Еще вчера Тит Флавий Домициан был всего лишь моим дядей, человеком грубым и странным. Сегодня он господин и бог, верховный правитель, император Рима. Подобно моему отцу и деду, правившими Римом до него, он считается владыкой всего мира. И мне страшно.

Но он добр ко мне. Он говорит, что скоро выдаст меня замуж за моего двоюродного брата Гая. Обещает устроить роскошные бои гладиаторов по этому случаю. Я не осмелилась сказать ему, что ненавижу эти омерзительные ристалища. Он желает мне добра. Говорит, что его венценосная супруга закажет для меня свадебный наряд. Как она божественно красива — в одеянии из зеленого шелка, украшенная с головы до ног изумрудами! Ходят слухи, что он безумно ее любит. Ходят слухи и о том, что она ненавидит его, но народ обожает всякие слухи.

Я смотрю на огонь, пока не начинаю различать в нем два языка пламени.

Мне страшно. Мне всегда страшно. Тени под моей постелью, тени в темноте, бесплотные голоса.

Сегодня на арене погибали тысячи людей, но мой дядя пощадил всего лишь одного человека. Он ненавидит остальных членов своей семьи, но всегда добр ко мне.

Чего же хочет мой дядя? Да разве кто-то знает это?

Веста, богиня домашнего очага, храни меня. Твоя защита нужна мне сейчас как никогда.

Рим, сентябрь 81 года н. э.

Апрель 82 года н. э.

С того мгновения, как я увидела сенатора Марка Вибия Августа Норбана, мне тотчас захотелось поухаживать за ним: аккуратно подстричь, отмыть с пальцев чернильные пятна, заставить слуг отгладить как следует его тогу. Он развелся с женой более десяти лет назад, и его рабы всячески пользовались отсутствием хозяйки в доме. Я бы поспорила на пять медяков, что Марк Норбан, четырежды консул и внук бога-императора Августа, сам наливал себе вино и сам убирал собственные книги, как и любой вдовец из числа плебеев.

— Как тебя зовут, девушка? — спросил он, когда я предложила ему блюдо с марципановым печеньем.

— Тея, господин.

— Это греческое имя. — У Марка Норбана было глубоко посаженные глаза, проницательные, дружелюбные. — Впрочем, ты не гречанка. Ты слишком тянешь гласные, да и форма глаз у тебя другая. Скорее всего, ты из Антиохии. И, по всей видимости, еврейка.

Я одобрительно улыбнулась и, немного подавшись назад, внимательно посмотрела на своего собеседника. Одно плечо у него было сгорбленным, отчего все тело казалось перекошенным, но это было заметно, лишь когда он стоял во весь рост. Когда же он сидел, этот его изъян почти не бросался в глаза, и перед вами был немолодой, но еще крепкий мужчина, седовласый, с благородным патрицианским профилем.

Бедный Марк Норбан. Твоя невеста сожрет тебя заживо.

— Сенатор! — В комнату, пританцовывая, вошла Лепида, свежая и красивая, в красном шелковом платье с нитками кораллов на шее и запястьях. Ей было пятнадцать, как и мне, и сейчас она была еще красивее и держалась самоувереннее, чем обычно. — Ты пришел рано. Хочешь увидеть игры?

— Представление, безусловно, вызывает интерес. — Он встал и поцеловал ей руку. — Но лично я предпочитаю проводить время в своей библиотеке.

— Тебе следует изменить отношение, потому что я безумно люблю гладиаторские бои.

— Я вижу, что ты дочь своего отца, — любезно отозвался Марк, кивнув Квинту Поллио.

Отец Лепиды скользнул взглядом по незавитым волосам сенатора, плохо отутюженной тоге, грубо пришитому ремешку сандалий. Сам он выглядел безупречно: белоснежная тога с острыми, подобно лезвию бритвы, складками, ноздри окружающим щекочут ароматы благоуханных притираний. Любой, наверняка, принял бы его за высокородного патриция, а вот Марка Норбана — за человека какого угодно сословия, но только не за аристократа.

— Так ты на самом деле знаком с племянницей императора? — спросила Лепида своего жениха, когда мы, выйдя из дома Поллиев, оказались под жаркими лучами апрельского солнца. В ее голубых глазах читалось неподдельное восхищение. — С госпожой Юлией?

— Да, еще с тех пор как она была ребенком, — улыбнулся Марк. — Она и ее сводная сестра играли тогда вместе с моим сыном. Правда, с тех пор они больше не встречались. Павлин теперь служит в преторианской гвардии, но я по-прежнему время от времени навешаю Юлию. После смерти отца она пребывает в глубокой печали.

…Свадебное утро Юлии и ее двоюродного брата, Гая Тита Флавия, выдалось ясным и безоблачным. В тот день мы вышли из дома, чтобы стать свидетелями того, как они соединят руки у алтаря в храме, отправились пешком, поскольку паланкину было не протиснуться на запруженных толпами улицах. Меня с обеих сторон бесцеремонно толкали подмастерья, скупые домохозяйки и ушлые нищие, так и норовившие запустить руки в мой кошелек. Дородный пекарь в обсыпанном мукой переднике больно наступил мне на ногу, и я потеряла равновесие.

Марк Норбан вовремя схватил меня за руки и с удивительной ловкостью поставил на ноги прежде, чем я успела упасть.

— Осторожнее, девушка!

— Благодарю тебя, господин, — сказала я и снова заняла свое место за их спинами. Сенатор действительно был слишком добр и полон сочувствия к людям. Нет, такой муж не для Лепиды. Ей бы куда больше подошел какой-нибудь людоед.

— Смотрите! — выпустив руку Марка, Лепида локтями проложила себе дорогу к самому краю толпы. — Смотрите, вон они!

Я вытянула шею и заглянула Квинту Поллио через плечо. Храм Юноны, богини-покровительницы брака и материнства… У алтаря рядом со жрицей застыл высокий с румяными щеками юноша, должно быть жених. Он был в прекрасном настроении и обменивался шутками с окружающими.

— Он красив, — объявила Лепида. — Правда, немного толстоват, как вы полагаете?

Марка позабавили ее слова.

— Все Флавии имеют склонность к полноте, — добродушно ответил он. — Это наследственная черта.

— Неправда, он ничуть не толст. Он просто… слегка пышнотел.

В следующее мгновение нас едва не оглушил рев фанфар. Все вокруг тотчас пришло в движение. Преторианцы в блестящих нагрудниках и шлемах с красным плюмажем выстроились по обе стороны улицы, чтобы дать дорогу невесте.

— Это Юлия? — спросила Лепида, вытягивая шею.

Я с любопытством принялась разглядывать племянницу императора, ту самую, которая, как говорят, пожелала стать весталкой. Мне она показалась очень маленького роста, — стройная, детская фигурка, облаченная в белые одежды, со светлыми льняными волосами. Огненно-красное покрывало, на фоне которого лицо ее казалось мертвенно-бледным. Бледные губы растянуты в улыбке… Нет, она совсем не походила на невесту, тем более счастливую.

— Красный цвет ей совсем не к лицу, — шепнула моя хозяйка на ухо сенатору Нарбону. — Ее кожа похожа на недозрелый сыр. На моей свадьбе я буду выглядеть гораздо красивее.

В храме жених и невеста, соединив руки, произнесли ритуальные слова: Quando tu Gaius, ego Gaia. После чего обменялись кусками свадебного пирога и кольцами. Был подписан брачный контракт. Прозвучали молитвы жреца, и мраморные ступени храма окропили каплями крови белого бычка и козы, принесенных в жертву Юноне. Обычно бракосочетание императоров или их ближайших родственников проводится в узком семейном кругу, однако Домициан питал слабость к помпезным публичным церемониям. Также, как и римская публика.

— Ей следует побольше улыбаться, — покритиковала невесту Лепида. — Кому интересно смотреть на невесту, которая в день собственной свадьбы выглядит как ходячая смерть?

До начала свадебной процессии жених должен был совершить обряд символического похищения невесты, а именно вырвать ее из рук матери. Но мать Юлии давно умерла, и вместо нее эту роль исполнил дядя невесты. Юлия откинула покрывало и покорно шагнула в его объятия. Жених обеими руками попытался вырвать невесту, и мой взгляд скользнул по фигуре императора.

Это был высокий мужчина, крепкий и хорошо сложенный, примерно вдвое старше меня. На нем был пурпурный плащ, расшитый золотом, и золотой венок. Типичные для Флавиев округлые плечи к старости, наверняка, покроет слой жирка. Румяные щеки. Крупные, дружелюбные черты лица.

Мой взгляд вернулся к его племяннице, которая стояла прижавшись к мужу. Мне почему-то сталь ее жаль. Рабыня, испытывающая жалость к племяннице властителя Рима, как странно! Затем ее взгляд скользнул в другом направлении, и на мгновение мы встретились с ней глазами. Я поспешила отвернуться. Но прежде чем уставиться в землю, я успела заметить, что в день собственной свадьбы — ясный, восхитительный весенний день, когда у ее ног распростерся весь мир, — Юлия Флавия чувствовала себя растерянной, испуганной и одинокой.

— Да, это прекрасно! — хлопнул в ладоши Квинт Поллио, чем заставил меня вздрогнуть. — Но нам пора двигаться к арене. Первое представление будет удивительным, это я вам обещаю. Я нашел у одного торговца из Африки десяток полосатых лошадок, он называл их зебрами…

Откликнувшись на предложение сенатора Норбана, мы избрали кратчайший путь по Марсовой улице. Мои хозяева преодолели его в наемном паланкине. Я трусила следом за ними. Лепида прижималась к своему нареченному, цеплялась за каждое его слово, пожирала глазами из-под длинных черных ресниц. Почему-то мне она напоминала паука, раскидывающего сети, чтобы поймать в них муху.

Квинт Поллио заливался соловьем, вещая о том, какую осмотрительность он проявил, купив двадцать индийских тигров, когда носильщики были вынуждены резко остановиться.

Дорогу нам перегородила огромная повозка, окованная железом и запертая на висячий замок. Паланкин несли шесть златокудрых греков. В следующее мгновение у нас на глазах распахнулись огромные, похожие на тюремные, ворота, и из них вышла группа мужчин. Когда они взбирались на повозку, я заметила у них под пурпурными плащами блестящие нагрудники. На головах шлемы. Лица излучали угрюмую мужественность. Гладиаторы, чей путь, как и наш, лежал в Колизей.

— Бойцы Галлия, — сказал Квинт Поллио, отодвигая занавески для лучшего обзора, и нахмурился. — Третий сорт, все до единого. Впрочем, из них выйдет отличная приманка для львов. Так же как и из самого Галлия, если вы хотите знать мое мнение. А вот и он сам, в паланкине.

Из-за шелковых огненно-оранжевых занавесок высунулась голова толстого мужчины с напомаженной завитой челкой.

— Ты задерживаешь нас, мой мальчик! — визгливо крикнул он, повернувшись к воротам.

Из ворот гладиаторской школы Галлия вышел высокий, сильный мужчина с рыжеватыми волосами и в зеленой юбке — по всей видимости, галл или бритт. На лодыжках массивные железные пластины. Голову великана венчал забавного вида шлем с плюмажем из крашенного в зеленый цвет конского волоса. Боевую руку прикрывал рукав-кольчуга. Незащищенную грудь и покрытую шрамами спину крест-накрест пересекали кожаные ремни. Его лицо казалось высеченным из глыбы гранита. И все-таки я узнала его.

Это тот самый раб, который несколько месяцев назад участвовал в гладиаторских играх в честь восшествия императора на престол. Мне вспомнилось, как тогда я даже немного поплакала о нем, так же как плакала, испытывая жалость ко львам, павшим на арене под ударами огромных копий. Я думала, что его давно уже нет в живых. Даже после того как император милосердно даровал ему жизнь, его зацепили крюком и уволокли с арены так же, как и этих несчастных мертвых львов. Но он остался жив. Он вернулся, вернулся гладиатором.

— Поторопись, Арий! — нетерпеливо крикнул ланиста из своего паланкина. — Мы загораживаем дорогу.

Гладиатор схватился за борт повозки и, подтянувшись, ловко забрался в нее. Арий. Вот, оказывается, как его звать!

Впервые мне захотелось посмотреть игры.

— Согласись, что он великолепен, — лениво произнесла Лепида. — А ты как думаешь, Тея?

Я пробормотала в ответ что-то невнятное и потянулась за бутылочкой с розовым маслом. Моя хозяйка распласталась на массажном столе из зеленого мрамора в бане дома Поллиев, напоминая прекрасную черноволосую русалку, лежащую среди безвкусных мозаичных изображений рыб под позвякивание бутылочек с благоуханными притираниями и ароматическими водами.

— Честное слово, я раньше не видела никого подобного ему. Он намного интереснее Беллерафона. Беллерафон слишком галантен. Этот Арий, он настоящий варвар. — Лепида повернула руку, чтобы я смогла втереть розовое масло ей в бок. — В нем есть что-то необузданное, тебе не кажется? Я имею в виду, что цивилизованный человек, не дикарь, не стал бы убивать женщин. Но этот Арий, он зарубил их всех, и даже глазом не моргнул.

Я энергично впилась кончиками пальцев ей в спину, и та сразу же выгнулась дугой.

— Он и выглядит как настоящий варвар. С головы до ног в крови, и, похоже, сам не замечает этого. Впрочем, настоящий мужчина и не должен заботиться о том, грязные ли у него руки, как ты считаешь? Беллерафон теперь никогда не вступает с противниками в ближний бой. Боится запачкать кровью свою очаровательную бородку. Но, действительно, что это за зрелище такое получается? Разве за тем я хожу на игры, чтобы наблюдать, как на арене кто-то осторожничает? Нет, я хожу посмотреть что-то увлекательное и волнующее. Посмотреть на кого-то, кто способен привести меня в трепет.

Перед моим мысленным взором возник Арий, держащий в руках умирающую амазонку.

— …и тогда он просто вышел вперед с таким видом, будто даже не слышал восторженных криков зрителей! Он равнодушен к восторгам публики. Он делает это потому, что ему это нравится. — Лепида томно положила руки за голову. — Скажи, Тея, по-твоему, он красив?

— Не знаю, госпожа. Не желаешь, чтобы я потерла пемзой тебе пятки?

— Да, возьми пемзу и хорошенько потри их. Признайся, Тея, ты ведь тоже находишь его красивым. Даже не пытайся отрицать, я же видела твое лицо, когда он сражался. — Лепида коротко рассмеялась. — Такие грубые натуры нравятся тем, кто сам по натуре низок.

— Ммм, — пробормотала я. — А как нареченный жених моей госпожи, нравится ей?

— Марк? — презрительно фыркнула Лепида. — Тебе известно, что ему сорок шесть? Его сын лишь на два года старше меня. Не понимаю, почему мне нельзя вместо Марка выйти замуж за его сына? Какой смысл быть молодой и красивой, если тебе придется связать жизнь со скучным стариком, у которого к тому же изуродовано плечо? Он постоянно твердит мне о своих книгах, как будто мне интересно слушать рассказы о его никому не нужной, дурацкой библиотеке. — Лепида потянулась за кубком с вином. — И если отец действительно хочет удачно выдать меня замуж, то пусть лучше присмотрится к другим женихам. Можно подумать, кроме этого Марка, никого больше нет. Мне нужен кто-то, кто молод, кто способен возбуждать меня. Мне нужен настоящий мужчина.

Лепида накрутила на палец локон волос.

— Как ты думаешь, что за человек этот Арий?

Мне было неприятно слышать его имя из ее уст.

Июнь. Может, где-нибудь это очень даже приятный месяц — голубое небо, нежное тепло, распускающиеся цветы. Только не в Риме. Здесь все не так. Здесь солнце печет немилосердно, и над раскаленными мостовыми днем подрагивает призрачное марево. Жаркий, нестерпимый, безжалостный июнь. Ночи приносили мне сны, способные напугать даже мертвецов в их гробницах.

Город захлестнула последняя волна лихорадки безумных развлечений. Богатые горожане тем временем готовились к отъезду на загородные виллы, где жара донимала бы их не так сильно, как в Риме. Все с нетерпением ожидали начала Матралийских игр, кровавых и возбуждающих, которые завершали сезон. Сенаторы и политики, колесничии и куртизанки, патриции и плебеи — все передавали из уст в уста волнующую новость: апофеозом празднеств станет поединок знаменитого Беллерафона с новичком, неким бриттом по имени Арий, получившим в народе прозвище Варвар.

— А все благодаря мне, — хвасталась Лепида. — Это я убедила отца устроить их поединок. На Ария уже делают ставки пять к одному.

— Смелые предположения, — рискнула заметить я.

— Знаю, — согласилась со мной хозяйка. — Но разве не забавно будет собственными глазами увидеть, как умрет отважный бритт? Интересно, устроит ли отец ужин для гладиаторов за день до поединка?..

Отец, разумеется, выполнил желание дочери, особенно после того как Лепида убедила его в том, что званый ужин с участием Ария и Беллерафона привлечет гостей из числа римлян самого высокого положения.

— Я тоже отправлюсь туда, — заключила Лепида, крутя на пальцах иссиня-черные кольца локонов. — Я буду находиться рядом с тобой, отец, чтобы ты мог защитить меня, если дела примут опасный оборот. Знаю, там будет полно необузданных гладиаторов, но там же будут и Эмилий Гракх, и Юлий Сульпициан, мужчины из знатных семейств. И кто знает? Быть может, один из них предложит мне стать его женой. Это избавит меня от необходимости выходить замуж за старого зануду Марка Норбана, и мы оба будем счастливы. Ну пожалуйста.

Весь дом был охвачен лихорадкой приготовлений. Повар оставался на кухне до рассвета, пытаясь придумать блюда, которые бы поразили как гостей-патрициев, так и гладиаторов, которым возможно, придется в последний раз вкушать пищу. Инкрустированные серебром обеденные ложа были изысканно задрапированы, столы уставлены вазами с цветами, редкими для нынешнего сезона. Все это было призвано продемонстрировать как высокопоставленным гостям из числа патрициев, так и самому последнему из гладиаторов богатство семейства Поллиев. Будь им интересно мое мнение, я бы сказала им, что эта пышность, эти излишества — обилие цветов, украшений, толпы рабов — свидетельствуют разве что о дурном вкусе хозяина. Впрочем, кто бы захотел меня выслушать? Когда же наступил вечер, ноги мои гудели от усталости, а лицо горело от пощечин, которыми щедро наградила меня Лепида, прежде чем удовлетворилась собственной внешностью и нарядами.

— Неплохо, — заявила она, вертя головой перед зеркалом. — Очень даже неплохо.

Платье сапфирово-голубого шелка искусно и выгодно подчеркивало округлости ее тела. Лепида томно покачивала бедрами, и от этого начинали позвякивать золотые колокольчики браслетов на ее точеных щиколотках. Шею украшало жемчужное ожерелье, а уши — жемчужные сережки. Губы ярко накрашены. Я пригладила перед моей туники из грубой коричневой шерсти.

— Сегодня вечером ты мне больше не понадобишься, Тея, — заявила моя хозяйка, поправляя на запястье изысканный золотой браслет. — Я не могу допустить, чтобы такая неряха, как ты, болталась среди всех этих блистательных гостей. Твое присутствие отобьет у них желание ужинать. Но сначала все здесь прибери!

— Слушаюсь, госпожа.

Впрочем, я оставила ее платья лежать на прежних местах. Мои мысли были заняты другим. Я думала о моей голубой чаше и о тихой комнате где-нибудь подальше от громких голосов, уже доносившихся из триклиния. Несмотря на предостережение Лепиды, я тихонько заглянула в приоткрытую дверь.

В доме собралась более представительная публика, нежели та, что обычно составляла основную массу гостей в доме Поллиев: пара сенаторов, личный казначей императора Домициана, госпожа Лоллия Корнелия, хозяйка самых блистательных званых обедов в Риме и родственница нынешней императрицы. Гости томно устроились на ложах среди цветов и шелковых подушек, лениво ковыряясь в блюдах с жареными слоновьими ушами, крыльями страусов и языками фламинго, наваленных на золотые блюда, и, не переставая, болтали на изысканном патрицианском наречии, овладеть которым в совершенстве Квинту Поллио так и не удалось.

Единственным режущим слух аккордом в этой изысканной аристократической симфонии было присутствие покрытых шрамами мускулистых гладиаторов. Грубая шерсть среди шелков, простонародная речь на фоне изысканной речи, стервятники среди павлинов. Павлинам это нравилось. Завтра эти сильные мира сего будут презрительно кривить губы при виде мужланов-гладиаторов. Сегодня же вечером они радушны, гостеприимны, снисходительно похлопывают холеными руками по покрытым шрамами плечам. Завтра эти элегантные патрицианки будут шарахаться в сторону, стараясь даже краем платья не задеть гладиаторов, встретив их на улице, однако сегодня вечером они лебезят перед ними и даже кокетливо заигрывают. Почему бы и нет? Завтра эти мужчины, скорее всего, будут мертвы.

На почетном месте, где бы их могли видеть все присутствующие, расположились Арий и Беллерафон.

— Ах да, Варвар, — произнес Беллерафон, когда их представили друг другу, и жеманным жестом протянул руку с наманикюренными ногтями. Арий пару минут разглядывал протянутую ему руку, и изнеженный гладиатор был вынужден ее опустить. — Какой неотесанный, — прошептал Беллерафон хихикнувшей матроне на соседнем ложе. — Интересно, он умеет говорить?

После этого они совершенно не обращали внимания друг на друга, хотя и находились рядом.

Гости невольно сравнивали обоих. Беллерафон улыбался и шутил. Арий угрюмо молчал: было видно, что он чувствует себя неуютно. Беллерафон лениво пробовал пищу с каждого блюда, Арий жадно съедал все, что оказывалось перед ним. Беллерафон небрежно возлежал на обтянутом шелком ложе так, будто родился на нем, Арий сидел прямо как статуя. Беллерафон — воплощение изысканных манер, и рядом — варвар Арий.

Я прикрыла лицо краем покрывала и незаметно выскользнула в коридор.

Арий устал от нескончаемых разговоров, устал от слишком мягких подушек, устал от бессмысленности происходящего, но больше всего его утомила возлежавшая рядом с ним юная особа.

— Ты такой отважный, день за днем рискуешь своей жизнью, сражаясь на арене, — проворковала она и игриво провела алым ногтем по его руке. — Скажи, тебе когда-нибудь бывает страшно? Я бы жутко боялась, окажись я на твоем месте.

Арий представил ее в пасти льва.

— Да, — согласился он.

— Ты произнес целое слово, — рассмеялась его собеседница, тряхнув головой. — Какая удача!

Арий потянулся за графином с вином.

— Не сердись на меня, — проговорила она, надув губки, и откинулась назад, чтобы он мог восхититься ее обтянутой шелком грудью. Арий окинул ее взглядом. Великолепная грудь. Роскошные волосы. Красивое личико. Глаза, как у хорька.

Неожиданно раздались звуки флейт. Музыка заглушила его голос прежде, чем он успел сказать навязчивой красотке, чтобы она оставила его в покое. Гости соскользнули с лож и направились в сад. Сенаторы подхватили под руки чужих жен и чинно направились по залитым лунным светом дорожкам к цветникам; гладиаторы без стеснения похватали рабынь и потащили их куда-то в темноту. Великий Беллерафон исчез за статуей Нептуна вместе с некой благородной матроной из рода Сульпициев.

На плечо Арию легка маленькая жаркая рука.

— Ты не против прогулки по саду? — спросила девушка с глазами хорька. — О моем отце не беспокойся. Он занят разговором с твоим ланистой, — пояснила она и провела языком по накрашенным губам.

Арий покорно позволил стащить себя с неудобного ложа и задержался лишь на короткое мгновение, чтобы схватить со стола графин с вином. Нежная рука с ярко-красными ногтями вцепилась в его локоть, довольно бесцеремонно направляя на посыпанную гравием дорожку, что вела прочь от дома. Здесь в воздухе висел густой аромат жасмина и роз.

— Откуда ты родом? — улыбнулась юная красотка. — Я просто умираю от любопытства.

— Ниоткуда.

— Любой человек откуда-то родом…

— Это случайно не твой отец? — он указал куда-то себе за спину. Девушка обернулась, Арий же высвободил руку и юркнул в кусты.

— Арий!

Он вынырнул из кустов рядом со стеной атриума и, свернув за угол, направился в глубь дома. Светильники были потушены, в комнатах темно. Оглянувшись, он увидел, что дочь хозяина дома все еще стоит на тропинке сада и, наклонив голову, высматривает его в темноте. Прежде чем она успела заметить его, Арий нырнул в ближайший дверной проем.

Купальня. Он разглядел слабое мерцание воды в бассейне. Арий прислонился к стене, ощущая спиной восхитительно прохладный мрамор, и, опустившись на пол, вытащил пробку из графина. Наконец-то он нашел место, где можно спокойно напиться. Разве стоит беспокоиться, что завтра у него с похмелья будет болеть голова? Кому какое дело? В любом случае он собрался умереть.

И Арий сделал долгий глоток.

Громкий шорох, донесшийся из дальнего угла, заставил его застыть в неподвижности. Он бесшумно поднялся на ноги и осторожно приблизился к краю бассейна.

И вновь какой-то звук. Арий метнулся в темноту и вцепился в тонкое запястье.

— Не двигайся, или я убью тебя. — Демон в его голове шевельнулся снова. — Кто ты?

— Я — Тея, — вежливо произнес женский голос. — Ты всегда начинаешь разговор с угроз?

Запястье незнакомки было тонким, с гладкой кожей. Арий выпустил ее руку и отступил назад. И только тогда понял, что оно было липким от крови.

— У тебя на руке кровь.

— Верно, — согласилась девушка. — И сильно идет. В чаше собралось ее на два пальца. На этот раз порез оказался слишком глубоким.

Арий подумал, что она, возможно, пьяна.

— Кто ты такая?

— Тея, — повторила она. — Моя рука тебе не видна, но я протянула ее для рукопожатия. То есть мою другую руку, которая не в крови.

Ее ладонь оказалась мозолистой, ладонь рабыни.

— Ты порезалась? — поинтересовался он.

— Да, я порезала себя, — согласилась девушка. — Я часто так делаю. Мои запястья похожи на твою спину.

Он вздрогнул.

— Ты ведь Арий, верно? Бритт с римским именем. Тея… это греческое имя, правда, сама я еврейка. Все, я замолкаю. Насколько я понимаю, ты хотел посидеть в одиночестве где-нибудь в темном углу и напиться.

Арий сел снова, прислонившись спиной к стене, и несколькими глотками осушил графин до дна. Его глаза уже успели привыкнуть к темноте. Он сумел различить неясный профиль, прямой нос, пряди волос, прижатое к краю чаши запястье. Девушка что-то тихо напевала себе под нос на незнакомом языке.

— She’ma Yisrael, Adonai Aloujanou, Adonai echad. — Ее голос легким эхом отлетал от мраморных стен купальни — теплый, мелодичный альт. Однако необычная музыка вскоре смолкла, растворившись в темноте, и он закрыл глаза.

— Арий.

— Что?

— Скажи, ты завтра проиграешь?

— Да.

— Жаль. Мне придется смотреть поединок. Меня таскают на все игры, — добавила она. — А я их ненавижу. Ненавижу, слышишь?

Ему показалось, будто он слышит, как кровь капает в голубую чашу.

— Да.

— И ты тоже? Я так и думала. Ты ведь не Беллерафон, который упивается рукоплесканиями трибун.

Какая кромешная тьма. Как при сотворении мира.

— Тогда кто же я такой?

— Варвар, — она почти пропела это слово. — Варвар, Варвар, Варвар. Откуда ты родом, Варвар?

— Из Бригантин. — Арий сам не ожидал, с какой легкостью слетело это слово с его языка, развязанного вином. — Это в Британии, но мы называем ее Альбионом. Это далеко на севере. Там горы возле самого моря. — Перед его внутренним взором по-прежнему стояли горы, их очертания четко вырисовывались на фоне ночной тьмы.

— У тебя есть родные?

— Два брата. Мать умерла молодой. Мой отец…

— Он был великим вождем? — предположила она.

— Кузнецом. Он верил в силу железа и бронзы, а не в сражения. Сражаться меня научили братья. Я вырос на рассказах о Верцингеториксе.

— Кто это?

— Верцингеторикс — вождь галлов. Он едва не разбил войска Юлия Цезаря. Герой моего детства.

— Как он погиб?

Арий безрадостно улыбнулся.

— На арене.

— Понятно. — Девушка немного помолчала. — Что еще?

— Римский форт… он находился неподалеку. Мы платили дань: отдавали скот, зерно, железо. Моим братьям нравилось грабить римлян. Они сделались самонадеянными, убили нескольких стражников. Римляне в отместку убили их обоих.

…Стрелы, стена из щитов, крики людей, ржание лошадей. Мэдок погиб, пронзенный десятком вражеских копий, Таркокс нашел смерть под лошадиными копытами.

— А ты?

— Мне было тринадцать. Глупый мальчишка. Вместо того чтобы побежать к отцу и предупредить воинов, я застыл возле тел мертвых братьев. А ведь я и был Непобедимым Верцингеториксом. Римляне взяли меня в плен. Отца убили. Деревню сожгли. Остальных моих соплеменников продали в рабство.

Дым, кровь, иступленные вопли женщин. Тринадцатилетний мальчишка, схвативший слишком тяжелый для него меч, чтобы броситься с ним на врагов.

Глупый мальчишка. Арий отогнал от себя кровавую картину.

— А что было потом?

Он сам не заметил, как почти позабыл о присутствии девушки по имени Тея.

— Соляные шахты. Я был рослым для своего возраста. Меня отправили таскать соляные глыбы в Триновантию. Потом попал в Галлию. Я все время восставал, за неповиновение меня постоянно продавали новым хозяевам. Таскал камни. Вот и вся доблестная история Варвара.

Голова приятно затуманилась. Ему хотелось еще вина. Девушка ничего не сказала, и Арий был ей благодарен. До него донесся слабый звук ее дыхания, и он повернул голову в ее сторону. Чаша, этот тускло мерцающий диск у нее на коленях, слегка накренилась.

— Почему ты это делаешь? — бесхитростно спросил он.

Какое-то время она молчала, но затем ответила:

— Ты когда-нибудь слышал о Масаде?

— Нет.

— Это крепость, она высечена в толще скалы. В Иудее. Это жаркая сухая страна, где земля под ногами тверда как железо. Я там родилась. Пятнадцать лет назад.

Пятнадцать лет. По голосу даже не скажешь. Она кажется старше.

— В Масаде было полно евреев-бунтовщиков. Римляне решили выкурить их оттуда, но не смогли. Тогда они возвели земляную насыпь, которая вела к вершине горы. Они нарочно заставили строить ее евреев-рабов, зная, что мы не станем сбрасывать на головы соплеменников камни и поливать их горячей смолой, чтобы помешать строительству. Спустя полгода насыпь была готова, и римляне тараном разбили городские ворота.

— Ты до сих пор это помнишь?

— Не очень хорошо. Я была слишком мала. Помню только, как выглядывала из-за каменных стен и видела, как внизу, словно муравьи, копошатся вооруженные люди… Помню, что была счастлива. Я поняла все позднее, узнала из рассказов других.

— Что же случилось?

— Это… это я помню. Отлично помню. Жаркая ночь. Такая же жаркая, как и эта. Мой отец и другие мужчины о чем-то разговаривают вполголоса. Мать выглядит подавленной. Даже моя сестра Юдифь чем-то встревожена. Ей уже исполнилось четырнадцать, и она понимала, что нас ждет. Мне же было всего шесть, я все еще играла с куклами.

В ту ночь отец вернулся домой. Он долго разговаривал с матерью. Они зашли в спальню и закрыли за собой дверь. Оттуда он вышел один и отвел в сторону Юдифь. Я зашла в спальню и увидела, что мать с перерезанным горлом лежит на полу, и с криком выбежала обратно. В следующее мгновение Юдифь прямо передо мной ударила себя ножом. Чтобы не видеть этого ужаса, отец ладонью прикрыл глаза. Затем он обернулся и посмотрел на меня. Он велел мне быть хорошей девочкой и попросил подойти к нему, чтобы он мог меня обнять. Увидев в его руке нож, я убежала прочь.

Я скрылась в соседнем доме, где жила моя подруга Хадасса. Там я увидела то же самое. Все как один заколоты. Так было в каждом доме в Масаде. Поэтому когда на следующий день римляне ворвались в крепость, она нашли там лишь мертвых евреев и шестилетнюю девочку. Она сидела в комнате, полной мертвых тел, ожидая, когда проснутся ее родители и сестра.

— Ты… осталась одна?

— В живых осталось лишь несколько человек. Я точно не помню.

У Ария перехватило горло.

— Почему? — хрипло спросил он.

— Лучше быть мертвым, чем живым. Мертвым не нужно ждать, когда римляне изрубят их мечами. Лучше оставить врагам тысячу мертвых тел, чем тысячу пленных мятежников, которых в цепях прогонят перед глазами их императора. Лучше быть мертвецом, чем рабом. Поэтому они и решили, придя домой, собственноручно лишить себя жизни.

— Но ты…

— Меня купил торговец-грек. Это он дал мне имя Тея, научил читать и писать. Он был добр ко мне. Большинство моих хозяев были добрыми людьми. Мне жилось у них неплохо, — произнесла она ровным тоном.

— А кровь? — спросил он, покосившись на ее голубую чашу.

— У моего народа есть пословица. «Око за око, зуб за зуб». И кровь за кровь. Я должна была погибнуть вместе со всеми остальными. Мне нужно было, подобно моей сестре, проявить мужество и пасть от удара ножа, но я трусливо убежала. С тех пор я плачу кровью мой долг перед погибшими. Вина у тебя не осталось?

— Нет.

— Жаль. — Тея выпрямилась, опираясь о стену, и, подобно жрице, совершающей обряд жертвоприношения, взяла чашу в руки и вышла за порог. Арий на подгибающихся ногах последовал за ней. Возле куста камелии девушка опустилась на колени и вылила содержимое чаши на землю. Арий неуклюже стоял рядом, расставив пошире ноги, чтобы сохранить равновесие.

— Ну вот! — Она поднялась с земли. Увы, лишком быстро. Тотчас дало о себе знать головокружение, и она пошатнулась. Впрочем, Арий не дал ей упасть, вовремя схватив за плечо. В полумраке он разглядел, что девушка высокого роста, — ее макушка находилась на уровне его глаз. Своей угловатой фигурой она напоминала олененка. Плечо под его пальцами было костлявое.

— Удачи тебе в завтрашнем бою! — улыбнулась она. — Я приду посмотреть.

Зрачки ее глаз были расширены, отчего сами глаза казались черными. Он видел их раньше, такие глаза. Точно такой же дерзкий, отчаянный взгляд был у той амазонки, которую он прикончил на арене Колизея. При этой мысли он ощутил покалывание в затылке.

Осторожнее!

