Мне так стыдно: нельзя было столь демонстративно удивляться тому, что ты сегодня вечером не пьешь.

— А что так? Случилось что-то? — спрашиваю я. Отказаться выпить после работы… на тебя это не похоже.

— Не заморачивайся, — говоришь ты. — Оторвись за нас обоих.

Я заказываю два «Манхэттена». Даже не знаю: предложить тебе сделать глоток-другой или больше не касаться этой темы? Вот уж не думал, что ты можешь вот так в один прекрасный день просто взять и устроить себе трезвый вечер.

— Ну, что не так? Рассказывай, — предлагаю я.

Выдержав театральную паузу, ты с самым серьезным видом произносишь:

— Я жду ребенка.

В этот момент ты «раскалываешься» и начинаешь ржать.

Я смеюсь, хотя мне вроде как и не смешно. Затем я поднимаю бокал с коктейлем, слегка наклоняю его в твою сторону и, пригубив «Манхэттен» за твое здоровье, интересуюсь:

— От кого?

Мне любопытно, какова связь между этими двумя словами. Одно из них обозначает бесконечную череду уже привычных духовных смертей, происходящих ежедневно и ежечасно. Другое — квинтэссенция гибели и разрушения, величайших несчастий и неизбывных страданий.

Я думаю, что мы привыкаем мириться с банальностями.

— Ну, и как тебе цыпленок? Вкусно?

— Устаю я что-то в последнее время.

— Господи, ну и холодно же сегодня!

— Где тебя носит?

— Куда пойдем?

— Давно ждешь?

И все это — ради того, чтобы избежать бедствия, что нас уже подстерегает.

Почти вся моя жизнь прошла в Нью-Йорке, а если мне и приходилось уезжать сравнительно надолго, то лишь в мою родную Новую Англию. Тем не менее я говорю с тобой и ловлю себя на том, что время от времени в моей речи нет-нет да и мелькнет по-южному протяжный гласный или словечко, произнесенное, как говорят у вас, на юге. И все это потому, что я купаюсь в твоем голосе — в его ритме, модуляциях, в акценте. Он обволакивает меня с ног до головы, пропитывает насквозь, до самого языка.

В патовой ситуации нас спасает тай-брейк. Итак, дополнительные вопросы, участникам финала!

Если Эмили и Эван решат отпраздновать свои дни рождения в один и тот же вечер, мы, наверное, избавим себя от проблемы выбора и просто пойдем в кино. Если я захочу пойти в мексиканский ресторан, а ты — в итальянский, то в конце концов мы углубим наши познания в какой-нибудь другой кухне — например, в тайской. Если мне захочется поскорее вернуться в Нью-Йорк, а ты решишь, что лучше переночевать в Бостоне, а потом уже отправляться в дорогу, то, скорее всего, мы забронируем номер с завтраком в каком-нибудь мотеле на полпути. Даже если при этом ни один из нас не получит того, что хотел, мы чувствуем себя свободными: наш выбор не ограничен двумя вариантами, мы можем выбрать третий из множества других, придуманных нами же.

Твой дедушка умер через несколько месяцев после того, как мы стали жить вместе. Я, без вопросов, иду на похороны с тобой. Зато потом возникают вопросы — когда мы приходим на церемонию прощания. Я знаю: у тебя была бессонная ночь. Сначала слезы, а потом — долгие часы за компьютером в попытках выразить в нескольких фразах все, что ты помнишь и что сейчас чувствуешь. Я прекрасно понимаю, почему ты отказываешься принять мою помощь в составлении прощальной речи. Ты, со своей стороны, так же хорошо понимаешь, почему мне было нужно предложить тебе помощь. Утром мы едем в машине, и ты негромко проговариваешь то, что собираешься сказать у гроба. До меня доносится слово «конфликтарность» вместо «конфликтность», а потом я слышу, что твой дедушка был «выдающимся» человеком. Вообще-то, это уже ни в какие ворота не лезет, но я молчу. Я молчу и слушаю, как ты вновь и вновь повторяешь те слова, которые тебе сейчас нужнее всего.

