал моститься для отдыха, подсунул небольшую подушку. Ага, так куда удобнее. Петр благодарно кивнул денщику. Тот зарделся, довольный похвалой. Казалось бы, не в первый раз уж предугадывает, что и как сделать, но каждый раз безмерно рад, когда попадает в яблочко.

Крепко уснуть не удалось. Дорога хотя и не изобилует неровностями, что характерно для летней и сухой поры, но иногда карету вполне чувствительно потряхивает. Вот и находишься скорее в какой-то полудреме. Мысли текут вяло, не обременительно, а потому все же получается отдохнуть.

На дворе июнь 1732 года. Минуло уж два с половиной года после его чудесного исцеления. Время это выдалось напряженным и трудным. А как вспомнишь о планах, которых громадье, понимаешь, что покой может только сниться. Все же для правителя, решившего обязательно добиться каких-либо высот и сделать жизнь подданных лучше, власть – это всего лишь тягло.

А Петр хотел оставить после себя яркий след, куда более яркий, чем это вышло у деда. Хм. Трудно превзойти Петра Великого, ой как трудно. Но как же хочется. А еще была его клятва, данная только перед Господом, – больше никогда не забывать о том, что его заботам поручен русский народ. И он не забудет, до последнего вздоха не забудет…

Петру удалось-таки вывернуться из, казалось бы, безвыходной ситуации с пустой казной и накопившейся задолженностью. Нет, с долгами по жалованью до конца расплатиться не удалось, но по меньшей мере за этот год долгов не имеется. Если так пойдет и дальше, есть надежда в скором времени закрыть вопрос и с долгами по прошлым годам.

Полоса удач началась с Ушакова и его КГБ. Смотрящие великолепно справились со своей задачей. Признаться, он и не ожидал подобного эффекта. Даже если канцелярию распустить уже сейчас, она успела принести явную пользу.

Вопреки опасениям Петра Ушаков прекрасно знал о сложившемся положении дел. Чиновники, не имеющие казенного содержания, а кормящиеся с должности или получающие явно нищенское жалованье, не удостоились внимания канцелярии. Напротив, эти мелкие винтики были использованы смотрящими для получения исчерпывающей информации. Правда, в связи с этим выделенных для работы средств смотрящим не хватило.

Смотрящие по наущению Ушакова предпочли платить за достоверную информацию, скрывая при этом источники. Впрочем, главное – знать, где копать, и доверить это не просто грамотным специалистам, но еще и не продажным. Где и как подбирал свои кадры Ушаков, Петр не интересовался, но результат был налицо.

Во всех без исключения губерниях были выявлены злоупотребления, казнокрадство и мздоимство. Разбирательство и слушания проводились весьма быстро. Сил особой роты было явно недостаточно, а потому были задействованы даже войска, в обязанности которых входила только силовая поддержка операции, проводившейся на протяжении нескольких месяцев. Последнее было связано скорее с необъятными просторами империи, чем с волокитой.

В результате судебных решений и прямо-таки жажды провинившихся откупиться, коль скоро такая возможность имелась, к весне казна пополнилась миллионом рублей. Разумеется, это не было пределом, разбирательства продолжались даже сейчас. И потом, реши Петр строго следовать букве собственного же указа, и суммы в значительной степени выросли бы. Но, как всегда, каждая отдельная ситуация требует отдельного же подхода и разбирательства. Как ни странно, имелись и смягчающие обстоятельства.

При всем скором расследовании Петр все же настаивал на всестороннем разборе дел. Случалось и такое, что даже при мздоимстве провинившиеся попросту не имели средств для оплаты предполагаемого штрафа, и помочь им было некому. Выдоить их до капли, пустить по миру, отправить на каторгу? При педантичном подходе к делу можно и так. Но было одно немаловажное «но».

У Петра попросту не хватало людей на должности довольно громоздкого госаппарата. Уменьшить количество служб и штаты? Можно. Вот только дальнейшие реформы предполагали только рост этого самого аппарата, а людей не хватало уже сейчас. Поэтому императору раз за разом приходилось проявлять снисхождение. Но как показала дальнейшая практика, даже при подобном подходе положительный эффект несомненно был.

Наличие невидимых и никому не известных смотрящих, имевшихся в каждой губернии, а по слухам так и по несколько человек, подействовало на чиновников отрезвляюще. Искоренить заразу мздоимства не получилось, да и невозможно это, зато удалось в значительной мере снизить вал.

Конечно, можно было предположить, что смотрящие начали злоупотреблять своим положением, и один подобный факт был выявлен. Однако при том подходе к своим офицерам, что был у Ушакова, сомнительно, чтобы это приняло повальный характер. Не было никакой публичной казни, в широком понимании этого слова. Но была таковая в присутствии всех офицеров канцелярии, которых собирали в течение чуть не двух месяцев. Исключение составили только резиденты, находящиеся за границей. Колесование – весьма впечатляющее и удручающее зрелище.

А вот выявленный самозванец, назвавшийся смотрящим и вымогавший деньги в Новгородской губернии, был казнен всенародно. Мало того, во все концы была разослана весть о данном происшествии. Вместе с ней был разослан и указ, согласно которому должностное лицо, указавшее на занимающегося вымогательством смотрящего, освобождалось от ответственности и дело в отношении него могло ограничиться только восполнением причиненного ущерба. В случае укрывательства подобных фактов – смертная казнь, невзирая на чины и заслуги.

Вторым источником внезапных доходов, и куда более значимым, явился Сенат. Как видно, его члены правильно истолковали происходящее в губерниях и, пока до них не добрался Ушаков, решили провести собственное расследование. Оно касалось расхищения средств, реквизированных у светлейшего князя Меншикова. Как-никак девять с лишком миллионов рублей.

Кстати, напрасные опасения. Предполагая, что в злоупотреблениях принимало участие чуть ли не все правительство поголовно, Петр предпочел забыть об этих деньгах. Но Сенат решил иначе. Правда, среди расхитителей оказались только те, кто попал в опалу в связи с известными событиями, но и это принесло в казну два миллиона. Дабы не нагнетать обстановку, Сенатом было принято решение о наложении на родовитых дворян только двукратного штрафа.

Год назад, когда деньги уже практически в полном объеме поступили в казну, Петр даже растерялся, не зная, что делать со свалившимся богатством. Пока был гол как сокол, планов было просто громадье. А как средства появились, так и сомлел. Более трех миллионов сверх бюджета, шутка ли.

Соблазн начать затыкать дыры в бюджете был велик. Настолько велик, что Петр попросту убежал от всех дел, спрятавшись в Петергофе. Ему нужно было отвлечься от дел и спокойно обдумать сложившееся положение. Решить, куда и в каких количествах направить излишки, чтобы получить максимальную пользу. Деньги, они ведь что вода – утекут сквозь пальцы, и сам не заметишь, как это произошло.

Время, проведенное в тиши, прошло не впустую, и ему удалось выработать некий пошаговый план. Во всяком случае, он считал именно так. В основе его решения лежало то, что деньги необходимо вкладывать в предприятия, способные приносить прибыль. На сегодняшний день половину поступлений в казну составляла подушная подать, что было неприемлемо.

Он уже собирался предпринять в этом направлении некие шаги, еще до появления средств. Так что же изменилось? По сути ничего. Главное – не разбрасываться и не хвататься за все и сразу, а сосредоточиться на нескольких направлениях. Выбрать те пути, которые начнут приносить реальную прибыль если не сразу, то в ближайшем будущем.

В первую очередь получили финансирование уже готовые разработки Нартова и Батищева. Первый сумел решить вопрос с повышением производительности ткацких станков. Нет, он все еще был далек от создания ткацкого станка, что немудрено при том противодействии, с которым он столкнулся в академии. Хорошо хоть жив остался. Однако он сумел сделать в этом направлении весьма существенный шаг. Его челнок-самолет уже сейчас приносил прибыль.

Благодаря незначительной переделке оснащение станов этим челноком позволило увеличить производительность суконных мануфактур в полтора раза. Менее трудоемкое изготовление парусины увеличилось вдвое. Раньше продукция ткацких мануфактур в своей основе уходила на внутренний рынок. Но вот уже год, как львиная доля продавалась за границу, явившись дополнительным источником дохода казны.

Столь же знаменательно отличился и Батищев. Получив финансирование и полную свободу действий, он сумел в кратчайшие сроки запустить канатный завод. Сократить сроки строительства в немалой степени удалось благодаря предложению Петра.

Сегодня строительство заводов привязывалось к рекам. Именно вода являлась основной движущей силой для станков мануфактур. Соответственно немало сил и средств уходило на возведение плотин. Петр предложил использовать паровые машины англичанина Ньюкомена[17]. Имевшаяся в Кронштадте зарекомендовала себя выше всяческих похвал, она применялась для осушения дока.

Суть использования машины сводилась к тому, чтобы коромысло приводило в действие не водяной насос, а большое маховое колесо. В этом случае необходимость привязки к рекам попросту отсутствовала. Заводы можно было ставить не там, где было возможно, а там, где удобно. Кстати, Ньюкомен, патентуя свое изобретение, указывал на возможность привода станков и иных механизмов. Однако у промышленников машина осталась невостребованной ввиду большого расхода топлива. Иное дело, что она отлично подходила для угольных шахт, где топливо было гораздо дешевле.

Но даже при дороговизне топлива выгода данного производства была очевидной. Батищев не просто выполнил поставленную перед ним задачу, но и добился увеличения производства, в десять раз превышающего производство на мануфактурах с тем же количеством людей.

Тем более что и проблема с относительно дешевым топливом вскоре тоже должна была разрешиться. Год назад Петр объявил о премии тому, кто обнаружит залежи угля в Новгородской или Ингерманландской губерниях. И результат не заставил себя долго ждать.