— Спокойной ночи, — не слишком вежливо произнес он и зашагал прочь.

На следующий день, такой солнечный и ослепительно-яркий, что с трудом верилось в то, что произошло накануне вечером, Арий на моих глазах убил Беллерафона.

Отвратительное, жестокое и незабываемое зрелище. Он спокойно вышел на арену. Рядом с самонадеянным щеголем Беллерафоном, он даже как будто сделался меньше ростом. Что, однако не помешало ему с такой яростью наброситься на противника, что у меня от страха подогнулись колени. Уже первым ударом он раскроил противнику плечо. Высокомерная улыбка мгновенно слетела с лица Беллерафона. Теперь он бился с соперником уже всерьез, но, увы, этого оказалось недостаточно. Меч Ария отрубил верхнюю половину его щита, полоснул ему по ребрам, отсек половину пальцев на левой руке. Беллерафон постепенно утратил свою знаменитую грацию танцора. Было заметно, что он пытается сохранить остатки мужества, но даже этого было недостаточно. Беллерафон дрогнул, превратился в кровавое месиво, изрубленное разящей сталью, и через считаные мгновения испустил дух, пронзенный насквозь мечом Ария.

Весь Колизей с ревом вскочил со своих мест. Зрители восторженно топали ногами, так же, как и неделю назад, когда ликовали по поводу победы Беллерафона. Они вопили во все горло, срывали с пальцев золотые кольца, дождем осыпали серебряными монетами одинокую фигуру, застывшую на белом песке арены. Мужчины утирали с глаз слезы, уверенные в том, что перед ними сам бог войны, сошедший на землю, чтобы оказаться среди простых смертных. Женщины с рыданиями рвали на себе платья, обнажая грудь, и кричали, что будут любить его вечно.

Восседавший в своей ложе император одобрительно кивнул. Арий швырнул меч на песок, и трибуны вновь огласились криками любви, и обожания.

И все же он был несчастен. Несчастен, несмотря на лавину обрушившейся на него славы. Впрочем, кто в это поверит?

Красота — это дар судьбы. Каждый раз, когда я смотрюсь в зеркало, я понимаю, что Фортуна благосклонна ко мне.

Я оделась с хорошо продуманной тщательностью. Сиреневый шелк выгодно оттенял мои черные волосы, кольца с аметистом на каждой руке подчеркивали изящество пальцев, ожерелье с аметистами удивительно гармонировало с длинной шеей. И всю эту красоту мне пришлось разрушить, скрыть от посторонних взглядов плащом из грубой коричневой шерсти и присутствием этой уродки Теи с ее лошадиным лицом и пустыми глазами.

— Я это не понесу, — сказала я, сморщив нос, когда она протянула мне корзинку.

— Девушки-рабыни всегда отправляются на рынок с корзиной в руках.

Я с отвращением взяла корзину и вновь посмотрелась в зеркало. По крайней мере, никто не узнает в рабыне прекрасную Лепиду Поллию, когда она тихонько прошмыгнет под своды школы гладиаторов.

— Иди позади меня, — прошипела я своей рабыне, когда та зашагала рядом со мной.

— Девушки-рабыни по пути на рынок никогда не ходят одна за другой, — бесстрастно пояснила Тея. — Они ходят только рядом, парами.

Эта неуклюжая черномазая уродина никогда не улыбалась мне, но я не могла избавиться от ощущения, что она втайне ухмыляется, насмехаясь надо мной. Я презрительно фыркнула и поспешила прочь от прекрасных мраморных вилл в направлении убогих домов на окраине Субуры, где располагались школы гладиаторов.

Даже теплый весенний день был бессилен сделать Марсову улицу краше.

Надушенный мальчишка-раб попытался заставить меня ждать в прихожей, но я жестом подозвала Тею, и та сунула ему мелкую монету, что позволило мне беспрепятственно пройти дальше. Никто не смеет задерживать Лепиду Поллию против ее желания. Меня провели в узкую комнату, где стоял стол, за которым сидел пухлый ланиста, которого я застала на середине фразы.

— …оскорбляешь тех, кто тебя обожает? Швыряешь кувшины вина в своих благородных поклонников, когда те просят у тебя на память локон волос? Или сбрасываешь пьяных молодых патрициев в Тибр, когда они желают помериться с тобой силами?

Арий сидел на скамье у стены с кувшином в руке, откинув голову назад и закрыв глаза, и отпивал маленькими глотками вино. У меня перехватило дыхание при виде его рук, грубых, загорелых, мускулистых, покрытых шрамами…

Галлий по-прежнему не замечал меня.

— Я согласен дать тебе толику свободы, мой мальчик. Возможно, даже часть заработанных тобою денег. Разрешу одному гулять по вечерам. Но только если ты будешь прилично вести себя…

Я нарочито громко прокашлялась. Галлий смерил меня неприязненным взглядом.

— Тебя прислали передать подарок, девушка? Можешь положить его вот сюда.

— Я Лепида Поллия, — заявила я, сбрасывая с головы капюшон так, чтобы стали видны кольца на моих пальцах. — Возможно, я действительно пришла с подарком. Сейчас увидим.

Я бросила взгляд на Варвара, но он в очередной раз отпил из кувшина, так и не удостоив меня вниманием. Впрочем, ничего удивительного. Разве он ожидал меня увидеть в казарме? Галлий же вскочил из-за стола, склонился над моей рукой, предложил кресло, жестом велел мальчику-рабу взять у меня плащ. Затем его взгляд скользнул мимо меня. Он явно искал глазами моего отца. Не найдя никого, он снова посмотрел на меня, на этот раз с куда большим интересом.

— Здесь ужасно душно. Мой веер, Тея. — Я потерла лоб, и Тея послушно подала веер из павлиньих перьев. Теперь Варвар смотрел на меня, смотрел пристально, не упуская ничего, даже глянул на мою рабыню, когда та отошла в угол. Я грациозно сбросила с себя плащ, чтобы он смог полюбоваться моими белыми плечами. — Не желаешь поздороваться мо мной, Варвар?

Галлий локтем подтолкнул неотесанного бритта.

— Доброе утро, — выдавил Арий, пожав плечами.

— Я вижу, у тебя были другие посетители. — Я обвела глазами комнату, разглядывая присланные поклонниками дары: серебряное блюдо, плащ милетской шерсти, искусно украшенный пояс для меча. — Мой отец прислал тебе фалернского вина. Во время пира я заметила, что оно тебе понравилось.

— Вино есть вино, — равнодушно произнес Арий, когда Галлий снова толкнул его локтем.

Я махнула рукой, демонстрируя дорогие браслеты на запястьях.

— В любом случае, я пришла попрощаться. Завтра я уезжаю в Тиволи. Мне стало известно, что ты не будешь участвовать в боях до наступления осени. Так что я смогу провести лето вдали от Рима и ужасной жары.

— Верно, — согласился Галлий и предложил мне блюдо с засахаренными грушами. — Какой смысл выпускать на арену Варвара во время летних игр? В отсутствие императора это будет жалкое зрелище. Вот в сентябре, на Римских играх…

— Верно, — согласилась я, отправив в рот один за другим три ломтика груши. — Хочешь, чтобы я устроила для тебя главный поединок на Римских играх, а, Варвар?

Галлий вновь подтолкнул его локтем. Арий немигающим взглядом посмотрел на меня, и я испытала легкое возбуждение. Его лицо как будто было высечено из гранита. Ну берегись у меня! Я когда-нибудь увижу, как оно пойдет трещинами.

— Конечно, он будет в восторге, высокородная Лепида, — ответил за него Галлий. — Это очень любезно с твоей стороны.

Я не могла спокойно смотреть на этого Варвара. Арий сложил на груди обожженные солнцем руки, и я представила себе, каково оказаться в его объятиях. Сделает ли он мне больно, если обнимет? Я почему-то была уверена, что да.

— Спасибо, — поблагодарила я Галлия. — Если он когда-нибудь захочет поблагодарить меня, то пусть пошлет записку в дом моего отца в Тиволи. Тея, мой плащ.

Тея шагнула ко мне с плащом. Неужели она тоже смотрела на эти руки, представляя себя в его объятиях? Похоже, что да. Я улыбнулась Арию и шагнула за порог. Дверь еще не успела закрыться за мной, как Галлий вновь принялся чихвостить упрямого гладиатора.

— …она вертит отцом, как хочет. Так что будь вежлив с ней в следующий раз, когда она…

Мы вышли из темной казармы на свет.

— Прекрасно, — сказала я и улыбнулась. — Жаль, конечно, что мы уезжаем в Тиволи, но, возможно, оно даже к лучшему. Галлий не позволит Варвару участвовать в летних играх, так что император и все остальные будут с нетерпением ждать его участия в боях осенью. Так же как он будет с нетерпением ждать меня.

— Да, госпожа.

— Он захочет меня, вот увидишь. — Мне снова вспомнилось бесстрастное лицо Варвара. — Он все время молчал, но ведь ему еще ни разу не приходилось разговаривать с женщиной столь знатного происхождения. До этого он знался лишь с проститутками и рабынями вроде тебя. Кстати… — Увертываясь от бесчисленных назойливых торговцев с деревянными лотками, мы дошли до конца Форума и направились к дому моего отца. — …Я не намерена брать тебя с собой в Тиволи.

— Да, госпожа?

— Я решила вместо тебя взять Ириду. Она будет меня причесывать и приносить завтрак. Ты останешься здесь и выполнишь несколько моих поручений. Скажем так, я хочу убедиться в том, что Арий меня не забудет, и ты будешь напоминать ему обо мне. — Я любезно улыбнулась. Лошадиное лицо моей рабыни оставалось бесстрастным. Настанет день, и я добьюсь, что и это лицо пойдет трещинами. — Ты же сама будешь не против увидеться с ним, верно, Тея? Думаю, не против. А сейчас ты можешь идти следом за мной.

Моя хозяйка и ее отец отбыли на следующее утро вместе с вереницей повозок, рабов и серебряных паланкинов. Я осталась одна. Я была свободна. Свободна! Июльское солнце спалило мне кожу до золотистокоричневого оттенка, уличная пыль забивала горло и легкие, душные ночи неизменно вызывали кошмарные сны, но я была свободна. Мне не нужно было неотлучно таскаться за Лепидой с веером или носовым платком, я больше не слышала колкостей, то и дело слетавших с ее злого языка. Не было и ее отца, Квинта, с его противными, липкими руками. Не нужно было выполнять нудную, утомительную работу, потому что управляющий перестал следить затем, когда мы уходим из дома и когда возвращаемся обратно, потому что сам он отправлялся на целый день в цирк смотреть гонки колесниц. Рабы-мужчины разбрелись по тавернам, служанки улизнули к своим любовникам. Короче говоря, всем было наплевать на свои обязанности.

Я стала выходить из дома по вечерам, когда на город опускались пурпурные сумерки, и подолгу сидела на углу на раскаленных дневным зноем камнях, слушая уличных музыкантов, которым бросала несколько медяков в награду за то удовольствие, что доставляло мне их искусство. Я даже научилась тайком проникать в Театр Марцелла, чтобы послушать, как прославленная певица исполняет греческие песни. Я старалась запомнить каждый ее жест, которыми она сопровождала пение, чтобы потом повторить их в увядшем от зноя саду в доме Квинта Поллио. Мне вспоминалась улыбка матери и ее слова:

— Какой прекрасный голос будет у тебя, когда ты подрастешь!

И тогда на меня накатывало молчание, и я пряталась с любимой голубой чашей с изображениями нимф, потому что моей матери больше не было со мной и некому было петь мне колыбельные, и с годами я прониклась убеждением, что это моя собственная вина.

Я, конечно же, видела Ария Варвара. Ланиста возил его по всему городу, выставляя на показ как призового жеребца. Он таскал его в театр смотреть постановки комедий, на Марсово поле, куда обычно ходят на других посмотреть и себя показать, в Большой цирк, Циркус Максимус, где проводились гонки колесниц. Где бы Арий ни появился, люди со страхом и уважением уступали ему дорогу и возбужденно перешептывались за его спиной.

— Ему не выдержать нового поединка, — болтали в тавернах. — Победа над Беллерафоном — это чистой воды случайность.

— А как же амазонки? — задавал встречный вопрос какой-нибудь поклонник Варвара.

— Да с женщинами расправился бы любой!

— Нет, Варвар, он особенный. Вы только подождите начала Римских игр в сентябре… — и тут же следовал новый довод. И так до бесконечности.

Странно, хотя Арий не жаловал поклонников и пил в тавернах в одиночку, сотни жителей Рима были бы рады составить ему компанию.

Его лик стал появляться повсеместно. Скверно исполненные изображения украшали стены деревянных построек возле Колизея. В одном переулке мне бросились в глаза грубо начертанная мелом надпись: «Арий Варвар заставляет печально вздыхать всех девушек!» Торговцы предлагали желающим купить аляповатые портретики знаменитого гладиатора, подвешенные к цветастым ленточкам. В тавернах ему бесплатно предлагали вино, а проститутки обещали любовные ласки даром. Арию, рабу и варвару, которого, когда он испустит дух, порубят на куски мечом и скормят львам. Нет, ему не быть похороненным с почестями, не встретиться со своими богами в гробнице. Он стоял ниже самого гнусного отребья, хотя и был в глазах других важной фигурой. Когда народ слишком громко возмущался новыми налогами, бои с его участием успокаивали недовольных. Его присутствие приятно возбуждало самых взыскательных патрициев, пресыщенных скучными пирами, и отвлекало их от заговоров. Эпилептики покупали флаконы с его кровью, в надежде излечиться от припадков. Невесты дрались из-за его копья, чтобы с его помощью сделать в день свадьбы ровный пробор и тем самым обеспечить себе счастливый брак.

И все это безумие прекратится в одночасье, стоит ему проиграть следующий бой. Интересно, надолго ли его хватит?

— Дикари никогда не живут долго, — произнес назидательным тоном пожилой легионер, со стуком ставя на стол жбан с пивом. Дело было в таверне, куда я ходила петь. — Чем он отличается от тех дикарей, против которых я воевал в Британии? Он слишком много сил вкладывает в каждый удар. Дикари всегда плохо кончают, потому что не дорожат жизнью.

Совершенно верно, подумала я. Мужчины, которые хотят погибнуть, обязательно умирают, и в улыбке Фортуны, которой она одаривает гладиаторов, всегда сквозит лукавство. Но…

Я заметила шагавшего через Форум Ария. Широкие плечи, железная хватка рук, сцепленных за спиной, бесстрастный и вместе с тем свирепый взгляд, которым он буравил истекавшего потом брюзгливого Галлия, суетливо семенившего рядом с ним. Тонкий лед поверх дикарской свирепости — крепкое варево, и поклонники жадно его хлебают. Поверхность льда гладкая, на ней не единой трещины, однако город полнится невероятными историями об убитых в уличных стычках, о тавернах, которые он разгромил в приступе пьяной ярости, о соперниках, которых он лишал жизни во время учебных поединков, о толпах, что ежедневно стекаются на Марсову улицу в надежде увидеть своего любимца.

Да, пока Варвар жив, он будет оставаться предметом всеобщего обожания, и его восхождение к вершинам славы будет продолжаться.

«Что нового в Риме?» — спрашивала Лепида в письме после небрежного описания прохладных ветров и ласковых дождей, успеха у мужчин на тамошних званых ужинах, строчек о том, как она затмила своей красотой всех остальных юных женщин в Тиволи. В ответ я сочинила изобретательный отчет о кутежах Ария, поименно называя вымышленных красоток, якобы бесплатно предлагавших ему свое тело, и тонко намекала, что он не отказал ни одной из них.

«О, как ты разговорчива, — писала Лепида в ответном письме. — Тебе следует отправлять их каждую неделю. И не думай, что я не узнаю, если ты нарочно потеряешь их».

Под словом «их» подразумевалась пачка писем, написанных заранее на дорогой бумаге, надушенных, скрепленных печатью и адресованных «гладиатору Арию». Надпись была сделана рукой Лепиды, не слишком уверенно владевшей пером. Я послушно взяла одно из этих посланий и отправилась на Марсову улицу.

— Ах, да! — промурлыкал Галлий. — Служанка Лепиды. У тебя записка от твоей госпожи? Ох уж эти женщины из знатных семей и их интриги! Не бойся, я сохраню ее тайну. — С этими словами ланиста исчез, я же осталась наедине с Варваром.

Какое-то мгновение мы просто смотрели друг на друга.

— У меня к тебе письмо от моей хозяйки, — решительным тоном сообщила я.

— Я не умею читать, — скупо пожал он плечами. — Только сражаться.

— Мне велено прочитать его тебе вслух, — ответила я, сломав печать на письме. — «Мой дорогой Арий! — прочитала я, чувствуя, как краснеют мои щеки. — Какая ужасная скука тут у нас в Тиволи, где не устраивают никаких игр. Я с нетерпением ожидаю гладиаторских поединков, которые начнутся, когда я вернусь. Я уговорила отца сделать твой поединок главным. Надеюсь, ты не совсем забыл обо мне. Лепида Поллия».

Я снова сложила письмо.

— Будет ответ?

— Нет, — ответил он и, сложив на широкой груди мускулистые руки и устремив взгляд в окно, прислонился к стене.

— Ей это не понравится, — сказала я и случайно заметила, что шрам у него под ухом тянется дальше, прячась под рыжими волосами.

Арий ничего не ответил. Я поклонилась и повернулась, чтобы уйти.

— Кажется, я видел тебе на прошлой неделе в «Золотом петушке».

— Да, хозяину таверны нравится как я пою.

На следующий вечер я увидела Ария в этой самой таверне, где он пил вино. Он не обратил на меня внимания.

Прошла еще одна неделя, и я принесла новое письмо.

— Ответа не будет, — сказал он.

— Отлично.

— Сегодня жарко.

— Жарко?

— Может, и нет. В Иудее, наверно…

— Нет, нет. Жарко.

Каждую неделю я приходила с «новым» письмом Лепиды. Читала его вслух. Затем ждала все тех же привычных слов.

— Порезалась? — как-то раз спросил он, указав на мое аккуратно перевязанное тряпицей запястье.

— Да, — спокойно ответила я и повернула руку, чтобы не были видны шрамы.

Слишком поздно.

— Твои руки похожи на мою спину, — заметил он и посмотрел мне в глаза. У него самого глаза были серые, но вовсе не холодные, как утверждали некоторые.

Среди рабов и рабынь в доме Квинта Поллио была одна старая женщина, прачка, родом из Бригантин. Я попросила обучить меня песне на ее родном языке. У песни оказалась красивая мелодия и непривычные, чужие слова.

— Это песня о доме, — пояснила старая прачка, — как и все песни рабов.

На следующий вечер, точнее уже в предрассветный час, в «Золотом петушке», когда Арий мрачно пил, сидя в углу таверны, я спела бригантийскую песню о доме. Я пела ее нежно, и красивая печальная мелодия заполняла все помещение. Арий так и не поднял голову, но на следующий день, когда я пришла с очередным письмом, спросил меня:

— Откуда ты знаешь эту песню?

— От одной рабыни, — ответила я и пожала плечами.

Он ничего не сказал, но после этого я стала лучше понимать выражение его глаз, чему была несказанно рада.

— Осторожнее с этими браслетами, тупица!

Праздник Вальтурналий закончился, и моя хозяйка вернулась в Рим.

— Что за лето! — Лепида потянулась как кошка, невероятно бледная, гладкая и красивая. — В августе в Тиволи так хорошо! Ничуть не жарко. О боги, Тея, да ты стала совсем черная от солнца. Ты вся высохла и теперь похожа на седло кавалериста. Ты никогда не догадаешься, что сделал император! Марк узнал об этом раньше других. Он развелся со своей женой! Я имею в виду Домициана. Он отправил ее не то в Брундизий, не то в Тоскану. Ты можешь себе представить? У нее, оказывается, был любовник, говорят, какой-то актер по имени Парис, игравший в Театре Марцелла. Я, хоть убей, не могу представить себе императрицу с каким-то актеришкой, так что, скорее всего, это сплетни, однако кто-то сказал, будто Домициан приказал убить этого Париса. Он очень ревнивый муж.

— Разобрать твои вещи, госпожа?

— Да, разбирай. Сегодня к нам на ужин придет Марк, так что оставь желтое шелковое платье. На счет драгоценностей можешь не беспокоиться, ради Марка нет смысла наряжаться.

Лепида нетерпеливо посмотрела на свое обручальное кольцо, затем перевела взгляд на меня.

— Значит, Тея…

— Принести притирание из жасмина, госпожа?

— Не увиливай, Тея. Как ты выполняла мое летнее поручение?

— Он не получил три последних письма.

Тонкие черные брови выстроились в одну линию.

— Если ты их потеряла…

— Нет, не потеряла, — ответила я и занялась флаконами с благовонными притираниями. — Он отказался увидеться со мной.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я пошла отнести ему письмо, — бесстрастно принялась объяснять я. — Он велел мне убираться прочь.

— Но почему? Почему?

— Я не знаю.

— Ты идиотка, ты все испортила! — Лепида влепила мне звонкую пощечину. — Мне следовало знать, что ты все испортишь! Не так, так иначе. Как ты посмела!

С этими словами он принялась мерить шагами комнату.

— Да как он только посмел! Ничтожество, жалкий гладиатор! Неужто он забыл, кто я такая? Я скажу отцу, и его бросят на растерзание львам! — Она недовольно посмотрела в мою сторону. — У него кто-то есть, верно? Кто она? Говори! Какая-нибудь распутная патрицианка? Какой-нибудь мальчик-трибун?

— Нет. Он просто… просто не любит людей.

— Может, он… застенчив?

— Я не знаю…

— Кто бы мог подумать? Варвар застенчив. Пожалуй, все становится понятно. То есть я хочу сказать, у него до этого не было никого вроде меня. Может быть, что-то еще можно сделать. — Грациозно присев на кушетку, Лепида пронзила меня колючим взглядом. — Я больше не стану поручать тебе доставку писем, потому что ты обязательно все испортишь.

Я раболепно склонила в поклоне голову и вышла, мысленно вознеся слова благодарственной молитвы. Бог евреев строг, безжалостен и лукав, но иногда он смягчает нрав. Да, после возвращения Лепиды, мне уже не петь в тавернах, ну и пусть, главное, я больше не увижу Ария. А поскольку я больше его не увижу — размахивавшего двуручным мечом во дворе гладиаторской школы, глядя мне в глаза и салютуя мне, то…

Гладиаторы. Неудачный выбор… во всех отношениях. Прожив какое-то время в доме Поллиев, я знала все о вложении денег. Гладиаторы — плохое вложение. Они слишком быстро умирают.

— Тея! — Огромная влажная рука схватила меня за локоть. Подняв голову, я увидела похотливую физиономию Квинта Поллио. — Тея! Ты мне как раз и нужна.

— Императрица? — услышала я сквозь обильные заросли зеленых кустарников в саду звучный голос сенатора Марка Норбана. — Нет, Лепида, мне ничего не известно о том, что ее восстанавливают в прежнем статусе.

— Но ты же знаешь об императорском семействе буквально все, — обольстительным тоном проворковала моя хозяйка. Я стояла на четвереньках и скоблила плитки фонтана и потому не могла видеть ее лица, однако живо представила себе то выражение, с которым Лепида смотрела на своего нареченного жениха… — Поэтому расскажи мне…

Прогуливаясь, они направились в другой конец сада, но мне по-прежнему было слышно каждое их слово. Марку Норбану, по всей видимости, было уже почти пятьдесят лет, но у него был красивый звучный голос, приученный долетать до самых дальних уголков Сената.

— Я советовал достичь примирения. Императрица пользуется любовью народа, и благодаря ее добродетельной репутации никто не поверит в то, что она изменила императору. За исключением разве что самого императора.

— А как же Юлия? Говорят, что у нее нелады с мужем, неужели они разведутся?

— Нет, — коротко ответил Марк. — Юлию… скажем так, отличают странности. Она хрупкая и болезненная. Ей нужен защитник, покровитель. Она какое-то время пыталась найти его во мне, после того как умер ее отец, но я слишком стар.

— Неправда, ты в самом расцвете лет! — со смехом возразила Лепида, хотя ей было прекрасно известно о том, что Марку сорок шесть лет.

— Нет, что ты, я стар! — запротестовал Марк неожиданно серьезным тоном. — Неужели тебе хочется выйти за меня замуж, Лепида?

Эти слова разожгли во мне еще большее любопытство. Я вынула руки из фонтана и, осторожно просунув нос сквозь заросли кустов, сумела разглядеть роскошные черные волосы моей хозяйки и орлиный профиль Марка на уровне ее лица. Подобно своему царственному деду Августу он был не очень высок.

— Ты же знаешь, тебе не обязательно выходить за меня замуж, — произнес он, когда Лепида собралась что-то сказать. — Я стар, уродлив, горбат и не готов менять давно сложившиеся привычки. Нет, нет, не перебивай меня. Я провел полжизни в Сенате, а другую половину — в библиотеке. Я пишу трактаты, ненавижу пиры, у меня есть сын, который на два года старше тебя. Разумеется, я не пара для такой прелестной юной девушки, как ты.

— Я давно хотела спросить, Марк… Почему ты решил жениться снова? — Тон Лепиды был приторно-застенчивым, но я прекрасно знала, что ей до смерти хочется услышать ответ. — После стольких лет развода?

— Скажу честно, предпочитаю одиночество, — ответил Марк. — Даже будь это не так, нашлось бы не слишком много женщин, готовых сочетаться браком с такой старой развалиной, как я.

Мне стало любопытно: в юности он также страдал от своего уродства? И страдает ли сейчас?

— Но с твоим высоким титулом, твоей образованностью, твоим высокородным происхождением?..

— Ах да, мое происхождение, — отозвался Марк Норбан, и в его голосе прозвучала нотка горького сарказма. — Императорская кровь, текущая в моих жилах, возможно, несколько незаконна, но я последний из оставшихся в живых внуков императора Августа. Император Тит считал, что я не представляю для него угрозы, однако его брата отличает куда более подозрительная натура. Домициану нравится ставить меня в неловкое положение. А надо сказать, что существует не слишком много способов поставить холостяка в неловкое положение, и один из них — вынудить его жениться. — Марк учтиво поклонился. — Особенно на такой прекрасной девушке, как ты, которой больше подошел бы в мужья человек гораздо моложе меня.

Я отлично поняла истинный смысл этих льстивых слов. Каким образом удержать в подчинении подозрительного соперника? Лучший способ — сознательно унизить его, а самый верный способ унизить гордого аскета-сенатора, это навязать ему в жены капризное юное создание. Найдется немало зрелых мужчин, готовых взять в жены пятнадцатилетнюю девушку, как бы ни потешался над ними весь Рим, но только не человек вроде сенатора Норбана. Раньше никому бы и в голову не пришло посмеиваться над сенатором Норбаном, но теперь, после волеизъявления самого императора, Марку Вибию Норбану не избежать насмешек.

Лепида, конечно же, не уловила истинного смысла слов сенатора.

— Значит, это император выбрал меня тебе в жены? — спросила она, и я уловила в ее голосе радость от такой любезности властителя Рима. — Что ж, если он этого хочет…

— Нет, — тон Норбана сделался серьезным. — Если ты предпочтешь другого… я пойму твое желание… и откажусь от этого брака.

— Ты откажешь императору? — удивилась Лепида. — Ради меня?

Я поспешно отвела взгляд. Бедный Марк Норбан! Даже внук проницательного и мудрого императора Августа мог пасть жертвой пары голубых женских глаз. Я поспешно занялась чисткой фонтана. Квинт Поллио через неделю устраивает новый пир для гладиаторов, так что работы по дому, несомненно, прибавится.

— Знаешь, я приняла решение выйти замуж за Марка, — сообщила я Тее в купальне, лежа на полированной глыбе мрамора, служившей массажным столом.

— Что, госпожа? — Пальцы рабыни приятно растирали мне спину. Пусть она неумелая, лукавая, грубая и неуклюжая уродина, руки у нее способны творить настоящие чудеса.

— Я выхожу замуж за Марка. Конечно, он стар, но поэтому мне будет легче им управлять. Придет время, и он будет есть из моих рук.

— Хм, — как всегда, вежливо отозвалась Тея. Впрочем, никогда нет уверенности в том, что она не строит рожи за моей спиной.

— Хотя он стар, уродлив и горбат, он все-таки сенатор, — продолжила я. — Кроме того, он принадлежит к императорскому роду. В какой-то степени принадлежит. Да мне и не придется вечно быть его женой, он станет для меня лишь первой ступенькой к восхождению в высшее общество. Когда-нибудь я, Лепида Поллия, прекрасная жена сенатора, вращаясь в кругу знатных патрициев, губернаторов и полководцев, смогу выбрать себя достойного супруга. Разве не так? — спросила я, положив на кулак подбородок. — Я полна прекрасных замыслов. Я вижу, как передо мной открывается широкая дорога, я смогу сделать все, что захочу… Помассируй мне левое плечо, Тея.

— Слушаюсь, госпожа.

— Осторожнее, нежнее. Мне все еще больно от синяков. Позапрошлой ночью отец устраивал пир для гладиаторов, и почетным гостем снова был Варвар. Я велела рабам смешать вино в отцовском кубке так, чтобы оно было вдвое крепче обычного. Он даже не заметил, как я выскользнула в темный сад, где Варвар еле стоял на ногах и, качаясь, разглядывал луну. «Красивая луна», — сказала я и поцеловала его. Наконец я добилась его, — призналась я своей рабыне и повернулась на бок, чтобы она могла помассировать его.

— Госпожа всегда добивается всего, чего только пожелает, — заметила Тея. Я вывернула шею и сердито посмотрела на нее, но ее лицо, как всегда, оставалось непроницаемым. Она права, что тут скажешь? Я всегда получаю то, чего хочу. Я хотела Варвара. В темном саду его руки легли мне на плечи, возможно, для того, чтобы оттолкнуть меня. Но его пальцы впились в мою плоть, а зубы прокусили мою губу до крови.

— Все это было ужасно волнующе, — призналась я и приподняла руку, чтобы Тея получше помассировала мне бок. — Он настоящее животное. Он бы уволок меня в темноту и сделал бы со мной все, что захотел, если бы его ланиста не вышел из дома в сад следом за мной.

— Сандаловое масло или жасминовое, госпожа?

— Жасминовое. Интересно, как повел бы себя отец, если бы узнал… — я хихикнула, выгибая спину. — Он бы рассвирепел. Но скажи, какая разница между тем, чего хочу я, и чего хотят все эти зазнайки-патрицианки?

Конечно, если бы стало известно, что юную девушку из знатной семьи соблазнил какой-то гладиатор, разразился бы грандиозный скандал. Зато сколько разговоров было бы потом!

— И вообще, разве Марку нужно все знать? — принялась я размышлять вслух. — Почему бы мне немного не поразвлечься? Можно подумать, я не знаю, как следует повести себя в брачную ночь! Главное, изобразить страх. Можно тайком принести немного цыплячьей крови в мешочке, как делают все невесты в том случае, если муж слишком пьян и не в состоянии исполнить супружеский долг. Но в данном случае мне стоит придумать что-то еще. Что-то такое, о чем я могла бы вспоминать, пока буду скучать под старым Марком. — Я закрыла глаза, а Тея принялась втирать жасминовое масло мне за ушами. — Лучше всего думать о паре сильных мужских рук…

— Я не хочу об этом слышать, госпожа, — прервала меня — о, неслыханная дерзость! — моя рабыня.

— Не хочешь? — Мои глаза удивленно распахнулись. — Это почему, Тея? Ты же не весталка! Можно подумать, я не слышала, как ты пыхтишь под моим отцом!

— Прости, госпожа. Это нечаянно сорвалась у меня с языка, — ответила Тея и принялась перебирать бутылочки с маслами и притираниями. — Подать платье?

— Я знаю, почему ты не хочешь слышать о нем, Тея, — улыбнулась я со злорадством. Все-таки что-то случилось, и ее бесстрастная маска дала трещину. — Потому что ты ревнуешь. Да-да, ревнуешь. Признайся, ты сама влюбилась в этого храброго Варвара, разве не так? Ты случайно не пряталась вчера под кустом, чтобы увидеть, как он станет целовать меня? Признайся, тебе было больно от того, что это была я, а не ты? — Я повернулась к ней и оказалась так близко от ее лица, что ощущала на своей коже ее дыхание. — Сказать тебе, Тея, что это такое? Что такое быть крепко прижатой к земле сильными мужскими руками?..

Лицо моей рабыни сделалось деревянным, однако глаза лучились нескрываемой ненавистью.

— Бедная малышка Тея, — улыбнулась я. — В следующий раз я дам тебе медных монет, чтобы ты купила себе его портретик на ленточке, какие продают торговцы возле Колизея. Повесишь себе на шею и будешь носить, а по ночам прятать под подушку.

— Это все, госпожа? Я еще нужна тебе?

— Нет. Ступай. Ты больше мне не нужна. — По крайней мере, сейчас я обойдусь без нее. Когда я добьюсь того, что Варвар окажется в моей постели, я заставлю ее смотреть.

Арий так и не пришел на встречу с моей хозяйкой в Лукулловы сады. Облаченная в полупрозрачную ночную сорочку, Лепида какое-то время ходила взад-вперед и звала его, но я не услышала в ответ ни единого звука. Лишь полуночный шелест листвы. Какое чудное место для свидания, но, увы! Всю дорогу домой Лепида кипела от злости, не заплатила носильщикам паланкина и, злая на весь мир, вернулась в одинокую постель. Впрочем, никто ничего не заметил. Мой Арий, а не твой. Мой, пусть даже на короткий час в холодном дверном проеме чужого дома.

В доме все спали. Я бесшумно прокралась по темным коридорам, слыша, как сердце стучит в груди гулко, как барабан, и остановилась перед дверью, ведущей в бани.

Я распустила заплетенные в косу волосы, прикрыла ладонями лицо, чтобы скрыть свою радость — это было бы ни к чему, и вошла внутрь.

Мои глаза еще не привыкли к темноте, но я уже поняла, что он здесь. Слабый шорох еще не достиг моего слуха, но я уже знала, что Арий поднялся из дальнего угла, где мы с ним встретились в первый раз. Еще до того, как мои пальцы прикоснулись к нему, я знала, что его руки протянуты мне навстречу.

— Тея!

— Что?

— Ничего.

Его руки сжали мои ладони.

— Тея. Тея.

Он нагнулся и легко подхватил меня на руки. Я тряхнула головой, и они волосы волной упали ему на лицо. Получилось что-то вроде уединенной пещерки для нас двоих.

«Святилище», — подумала я. В следующее мгновение я уже больше ни о чем не думала.

— Отлично, — произнес Галлий и, выгнув дугой выщипанные брови, принялся нежно поглаживать руку одного из своих юных рабов. — Неужели этой зимой мы пребываем в добром настроении? Никаких разбитых стульев и кружек. Никаких отрубленных ушей у моих бойцов, да и мой винный погреб остался почти нетронутым. Если не ошибаюсь, что ты вот уже месяц не вонзал кинжал в ногу очередному обидчику.