Вот мы приехали, и первое, что заявляет тебе мама: «Никаких речей на панихиде! Все прощаемся с дедушкой молча!» Это окончательно выбивает тебя из колеи. Ощущение такое, будто гравитация больше не помогает тебе поддерживать равновесие и твердо стоять на ногах. Нет, теперь она только изо всех сил давит тебе на плечи. Меня тем временем с любопытством разглядывают: мало кто знает, как меня зовут, и уж совершенно точно — никто не понимает, как описать наши отношения и, следовательно, кем я тебе прихожусь. В наше время принято называть людей с непонятным статусом «друзьями» и «подругами», хотя всем понятно, что это не так. Мы с тобой даже для них больше чем друзья. Но при этом — явно не супруги, явно даже не гражданские муж и жена. С твоим дедушкой мы виделись только один раз, и он отнесся ко мне очень мило.

Именно тогда, в день похорон, с нами что-то произошло. Я помню: во время панихиды ты все время держишь меня за руку. Потом мы едем к вам домой и на какое-то время уходим в твою детскую комнату. Мы копаемся в старом комоде, и ты, рассыпав горсть старых-престарых высохших жевательных конфет, извлекаешь со дна ящика пачку бумаг и школьных тетрадей. Когда-то они были спрятаны так глубоко, потому что тебе очень уж не хотелось, чтобы мама добралась до некоторых твоих подростковых тайн и секретов. Потом, после того как большинство гостей уже разошлись, твоя мать не выдержала и разрыдалась. Я сижу с тобой в твоей детской, и мы без единого слова понимаем, что я не уйду отсюда без тебя, что из этой комнаты мы выйдем только вместе. Мы сами не заметили, как провалились в полынью «хочу» и глубоко увязли в окопах «нужно».

Поздно вечером мы уезжаем домой. По дороге я прошу: «Расскажи мне что-нибудь о твоем дедушке». Мы едем. Дом твоей матери все дальше, наша квартира все ближе, а ты разматываешь передо мной клубок воспоминаний. Нитка виток за витком превращается в слова. В тот вечер, прямо за рулем, я постигаю разницу между элегией и панегириком. Мне вдруг становится совершенно понятно, какой из этих жанров нужнее при жизни, а какой — после смерти.

Было больно. Конечно, мне было больно. Но в каком-то странном, извращенном смысле мне стало даже легче от того, что ошибка сделана не мной. Теперь мне можно меньше переживать за себя.

Твоя бабушка умерла, когда мы только-только начали встречаться. Естественно, о том, чтобы пойти с тобой на похороны, речи не шло. Дело было так: мы завтракаем, а тут отец твой звонит, чтобы сообщить о случившемся. Разговор получается короткий. Я везу тебя домой, помогаю собраться, заказываю билет. Ты не плачешь, и от этого почему-то хочется плакать мне. Потом мы вместе едем на метро в аэропорт. Ты, конечно, говоришь, что нет необходимости провожать тебя, но я, естественно, все равно еду с тобой. Потом я возвращаюсь домой и жду, пока ты мне позвонишь. Отменив все дела, я просто сижу и жду. Звонок на телефоне поставлен на максимальную громкость. Наконец ты звонишь. Тебя вроде бы оставили в покое, и мы говорим чуть ли не пять часов подряд. Я подсознательно пытаюсь привязать тебя к жизни здесь, рядом со мной. Мне не хочется, чтобы кто-то попытался вернуть тебя туда — где раньше текла твоя жизнь и где живут люди, ставшие тебе чужими. Я не удивляюсь вслух тому, что ты не плачешь. Этой темы мы касаемся только с твоей подачи. Ты говоришь:

— В последнее время у нас в семье все время кто-то умирает. Похоже, я начинаю относиться к смерти как к заурядному событию. Скоро совсем привыкну.

Ты засыпаешь, не повесив трубку. Я сижу на диване и слушаю. До меня доносится твое дыхание. Только когда оно становится знакомо ровным и спокойным, я выключаю телефон. Я понимаю: на сегодня — все. Оставшуюся часть ночи ты без меня обойдешься.