Крепостной Козьмин Иван Платонович обнаружил залежи угля в Валдайских горах. Мало того, получив награду, предприимчивый мужик решил сам же и начать разработку месторождения и организовать поставки в столицу. Петр отнесся к этому с пониманием и даже приписал к будущему руднику довольно большое село с государственными крестьянами.

Кроме того, Козьмину было дозволено получить кредит в государственном банке. На свою тысячу он еще долго раскачивался бы, а поставку топлива нужно было организовать в кратчайшие сроки. Очень уж пришлась по нраву Петру идея строительства предприятий без привязки к рекам.

Делая задел на будущее, император решил предоставить Нартову все условия для спокойной работы. Но теперь Андрей Константинович должен был не просто трудиться, имея все необходимое, а еще и озаботиться будущим прикладной науки. С этой целью на месте деревеньки Саглино был построен маленький городок, где было предусмотрено все для комфортного проживания и, конечно, работы – просторное здание института, с лабораториями, оборудованными по последнему слову научной мысли, с обширной библиотекой. Имелись и прекрасно оснащенные мастерские.

Научный состав из выпускников академии, рабочих и мастеровых подбирал лично Нартов. Петр счел, что ему в этот процесс лучше не вмешиваться. Единственно только уточнил будущему ректору, что вопросы, которые предстоит решать институту, будут самыми разносторонними, от баллистики до химии, и исходя из этого следует комплектовать коллектив исследовательского института.

В настоящий момент в Саглине трудилось пятьдесят молодых ученых. Они еще не имели ученых степеней, да и учеными-то не могли называться, но Петр верил, что именно эти, по сути, еще молодые люди, не старше тридцати лет, куют будущую мощь России.

Сила государства не в штыках и не в пушках. Всего этого на Руси всегда было с избытком. Настоящая сила в знаниях, а вот с этим-то как раз обстояло не очень хорошо. Петр Великий заставлял подданных учиться буквально из-под палки, его внук решил продолжить это дело.

Только на эти три направления ушел миллион рублей, без остатка. Конечно, нельзя сказать, что не потребуется дальнейшего финансирования, но эти траты не шли ни в какое сравнение с уже понесенными единовременно. Одно только строительство Саглина в течение всего лишь года и оснащение всем потребным института съело львиную долю этого миллиона.

Следующие траты были связаны с флотом. Его положение было просто плачевным. За время царствования Петра не было заложено ни одного корабля. На верфях только достраивались заложенные еще при деде и при Екатерине. Из всего флота меньше трети кораблей оставались боеспособными, еще какая-то часть их считались таковыми весьма условно – они могли использоваться только в тихую погоду и на небольшом удалении от берега. Остальные представляли собой наполовину сгнивший хлам. Общая задолженность флоту на содержание и жалованье составляла полтора миллиона.

Конечно, можно было на примере той же Австрии отказаться от столь дорогой игрушки, как боевые корабли. Но Сенат решил иначе. Впрочем, Петр тоже поддержал это решение. Довольно обширное побережье Балтийского моря, оказавшееся в руках России, и ее интересы требовали иметь боеспособный флот, с которым бы считалась та же Швеция, ибо мир с ней оставался шатким.

В связи с этим возобновилась строительная программа флота. Проводилась ревизия старых судов на предмет ввода их в строй. В настоящий момент в Кронштадте был заложен один линейный корабль, в Архангельске два фрегата, которые были куда дешевле линкора. При их строительстве было решено максимально использовать часть оснастки пришедших в негодность судов, все же она составляла до трети от общей стоимости кораблей. При таком подходе экономия доходила до пятнадцати процентов.

Активно заготавливался лес. Петр не видел смысла строить корабли из сырого дерева. Срок службы таких судов в два раза меньше, а отсюда и явный убыток казне. Разумеется, перспектива получалась отдаленной, но лучше уж так.

Все способные к плаванию корабли стали регулярно выходить в море. Систематически проводились маневры с целью обучения личного состава и повышения боеспособности. Адмиралтейству предписывалось как можно дольше держать флот в море, чтобы нарабатывался опыт кораблевождения. Даже в отсутствие воинских учений было решено предпринимать частые морские походы.

Кроме этого на обеих верфях заложили сразу десять торговых судов. Была составлена программа дальнейшего строительства. Петру пришлась не по нраву зависимость морской торговли от иностранцев. Российский торговый флот был слишком малочисленным. Купцы не стремились к заморской торговле, предпочитая совершать сделки на своем берегу. Даже запрет на торговые операции иностранными капитанами не мог этому помешать. Представители торгового сословия находили различные лазейки, вплоть до фиктивных договоров о фрахте, в результате чего морская торговля опять фактически оказывалась в руках иноземцев.

Постройкой торговых кораблей Петр хотел убить сразу трех зайцев. Во-первых, это несомненная прибыль для казны при ведении внешней торговли. Во-вторых, экипажи кораблей, пришедших в негодность, получали возможность практики кораблевождения, а также отрабатывали свое жалованье и содержание. И наконец, в-третьих, в случае начала военных действий эти суда в кратчайшее время могли быть перевооружены и войти в состав флота как фрегаты. Именно с учетом этого они и проектировались.

Значительно увеличилось финансирование Академии наук. Как результат, это учреждение едва ли не пережило новое рождение. В ее стенах появились еще несколько видных ученых современности, как, например, шотландский математик Джеймс Стирлинг[18], ученик Ньютона.

Около четырехсот тысяч было выделено на организацию Северной экспедиции под руководством Витуса Беринга. Планировалось изучить не только северное побережье и постараться найти проход к дальневосточным землям через студеный океан, но и изучить Север в целом. Было поставлено целью и обнаружение побережья Америки.

Кроме всего этого заработали алтайские заводы. Поток золота и серебра еще не был рекой, но уж полноводным ручьем точно. Там уже действовало два демидовских и четыре казенных завода. Чистый доход от добычи драгоценных металлов превысил двести тысяч, и это было только начало. Производственные мощности продолжали наращиваться. Уже в следующем году доходы должны были превысить полмиллиона рублей.

Этому будут способствовать и частные заводы по добыче серебра, которые были заложены весной этого года. Два из них принадлежали Демидову, работающему с напряжением всех сил. Еще шесть – другим горнозаводчикам. Три из них будут построены в Забайкалье.

Средства, поступающие с казенных заводов, Петр решил сосредоточить в своих руках. Они должны были тратиться только по его усмотрению и никоим образом не рассматривались как статья бюджета. У него уже имелся кое-какой опыт, подсказывавший, что наличие свободных средств является хорошим подспорьем в осуществлении задуманного, а планов у него было громадье.

Что-то ему подсказывало, что этот самый наукоград Саглино будет съедать весьма весомые суммы. Во всяком случае, уже в этом году заявленные траты составляли сто тысяч рублей. А ведь институт работает едва ли год. И на скорую отдачу от его деятельности рассчитывать не приходится.

Расстарался Механошин от души. Нет, Петр вовсе не был падок на развлечения и уж подавно на ассамблеи с их танцами и различными играми. Куда там, если он даже двор свой сократил до самого смешного минимума. В Европе все время посмеивались над скупостью немцев и пруссаков в частности, но теперь появился новый объект для насмешек, двор российского императора. Даже не верилось, что это внук Петра Великого, да и сам еще пару лет назад куда как любил развлечения, когда не носился по лесам за обезумевшей от страха дичью. Однако императору было плевать на все насмешки, раз уж это позволяло сэкономить лишнюю сотню тысяч рублей.

Однако, несмотря ни на что, ханжой Петр не стал и оценить старания своих подданных мог по достоинству. Просторный зал с изукрашенными колоннами на греческий манер. Гладкий паркетный пол, по которому степенно и отчасти жеманно плывут пары, строго по определенному рисунку дозируя свои шаги и жесты, отчего движения всех танцующих синхронны и даже притягивают взор.

Вдоль стен расставлены скамьи и стулья, которые уже оккупированы небольшими группами по интересам. Рядом с гордо восседающими степенными матронами стоят мужья, отдавая должное приличиям. Танцы и флирт – это забавы молодых. Подбор достойной партии для своих чад – епархия мамаш, отцам потом только останется согласиться с этим выбором или безжалостно отвергнуть его. Как бы ни старался покойный император, но Домострой был для русской знати неколебим, а слово родителя закон.

Еще немного, и мужчины удалятся в комнаты, где можно будет сыграть в шахматы или карты (новинка, привнесенная за время царствования молодого Петра, еще до его болезни) или просто пообщаться с товарищами за бокалом вина. Правда, не забывая время от времени проверять обстановку в зале. Мало ли как оно все обернется. Матери – это, конечно, хорошо, но и строгому отеческому взгляду никак нельзя расслабляться. Причем нет никакой разницы, с дочерью ты прибыл на ассамблею или с сыном.

Широкая лестница с изящной балюстрадой ведет на просторный балкон, с которого можно попасть в помещения второго этажа. И здесь расставлены удобные, обитые бархатом скамьи, но не у стены, а ближе к балюстраде, дабы гости могли любоваться танцующими.

Можно было бы подумать, что здесь обосновались те, кого оттеснили на задворки. Но на деле места на балконе занимали самые именитые. И наиболее привлекательная добыча для потенциальных женихов или невест водилась именно здесь. Оно и верно, чего стоять на проходном месте, завлекая покупателей, коли товар сам за себя говорит. Именно по этой причине балкон вовсе не пустовал.

Зал освещался парой люстр, каждая не более шестидесяти свечей, и треножными канделябрами вдоль стен. Не сказать, что здесь было светло как днем, но и полумрака не наблюдалось. Расположенные под определенным углом по потолку и стенам зеркала многократно отражали скудный свет свечей, усиливая его настолько, что можно было чувствовать себя вполне комфортно.