— Хватит! — бросил ему Арий, впрочем, вполне добродушно.

Отдыхать или скучать было некогда. Больше никаких убогих арен или драк в темных переулках. Толпам был отдан Колизей. Император вернулся в Рим и пробыл в нем достаточно долго. За это время он даже успел помириться с императрицей, прежде чем в скверном расположении духа отправился обратно в Германию. Однако город заполонили охочие до веселья испанцы и все как один с нетерпением ожидали начала игр. Завернувшись в меховые плащи, они заполняли собой трибуны и были готовы дрожать на холодном ветру, глядя, как Арий сражается для их увеселения. Он бился с Серпиком, ретиарием с трезубцем в руках, на шлеме которого извивались живые змеи. Он бился с Люпусом, германцем в овечьей шкуре. Он бился с испанцем, привезенным из Лузитании, чтобы поддержать честь испанских гостей. И все они нашли свою смерть на арене Колизея под оглушительные вопли зрителей.

— Ради бога, неужели ты не можешь получить ранение? — как-то раз взмолилась Тея. — Тогда бы ты месяц-другой оставался в постели, и твои соперники больше не пытались бы отнять у тебя жизнь. Да и я тоже обрела хотя бы недолгий покой.

— Нет, такое невозможно, — заявил Арий, обнимая ее так, что у нее хрустнули ребра. — Я бы сразу затащил тебя к себе в постель.

— Ммм, — она поцеловала шрам, рассекавший его бровь, чем заставила его поморщиться от боли. — Мне нравятся твои слова.

— Тея, — он нежно приподнял ей подбородок. — Не ходи туда, где я сражаюсь.

— Это все Лепида. Она заставляет меня приходить на поединки.

— Но я не хочу, чтобы ты увидела, как… — он осекся. Впрочем, догадаться, чем закончилась бы его фраза, было несложно. Я не хочу, чтобы ты увидела, как меня убьют.

Она обняла его за шею, и он зарылся лицом ей в волосы. На прошлой неделе во время поединка с гладиатором-галлом трезубец противника пронзил ему плечо. В ответ Арий вогнал противнику меч прямо в рот.

— И все же я победил, — заявил Арий разгневанному Галлию, пока лекарь чистил и перевязывал рану.

— Верно, — хмуро подтвердил ланиста. — А поскольку ты, насколько я вижу, владеешь правой рукой так же хорошо, как и левой, то я не стану отменять твои поединки в следующем месяце. У тебя есть обязательства, мой милый мальчик, так что не думай, что сможешь пойти на попятную только потому, что кто-то уколол тебя трезубцем.

— Вот ублюдок! — злилась в ту ночь Тея. — Жаль, я не умею колдовать. Тогда бы я наслала на Галлия порчу.

Арий засмеялся, откинув назад голову.

— Не смейся, это не смешно. Знаешь, я передумала, беру обратно свои слова о том, что хочу, чтобы тебя ранили. Я буду переживать даже больше обычного, потому что через пару недель тебе вновь предстоят бои. Тебе очень больно?

— У меня хватит сил, чтобы отнести тебя до постели. — В подтверждение своих слов он подхватил ее на руки.

— Я бы и сама дошла до постели, — сказала Тея, прижавшись лицом к его плечу.

— Я же варвар, — с улыбкой отозвался Арий, целуя ее в шею. — Мы всегда таскаем наших женщин как мешки с зерном.

— Если у тебя хватает сил! — подзадорила она его, ткнув в перевязанное плечо.

— Хватит сил? — Он положил ее на постель и принялся щекотать, пока она не завизжала, давясь хохотом.

— Ну хорошо, хорошо. Беру свои слова обратно! Перестань, ты защекочешь меня до смерти!

Арий лишь зарычал от восторга и прильнул к ее губам.

Урвать короткие минуты для встреч с Теей оказалось удивительно легко. Не было такого дня, чтобы она, отправляясь на рынок выполнять поручения хозяев, не забежала на Марсову улицу, чтобы провести вместе с ним час-другой. Когда же ночи сделались темнее и длиннее, она начала тайком уходить из дома, убегая к нему через ворота сада.

— Старайся никому не попасться на глаза! — предостерегала она его, чувствуя, как ее голые руки от холода покрываются гусиной кожей. — Если Лепида увидит нас…

— В таком случае, не приходи. Зачем рисковать. — Он откинул полу плаща и крепко прижал ее к себе. В его сознании теснились образы нежности, которые ему никак не удавалось облечь в правильные слова.

— В чем дело? — спросила она, словно видела его насквозь.

— Ничего. — Он снова привлек ее к себе. Арий не знал, как сказать ей о том, что каждую ночь, когда она, запыхавшись, вбегает в дверь его комнатки и радостная падает в его объятия, у него слабеют колени. Любые слова были бессильны выразить его чувства. Ему оставались лишь объятия и ласки.

— Арий! — засмеялась Тея, когда он в очередной раз крепко прижал ее к себе. — Ты меня задушишь. Я не могу дышать.

Она была его первой женщиной, но вовсе не это заставляло все его естество таять от счастья. Дело было в самой Тее.

— Смотрю, ты расслабился, размяк, — неодобрительно проговорил Галлий. — Да, да, я помню, что ты по-прежнему собираешь огромные толпы зрителей. Но я хорошо знаю тебя, мой мальчик. Ты начинаешь осторожничать, вот в чем дело. А осторожность в Колизее не ценится. — Галлий вздохнул. — Это все рабыня из дома Поллиев, верно я говорю? Только не делай такое удивленное лицо, мой мальчик. Можно подумать, я не знаю, что теперь она дает тебе кое-что другое помимо писем. Что же, рабыня Лепиды Поллии — это лучше, чем сама Лепида Поллия, но все же… если это из-за нее ты теряешь боевую форму, то мне придется…

Не успел ланиста и глазом моргнуть, как Арий обеими руками вцепился ему в горло.

— Еще одно слово, и я задушу тебя!

— Вот молодец! — похлопал его по плечу мгновенно побагровевший Галлий. — Вот так почаще бы на арене!

Скрепя сердце, Арий был вынужден признать, что ланиста прав: Тея отнимает у него силы. Он ни за что бы не признался в этом вслух, но он действительно потерял былую ловкость и быстроту. И все же ему до поры до времени везет. Каждый раз, когда служители Колизея крючьями утаскивали с арены через Врата Смерти труп очередного соперника, в его голове мелькала лишь одна мысль: еще несколько недель с Теей.

— Готова спорить на что угодно, ты говоришь это всем женщинам, — поддразнила она его, когда Арий признался ей в своем потаенном желании. — Еще несколько недель с Сульпицией, с Кассандрой, с Лепидой… — Ой! — вскрикнула она, когда он опрокинул ее на спину и навис над ней, как кот над мышонком.

— Никому до тебя, — прошептал он ей на ухо, — и никому после тебя.

— Никому до меня? — с неподдельным интересом спросила Тея.

Он пожал плечами. Не стоит рассказывать ей про демона, о том, как тот нашептывает ему, как следует обходиться с женщинами. Тея и демон — они из разных миров и не способны ужиться вместе. Арий провел рукой по ее лицу — он больше не боялся сделать ей больно.

Иногда она вечерами пела ему, положив его голову себе на колени и гладя по волосам. Она пела песни Греции, Иудеи и Бригантин. Ее сильный красивый альт проникал в самые глубины его существа, затрагивал каждый мускул, каждую клеточку тела. Постепенно он засыпал, убаюканный ее ласковыми прикосновениями и этим удивительным голосом.

— Ты колдунья, — как-то раз сказал он ей. — Твой голос подобен волшебным заклинаниям.

Иногда они лежали, переплетя на подушке руки, молчаливые, словно каменные круги на священных местах друидов в его далекой Бригантин.

— О чем ты думаешь? — спрашивал он ее, проводя пальцем по ее щеке, по горлу и волосам. Она всегда встряхивала головой и крепко прижималась к его телу, так что между ними не оставалось и дюйма свободного пространства, и они засыпали, переплетясь ногами и руками, как корни дерева. Когда он просыпался, ее глаза уже бывали широко открыты, а губы растянуты в улыбке, и сердце его, трепеща, переполнялось радостью.

Иногда она изучала карту шрамов на его теле: следы от ударов кнутом на спине, следы от ударов о камни на ногах, тонкие линии, оставленные на плечах лезвиями мечей и трезубцами.

— А этот? — спрашивала она, не в силах превозмочь любопытство.

— Погонщик рабов сломал мне локоть дубинкой.

— А вот этот?

— Драка на ножах в Субуре.

— А это?

— Татуировка, которую делают бойцам Галлия. Скрещенные мечи.

Тея с любопытством посмотрела на татуировку.

— Больше похоже на две скрещенные морковки. — Она осторожно потрогала клеймо и шрамы и нежно погладила их пальцем. Арий ощутил себя молодым и чистым, и если не до конца счастливым, то, во всяком случае, не озлобленным.

— Эта твоя зазноба не в моем вкусе, — заявил Арию один фракиец, увидев как-то раз Тею на улице. — Она же тощая, как палка. Иное дело ее хозяйка, эта самая Поллия, вот у кого есть на что посмотреть и за что ущипнуть.

Арий ударил фракийца головой о стену, но уже не с той силой, что прежде. Демон в его голове негромко взвизгнул, но, судя по всему, обретался где-то очень далеко.

— У тебя появился любовник, я угадала? — неожиданно спросила меня Лепида однажды вечером, когда я стояла позади нее и расчесывала ей волосы.

Мое сердце застучало сильнее прежнего, но я постаралась не показать вида и продолжала работать серебряным гребнем.

— Что ты сказала, госпожа?

— Любовник, Тея. Мужчина. Ты же понимаешь, о чем я? — В эту зиму у нее часто бывало плохое настроение. — Кто он?

— Он?

— Только не надо так тупо смотреть на меня! Ты прекрасно понимаешь, о чем я. — Я увидела в зеркале, как ее голубые глаза недовольно сощурились. — Никаких секретов между горничной и хозяйкой быть не должно. Расскажи мне!

Придется что-то придумать.

— Откуда ты знаешь? — спросила я, понизив голос.

— Это же всем видно. Ты спишь на ходу, когда я отправляю тебя выполнять поручения. Улыбаешься невпопад. Сегодня ты слишком долго отсутствовала, отправившись за покупками. Итак, кто он?

— Э-э-э… Он… — Будьте прокляты эти зоркие глаза. Я снова провела гребнем по ее роскошным черным волосам. — Он владелец таверны. В Субуре.

— Хозяин из таверны в трущобах? Какая прелесть, Тея. Что еще ты мне скажешь?

— У него черные волосы. Он родом из Брундизия. У него шрам на костяшках пальцев, после того как какой-то пьяница набросился на него с ножом.

Лепида рассмеялась.

— А жениться на тебе он не хочет? Нет, нет, дай я угадаю. Он уже женат!

Я тут же подыграла ей.

— Ее часто не бывает дома. И еще они плохо ладят.

— Конечно, как же иначе. То гладиатор, то трактирщик. Да, Тея, я всегда знала, что у тебя убогие вкусы. Кстати… — Лепида обернулась и пристально посмотрела на меня. — Приподними-ка волосы и покажи мне свою шею. О боги, да это след страстного поцелуя!

— Он очень любит меня, — пробормотала я по-гречески и с трудом удержалась от глупой счастливой улыбки.

Лепида это заметила, и выражение ее лица мгновенно переменилось.

— Тогда ступай в свои трущобы! — раздраженно бросила она и отвернулась к зеркалу.

«Ты играешь с огнем, моя милая», — подумала я, откладывая в сторону гребенку. Однако, придя ночью к Арию, я лишь рассмеялась.

— Не беспокойся, я собью ее со следа. Может, это и хорошо, что она что-то заподозрила. Теперь, каждый раз, когда я буду убегать к тебе, она станет считать, что я ухожу к своему трактирщику.

— Так что это за трактирщик? Могу я убить его? — шутливо спросил Арий, кусая меня за мочку уха.

Через две неделю он снова вышел на арену Колизея. Огромный противник-триновант, жестокая кровавая схватка. Они двадцать минут бились на мечах. Я в ужасе приросла к своему месту, но Лепида продолжала злиться и не заметила мою тревогу.

— Я не понимаю, из-за чего все устраивают такой шум, — сказала она, состроив гримасу. — Он всего лишь огромный уродливый варвар.

— Публика сходит по нему с ума, — рассеянно проговорил Квинт Поллио. — Признайся, он великолепен. Он поставил на колени этого тринованта…

Впрочем, несмотря на небрежную походку, которой Арий прошествовал через Врата Жизни, он был с ног до головы залит кровью и слегка пошатывался. Противный голос в голове прошептал: сколько тебе самому осталось жить, дружище?

Я молилась в каждом римском храме, я обращалась к прорицательницам, гадалкам и астрологам. Я потратила все медяки, заработанные пением в тавернах, на покупку оберегов и амулетов. Я стерла колени, молясь всем богам и богиням, имена которых мне были известны, и даже тем, о которых никогда раньше не слыхивала.

Ария это позабавило, или, по крайней мере, он притворился, что ему смешно.

— Ты ведь веришь только в одного бога, — заметил он однажды ночью.

— Да, но мой бог — это бог евреев, — ответила я, прижимаясь к нему под грубым одеялом. — Он всегда придет мне на помощь, потому что я принадлежу к избранному народу, а вот до тебя ему совершенно нет дела.

— А мне до него, — ответил Арий и провел рукой по моей спине. От его прикосновения по моему телу пробежала приятная дрожь. — Так что мы квиты.

— А кто твои боги? Может быть, я помолюсь им.

Он приподнялся на локте и посмотрел на меня с той редкой, мальчишеской, улыбкой. Улыбка эта полностью преображала его лицо, не оставляя ничего от обычной непроницаемой маски.

— У нас есть Эпона, богиня лошадей.

— Но чем она поможет тебе на арене Колизея?

— Тогда Артио.

— Кто она?

— Богиня леса, повелительница медведей, — хмуро добавил Арий.

— Не надо шуток.

— Есть богиня Сатайда, богиня горя и скорби.

— Это уже лучше. Я попрошу ее пощадить тебя.

Улыбка моментально слетела с его лица.

— Ты будешь горевать? — спросил он.

Я умру.

Я не сказала этого вслух. Не хотелось искушать бога, который не любит, когда ему отводят в человеческом сердце второе место. Но рука Ария, привыкшая сжимать меч, скользнула по моим волосам, как будто он кончиками пальцев пытался прочесть мои мысли. Затем он прижал меня к себе — так крепко, что я забыла обо всем на свете.

— Один против шестерых! — воскликнула Лепида, обмахиваясь веером. — Я не могу дождаться этого поединка. О боги, когда же покончат с этими зебрами, чтобы мы смогли увидеть самое интересное?

Когда я наливала ей вино, руки мои дрожали. Как будто издалека до меня донеслись вопли толпы, хлопки кнутов на арене, визг животных. Агоналийские игры устраивались в честь двуликого бога Януса, открывавшего каждый новый год. Внизу продолжалась травля диких животных, отряды копьеносцев безжалостно истребляли полосатых зебр. Однако зебры были лишь прелюдией к грандиозному зрелищу: Арий Варвар против шестерых испанцев.

— Один против шестерых! — готов был сорваться с моих губ крик. — Один против шестерых!

— Я знаю, что это против правил, — обратилась Лепида к своему отцу. — Но какой великолепный поединок это будет! Публика обожает такие отчаянные схватки!

— Победи их! — умоляла я Ария этой ночью, взяв в руки его лицо. — Обещай мне, что останешься жив! Обещай!

Он крепко обнял меня, со свирепой яростью взял, но ничего не пообещал. Он слишком мудр, чтобы обещать то, что невозможно пообещать.

Проведя с ним три месяца, я знала, что не стоит требовать от него слишком многого.

— Тея, налей мне вина, да побыстрее!

Чувствуя, как похолодели мои пальцы, я передала Лепиде кубок с вином. С арены утаскивали мертвых животных, совсем скоро начнется полуденная казнь рабов и преступников, предваряющая поединок Ария с испанцами. Я сунула руку под тунику и нащупала висевшую на шее ленточку с амулетами и медальонами, которую надела утром. Их было не менее десятка, и все они должны отвести смерть от Ария. Я нашла их у гадалок и астрологов в надежде купить жизнь моему возлюбленному.

До моего слуха донеслись слова распорядителя игр:

— …привезли вам… героев Лузитании… ИСПАНСКИХ ДИКАРЕЙ!

Публика разразилась громкими рукоплесканиями, приветствуя участников поединка: шестерых ловких и злобных испанцев со сверкающими на солнце мечами и пышными пурпурными плюмажами на шлемах: все шестеро дружно воздели руки в приветственном жесте. Мне было видно, как изо рта у них вырываются облачка пара.

Как много, господи, как их много.

— …а теперь… из пустошей Бригантин… непобедимый боец… АРИЙ ВАРВАР!

Дабы уровнять возможности противников, для поединка соорудили платформу, и Арий, держа в руке щит, на нее вскочил. Он был поразительно спокоен и, казалось, не обращал никакого внимания ни на безумные крики толпы, ни на холодный воздух. И все равно, рядом с ужасной ордой испанцев он показался мне таким маленьким, таким уязвимым. Мне тотчас вспомнился Непобедимый Верцингеторикс. В конце концов, он оказался не таким уж непобедимым, потому что умер на арене подобно затравленному зверю.

Трубы возвестили о начале поединка. Испанцы принялись карабкаться на платформу. Зрители на трибунах все как один подались вперед, криками побуждая соперников к бою. Мне показалось, что мое сердце провалилось в желудок, словно в бездонный колодец.

Он зарубил первых двух сразу, как только они оказались на верху своих маленьких лестниц. Однако еще двое уже карабкались на платформу с другой стороны. Мгновение, и их мечи со звоном ударились о меч Ария.

Весь Колизей с оглушительными криками вскочил со своих мест, и я вместе со всеми. Лишь ненадолго мне стало жалко испанцев — их желание остаться в живых было столь же горячо, как и желание Ария. Увы, любовь сделала меня жестокой, и я возжелала их смерти. Арий ловким ударом на уровне локтя отсек одному из них руку, сжимавшую меч. Я испытала прилив гордости за любимого: как искусно он владеет оружием!

Арий стремительно передвигался по крошечной платформе, сам раздавал удары и ловко уходил от ударов противников. Зрители вновь сели на свои места и теперь делали ставки на исход поединка. Лишь сейчас я смогла вздохнуть полной грудью.

Пытаясь уклониться от изогнутого меча противника, Арий на короткий миг потерял равновесие, пошатнулся и упал.

Он упал на спину. Мне было видно, как с его губ слетает легкий парок дыхания. Я видела, как он судорожно хватает ртом воздух, как поднимает свой меч. Испанцы тотчас бросились к нему. Почувствовав скорую победу, они вскинули над головами клинки, однако прежде чем пропасть под их массой, Арий полоснул одного из них мечом по колену.

Я услышала, как Лепида прекратила болтовню. Я услышала, как Квинт Поллио отставил в сторону кубок с вином. Я услышала вздох, вырвавшийся из груди каждого зрителя Колизея.

Я уронила графин, чувствуя, как вино выплеснулось мне на ноги, и, подавшись вперед, завопила во всю мощь легких.

— MITTE! — заорала я, и все, кто сидел в сотне шагов от меня, повернули ко мне головы. — MITTE! MITTE! MITTE! Пусть живет! Боже, позволь ему остаться в живых!

И поскольку был прекрасный день, игры на редкость хороши, а Варвар сражался просто великолепно, вскоре к моему крику присоединились и другие голоса.

— Mitte! Mitte! Mitte!

Когда же я увидела, как покрытый синяками и забрызганный кровью Арий поднимается на ноги, у меня подкосились колени, и я упала. Меня оглушил рев трибун. В следующее мгновение внутри меня что-то раскололось и стало таять, как лед на дожде.

— Тея, что с тобой?

Я непонимающе посмотрела туда, откуда доносился голос, и увидела бледный овал лица моей хозяйки. Само лицо было перекошено от злости.

— Прости меня, госпожа.

— Это немыслимо, кричать на публике. Раб может что-то говорить только тогда, к нему обратятся. — Лепида больно пнула меня в бок острым мыском сандалии. — Поднимайся!

Я ухватилась за поручень и медленно поднялась. Кровь в ушах ревела так, что я даже не сразу почувствовала, как Лепида ухватилась за ленту с амулетами у меня на шее.

— Ну-ка, что это у тебя? Амулеты? Да так много! Для чего они тебе, Тея? Живо отвечай!

Она перевернула один из медных амулетов обратной стороной, где имелась сделанная на латыни надпись.

— «Оберегает от всех видов оружия». «Дарует защиту Марса от смерти в бою». О боги, я же никогда не бью тебя больно!

— Это ради моего трактирщика, — пролепетала я, пытаясь придумать объяснение. — Он сейчас служит в легионе… я хотела уберечь его…

Лепида отпустила меня и откинулась на подушки. В этот момент Арий, хромая, опираясь на копье, шагнул в сторону. Испанцы же схватили луки. Служители принялись разравнивать граблями песок на арене. Моя хозяйка тотчас состроила недовольное лицо и принялась раздраженно постукивать ногой в золотистой сандалии по полу. Затем она объявила, что у нее разболелась голова. К тому же на трибуне слишком холодно сидеть, и потому она хочет домой. Я ее практически не слушала, потому что голова моя была занята мыслями об Арии.

Я поплелась следом за Лепидой домой. Дома я помогла ей переодеться и какое-то время обмахивала опахалом. Затем помассировала ей голову, принесла ячменной воды и мучительно ждала того мгновения, когда она отпустит меня, после чего со всех ног бросилась к Марсовой улице.

— Арий? — задыхаясь, спросила я у хорошенького мальчика-раба, открывшего дверь. — Арий!

Это было единственное слово, которое я могла вымолвить.

— Извини… он не может… подожди!

Устало опустив плечи, Арий сидел посередине лазарета, весь в пыли и пятнах крови, и прижимал к затылку скомканную окровавленную тряпицу. Тем временем лекарь обрабатывал ему раны, а Галлий склонился над табличкой для письма. С десяток гладиаторов с любопытством, а кое-кто и нескрываемым злорадством, наблюдали за тем, как лечат побежденного Варвара.

Должно быть, я издала какой-то звук, потому что Арий поднял голову и посмотрел в мою сторону. Его лицо было все в синяках и порезах, оставленных противниками-испанцами, и все мое сомнительное спокойствие оставило меня. Я бросилась к нему, прижалась лицом к его плечу, и из моих глаз брызнули слезы.

Арий оттолкнул лекаря, непристойно обругал Галлия и швырнул окровавленной тряпкой в гладиаторов. Мой любимый не смог взять меня на руки. Он попытался это сделать, но тот час простонал от боли. Поэтому он поставил меня на ноги и отвел в свою крошечную темную каморку.

Там он просто прижал меня к себе и молча покачивал, как будто убаюкивал ребенка, а я все цеплялась за него и безудержно плакала, мысленно пообещав никогда больше не показывать ему своей слабости.

— Ты цел? — спросила я, немного успокоившись.

— Несколько синяков.

— Обманщик. — Я взяла его руку и поцеловала два распухших пальца, затем осторожно провела рукой по багровым синякам на плечах и руках. От меня не укрылось, как болезненно он поморщился, когда я прикоснулась к его ребрам, наверняка сломанным.

— Что теперь сделает Галлий?

— Снова вытолкнет меня на арену. Докажет всем, что я не утратил бойцовского духа.

— Ты его утратил. И все из-за меня. Я тебя размягчила.

— Тсс. Тихо.

— Игры, — сказала я, чувствуя, как во мне снова закипает негодование. — Игры, игры и еще раз игры… бесконечные игры…

Мой голос как будто треснул.

Он поцеловал меня долгим и отчаянным поцелуем, и я в темноте потянулась к нему, чувствуя, как меня переполняет любовь, любовь к каждому мускулу его тела, любовь к его крепкой шее, плечам, рукам…

— Сегодня ты проиграл, — прошептала я. — И ты проиграешь еще раз, каким бы удачливым и сильным ни был.

— Перестань, Тея.

Из моего горла невольно вырвалось рыдание.

— Я могу потерять тебя, и ты просишь меня перестать?

— Нет. — Он крепко схватил меня за руку и прижал мою голову к своему плечу.

— Я останусь жив. И я получу рудий.

— Императоры уже давно его никому не давали…

— Мне он его даст. Я покажу ему поединок, какого он еще не видел. После этого мы уедем отсюда…

— Я рабыня, я не смогу уехать с тобой…

— Я выкуплю тебя. Мои призовые деньги… их в три раза больше, чем требуется. Затем, когда я уйду с арены….

— Ты никогда с нее не уйдешь. Ты погибнешь…

— Нет, не погибну. — Он погладил меня по голове. — Тея, обещаю тебе, я останусь жив, и мы уедем из Рима. Отправимся в Бригантию, в горы…

Как долго он говорил, рассказывая мне о доме, который мы построим, о детях, которых вырастим, о прохладном воздухе, которым будем дышать следующие пятьдесят лет? Я не знаю. Но раньше он никогда так долго не разговаривал со мной, и я впервые услышала ритм его родного языка. И мне захотелось и зеленых гор, и целого выводка крепких, рыжеволосых детей, и упоительного воздуха Бригантин, подобного которому нет в Риме. Но больше всего я хотела Ария. Постаревшего, с седыми волосами, но без свежих шрамов на теле.

— Обними меня, — попросила я. Его руки послушно обняли меня за талию, и наши тела слились воедино до самого рассвета.

Одним решительным ударом ножа я вскрыла запястье и наблюдала, как из моей руки капает кровь. У меня больше не было голубой чаши, лишь простая медная кастрюля, но мои запястья были покрыты свежими шрамами, и я без особых усилий проводила день за днем с привычным затуманенным взором.

— Тея! — донесся до моего слуха резкий окрик хозяина. — Тея, иди сюда!

Я перевязала руку и встала. На мне было темное платье и выкрашенный в шафрановый цвет парик, какой носят все проститутки. Я ношу эту одежду и парик вот уже два месяца. От меня пахнет, как от сотни немытых мужчин: моряков, рабов, трактирщиков. Кого только нет здесь, в Брундизии, в двухстах милях от Рима.

— Тея!

Спускаясь по шаткой лестнице, я пошатнулась, но не из-за потери крови. За последние дни я выпустила лишь несколько капель. Я хотела вскрыть запястья до самой кости, но не стала этого делать. Во мне зародилась новая жизнь. Зародилась после нескольких часов в холодной каморке гладиаторских казарм, показавшихся мне настоящим раем. Ребенок Ария. В первое мгновение осознание этого повергло меня в ужас. Но когда я занесла над запястьем нож, нож, который вызовет быстрое кровотечение и не даст ребенку появиться на свет, моя рука замерла. Дать ему жизнь? — яростно спросила я себя. Девочке, которая станет проституткой, как и ее мать? Мальчику, который умрет на арене, как его отец?

Но я не нашла к себе сил убить его. Даже если бы захотела. Ребенок Ария Варвара не должен погибнуть от того, что я, капля за каплей, выпушу из себя кровь.

Гай мертв. Казнен по обвинению в измене. Мой муж, мой двоюродный брат. Мертв.

Мне нужно быть осторожной. Когда стражники уводили его, Гай осуждающе сверлил меня глазами. Я осталась одна.

— Новые рубины, Юлия? — спросил меня Марк в следующий свой приход.

— Подарок. — Ожерелье стягивает мне горло, нитка с огненно-красными камнями. — Подарок моего дяди. — Ему нравится, когда я одета в красное. — «Моя жена носит зеленое, — как-то раз признался Домициан. — Я ненавижу ее. Ты должна носить красное».

— Он преподнес тебе камни в знак извинения, — тихо пояснил Марк. — Тем самым он дает тебе понять, что не хочет перекладывать на тебя грехи Гая.

— Грехи? Какие грехи? — Мой голос прозвучал пронзительно громко. Слова извергались из меня, вылетали ураганом, и когда я поведала о голосах, доносящихся из тени, о глазах, наблюдающих за мной из углов, лицо Марка приняло озабоченное выражение. Он заставил меня сесть на мраморную скамью атрия и заговорил совсем о другом. Он стал великим утешением для меня. Иногда он напоминает мне отца.

— Ты горюешь о Гае, — сказал Марк. — Никто не попрекнет тебя за твое горе.

С Гаем мне всегда было нелегко. После двух недель брака он стал спать на отдельной кровати, и мы встречались с ним только за обедом, где он странно смотрел на меня. И неожиданно до меня доходило, что я снова бормочу что-то невнятное себе под нос и грызу ногти до крови. Он злился на меня, когда я отказывалась есть, хотя стол был накрыт в его новом роскошном триклинии, стены которого украшали позолоченные изображения животных.

— Я вижу их глаза, — тихо произнесла я. — Они смотрят на меня.

— О боги, Юлия!

Но я всегда видела эти глаза. Чаще всего — глаза моего дяди. Он велит мне называть его дядей, а не господином и богом.

— Даже господин и бог должен иметь того, кто его не боится.

Но я боюсь его. Ведь он и бог, и господин, во всяком случае, моего мира.

— Они как аспиды, — задумчиво сказала я Марку. — Его глаза такие черные, как аспиды.

Лицо Марка снова приняло недоуменное выражение.

— Скажи… Ты здорова, Юлия?

Веста, святая мать, богиня дома и очага. Как я завидую твоим жрицам-весталкам в белых одеждах, к которым мужчины под страхом смерти не смеют даже прикасаться. Я тоже хотела бы стать весталкой. В храме я всегда буду в безопасности, там я не буду видеть никаких глаз.

Веста, храни меня. У меня нет веры ни в кого, кроме тебя.

88 год н. э.

Мне уже давно не было так скучно, даже не могу припомнить, с каких пор. Скучный Марк с его скучными гостями, скучный грек-оратор и все эти скучные рассуждения о судьбе империи. Каждый раз, когда мне казалось, что их разговоры закончились, кто-нибудь обязательно начинал цитировать Платона. Или обсуждать трактаты Марка.

— Я нахожу интересными твои рассуждения о снижении рождаемости, Норбан, — говорил сенатор Сульпиций или Грациан или кто-то другой, не менее скучный гость. После чего они еще целый час обсуждали ужасно нудный трактат Марка, который я была вынуждена прочитать в прошлом году, чтобы ему угодить. Затем гости требовали, чтобы он зачитал вслух отдельные места трактата, но, слава богам, он отказывался, хотя подобная просьба была ему явно приятна. Насколько же он наивен. Гостям было наплевать на его трактат, они лишь рассчитывали на бесплатное угощение в его доме. Все прекрасно понимали это, все — кроме моего глупого мужа.

Павлин уходил последним. Он настоял на том, чтобы Марк отвел его наверх — пожелать спокойной ночи Сабине. До чего же тошнотворно было видеть их лица, когда они с умилением смотрели на маленькую кроватку! Может, кто-нибудь объяснит мне, почему они в таком восторге от Сабины? Она нисколько не похожа на меня. Ее даже нельзя взять с собой в приличное общество, поскольку на публике с ней в любую минуту может случиться припадок, а это, скажу я вам, отвратительное зрелище — пена у рта, конвульсии. Мне следовало бы знать, что ребенок, рожденный от Марка Норбана, будет неполноценным. Сабина же была ребенком Марка, его абсолютной копией. В этом не приходилось сомневаться.

— Мне кажется, все прошло прекрасно, дорогая Лепида, — сказал Марк, когда они попрощались с Павлином.

— Да, дорогой Марк, — с улыбкой ответила я, и он поднес мою руку к своим губам. Я поцеловала его в щеку, и он взял мое лицо обеими ладонями.

— Останешься со мной сегодня вечером? — игриво спросила я. У меня была отдельная спальня — я с самого начала настояла на этом! — и Марк никогда не заходил в нее без моего приглашения, но я регулярно разрешала ему приходить ко мне. Такие маленькие представления, вернее — проявления супружеской любви, его чрезвычайно радовали, и он безоговорочно оплачивал все мои расходы.

— С радостью. После того как расскажу Сабине перед сном сказку.

Сабина, вечно эта Сабина! Он просто помешан на этой глупой девчонке. Иногда я думаю, не совершила ли я ошибку, произведя на свет это создание. Ведь не будь у нас дочери, вся его любовь доставалась бы исключительно мне.

— Какой ты прекрасный отец! — улыбаясь, проворковала я.

Я продолжала улыбаться до тех пор, пока его шаги не стихли в глубине дома. И тогда я презрительно высунула язык и состроила гримасу.

Затем я вернулась в свою спальню. Ирида вытащила заколки из моих волос, и я посмотрелась в зеркало. Розовое платье было мне к лицу. Мне вообще к лицу красные и розовые тона, чем могут похвастать далеко не все мои ровесницы. Вспомнить хотя бы, какой бледной и болезненной выглядела Юлия под красной вуалью невесты. А моя вуаль…

День моей свадьбы был похож на сказку.

Белое платье, ярко-красная вуаль. Свадебная процессия, жертвоприношения в храме — все было великолепно. Все, кроме Марка. В тот день он выглядел как никогда старым. Как ни странно, я обнаружила, что могу с легкостью не замечать его присутствия в моей жизни. Все-таки на свадьбе главное действующее лицо — невеста. В мою честь был даже устроен поединок гладиаторов.

Нет, Варвара, конечно же, среди них не было. Ланиста отправил его выступать по провинциям. Думаю, он, наверняка, опасается меня, или того, что я сделала бы с ним, осмелься он появиться в Риме. Скажу честно, в этом случае я без малейшего колебания бросила бы его на растерзание львам. Я и сейчас готова это сделать. Если бы он посмел появиться на свадьбе!..

Да, это был прекрасный день. Просто сказочный. Но ночь…

Марк по праву жениха должен был перенести меня через порог дома, но был для этого слишком стар и слаб. Вместо него невесту в дом внес Павлин. После этого все поклонились нам и оставили нас одних, меня и моего молодого, старого мужа в темноте спальни.

— Где твои волосы? — удивился Марк, когда я сняла вуаль. Он указал на мои короткие локоны, которые Ирида все утро пыталась привести в божеский вид.

— Видишь ли, недавно я случайно забрела в один темный переулок, где на меня набросилась какая-то жуткая старуха с ножницами в руках. Мои волосы, по всей видимости, превратились в парик, который в данный момент нахлобучила себе на голову какая-нибудь лысая матрона. — Такое же объяснение я дала и моему отцу, когда вернулась домой из казарм гладиаторов с остриженными вкривь и вкось волосами. Конечно, я могла бы сделать так, чтобы Ария скормили львам, но тогда мне пришлось бы рассказать отцу о том, как я оказалась в комнате Варвара. Увы, даже терпение Квинта Поллио имеет границы… Нет, я еще успею поквитаться с этим наглецом Арием. Дайте мне только время…

Когда Варвар вернулся после годичного турне по римским провинциям, отца уже повысили в звании — сделали претором, — и у меня теперь не было такой возможности. Потому что отец больше не отвечал за устройство игр. Что же, придется отложить месть до удобного случая. Я подожду.