Ты говоришь, что его присутствие на этой встрече даже не планировалось. Просто один из его коллег неожиданно заболел, и его внесли в список в последний момент. По твоим словам, он и в баре-то не должен был оказаться, особенно в тот момент, когда вы с Тоби туда завалились. Можно подумать, будто оттого, что эта встреча не была заранее запланирована судьбой, кому-то должно стать лучше.

— Я увольняюсь, — говоришь ты. — Хватит, не могу больше. Все соки из меня выпили. И на этот раз я не шучу.

Ну а я говорю, что помогу тебе сделать этот шаг. В общем, все как всегда — по сценарию.

— Так больше нельзя, — говорю я. — Прекрати меня мучить! Я так не могу. Слышишь? Говорю: не могу я так больше.

— Знаю, что не можешь, — отвечаешь ты. — Вот только — кто виноват? Я, что ли?

Я пытаюсь убедить тебя в том, что это говоришь не ты. Это алкоголь. Но ведь алкоголь не может говорить. Вот он, здесь, перед нами. Без нас он даже из бутылки выбраться не может.

— Как это — кто виноват? Конечно ты, — возражаю я.

Но ты уже за дверью. Тебя и след простыл.

Джоанна как-то попросила коротко охарактеризовать тебя. «Динамический, подвижный» — первое, что пришло мне в голову.

Этот ответ удивил тогда нас обоих. Обычно, когда меня спрашивают о человеке, с которым я встречаюсь, о наших отношениях, я формулирую ответ иначе. «Ну не знаю… все круто», — отвечаю я. Возможен вариант: «Очень неплохо», — а уж если все действительно очень неплохо, то я выдаю что-то вроде: «Может быть, из этого что-то выйдет». В тебе же есть что-то такое, что ассоциируется у меня со стремительным движением, скоростью, с какими-то искрами и вспышками.

Так было раньше, так остается и сейчас. Я это по-прежнему вижу и чувствую. Может быть, не слишком отчетливо, когда мы одни. Но на людях, когда жизнь обступает нас со всех сторон, ты, как и раньше, стремительно движешься, жадно тянешься к окружающим, впитывая в себя энергию.

— Мы ведь с тобой… не встречаемся с другими? Ни ты, ни я? Ну, в смысле… Так ведь? — спрашиваю я. Дело было, если не ошибаюсь, когда мы только-только отметили наш «юбилей» — первый месяц отношений.

Ты киваешь в ответ.

— Отлично, — радуюсь я.

— Но мне все-таки нужно кое-что тебе сказать, — говоришь ты, и у меня замирает сердце.

— Что?

— Поначалу у меня еще был кое-кто… Но это только в самом начале. В первую неделю… может быть, две. А потом мы расстались — по моей инициативе. Пришлось объяснять, что у нас ничего не получится.

— Из-за меня?

— Во многом — да. Но в какой-то мере — потому, что у нас с ним все равно ничего не вышло бы.

Мне было приятно узнать, что по крайней мере в заочном конкурсе претендентов мне участвовать не пришлось. Меня ни с кем не сравнивали. Но в то же время как-то очень уж неожиданно пришлось осознать, что для тебя эти недели были совсем не такими, как для меня.

Как же странно это звучит: «встречаться с кем-то», «не встречаться ни с кем…». Эти фразы словно заранее таят в себе возможность солгать. Не встречаться? Не видеться? Но ведь мы все время встречаемся, видимся и общаемся с другими людьми. Вопрос в том, как у нас это происходит, что мы понимаем под словом «встречаться».

Мне всегда казалось, что люди делятся на два типа: «безруких» и «рукастых». Я, несомненно, отношусь к первому типу, причем безнадежно — всяких сантехников-электриков я вызываю даже по сущим пустякам. Оставалось надеяться, что ты по этой классификации попадешь во второй тип. Но вскоре после того, как мы съехались, стало понятно, что тебя правильнее было бы отнести к некой третьей категории, ранее отсутствовавшей в моей системе, — к категории изобретателей. У тебя — очень фрагментарные, поверхностные и весьма нестандартные представления о том, что и как нужно делать. Однако это не останавливает тебя: если нужно что-то исправить или наладить — экспериментам не будет конца. Ты пользуешься жевательной резинкой вместо клея-герметика, а в качестве мышеловки (да к тому же — не убивающей, а только ловящей мышек) разрабатываешь собственную «авторскую» конструкцию: крекеры (непременно на арахисовом масле), корпус старого выпотрошенного пылесоса и зачем-то — картинка с каким-то «пугалом», взятая с разворота первого попавшегося модного журнала.