Осмотревшись при входе, Петр только усмехнулся. Хотя и говорят, что при дворе его тетки Елизаветы куда как приличнее и богаче, чем при императорском, пусть их. Скупость государя в полной мере компенсируют его подданные. На сегодняшний день наблюдалось самое настоящее соперничество между состоятельными дворянскими родами.

К желанию обойти другого примешивалось еще и соперничество между родовитым и служилым дворянством. Глядя на все возрастающую роскошь в обстановке, Петр даже задумался над тем, чтобы начать производить все потребное для богатого убранства в России. Лучше уж пусть закупают предметы роскоши дома, чем отправляют русское серебро за границу. Ну вот, опять в нем Иван Калита заговорил. Ведь красиво же. И глаз радуется, глядя на все это великолепие. Так чего же тогда все время в голове списки учинять и подсчитывать стоимость?

А касаемо Лизаветы, так ее двор ничуть не богаче императорского. Сто тысяч против ста пятидесяти. Но что правда, то правда, подать себя она умела, как и устроить празднества. Однако пришлось ее слегка одернуть, когда она хотела было выклянчить большую сумму содержания. Но Лиза вывернулась. Так, музыкантами у нее были крепостные, которых ей удалось выкупить за смехотворную цену. А и то, кто откажет тетке императора?

Не желая заниматься делами своих деревенек, она перевела крестьян на оброк. Ее управляющий довольно ушлый малый. Ему не след ждать очередной государственной ревизии. Если подушная подать идет по старым спискам, то оброк взимается по спискам, которые постоянно обновляют. Свое-то учесть куда как проще, чем за всей империей уследить. Так что тысяч тридцать ежегодного дохода деревеньки приносили.

Не обходилось и без подарков. В последнее время окружение Елизаветы постоянно растет, и это вселяет беспокойство. Однако насколько оно обоснованно, еще предстоит выяснить. В конце концов, может статься и так, что стараются добиться расположения цесаревны. Ни для кого не секрет, что подобрать ей партию за границей никак не удается. А в таком случае, глядишь, можно удачно жениться да прирасти парой десятков деревенек да эдак парой тысяч душ. Не поскупится же император на приданое.

Впрочем, это самое безобидное из того, что приходит на ум. К сожалению, есть и иные думы, куда более тревожные. Но тут лучше с холодным рассудком. По-горячему можно таких дров наломать, что потом будешь локти кусать.

– Здравия тебе, Петр Алексеевич. – Граф Механошин, приблизившись к императору, отвесил приличествующий поклон.

А молодец. И первым оказался, и вроде как особо не выделяет императора. Все как завещал Петр Великий. Оно конечно, хозяину дома не пристало выделять кого-либо из гостей, так как для него они все равны. Но с другой-то стороны, приличия требуют поздороваться. Вот он и следует этим самым приличиям.

– И тебе поздорову, Петр Семенович. Я гляжу, у тебя тут веселье в самом разгаре.

– Не у меня, Петр Алексеевич, а у общества, – тут же нашелся граф.

Это привычка, обязывающая к осторожности. Дед в свое время нещадно штрафовал провинившихся хозяев домов непомерными чарками водки. Эдак пару раз опростоволосишься, а потом валишься с ног, не в состоянии совладать с зеленым змием. С одной стороны, все одно особого влияния на ход ассамблеи оказать не можешь, но, с другой – нехорошо, когда хозяин в непотребном виде. Указы указами, а законы гостеприимства для русского человека святы, и никакими распоряжениями того не изжить.

– Дом-то твой, Петр Семенович, – делано вздернул брови император.

– Нынче его двери открыты всем желающим, и здесь действуют лишь законы ассамблеи, покуда кто на них не покусится. И уж я-то этого не собираюсь делать и подавно.

– И чего так опасаешься? Я-то к хмельным потехам ровен, – не унимался Петр, направляясь в сопровождении хозяина из зала, дабы не смущать присутствующих и не вселять надежд.

– А от тебя, Петр Алексеевич, тут ничего и не зависит. Помнится, покойный император специальный указ об ассамблеях издал и повелел следовать ему, пока не заведется особый обычай по ассамблеям.

– Выходит, завелся обычай?

– Не лукавь, Петр Алексеевич. Ведь ведаешь, что завелся. И слава тебе господи. Как вспомню проделки генерал-прокурора, так дурно становится.

Это да. Без перегибов новое никак не угнездится. Ягужинский, поставленный следить за исполнением правил ассамблей, в усердии своем опаивал народ так, что Петру Великому особо пришлось указывать на некоторые моменты. Так, запрещалось подавать питье лежачим, даже если будут просить. Захмелевших и упавших гостей следовало складывать в сторонке, дабы они не мешали танцам, при этом отделяя мужчин от женщин, во избежание конфуза. Сегодня такие разбитные гулянья уже в редкость, разве только на мужских пирушках да попойках.

– Ну нынче Павел Иванович куда как степеннее стал, – в очередной раз не сдержав улыбки, подметил Петр.

– За что тебе, Петр Алексеевич, отдельная благодарность.

В этот момент у музыкантов закончился перерыв, и по залу поплыла музыка. Петр даже прислушался, уж больно необычно она звучала. Нет, мотивы очень даже знакомые и ласкающие слух, вот только слышать на ассамблеях не иноземную музыку было в диковинку. Он невольно огляделся по сторонам.

Хм… Мужчины все одеты в иноземные платья, и даже парики у большинства присутствуют. У тех, кто помоложе, волосы длинные, по плечи, и либо уложены в локоны, либо, как у императора, забраны в хвост.

А вот у женской половины изменений куда как больше. Причем опять же выделяется в основном молодежь. На первый взгляд платья вполне себе иноземного покроя. Но стоит присмотреться, как становятся заметны отличия, в крой и убранство привнесены русские мотивы. Оно вроде и немного, но в то же время платья уже как бы и не иноземные, эдак серединка на половинку. Петр даже голову склонил набок, залюбовавшись петербургскими модницами.

– Сударь, позвольте вас пригласить?

Петр даже замер от удивления. Ничего странного в том, что девушка приглашала кавалера, не было. Мало того, это даже особо оговаривалось еще дедом, и согласно указу отказывать дамам возбранялось категорически. Сегодня на тот указ уже мало смотрят, и тем не менее в том, чтобы на танец пригласила девушка, не было ничего сверхъестественного, вполне сложившаяся традиция.

Иное дело, что на Петра это никак не распространялось. И даже не потому, что он императорская особа. Просто всем было прекрасно известно, что с некоторых пор он не любит танцы. Ассамблеи старается посещать, дабы поддержать это начинание. Откат к допетровским временам, когда женщин запирали в светлицах, ему был не по душе. Об этом он открыто заявлял, опасаясь того, что дворянство опять вернется к своему былому затворничеству. Неправильно это, потому как ведет к косности.

А девица на диво хороша. Лет восемнадцати, высокая, статная, русоволосая, с приятным овалом лица, большими голубыми глазами… Прелестница, да и только. На такую раз взглянешь, а потом не сможешь отвести взор. И такая чаровница, не сыскав себе кавалера, устремилась на поиски сама?

Вот уж во что верится с трудом. Скорее уж решила произвести на императора впечатление. Ведь всем известно, что уже долгое время у него нет ни пассии, ни законной невесты. Вот только и отношение Петра к данному вопросу тоже всем известно. Обжегшись на молоке, на воду дуют. Поэтому Петр опасался подпускать близко к себе кого-либо. Опыта с Долгоруковыми ему хватило с избытком. Так что лучше обождать, окрепнуть, а когда появится полная уверенность, что не подомнут под себя, тогда можно будет и о женитьбе подумать.

Разумеется, можно было бы рассмотреть варианты с династическим браком, но надобности в том пока нет. Во всяком случае, он таковой не видел. И потом, что такое династический брак? На его взгляд, одна только видимость. Насколько успели сродниться французский и испанский престолы, и то войны между ними чуть не традиция.

Заведи полюбовницу, так тут можно только головную боль получить. Тому примером хотя бы тот же французский двор. Да и память о фаворите Иване была еще жива. А у него и без того забот выше головы. Потому и сторонился он всяческих отношений и надежды никому не подавал.

Но тут юноша удивился самому себе, явно заинтересовавшись возможностью принять участие в танцах. И ведь дело не в том, что неприлично отказывать даме, подавая дурной пример, а просто не хочется отказывать вот ей.

Петр невольно снова прислушался к музыке. Взглянул на танцующие пары. Нет, ни одной знакомой фигуры не улавливается. Это явно какой-то новый танец. Опять же видно привнесение русского. Что-то подобное было на ассамблеях его двора, еще до болезни. Эдак развлечения ради. Но… Нет. Там были просто русские народные танцы, здесь же все по-иному. Все те же четкие и выверенные фигуры и жесты, но другие.

– Простите, сударыня, не сочтите за дерзость… Не хотите ли легкого вина?

– Вина, сударь? – Брови девушки взметнулись вверх в явном недоумении.

– Прошу вас, бокал вина, – приблизившись так, чтобы его могла слышать только она, тихо произнес он, одновременно предлагая руку.

– Хм. Хорошо, сударь. Молодого, белого, – беря его под локоть, произнесла девушка тоном, предполагающим объяснения со стороны кавалера.

Краем глаза Петр заметил опешившего Механошина. Тот явно был удивлен выходкой девицы, но никак не мог сообразить, кто она такая.

– Видите ли, сударыня, у меня и мысли не было обижать вас отказом, – когда они с бокалами в руках смогли найти некое уединение в углу зала, заговорил Петр. – Прошу понять меня правильно, но если бы это был хотя бы менуэт, то я не ударил бы в грязь лицом. Но, как вижу, с тех пор когда я в последний раз занимался танцами, слишком много воды утекло.

– Извините, а вы не могли бы сначала представиться?

– Я-а?

– Конечно, вы. Даме не пристало представляться первой.