— Тебе повезло, ты лишилась лишь волос, но осталась жива, — сочувственно заметил Марк, и я одарила его одной из своих самых обольстительных улыбок. Его взгляд стал нежнее, мягче. Он взял меня за обе руки. — Лепида, позволь мне кое-что тебе объяснить, — добавил он и сел рядом со мной. — Тебе придется принять серьезное решение. Если ты хочешь, чтобы это брак был лишь формальным, я пойму твое желание и не стану возражать.

— Не говори глупостей, Марк, — ответила я, стараясь придать голосу серьезность и игривость одновременно. — Я хочу быть твоей настоящей женой. Хочу иметь детей… — Я слегка приукрасила мое истинное желание, зато моя уловка сработала: взгляд Марка сделался еще мягче. Нагнувшись, я поцеловала его.

Все оказалось не так уж отвратительно. По-крайней мере, от ужаса никто не умер бы. Марк был точно таков, как я и ожидала. Нежный. Милый. Заботливый. По-моему, даже излишне. Мне не нравится, когда со мной обращаются как с игрушкой из хрупкого стекла. Мне нравится… капелька грубости в обращении. Конечно же, я томно вздыхала и смотрела на него восхищенными глазами, уверяла его, что он великолепен в постели. Думаю, он так и не заподозрил моего притворства, когда я закрывала глаза — якобы от страсти, а на самом деле, чтобы только не видеть его обнаженного уродливого плеча. Впрочем, оно того стоило, потому что позволяло мне делать все, что я хочу. Ходить, куда вздумается. Тратить столько денег, сколько мне только заблагорассудится.

Я вздохнула и провела по волосам серебряным гребнем. Какие славные годы это были! Марк неизменно отправлялся в Сенат, а я каждый вечер посещала званые ужины. Признаюсь, иногда я испытывала искреннюю симпатию к Марку Норбану. Я не думала, что останусь его женой на такой долгий срок, ведь уже в первый же год брака я легко могла найти себе в мужья кого-нибудь помоложе и покрасивее. Однако я быстро поняла, что мягкий и нетребовательный старый сенатор куда предпочтительнее молодого и ревнивого воина.

— Ты не будешь возражать, если я отправлюсь к кому-нибудь в гости? — неизменно спрашивала я Марка. — Ты же знаешь, дорогой, как я люблю пиры и развлечения. Я ведь не такая умная и образованная, как ты.

— Нет, ты молода, очаровательна и очень красива, — отвечал он, целуя меня в щеку. — Развлекайся, радуйся жизни.

Я всегда горячо благодарила его, прежде чем улизнуть из дома на очередной пир. О, какие это были восхитительные пиры! Вино, музыка, красивые мужчины, осыпавшие меня комплиментами, мужчины, толпившиеся возле меня, наперебой восхвалявшие мою красоту, мужчины, которые еще год назад даже не посмотрели бы в мою сторону, потому что я была незамужней девушкой, Лепидой Поллией. Теперь же у меня был послушный старый муж, позволявший мне делать все, что я хочу, и я стала самой красивой женщиной Рима.

Я научилась пользоваться косметикой так, чтобы выглядеть элегантно и модно, но ни в коем случае не провинциально. Научилась завязывать узел столы так, чтобы окружающим казалось, будто шелковое платье вот-вот соскользнет с моего плеча. Научилась покачивать томно бедрами под шелковыми одеждами. Научилась улыбаться одними лишь глазами и одним лишь легким движением ресниц обещать мужчинам некие двусмысленные удовольствия. Научилась небрежному придворному жаргону, который моментально давал понять, кто есть кто. Я узнала, что моего отца считают неотесанным, несветским человеком, из чего сделала вывод, что будет лучше, если важные для меня люди не будут видеть меня на публике в его обществе. Мне стали известны снадобья, приняв которые, никогда не забеременеешь. Узнала я и о том, что замужняя женщина может делать все, что ей вздумается, главное, чтобы муж смотрел на это сквозь пальцы. Короче говоря, я очень многому научилась.

— Неужели тебе не хочется побыть с Сабиной? — спросил Марк, склоняясь над колыбелью нашей дочери, вскоре после того как она родилась.

— Не хочу случайно придавить ее во сне, дорогой. — С этими словами я, одетая в роскошное шелковое платье, обнажавшее мои плечи — слава богам, деторождение никак не отразилось на моей фигуре! — поспешила на пир, где будут веселиться сенаторы, военачальники и трибуны. Я имела на это полное право. Ведь замужняя женщина, тем более родившая законного ребенка, может делать все, что захочет.

— Я так долго ждал тебя, — томно вздыхал Луций Марцел, или Авл Дидан, или тот чудный африканец-ретиарий, который говорил мало, но в любую минуту был готов подарить мне радость. Я была крайне расстроена, когда Арий убил его на арене во время поединка.

Марк никогда ни о чем не расспрашивал, ни в чем меня не подозревал. Это был еще один урок, который я извлекла из брака с ним. Как же все это было восхитительно — пиры, развлечения, драгоценности, мужчины. Лепида Поллия, любимица Рима. Я всегда знала, что меня ждет именно такая судьба. Всегда. Ибо чего-то меньшего я не заслуживаю.

Как вдруг все это прекратилось. Сразу. Полностью. Неожиданно для себя я оказалась далеко от Рима, в Брундизии, крошечном приморском городке с летними виллами и гаванью с лазурной водой, где можно было услышать самые экзотические наречия, от которых начинало звенеть в ушах. И Марк — обычно дружелюбный, услужливый Марк — неожиданно сделался упрямым и неуступчивым, как каменная стена. Голос Ириды вернул меня из раздумий в реальность.

— Подавать ночную рубашку, госпожа?

— Да, подавай, — отозвалась я. Вдруг мне сделалась противна моя красная стола. Красный — цвет брачной вуали, которую я надела, выходя замуж за Марка Норбана. Это по его прихоти я застряла в этой глуши.

Ирида удалилась, я же принялась придирчиво изучать свое отражение в зеркале. Нет, я по-прежнему была хороша! Мои волосы отросли и вновь достигали талии, падая вниз блестящим иссиня-черным каскадом. Разве сможет мой муж мне в чем-нибудь отказать?

— И что случилось потом? — зевая, спросила Сабина.

— Я доскажу эту историю завтра, моя дорогая. Ты уже почти спишь.

— Нет, я не… — Девочка снова зевнула, и Марк погладил ее по каштановым волосам, таким же шелковистым, как и у Лепиды. Старый сенатор улыбнулся, мысленно поблагодарив супругу за то, что она подарила ему это очаровательное создание. Его первая жена не хотела детей. Павлин появился на свет случайно, за что она постоянно упрекала Марка.

— Да, наверное, это моя вина, Туллия, — отвечал он, пытаясь обратить все в шутку, но жена в ответ швырнула в него мраморный бюст его отца.

— Я же не Туллия, — любила поддразнивать его Лепида. Вибия Сабина появилась на свет в первый же год их брака.

— Спокойной ночи, — тихо сказал он дочери и вышел из спальни.

— Марк! — позвала Лепида, услышав шаги мужа. — Входи, дорогой, в коридоре холодно.

Он вошел к ней в спальню. Лепида отвернулась от зеркала, и его встретила ее улыбка и очаровательные ямочки на щеках. А какие роскошные у нее волосы, черными локонами ниспадающие на плечи!

— Садись, Марк. Я согрела немного вина.

Он улыбнулся в ответ и покорно подался в ее объятия.

Ему предстояло сразиться с фракийцем-ретиарием, вооруженным трезубцем и рыболовной сетью. Это был известный на Сицилии боец, который, тем не менее страшился встречи с Варваром на арене Колизея. Арий убил его быстро и равнодушно ударом меча в горло, после чего ушел с арены через Врата Жизни. Поклонники Варвара оглашали воздух восторженными воплями, и демон отправился спать куда-то в далекий угол его сознания.

— Отлично, мой мальчик, — произнес Галлий, не отрываясь от расходной книги, когда Арий, вернувшись в казармы, явился к лекарю на обычный осмотр. — Можешь напиться, если хочешь. Попытайся вернуться до рассвета, договорились?

В таверне, как обычно, буйствовали поклонники, круша окна и посуду. Они уже научились держаться от своего кумира на почтительном расстоянии. Наступил июль, улицы были раскалены жарким летним солнцем, и все знали, что летом, в жару, с Варваром лучше не связываться, ибо он делается диким и необузданным.

К нему подошла какая-то девушка.

— Я Фульвия, — представилась она с нервным смешком. — Ты ведь Варвар, верно?

Он окинул ее придирчивым взглядом. Голубые глаза. Белокурые волосы. Подойдет.

— Я видела тебя сегодня на арене. Ты великолепный боец…

Арий указал большим пальцем на лестницу, что вела наверх. Хозяин таверны разрешал ему пользоваться комнаткой на втором этаже. Девушка хихикнула и послушно поднялась наверх, где сразу же бросилась на постель. Нетребовательная юная особа. Она не стала возражать, когда он, сделав свое дело, отвернулся к стене и замолчал. Никто из них не возражал, — десятки таких юных красоток, деливших с ним постель в последние годы. Когда он что-то говорил, на их лицах появлялось разочарование, как будто его слова снимали с него некий покров тайны. Им нужен был другой Варвар, мрачный и молчаливый. Что его тоже вполне устраивало. Он больше не хотел говорить с женщинами. Хватит с него разговоров.

До этого ему в каждой женщине виделась Тея. Она чудилась ему в каждой косе черных волос. В каждой паре узких бедер. Его надежды разбивались на мелкие осколки несколько десятков раз в день. Это было мучительно больно. Но лучше испытывать боль, чем навсегда забыть.

Теперь ее лицо ускользало из его памяти. Он стал забывать разрез ее глаз, форму носа и губ. Он иногда, закрыв глаза, тщетно пытался ее вспомнить, пока у него не начинала болеть голова. Если он забывал ее лицо, то забывал и все остальное: то, как она прикасалась к его шрамам, как вела с ним разговоры, как пыталась убедить его в том, что демоны и кровь в ночных кошмарах это лишь плод его фантазии.

Должно быть, ее уже давно нет в живых.

Арий вскоре ушел от белокурой девушки и молча зашагал по вонючим римским переулкам к Марсовой улице. Подручные ланисты пустили его в казарму без единого слова: для знаменитого гладиатора не существовало запретов по времени возвращения. Галлий даже выплачивал ему небольшие деньги. Жизнь Ария можно было даже назвать приятной, если не считать обязательных, непременных убийств.

Он вошел в комнату, и хромоногая собачонка встретила его радостным лаем. Свернувшись калачиком на подушке, она грызла кожаную перчатку.

— Ты испортила мне уже третью пару перчаток за год, — добродушно проворчал Арий.

Собачонка поджала хвост и неуклюже соскочила с подушки на край кровати. Лапу она потеряла в схватке со сворой уличных псов, однако научилась довольно ловко передвигаться на трех оставшихся. Арий со стоном опустился на кровать и потянулся так, что хрустнули кости. Собака устроилась у него в ногах.

— Смотрю, ты знаешь, как найти уютное местечко! Эх, бесполезная ты псина! — Он потрепал ее шелковистое ухо. Темный взгляд собачьих глаз напомнил ему глаза Теи.

Серое платье, серебряные браслеты, заплетенные в косы волосы — вот мои нынешние боевые доспехи.

— Тея! — В дверь моей комнатки просунулась седовласая голова Пенелопы. — Ты знаешь, что тебе предстоит петь на званом ужине сенатора Абракция?

— Да, я готова, — ответила я, надевая на руку последний браслет, и обвела глазами комнату в поисках лиры.

— Ларций дает тебе в сопровождение рослого раба. Знаешь, эти колесничии такие грубияны, от них нужно держаться подальше.

— Милый Ларций, — улыбнулась я. Мой хозяин. Как же я люблю его!

После того как Лепида Поллия избавилась от меня, как от старого платья, я провела три ужасных месяца в одном из портовых лупанариев. Три месяца я терпела мерзких, грубых и потных мужчин. Мне приходилось ждать, когда они сделают свое дело, чтобы, как только они уйдут, навсегда забыть о них. Меня спас мой растущий живот. Хозяин лупанария заставлял меня принимать снадобья, чтобы я избавилась от будущего ребенка, но я тайком выплевывала их. Когда огромный живот сделал меня непригодной для занятий проституцией, хозяин просто отвесил мне затрещину и вместо меня нашел другую женщину. Меня продали на рынке напротив брундизийского Форума. Здесь я впервые увидела моего нового хозяина, пухлого и розовощекого мужчину. Я сначала предположила, что это новый сутенер. Но…

— Мой управляющий сказал, что у тебя прекрасный голос, дитя мое. — Меня удивил приятный голос розовощекого патриция и его добрые глаза. — Он слышал, как ты пела, сидя у окна какого-то прискорбного портового заведения. Я не спросил его, что он делал в этой части города. И пусть у него довольно низменные вкусы в том, что касается развлечений, музыкальный слух у него столь же совершенен, что и мой. Скажи мне, дитя, ты можешь спеть «Глаза Цитеры»?

После часового прослушивания в просторном, залитом солнцем атриуме мой новый хозяин — скорее всего, не сутенер, который, судя по всему, остался доволен, — позвал женшину-вольноотпущенницу. Как я поняла, она заменяла ему супругу.

— Пенелопа, послушай мое новое приобретение. Как тебя зовут, дитя? Тея? Пенелопа, она превосходна! Кто бы мог подумать? Ей нужно брать уроки, причем, начинать следует прямо сейчас. Такой голос нужно развивать, холить, лелеять. Ты играешь на лире? Этому тоже следует научиться. Обязательно. Подумай об этом!

— Замолчи, Ларций! — рассмеялась Пенелопа. — Ты смущаешь бедную девочку.

Она мне все объяснила по пути в маленькую комнату, такую чистую и светлую, что я почувствовала себя прежней грязной и ничтожной потаскухой, оскверняющей своим присутствием это славное жилище.

— Дело в том, что Ларций покупает музыкантов. Это его увлечение, его страсть. Дом полон флейтистов, барабанщиков, лютнистов. Здесь даже есть хор мальчиков. Не смотри на меня так, хор мальчиков предназначен в этом доме только для пения. Ларций всегда приобретает только самое лучшее. У него особый нюх на таланты.

— Но зачем я ему понадобилась? — осторожно поинтересовалась я.

— Ради удовольствия слышать, как ты поешь. — Пенелопа потрепала меня по руке. — Тебе не нужно беспокоиться об этом, моя дорогая. Он не интересуется рабынями. У него в Риме жена, а когда он живет здесь, то у него есть я. Кстати, когда тебе рожать? Через несколько месяцев? Что ж, пока отдыхай…

Мой ребенок появился на свет раньше срока. Он кричал как демон, он измучил меня, выкрутил, как прачка влажную тунику. Мой новый хозяин с трудом дождался того дня, когда я наконец разрешилась от бремени, чтобы начать мое обучение.

— Тебе придется хорошенько выучить, дитя, «Гармонию» Аристоксена. Это так важно, научиться различать энгармонические микротона…

— Ларций, она родила ребенка всего полтора дня назад, — укоризненно напомнила ему Пенелопа. — К тому же ребенок оказался крупный, и бедняжке пришлось нелегко, — добавила она, глядя на пищащий сверток, который был моим новорожденным сыном.

— Он настоящий гигант, — согласилась я.

— Но ведь она даже не понимает разницы между самой высокой нотой parthenios aulos и самой нижней hyperteleios! — сокрушенно воскликнул Ларций.

— Я хочу начать учебу, — решительно заявила я, прежде чем Пенелопа успела выразить недовольство бессердечием моего нового хозяина. — Хочу начать прямо сейчас.

Сын Ария появился на свет, оглашая громкими криками весь дом, хватая голыми деснами собственную крошечную ладошку. Его макушку уже украшали коротенькие рыжие завитки. Я не могла равнодушно смотреть на него. Всякий раз, глядя на него, я испытывала прилив нежности, от которой у меня перехватывало горло. Гораздо проще думать о нотах parthenios aulos, чем о том, как назвать моего новорожденного сына.

Ларций же втянул меня в работу. Он нанял мне учителя вокала и учителя игры на лире, дотошно критиковал мою технику пения, учил тончайшим нюансам исполнительского мастерства.

— Никогда не старайся угодить публике, Тея. Учись управлять ею. — Откуда ему все это известно? Он был патрицием, знатоком римского права. Откуда ему знать, как следует держаться перед публикой?

— Признайся, — как-то раз сказал он, когда я попыталась спорить с ним, — в том, что касается музыки, я всегда прав.

Пенелопа купала меня в молоке, чтобы отбелить мою темную кожу, мыла мне волосы настоями шалфея и цветков бузины, чтобы придать им блеск, натирала мне руки маслом, чтобы смягчить их.

— Теперь ты певица, — однажды заявила она и взялась учить, как вести себя на пиру за обеденным столом и правилам светского разговора. — Тебе нужно подобрать сценическое имя. Что-то броское и одновременно достойное. Может быть, Каллиопа или Эрато, это имена муз эпической и любовной поэзии…

Так я превратилась из Леи из Масады, Теи, возлюбленной Ария, безымянной портовой шлюхи в нового соловья Ларция. В целом моя жизнь была хороша. Все музыканты Ларция носили на пальце небольшое медное кольцо с его именем, но в остальном мы даже не чувствовали себя рабами. Наоборот, мне было так легко и вольготно, что я даже не заметила, как пролетели последние пять лет. Пять лет уроков пения, обучения игре на лире, разговоров с гостями и споров с Ларцием о том, в какой манере исполнять ту или иную песню. Пять лет пения и музыки: ужины для узкого круга гостей, которые требовали негромких любовных баллад, шумные пиры политиков, где были нужны жизнерадостные застольные песни. Целых пять лет.

Как обычно в течение последних пяти лет, я облачилась в «доспехи» — серое платье и серебряные браслеты, взяла лиру и отправилась взглянуть на спящего сына. Ему уже исполнилось пять лет, и у него было имя, но только не имя его отца. О его отце я старалась никогда не вспоминать.

Мне было суждено стать любовницей императора.

«Лепида Поллия — любовница императора». Согласитесь, это звучит куда внушительнее, чем «Лепида Поллия — супруга сенатора».

С того самого мгновения, когда я положила глаз на императора Домициана, я знала, что он будет моим. Все, что мне нужно было сделать, — это заполучить его себе.

— Моя жена, цезарь, — представил меня Марк на моем первом пиру в обществе Домициана. — Лепида Поллия.

Я низко поклонилась.

— Господин и бог, — сказала я. Он любил, когда к нему так обращались: господин и бог. Я тоже не отказалась бы, чтобы меня называли повелительницей и богиней. Да, мне это очень бы нравилось.

Я наблюдала за ним весь вечер, пока Марк бубнил что-то там о налогообложении. Внешне Домициан довольно привлекателен. Высок. Широкоплеч. Краснощек. В нем сразу бросается в глаза военная закалка, но держится он совсем не натянуто, не то что Павлин. Он был сдержан в общении с нобилями, смеялся вместе с полководцами. Что касается императрицы, то он обращал на нее внимания не больше, чем на какую-нибудь статую.

Но она мне не единственная соперница. До меня доходили слухи о Домициане и его племяннице. Если эти слухи верны, если Юлия действительно увела его от некогда обожаемой жены, — то в ней должно быть нечто действительно неповторимое, чего нет у других женщин.

Я наблюдала за ней весь вечер и не нашла ничего примечательного. Настоящая женщина-ребенок. Худенькая. Плоскогрудая. Молчаливая. Огромные глаза. Трогательная. И очень странная. Просидев на ложе, скорчившись как заяц, почти два часа, она неожиданно встала и, что-то бормоча себе поднос, направилась в дальний конец комнаты. Разговоры тотчас стихли, а императрица встала, взяла ее за руку и отвела обратно к пиршественному ложу.

— Ешь, Юлия! — властно приказал Домициан, и она набросилась на блюдо с едой как изголодавшийся пес, набивая рот так, что у нее раздулись щеки. Ни на мгновение она не сводила со своего дяди круглых бесцветных глаз, как будто боясь, что он ударит ее столовым ножом. Домициан снова повернулся к командирам легионов и до конца вечера так больше ни разу и не посмотрел в ее сторону. После этого я тоже перестала наблюдать за ней. Вскоре она совсем прекратила бывать на обедах у императора. Маленькое странное забитое существо.

Марк — не знаю, почему, — относился к ней сочувственно.

— Она всегда была такой болезненной, — сказал он однажды вечером, когда Юлия в течение всего ужина сплевывала пережеванную пищу в кубок с вином и, когда кто-нибудь пытался с ней заговорить, несла какой-то вздор. — Бедняжка Юлия.

— Бедняжка Юлия, — согласилась я. Странная и безумная. Даже если император раньше и проявлял к ней интерес, то сейчас он явно остыл. Пришла пора обзавестись новым предметом интереса. У него было много любовниц, но ни одна не задерживалась надолго.

А вот я задержусь.

— Лепида, — произнес Домициан, и его темные глаза задержались на моей пурпурной шелковой столе, чуть более светлой, чем его собственный плащ. — У тебя сегодня царственный вид.

— Благодарю тебя, господин и бог. — Вместо того чтобы смущенно отвести взгляд, я смело посмотрела ему в глаза.

— Ты поешь, Лепида? — неожиданно спросил он какое-то время спустя, глядя на меня с противоположной стороны пиршественного стола.

Головы присутствующих тотчас же повернулись в мою сторону. В зале стало тихо.

— Нет, бог и повелитель, — ответила я низким сочным голосом, который отрабатывала еще с детства.

— Жаль, — сказал император и отвернулся. Затем щелчком пальцев подозвал слугу с графином вина.

Я подалась вперед и произнесла:

— Говорят, что боги имеют совершенный музыкальный слух.

Домициан пристально посмотрел на меня. Я же небрежно перевернулась на спину, чтобы одарить своим вниманием соседа справа, молодого народного трибуна, который от волнения чуть не опрокинул свой кубок с вином.

Кроме взгляда императора я поймала на себе еще один взгляд, долгий взгляд темных глаз императрицы. Притворно веселый взгляд. Но я видела, что на самом деле она пышет ревностью.

На следующей неделе в нашем доме появился императорский вольноотпущенник в белых одеждах и с золотыми браслетами на руках. Он объявил, что меня одну, Лепиду Поллию, приглашают завтра вечером на ужин к императору. Зевнув, я поблагодарила его, как будто таких предложений получала раньше не одну сотню, и как только он с поклоном вышел за порог, подпрыгнула и принялась приплясывать от радости, кружась по всему атрию как ополоумевшая от счастья девчонка.

Однако танцевать от счастья долго не следует. Нельзя терять ни минуты. Нужно приступить к подготовке «женского арсенала». Как подкрасить глаза? А губы? Надеть ожерелья розового жемчуга, подаренные Марком в день свадьбы, или же отдать предпочтение сапфирам? Благовоние из мускуса или розового масла? Я перемерила все мои наряды и довела до слез эту бестолковую дурочку Ириду, прежде чем остановила выбор на платье кроваво-красного оттенка, золотых браслетах и диадеме из рубинов. Изысканно, чувственно, соблазнительно…

— Лепида!

— Я отдыхаю, Марк, — ответила я, в душе предаваясь мечтаниям об ожерелье из драгоценных камней, которым Домициан, возможно, украсит мою шею, пока Ирида покрывала ногти у меня на ногах ярко-красным лаком.

Мой муж распахнул дверь, и я торопливо изобразила нежную улыбку.

— Марк? Что случилось?

— Ты получила приглашение на ужин? — резко оборвал он меня. — От императора?

— Да… да. Получила. — Кто же из рабов проболтался? Я не собиралась говорить Марку о приглашении. Ему лучше оставаться в полном неведении.

— Ты собираешься идти? — Он обвел внимательным взглядом мои бутылочки с румянами и благовониями, открытый ларец с драгоценностями, наброшенные на стул платья.

— Как же я могу отказать императору, Марк? — произнесла я своим самым нежным тоном.

Он протянул руку и провел пальцем по моей щеке.

— Ирида! — обратился он к моей рабыне. — Отнеси записку управляющему и скажи, чтобы он немедленно передал ее во дворец. Госпожа Лепида заболела.

Я рывком присела на ложе.

— Что?

— Она настолько больна, что немедленно отправляется в Брундизий в надежде на то, что морской воздух поправит ее здоровье.

— Марк, ты не можешь!..

— Нет, могу! — сказал он и снова провел пальцем по моей щеке. — Могу.

После этого он долго объяснял мне, что я слишком молода и невинна и не понимаю, что кроется за подобным предложением. Что пора перестать ходить на званые ужины и следует отправиться вместе с ним в Брундизий, чтобы этим летом повидаться с Павлином. Что таким образом император скоро забудет обо мне.

— Нет! — вскричала я и набросилась с упреками на Марка, и когда это не сработало, я принялась ласкаться к нему, покрывая поцелуями его морщинистое лицо, и когда это тоже не сработало… Почему это не сработало? Почему?

— Извини, Лепида, — повторил он, когда я забралась в паланкин, который должен был отнести меня к Аппиевой дороге, а затем в сторону Брундизия.

Извини? Но он даже нисколько не огорчился.

Было еще не слишком поздно. Пока еще. Я все еще могла уговорить его не отвозить меня в Брундизий.

— Ирида! — позвала я, отворачиваясь от окна спальни, выходившего на лазурные воды гавани Брундизия. — Принеси мне светло-розовую столу и розовый жемчуг. Благовоний не надо, он их не любит. Скажи управляющему, что мне нужны свежие цветы, пусть поставит их в вазы во внешнем триклинии, лилии и розовые розы. Лютнистов пусть посадит в алькове. Ужин будет простой, никаких изысков, ты же знаешь, он любит простую пищу…

— Ловишь рыбок, Сабина? — с улыбкой спросил Марк, глядя на дочь, которая, стоя на коленях возле садового фонтана, водила пальчиками по поверхности воды.

— Глажу их, — ответила девочка. — Пытаюсь погладить, — тут же поправилась она.

— Давай я тебе помогу, — предложил девочке отец и тоже опустился на колени рядом с ней. — Я буду гнать рыбок на тебя, и тогда ты сможешь их погладить. Только будь осторожна.

Сабина провела пальчиком по спинке карпа. Тихий и задумчивый ребенок, эта Сабина. Иногда перевозбуждения вызывали у нее припадки.

Они вместе принялись гонять волнами воду в фонтане взад-вперед. Марк задумался — стал бы его дед Август вот так плескаться в фонтане вместе с собственной дочерью? Но дочь Августа плохо кончила, умерла в изгнании, в полном одиночестве. Приемные сыновья Августа умерли раньше него: зарезаны, отравлены, утоплены. Все ушли в мир иной молодыми. Марк погладил дочь по блестящим каштановым волосам и почему-то подумал о Павлине, о статной осанке сына и мужественном лице воина. Нет, лучше не быть императором.

Сабина посмотрела на отца и улыбнулась. На короткое мгновение его сердце похолодело. Когда-то точно такой же взгляд был и у Юлии, когда ей было четыре года и она носилась за Павлином как юный легионер. Такая счастливая, доверчивая, пышущая здоровьем…

— Отец, ты выпустил рыбку! — вернул его с небес на землю голос Сабины.

— Разве? — Марк удивленно посмотрел на дочь. Сабина весело шлепнула по воде ладошкой, и он вновь улыбнулся. Нет, лучше не быть императором.

Вечер прошел превосходно. Ужин был выше всяческих похвал, цветы благоуханны, спрятанные в алькове лютнисты играли нежно и тихо. Триклиний — сплошной мрамор в серых прожилках и незатейливые подушки в республиканском стиле — был слишком аскетичен и прост, чтобы претендовать на соответствие моде, однако в некотором роде сыграл мне даже на руку, став превосходным фоном моей бледно-розовой столе и жемчугам.

— Надеюсь, ты не обещал Сабине сказку перед сном? — спросила я, небрежно играя упругим локоном, выбившимся из прически. — Я хотела сегодня пораньше лечь спать.

— Я собирался приступить к работе над новым трактатом, — мягко ответил Марк, однако его глаза блеснули интересом. — Впрочем, он может подождать.

— Отлично.

Наступила тяжелая пауза. Когда же он потянулся к моей руке, я как бы невзначай поинтересовалась:

— Марк… ты не думал о возвращении в Рим?

— Я рад, что ты упомянула об этом, — он склонился над моей рукой и поцеловал. — Я собираюсь туда вернуться.

— Правда? — Я радостно бросилась ему на шею. Драгоценности, пиры, мужчины, император… — О, Марк, я обожаю тебя!

— Лепида, послушай, — он отстранился и заглянул мне в глаза. — Дорогая, ты останешься здесь, в Брундизии. Пора немного остепениться. Сабина почти не видит тебя…

— Сабине я не нужна!

— Неправда, еще как нужна! Ради нее я решил оставить тебя в Брундизии. Целебный морской воздух будет полезен для нее. Я попросил Павлина присмотреть за вами обеими. Если тебе будет скучно, он поухаживает за тобой.

Я подалась вперед и обняла его за шею.

— Ты не можешь оставить меня, — прошептала я нему на ухо. — Я буду скучать по тебе. Разве ты не будешь скучать по мне?

Когда же он попытался что-то сказать в ответ, — главное, заставить его молчать! — я поцеловала его.

— Все еще хочешь покинуть меня? — прошептала я много позже. Теперь он не мог сказать «нет». Если это будет нужно, я готова спать с ним хоть каждую ночь. Я даже буду говорить ему, что его уродливое тело подобно телу Аполлона, лишь бы он забрал меня с собой в Рим.

— Мне трудно расстаться с тобой, — признался Марк и погладил меня по шее. — Но я лучше подвергну себя одиночеству, чем допущу, чтобы тебя унес на дно водоворот наслаждений.

— Что ты хочешь этим сказать? — Даже за пять лет брака я не смогла отучить его выражаться высокопарными фразами.

— Ничего, — ответил он и поцеловал меня в щеку. — Я уезжаю на следующей неделе.

Я рывком выпрямилась и села в постели, скомкав край простыни.

— А как же я?

— Извини, Лепида.

Это было все, что он сказал. На все мои мольбы, доводы, слезы и поцелуи он произнес лишь одно. Извини. Я все еще не могла в это поверить. Он не мог ответить мне отказом. Тот прежний Марк не мог так поступить, как и мой отец, покорный и мягкий.

Но он поступил именно так. Не послушался меня. Ушел, не удостоив даже последним взглядом.

— Он скоро придет? — спросила Сабина.

— Какая разница? — прошипела я и вернулась к себе. Вернулась в глупый дом в глупом городе, где глупый Павлин готов с полной серьезностью меня развлекать.

— У меня болит голова! — бросила я ему, и тогда моя глупая, надоедливая дочь притянула к себе их внимание тем, что расплакалась, а затем забилась в истерике. Они принялись успокаивать ее, а я поднялась к себе наверх и бросилась на постель.

Нет, еще не слишком поздно. Не может быть, чтобы было слишком поздно. Сейчас Домициана нет в Риме, он вернулся в Германию к своим легионам. Но я все равно заполучу его, на это у меня еще будет время. Кроме того, еще не поздно преподать урок моему мужу.

— Я увижусь с тобой после ужина в доме Лаппия?

— Боюсь, что нет, — ответил Павлин, неохотно поднимаясь с постели. О боги, он же опоздает на службу. — Нет, не получится.

— Почему же? Он же твой родственник. Разве не так? — улыбнулась Афина, опираясь на подушки. — Половина преторианцев умоляют о приглашении на этот ужин. Он устраивает лучшие в Брундизии пиры.

— Он никогда не жаловал нас с отцом, — отозвался Павлин и, надев тунику, потянулся за сандалиями. — Считает нас неотесанными болванами, у которых на уме одна лишь государственная служба.

— Возможно, именно поэтому ты мне нравишься, — ответила Афина и поцеловала его в затылок.

— Ты будешь там петь?

— Конечно. — Она потянулась за своей одеждой. — Так почему ты все-таки не придешь? Сегодня состоится последний пир в этом сезоне.

— У меня приказ отца развлекать его жену, мою мачеху. Она очень скучает после того как он вернулся в Рим.

— Твоя мачеха?

Павлин посмотрел на Афину, но та была занята тем, что собирала в хвост свои роскошные черные волосы.

— Лепида Поллия. Слышала когда-нибудь о ней?

— Как же я могла не слышать о самой яркой звезде Рима? — довольно сухо отозвалась Афина.

— Ты уверена, что…

— Увидимся на следующей неделе. Я буду петь в доме сенатора Геты. — Ее улыбка была бесстрастно ослепительной, ничего не говорящей. Павлин не впервые задумался о том, насколько хорошо мужчина может знать женщину, даже если делит с ней постель. Весь этот год общество Афины было ему приятно. Высокая смуглая молодая женщина, которую пригласили петь на пиру в казармах преторианской гвардии, произвела на него впечатление тем, как ловко она уладила ссору между двумя подвыпившими народными трибунами, легко и тактично отвергла ухаживания какого-то центуриона и постоянно шутила на греческом языке. Она из числа рабов-музыкантов, принадлежащих претору Ларцию. Приятна в общении и ласкова в постели. Он бы рискнул утверждать, что хорошо знает ее. Но теперь она почему-то поджала губы, явно недовольная чем-то, вот только он даже не предполагает, чем именно.

— Что-то не так?..

— Увидимся на следующей неделе, — сказала она вполне жизнерадостно, отпуская его. Павлин лишь пожал плечами, так и не поняв причины ее изменившегося настроения. Странные все-таки создания эти женщины.

Путь до виллы отца оказался легким. Павлин добирался туда верхом, но по дороге сделал крюк: направил скакуна через порт, подышать соленым морским воздухом, послушать веселые крики торговцев, полюбоваться яркими одеждами женщин. Когда какой-то воришка попытался срезать у него кошелек, Павлин многозначительно взялся за рукоятку меча. Неудачливый вор поспешил отпрянуть в сторону и разразился добродушными проклятиями. Приближаясь к вилле отца, Павлин улыбался, когда же ему навстречу выбежала малышка Сабина, улыбка его сделалась еще шире.

— Я все утро ждала тебя, — объявила девочка, держась за стремя. — Можно погладить твою лошадку?

— Конечно. Этого коня зовут Ганнибал. Моя безумная тетка Диана дала ему такое имя, когда я вступил в преторианскую гвардию.

— Почему она безумная? — спросила Сабина, протягивая руку к лошадиной морде.

— Потому что она настоящая красавица, почти такая же, как ты, но вместо того, чтобы выйти замуж, сбежала в деревню, чтобы разводить лучших в Риме лошадей. Хочешь прокатиться верхом?