В общем, после ремонта все оказывается не таким, каким было до поломки.

Я веду тебя домой, и ты вдруг заявляешь:

— Ну не люблю я младенцев, хоть ты тресни.

— Другого времени не было — поговорить на эту тему? — интересуюсь я.

— А что такого? Я просто сообщаю тебе, что дети, когда они совсем еще маленькие, мне не нравятся. И тебе лучше быть в курсе. Я не собираюсь скрывать это от тебя.

— Мы ведь об этом уже говорили, и не раз, — напоминаю я. — Я все помню. А еще я помню, что, по твоим словам, дети чуть-чуть постарше — очень даже ничего. Впрочем, твоя уверенность в этом несколько пошатнулась, когда сынишку Лайлы вырвало прямо на тебя.

Блин, не стоило об этом напоминать! Ты на несколько секунд замираешь, и я в ужасе думаю: «Господи, только не надо сейчас рыгать и пердеть — просто для того, чтобы оживить в памяти эту историю».

Слава богу, ты берешь себя в руки.

— Я просто говорю, что не выношу маленьких детей.

Наверное, самым разумным в той ситуации было просто промолчать. Но черт меня дернул съязвить:

— Но ведь гены свои несравненные ты по наследству передать собираешься?

— Да не очень-то я люблю группу «Vampire Weekend», — говоришь ты. — А вот Кэтрин, кстати, они очень нравятся. Сходи на концерт с нею. Думаю, она рада будет.

И вот мы оказываемся вдвоем — впервые без тебя. Нам неловко, мы не знаем, что делать, и боимся сделать что-то не то. Даже как рассчитываться в кафе — и то непонятно. Говорить о тебе как-то глупо, да и некрасиво. Наверное. А кроме тебя, у нас больше ничего общего нет.

Ах да! Есть же еще «Vampire Weekend» — группа, которая нравится нам обеим.

А потом, когда мы сидели в кафе, нас словно прорвало. Дело было так: сначала я начинаю шутить, и в какой-то момент мне удается по-настоящему развеселить Кэтрин. Она начинает смеяться в полный голос, и я говорю:

— Вы смеетесь так похоже! Это случайно так совпало или вы друг у друга эту манеру переняли?

Ну а дальше разговор пошел сам собой. Кэтрин вдруг заявила, что ей не очень нравилось спать с тобой, и она надеется, что мне приходится легче. Когда-то, едва ли не на первом курсе, у вас был такой опыт: вся кровать неизменно оказывалась в твоем распоряжении (ты, похоже, в этом не меняешься), а Кэтрин приходилось ютиться на самом краешке. Да еще твой храп! Однажды ее все это так достало, что она ушла спать в ванную. Мало того, на утро ты встаешь и, не обратив внимания, что ее нет рядом, тоже идешь в ванную комнату и включаешь душ, не заметив, что в самой ванне свернулась калачиком твоя подруга. Кто из вас громче визжал — сейчас уже и не вспомнишь. Ну а мне на память пришло, что ты все время одеяло на себя перетягиваешь. Я тоже не промах: дай, думаю, привяжу угол пододеяльника к ноге. Никуда ты его с меня не стащишь. Спим мы, значит, с тобой — то есть ты спишь и одеяло на себя тащишь, а я только вздремнуть пытаюсь, — и вот, стоило мне отключиться, а ты — как дернешь за одеяло! Меня так к тебе и рвануло. Навалились мы друг на друга — темно, со сна ничего не понимаем. Ну а потом я думаю: «Все, хватит с меня этих игрушек». Встаю с кровати, чтобы белье поправить, а про привязанный пододеяльник и не вспоминаю. Итог, в общем, предсказуемый: я спотыкаюсь, падаю, бьюсь головой и чуть не зарабатываю себе сотрясение мозга.

— Вот-вот, — поддакивает со смехом Кэтрин, — именно так всегда и бывает. С этим человеком чуть отвлечешься — и считай, сотрясение тебе гарантировано.