– А. Ну да. Петр. Петр Михайлов, – вспомнив, под какой фамилией выступал его дед в турецком походе, представился юноша.

Михайлов… Михайлов… Девушка попыталась выудить из памяти хоть что-то связанное с этим родом и вынуждена была капитулировать. А ведь она считалась вполне образованной, владела тремя иноземными языками, а уж с историей родов была знакома и подавно. Однако ни к одному старинному роду этот молодой человек не принадлежал. Как не принадлежал он и ни к одной фамилии из служилого дворянства, имеющей хоть какие-то серьезные заслуги.

Явно дворянин. Не иначе как из служивых. Ну что за дубина! Разумеется, парни его возраста не имеют никаких достижений, а потому без зазрения совести бахвалятся достижениями или положением своих родителей, не забывая приплетать и родословную. Причем если из служилого дворянства, то обязательно их отцы чем-нибудь эдаким отличились на полях сражений, а потом были благополучно оттерты более значимыми по положению вельможами. А этот… Михайлов. Вот как хотите, так и понимайте.

– А могу я узнать ваше имя, прелестная незнакомка?

– И вовсе не прелестная, – тут же встопорщилась девушка, как рассерженный котенок, но, увидев легкую растерянность юноши, все же смилостивилась. – Княжна Туманова. – Запнулась и добавила: – Анна Александровна. Петр…

– Простите. Алексеевич.

– Ага. Петр Алексеевич, вы очень странный, знаете ли.

– Странный?.. – Не найдясь, что еще можно сказать, он сделал небольшой глоток, ощутив терпкий аромат вина.

– Разумеется. Как можно не следить за последними веяниями моды, да еще и в вашем возрасте? Я из Псковской провинции, проживаю в усадьбе, но и то овладела искусством танца и в курсе всех новых веяний. Отсюда я делаю вывод, что вы из еще более глухой тмутаракани. Что же ваши родители не придерживаются указов его императорского величества об образовании своих чад? Если о том прознают, то…

– Позвольте, а кто говорит о том, что я не образован? – возмущенно произнес Петр на латыни и продолжил по-французски: – Я получил весьма приличное образование. – И закончил на английском: – Ученых степеней не имею, но ведь я все еще в начале пути.

– Первый, кажется, латынь?

– Это так.

– Прилично. И сколько еще языков вы знаете?

– Немецкий. Начал изучать турецкий.

– Похвально. Уж не зубрилка ли вы, коли не любите развлечения?

– Да мне, собственно, некогда развлекаться. – Петр весьма охотно отвечал на вопросы, убедившись, что девушка и впрямь не знает, с кем разговаривает. Ну или она просто великолепная актриса. – Дела родовой вотчины требуют моего непременного участия. Благо полученного образования уже достаточно, чтобы не подпасть под государев рескрипт о недорослях. Здесь же я оказался скорее из любопытства. Кстати, я заметил некоторые изменения в дамском туалете. И париков почти на половине нет, хотя прически весьма изысканны и сделаны с мастерством.

– Нынче парики выходят из моды, во всяком случае в России. Те, кто в париках, приверженцы европейской моды. Но не кажется ли вам, что негоже русским, за столь малое время заставившим прислушиваться к ним всю Европу и сделавшим стремительный рывок во многих областях, во всем подражать иноземцам?

– Хм. А вы знаете, я с вами соглашусь. Погодите-погодите, так этот танец тоже из новой волны?

– Именно.

– И кто же сей русский, кто переложил и танец и музыку?

– Иоганн Гольц.

– Немец?

– Немец, уже тридцать лет состоящий на службе российскому престолу и на всех углах утверждающий, что он больший русский, чем, к примеру, даже мы, князья Тумановы.

– И насколько он прав?

– Ну его порой заносит, и изрядно, но Россию и наш народ он и впрямь полюбил всем сердцем. Вслушайтесь в музыку. Посмотрите на отточенность и плавность движений танца. Он называется «Тихая заводь». А есть еще «Говорливый ручей».

– Это как-то похоже на игру ручеек?

– Это тоже есть, – прикусив губу, задумчиво произнесла девушка. И вдруг сменила тему: – Алексей Михайлов. Хм… Вряд ли он опасается вас. Алексей Михайлов. Нет, имя вашего батюшки у меня не вызывает никаких ассоциаций.

– Вы сейчас о чем, Анна Александровна? – слегка склонив голову, поинтересовался Петр.

– Видите вон того молодого дворянина, что столь старательно делает вид, будто не замечает нас, и все время крутится подле?

Вообще-то Петр ничего такого не замечал. Даже когда девушка попыталась описать того дворянина, не понял, о ком идет речь. Сразу несколько молодых людей, отиравшихся неподалеку, старательно изображали безразличие. Тот же, на кого указала княжна Туманова, более предметно описав платье и парик, вел себя иначе. Похоже, он действительно не обращал внимания на их парочку. Впрочем, прикинув, что княжна Туманова, пожалуй, единственная, для кого император оставался инкогнито, Петр согласился, что парень переусердствовал, стараясь казаться равнодушным.

– И чем же примечателен сей дворянин? – поинтересовался Петр.

– Это мой старший брат, князь Туманов Иван Александрович. Собственно, я и пригласила вас, воспользовавшись тем, что его отвлекли. Я подумала, что коли уж так случится, то он не станет поднимать скандала и мне удастся потанцевать, – вздохнула девушка. Ну да, скорее всего, повторной оплошности брат не допустит, а тут такое разочарование. – Я впервые оказалась на ассамблее, до этого мне доводилось танцевать только с учителем танцев.

– Простите. Похоже, я был вашей последней надеждой, но не смог оправдать оказанного доверия.

– А может, вы завзятый дуэлянт? – пребывая в плену собственных раздумий, в очередной раз невпопад произнесла девушка.

– Кто? Я-а? Нет, я, конечно, не робкого десятка. Но дуэлянт? – Петр даже покачал головой, подчеркивая абсурдность предположения собеседницы.

– Ну да. И по возрасту в бретеры не очень годитесь, – смерив Петра взглядом, вынуждена была признать княжна. – Но отчего-то же он вас опасается?

– Да с чего вы это взяли?

– С того, что он весь вечер отгоняет от меня всех ухажеров, прекрасно зная цену всем и каждому. И надо заметить, при этом не больно-то считается ни с положением, ни со званием.

– Значит, он…

– Нет-нет. Брат любит меня всем сердцем и готов жизнь за меня отдать. С тех пор как умерли батюшка и матушка, он мне за родителей. А потому хочет подобрать достойную партию. Но ведь я ни о чем подобном не думаю, а хочу просто потанцевать.

– Возможно, он опасается, что местные ветрогоны могут вскружить вам голову.

– Кто? Эти, что ли? – Девушка даже прыснула, словно Петр сказал неслыханную глупость. – Да мне не способны задурить голову даже купцы, а наше имение я и вовсе держу в ежовых рукавицах.

– И от кого же он тогда хочет защищать такую валькирию?

– А вы это у него спросите.

– Хорошо. Позвольте вас оставить.

Отвесив учтивый поклон княжне, Петр направился прямиком к ее брату и легким кивком попросил того отойти в сторонку. И брат повиновался. Анна Александровна в очередной раз попыталась понять, с кем же она разговаривала, но при всем том, что была далеко не глупа, разглядеть истину так и не сумела. Порой люди бывают слепы и глухи, не способные рассмотреть и услышать очевидное.

Вскоре брат вернулся, извинился за едва не испорченный праздник и повел Анну танцевать. Боже, как замечательно предаться танцу в кругу молодых людей, у которых энергия бьет через край! Пусть даже твоим партнером выступает твой старший брат. А потом и вовсе случилось невозможное. Иван благосклонно отнесся к тому, что ее пригласил какой-то расфуфыренный француз. Все так закрутилось, расцветилось в такие краски, что она и думать позабыла о странном молодом человеке…

Между тем вниманием Петра вновь завладел хозяин дома. Уж не на чарку ли из рук императора нарывался? Но, как оказалось, старого пройдоху на мякине не подловишь. Он и не думал оказывать особые знаки внимания коронованной особе. Однако никакие правила ассамблеи не могут помешать прихвастнуть личными достижениями, новинками или вести деловую беседу. Более того, во многом как раз для более широкого и свободного общения и вводились ассамблеи.

– Петр Алексеевич, мне известно, что хотя ты и отдалился от охотничьей забавы, но все же остался любителем бивачной жизни и простой, незамысловатой пищи, – когда они оказались в комнате с накрытыми столами, заговорил Механошин.

– Ты это к чему, Петр Семенович?

Хозяин сделал успокаивающий жест, мол, все помню и нарываться не собираюсь, и подал знак лакею. Вскоре в комнату вошел другой слуга, неся в руках серебряный поднос, на котором лежали эдакие шпажки с нанизанными на них картофелинами. Вот только запах от них исходил вовсе не картофельный.

– Во время персидского похода с покойным Петром Великим я познакомился с интересным блюдом кавказских народов, – начал объяснять Механошин. – Они маринуют мясо и готовят его над древесными угольями. Но сырое мясо плохо хранится в походе. А вот картофель и засоленное сало дело иное. Если на шпажку или тот же прутик нанизать картофель, перемежая его кусками сала, то получается, что последнее пропитывает картофель. И просто, и вкусно, и сытно, даже без хлеба. Кстати, если сало достаточно соленое, то и картофель солить не приходится.

– Может, хватит объяснений, Петр Семенович? Пора и угостить, – не без хитринки произнес император.

– А кто тебе мешает, Петр Алексеевич? Ешь на здоровье, – с лукавой улыбкой ответил Механошин.

Петр шутливо погрозил ему пальцем, мол, я тебя, шельму, еще подловлю. Что-то он сегодня слишком в хорошем настроении и много веселится. Может, сказывается напряжение последних дней? Очень даже может быть.