Девочка просияла улыбкой и протянула вверх ручонки. Павлин подхватил ее и, усадив в седло перед собой, велел ухватиться за конскую гриву.

— Держись крепко! — сказал он и легонько пришпорил коня.

Ганнибал медленно затрусил вперед, и Сабина взвизгнула от удовольствия.

Они три раза проехали по улице туда и обратно, когда в воротах сада появилась Лепида.

— Вы оба ведете себя как дети! — крикнула она им, прикрывая ладонью глаза от яркого солнца. — Сабина, немедленно спускайся!

Павлин спешился, снял Сабину, поставил ее на землю и поклонился хозяйке дома.

— Приветствую тебя, Лепида! — поздоровался он с мачехой и с обостренным любопытством окинул ее глазами с головы до ног. Перед ним женщина, которую своим благосклонным вниманием удостоил сам император.

Шурша шелками, Лепида повернулась в двери.

— Входи!

Сабина, взяв Павлина за руку, повела его в дом.

— Можно, я покажу тебе мою новую куклу? Ее зовут Клеопатра. Я назвала ее так, потому что отец рассказал мне историю про царицу этого… Египта…

— Не приставай к Павлину, Сабина, — вмешалась в разговор Лепида. — Ступай к своей служанке!

— Нет-нет, она мне не докучает. Я не против… — начал было Павлин, но девочка уже убежала прочь.

— Теперь она постоянно канючит, просит подарить ей пони. Марк ее сильно разбаловал, — сообщила Лепида, томно располагаясь на ложе. — Итак, ты приехал, чтобы развлекать меня?

— Да. Отец просил меня присмотреть за вами обеими.

— И сообщить ему о том, как я веду себя? Ты славный воин. — Она вздохнула и накрутила на палец локон. — Признаюсь тебе, мне здесь скучно до слез.

— Должно быть, ты скучаешь по нему, — отозвался Павлин, тронутый грустным выражением ее лица. Как это прекрасно, когда по тебе скучают, когда ты сам вынужден уехать из дома. Как, наверно, прекрасно иметь такую любящую, верную жену.

— Мне ужасно хочется чем-то заняться, но не здесь, не в Брундизии. Все вокруг возвращаются в свои римские дома, и лишь одна я вынуждена оставаться здесь, в глуши. Изнывать от скуки в огромном доме в обществе одной лишь четырехлетней дочери.

Она неожиданно напомнила ему Сабину. Изнывающая от скуки в провинции, хорошенькая и очень юная.

— Ты придешь сегодня на ужин? — неожиданно спросил Павлин.

— На ужин? Куда? — Глаза Лепиды радостно блеснули.

— Вечером будет пир в доме моего двоюродного брата Лаппия Максима Норбана. Ты, наверно, никогда не встречалась с ним. Он не слишком жалует нас с отцом, считает Марка большим занудой. Но его недавно назначили губернатором Нижней Германии, и он по этому поводу устраивает прощальный ужин.

Лепида томно улыбнулась ему, и он понял, почему император обратил на нее внимание.

— В самом деле? — Вскочив с ложа, она неожиданно прошлась в танце по всей комнате и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в щеку. — Какое же платье мне надеть?

— Это не имеет значения. — Павлин склонился в поцелуе над ее рукой, стараясь сделать это как можно галантнее. — Ты же здесь самая красивая женщина.

Этот ужин мало чем отличался от других ужинов. Смех. Гости в дорогих нарядах. Серебряные кубки и золотые чаши с виноградом. Ложа с наваленными на них подушками. Музыканты, пощипывающие струны своих лир.

Я ждала в вестибюле, и вскоре меня позвали к гостям. Это было в перерыве между пирожными и сырами. Я шагнула вперед, сияя своей самой радостной профессиональной улыбкой, на какую я только способна. Афина, сладкоголосый соловей Брундизия.

Приятная публика. Патриции Брундизия не всегда отличались хорошими манерами. Мне приходилось бывать на пирах, где мой голос тонул в гуле чужих пьяных голосов, на пирах, где мужчины громко свистели при виде моих обнаженных рук и не слушали музыки, а ведь я с такой тщательностью готовилась к ее исполнению! На этот раз публика подобралась благовоспитанная. Собравшиеся с интересом слушали меня, когда я, взяв несколько аккордов на лире, запела «Песню Эос».

Исполняя второй куплет, я заметила Павлина, возлежавшего на дальнем ложе. Рядом с ним я разглядела женскую фигуру в голубом. Только теперь я поняла, какую умелую исполнительницу сделал из меня Ларций. Мой голос ни разу не дрогнул, когда я узнала в спутнице моего любовника Лепиду Поллию.

Она буквально поедала меня своими томными глазами павы, так хорошо мне знакомыми. За это время она стала важной матроной, была одета в дорогие шелка, о которых не могла мечтать до замужества. На шее ожерелье с сапфирами размером с добрую виноградину. Лишь раз пальцы с покрытыми лаком ногтями вздрогнули, прикоснувшись к обтянутой бархатом подушке, а улыбка на мгновение исчезла с ее лица, чтобы уже в следующий миг снова вернуться. Я тотчас вспомнила ее улыбку, когда она задернула занавески паланкина, и багровый след моей пощечины на ее щеке.

Я закончила песню и затянула следующую.

— Превосходно! — хлопнул в ладоши Павлин, когда я поклонилась публике. Позднее все подошли поздравить меня с удачным выступлением. Я смеялась и вела беседу с гостями, как когда-то учила меня Пенелопа, Лепида же осталась на месте с кубком вина, не сводя с меня глаз. Бог мой, как мне хотелось в эти минуты одним броском пересечь зал и, словно чашу, разбить ее смазливую мордашку на мелкие осколки.

— Я думаю, ты не знакома с моей мачехой, Афина, — сказал Павлин и, взяв мою вялую руку в свою, подвел к ложу, на котором возлежала Лепида. Славный мальчик, — слишком часто патриции разговаривали стоя рядом со мной и не обращая на меня внимания, будто я была мраморной статуей, — но к чему ему сейчас проявлять такую учтивость? — Познакомься, это Лепида Поллия.

Я протянула ей кончики пальцев, и она все той белой нежной рукой пожала мою ладонь.

— Какое интересное представление, — протяжно проговорила она. — Афина… это ведь, кажется, греческое имя? Но ты, наверняка, не гречанка.

Я бойко произнесла несколько фраз на безупречном греческом языке и тотчас заметила, что она залилась краской смущения. Она так и не научилась говорить на языке эллинов. Готова поспорить на что угодно, но писать она тоже явно не научилась. Ни на каком другом языке, кроме латинского.

— Афина говорит по-гречески намного лучше меня, — признался Павлин. — Она происходит из знатной афинской семьи.

— А я было решила, что она родилась в трущобах Иерусалима, — пробормотала Лепида. — Как долго ты поешь в Брундизии… Афина?

— Около пяти лет.

— А до этого?

— Я жила то здесь, то там, — с нарочитой беспечностью ответила я и сопроводила свои слова хорошо отработанным артистически жестом. — Радовалась жизни.

— Понятно. Жаль, что в Брундизии нет арены и ты не можешь наслаждаться играми. Я слышала, будто ты любишь гладиаторов.

— Я предпочитаю крови музыку, госпожа.

— Но игры так увлекательны. — Она лениво протянула руку за гроздью винограда. — Например, на прошлой неделе гладиатор Арий Варвар потерял руку в схватке с каким-то лидийцем. Должно быть, это было превосходное зрелище. Винограда?

— Нет, благодарю, — ответила я, старясь сохранить бесстрастное выражение лица. О боги, она, конечно же, лжет, она просто не может не лгать. Я стараюсь быть в курсе всего, что происходит на арене Колизея. До меня непременно дошел бы слух о том, что Арий потерял руку. Она, вне всякого сомнения, говорит неправду. Придется расспросить возничих и носильщиков паланкинов — для верности, они всегда следят заходом игр…

Она улыбнулась кончиком рта, и я повернулась к Павлину. Тот стоял рядом и, чтобы чем-то себя занять, разглаживал складки тоги.

— Придешь завтра на ужин?

— Я думал, что мы договорились о следующей неделе, верно?

— У меня появилось свободное время.

— Боюсь, что он не сможет прийти завтра, — вмешалась в разговор Лепида, беря Павлина под руку. — Он обещал отвести меня на последнюю постановку сезона.

— Разве я обещал? — удивленно посмотрел на нее Павлин.

— Обещал, — ответила Лепида, не сводя с меня глаз.

— Понятно. Тогда на следующей неделе, Афина?

— На следующей неделе тебе, возможно, тоже не удастся… — Лепида провела пальцем по его сильному плечу.

— Тогда, может быть, в преторианских казармах в следующем месяце. — Я напоследок быстро пожала Павлину руку. — Если желаешь нанять меня для развлечений, Лепида, обращайся к претору Ларпию. Он великий покровитель музыкантов, надеюсь, ты слышала о нем? Хотя, возможно, в музыке ты не сильна. Он устраивает мои выступления. Договориться о них следует заранее. За три недели. Сегодня на меня очень большой спрос.

— Как и всегда. Среди определенного круга людей.

Я улыбнулась. Она тоже ответила мне улыбкой. Я вышла из комнаты.

— Ты уже была раньше знакома с Афиной? — услышала я вопрос Павлина, обращенный к его мачехе.

— Нет, — последовал беспечный ответ. — Вижу ее впервые в жизни.

Мне потребовалось время, чтобы отдышаться и прийти в себя. Казалось, я только что пробежала целую милю. Однако мне предстояло еще одно вечернее выступление, и мне было некогда думать о Лепиде Поллии. Хотя я и была известной певицей, я все еще оставалась рабыней и не могла отправиться домой и поплакать в подушку, даже если мне этого очень хотелось. Мне пришлось исполнять музыку и ласково улыбаться гостям, развлекать которую меня отправил Ларций… и порой выносить это бывало столь же тяжело, как пинки и пощечины моих давних дней, когда я была безгласной тенью Лепиды.

Прекрасно! Он уже нервничает. Удивляется тому, что происходит. Пусть удивляется.

А ведь он красив! Высокий, стройный, загорелый. Решительный взгляд. Кудрявые черные волосы, которые буйно вьются, несмотря на все усилия пригладить их. Когда состарится, он будет похож на Марка, но пока он молод и хорош собой. Молод и силен, у него широкие плечи, а не уродливый горб, как у отца. Да, он красив. Я раньше этого не замечала, до тех пор, пока не увидела его с моей бывшей рабыней. Именно тогда у меня и возник этот превосходный замысел.

Павлин не приходил ко мне целую неделю. Это были скучные семь дней. Рабы раздражали меня своей извечной ленью. Лавки были закрыты по причине какого-то праздника. Небо затянуто облаками — первый предвестник скорой осени. Лазурные воды бухты сделались свинцово-серыми. Сабина тосковала, каждый раз, услышав ржание лошади, подбегала к окну.

— Павлин обещал поиграть со мной, — вздыхала она.

— Теперь он играет со мной, — объяснила я ей. — Взрослые мужчины вроде Павлина не играют с маленькими девочками.

— Но ведь он обещал.

— Мужчины — обманщики, Сабина. Ступай в свою комнату. — Я легонько ущипнула ее за ухо, и она с плачем убежала к себе. Какие они все-таки надоедливые, эти дети.

Дни были тоскливые, но я их пережила. Это было частью моего замысла. Я подождала четыре дня. Затем как бы случайно наткнулась на Павлина возле казарм.

Он был голым по пояс, в одной лишь набедренной повязке, потому что только что вернулся с учебного поединка. Увидев меня, он остановился, как будто наткнулся на стену.

— Что ты здесь делаешь?

— Как грубо. Но я предвидела такой вопрос. Завтра вечером я собираюсь на пир к сенатору Халькону. Последний званый ужин сезона. Мне нужен сопровождающий. Зайди за мной завтра вечером.

— Но я…

Шагнув к нему ближе, я вытерла пот с его лба и посмотрела на кончики пальцев.

— О боги, как ты вспотел!

С этими словами я пошла прочь. Павлин остался стоять, глядя мне вслед. Готова спорить, он ошарашен и растерян, и теперь ломает голову, пытаясь понять, что же случилось.

Павлин знал, что существует лодка, доставляющая души умерших в подземное царство. Черная лодка, которой управляет ухмыляющийся лодочник с лицом-черепом. Лодкой Павлина была кровать, белая и просторная, прекрасная как облако, а ее рулевым — молодая черноволосая женщина. Она везла его в преисподнюю быстрее, чем похожий на скелет лодочник.

— Знаешь, сколько у меня было мужчин? — спросила Лепида, выгибая спину под прикосновениями его рук. — Первым стал гладиатор, мне тогда только-только исполнилось пятнадцать, так что у твоего отца я не была невестой-девственницей. Я объяснила Марку, что синяки на моем теле — результат падения с лестницы в банях, и он мне поверил. Вот глупец!

— Не говори так! — запротестовал Павлин. — Он не глупец, он умный образованный человек, он достоин уважения… так что не надо… он тот, кем я хотел бы стать…

— Кем? Уродливым горбуном?

— Не оскорбляй его! — затрясся от негодования Павлин. — Не смей!..

— Любимый сын защищает отца. Отлично, любимый почтительный сын, если ты так любишь своего отца, то убирайся прочь из моей постели!

Она лежала на боку. Простыни сползли с бедер, лишь распущенные волосы наполовину прикрывают обнаженную грудь. Губы растянуты в усмешке. Павлин не посмел сдвинуться с места.

— Я так и предполагала. — Она откинулась на спину и поманила его пальцем. — Иди сюда.

Мне было достаточно повести бровью, как Павлин уже был у моих ног. Я впивалась ногтями в его спину, наблюдая за тем, как он изгибается в сладостном экстазе. Я могла кусать и ласкать его, и будь то наслаждение или боль, он постоянно просил еще и еще. Славный безупречный Павлин. Павлин-солдат. Павлин-святой. Павлин-пасынок. Покорный как раб, полностью попавший под мои чары.

Как это прекрасно.

Было забавно наблюдать за тем, как он пляшет под мою дудку. Я заставляла его причесывать мне волосы и натирать маслом спину. Приказывала выполнять мои поручения и носить мои покупки. Вынуждала ждать в неудобных местах, подзывала к себе и снова отправляла прочь, сердилась, когда он кричал на меня, и смеялась, когда он плакал. Я назначила встречу с одним из его друзей возле казарм преторианской гвардии и позвала туда Павлина, и он увидел, как мы занимались любовью. Я чувствовала на себе его взгляд в дверную щель, едва ли не кожей ощущала, как он ненавидит меня, наблюдая затем, как я со стонами извиваюсь под другим мужчиной, однако в ту же ночь он приполз ко мне. Кто бы мог подумать, что мужчины, мучимые чувством вины, могут быть такими смешными?

— Не ходи в караул! — приказала я ему, когда он собрался надеть нагрудник.

— Не могу.

— Я же сказала, не ходи в караул!

Он со вздохом вернулся в постель. Я же провела пальцами по его спине и рассмеялась. Из-за меня он несколько раз пропустил караулы. Он не стал рассказывать мне, как его за это наказали.

— Мы должны это прекратить, — заявил он как-то раз. — Это неправильно, это постыдно…

— Но ведь это так забавно! Если тебе нужен кто-то послушный, то отправляйся к своей тощей, как палка, черномазой певичке. Быть может, она выкроит для тебя время среди своих бесконечных выступлений.

Он смерил меня злющим, но беспомощным взглядом, но так и не убежал к своей Тее. Нет. Потому что я была лучше ее. И он это сам прекрасно понимал.

— Отец, прошу тебя!.. — Павлин вышел из спальни в зал, завязывая на ходу шнурок туники. — Позволь мне все объяснить… — Его лицо напряглось и напоминало высеченную из мрамора маску. Собрались слуги, но их силуэты казались расплывчатыми пятнами. Лишь фигура отца виделась ему с предельной четкостью и резкостью. — Если ты только позволишь мне…

— Это может подождать. — Павлин почувствовал на себе глаза отца, но не нашел в себе сил ответить на его взгляд. — Я обещал твоей сестре сказку перед сном.

— Отец, ты должен верить мне. — Его голос сорвался на крик отчаяния, но он был бессилен что-либо поделать. — У меня и в мыслях не было…

— Я верю тебе… — Марк щелкнул пальцами, и рабы разбежались. За его спиной, хорошо видная через полуоткрытую дверь, Лепида набросила на себя платье. Затем, сев перед зеркалом, принялась расчесывать волосы. Марк не обращал на нее никакого внимания.

— Я не пытаюсь… — Павлин провел рукой по мокрым от пота волосам. — Я не говорю, что не виноват, но…

— Прошу тебя.

— Пожалуйста…

— Я не хочу знать никаких подробностей.

— Но я должен…

— Нет. Не надо.

Павлин знал, что такое отцовское «нет». Он не слышал этого слова с четырнадцати лет, когда умолял Марка взять его на праздник в Байи. Ему было отказано голосом сенатора, голосом, в котором звучала сталь. Голос Павлина оборвался, как будто чья-то рука пережала ему горло.

— Твой двоюродный брат Лаппий, по всей видимости, уже достиг Колонии Агриппины[2], в Германии, — бесстрастным тоном произнес Марк. Он стоял спокойно, в своей обычной простой тунике и сандалиях. Казалось, он нисколько не изменился за последние минуты, лишь уголки рта предательски подергивались. — Перемена места пойдет тебе на пользу. Лаппий считает меня старым дураком, но тебя любит. Он будет рад провести в твоем обществе пару месяцев.

— Я уеду завтра, — заявил Павлин, чувствуя, как им овладевает желание бежать из отцовского дома. — Как только поговорю с центурионом Денсом…

— Я все устрою.

— Тогда… тогда я уезжаю прямо сейчас.

— Пожалуй, это будет правильно.

— О боги, отец!.. — голос Павлина сорвался на шепот. Он попытался выдавить из себя слова «прости меня», но слова эти абсолютно не подходили для этой минуты. Он пристально смотрел на отца — тот стоял с посеревшим лицом, согбенный и подавленный — и едва сдержался от того, чтобы не разрыдаться.

Прошло не меньше часа, прежде чем я услышала за дверью нерешительные шаги мужа.

— Входи, Марк! — позвала я, протягивая руку к подносу со сластями. — Чем скорее мы поговорим обо всем, тем скорее я лягу спать.

Марк, хромая, вошел внутрь. Старый, облезлый, неряшливый, как какая-нибудь выброшенная на помойку кукла Сабины, отслужившая свой срок. Он нашел в себе силы посмотреть мне в глаза, и лицо его показалось мне еще более морщинистым.

— Ты поздно пришел, — добавила я.

— Я укладывал спать мою дочь.

Я умильно улыбнулась и забросила в рот сразу три карамельки. Пусть начинает разговор первым.

— Ты любишь моего сына, Лепида?

— Что? — Такого вопроса, признаться, я от него не ожидала.

— Федра любила Ипполита, — сказал Марк и устало опустился на мое ложе, обтянутое голубым шелком. — Я сомневаюсь, что ты когда-нибудь испытывала что-то даже близко похожее на любовь, но будет лучше исключить все возможности.

— Ты так чувствителен, дорогой. Люблю ли я Павлина? Не говори глупостей. А кто такая Федра?

— Ты ее не знаешь.

— Твой Павлин был ужасно забавен, но, если тебя это утешит, скажу: с ним было не намного приятнее, чем с тобой. По крайней мере, не во всем. — Я нарочно откинула голову назад, чтобы Марку стали видны следы поцелуев, которые оставил на моей шее его сын.

Он закрыл глаза.

— Позволишь мне задать еще один глупый вопрос, Лепида? Не слишком оригинальный. Просто ответь, почему?

— Разве это не ясно? Если бы ты не возражал так упрямо против моего возвращения в Рим…

— Понятно, — ответил старый сенатор и потер переносицу. — Мне следовало бы понять это раньше. По всей видимости, ты хочешь развода?

— С какой стати?

— Иначе, зачем ты только что устроила это представление в спальне?

— Я просто хотела преподать тебе урок, Марк. Ты ведь уже один раз разводился, верно? Ты ведь заслужил его, разве не так? Это же надо, вывезти меня из Рима после того как на меня обратил благосклонное внимание сам император…

— Император! — рассмеялся Марк. — Можешь заполучить его с моего благословения, Лепида!

— Я так и сделаю. Но ведь если у меня не будет мужа, то я вряд ли смогу найти себе любовника, ты согласен с этим? Мужчины не любят одиноких любовниц.

— Найди себе другого мужа. Я верну тебе приданое, можешь выйти замуж за кого пожелаешь.

— Неужели? Кто же возьмет меня в жены, не слишком богатую женщину, которая вынуждена вернуться в дом к отцу? Лучшим, кого я смогла подцепить, был ты, и тогда я была девственна.

— Боюсь, вот это уже не мои заботы. Теперь это заботы твои, — произнес Марк и холодно посмотрел на меня. — Я не позволю тебе находиться в одном доме с моей дочерью.

— Твоей дочерью? Как ты можешь быть уверен в том, что она твоя, если я за твоей спиной развлекалась едва ли не с каждым римским патрицием?

— Сабина — моя дочь. Ты живешь в обществе, Лепида, а общество привыкло думать, что блуд начинается лишь после рождения ребенка.

Его отстраненный тон сбил меня с толку. И еще выражение его лица, оно было таким, будто он изучал чью-то судебную тяжбу, а не думал о судьбе собственной жены. Я мотнула головой.

— Тебе придется считаться со мной, Марк. Потому что я никуда отсюда не уйду.

— Думаешь, ты открыла мне глаза? Они и так раскрыты. И мне не особенно нравится то, что я вижу. Тебя это не удивляет? Поэтому я разведусь с тобой. Ты разбираешься в римском праве, Лепида? Все что мне нужно, это произнести несколько слов, и ты уйдешь из моего дома. Но тебе не нужно беспокоиться, — добавил он. — Я верну тебе приданое. Ты устроила искусное представление. Оно достойно нескольких тысяч сестерциев, хотя ты и сделала все мыслимое для того, чтобы развратить моего сына.

В глазах моего мужа читалось холодное равнодушие, голос звучал по-патрициански размеренно и высокомерно. Как он смеет смотреть на меня так, будто он император, а я — жалкое насекомое?

Я перестала улыбаться.

— Нет, Марк. Никакого развода не будет. Ты вернешься в Рим и заберешь меня с собой. Ты станешь оплачивать все мои расходы и не будешь задавать вопросов, когда я буду возвращаться на рассвете, и от меня будет пахнуть другим мужчиной, императором. Вот, что ты сделаешь. Иначе я погублю тебя.

— Попробуй, — спокойно произнес Марк. — И ты погубишь себя.

— Ты знаешь, что такое суд, мой дорогой? — Я подалась вперед и пристально посмотрела ему в глаза. — Суды состоят из мужчин, склонных к сочувствию мужчин. Я знаю мужчин, Марк. Я ведь обманывала тебя, верно? И Павлина обманула, стойкого, честного воина. Мужчины, заседающие в суде, ничем не отличаются от других. Я заставлю их поверить мне.

— Поверить во что? — сверлил меня глазами Марк. — И кому? Неверной жене? Сколько таких добрых женушек они видят каждую неделю, как ты думаешь?

— Но каждую ли неделю они видят подобное? — Я быстро выпрямилась, закрыла лицо руками и опустила плечи. — Павлин взял меня силой, я этого не хотела, никогда. Ведь он мой пасынок. Но он добился своего, и когда я после этого пошла к Марку, то он лишь рассмеялся, сказав, что это часть супружеского долга. Я знала, что это противоестественно — то, что сделал со мной Павлин, но… я была так напугана…

— Достаточно? — спросила я, подняв голову. — Что случилось, Марк? Ты смотришь на меня так, будто у меня змеи на голове вместо волос.

— Жаль, что не змеи, — с каким-то непонятным изумлением ответил он. — Я был бы более счастлив с Медузой, чем с тобой.

— Если ты разведешься со мной, я обвиню Павлина, что он изнасиловал меня. Суд поверит мне, Марк. Он поверит мне, когда я расскажу, что Павлин сделал со мной, причем сделал с твоего согласия. Мне поверят, когда я скажу, что я бросилась в объятия другого мужчины потому, что со мной скверно обошлись в моей семье. Мне поверят, когда я скажу, что Сабина не твоя дочь, а Павлина. Когда я добьюсь своего, ты окажешься гнусным старикашкой, который не мог дождаться той минуты, когда сможет наложить лапу на пятнадцатилетнюю девушку и ее приданое. Павлин станет насильником, от которого преторианцы пожелают как можно скорее избавиться, Сабину будут считать ребенком, рожденным от кровосмесительного брака. — Я торжествующе улыбнулась. — Что касается меня, то я получу развод, буду свободной и богатой, а мой отец станет твоим вечным врагом зато, что ты опозорил его дочь, и я скоро снова выйду замуж. Потому что я вытяну из тебя все твои денежки, дорогой. Я думаю, что император не станет возражать, ведь он никогда тебя не любил. Поэтому будет лучше, если ты станешь вести себя так, как я потребую.

Он не стал умолять меня не делать этого. Лишь удивленно посмотрел, как будто видел впервые.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы ты помогал мне. Хочу твоего согласия. Твоей покорности. Твоего молчания. Только и всего. Нам даже не нужно жить вместе. Этого будет достаточно для твоего спокойствия. — Я встала, и устало зевнула. — О боги, уже поздно. Мне кажется, что уже все сказано, верно? Если мы уезжаем в Рим на этой неделе, то мне придется собирать много вещей.

Марк сидел спокойно, молча, глядя перед собой невидящим взором. Да, все будет именно так, ведь теперь я была императрица, а он насекомое. Этого было достаточно, чтобы я почувствовала себя довольной. Я наклонилась к нему и прикоснулась губами к его щеке.

— Не отчаивайся, дорогой. Если ты не будешь слишком громко выражать свое неудовольствие, то я время от времени буду заглядывать в твою спальню. Тебе ведь это понравится, верно?

С этими словами я провела пальцем по его щеке. Он схватил мою руку и больно сжал.

— Скорее я лягу в постель со змеями, — прошипел он.

Моя улыбка погасла. Марк, хромая, вышел из комнаты.

— Лепида!

— Ты вернулась!

Я приветственно раскинула руки — главная гостья на пиршествах в доме Лоллии Корнелии.

— Мои дорогие, как мне было одиноко без вас!

Все поспешили заверить меня, что это Риму было одиноко без меня, и я вознеслась ввысь на волне лести. Это было как раз то, по чему я так соскучилась: пиры, поклонники, драгоценности, сплетни… В тот вечер у меня было назначено три встречи. Я встретилась с двумя, заставив ждать третьего. Как будет забавно вернуть ему хорошее настроение при следующей встрече!

— Император вернулся в Дакию, — сообщил мне Марк, даже не потрудившись оторваться от своих свитков. — Пожалуй, он вернется не скоро.

— Не беспокойся. Мне будет чем заняться до его возвращения. — Я вовремя увидела притаившуюся за колонной Сабину. В последнее время она избегает меня. Когда я что-то говорю, она лишь молча смотрит на меня своими огромными глазами. И как я только могла родить такое создание?

— Она совершенная идиотка, — пожав плечами, сказала я Эмилию Гракху за кубком вина. Такая же, как и ее отец. Ну и парочка. — Эмилий тотчас выдал родившиеся в его голове рифмованные строчки о моем идиоте-муже и его дочери. Я расхохоталась. К концу недели над ними смеялся уже весь Рим.

— Я достойная жертва, — заявил мне Марк. — Чего нельзя сказать о Сабине. Если я услышу еще хотя бы одну строчку о моей дочери, я подам на тебя в суд, несмотря на все твои угрозы. Тебе это понятно?

Я притворно зевнула в ответ, но после этого запретила Эмилию сочинять новые стишки про мою дочь. Лучше лишний раз не раздражать Марка, не отталкивать его.

Той осенью мы каждую неделю бывали на ужинах во дворце, однако в отсутствие Домициана обстановка там была совсем другая. Императрица — слишком безупречная хозяйка, чтобы в ее обществе было по-настоящему весело, — хотя, как я дрожала, видя ее изумруды! — Юлия же молчаливая и такая же нервная, как и Сабина. Юлия выросла и превратилась в уродину. Неужели она когда-то просила у своего дяди разрешения уйти в храм, стать весталкой? Это самое лучшее для нее место. Какой же мужчина захочет ее теперь? Но в храм Весты не принимают вдов. Даже императорского происхождения. Какая жалость.

Я была полна замыслов. Я снова вернулась в Рим, жизнь была хороша, и все складывалось так, как я хотела. Ради этого я и появилась на свет!

Павлин уехал из Брундизия в конце октября, не сказав мне ни слова, что было вовсе не в его духе, но я восприняла это спокойно. По всей видимости, у него на службе возникли какие-то неприятности. В последнее время он держался отчужденно, почти перестал встречаться со мной. Возможно, что-то происходило в его семье, а семья, в которой есть Лепида, просто обречена на несчастье. Или, может быть, Павлин устал от меня? В этом тоже нет ничего страшного. Я любила его, но за мной уже увивались несколько юных трибунов, желая добиться благосклонности. Они сильно смущали моего хозяина.

— Ты музыкант, дитя мое, — ворчал на меня претор Ларций. — Ты выдающаяся исполнительница. Ты должна иметь свою публику, а не клиентов.

— Я предпочитаю видеть в них почитателей, господин. — Поскольку я какое-то время была проституткой, причем относительно недавно, я понимала разницу между почитателями и клиентами. Кроме того, даже если я не могу сама выбирать себе слушателей, по крайней мере, я могу выбрать мужчину, которому позволю ухаживать за мной, а это уже что-то да значит. Рабам приходится довольствоваться тем скромным выбором, который им предоставляет жизнь. — А что плохого в том, если я время от времени развлекаю красивого молодого воина?

— Да, но ты развлекаешь их только тогда, когда они дарят тебе дорогие подарки.

— У меня есть сын, ради которого мне приходится копить деньги, — ответила я, пожав плечами.

— Но подобные вещи могут сослужить артисту плохую службу. — За этой фразой последовал вздох огорчения. — Пусть ты и рабыня, но это вовсе не означает, что ты никогда не выйдешь замуж.

— Я не хочу выходить замуж. Закон не признает браков между рабами. Жену и мужа могут разлучить после смерти хозяина, и тогда они больше никогда не увидят друг друга.

Глаза Ларпия как будто видели меня насквозь.

— Да ты, я смотрю, киник, дитя мое.

— Да, господин. — Я поцеловала пухлую руку Ларпия, устыдившись своей редкой вспышки гнева. Иногда у меня не было никакого желания петь для его друзей. В такие минуты мне хотелось совсем другого — почитать книгу или погулять с сыном, как будто я обычная молодая женщина. Но я не обычная женщина, я рабыня, хотя и довольно везучая, которой посчастливилось иметь доброго хозяина.

— Что же, возможно. Будет лучше, если ты не станешь выходить замуж, — ответил Ларций. — Не могу представить себе мужчину, который взял бы тебя в жены с незаконным ребенком.

«Что он сейчас делает»? — Моему сыну уже исполнилось пять лет, и он был сушим кошмаром. Сущим кошмаром и точной копией своего… впрочем, не важно, чьей копией он был.

Слишком поздно.

Думать об Арии — значит допустить ошибку, хотя сейчас это и не доставляло мне такую боль, как раньше. Раньше же думать о нем было сродни тому, как если бы меня разрывали на части раскаленными добела щипцами. Нет, теперь щипцы успели остыть. Вместо того чтобы рвать на части, они лишь… щиплют.

Это всего лишь воспоминания, с раздражением думала я, отходя от Ларция. Но воспоминания никуда не исчезли, не ослабели ни на йоту. Я все еще помню легкую щетину на его подбородке. Помню каждый шрам на его теле, и сейчас мысленно провожу по ним пальцем. Арий целует меня. Арий, окровавленный и дрожащий от возбуждения, стоит на арене. Арий, удивляющий меня своим глухим грудным смехом. Арий, сжимающий меня в объятиях.

В первые дни моего пребывания в портовом борделе я мечтала лишь об одном: как мне переправить в Рим записку моему любимому. «Я в Брундизии. Приезжай и забери меня отсюда». Но в те дни у меня не было денег даже для того, чтобы отправить письмо. Позднее, когда деньги у меня появились, я отправила безумное страстное письмо на север, но ответа не получила. Последовали долгие недели ожидания, когда от тоски разрывалось сердце и перехватывало дыхание. Никакого ответа. Впрочем, ничего удивительного. Арий не умел читать. Галлий просматривал всю почту и явно не стал бы передавать ему мое послание. Ведь оно размягчило бы сердце и ослабило боевой дух его лучшего гладиатора, и тогда бы Арий, скорее всего, погиб. По всей видимости, Галлий посмеялся над моим письмом и разорвал его в клочки.

Больше писем я не писала. Что толку? Даже если они каким-то чудом и попали бы в руки Ария, ему ни за что не найти меня. С тех пор я так ни разу и не попала в Рим, потому что Ларций ненавидит этот город и свою жену, которая беспечно тратит его деньги, живя в доме на Авентинском холме, а он свил себе гнездо в Брундизии. Поэтому я тоже оставалась в Брундизии. Пела, улыбалась, развлекала время от времени молодых красивых патрициев, пытаясь с опозданием узнать хотя бы что-нибудь о судьбе Ария. Каждый раз, когда до меня доходила весть о том, что он выиграл очередной поединок, мне становилось легче на душе.

Забудь его.

Вот о чем я молилась каждую ночь, даже теперь. О боже, позволь мне забыть. Позволь мне забыть. Это будет легче всего. Легче забыть и перестать страдать.

Но Бог, великий вселенский шутник, сказал — нет. Никогда не забывай. Помни о нем все, что ты знаешь. Храни в себе это знание, если не можешь быть вместе с ним. У тебя есть сын, который улыбается так, как он.

И Он был прав, потому что я знала: любить мужчину больше Бога — значит играть с огнем.

— Значит, теперь Верхняя Германия? — пробормотал сенатор Скавр. — А что потом? Галлия? Испания?

Перешептывания в зале. Обсуждение в Сенате шло своим чередом. О мятежниках никто даже не вспомнил. От Сатурнина отмахнулись как от выскочки, узрев в нем разочарованного старого воина, позади которого шествовала горстка воинственных туземцев, раскрашенных синей краской. Тем не менее после окончания прений в зале заседаний осталось больше сенаторов, чем обычно. Сбившись в кучки на скамьях, они нервно перебирали складки своих парадных тог, украшенных пурпурной каймой.