Нет, за руки мы на концерте не держались. Не пошли мы потом не то что в бар — по бокалу вина выпить или опрокинуть пару рюмок чего покрепче, мы даже по молочному коктейлю в буфете не выпили. Но все равно мне было очень хорошо: по крайней мере, Кэтрин теперь не только твоя. У нас с ней тоже есть общая история — целых четыре часа вместе, причем без тебя.

Согласно совместно разработанному плану, книжные полки у нас в квартире строго поделены: эти — мои, а те — твои. На твоих действительно в основном стоят книги, по большей части — собранные еще в студенческие годы. Мои же завалены всякой ерундой. Тут тебе и коллекция сувенирных наперстков — дань детскому увлечению, и безымянные компакт-диски, оставшиеся сиротами после бесследного исчезновения футляров, и кружки с эмблемами разных колледжей — подарки давно забытых приятелей. Стоят на моих полках и несколько банок из-под варений и джемов, под завязку набитые монетами в четверть доллара. У нас в подвале, конечно, есть прачечная, где машины работают, если в них опустить четвертак, но на столько монет можно перестирать все, что у нас с тобой есть в этой квартире, да еще и останутся лишние.

Ты вроде бы не возражаешь против этих завалов. Впрочем, в один прекрасный день ты все же проговариваешься:

— Если наши полки поставить на качели, твои перевесят. А мои так и будут болтаться в воздухе, пока ты не уберешь часть своих.

Я все никак не пойму: ты меня осуждаешь или просто себя жалеешь? Но в любом случае мне нечем тебе возразить.

Ты всегда говоришь «спасибо» так, словно тебя действительно переполняет чувство благодарности. Иногда это понятно, но чтобы всегда… Других таких людей я не знаю.

Ты вроде бы стараешься поддержать, воодушевить меня, а потом — все идет прахом.

— Надоели мне эти твои тапочки, — говоришь ты.

Я улыбаюсь, качаю головой, и у тебя хватает наглости возмутиться:

— Эй, ты что? Это что за хамство? Ты над кем прикалываешься?

А я объясняю:

— Да не над тобой я смеюсь. Меня рассмешила твоя фраза. Ты, наверное, даже не замечаешь, что практически цитируешь «Гедду Габлер».

— «Гедду Габлер» посмотреть хочешь? — заводишься ты и швыряешь мои тапочки в огонь.

Дальше нас уже просто не удержать. Я хватаю противный шарф — тот самый, который подарила тебе двоюродная бабушка. Этот кусок мерзости мог бы рассчитывать на пощаду, свяжи его бабуля собственноручно. Впрочем, у меня есть подозрение, что его появление на свет не обошлось без рабского труда малооплачиваемых работников в какой-нибудь стране третьего мира на фабрике с потогонной системой. Твой ответный ход: в огонь отправляется моя «ночная» футболка — та самая, с принтом группы «Green Day». Впрочем, она давно уже представляет собой кружево из дырок и пятен. Туда ей и дорога. Зато у меня рождается просто убийственный замысел — сжечь твои старые вонючие кеды, на которые я уже смотреть не могу. Кеды отправляются во всепожирающее пламя, и только запах горящей резины охлаждает накал наших страстей. Жертвоприношение заканчивается.

— Это, между прочим, были мои любимые тапочки, — укоризненно напоминаю я тебе.

— Не переживай, — отмахиваешься ты. — Хочешь, я открою тебе одну тайну: на самом деле твои чувства к ним не были взаимными. Они тебя не любили.

Иногда ты приходишь домой и молчишь. Нет, ты, конечно, что-то говоришь, как-то отвечаешь на мои вопросы, но на самом деле я вижу, что ты — молчишь. Раньше мне казалось, что тебя нельзя оставлять в таком настроении, что тебя нужно разговорить любой ценой, применяя любые, даже самые изощренные, даже убийственно очевидные приемы. Теперь-то я понимаю, что лучше к тебе в этот момент не соваться. Пусть в квартире на какое-то время воцарится тишина. Я сижу и слушаю: вот ты входишь в комнату, вот включаешь музыку, а вот — компьютер. Потом до меня доносится цокот клавиатуры. Когда он стихает — а я все слушаю, — ты сначала сидишь неподвижно, потом начинаешь ерзать на стуле, через какое-то время наливаешь себе чего-нибудь выпить. Я слушаю и пытаюсь вести разговор: пусть не с тобой, пусть хотя бы с этими звуками.