Картофель и впрямь получился на славу, пропитавшись топленым салом. Да и само сало после готовки на жару угольев весьма аппетитное кушанье. Вроде и не жареное все, а хорошо пропеченное и вместе с тем с дымком. Тут уж не до игры и не до хитростей, Петр буквально наслаждался новым блюдом.

Надо заметить, что этот земляной плод в России оказался прямо-таки камнем преткновения. Мало того что народ воспротивился этой культуре, оказавшейся необычной на вкус, сильно отличающейся от привычной репы, так люди еще и имели поддержку со стороны церкви. Причем в данном вопросе отчего-то священники проявили завидную солидарность со старообрядцами. А казалось бы, никогда и ни на какие вопросы у них не будет общих взглядов. Впрочем, это перегиб. Общего у них как раз очень много, а по факту так и все, за исключением частностей. Но именно эти частности…

Как бы то ни было, но они встали единым фронтом против распространения такой нужной культуры, как картофель. Не сказать, что его совсем уж не потребляли в России. Например, у Петра он регулярно появлялся на столе. Правда, отчего-то его подносили с сахаром, что императору вовсе не понравилось. А вот с солью да маслицем совсем иное дело. Не брезговала картофелем и знать. Но это все не то.

Петр хотел видеть картофель на столе простого люда. Подобному воззрению способствовало то простое обстоятельство, что картофель имел просто фантастическую урожайность при сравнительно невысокой у иных культур. Шутка ли, от пятнадцати до двадцати пудов против одного посаженного, даже репа, конкурентом которой он, по сути, и должен был стать, не могла противостоять ему. Да и о куда большей сытности картофеля не следует забывать. Может, он и не является решением всех бед, но в то, что это большой шаг к изгнанию голода из домов своих подданных, молодой император верил твердо.

Дед тоже пытался внедрить новую культуру, найдя этот плод весьма полезным, да только у него ничего не вышло. Всех в бараний рог мог скрутить. Колокола со звонниц срывал. За гробы и бани налоги с народа тянул. Бороды пошлинами обложил. Но заставить народ есть картофель не сумел. В чем причина такого единодушного неприятия, было совершенно непонятно.

Впрочем, возможно, возьмись дед за это дело с тем же пылом, с каким брался за многое, то, скорее всего, результат был бы. Он был человеком небывалой воли и целеустремленности. Однако факт оставался фактом, картофель в России принимать не хотели.

Скрутить в бараний рог и заставить? Можно, конечно, попробовать, вот только выйдет ли из этого толк? Очень сомнительно. И потом. Деда откровенно боялись. Старообрядцы так и вовсе ненавидели, называли антихристом. Петр же после своего счастливого выздоровления пользовался у народа любовью. Все свои беды народ связывал со знатью и соратниками покойного императора, но никак не с молодым государем.

Потерять эту любовь, заставив людей есть картофель, и во многом решить вопрос с голодом? Ну уж нет. Любовь людская дорогого стоит. Конечно, он верил, что это пойдет только на пользу, и в принципе был готов к тому, чтобы толкать, тащить и волочь к лучшей жизни, даже если люди сами не видели своего счастья. Но ведь это можно делать и иначе, не обязательно из-под палки.

Молодой император решил идти иным путем. По империи поползли слухи, что картофель просто небывалое лакомство, кое доступно только знати. Мол, Петру Алексеевичу был знак от Господа, как можно накормить народ. Он даже издал указ, чтобы никто не препятствовал разведению картофеля, дабы простой люд мог вкушать сей плод, превосходящий репу и куда более плодоносный. Но знать тот указ спрятала подальше, чтобы только им вкушать картофель. А что церковники? В гневе на деда государя, много греховного натворившего да множество притеснений им учинившего, они всегда готовы царю-батюшке вредить. А нешто он в ответе за дела дедовы?

Надо ли говорить, что слухи распространялись людьми Ушакова. Для этого у него имелся хорошо отлаженный механизм в виде смотрящих и их помощников. Для всех незаметные, к властям отношения не имеющие. И потом, для распространения этих слухов много не надо. Хотя не помешало бы некое подтверждение.

В качестве такового выступило то, что на барских столах и впрямь не реже раза в неделю бывал этот самый картофель. И посадки его имелись близ усадьбы. Не так чтобы и много, но были. И, вкушая тот картофель, господа следили за тем, чтобы прислуга к нему не прикасалась, а лишь готовила. Остатки же должны были уходить в помои.

Нет, никакого указа по этому поводу не было. Просто среди знати также распространились слухи о том, что император видит в том овоще еду утонченную, господскую, так как сам потребляет картофель по нескольку раз в неделю и сильно жалует. Не пристало ему, императору, есть пищу простолюдинов.

Звучит как-то противоречиво. К тому же хлеб, он везде одинаков – и на императорском столе, и на крестьянском. И тем не менее слухи эти крепли день ото дня. Мало того, бывая на званых обедах или попросту в гостях, Петр неизменно просил блюдо из картофеля и сильно злился, когда такового не оказывалось. Случалось, что гневно поднимался из-за стола, покидал дом, оставляя хозяев в сильном замешательстве, и порога больше не переступал.

Причем бывал он далеко не только в столичных домах, но и имения посещал, и малые усадьбы, да еще и не упреждая. Правда, справедливости ради нужно заметить, что пока далее Новгородской губернии не ездил. Но слухи крепли день ото дня, и запасы этого самого картофеля стали появляться повсеместно. Мало того, из уже вошедшего в моду плода старались готовить все новые и новые блюда, дабы при случае угодить императору.

Не забыл Петр и о церкви. Феофану было строго указано, дабы в храмах никаких проповедей против картофеля отныне не велось. Указано на словах, а вот ответить за своеволие он мог вполне реально. Нет, Петр вовсе не собирался заручаться помощью церкви в этом вопросе. Поди переиначь попов, которые уж высказали народу свое категоричное мнение. Да они скорее на муки пойдут. Во всяком случае, таковых найдется немало. Но императору хватило бы и того, что священнослужители не станут мешать…

– Славно получилось, – не без удовольствия вздохнув, похвалил Петр. – И ведь ничего особенного, а пальчики оближешь.

– Поверишь ли, Петр Алексеевич, но и сам не ожидал, что так выйдет. Ведь ничего мудреного.

– Твоя правда, Петр Семенович.

Отдал должное блюдам, пригубил малость молодого вина, пообщался с людьми, причем беседы не всегда были светскими. Что поделать, дела государственные не отпускали ни на час. Впрочем, ничего удивительного в деловых разговорах на ассамблеях не было. Правда, подобные беседы носили предварительный характер, о том, чтобы вот так, походя, за развлечениями и танцами кто-то ударил по рукам, Петр еще не слышал.

– Здравия тебе, Петр Алексеевич.

Акинфий Никитич Демидов каждый год бывал в Санкт-Петербурге и время от времени посещал ассамблеи. Необходимо поддерживать отношения, пусть даже младший сын еще слишком мал. Молодость – это такой недостаток, который с годами проходит сам. И тогда встает вопрос о том, чтобы устроить будущее своего чада наилучшим образом.

Да и супругу надо выводить в свет. В дворянской среде уже складываются свои устои и правила. Держа в уральской глуши свою жену, нечего и рассчитывать на хороший прием в обществе или на выгодную партию для отпрыска. Можно, конечно, прожить затворником, чахнущим над собственным златом, но что это за жизнь… Словом, за посещение ассамблей выступало множество факторов, и Демидов предпочитал ими не пренебрегать.

– Акинфий Никитич, какой вопрос тебя волнует? – поинтересовался Петр. – Ведь вижу же, что не просто так подошел.

– Государь, как ты мог подумать подобное обо мне? Нешто я мог не засвидетельствовать свое почтение?

– Ладно, Акинфий Никитич, убедил. А теперь выкладывай, что за дело? Ведь вижу же, задумал чего-то.

– Петр Алексеевич, на днях я наблюдал на Неве странное такое судно.

– Не только ты наблюдал, – не без удовольствия поправил Петр.

Действительно, зрелище выдалось знатным. Это как раз испытывали судно с кономашиной Батищева. Результаты Петра порадовали. Да и установка фактически двух машин с двумя поворотными платформами обходилась дешевле той, что использовалась на судне, с завозными якорями. Кроме того, скорость оказалась в два раза выше.

Устройство двух машин было обусловлено тем, что одна смена лошадей могла работать не более четырех часов. При замене животных машину приходилось останавливать, соответственно вставало на якорь и само судно. Поэтому к гребным колесам было подведено два привода, от двух колес. Второй привод включался в работу при работающем первом, а когда лошади входили в ритм, первый отключали и выпрягали уставших лошадей. Далее процесс повторялся, и судно не останавливаясь двигалось в стоячей воде со скоростью шесть-семь верст в час.

Но на этом, пожалуй, преимущества и заканчивались. Первая модель, идея самого Батищева, была более массивной, но зато и груза брала вчетверо против второго варианта. Кроме того, могла вести на буксире в пять раз большее количество расшив[20] с грузом. Как показала практика этого года, за одну навигацию такое судно могло совершить два рейса из Рыбинска в Астрахань и обратно, что вдвое больше существующей ныне практики использования бурлаков. По расчетам, новое судно с гребными колесами могло делать три рейса, но при этом грузов перевозило бы в три с половиной раза меньше.

Что и говорить, первый вариант для доставки грузов речным путем был куда более предпочтительным. К тому же помимо огромных объемов такая транспортировка была куда дешевле и требовала людских ресурсов в пять-шесть раз меньше. Прекрасное подспорье в условиях постоянно увеличивающегося грузооборота.