— Если и Египет отпадет от Рима, нам грозит блокада…

— А поскольку император сейчас в Дакии…

Вновь раздался голос Скавра, тихий и испуганный:

— Думается, нам следует вступить с Сатурнином в переговоры. Нужно умиротворить его. Кто знает, что может случиться дальше? Неужели кому-то хочется повторения Года четырех императоров? Чтобы сенаторы теряли свои места лишь потому, что заняли не ту сторону? Неужели мы…

— Год четырех императоров, — голос, который принадлежал внуку Августа, прорезал гомон голосов подобно острому мечу. Все тотчас обернулись к седовласой фигуре. Сенатор Норбан сидел поодаль от всех, гусиным пером чертя на мраморной балюстраде круги. — Я давно ждал, когда кто-нибудь его вспомнит. Минуло уже двадцать лет, а о нем по-прежнему говорят с дрожью в голосе.

— Тебе легко рассуждать, Норбан, — огрызнулся сенатор Скавр. — Тебе не пришлось спасать свою жизнь, как большинству из нас, когда головы начали падать направо и налево. Что тебе известно об этих ужасах?

— Я знаю, что пока мы здесь говорим, мой сын находится в Нижней Германии, — ответил Марк, задумчиво глядя на свое перо. — Мне также известно, что в его жилах, как и в моих, течет струя императорского пурпура. Мне также известно, что наместник Липпий назначил его неофициальным командующим легионами Нижней Германии — в знак уважения к его имени. Что в свою очередь означает, что когда Сатурнин перечислит тех, кто ему противостоит, имя моего сына будет в этом списке значиться первым.

На минуту в зале воцарилась тишина. Марк Норбан с трудом поднялся на ноги — старый и усталый человек в сенаторской тоге. Лицо изрезано глубокими морщинами, плечи сгорблены под грузом прожитых лет. Однако голос его звучал на редкость громко и звучно, и все, кто до этого испуганно сбился в кучки, обернули к нему головы.

— Год четырех императоров. Год после Нерона, год Гальбы, Отона, Вителлин и Веспасиана. Думаю, многие из нас ясно помнят события этого года. Как, например, я. Гальба конфисковал наши семейные поместья. Отон отправил моему отцу вежливое предложение совершить самоубийство. Вителлий бросил меня в темницу, где я провел три месяца, пытаясь излечить вывихнутое плечо, жадно читая любую книгу, какую только могли тайком передать мне в камеру горстка оставшихся у меня друзей. Я каждый день ожидал, что ко мне подошлют убийцу. Когда же Веспасиан, вступив на трон, решил, что я не представляю для него угрозы, я представлял собой жалкое зрелище — осиротевший, лишившийся собственности, истощенный, искалеченный, один на целом свете, ибо большая часть моих родственников предпочла расторгнуть браки, дабы на них не легла тень моего имени.

Марк устало улыбнулся.

— Так что, да, я хорошо помню этот год. Год алчных узурпаторов, которые убивали, грабили, тянули Рим в пучину произвола. И вот теперь мы смотрим на Сатурнина и думаем про себя, а не получим ли мы нового Отона или Вителлия. Мы бросаем взгляд на Египет и Испанию и задаемся вопросом, а не затаились ли там новые Отон и Вителлий, которые ждут, когда настанет удобный момент заявить о своих притязаниях. Некоторые из нас уже в скором времени начнут подумывать о том, а не пора ли им, пока не поздно, скрыться из Рима. Некоторые из нас уже в скором времени начнут задумываться о том, сможем ли мы обуздать Сатурнина. А некоторые уже сейчас наверняка склоняются к тому, чтобы подыгрывать и нашим, и вашим, чтобы, в случае победы одной из сторон, обезопасить себя. И я более чем уверен, — Марк Норбан обвел взглядом присутствующих, — что некоторые из нас уже подумывают о том, а не дать ли Сатурнину и Домициану возможность уничтожить друг друга, чтобы потом захватить трон самим.

Кое-кто смерил его злобным взглядом.

— Но не будем гадать, ибо это пустое занятие. Думается все же, что никто из нас не хочет повторения Года четырех императоров. По крайней мере, я этого точно не хочу. У меня есть сын, которого я не хотел бы потерять, у меня есть дочь. И если узилище сделало в тридцать три года мои волосы седыми, легко представить себе, что оно сделает со мной в пятьдесят три.

По залу заседаний пробежал легкий смешок.

— Даже те из вас, кто искренне считают, что из них вышел бы лучший император, нежели Домициан или даже Сатурнин, скажите, неужели вам хочется новой гражданской войны? Лично я в этом сильно сомневаюсь. Потому слишком дорогой окажется ее цена.

Неожиданно голос Марка зазвучал со всей своей силой, долетая до самых дальних углов зала.

— Но именно это вы нам и предлагаете — войну. Всякий раз, когда вы испуганно сбиваетесь в кучки и начинаете перешептываться о том, что следует пойти на уступки, всякий раз тем самым вы прокладываете дорогу войне. Я же отказываюсь в этом участвовать, потому что я… ненавижу уступки.

Казалось, что присутствующих буравит своим взглядом сам божественный Август.

— И уж тем более уступки такому ничтожеству, как Сатурнин. И до тех пор, пока ваша поддержка не будет целиком и полностью на стороне Домициана, — потому что это единственное средство поставить на место ничтожество, заполучившее под свое командование армию, — до тех пор, пока этого не произойдет, братья мои сенаторы, я лучше буду сидеть дома. Буду заниматься воспитанием дочери и думать о том, не приведут ли ваши дрязги к тому, что голова ее когда-нибудь окажется насаженной на германскую пику.

Воцарилось гробовое молчание. Сенатор Марк Вибий Август Норбан, хромая, покинул Сенат.

Я искренне обрадовалась, когда мятеж Сатурнина в Германии сошел на нет. Потому что император из него был бы никакой. Все знали о его любви к мальчикам, и что бы в таком случае оставалось делать мне? Так что я искренне обрадовалась вместе со всем Римом, когда до нас дошло известие, что мятежники разгромлены. Ведь в этом для меня имелась небольшая личная выгода. Домициан вскоре вернется в столицу. Ради такого события я заранее обзавелась новым огненно-алым платьем, украшенным золотой вышивкой, которое обязательно привлечет ко мне взгляд императора.

— Подумать только, твой сын герой дня! — щебетала я за ужином, обращаясь к мужу. Вообще-то мы с ним теперь почти не виделись, каждый обитал в своем крыле дома, и встречались лишь ради соблюдения приличий. Я уже начала подумывать о том, чтобы купить свой собственный дом в более приличной части города. Сколько можно обитать на Капитолийском холме.

— Да, наш Павлин герой, — пискнула Сабина.

— Неправда, моя милая, никакой он не герой. Павлин самый обыкновенный червяк, который только изображает из себя героя, — я одарила Марка улыбкой. — Яблоко от яблони недалеко падает, не так ли?

Муж посмотрел сквозь меня, как будто я была стеклянная. Кроме того, он не стал сообщать мне главную новость. Я узнала ее от Гнея Апика, моего последнего любовника.

— Префект претория? — Я подпрыгнула в постели как ужаленная. — Император назначил Павлина префектом претория?

— Удивительно, не правда ли? Этот мальчишка не намного старше тебя, — Гней ущипнул меня за грудь, — причем до этого он служил лишь трибуном. Да, высокий прыжок для такого юнца, как он!

Префект претория. Один из самых важных постов во всей империи. Глаза и уши самого императора. Верный сторожевой пес, шпион, командующий личной гвардией императора… Неожиданно Павлин сделался одной из самых влиятельных фигур в Риме.

— Марк, почему ты мне не сказал? — потребовала я ответа у мужа, когда вернулась домой.

Этот вредный старикашка даже не поднял глаз от своих бумаг.

— Думаю, ты уже сама все узнала от своих любовников, не от одного, так от другого.

Я надула губки и, громко топая, вышла вон. Как он смеет держать меня в неведении? Новость, подобная этой, способна все перевернуть. Я не собиралась держать Павлина возле себя на привязи после его возвращения в Рим. Однако теперь все сложилось иначе. Потому что теперь он правая рука императора. Он может каждую неделю доставать для меня приглашения в императорский дворец! Если, конечно, он не забыл меня. Впрочем, вряд ли. А если даже забыл, я ему быстро о себе напомню. Может, стоит написать ему письмо? Прямо сейчас?

А может, мне стоит выйти за него замуж? Интересно, возможно ли такое? Как только речь заходит о кровосмешении, в Риме вытаскивают на свет какие-то нудные, допотопные законы!

Мой дорогой Павлин…

Почему-то на алтаре пылают два языка пламени. В глазах у меня двоится. Голод. Он подтачивает мои силы. От него в голове возникают видения. Я словно на тысячи миль улетаю прочь от тела, которое так ненавижу.

— Ты стала такая худая, Юлия, — говорит он мне иногда и хмурит брови. Что ж, даже цезарь, и тот не способен иметь все, что захочет. Я ем, когда он мне приказывает, но стоит ему уйти, как я иду в уборную, и меня там рвет. Я не ела уже неделю. Мое тело вскоре исчезнет, превратится в прах.

Моя сводная сестра Флавия пишет мне письма. Даже из такого далекого места, как Сирия, где наместником ее муж. До нее дошли слухи, и теперь она тоже переполошилась. «Дорогая, до меня доходят в высшей степени нелепые слухи, — написала она мне своим размашистым почерком. — Но люди обожают пересуды. Не иначе как наш дядя вновь поднял налоги, коль о нем говорят такие вещи. Но довольно о сплетнях. Как ты себя чувствуешь, Юстина? В последних письмах ты что-то на себя не похожа…».

Юстина. Так ласкового называл меня в детстве отец. Юстина, потому что я была серьезна, как судья. Никто больше не называет меня Юстиной, никто, кроме Флавии, которая сейчас от меня за тысячи миль, и ей лучше не переживать из-за меня.

А вот Марк переживает, что явно не дает ему покоя. У него такой несчастный вид, и, тем не менее он находит время, чтобы переживать за меня.

— Съешь хоть что-нибудь, Юлия. Поддержи свои силы.

Он считает, что я сошла с ума.

— О боги, дитя мое, как ты исхудала, — ужаснулась, глядя на меня, императрица на прошлой неделе. Ее отношение ко мне ничуть не переменилось, императрица — само спокойствие и учтивость. В ее глазах читается нечто вроде сострадания ко мне.

Это из-за дяди? Или она тоже считает меня сумасшедшей?

Когда он уехал в Германию, я немного ела. Но сейчас он возвращается в Рим. Я получила письмо после того, как Сатурнин был убит, и то, что в нем было написано, вмиг согнало последнюю плоть с моих костей. Правда, когда я перечитала письмо, то не нашла в нем ничего, кроме грубоватых комплиментов. Или это я все придумала? Образы в моей голове, они то возникают, то пропадают. Я закрываю глаза, и единственное, что возникает перед моим мысленным взором, — это пламя.

Веста, богиня домашнего очага, попроси Судьбу оборвать нить моей жизни. Потому что голод забирает ее слишком медленно.

Брундизий, 90 год н. э.

— Наумахия! — Галлий быстро набросал цифры на восковой табличке. — Морское сражение для грядущих игр! Представляю себе, какие толпы оно соберет! Скажи, ты когда-нибудь видел потешный морской бой? На арену Колизея накачивают водой из Тибра и спускают на нее корабли, на которых вместо матросов — гладиаторы! Кстати, ты умеешь плавать?

Арий осушил последние капли вина в своей кружке.

— Умею.

— Отлично. А не то я насмотрелся на гладиаторов, которые не умеют. Стоит такому свалиться в воду, как он сразу же идет на дно. Мне бы не хотелось, чтобы то же самое случилось и с тобой.

Арий выругался себе под нос и встал из-за стола.

— Иди лучше займись упражнениями! — крикнул ему вслед Галлий. — Ты, приятель, уже не молод, и тебе стоит поддерживать себя в форме.

В новом дворе для упражнений, сооруженном на выигранные им деньги, Арий провел четыре тренировочных поединка. К концу четвертого ему уже не хватило дыхания. Верно, он уже далеко не молод. Сколько ему? Тридцать три? Или тридцать пять? Сколько бы ни было, но каждое утро он просыпается, чувствуя себя полумертвым от усталости, избитым и искалеченным, что порой ему не хватает сил подняться с постели. Тридцать пять лет, восемь из которых отданы арене. Что сказать, долгая карьера, примерно в три раза длиннее отпущенного обычному гладиатору срока. Его поединки планировались на месяцы вперед, его деньги — вернее, деньги Галлия — окупались в несколько раз. Куда бы он ни шел, его повсюду встречало ликование толпы, его приглашали на пиры во дворцы патрициев, его имя знали все — и те, кто сражался на арене, и те, кто с замиранием сердца следил с трибун за поединком. Говорили, что такого великого гладиатора, как он, Рим еще не знал.

«Восемь лет, — тупо подумал Арий. — Восемь лет».

— Еще разок? — с уважением в голосе спросил наставник.

— Нет.

— Спорим, тебе слабо сразиться еще раз, дикарь? — раздался откуда-то со скамеек противный голосок. — Стареешь, Варвар, стареешь.

— Я еще не настолько стар, и одним махом размажу тебя по стенке, карлик.

— Лучше быть карликом, чем дураком. — Геркулес показал неприличный жест. Голубоглазый, бородатый, острый на язык коротыш достигал Арию лишь до пояса. Обычно его комические номера предваряли поединки с участием знаменитого Варвара.

Арий схватил полотенце и вытер потное лицо. Геркулес неодобрительно наблюдал за ним.

— Да ты, я смотрю, совсем запыхался.

— Я просто пьян.

— Ты всегда пьян. Ты как сито. Если хочешь, на, выпей еще. Разбавлено, что ослиная моча, но силенок точно добавит.

И друзья выпили вина. Какое-то время оба не проронили ни слова. Арий прислонился к стене и закрыл глаза. На Геркулесе была дурацкая шляпа с полями, которую он надвинул почти на самые глаза, а ноги его болтались, не доставая земли. Все знали, что друзей Варвара и карлика было не разлить водой.

— Эй, привет! — помнится, крикнул ему Геркулес год назад своим странным, с хрипотцой, голосом. — Я тут новенький. А ты, должно быть, и есть то самое мясо.

— Кто-кто? — не понял Арий.

— То самое мясо, которым потчуют толпу. А я, скажем так, закуска к главному блюду.

С соседнего стола кто-то неодобрительно шикнул.

— Ты дважды подумай, кого ты называешь мясом, малыш.

— А кто он такой, как не кусок мяса? — спокойно парировал Геркулес.

— А ты, я смотрю, болтун.

— Я работал на арене, я колесил с разъездным цирком по провинциям и потому привык давать представления, — ответил карлик. — Номер всегда один и тот же: пусть народ зубоскалит, если ему нравится, главное, чтобы тебе самому при этом не выбили зубы. Как ты сам только что сказал, я болтун. И если бедного карлика кто-то собирается отлупить, — с этими словами Геркулес отвесил Арию церемонный поклон, — то пусть уж это сделает самый главный мастер в этом деле.

Арий поймал себя на том, что улыбается, пусть даже улыбка эта была слегка усталой. Он подтолкнул карлику свою кружку с вином.

— Не хочешь напиться?

И они оба тогда вволю напились.

Геркулес выглянул из-под полей шляпы.

— И что там слышно насчет наумахии, морского сражения? Тебя не иначе как сделают Всемогущим Нептуном, меня же заставят изображать тебя. Меня всегда заставляют изображать твою персону. Тебе, конечно, далеко до меня по части красоты, зато я умею изображать твою насупленную физиономию. К тому же, — хитро добавил Геркулес, — мой член много больше твоего.

— Ты в этом уверен, карлик?

— Боги всегда компенсируют карликам их малый рост, — важно произнес Геркулес. — Те дюймы, которых нам не хватает наверху, спрятаны у нас ниже пояса.

Арий улыбнулся.

— Если я Нептун, то кто такой ты?

— Головастик. Головастики, мой свирепый друг, обычно спасаются бегством, виляя хвостом, когда вокруг них пожирают более крупную рыбу.

— Понятно.

— Может, на этот раз настал твой черед быть съеденным, — тем временем весело продолжал карлик. — Думаю, толпа жаждет увидеть это зрелище собственными глазами. Потому что единственное, чего ты еще не сделал ей на потеху, так это не умер.

— Понятно.

К ним подошла, ковыляя на трех лапах, собака Ария и, свернувшись калачиком у его ног, принялась жевать ремешок сандалий.

— Что за бесполезная псина, — не удержался от комментария Геркулес. — Буквально вчера сжевала мою перчатку. Можно ей дать пинка?

— Неужели Геркулес опустится до пинков бедной сучке?

— Но ведь я же не Геркулес. Он был болван, с какой стороны не смотреть. Но зато, согласись, какое удачное имя для арены! Скажи, а как звали тебя до того, как ты стал Арием Варваром?

Арий улыбнулся.

— Эйриг.

— Эйриг?

— Эйриг.

— Арий звучит лучше, — произнес Геркулес. — Эйриг! О боги, ну и имечко!

— Я сам его уже почти забыл.

— И это правильно, Эйриг, — усмехнулся Геркулес, допивая остатки вина. — Брр, что за бурда! Давай-ка лучше отправимся в «Голубую наяду» и напьемся там.

— А ты снимешь себе девку, которая поверит твоим россказням про карликов и дополнительные дюймы у них ниже пояса.

— Предлагаешь померяться членами, Варвар? Давай, обнажай свой меч, а я обнажу свой.

Что за тоска!

Я не хотела видеть среди участников наумахии Варвара, но эти игры были главными в этом сезоне, и мне ничего не оставалось, как отправиться на них. И я отправилась. В белом шелковом платье, в золотом ожерелье — не каком-нибудь, а из знаменитого египетского золота! — с веером из павлиньих перьев в руках, сопровождаемая четверкой марокканских рабов, которые шли за мной следом. День обещал быть солнечным и жарким. Колизей был набит до отказа. Толпы криками встречали гладиаторов, приветствовали пленных германцев, ликовали при жертвоприношении Юпитеру белых быков и черных — богам подземного царства. Император, вместе с новым префектом претория по правую руку, удостоился самых бурных рукоплесканий. В императорской ложе Павлин занял почетное место справа от императора. Я в задумчивости не сводила с него глаз. С момента нашей последней встречи прошло полтора года. За время своего отсутствия он побывал в Германии, где подавил мятеж Сатурнина и потом еще какое-то время наводил там порядок. Да, полтора года, но он меня не забыл, судя по потоку косноязычных писем, то рабски преданных, то дышащих ненавистью. Да, сегодня я наблюдаю за играми из ложи Сульпициев (трое или четверо представителей этого семейства были моими любовниками), однако во время следующего праздника я точно буду восседать рядом с Павлином в императорской ложе.

При виде императора трибуны разразились криками и рукоплесканием. Но ничто — ничто! — не могло сравниться с тем безумием, которое разразилось на трибунах, когда на арену выскочил Варвар. Он в щепки разнес корабли и пролил море крови.

— Потопи, потопи его! — истошно вопил плебс, и Арий был готов выполнить любую его прихоть. Наумахию начали четыре корабля, два «спартанских», с синими парусами, и два «афинских», с красными. И вот уже один «афинский» полыхал ярким пламенем. Варвар же забрался повыше на мачту, наблюдая за тем, как его враги суетятся с ведрами воды.

— Берегись! — выкрикнул Публий Сульпиций рядом с моим ухом — он совершенно позабыл о моем присутствии, ибо глаза его были прикованы к «афинскому» кораблю, который тем временем перевернулся вверх днищем. Однако Арий восстановил равновесие и, схватив в кулак корабельные канаты и потрясая мечом, восседал на покосившейся мачте.

— Давай, давай! Всыпь им как следует!

О боги, как он был хорош! Еще как хорош! В эти дни я чаще посещала цирк, нежели игры. Мне было неприятно видеть, как толпа чествует того, кто однажды обрил меня налысо и ушел безнаказанным.

— Не понимаю, из-за чего весь этот шум? — сказала я нарочито громко, когда Арий, соскользнув с мачты, нырнул в пучину рукотворного моря. Увы, никто меня не слушал. К тому же мне и так было понятно, из-за чего весь этот шум.

Зажав меч в зубах, словно пират, Арий вынырнул с противоположной стороны «афинского» корабля. Ухватившись за одно весло, он подтянулся на палубу, сбросил себе на руку меч и двинулся дальше. И еще до того, как другие гладиаторы подплыли к «афинянам» на своей галере, те уже испуганно носились кругами по палубе, а их алые паруса полыхали не менее алым пламенем. Началась настоящая резня, однако вскоре показался Арий. У меня перехватило дыхание. В одном плече у него застрял обломок стрелы, половина волос обгорела, однако на фоне пылающих парусов и гор трупов он был похож на сошедшего на землю Марса. Он даже не обернулся на других гладиаторов. Прыгнув на мелководье арены, он вынырнул, подняв фонтан брызг, отвязал кольчужный рукав и бросил его в воду, и как ни в чем не бывало принялся смывать с лица сажу и кровь. Не обращая внимания на крики, испуганные вопли, искры и треск горящего дерева, он перевернулся на спину, словно мальчишка в пруду, и закачался на воде, подняв глаза к голубому небу.

У меня в глазах защипало. Я поняла, что вот-вот расплачусь. Желудок скрутило тугим узлом, руки дрожали. Рукоплескания, крики, пригоршни серебряных монет и лепестков роз — это безумие продолжалась около часа, пока Варвар спокойно покачивался на волнах посреди кровавого сражения, устало закрыв глаза. О боги, ни одного мужчину в своей жизни я не хотела так, как в эти минуты Варвара! Почему же тогда он не захотел меня? Почему предпочел Тею с ее грубыми руками и загорелым лицом? Почему не меня? Нет, я когда-нибудь вырву у него ответы на эти вопросы, вместе с его кишками! Я отомщу ему за себя!

— Рудий, ему положен рудий, и он его получит, причем из рук самого императора!

Варвар открыл глаза, вытряхнул из ушей воду и, прищурившись, посмотрел на императорскую ложу. Домициан уже поднялся с места и сделал шаг вперед.

Брундизий, 91 г. н. э.

— Кисть частично утратит подвижность, — произнес лекарь, снимая повязку. — Особенно два крайних пальца. Похоже, им слишком досталось за последние годы. Скажи, сколько раз ты их ломал?

— Сказать по правде, не помню. — Арий принялся разминать руку.

— И что это было на этот раз? Рукоятка меча?

— Нет, шишка щита.

— Сочувствую, — вздохнул лекарь и нахмурился. — Советую тебе не напрягать руку еще пару недель. Иначе пальцы твои хрустнут и сломаются, словно сухие прутья.

— Не бойся, — Арий накрыл больную руку здоровой. — У меня сейчас передышка.

— И это правильно. Я слышал, будто император временно отменил все празднества и игры. Это так?

— Ммм…

— А все из-за его племянницы. Она была в Кремоне, и поскольку там стоит страшная жара, с похоронами нельзя было медлить. Говорят, император был вне себя от ярости, когда его племянница вернулась в Рим уже в погребальной урне.

Арий почему-то представил себе, как Домициан одним взмахом руки отшвыривает от себя урну с прахом, как она разбивается на мраморном полу, как рот его открывается в немом крике, как он, обезумев, опускается на колени и начинает трясущимися руками сгребать серый, маслянистый пепел. Арий поспешил прогнать от себя эту жуткую картину.

— Все? — спросил он у лекаря.

— Да-да, все. А теперь я должен тебя покинуть — дела не ждут. — Тем не менее он задержался и, покраснев, добавил: — Моя жена — твоя страстная поклонница. Ты не будешь возражать, если я…

— Поговори с ланистой.

Галлий заламывал бешеные деньги за небольшие деревянные медальоны с портретом на одной стороне и локоном волос на другой. Разумеется, волосы были не настоящие, — чаще всего прядь, срезанная с головы цирюльника, какого-нибудь раба или даже Геркулеса и перекрашенная в рыжий цвет.

— Любой, кто готов заплатить деньги за безделушку с твоим именем, приятель, достоин того, чтобы его самого хорошенько остригли, — сказал как-то раз ланиста. И в кои веки Арий с ним согласился.

— Она будет так рада! — тем временем продолжал восторгаться лекарь. — Она ужасно завидует мне всякий раз, когда меня отправляют тебя подлатать. Разговоры на эту тему длятся потом неделями. В общем, не напрягай руку. Дай ей отдохнуть. К следующим играм ты уже должен быть в форме. Будем надеяться, что император наконец выйдет из траура.

С этими словами лекарь поспешил прочь. Арий в задумчивости несколько раз сжал и разжал пальцы. Нет, они уже не такие гибкие, как прежде. Полностью выпрямить их ему уже никогда не удастся. Тем не менее они по-прежнему крепко сжимают рукоятку меча, а это самое главное. Если понадобится, за меч он сможет взяться уже завтра. Чтобы побеждать, ему не требовался отдых.

Тебе вообще ничего не нужно для победы, сукин ты сын. Эти его слова были обращены отнюдь не к лекарю. Ему в голову вновь пробрался император. Тотчас вспомнилось каменное выражение императорского лица во время его последнего выхода на арену, когда Домициан приказал стражникам привязать Арию за спину левую руку.

Вызов.

Что он тогда прочел в пристальном взгляде Домициана? Только ли вызов? Или что-то еще, похожее на страх.

— Страх? — помнится, воскликнул Геркулес, когда Арий признался ему в своих подозрениях. — С какой стати император Рима должен тебя бояться?

— Не знаю, — пожал плечами Арий. — Но мне почему-то так кажется.

— Ну хорошо. У него вон сколько подданных, с которыми он при желании может сделать все, что угодно, он же тратит свое время и силы на то, чтобы мучить тебя. Смотрю, ты с годами зазнался, Варвар.

Впрочем, карлик, похоже, прав. Вряд ли Домициан просыпается по ночам в холодном поту, потому что ему приснился гладиатор по имени Арий. Чего не сказать о нем самом. Ему постоянно снился Домициан, его непроницаемое румяное лицо, его невидимый глазу вызов.

Но не может же быть так, что всякий раз, когда он вставал с песка рядом с трупом своего последнего противника, воображение играло с ним злую шутку, и, поднимая глаза на императорскую ложу, он видел то, что в душе хотел увидеть?

— Ты еще жив? — казалось, говорил ему Домициан.

— Потому что ты желаешь моей смерти, — мысленно бросал он в ответ.

— Кто ты?

— Никто, — произнес Арий вслух, — никто, господин и бог.

И оскалился, словно хищник.

— Тебя в очередной раз ждет слава, дитя мое! — Ларций, сияя улыбкой, вошел в атрий, где я, под аккомпанемент лиры, упражнялась в исполнении новой песни. — Я получил приглашение из императорской канцелярии. Ты будешь услаждать слух императора на пиру в его честь, когда он на следующей неделе прибудет к нам в Брундизий. Нет, конечно, не ты одна. Там еще будут выступать жонглеры с Крита и оратор из Фив, и, разумеется, Клеопатра.

— Если там будет Клеопатра, на меня никто не обратит внимания.

Клеопатра была знаменитая танцовщица, по ней сходил с ума весь Брундизий. За свои выступления она заламывала заоблачные цены, а за более интимные услуги брала еще выше.

— Твой номер будет между рыбой и сыром, — согласился Ларций. — Однако любой, если он не глух, наверняка; поймет, что слышит дивный голос. Что бы ты хотела спеть, дитя мое? Думается, «Очи Кифары» слишком слащавы для императора. Может, лучше, «Справедливую богиню»?

— Нет, она слишком заумная, — улыбнулась я. — Он ведь воин и предпочитает что-нибудь незамысловатое.

— Тогда что-нибудь с припевом, чтобы зрители, которые, скорее всего, уже будут порядком навеселе, могли тебе подпевать. Нет, дитя мое, воинам никогда не оценить по достоинству твой талант.

Я позволила Ларцию самому подобрать мне песни, и когда назначенный вечер наступил, он заломил за каждый мой выход двойную цену. В конце концов, Пенелопа выставила его за дверь, чтобы он не мешал мне готовиться. В честь торжественного события я сняла с себя свое обычное серое платье и облачилась в черный индийский шелк с золотой каймой по подолу. Волосы я уложила в причудливую прическу, которую перевязала золотыми лентами, на руки надела золотые браслеты и для большей выразительности слегка подвела глаза. Этот наряд преобразил меня, превратил из рабыни по имени Тея в серьезную, сдержанную певицу по имени Афина. Иногда я смотрела на свое отражение в зеркале и не узнавала себя. Где та почерневшая от солнца девчонка, которая когда-то любила гладиатора? Я пыталась найти ее и не находила.

— Мам! — Это, громко хлопнув дверью, в мою комнату ворвался Викс. Горшочки с помадой и благовониями подпрыгнули на столе и еще какое-то время дрожали. Он стрелой пролетел сквозь толпу хористов, лютнистов, арфистов и прочих артистов Ларния, которые готовились к вечернему концерту. — Мам, мне можно на собачьи бои? В прошлый раз охотничий пес загрыз мастифа и выпустил ему кишки. Кровищи было, скажу я тебе…

— В таком случае, никаких собачьих боев. Даже не надейся.

— Но…

— Не спорь со мной!

Викс с надутым видом опустился рядом с моим столиком, и в следующий миг — дзынь! — флакон с розовой водой вдребезги разбился о мраморный пол.

— Это правда, что ты будешь петь перед самим императором? — спросил он.

— Правда. Когда вернусь, я расскажу тебе, как прошел пир.

Но Викс лишь пожал плечами. Его воображением владели не императоры, а гладиаторы.

— Ты вернешься поздно? — спросил он с надеждой в голосе.

— Не слишком, — ответила я и взъерошила ему волосы. — К этому времени ты уже должен быть в постели, в противном случае, тебя ждет хороший нагоняй.

— Почему у тебя всегда чешутся руки меня отлупить? — спросил у меня сын. — Никого так часто не наказывают, как ты меня.

— Просто другие дети ведут себя смирно, Верцингеторикс.

— Погоди, пока я вырасту. Тогда ты не сможешь отпускать мне оплеухи. Я стану большим и сильным гладиатором, и тебе придется считаться со мной.

С этими словами он принялся скакать по комнате, потрясая воображаемым мечом. У меня защипало в глазах. Все, что ему нужно, — это учебный деревянный меч, пыльная арена, пара серых глаз и дружеское приветствие. Я протянула руку и привлекла сына к себе. В ноздри мне тотчас ударил запах моря, что означало, что он без моего ведома бегал купаться в гавань и за это время мог подцепить добрую половину существующих в Италии болезней.

Но он увернулся из моих объятий, а заодно умудрился испортить мне прическу.

— Хватит меня целовать.

— Только в том случае, если ты будешь послушным ребенком.

— Ладно, буду.

— Свежо предание, — заметила проходившая мимо рабыня.

— Уже целый месяц, и никаких признаков того, что она ему надоела! — вполголоса заметила рабыня за дверями моей спальни. Она только что вынесла от меня целый ворох платьев. В коридоре ей повстречались две прачки, и все трое тотчас принялись обмениваться сплетнями. В течение месяца в доме претора Ларция все только и делали, что перемывали мне косточки.

— Я слышала, что он взял себе наложницу из заведения Ксанты, — это в разговор вступила еще одна рабыня.

— Верно, но не прошло и часа, как отправил ее назад. Зато Афина проводит с ним все ночи напролет.

— А ведь она не такая уж и красавица! Интересно, что он в ней нашел?

Согласна. Для меня это тоже загадка.

— Почему? — спросила я как-то раз у Домициана, но он лишь пожал плечами. Он посылал за мной раз в пять в неделю, а то и больше. Я обычно оставалась у него на ночь, а утром, зевая, возвращалась пешком в дом Ларция.

— Тсс! Она услышит, — голос принадлежал прачке.

— Не бойся, не услышит. Она не сомкнула глаз всю ночь, а чем они там занимались, ведают только боги. Так что она проспит самое малое до полудня.

На самом же деле я, распустив по плечам волосы, сидела в постели в просторном греческом хитоне, который служил мне ночной сорочкой, и задумчиво жевала кончик пера, пытаясь сочинить песню. Домициану нравилась моя музыка — та, которую я сочиняла сама.

— В один прекрасный день ты сочинишь что-нибудь по-настоящему великое. — Это была его обычная похвала.

— Представляешь? Он ведет с ней беседы! Не удивлюсь, если она дает ему советы. Этакий голос за троном, и все такое прочее.

Я про себя расхохоталась. Ни о каком влиянии на Домициана не могло быть и речи. Это он дал мне понять в самый первый вечер.

— Только не вздумай вмешиваться в придворные дела, — невозмутимым тоном произнес он, когда я впервые получила приглашение к нему во дворец. — Я не спрашиваю у женщин совета и во всем придерживаюсь следующих правил: никогда не гневи богов и не делай ставки на гладиаторов.

О последнем правиле мне уже было известно.

— Как вы думаете, она ему скоро наскучит? — а это уже была рабыня.

Даже если и скоро, то безбедное будущее мне обеспечено. В Брундизии найдется не один десяток мужчин, которые наверняка пожелают услышать голос, который заворожил повелителя целого мира. Куда бы я ни пошла, на меня как из рога изобилия сыпались комплименты и поздравления. Один лишь Ларций, похоже, не разделял всеобщей радости.

— Мне больно видеть все это, дитя мое, — в его голосе слышались тревожные нотки. — Ты певица, артистка, а не гетера.

— Император это понимает. Он даже подарил мне струны для моей лиры! Мне их теперь хватит до старости.

— Держись как можно скромнее. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я.

Я улыбнулась. Какая-то часть этой улыбке была позаимствована у моего сына, но что поделать, я не смогла сдержаться. Ларций вздохнул.

— Надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь. Ты пропускаешь важные приглашения. Центурион Денс и достопочтенная Корнелия Прима просили тебя спеть на свадьбе их старшей дочери. Напоминаю, что они всегда были главными почитателями твоего таланта.

— Скажи им, что я не могу.

Домициан не любил делить меня с кем-то еще. В некотором роде это было даже приятно. Император заметил меня, выделил из ряда других артистов, так что теперь мне нет необходимости выступать перед первым, кто поманит меня пальцем. Теперь я могла петь лишь для него.

Мелодия, которую я пыталась сочинить, наконец оформилась у меня в голове и плавно перетекла на мое перо. По-моему очень даже красивая мелодия. На нее хорошо ляжет один греческий стих, который я знаю наизусть. Кто знает, вдруг император на этот раз расщедрится на похвалу.

— Не скажу, что я в восторге, однако неплохо.

— Тея! — ко мне в комнату вбежала Пенелопа и, увидев меня, сердито тряхнула седыми локонами. — Тея, твой несносный мальчишка снова подрался с сыном Хлои.

К тому моменту, когда я, в одной ночной сорочке, добежала до конца коридора, дом уже наполнился возмущенными криками Викса.

— Он назвал мою мать дешевой шлюхой!

Мой сын и сын Хлои кругами ходили по атрию, замахиваясь друг на друга.

— Неправда, никакая она не дешевая! Она очень даже дорогая! Ей цены нет! Это твоя мать готова на все задаром!