Мы выходим из бара. Уже поздно, и мы идем домой. Впрочем, «идем» следует понимать в самом общем смысле. Может быть, даже в переносном. Твое перемещение — это никак не ходьба. Скорее, нечто среднее между козлиным скаканием и пьяным спотыканием. Неожиданно ты останавливаешься и начинаешь петь. Эта песня — признание в любви. В любви ко мне. В полный голос. Мое имя и дифирамбы в мой адрес, судя по всему, слышат во всех окрестных домах. Думаю, даже на верхних этажах. Мне бы оборвать тебя: ночь на дворе, люди спят и все такое, — но, придется признаться, не хочу я, чтобы эта песня прекращалась. Я ничего не имею против того, чтобы весь квартал был разбужен вестью о том, что ты любишь меня. А кто не проснется — пусть узнает об этом во сне.

Ты хватаешь меня за руку, прижимаешь к себе, мы кружимся в каком-то безумном водовороте. Влюбленные на ночной улице. Неожиданно ты останавливаешься, наклоняешься ко мне и, мгновенно посерьезнев, шепчешь:

— Знаешь, я, наверное, сделаю себе татуировку. Твое имя — там. Но учти, я не желаю ни в чем тебя ограничивать. Эта татуировка не лишит тебя права, если что, поменять имя.

Я от души благодарю тебя за такое уважение к моей свободе, и ты снова начинаешь петь.

Дело было в тот вечер, когда мы решили, что стоит попробовать пожить вместе. Мы сидим у меня дома, и я начинаю рассматривать свои вещи. Почему-то взгляд надолго задерживается на стенах, то есть на том, что на них развешано. Афиши и репродукции из Музея современного искусства, «Поцелуй» Робера Дуано — эта фотография висела у меня всегда, во всех моих квартирах, со студенческих времен, — обложки альбомов, приколотые булавками за уголки… Намерения менять что-либо у меня вроде бы не было, а тут — сижу и понимаю, что все должно измениться. Именно так: все. Уверенность в этом окончательно окрепла, когда настало время снимать со стен эти сокровища и паковать их. Как-то сразу стало понятно, что больше их никто никогда не увидит.

Я рассказываю тебе о своих предчувствиях, и ты говоришь, что вместо двух независимых продолжений у нас с тобой будет одно общее начало. Зачем пытаться вписывать в новую жизнь все напоминания о прошлом каждого из нас, когда можно просто придумать и нарисовать новые иероглифы, которые будут обозначать уже нас вместе. Вещи, которыми пользуешься, — другое дело. Торшер? Пусть себе стоит. Вон тот диван цвета лайма? Пускай остается: в новой квартире перед телевизором ему самое место. Эти предметы нам точно не помешают, но всякие открытки — их точно нужно будет отправить по новому адресу, в лучшем случае — в нижние ящики комода. Рождественский венок с лампочками — тот, который прислала мне мама в прошлом году? Если повезет, ему еще удастся повисеть на новой двери, глядя через лестничную площадку на другую новую дверь.

Вот что с нами произошло: мы оба воспользовались этой возможностью, чтобы сменить обои своей жизни. Пусть новая жизнь начнется заново — с голыми стенами. Я, пожалуй, сохраню только кое-какие фотографии: друзья, родственники — пусть повисят рядом с твоими друзьями и (не так близко) родственниками. Нет, сначала повесим их в разных углах: пусть попривыкнут друг к другу. А пока что все выглядит так, словно мы пригласили их в гости, а они пришли, да так и стоят двумя группками, не то стесняясь, не то опасаясь познакомиться и начать общаться.

Придя домой, ты целуешь меня. Когда же я в ответ целую тебя чуть дольше и крепче, ты говоришь:

— Потом, зайчик. Давай чуть позже.

В основе этого чувства лежит вера в то, что все может быть хорошо.