Впрочем, отказываться от судна с гребными колесами Петр и не думал. Да, прибыль не столь высока, хотя и низкой ее не назовешь. Но зато есть неоспоримые преимущества в виде большей скорости и независимости от берегов. Можно использовать и в качестве парома, что на широких реках отнюдь не будет лишним. А еще, имея меньшие размеры и осадку, оно прекрасно подходит для транспортировки грузов в верховьях Волги и далее до Санкт-Петербурга.

В общем и целом использование только одного судна с завознями с каждого рейса в один конец приносило шестнадцать тысяч рублей дохода. И это при довольно низких ценах, всего лишь пять копеек за перевозимый пуд. За сезон прибыль должна была составить шестьдесят четыре тысячи серебром! К слову заметить, стоимость всего каравана, вместе с оснасткой и вооружением (куда деваться, лихие людишки никак не желали переводиться), обходилась в двадцать одну тысячу рублей.

В настоящий момент на волжских казенных верфях было заложено десять судов с машинами уже по новому образцу и потребное количество расшив. Так что с приходом весны заработает государственная транспортная компания. При объявленной Петром монополии на подобные суда дело обещает быть крайне выгодным. По сути, только эти перевозки выступят серьезным соперником даже добыче серебра на Алтае…

– Твоя правда, Петр Алексеевич, наблюдал не только я. Но думаю, что по-настоящему заинтересовало это дело лишь меня.

– С чего такая уверенность, Акинфий Никитич? – весьма наигранно удивился император.

– Так все от косности наших купцов, Петр Алексеевич. Им идеи мало, нужно, чтобы дело показало себя на практике и действительно оказалось стоящим. Шутка ли, столь значительные вложения разом. А потом, река, она такая, может обогатить, а может и по миру пустить. Наш купец как мыслит? Справить расшиву, сплавить по реке с грузом да обратно пойти не пустым, а там можно судно разобрать да продать частями, вернув чуть не все затраты на строительство. Оттого и строят расшивы без должного усердия. А чаще так и вовсе только на один рейс.

– А ты выгоду враз видишь. Недаром дед всегда и всюду нахваливал и тебя, и батюшку твоего. Да только суда те строятся лишь казной и казной же пользованы будут, – бескомпромиссно заявил молодой император.

Демидов слегка скис, что не укрылось от Петра. Понять промышленника несложно. Прошлая встреча с государем обошлась ему довольно дорого. Более того, Петр не сомневался в том, что потерял бы доверие этого человека, если бы не употребил те деньги по назначению, как и обещал. К тому же векселя с оговоренными условиями, за подписью императора делали Демидова не просто вкладчиком банка, а кредитором самого государя.

Демидовы, несмотря на то что являлись заводчиками, не упускали возможности заработать лишнюю копейку, занявшись чем-нибудь сторонним. К примеру, взялись за солеварение, весьма доходное дело в России, хотя вся соль сдавалась в казну по твердым ценам. Имели две кожевенные мануфактуры, лесопилку. Мог ли не рассмотреть новую золотую жилу такой человек? Вот уж вряд ли. А риск… уж кто-кто, но Демидовы рисковать умели, причем с дальним расчетом.

Акинфий Никитич и впрямь расстроился. После этого клятого вклада в банк да пары визитов к Елизавете пришлось затягивать пояс чуть ли не до хребта. Опять же, если раньше утаивал доходы, теперь веселье закончилось, учетчики государевы как с цепи сорвались. Нет, что-то утаить и сейчас выходит, но былого раздолья уж нет. Что бы там ни думал Петр Алексеевич, а нынче у Демидова со средствами не так привольно. Но с другой стороны, где-то даже интересно стало. Как в младую бытность, когда с батюшкой Невьянск поднимали. Словно и не разменял шестой десяток.

Но вместе с тем рост мог бы быть куда более значимым, будь в наличии деньги в достаточном количестве. И вот эта возможность появилась. Господи, ведь просто все. Движение по реке с завозом якорей не вчера придумали. Это один из методов бурлаков, хотя и не любимый ими. И ладно бы путешествие по реке для него было в новинку, так ведь уж три десятка лет доставляет товар по Чусовой, Каме да Волге.

Иное дело, что для получения стоящего дохода и вложиться придется изрядно. Что с того, что для доставки всего его товара хватит и одного каравана с завознями. Есть и другие купцы, которые переправляют свои товары за плату. И кстати, таковых немало. Ведь в случае если затонет твоя расшива, то это твои убытки и никто их тебе не восполнит. А если это наемное судно, его владелец и будет держать ответ.

Конечно, тяжко, не без того, но пяток караванов он вполне потянет. А это обещает серьезные прибыли. Вот только как убедить государя? Видно же, что он всячески старается изыскать средства для пополнения казны.

– Петр Алексеевич, мудрено не рассмотреть тут выгоды. А у меня сегодня трудности немалые. На бедность не жалуюсь, на жизнь хватает с избытком. Но не того душа просит. Хочу ставить заводы, по-новому заводить все на старых, а денег на то недостает. Государь, помню, что тобой все было сделано по чести, и в случившемся моя вина. Но, прошу, не обрубай крылья птице, желающей полета.

Демидов до сих пор так и не решил, как относиться к молодому императору. С одной стороны, тот выказывает ему свое расположение. С другой – не моргнув глазом ободрал как липку. Разумеется, бумаги за подписью императора давали некую гарантию. Но самодержец, он и есть самодержец. Кто знает, куда ему в следующий раз шлея угодит.

Именно по этой причине Акинфий Никитич при каждом своем посещении столицы не забывал посещать Елизавету Петровну. Она же в свою очередь ничуть не стеснялась принимать подарки и делать разные намеки, отчего приходилось снова раскошеливаться.

Нет, Демидов и не думал умышлять против государя. По здравом размышлении он предпочитал выжидать. Но и не озаботиться будущим тоже было бы глупо. Слишком уж круто забирал молодой император. Число недовольных множится с каждым днем. Кто знает, может, уж и заговор зреет.

Акинфий Никитич предпочитал не распространяться о разговоре с государем. Мало ли как тот отреагирует, если слухи дойдут до него. Поэтому никто не подозревал его в недовольстве. Возможно, оттого к нему никто и не подходил с крамольными речами. Для всех он был государевым любимцем.

Петр едва не предложил Демидову взять кредит в банке. Но вовремя опомнился. Пользоваться своими же деньгами, беря их у другого в рост, глупее не придумаешь. По заведенной уже привычке император начал прикидывать свои возможности. Подсчеты указывали на то, что покрыть все потребности в перевозках казна не сумеет даже на Волге. Но ведь была еще и Кама, путь к промышленному Уралу. Разумеется, там оборот не так велик, как по Волге, и все же он был. Не охватить всего за казенный счет.

И потом, через несколько лет он все одно собирался отменить монополию, хотя упразднять государственную компанию и не думал. Опять же вовлечь в это дело купцов куда как желательно. Наконец, только один караван высвобождал около тысячи двухсот человек, промышляющих бурлачеством, дабы содержать семьи, выплачивать подушную подать и оброк. И куда им податься? Да овладевать новыми специальностями, благо училища бесплатные, и идти на те же мануфактуры и заводы.

– Снаряжение одного каравана обходится в двадцать одну тысячу. Сколько ты можешь их заложить, Акинфий Никитич?

– Поднатужусь и пять заложу. Более мне и не потянуть.

– Тогда слушай мое слово. Завтра же можешь отправляться в Коммерц-коллегию и регистрировать компанию. Отдаю тебе монополию на перевозки по Каме и от ее слияния с Волгой до Рыбинска. Для чего позволяю построить пять коноводных судов. Какой конструкции, то на твое усмотрение. Если это тебя не устроит, то извини.

– Спасибо, государь, устроит. На большее я и рассчитывать не смел, – оживился Демидов. Но он не был бы самим собой, если бы не постарался вытянуть максимум возможного. Поэтому, запнувшись на секунду, заговорил вновь: – Государь, а как потребность теми судами перекрыть не получится, дозволишь ли в случае надобности строительство иных судов?

– Ох, Акинфий Никитич, тебе палец в рот не клади, по локоть откусишь. Не гляди на меня так. Сколько посчитаешь нужным, столько и строй. Но монополию обещаю только до той поры, пока таковая будет у казны. Думаю, лет пять, может, шесть. А там придется бодаться с иными купцами. К тому времени они уж копытом землю рыть будут.

– Спасибо, Петр Алексеевич.

– За что? За то, что желаешь трудиться на благо России? Это тебе спасибо. Но не дай господь не станешь и дальше развивать горнозаводское дело… Вот тогда обижусь не на шутку.

– Тут не изволь беспокоиться, меня на все хватит, – теперь уже полностью довольный беседой, заверил Демидов.

– Вот уж чему верю, тому верю, – искренне улыбнулся Петр.

Потом поискал глазами по просторной комнате, заполненной гостями, разбившимися на небольшие группки и ведущими беседы. Нашел нужного человека и подозвал:

– Петр Семенович, подойди, пожалуйста.

– Слушаю, Петр Алексеевич. – Механошин тут же оказался рядом, в готовности выполнить любое поручение.

– Тут такая оказия приключилась. Пока с Акинфием Никитичем беседовал, он четырежды нарушил правила ассамблеи. Помнится, за подобное штраф положен.

– Именно так, за каждое нарушение в отдельности, – подтвердил хозяин дома.

Провинившийся выглядел весьма озадаченным.

– Ну чего ты на меня так смотришь, Акинфий Никитич? Не ты ли меня четыре раза государем величал, что на ассамблее никак не приветствуется?

– Было дело, Петр Алексеевич, – слегка понурившись, признал Демидов.

А чего ему, собственно говоря, не расстраиваться. Четыре добрых чарки водки и молодого с ног свалят, а тут муж, которому уж шестой десяток. Однако в планы Петра вовсе не входило как-то унизить уважаемого человека, он хотел лишь подшутить. Поэтому, выдав провинившегося, он же и вступился за него.