И они, сцепившись, рухнули вдвоем в бассейн в центре атрия. Впрочем, вскоре Викс вскочил на ноги — отплевываясь, что-то сердито бормоча и потрясая кулаками. Я схватила его за руку и, вытащив из бассейна, заставила извиниться за свои слова, после чего потащила вслед за собой по коридору.

— Смотрю, у тебя слишком часто чешутся кулаки. Что такого сказал тебе сын Хлои?

— Он сказал, что ты Домицианова шлюха!

— Так оно и есть, да, я Домицианова шлюха, Викс, — с этими словами я затащила его к себе в комнату.

— Но он еще сказал, что никакая ты не певица. Сказал, что ты за медную монету готова на что угодно. Сказал…

— Это не оправдание. А теперь нагнись-ка.

Я достала видавшую виды розгу, и Викс испустил леденящий душу вопль.

— Викс, успокойся. Я еще даже не прикоснулась к тебе.

— Тогда давай поскорее заканчивай с этим делом, — ухмыльнулся мой несносный сын.

Я всыпала ему около дюжины раз по его мокрому мягкому месту. Он орал так, будто его резали. Не скажу, чтобы он терпел настоящие мучения. Скорее, криком он показывал свое несогласие. Впрочем, я тоже устроила ему порку скорее для острастки, а не потому, что была на него сердита. Просто мне нужно было доказать самой себе, что я строгая, но справедливая мать.

— Даже если ты Домицианова шлюха, какая мне от этого польза? — спросил Викс, выпрямляясь и потирая зад. Я отложила розгу в сторону. — Он возьмет тебя вместе с собой на игры? Я бы не отказался посмотреть на гладиаторов! Представляешь, я бы сидел в императорской ложе рядом с самим…

— Ты не пойдешь ни на какие игры.

— Пойду, вот увидишь! Потому что, когда вырасту, я тоже стану гладиатором!

— Забудь об этом. Никаким гладиатором ты не станешь!

У моего народа есть поговорка, что грехи родителей ложатся на плечи детей. Раньше мне казалось, что это все ерунда. И вот теперь, ну кто бы мог подумать!

— Интересно, что делает такой всемогущий сановник, как префект претория Норбан, сопровождая любовницу своего начальника к ее господину? — поддразнила Афина. — Надеюсь, это не понижение в должности?

Павлин рассмеялся.

— Надеюсь, я пока единственный, кому император доверяет сопровождать его метрессу, не опасаясь, что по пути я попробую тебя соблазнить, — игриво ответил он. В сиреневом платье, с лазурными гребнями в темных волосах, Афина сидела, откинувшись на подушки за темно-фиолетовым пологом императорского паланкина, который несли шестеро нубийских рабов с каменными лицами, — живое воплощение императорской возлюбленной. Павлин ощутил легкий укол зависти, ведь он имел возможность наслаждаться ее обществом задолго до императора. Впрочем, Домициану вряд ли об этом известно. Павлин поспешил прогнать от себя эту крамольную мысль и направил своего скакуна к императору. Дорогу для них расчистили загодя, и роса уже высыхала на траве. Положив на плечи копья, вверенная ему когорта преторианцев бодро шагала позади него, шутливо поругивая весеннюю грязь под ногами. Воины были довольны не меньше, чем гарцующий на скакуне Павлин, тем, что тронулись в путь таким замечательным, ясным, солнечным утром.

— Поскольку я сейчас не во дворце, можешь называть меня просто Тея, — сказала Афина, веером отгоняя от лица пыль. — В конце концов, это мое настоящее имя.

Павлин растерянно заморгал.

— Я не знал.

— Конечно, откуда тебе это знать? Мужчины не привыкли разговаривать со своими любовницами. Лишь со своими друзьями.

— То есть император не разговаривает с тобой?

— Почему же? Разговаривает. — В голосе Афины, или Теи, прозвучали задумчивые нотки. — Но ведь он не такой, как все.

— Это верно, не такой, — согласился Павлин.

— И он высокого о тебе мнения. — Тея приподнялась и оперлась локтем на пурпурные шелковые подушки. — За эти последние несколько лет у тебя в Дакии почти не случалось никаких неприятностей.

Павлин пожал плечами, и плюмаж на шлеме колыхнулся.

— Я всего лишь сторожевой пес.

Тея улыбнулась и тряхнула головой. Лазурные серьги тотчас качнулись на фоне красивой стройной шеи.

— Как я понимаю, он постоянно прибегает к твоей помощи.

— Верно, — согласился Павлин. — Но это признак особого доверия.

— Пожалуй, ты прав. Доверить кому-то свои войны и своих женщин… У императоров не принято заводить друзей, но тебя вполне можно назвать его другом.

— Думаю, что нет, — возразил Павлин, с улыбкой глядя на пегую шею своего жеребца. — С таким человеком невозможно водить дружбу.

— Это почему же? — последовал вопрос.

— Ну хотя бы потому, что он… — Павлин попытался подобрать точное слово. — Стоит увидеть его на войне, как ты сразу все поймешь. Он не из тех полководцев, что привыкли рассуждать о доблести за чашей теплого вина, так ни разу и не рискнув броситься в самую гущу сражения. Иное дело — наш император. Неудивительно, что легионеры готовы стоять за него горой. Ведь он один из них. Такой же воин, как и они сами.

Тея наклонила голову.

— Люди говорят, что он бог.

— Может, и бог. И если есть на земле человек, о котором можно сказать, что он бог, то это он. — Павлин покосился на Афину. — А ты как считаешь?

— Ну я всего лишь простая еврейка, — весело ответила она, обмахиваясь веером. — Мы верим в единого бога. Кроме того, тебе не кажется странным, что можно ложиться с богом в постель, как Леда или Европа?

— Я… не знаю, касается ли это меня лично, — неожиданно Павлин почувствовал, что краснеет, и поспешил перевести взгляд на загривок коня.

— Павлин, — в низком, бархатистом голосе Теи звучала насмешка. — Я никогда не скажу императору, что ты когда-то пользовался моей благосклонностью, а не просто приходил послушать мою музыку.

— Это совсем не то, о чем я думал, — тем не менее он ощутил нечто вроде облегчения. Да-да, в этом не было никаких сомнений. — Но о нем ходят слухи. Не надо верить всему, что о нем говорят.

— …Понятно.

— Слухам о его племяннице, — поспешно добавил Павлин. — Грязные, омерзительные слухи. Император лишь презрительно фыркает и говорит, что сплетни живут собственной жизнью, независимо от того, скольких сплетников приходится казнить. Однако люди не должны так говорить о своем императоре лишь потому, что он был добр к ней.

— Ты когда-нибудь встречал Юлию?

— Давно, когда она была ребенком. К тому времени я получил назначение в префекты, а она по причине своего слабого здоровья жила в Кремоне. Она была безумна, насколько тебе известно. Я видел донесения предыдущего префекта, который на каждого, кто жил во дворце, вел дело. Она бродила по дворцу, бормоча под нос что-то несвязное, отказывалась от пищи, заползала в храм Весты, где пыталась спать под алтарем. Даже когда я знал Юлию ребенком, ее поведение было полно странностей. Она до смерти изводила себе страхами, которые жили в ее голове. Она была… была ненормальной, хотя я так и не посмел сказать об этом императору. Он не желал слышать ни единого дурного слова в ее адрес. А так как собственных детей у него не было, он относился к ней как к родной дочери.

— И тем не менее говорят, будто она умерла, вытравливая плод?

— Нет. — Павлин вспомнил секретное донесение, которое ему принесли, — описание, сделанное одним врачом в Кремоне, который затем бежал, опасаясь за свою жизнь. — Это было самоубийство. Она вспорола себе живот. Умерла она не сразу, но заражение крови в конце концов убило ее… после этого пошли кривотолки, будто она умерла, пытаясь избавиться от плода. Мой отец был там и пытался выяснить правду, но кто станет слушать правду, когда ложь гораздо интересней.

После этой фразы Павлина воцарилось неловкое молчание. Афина поерзала на шелковых подушках, затем слегка поправила пурпурный занавес, чтобы солнце не светило ей в лицо.

— Кстати, Павлин, несколько дней назад я видела во дворце твою мачеху.

Судя по всему, она пыталась найти менее щекотливую тему для разговора, а в результате затронула даже более щекотливую.

— Лепиду?

— Ее. Она сказала, что собирается тебя проведать.

— Но так и не проведала. — Павлин наклонился, чтобы стряхнуть с сапога налипшую грязь. — Она… сказать по правде, мы с ней не слишком ладим. Я вижу ее время от времени. Но в остальном… — он вновь не договорил.

— Лично я, — произнесла Афина, причем вполне искренне, — скорее заведу дружбу с гадюкой, чем с Лепидой Поллией.

Следующую пару миль они проделали в молчании. Лишь расписной веер Афины покачивался в такт шагов нубийских рабов.

— Афина, Тея, — не выдержал наконец Павлин. — Ты когда-нибудь… я хочу сказать, тебе когда-нибудь хотелось кого-нибудь? Сильно, так, как странник жаждет в пустыне глотка воды? Даже если ты знала все слабости этого человека, все его недостатки, но они для тебя ничего не значили.

Он прочел в ее глазах жалость и отвернулся.

— Да, — ответила она. — Был один человек, которого мне хотелось именно так.

— И сколько времени тебе понадобилось, чтобы забыть его?

Афина медленно покачала головой. Ее веер недвижимо застыл на месте.

— Я так его и не забыла.

— Не забыла?

— Нет. Возможно, выйди я за него замуж, все было бы иначе, а так… — она пожала плечами. — Тебе нужно непременно жениться, Павлин.

— Я спрашиваю не о себе. Речь идет о моем друге. Его имя Траян.

— Разумеется.

Павлин слегка пришпорил коня. Ему было проще ехать впереди носилок, нежели ощущать на себе взгляд этих пронзительных глаз.

Учитывая неприхотливые вкусы Домициана, я была удивлена красотой его виллы в Тиволи.

Это был настоящее произведение искусства из белого мрамора: украшенные колоннами дорожки, террасы садов, вазы с лилиями и тихие пруды, мозаики, серебряные нимфы в нишах. Роскошное и уютное гнездышко, спрятанное в горах всего в миле от прекрасного города Тиволи, где даже тот, кто всегда на виду у всех, может наконец побыть в одиночестве. Домициан прибыл сюда на день или два позже меня. В кои веки рядом с ним не было толп придворных или роя усердных секретарей. Не считая молчаливых рабов, император Рима и я были совсем одни. Как это странно и непривычно.

— Я приказал подать обед на террасе, — сказал он мне. — Через час.

Я тщательно выбрала свой наряд в комнате из розового мрамора, которая когда-то могла принадлежать Юлии: простое белое платье с серебряным поясом под грудью. Распущенные волосы ниспадали на спину. Никаких украшений, кроме бронзового перстня Ларция на одной руке и массивной жемчужины на другой. Как приятно после всех этих пышных нарядов ради разнообразия облечься в простое платье. Я отодвинула в сторону баночки с румянами и босиком вышла на террасу. Под ивовым деревом стояли два серебряных ложа, тишину и покой нарушало лишь журчание струй.

Император уже ждал меня: облокотившись на одно из лож, он быстро пробегал глазами свитки, небольшой горкой лежавшие перед ним.

— Весталка, — произнес он, увидев мой белоснежный наряд.

— Нет, просто девушка на загородной вилле.

Я прилегла с ногами на соседнее ложе и принялась за угощения, которые на блюдах бесконечной вереницей приносили молчаливые рабы. Тут были и страусиные яйца, и языки фламинго, и оленина с розмарином, и засахаренные орехи, и пирожные с кремом, и старое красное вино в инкрустированном драгоценными камнями графине — как это не похоже на обычную трапезу Домициана, состоявшую их куска мяса с хлебом и кружки пива! Не скрылись от меня и другие перемены: шелковые подушки на ложах, хотя обычно император презирал роскошь и негу, массивные серебряные блюда, хотя обычно он ел с глиняных тарелок, а вместо обычной шерстяной туники на нем было яркое одеяние из роскошного восточного шелка.

Он оторвал взгляд от свитков и посмотрел мне в глаза.

— Ну как, я тебе нравлюсь?

— Да, — улыбнулась я.

— Да, — он словно пробовал на вкус это слово. — Ты скажешь это любому мужчине. Кстати, сколько их у тебя было?

— Что?

— Сколько, — спрашиваю я.

Его взгляд привел меня в замешательство: не то чтобы совсем отсутствующий, но какой-то далекий.

— Довольно притворяться, Афина. Хорошо, попробую угадать. Сто?

— Не знаю, — сказала я и добавила спокойно: — Нет, только ты.

— Отличный ответ. Быстрый, убедительный, уклончивый. Ты могла бы заседать в Сенате, не будь ты шлюхой.

— Я…

— Сколько тебе? Двадцать четыре? Ты наверняка начала рано…

— Цезарь…

— Во сколько? В двенадцать лет? В тринадцать? Когда ты научилась столь превосходно лгать?

Я поставила кубок на стол.

— Какой у тебя отсюда открывается прекрасный вид. Можно взглянуть?

Не дожидаясь ответа, я подошла к краю террасы. По небу пролегла зловещая красная полоса — это все, что осталось от заката, а из-за крыши виллы неспешно выплывала луна. Я посмотрела вниз, мимо моих босых ног. Терраса не имела балюстрады, лишь только этот мраморный край, который обрывался примерно на десять локтей[4] вниз, если не больше, к неспешно текущей реке.

— Опасно, не правда ли? — раздался за моей спиной голос Домициана.

— Верно, опасно. — Я обернулась и посмотрела на него. — Но у меня хорошее чувство равновесия.

Он на мгновение пристально посмотрел на меня, затем поднялся с ложа и, перейдя террасу, встал рядом со мной. Было слышно, как на нем шуршит восточный шелк.

— Какой великолепный вид, — произнес он. — Утром от реки облаком поднимается туман — словно Юпитер, пришедший к Данае. Воистину великолепный, — повторил он и потрогал мои волосы.

— Ты часто приезжал сюда с Юлией? — не удержалась я от вопроса.

— С Юлией? — он произнес это имя так, как будто слышал его в первый раз. — Нет. Она не любила эту террасу, боялась сорваться вниз. Не то что ты.

Домициан намотал мои волосы себе на руку.

— Но ведь ты не Юлия, верно? — Глядя отсутствующим взглядом куда-то на другой берег реки, он резко дернул мою голову назад. От боли у меня на глазах выступили слезы. — Юлия никогда бы не осмелилась встать у самого края.

Он высвободил руку из моих волос, и мне стало не так больно. Я стояла, застыв на краю террасы, а он тем временем провел пальцем по мой шее, я бы даже сказала, почти погладил, этот мужчина, который ни разу не прикасался ко мне игриво. Я ощущала его руку у себя на шее, ощущала его дыхание, и, тем не менее для меня явилось полной неожиданностью, когда пальцы Домициана взяли меня за горло и крепко сжали.

— Ну как, а теперь тебе страшно? — спросил он, и в глазах его читалось едва ли не детское любопытство.

Пальцами ног я ощущала холодный мрамор.

— Нет.

— Лжешь, — его пальцы еще сильнее сжали мне горло.

— Возможно.

— Ты скована ужасом.

— Нет.

— Тебе известно, как я поступаю со лжецами?

Кажется, я постепенно начинала получать представление об этом. Мы вместе качнулись на краю мраморного обрыва. Похоже, что я сейчас упаду вниз.

И я упала… опустилась на четвереньки на твердый холодный мрамор. Это Домициан оттолкнул меня от бездны. Я жадно ловила ртом воздух, дыхание рвалось из горла едва ли не хрипом. Затем посмотрела на него снизу вверх.

На какое-то мгновение он задержал на мне взгляд. Затем улыбнулся знаменитой улыбкой всех Флавиев, которая тотчас смягчила его черты.

— Ты еще это признаешь, — весело произнес он. — Ты еще признаешься, что тебе страшно. А теперь нас ждет постель.

И его сильная солдатская рука подхватила меня.

Ганимед заставил меня отправиться за покупками. Я посетила самые дорогие из торговых мест Тиволи, и хотя лицо мое было скрыто вуалью, все прекрасно знали, кто я такая.

— Госпожа, не желаешь ли благовоний?

— Не хочешь ли купить румян из Индии?

— Шелк! Купи шелк, чтобы лицо твое сияло его светом!

Я деревянной походкой шла по рынку, указывая на товары, которые хотела бы купить. Я выбирала такие вещи, которые со временем не обесценятся — золотые статуэтки и украшения из слоновой кости, небольшие вещицы, которые в иных обстоятельствах можно легко вынести с собой из дома. Ганимед шагал у меня по пятам как верный пес. Благородные матроны, завидев меня, удивленно выгибали выщипанные брови, пара легионеров ткнули друг друга локтями в бок. И все как по команде уступали мне дорогу.

Украшения. Я вошла в первую же лавку и, указав на блюдо с кольцами, на глазах у растерянного торговца, принялась нанизывать их себе на пальцы. По два-три на один палец, — золотые, серебряные, украшенные жемчугом.

— Браслеты, госпожа?

— Да, — ответила я и принялась надевать их на руки — один, второй, третий… Вскоре они уже гремели на мне, как кандалы на каторжнике. Напоследок я застегнула на шее еще три или четыре ожерелья. — Управляющий императорским поместьем оплатит твой счет, — сказала я и с гордым видом вышла из лавки, унося с собой поистине царский выкуп. Я надеялась, что когда императору наскучит мое общество, все это золото, серебро и драгоценные камни помогут мне купить себе будущее.

Поскорее бы это произошло!

Я перешла дорогу, направляясь к ближайшей скамье — прохладному брусу мрамора рядом с храмом Юпитера. Рядом со мной, едва не сбив меня с ног, резко остановилась какая-то повозка. Впрочем, никто не выругался, никто не пригрозил мне кулаком. Я была женщиной императора. Кто посмел бы прикоснуться ко мне? Преторианец в краснозолотом плаще, что вышагивал позади меня, был приставлен ко мне отнюдь не для того, чтобы ограждать меня от возможных посягательств, а чтобы я не сбежала.

Ганимед что-то вопросительно промычал.

— Да, — сказала я, присаживаясь, — ты был прав, что вытащил меня за покупками. Это просто чудесно!

А еще чудеснее оказаться одной, потому что император вернулся в столицу и, по всей вероятности, его не будет до следующего вечера.

Я подставила лицо ветерку. Какой чудесный день! Немного ветрено, однако не холодно, хотя я на всякий случай набросила на плечи шерстяной плащ. Можно сказать, день прекрасный во всей отношениях.

Я плотнее обернулась в плащ, довольная своими покупками.

— Ганимед! Ганимед! Это ты?

Я подняла глаза. Ганимед, сияя улыбкой, отложил мои покупки в сторону, а сам торопливо поднялся, чтобы отвесить поклон невысокой женщине в желтом платье, которая спускалась с дорогих, украшенных золотом носилок.

— Да-да, я тоже рада тебя видеть! — произнесла она. — Как жаль, что ты больше не мой раб! С тех пор, как я тебя потеряла, мне никто ни разу не сделал хороший массаж! Ой, а это кто? — Незнакомка обернулась в мою сторону, буквально буравя меня темными глазами.

— Афина, госпожа, — тотчас нашлась я с ответом и поднялась со скамьи.

— А я Флавия Домицилла, — ответила женщина в желтом платье и пухлой ручкой сделала мне знак — мол, жесты уважения с моей стороны больше не требуются. — Я живу на вилле вон за тем холмом. Вернее, я живу там сейчас. Мой муж был наместником Сирии, но император недавно отозвал его, и я наконец надеюсь обзавестись настоящим домом и превратиться в римскую матрону. Император, — добавила она как бы невзначай, — приходится мне дядей. Или что-то в этом роде.

Так вот кто она такая! Флавия Домицилла! Вторая дочь императора Тита от первого брака. Племянница Домициана. Не такая интересная и не такая скандальная, как ее единокровная сестра Юлия, поскольку удачно вышла замуж и родила положенных каждой добропорядочной женщине двух сыновей. Так что не исключено, что сейчас передо мной, улыбаясь знаменитой улыбкой Флавиев, стояла мать будущего императора.

— Тебе непременно следует как-нибудь приехать ко мне на виллу, — весело произнесла розовощекая Домицилла. — Если добираться на носилках, это займет не больше пятнадцати минут. Я обожаю принимать гостей! К сожалению, боюсь, сама я не могу нагрянуть к тебе в гости, потому что мой дядя не переносит непрошенных посетителей.

Я удивленно заморгала. Патрицианка, женщина из рода Флавиев, приглашает к себе в гости, и кого? Презренную потаскушку, наложницу своего дяди! Неужели ей неизвестно, кто я такая?

— Император тебе про меня рассказывал?

— Нет, конечно. Он никому ничего не рассказывает. Зато рабы большие любители почесать языком, даже те, что немы. Я наслышана о твоем удивительном голосе. Так что ты должна непременно приехать ко мне и усладить мой слух своим пением. А еще говорят, будто ты играешь на лире? Ой, что это такое? Неужели синяк?

Я резко подняла на нее глаза, в надежде найти в них любопытство. Однако она посмотрела на синее пятно у меня на запястье без особого интереса.

— Я упала с носилок, госпожа, — ответила я и поспешила натянуть пониже рукав. Интересно, сколько ей известно о Домициане, этой патрицианке в желтом платье, от которой, подобно индийским благовониям, исходила свойственная Флавиям аура доброжелательности и участия? Какими секретами делилась с ней ее ныне покойная единокровная сестра?

Хотелось бы знать, что ты унаследовала от дяди. Только ли его глаза? Но, может, и его пристрастия?

— Попроси Ганимеда, чтобы он приготовил для тебя свой знаменитый бальзам. — Флавия сделала мне знак, приглашая следовать за собой, и я зашагала с ней рядом. Моя новая знакомая шла по улице уверенной походкой человека, который знает, что перед ним, уступая дорогу, расступится любая толпа. — Он готовит ароматную пасту, которая хорошо лечит порезы и синяки. Он вечно смешивал какие-то снадобья для моей сестры Юлии. Она тоже постоянно вываливалась из носилок.

Я вопросительно посмотрела на Флавию Домициллу. Она тоже повернулась ко мне, буравя меня пронзительным взглядом своих проницательных немигающих глаз, которые так не вязались с ее розовым пухлым личиком.

Я вновь поспешила отвесить поклон.

— Спасибо, госпожа.

— О, дорогая моя, можешь просто называть меня Флавией, — произнесла моя новая знакомая и похлопала меня по руке. — Ой, боюсь, что мне нужно поторопиться. Столько дел сегодня утром, что страшно подумать! Помнишь, что я тебе сказала? В самое ближайшее время жду тебя в гости.

Мгновение — и ее желтое платье уже скрылось из виду. Шагавший следом преторианец напомнил мне хвост кометы — с такой поспешностью он устремился вслед за ней.

К вечеру император вернулся.

— Я буду все лето то уезжать, то приезжать сюда снова. Советую тебе к этому привыкнуть.

— Хорошо, господин и бог.

— Мне казалось, мы остановились на «цезаре».

— Да, цезарь.

— Потому что евреи верят лишь в одного бога. Ведь и ты тоже? Поэтому когда ты называешь меня «господин и бог», то либо лжешь, либо считаешь, что я и есть тот самый единственный еврейский бог.

— Не хочешь ли вина?

— Нет, не хочу. Так как все-таки, Афина? Я бог или ты мне лжешь?

— Ты обвинишь меня во лжи независимо от того, что я скажу.

— Что ж, может, и так. — Домициан откинулся на подушках. — Так каков он, этот твой единственный истинный бог?

— Он суров, но справедлив.

— Он берет в жены смертных женщин, подобно Юпитеру?

— Нет, потому что он и мужчина и женщина одновременно.

— Не удивительно, что евреи такие несчастные. Скажи мне, ты боишься этого своего женоподобного бога?

— Да, боюсь.

— А меня нет?

С этими словами он взял мои волосы в руку и пригнул мою голову к краю ложа. Я успела отвернуться, поэтому острый край соприкоснулся с моей щекой, а не с глазом.

— Почему?

Мне было нечего сказать ему в ответ.

— Значит, это будет семейное шествие, — убитым голосом произнесла Флавия. — Что в свою очередь означает триумфы, лепестки роз, фанфары и эти отвратительные игры. Я получила личный приказ императора вернуться в город, — добавила она, заметив в моих глазах непонимание. — Причем всей семьей — я, супруг, дети. Мой дядя считает, что народу не помешает очередное грандиозное зрелище. Возможно, люди слишком громко роптали при последнем сборе налогов.

— Но ведь Павлин говорит, что народ его любит.

— Армия. Для нее Домициан действительно бог. Но римский плебс предпочитает небольшие налоги и гонки на колесницах. Так что если поднимаешь налоги, приходится разориться и на другое. Например, на грандиозные празднества, — Флавия криво улыбнулась. — Я всего лишь наивная христианка, моя дорогая, однако мне не нужно объяснять, как хорошо срабатывают такие вещи.

Я тоже уже научилась многое понимать.

— Мальчики, разумеется, будут в полном восторге, — продолжала тем временем Флавия. — Боюсь сказать, но они просто обожают Колизей. Возможно, я оставлю их с отцом, а сама, прежде чем начнет литься кровь, скажусь больной, мол, разболелась голова. Мы с Юлией всегда так поступали. Знала бы ты, как мне не хватает ее! — Флавия грустно вздохнула. Однако затем вновь подняла на меня глаза, и лицо ее озарилось улыбкой. — Тебя мне тоже будет не хватать. Афина. Как славно мы проводили с тобой время за разговорами!

— Почему ты не называешь меня просто Тея? — Моя рука машинально прикоснулась к черному камню — глазу Домициана, что теперь покоился во впадине между ключиц. — Между прочим, я тоже еду в Рим.

И я тоже увижу игры.

В подвале под Колизеем Арий уже слышал гул толпы.

— Какие мы сегодня храбрые, — заметил Геркулес. Хромоногая собачонка мирно посапывала, свернувшись калачиком на плаще Ария.

Арий неспешно разделся и занялся приготовлениями. Синяя юбка, наголенники, кольчужный рукав на боевую руку, украшенный гравировками, которые, по словам богатых поклонников, были ни чем иным, как варварскими символами. Во время этих ставших привычными действий в нем просыпался и расправлял крылья демон. Нет, он уже не пытался сорваться с привязи, как в старые дни, однако по-прежнему с интересом озирался по сторонам. Арий потянулся за мечом. Его верный красавец-меч, со специальной рукояткой для левой руки, был выкован специально для него. Быть лучшим имеет свои неоспоримые преимущества.

— Пора, — сказал Геркулес и тоже потянулся за мечом — миниатюрной копией того, что был в руках Ария.

Крики толпы сделались громче. Друзья шагали по тускло освещенным коридорам, и им на голову с потолка осыпалась пыль. Галлий преградил им путь рядом с клетками обреченных на смерть христиан.

— Как я рад, что поймал вас! Удачи вам сегодня, удачи! Надеюсь, вы знаете, мои дорогие друзья, что вам предстоит сегодня два боя. Довожу это до вашего сведения на всякий случай. Вдруг последуют какие-нибудь другие неожиданности, чтобы вы не слишком им удивлялись, — с этими словами Галлий похлопал Геркулеса по маленькой голове, провел ладонью по обнаженной руке Ария и, подмигнув, скрылся.

Геркулес посмотрел ему вслед.

— Мне только кажется, или у этого ублюдка действительно что-то на уме?

— Тебе только кажется. — Вновь услышав гром аплодисментов, Арий посмотрел вверх. В клетке за его спиной христиане стенали и осеняли себя крестными знамениями.

— Сегодня, — подумал он, — важный для меня день.

Хотя и сам не знал, почему.

Грандиозное шествие. Впрочем, каким еще ему быть? Я передвигалась в паланкине в самом его конце, но в щелочку между черными шелковыми занавесками мне хорошо было видно самое начало процессии.

Лепестки роз, развевающиеся знамена, трубачи — кстати, последних было совсем не много, поскольку мы праздновали не военный триумф, а просто праздник Вольтурналий. Впереди, шеренга за шеренгой, гордо вышагивали преторианцы в красно-золотом облачении. Павлин, только что вернувшийся из Германии, гордо восседал на вороном жеребце, сопровождаемый ликующими возгласами толпы. Флавия и ее супруг в носилках, улыбающиеся и кивающие головами, как могут улыбаться и кивать головой лишь только члены правящего семейства. Сам император Домициан на золотой колеснице, а справа и слева от него сыновья Флавии. Младший того же возраста, что и Викс. За ним двигалась я, в серебряных носилках, отгороженная от взглядов зевак шелковыми занавесками. Впрочем, ветер то и дело играл легким шелком, и любопытные могли заметить пурпурное шелковое одеяние, блеск серебра и аметистов, голую белую лодыжку на черной бархатной подушке.

Голова раскалывалась от боли.

У меня перед глазами стоял Ларций — таким, каким я видела его в последний раз. Его нежный, прощальный поцелуй, перед тем как мне отправиться в Тиволи. Мне и в голову не могло прийти, что император прихлопнет его, словно муху, чтобы полностью завладеть мною. Зачем? Ведь в этом не было ровно никакой необходимости. Что мешало ему просто выкупить меня? Но такой человек, как Домициан, предпочитал не покупать, а убивать. Я написала еще одному претору в Брундизий, который также был поклонником моего пения, умоляя его сообщить мне подробности смерти Ларция, однако получила в ответ краткое, сухое послание. Ларция обвинили в измене, над ним состоялся «суд», однако, как и сказал Домициан, ему было разрешено совершить самоубийство. Перед этим «изменник» устроил пир для тех своих друзей, что не побоялись запятнать себя дружбой с ним, но на самом деле это скорее было прощание с музыкантами. Я легко могла представить себе Ларция на почетном месте вместе с Пенелопой, как они слушают пение хора мальчиков, игру лютнистов, как певцы в последний раз демонстрируют ему свое искусство. Он, наверняка, по достоинству оценил мастерство каждого из них, как произнес прощальные теплые слова, раздал несколько монет и, возможно, сделал несколько критических замечаний. И хотя и музыканты, и певцы в этот вечер старались из всех сил, стоя за занавесом, они, скорее всего, обливались горькими слезами. Затем он удалился к себе в опочивальню, где лег в наполненную благовониями ванну, и вскрыл себе вены.

У меня не было даже малейшего сомнения в том, что Пенелопа держала его руку до самого конца, а затем взяла нож и сделала то же самое.

«А что стало с его домочадцами?» — написала я претору, болея душой за судьбу Викса.

«Предателей уничтожают, а их собственность конфискуется в пользу империи, — пришел ответ. — Во время аукциона брат претора Ларция выкупил назад большую часть поместья, кроме музыкантов. Прошу тебя, Афина, больше не писать мне».

Вот и все, что осталось от гостеприимного дома, где меня из проститутки сделали артисткой, подарили мне и моему сыну счастье. Брату Ларция музыканты были не нужны, а вот Викса он вполне мог купить вместе с остальными домашними рабами. Большие мальчики ценились высоко. В юношестве это была надежная пара рук, затем, вырастая, они становились стражниками или носильщиками паланкинов. По крайней мере, жизнь моего сына вне опасности… если только своими проделками он не начнет доставлять неприятности окружающим. В этом случае за его безопасность ручаться нельзя.

О боже, кто знает, доведется ли мне когда-нибудь снова увидеть его!

— Госпожа Афина, — вновь раздался нетерпеливый голос стражника. Носилки остановились, и шелковые занавески качнулись в сторону. Воскурения. Жрецы. Снова трубачи. Ликующие крики толпы. Я спустилась с носилок и увидела Колизей. Огромное сооружение закрывало собой солнце. Мне оно почему-то напомнило исполинскую гробницу.

При этой мысли я оступилась, и Ганимед тотчас бросился ко мне и поддержал, не давая мне упасть. Милый Ганимед. Теперь он был мой личный раб… Несс следовал за нами в толпе вольноотпущенников. Куда Ганимед, туда и он.

— Все в порядке, — прошептала я и ступила с носилок на землю. А теперь вперед и вверх по каменным ступеням, и забудь, что у тебя болит голова. За Флавией, которая, наверняка, перед главным представлением сошлется на головную боль, лишь бы уйти. Оба ее мальчика шли за ней, прыгая от восторга. За ними шел Павлин, перебросив через руку красный плащ с золотой отделкой. Позади императора с супругой, которую тот терпеть не может. Императрица — высокая и темноволосая, вся в изумрудах — смотрела на меня как на пустое место. Наша процессия проследовала через мраморный зал в императорскую ложу. Иди вперед, ни о чем не думай. Особенно о Виксе, который в эти минуты, возможно, стонет от побоев нового хозяина, так толком и не поняв, как так получилось, что его в мгновение ока продали с аукциона.

Перед моими глазами раскинулась арена, посыпанная чистым, белым песком. Впрочем, чистота эта временная, пока на него не вышли гладиаторы. Сейчас они внизу, ждут своей очереди, возносят молитвы богам. Арий тоже, скорее всего, там, но сколько бы я ни пыталась представить его в прошедшие недели, стоило мне подумать о том, что я сейчас увижу его, как он сражается на этой арене, совсем близко, что я могу до него дотронуться, как ужас стискивал мне голову давящим железным обручем боли.

Я отвернулась от посыпанного песком овала арены и поспешила занять место сзади. Ганимед встал у меня за спиной, как часовой, и положил мне на плечо руку, успокаивая. Передо мной сидел Домициан. По одну сторону от него расположились мальчики, по другую — супруга. Флавия — с краю, чтобы при случае потихоньку уйти. Павлин…

— Афина, — раздался чей-то голос. — Вот это встреча!

Позади меня сидела — ну кто бы мог подумать! — Лепида Поллия, приглашенная сюда Павлином.

— Lugula! — крикнула Лепида вниз, гладиатору, который молил о пощаде. Щеки ее раскраснелись, и в какой-то миг мне в голову пришла отвратительная мысль, что я должна стоять у нее за спиной, обмахивая опахалом из павлиньих перьев. К горлу тотчас подкатил комок тошноты.

Лепида вновь села на место и принялась обмахиваться веером, а тем временем песок арены обагрился кровью.

— Ну как, Тея, тебе по-прежнему не нравятся игры?

Когда она задала этот вопрос, на арене марокканец пытался обезглавить галла.

— Нет, — ответила я. — Они лишь наводят на меня скуку.

И я закрыла глаза.

— Скуку? Но весь это же так весело!

Вокруг меня на трибунах люди вскочили на ноги. Они махали руками, истошно вопили, что-то выкрикивали. Оба сына Флавии были в полном восторге. Домициан наблюдал за происходящим слегка отстраненным взглядом венценосца. Павлин постоянно смотрел по сторонам, но только не на Лепиду. Его рука лежала на подлокотнике ее кресла, буквально в дюйме от ее руки, как будто он боялся об нее обжечься.