– Однако, Петр Семенович, коли нарушение выразилось в неоднократном повторении одного и того же, без должного замечания со стороны заметившего это и не упредившего, я думаю, оно может посчитаться за одно. Как, господа, согласны? – закончил он, обращаясь уже к дюжине гостей, обступивших их.

Молодежь занята танцами, матери внимательно следят за чадами, отцам же семейств остается только беседовать, выказывая степенность и чинность. Вообще-то скучновато. Побеседовать и в иное время случится. Игральные столы все заняты. А тут вдруг наметилось какое-никакое развлечение. Испитие штрафной чарки – зрелище весьма приятственное, коли дело не тебя касается. Вот и потянулся народ.

Хозяин подал знак. Появился слуга с подносом, на котором стояло два серебряных кубка с изображением орла, вызвавшие недоумение присутствующих.

– Хм. Акинфий Никитич, не обессудь, – растерянно развел руками Петр. – Как видно, присутствующие решили, что твой штраф можно уменьшить только вдвое.

– Ничего, Петр Алексеевич, и не такое выдерживал, – спокойно произнес Демидов, судя по всему вполне уверенный в своих силах.

– Э не-эт, Петр Алексеевич, – вмешался Механошин, беря с подноса кубки. – Решение общества – закон. Не так ли, господа?

– Так! Истинно так, Петр Семенович! – загомонила толпа, все еще не понимая подвоха.

– Второй кубок иному штрафнику, который, узрев нарушение правил, не только не воспрепятствовал ему, но и своевременно не поставил в известность общество, – торжественно произнес хозяин дома, вручая кубки Демидову и молодому императору.

Похоже, влип. Ну Механошин, подловил-таки, старый лис. Ладно, попомнишь еще. Ничего, дело не новое и когда-то очень даже привычное. Да и за последнее время и в росте, и в весе прибавил. Но… черт, великовата чарка. Но отступать никак нельзя, тем более все по правилам.

– Ну что же, Акинфий Никитич, коли так, то за успех и за всю честную компанию.

– За сказанное, Петр Алексеевич.

Неладное Петр почувствовал, едва его губы коснулись края кубка. Раньше рассмотреть это не получилось бы, тем более при свечах. Стенки кубка оказались толстыми, а оттого и содержимого было едва ли в треть. Ох хитрец Механошин. Это же он в кубок емкость из чистейшего стекла вставил. Не иначе как на всякий случай, для себя любимого. Сомнительно, что этот кубок еще кому подносили, иначе слухи уж давно поползли бы.

Пил Петр неспешно, чтобы не вызвать подозрений, так как слишком скоро такой кубок не осилить. Потом поблагодарил за науку, чем вызвал громкое одобрение всех присутствующих. Приятно, знаете ли, сознавать, что государь не больно-то от тебя отделяется, хотя бы и на ассамблеях.

– Кубок-то для себя держишь, – шепнул Петр в самое ухо Механошину.

– Не выдавай, Петр Алексеевич. Засмеют ведь и со свету сживут, – прикрыв рот ладонью, попросил хозяин.

– И не подумаю. – Петр вдруг осознал, что окрыленная первым успехом компания может тут же пересмотреть результаты наказания.

А вот и хмель подкатывается. Это тебе не легкое молодое вино. Треть-то она треть, да только и это вполне изрядно получается, при такой-то крепости напитка. Пора уходить. Еще бы найти какой укромный уголок, дабы выполоскать все без остатка.

Карета вкатила во двор дворца Голицына под цокот копыт и грохот колес по брусчатке, окутанная вечерним сумраком. Хм, скорее уж ночным. Белые ночи явление интереснейшее, навевающее романтические настроения. Так и мнятся влюбленные пары, гуляющие по улицам Санкт-Петербурга. Что же, возможно, так и будет. Нет, скорее всего, так и будет, когда-нибудь, с приходом более спокойных времен. Реалии же сегодняшнего дня требовали воздержаться от романтических настроений и находиться дома.

Разумеется, власти стараются поддерживать порядок и не позволяют разгуляться всякой нечисти. На улицах постоянно находятся патрули, берегущие покой столичных жителей. Но большой город – это большое скопление народа, которое неизменно привлекает воровское племя.

Впрочем, человек, вышедший из кареты, вовсе и не думал о сути белой ночи и ее возможном влиянии на молодые, горячие сердца. Дело даже вовсе не в том, что, будучи в преклонном возрасте, он, как многие дожившие до его лет, посматривал на молодых с недоумением, считая, что их кипучую энергию можно направить в иное русло. Он явно был чем-то озабочен, если не сказать взволнован.

Несмотря на то что каждый шаг давался ему с трудом – явный признак постоянно мучающей подагры, – старик торопливо просеменил к парадной. Не ожидавший подобной прыти лакей едва успел распахнуть перед ним дверь. Второй оказался более расторопным. Вооруженный канделябром с горящими свечами, он пошел чуть впереди гостя, освещая ему дорогу.

Голицын не скупился на обстановку своего дворца. Картины, мебель только от известных мастеров – все это по праву может именоваться произведениями искусства. Кроме картин на стенах развешаны различные образцы холодного оружия – работа тоже далеко не рядовых кузнецов. Правда, в зале, который они пересекали, наличествует только европейское оружие. У широкой двустворчатой двери, через которую сейчас они проходили, стоят два полных рыцарских доспеха, словно истуканы какие.

Недолгое путешествие по коридорам, и наконец они оказались в кабинете хозяина. А вот здесь видны восточные мотивы. На одной из стен ковер, на котором висят сабли, кинжалы, ятаганы и иное экзотическое оружие. Пол устлан великолепным персидским ковром, полностью скрадывающим шаги. Вдоль стен книжные полки весьма богатой библиотеки. Дмитрий Михайлович слывет человеком образованным и начитанным, поэтому это обстоятельство воспринимается скорее как должное.

Но обстановка кабинета – это последнее, что могло бы заинтересовать посетителя. Куда интереснее было общество, представшее взору гостя. Долгоруков Василий Владимирович, год назад вернувшийся из опалы и вступивший в должность президента военной коллегии. Голицын Михаил Михайлович, принявший под свою руку заботы о флоте, став президентом Адмиралтейств-коллегии. Сам хозяин дома, ныне ведавший Коллегией иностранных дел.

Испытывая острую нехватку в людях, обладающих достаточным опытом и знаниями, Петру опять приходилось делать ставку на птенцов его деда. Иного выхода он попросту не видел. Поэтому молодой император сменил гнев на милость, предоставив этим троим новые назначения.

Здесь же присутствовали три капитана Преображенского полка. Стоя немного в стороне, с бокалами вина в руках, они о чем-то тихо переговаривались между собой. Весь их вид свидетельствовал о сильном нервном напряжении. Именно борясь с ним, они и обратились к вину, впрочем, по всему видно, напиваться сегодня в их планы не входит.

– Ну наконец-то, Гавриил Иванович! – радостно всплеснув руками, приветствовал Головкина хозяин дома.

– Спешил как мог, – слегка прокашлявшись, ответил на приветствие Головкин. – Разрешите полюбопытствовать, чем вызвана такая поспешность? Насколько мне известно, подобное не входило в наши планы.

– Планы порой приходится менять, а иногда с невероятной поспешностью.

– Что случилось? – Головкин невольно напрягся.

Было от чего. Людям даже его положения не часто доводится принимать участие в заговорах против императорской особы. Да-да, все обстояло именно так. Головкин когда-то противостоял Голицыным и Долгоруковым в верховном тайном совете, но сегодня их интересы совпали. Все они в свое время ратовали за воцарение Петра Второго, потом соперничали за право влияния на него.

В результате придворных интриг из присутствующих только Головкин сумел удержать и упрочить свое положение в то время, когда эти трое были отправлены в опалу. Даже вернувшись к государственным делам, они оставались по положению ниже его. Казалось бы, к чему ему участвовать в этом нелепом заговоре? Вряд ли ему удастся добиться еще большего влияния, должность канцлера – это вовсе не шутки.

Но так уж случилось, что помимо собственных интересов Гавриилу Ивановичу была вовсе не безразлична судьба России. Не мог он спокойно смотреть на то, как молодой император планомерно разрушает то, что возводилось Пером Великим, в том числе и стараниями самого Головкина.

Казна испытывает небывалые трудности, денег катастрофически не хватает. Казалось бы, обнаружилось хорошее подспорье в виде алтайских и забайкальских серебряных рудников. Но вместо того чтобы взять их в казну, он разрешает разработку частным лицам. Затеял строительство какого-то городка в глухом лесу и выделяет на его содержание немыслимые суммы. Увеличил выделение финансов на Академию наук, да еще затеял Северную экспедицию. Создал еще одну коллегию, на этот раз медицинскую, и выделил средства на создание отдельного медицинского университета. Начал программу по устройству оспенных домов.

Выделил огромную сумму на содержание Прикаспийской губернии, где за казенный счет решил как возродить старые промыслы, так и наладить новое производство. А ведь уж не первый год стоит вопрос о том, чтобы вернуть эти земли Персии, так как их содержание висит на России непосильным ярмом. К чему такие траты, если ясно, что те земли должны будут отойти персам.

Подобная политика ведет к осложнению отношений с Надир-шахом и может спровоцировать войну. И это в то время, когда ситуация в Европе пребывает в напряженном состоянии и грозит разразиться войной. Биться на два фронта? Это может стоить России очень дорого.

Внушали опасение и другие его шаги. Он издал указ о трехдневной барщине, что в значительной мере урезало права землевладельцев. Кроме того, запретил промышленникам использовать на заводах и мануфактурах труд крепостных, за исключением помещичьих мануфактур. Данный указ не коснулся только тех промышленников, которые к моменту написания указа имели дворянство.

Помещикам запретили передавать своих крепостных на заводы. Теперь они могли только заменить барщину оброком. Где и как крестьяне станут добывать деньги для выплаты, решали уже они сами. Из-за этого владельцы заводов, чтобы не разориться, были вынуждены привлекать работников, обеспечивая наиболее выгодные условия оплаты. Это в значительной степени снижало их доходы.

Такой подход мог повлечь за собой резкий спад промышленного производства. Даром, что ли, Петр Великий всячески поощрял заведение заводов и мануфактур? Наличие сильной промышленности России просто необходимо. Всеми своими успехами покойный император был обязан именно тому, что в свое время, не жалея сил, поднимал промышленность.

Кроме того, во многих провинциях стали появляться села, где Петр опробовал новую модель владения землей. В одном случае земля передавалась в собственность крестьянам. В другом – переходила в руки общины, которой назначалась норма поставок зерна в казну, все полученное сверх являлось уже их собственностью.

Это новшество коснулась только государственных крестьян, да и то лишь мизерной их части. Но было понятно, что, если модель хорошо себя зарекомендует, Петр займется ее широким внедрением. Глупец. Он не понимает, что государство может охватить волна крестьянских бунтов.

Словом, все, что вытворял Петр Второй, вело Россию к пропасти. Мог ли Гавриил Иванович, положивший на служение Родине свою жизнь, спокойно взирать на происходящее? Вот уж нет. Этого взбалмошного мальчишку нужно остановить. Остановить, пока он не наделал еще больших глупостей и все не зашло слишком далеко.

Голицыны частично руководствовались теми же мотивами, а частично ими владела обида за недавнюю опалу и понесенные убытки. К тому же Дмитрий Михайлович все еще лелеял мечту об устройстве в России дворянской республики. Долгоруков не мог простить гибели своих родных, принявших страшную смерть на эшафоте. И вместе с тем также считал политику Петра Второго губительной.

С гвардейцами дела обстояли просто. У них появилась возможность ухватить удачу за хвост и сделать карьерный взлет. Кому не затуманит разум возможность из капитана, пусть и лейб-гвардии, стать генералом. Ну и сознание причастности к чему-то весьма значимому, куда же без этого.

– Случилось то, Гавриил Иванович, что Ушакову известно о нашем заговоре, – резко усаживаясь за большой письменный стол, на стул с высокой спинкой, произнес Дмитрий Михайлович.

– Это точно?

– Точнее некуда. Вот господа офицеры, – кивок в сторону трех гвардейских капитанов, – сообщают, что в их среде нашелся один, состоявший на службе Ушакова.

Головкин требовательно посмотрел на офицеров. Те верно истолковали его взгляд, и один из них, прокашлявшись, доложил:

– Мой поручик Треухов. Мы как раз выходили из трактира, когда он споткнулся и сильно приложился головой о мостовую. Ну мы подхватились и к медикусу. Спасать эту гниду. А он в бреду давай разговаривать. Словом, оказался подсылом ушаковским.

– То есть что именно известно Ушакову, мы не знаем?

– Не знаем, – подтвердил вывод Головкина хозяин дома. – Но времени у нас нет. Нужно действовать, и немедленно.

– Как некстати, – вздохнул Головкин. – Мы еще не успели в должной мере подготовиться. Нам все еще не удалось вовлечь в заговор Елизавету и заручиться гарантиями своего влияния на нее в будущем.

– Она всего лишь кукла, думающая только об ассамблеях, нарядах и украшениях, – отмахнулся Долгоруков.

– В ней течет кровь Петра Великого, – покачав головой, возразил Головкин. – Что это значит? Посмотрите на Петра Алексеевича, и вам все станет ясно. Возводить ее на престол, не опутав перед тем сетями, опасно.

– Но еще опаснее ничего не делать. Ты верно заметил, Гавриил Иванович, в мальчишке дедова кровь. Так что действовать нужно быстро, а там, даст Бог, приберем Елизавету к рукам. Уж безобразия, творимые Петром, она продолжать не станет.

– Да я и не спорю с тобой, Дмитрий Михайлович. Просто хочу всех нас предостеречь. Надеюсь, вы уже начали действовать? Или ждали меня?

– Начали, – решительно произнес хозяин дома. – Петр нынче на ассамблее у Механошина. Когда будет возвращаться, его и повстречают.

– Господа офицеры? – Головкин перевел взгляд на преображенцев.

Его поведение никого не удивило. Пусть встречи проходили в доме Голицына, душой и руководителем заговора был именно канцлер. Да и могло ли быть по-другому. Случись удача, именно он станет основным представителем при государыне.

– Личный состав рот собран в казармах, под благовидным предлогом.

– Хорошо. Осмелюсь напомнить, ничего не предпринимать, пока не прибудет гонец от нас. Даже носа не высовывать. Все должно выглядеть естественно. Получив весть, вы вывели свои роты из казарм. Одна направится во дворец к Елизавете. Вторая в императорский дворец. Третья в здание Сената. Всех прибывающих во дворец задерживать, но от чрезмерного насилия воздержаться. Господа, мы не устраиваем переворот. Мы поддерживаем восшествие на престол законной наследницы российской короны Елизаветы вместо злодейски убитого императора Петра Второго. Все согласно закону о престолонаследии и собственноручно подписанного Екатериной завещания.

– Точно так! – гаркнули офицеры, отдали честь и тут же покинули кабинет. Им сейчас лучше находиться при своих ротах.

– А как поступим с Ушаковым? – окинув оставшихся угрюмым взглядом, поинтересовался Долгоруков.

– А никак не поступим, – спокойно ответил Головкин. – Понимаю тебя, Василий Владимирович, тебе хочется поквитаться за родню, но придется обождать. Всегда можно подгадать момент, когда он оступится.

– Но Ушаков знает о заговоре.

– Скорее всего, так и есть. Но ведь доказательств у него нет, – поддержал Головкина Михаил Михайлович Голицын. – И не будет. Даже если возьмут убийц, не будет. Они делают это за плату и ничего не знают. Даже человека, нанявшего их, в лицо не видели…

Тестамент – завещание.

Плутонг – в петровской армии взвод.

Сажень – старая русская мера длины. В XVIII в. казенная сажень равнялась 2,13 м.

Аршин – старая русская мера длины, равная 0,71 м.

Дюйм – здесь имеется в виду 2,54 см. Соответственно, полдюйма равны 1,27 см, или 12,7 мм.

Обычно калибр пистолетов в XVIII в. колебался от 16 до 18 мм, реже встречался 14 мм.

Доктор немец и не выговаривает букву «в». Вариоляция – активная иммунизация против натуральной оспы введением группе риска содержимого оспенных пустул больных.

Приблизительно в это время вариоляция уже широко применялась в Европе, и в частности в Англии. Однако она не была панацеей, и смертность среди привитых была высокой, 2 %. Как подсчитали в конце XVIII в., в одном только Лондоне за 40 лет практики вариоляции умерло 25 тыс. человек, что превысило смертность за схожий период в результате эпидемий. К тому же вариоляция и сама нередко выступала в роли катализатора эпидемий.

Именно благодаря случайности удалось получить вакцину от оспы в конце XVIII в. По стечению обстоятельств Уильям Вудвиль оказался на молочной ферме в тот момент, когда эпидемия коровьей оспы только начиналась. Он заполучил вирус, от которого болезнь протекает в наиболее мягкой форме. Несомненно, вакцина была бы выведена, но, если бы не случайность, произошло бы это значительно позже.

Здесь: машины, механизмы.

Яков Батищев – сержант понтонной роты Ораниенбургского батальона, изобретатель механизмов, не имевших аналогов в мире. При его непосредственном участии было в значительной мере упрощено и механизировано производство на Тульском оружейном заводе. Под его руководством был переоснащен Охтинский завод и построена плотина на реке Охта. Более подробные сведения отсутствуют.

В реальной истории в это время Батищев был отстранен от этих работ Минихом. Но затем все же был возвращен ввиду возникших сложностей со строительством плотины. В 1735 г. благодаря его таланту и упорству работы по реконструкции Охтинского завода были успешно завершены. Иных сведений нет, возможно, к этому времени он уже умер.

Так на Волге называли буксируемые баржи.

Шумахер Иван Данилович – немецкий и российский ученый, секретарь медицинской канцелярии, директор Петербургской библиотеки Академии наук. Многие академики и ученые академии подвергались его преследованиям. Немалая часть иностранцев по его вине не стали продлевать контракт и, оставив академию, покинули Россию.

«Старый соболь» – клеймо демидовских заводов на Урале, которым клеймилась вся продукция.

Майолика – разновидность керамики, изготавливаемой из обожженной глины, с использованием расписной глазури. В технике майолики изготовляются как декоративные панно, наличники, изразцы и т. п., так и посуда и даже монументальные скульптурные изображения.

Паровая машина Ньюкомена – пароатмосферная машина, которая использовалась для откачки воды в шахтах и получила широкое распространение в XVIII в.

Джеймс Стирлинг – отец знаменитого изобретателя двигателя внешнего сгорания Роберта Стирлинга.

Греческий огонь – горючая смесь, применявшаяся в военных целях во времена Средневековья. Впервые была употреблена византийцами в морских битвах. Точный состав греческого огня неизвестен.

Расшива – парусное речное судно, обычно плоскодонное, на Волге и Каспии. Строились в XVIII–XIX вв. и до появления пароходов были наиболее распространенными речными судами. Грузоподъемность расшив достигала 25–30 тыс. пудов (400–480 т). Строились расшивы из соснового и елового пиленого леса и зачастую, доставив груз, разбирались на дрова или пиломатериалы. Но некоторые владельцы эксплуатировали эти суда и по пять-шесть лет.

Умри!!! Свинья!!! (нем.)

Сампсониевская слобода – первичное название Выборгской стороны, где проводились публичные казни государственных преступников.