Павлин и Лепида? Впрочем, теперь меня уже ничем не удивить. Бедный Павлин.

Бедный галл. Его уволокли с арены за ноги.

— А что теперь? — Лепида с аппетитом положила себе в рот фаршированный рисом виноградный лист и облизала тонкие пальцы. — Не могу дождаться, что будет дальше. Павлин, ты случайно не знаешь, кто выйдет следующим?

Задав этот вопрос, она провела острым накрашенным ногтем ему по запястью, и он отдернул руку.

— Ну конечно же Варвар, — сама себе ответила Лепида и с ледяной улыбкой многозначительно посмотрела в мою сторону.

Я улыбнулась ей своей дежурной улыбкой.

— А как поживает твой муж, Лепида? Разве ты не должна сидеть рядом с ним? — этот вопрос сам сорвался у меня с языка. — Только не говори мне, что у него кончились все его деньги.

Лепида открыла было рот, но в этот момент послышалось шуршание оранжевого шелка и звякнули золотые браслеты. Это Флавия поднялась с места.

— Простите меня, — произнесла она, — мне что-то совсем дурно в этой духоте. Разреши мне покинуть тебя, дядя. А вы, мальчики, ведите себя хорошо.

С этими словами она покинула ложу.

— А ты как себя чувствуешь? — раздался рядом со мной заботливый голос Лепиды. — У тебя вид тоже не очень здоровый. Может, тебе лучше вернуться домой… Кстати, а где ты сейчас живешь, если не секрет?

— Во дворце, — ответила я и с удовольствием пронаблюдала, как эта гадюка тотчас захлопнула рот. У меня уже почти сорвалась с губ колкая фраза в ее адрес, но в последний момент я прикусила язык. Потому что шепот на трибунах перерос в оглушительный крик, и впервые за это время тревога за судьбу сына отступила на второй план, потому что на песок арены вышел его отец.

Арий.

Я даже не сразу поняла, что мои губы машинально раз за разом беззвучно произносят его имя, пока Ганимед не прикоснулся к моему плечу и вопросительно не посмотрел, желая понять, что со мной. Я поспешила успокоить его улыбкой, хотя взгляд мой по-прежнему был прикован к гладиатору на арене, который когда-то был моим возлюбленным. Он прошел так близко от императорской ложи, что я могла сосчитать шрамы на его плече.

Огромное пространство арены, как обычно, скрадывало его мощь. И, как обычно, его выход сопровождался громом аплодисментов. Правда, на этот раз я успела заметить на его смуглом бесстрастном лице новые морщины. Впрочем, гордая осанка ничуть не изменилась. Арий шагал по арене, расправив плечи и гордо вскинув подбородок. Никаких улыбок. И был по-прежнему прекрасен.

Боже, как он был прекрасен!

Императору он кланяться не стал. Лишь на миг повернул голову в сторону императорской ложи, чем тотчас напомнил мне Викса.

А затем он отвернулся и поднял меч. У меня же возникло такое ощущение, будто грудь мне сжимает тесный железный обруч.

Противником Ария был фракиец, чье лицо казалось мне смазанным пятном. Я видела лишь, с какой устрашающей ловкостью он работает короткими мечами, которые сверкали на ярком солнце, и у меня всякий раз перехватывало дыхание, когда искривленное лезвие впивалось Арию в ногу, а потом вновь выскальзывало назад, но уже обагренное кровью. А потом, в какой-то миг эти страшные кривые мечи взлетели в воздух, а Арий устремился вперед. Теперь он сражался гораздо спокойнее: движения сделались более плавными, взмахи меча — точными.

Фракиец с воплем рухнул на песок, одна стопа у него была рассечена пополам. В следующее мгновение Арий прикончил его, пронзив ему сердце. Толпа разразилась оглушительными рукоплесканиями.

— Какая тоска, — Лепида даже зевнула.

Арий сорвал с себя шлем и провел ладонью по волосам, задев при этом и мое сердце. Затем, бросив меч стоявшему на краю арены стражнику, гордо зашагал вперед. Поравнявшись с императорской ложей, скупым кивком поприветствовал императора. Домициан, который был занят тем, что играл в кости с двумя придворными, даже не посмотрел на арену. Однако Арий прошагал мимо, и на какой-то миг Домициан поднял на него глаза. Я тотчас заметила, как напряглась у императора шея, и мне вспомнились его слова:

— Даже собственная жена боится меня под этой застывшей мраморной маской, которую она носит на лице. Лишь ты одна не боишься меня. Ты и еще кое-кто. Кстати, знаешь, кто это? Это даже не человек. Обыкновенный раб, такое же животное, как и ты. Гладиатор, тот самый, которого называют Варваром.

Наконец Арий оторвал глаза и зашагал к Вратам Жизни. Я уже забыла, как покачивались его плечи. Боже, как такое можно забыть!

Шепоток на трибунах сменился смехом, когда в полу арены открылась крышка люка, и оттуда выскочила короткая, чернобородая фигура. Карлик, одетый точно так же, как и Арий. Комик. Нет, как я смеялась тогда, мне уже никогда не смеяться!..

Арий на миг остановился и нагнулся к карлику. Мне было видно, как он улыбнулся какой-то шутке, и внутри у меня разлилось приятное тепло. Наконец-то он нашел себе друга. Ведь он так нуждался в друзьях.

Похлопав карлика по плечу, он вновь зашагал к Вратам Жизни. Но не успела я расслабиться, как на арену вышли четверо стражников и схватили Ария. В полу открылся еще один люк, и оттуда показались с полдюжины бригантийцев в зеленых юбках. Все как один были вооружены мечами.

Все мы, кто сидел в императорской ложе, застыли как статуи. Я зажала ладонью рот, пытаясь подавить рвавшийся из груди крик. Рука Лепиды застыла в воздухе. Она так и не донесла до рта пригоршню сластей. Павлин сидел, открыв рот. Императрица сбросила с себя маску равнодушия, и теперь на ее лице читалось изумление. Сыновья Флавии сидели завороженные.

Неожиданно Домициан вскочил с места.

— Lugula! — крикнул он тем же громовым голосом, что и Арий, и выбросил вперед руку с опущенным вниз большим пальцем. Знак смерти.

Из моего горла вырвался крик. Это бригантийцы шагнули вперед. Однако Арий повернулся и широко развел безоружные руки.

— Кто первый? — спросил он, и от мощи его голоса у нас едва не заложило уши. — Кто первым осмелится поднять на Варвара свой меч?

Глаза бригантийцев сверкнули злобным огнем. Головорезы кровожадно облизали губы и переглянулись.

— Убейте меня, — Арий перехватил дрожащее лезвие нападавшего и прижал его к собственному горлу. — Ну давайте же!

Бригантиец выронил меч.

Тогда Арий, словно лев, повернулся к другому, и на песок арены дружно полетели пять мечей. Полдюжины юношей, в самом расцвете сил, отшатнулись и попятились назад, их лица были белее, чем сенаторская тога. Тем временем один-единственный немолодой гладиатор медленно наступал на них, буравя их взглядом.

А потом он расхохотался. Запрокинул голову назад и расхохотался, и его смех устремился куда-то ввысь, к небесам. С легкостью и грацией юных бригантийцев Арий подпрыгнул, и они, дрожа, снова отшатнулись от него, и было видно, что в их глазах застыл ужас.

Тогда Арий повернулся к ним спиной и шагнул к императорской ложе. Император стоял у самого парапета, словно каменная статуя.

— А ты, цезарь, не желаешь попробовать? — спросил Арий и раскинул в стороны руки. — Ты, кровопийца и шлюха?

— Ну дает! — воскликнул Викс. — Это он зря. Сейчас его…

— Что там? — Не в силах устоять перед любопытством, Сабина поднялась со своего табурета и теперь смотрела во все глаза. — Почему они все так громко кричат? Что проис…

— По-моему, нам пора домой, Вибия Сабина. — Марк подхватил дочь на руки и жестом велел секретарю следовать за ним. Трибуны притихли, охваченные ужасом, не зная, какая кара сейчас постигнет дерзкого гладиатора. Всемилостивая Фортуна, страшно подумать, какие только мысли могли прийти в голову плебсу?

— А как же Викс? — Сабина бросила взгляд через отцовское плечо. — Неужели мы его здесь оставим?

— С ним ничего не случится, — ответил Марк, унося ее прочь. У него не было ни малейшего желания стать свидетелем того, что император сейчас сотворит с Арием. Дочери этого тоже лучше не видеть. — Держись за меня крепче, Сабина.

— Он украл мой жемчужный гребень, — печально пожаловалась девочка. — Как ты думаешь, мы еще с ним встретимся?

Домициан вырвал у стражника лук и стрелу. В отчаянии я решила, что должна толкнуть его, чтобы он упал. Однако я споткнулась, и вместо этого сама полетела вперед. Император же тем временем прицелился и выпустил стрелу.

Та впилась в песок у Ария между ног.

Арий вновь расхохотался и, раскинув руки, с улыбкой шагнул вперед, предлагая себя на расправу.

Домициан взревел. Никаких слов. Только этот звериный рык. И выпустил очередную стрелу.

Стрела просвистела сквозь волосы гладиатора. Следующая — над его плечом.

Обычно Домициан умел целиться с такой точностью, что мог выпустить, одна за одной, пять стрел между растопыренных пальцев раба, стоявшего на расстоянии пятидесяти шагов. Вот и сегодня ни одна из выпущенных им стрел не задела его презренной жертвы.

Арий вновь разразился хохотом. Сама не знаю почему, но меня тоже душил неподвластный моей воле истерический смех. Затем я услышала, как по рядам пронеслись сдавленные смешки. Домициан разъяренным взглядом обвел трибуны, пытаясь заметить среди пятидесятитысячной толпы наглецов.

Арий тем временем прекратил смеяться и, глядя Домициану прямо в глаза, наклонился и сплюнул в песок.

— Стража! — крикнул император, красный от ярости. — Стража!

На арену обрушился ливень копий. Два копья впились в несчастного бригантийца, который тотчас с воем начал корчиться на песке. Арий же неспешным шагом направился к центру арены, где лежал растерзанный Геркулес. Положив окровавленное тело карлика на щит, он приподнял его и точно таким же неспешным шагом вышел вон через Врата Смерти. Ни одно из копий даже не коснулось его.

— Пожар!

— Пожар?

— Горят казармы гладиаторов.

Кто-то из стражников схватил меня за руку и поволок за собой из императорской ложи — вслед за Домицианом и императрицей. Вытянув шею, я увидела, как из Врат Смерти вырываются клубы дыма. Боже мой, Арий!..

Едва понимая, что происходит, я оказалась на площади рядом с Колизеем, рядом с гигантской статуей Нерона. Толпа напирала со всех сторон, матери, боясь потерять в толчее детей, крепко хватали их за ручонки, мужчины с криками распихивали тех, кто преграждал им путь. Преторианцы, на которых была возложена моя охрана, сыпля проклятиями, схватили щиты и, сомкнув ряды, отгородили меня от столпотворения. Я стояла, прижавшись спиной к храму Венеры. Поверх голов напирающей толпы я разглядела императора. Вне себя от ярости, он раздавал приказы преторианцам. Затем чья-то рука схватила меня за запястье и, резко дернув, втянула под арку в восточной стене храма.

— Эй! — раздался рядом со мной до боли знакомый голос.

— Викс? — он неожиданности я открыла рот. Кого я меньше всего ожидала увидеть, так это собственного сына, грязного, с ног до головы в пыли. От радости сердце было готово выскочить у меня из груди. А затем я схватила своего сына и прижала к себе, прижала всем телом. И стоило мне почувствовать его в своих объятьях, как я поняла, что уже никогда не расстанусь с ним.

— Верцингеторикс, что ты здесь делаешь? Как ты оказался здесь? — прошептала я сдавленным от волнения голосом.

— Я сбежал, — бесхитростно признался мой сын, зарывшись мне носом в плечо. Голос Викса звучал как обычно — весело и задиристо, однако его рука нащупала под плащом мою руку и крепко сжала. — Брат Ларция, он не такой уж и плохой, но его управляющий — сущий злодей. Вечно ко мне придирался. Он отправил меня работать на птичий двор. Я должен был стеречь гусей. А гусей украли. Нет, их украли всего несколько штук, но управляющий пригрозил, что продаст меня и я буду работать в соляной шахте. Вот я и сбежал. Пока никто не видел, шмыгнул в повозку, что держала путь на север.

— От Мизернума до Равенны, и оттуда до Рима? — спросила я, улыбаясь в его пыльные, всклокоченные волосы. Мне с самого начала следовало понять, что никакой новый хозяин не сможет долго удержать у себя моего сына. Я посмотрела на него, пыльного и усталого. По его плотно сжатым губам было видно, что он из последних сил пытается притвориться, будто все это время даже не скучал по мне.

Я постаралась взять себя в руки, а потом со всей силы тряхнула его.

— Эй! Ты что меня трясешь!

— Тише, у нас нет времени. В кои веки ты должен выслушать меня, Викс.

Я украдкой выглянула наружу.

— Меня уже, наверняка, ищут, Викс. Ты должен уйти. Я не могу взять тебя с собой, — я умолкла, отчаянно пытаясь придумать, как мне сохранить сына. — Флавия, вот что нам поможет!

— Кто?

— Эй, стражник! — Я схватила за руку ближайшего ко мне преторианца. Слава богу, Домициан был по-прежнему занят тем, что вместе с собственной стражей пытался совладать с обезумевшей толпой по другую сторону храма Весты. — Стражник! Этот мальчишка только что сбежал из дома госпожи Флавии Домициллы в Тиволи. Поручаю тебе доставить его владелице.

Стражник с подозрением уставился на моего оборванца-сына. Было видно, что он не в восторге от того, что его посылают за шестнадцать миль от города.

— Отвези его туда немедленно! — я постаралась вложить в свой голос все надменные нотки, какие только подобают возлюбленной императора. — Это любимый раб госпожи Флавии, и она наверняка щедро тебя вознаградит за то, что ты его ей вернул. Возьми вот это, — я положила в ладонь стражника несколько монет. — Это тебе за твои труды.

— Да, госпожа. — И он направился к своему центуриону просить об отлучке. Я же повернулась к Виксу.

— Мама, я устал, — он все еще сжимал под плащом мою руку. В течение вот уже скольких лет он упорно отказывался брать меня за руку на виду у посторонних людей, но теперь вцепился в меня и не хотел отпускать. — Я натер ноги и хочу есть.

— Тебя отвезут к госпоже Флавии Домицилле, — сказала я не терпящим возражений тоном. Увы, у меня нет времени приласкать его, прижать к материнской груди, как бы сильно мне этого ни хотелось. — Госпожа Флавия — племянница императора. Скажи ей потихоньку чтобы тебя никто слышал, что ты мой сын. Что ты сын Афины, — с этими словами я сняла с запястья браслет, который Флавия часто видела на мне и положила его ему в руку. — Передай это ей. Флавия тотчас поймет, кто ты такой, и приютит тебя, тем более что по ее поместью постоянно бегают дети.

Сказав эти слова, я поцеловала его и положила в его грязную руку несколько мелких монет. Надо сказать, вовремя, потому что, обернувшись, увидела, как преторианец возвращается к нам.

— Надеюсь, госпожа Флавия устроит тебе хороший нагоняй, за то, что ты сбежал от нее, негодный мальчишка, — сказала я так, чтобы стражник мог меня услышать, — а ты, преторианец, помни, что за этим сорванцом нужен глаз да глаз. Иначе жди новых неприятностей.

Преторианец повел моего сына за собой. Викс оглянулся на прощанье и, хитро посмотрев на меня, сделал вид, будто пытается вырваться из железной хватки преторианца. В следующий миг я почувствовала, как мне на плечо легла чья-то рука. Домициан. На какой-то миг их взгляды встретились — моего сына и императора.

— Цезарь! — вскликнула я с напускной веселостью. — Нам лучше уйти отсюда, — и я постаралась увести его от храма Венеры на безопасное расстояние. Улучив момент, я обернулась назад: слава богу, ни сына, ни преторианца я не увидела.

Что ж, можно считать, что Фортуна улыбнулась мне. Домициан был взбешен, однако наказывать меня не стал. Лишь приказал одному из своих управляющих сопроводить меня в свой личный дворец, Домус Августам, и оставить одну в моих роскошных покоях.

Пожар в гладиаторских казармах постепенно догорел. Как я потом выяснила, особого ущерба он не причинил. На пепелище нашли две вещи — нагрудные доспехи Варвара и его щит. Божественный огонь, поговаривал плебс. Некоторые утверждали, что якобы видели, как дерзкий гладиатор был низвергнут в преисподнюю. Если хотите знать мое мнение, такое могли сделать только преторианцы. Они действовали по личному приказу императора, который велел им убить Варвара, а потом сжечь его тело. В Риме может быть лишь один господин и бог.

Викс. С балкона моей новой опочивальни я окинула взором панораму Вечного города и окрестные холмы.

Арий.

Нет, лучше не думать ни о том, ни о другом.

Боже, какие неожиданности подчас готовит нам судьба! Теперь у меня была золотая чаша, в которую я могла собрать собственную кровь.

92 год н. э.

— Ну что, Стефан? — накинув на плечи шаль, Флавия Домицилла прошествовала через влажный зеленый сад. В лучах заходящего солнца ее волосы отливали медным блеском.

Арий поклонился.

— Докладываю о северном винограднике, госпожа. Последними заморозками прихватило несколько лоз, и они покрылись каким-то черным налетом.

— Какая жалость, — вздохнула Флавия. — В хорошие годы эти лозы дают превосходное вино. Я попрошу Урбана выяснить, в чем дело.

— Я сам что-нибудь придумаю, — упрямо ответил Арий. Он обнаружил, что ему нравится ухаживать за садом. Правда, сад пока его не слишком любил, но ничего, он найдет к нему подход.

— А я столько мечтала о хорошем вине! — вздохнула Флавия, которая явно не разделала его уверенности, хотя и с улыбкой. — Тебя не узнать, Варвар.

Арий пригладил волосы — теперь, благодаря соку грецкого ореха, они сделались темными. Он также отрастил короткую бородку, и его гладиаторскую татуировку надежно скрывал под собой след ожога. Единственное, что еще объединяло Ария Варвара и садовника Стефана, это трехногая собачонка, которая преданно следовала за ним по пятам. Похоже, никто из рабов на вилле не узнал его. К тому же жилищем ему служила хижина посреди виноградников, что позволяло держаться на расстоянии от остальных обитателей виллы.

— Хотя тебе и доставляет удовольствие губить мои виноградники, — продолжала тем временем Флавия, — нет нужды постоянно при них находиться. Думается, тебе пора заняться чем-то другим. Ты и так провел здесь уже больше года.

Арий пожал плечами.

— Мне и здесь неплохо.

Вместо запертой камеры у него была своя хижина, вместо окровавленного песка под ногами — влажная земля, а вместо жадных аплодисментов — пение птиц. Иными словами — едва ли не райское место.

— Ты можешь вернуться домой, — сказала Флавия. — К себе, в Британию, если хочешь. Я могла бы это устроить.

— Я знаю. Спасибо. Но пока еще не время.

Он не был уверен, можно ли ему считать Британию своим домом. Когда-то он страстно мечтал вернуться к родным берегам, но тогда у него была Тея. Кто знает, вдруг теперь его дом здесь — в хижине посреди виноградника в Тиволи? А может, он слишком долго прожил рабом и теперь разучился принимать самостоятельные решения?

— Я пока еще не завершил свои дела здесь, — произнес он, наконец.

— Тогда чего ты ждешь?

— Не знаю. — Он громко втянул ноздрями воздух. Этот разговор заставил его почувствовать себя неловко. — Думаю, боги дадут мне знак.

А до тех пор его устраивают дни, проведенные среди виноградных лоз, и ночи перед пылающим очагом в обществе преданной собачонки.

— Странный ты человек, — сказала Флавия. — Если ты остаешься у нас, боюсь, мне придется самой ухаживать за моими лозами. Я живу здесь круглый год. Не люблю возвращаться на зиму в Рим. Думаю, что и Рим не слишком рад меня видеть.

— А император?

— С ним все в порядке, — спокойно ответила его новая хозяйка. — Предполагаю, не знает, чем ему себя занять. Войны в Германии окончены, он же всегда предпочитал армейскую жизнь. А так все в порядке.

— Мне пора к себе. — Арий поклонился и подозвал собачонку.

— Доброй ночи.

Садовник, известный всем, кто обитал на вилле Флавии Домициллы, как Стефан, склонился над источником, чтобы умыть лицо, когда над кустами со свистом пролетел камень и больно ударил его в плечо.

Он инстинктивно, плавным движением обернулся, выхватил из-за ремня нож и приготовился нанести удар. Среди колючих кустов мелькнула туника из грубой шерсти. Стефан тотчас схватил и дернул. К его ногам упало что-то тяжелое. Он пошатнулся, выпустил тунику из рук, а когда восстановил равновесие, то обнаружил перед собой девятилетнего мальчишку.

— Я так и знал, что никакой ты не садовник, — крикнул мальчишка.

Арий облегченно выдохнул. От прохладного осеннего ветерка его руки весь день были покрыты гусиной кожей, но сейчас ему сделалось жарко. Он никогда не мерз перед поединком.

— Когда садовники пугаются, они бросают лопаты и начинают сыпать проклятиями. Они не хватаются за нож и не становятся в боевую стойку. — Мальчишка с вызовом сложил на груди руки и окинул Ария с головы до ног придирчивым взглядом. — Варвар.

Арий протянул руку, чтобы схватить наглеца. С хитрой улыбкой мальчишка тотчас отскочил назад.

— Я знаю, кто ты.

Разумеется, по просторному дому Флавии Домициллы бегали несколько десятков мальчишек-рабов, однако лицо этого показалось ему знакомым.

— Я знаю, кто ты. Я видел тебя в Колизее. Твой последний бой.

— Ты сам не знаешь, что говоришь! — Арий наклонился и поднял с земли нож. — Мое имя Стефан. И я работаю на виноградниках.

— Я видел Варвара.

— У тебя слишком богатое воображение, — сказал Арий, а про себя выругался. Он был так осторожен, старался не высовывать носа из виноградников, старался лишний раз не бывать в доме, разве что в случае крайней необходимости, чтобы отчитаться перед Флавией.

Другие рабы видели его так редко, что им вряд ли было известно, что он садовник, не говоря уже о его гладиаторском прошлом. И вот теперь этот мальчишка, который всего раз видел его в прежнем обличье, узнал его едва ли не с первого взгляда.

— У тебя трехногий пес, как и у Варвара, — стоял на своем сорванец. — А еще у тебя на руке шрам, в том месте, где у гладиаторов бывает татуировка.

— Ожоги бывают у многих. Собаки тоже.

— Эй, я знаю, какие движения у Варвара. Я видел его. Пусть я не смог признать тебя в первый раз, из-за твоей бороды, но даже в первый раз я понял, что садовники так не двигаются.

Мальчишка в буквальном смысле пожирал его глазами.

— Кыш отсюда! — произнес Арий, убирая за пояс нож, и вновь шагнул к источнику.

Мальчишка двинулся за ним по пятам.

— Научи меня.

— Чему?

— Научи! Я хочу стать гладиатором!

Арий в упор посмотрел на него.

— Скажи, какой идиот хочет быть гладиатором?

— Я хочу.

— Уходи. Ступай прочь.

— Прекрати. Ты ведь можешь меня научить. Я уже учусь у стражников, которые обучают сыновей госпожи Домициллы, но они все такие ленивые. Я вот уже целый год как не могу научиться ничему новому.

— Я сказал, кыш отсюда!

Мальчишка бросился вперед и обхватил Ария за колени. Тот тотчас упал, потеряв равновесие. Юный разбойник схватил его за запястье и попытался вывернуть ему за спину руку.

— Научи меня, — произнес он, задыхаясь от натуги.

Арий напряг плечо, и мальчишка отлетел в сторону. А в следующее мгновение его колено уже крепко придавило сорванца к земле, а цепкие пальцы сжали ему горло. От боли мальчишка сложился вдвое под его весом, однако маленькая, но мускулистая рука попробовала заехать Арию в солнечное сплетение. Арий увернулся, и еще сильнее сдавил мальчишке горло. Лицо юного раба тотчас посинело даже под слоем загара, однако молить о пощаде он не стал.

Арий разжал пальцы и отстранился. Мальчишка присел.

— Ну как, ловко я тебя разоблачил? — спросил он с легкой издевкой.

— Приходи завтра, — ответил Арий.

— А почему не сейчас? — упирался мальчонка, поднимаясь с земли. — Кстати, меня зовут Викс.

— А меня Стефан.

— Ну ладно, пусть будет Стефан.

— Что бы ты там ни думал, — предостерег его Арий, — не вздумай распространяться об этом среди других рабов, иначе тебе не поздоровится. Ты понял меня?

— Можешь убить меня, если я проболтаюсь, — пообещал мальчик. — Может, все-таки начнем прямо сейчас?

— Вынь нож, — сказал Арий, сам не понимая, зачем ему понадобилось обучать мальчишку. — Слишком медленно. Ты должен успеть выхватить из ножен кинжал и вогнать его противнику в живот прежде, чем тот успеет сделать вздох. И держи лезвие чуть под большим углом.

— Вот так? Эй, ты заметил, что мы оба левши? Вот это совпадение!

— Это он восседает в зале суда в своем судейством кресле, — рука Павлина быстро набросала картинку. — А это женщина-плебейка пытается доказать, что наследство должно достаться ей, а не истцу, потому что он ей никакой не сын, хотя именно это он и утверждает. И тогда император спрашивает ее: «Ты говоришь правду?» И она кивает: «Да, мой господин и бог». И тогда он говорит: «Отлично, тогда ты можешь выйти на него замуж. Прямо сейчас, на этом самом месте, и тогда наследство достанется вам обоим».

Весталка Юстина улыбнулась и в глазах ее заплясали огоньки.

— И что она сказала?

— Она упала на колени и умоляла его пожалеть ее. Из чего император сделал вывод, что истец все-таки ее сын, и присудил наследство ему.

Павлин покачал головой.

— И знаешь, что он сказал мне потом? Я имею в виду императора. Он сказал, что эту уловку он позаимствовал в юридических архивах императора Клавдия. Но думаю, даже Клавдий не смог бы применить ее с той же ловкостью, что и наш император. Видела бы ты лицо женщины, когда он предложил ей выйти замуж за собственного сына…

Юстина рассмеялась, и Павлин почувствовал себя героем. Юстина смеялась нечасто. Улыбаться — это да, улыбалась она часто, тихой, сдержанной улыбкой, но смеха от нее он почти никогда не слышал. Павлин со вздохом откинулся на спинку кресла.

— Устал? — поинтересовалась Юстина. В белых одеждах она казалась ему прохладной мраморной статуей, почти не отличимой от белых мраморных стен.

— В последнее время я вечно куда-то спешу, — ответил он ей с улыбкой. — И был бы не прочь хотя бы на денек поменяться с тобой местами, посидел бы с удовольствием в прохладной зале, наблюдая за пламенем.

— Ну только к этому наши обязанности не сводятся. Но ты прав, у нас здесь спокойно.

Она была само спокойствие. В последние два месяца у Павлина вошло в привычку заглядывать к ней в гости. Императорское расследование дела о весталках было официально закрыто, однако раз в пару недель Павлин наведывался в храм, чтобы поговорить с Юстиной. Посидеть с ней в зале приема гостей, ибо только здесь любая весталка имела право разговаривать с мужчиной, тихо и спокойно поболтать о всяких мелочах.

— Я скоро женюсь, — неожиданно сообщил он.

— Я слышала. На женщине из семейства Сульпициев, если я правильно помню?

— Да. Ее имя Кальпурния Елена Сульпиция. Как только авгуры объявят благоприятную дату, император устроит по поводу нашей помолвки пир. Кальпурния вдова, правда, вдова молодая и бездетная.

— И это все, что ты можешь сказать про свою будущую супругу? — задала вопрос Юстина.

— Я ее почти не знаю. Впрочем, она производит приятное впечатление, и вообще, я ведь должен на ком-то жениться.

— Неужели?

Павлин пожал плечами.

— Если я и дальше буду ходить в холостяках, люди начнут поговаривать, что я предпочитаю мальчиков.

— Ну среди воинов такое не редкость, — в голосе Юстины Павлину послышались насмешливые нотки, и он искоса посмотрел на свою собеседницу. Для весталки она порой отпускала весьма приземленные комментарии.

— Как, например, мой друг Траян, — задумчиво произнес Павлин. — По его словам, с ними проще иметь дело, чем с женщинами. Возможно, он прав, но такое не для меня. Я возьму в жены Кальпурнию Сульпицию, и она родит мне сыновей, — он вопросительно посмотрел на весталку. — А ты никогда не жалеешь, что ты… не можешь выйти замуж?

Юстина растерянно заморгала.

— Я? Нет, конечно… Такое мне никогда даже в голову не приходило. Мне было девять лет, когда выбор пал на меня. В ту пору, как ты понимаешь, я не думала ни о каком замужестве. А став весталкой, целиком и полностью отдалась служению и никогда не оглядывалась назад. Впрочем, известны случаи, когда весталки выходили замуж — после того как в течение тридцати лет честно исполняли свой долг.

— Правда? — теперь настала очередь Павлина удивиться.

— Такое, конечно, бывает не часто. Жениться на бывшей весталке многие считают дурным предзнаменованием. Например, наша бывшая главная весталка планировала выйти замуж, когда окончится срок ее служения. А вместо этого ее казнили.

Павлин посмотрел своей собеседнице прямо в глаза.

— Ей следовало дождаться окончания срока, а не брать этого мужчину себе в любовники.

— Он был ей никакой не любовник. Они были знакомы долгие годы, но она ни разу не нарушила священного обета.

— Император сам вел расследование. Или ты считаешь, что он мог приговорить ее к смерти, не имея на то веских оснований? Ты даже не представляешь себе, какой он дотошный юрист.

— Ты даже не представляешь себе, с какой серьезностью весталки блюдут свое целомудрие.

Павлин открыл рот, однако тотчас напомнил себе, что со жрицей спорить невозможно.

— Я бы никогда не стал ставить под сомнения слова весталки, — произнес он.

— Я бы никогда не стала ставить под сомнение суждение императора, — произнесла Юстина с улыбкой. — Давай прекратим наш спор.

93 г. н. э.

— Ты опоздал, — сказал Арий Виксу.

— Чистил лошадей, — сказал в свое оправдание мальчик.

— Обеги вокруг сада, чтобы согреться. После чего начинай делать упражнение номер пять.

Они устраивали поединки под весенним дождем, барахтаясь в жидкой грязи. Устраивали поединки под палящим солнцем, сражались на учебных деревянных мечах, которые сжимали в скользких от пота ладонях. Они сражались до тех пор, пока кости не начинали трещать, а мышцы молить о пощаде, пока Викс не ронял из рук меч, а Арий, шатаясь, возвращался в свою хижину, искренне недоумевая, зачем ему все это понадобилось.

Наверно потому, что тихая жизнь в винограднике постепенно ему наскучила. По-видимому, мечи, поединки, физические упражнения стали частью его натуры, вошли в его плоть и кровь, независимо от его желания.

— Когда я наконец возьму в руки настоящий меч? — жаловался Викс.

— Когда заслужишь такую честь, — довольно грубо осадил его Арий, точно так же, как когда-то братья-гладиаторы и бесконечная череда наставников осаживали его самого.

— Но я ее уже заслужил!

— Докажи!

И Викс двинулся на него, размахивая деревянным мечом. Увы, уже в следующее мгновение Арий выбил его, а самого юного бойца бросил в грязь.

— Просто ты выше меня ростом, — Викс одарил его колючим взглядом.

— Нет, если бы ты подошел ближе и пригнулся пониже, ты мог бы сбить меня с ног. Если же во время поединка ты и дальше будешь притворяться, будто ты взрослый мужчина, тебе каюк. Сражайся как десятилетний мальчишка, и в один прекрасный день ты сможешь кого-нибудь убить. Главное, не пытайся произвести на меня впечатление.

Викс выругался.

— Так что, попробуем еще раз?

Они несколько раз походили кругами, постепенно приближаясь друг к другу. Внезапно Викс сделал выпад и толкнул противника всем своим весом в бок. Варвар на мгновение покачнулся, и Викс попробовал деревянным мечом рассечь ему челюсть.

— Уже лучше. Давай еще раз.

— Хорошо, только на этот раз давай без ударов.

Викс попытался применить ту же самую уловку. На сей раз он налетел на каменное плечо противника и тотчас поспешно замахнулся деревянным мечом. Арий схватил его за руку, чем моментально лишил равновесия, а заодно с громким щелчком вывихнул ему плечевой сустав. Викс взвыл от боли.

— Ложись лицом вниз и подними руку строго вверх.

— Какую руку? Ты, сукин сын, у меня вообще больше нет руки…

— Хватит ныть! — С этими словами Арий уперся ногой ему на спину, схватил больную руку и быстрым рывком поставил сустав на место. — Давай пригнись, пусть тебя вырвет.

— Меня никогда не рвет. — Викс, шатаясь, поднялся на ноги и вновь принял боевую стойку. — Я готов сражаться еще один час.

— Тогда еще один час сражайся вот этим. — Арий кинул ему свой меч.

Викс поймал рукоятку обеими руками, однако тотчас пошатнулся.

— Ух-ты, какой тяжелый!

— Согласен, тяжелый для мальчишки, но он сделает тебя сильным. Научишься сражаться им, сможешь сражаться чем угодно.

— Понял. — Викс подставил лезвие к свету, любуясь остро заточенной сталью. — Про тебя говорили, что вместо меча у тебя в руках молния, а вместо щита — раскат грома.

— Люди просто дураки. Начни делать упражнение номер два, однако в два раза медленнее. Тем самым научишься контролировать свои движения.

— Тебя самого точно так же обучали в гладиаторской школе? — спросил Викс с негромким стоном. Каждый медленный взмах меча стоил ему неимоверных усилий.

— Нет, этому меня научили мои братья. Сейчас мы будем оттачивать координацию движений, а на следующей неделе возьмемся за тяжести и пробежки. Ты быстр и проворен, но тебе не хватает выносливости. Ага, давай еще пять раз. Только помедленнее.

— Почему тебе не нравилось быть гладиатором? — спросил Викс, медленно поднимая меч.

— Потому что это паршивая работа.

— А по мне самый раз.

— Ты еще слишком молод и насмотрелся боев.

— Вообще-то я видел только одни. Моя мать говорит, что это варварское занятие.

— Твоя мать разумная женщина. Давай еще раз. И как можно медленнее.

— У меня сейчас отвалятся руки.

— Значит, ты все делаешь правильно.

— Издеваешься.

— Думай, что хочешь, — ответил Арий с довольной улыбкой. — А теперь еще десяток раз.

— Мне нужна Юстина. — Павлин попытался сосредоточить взгляд на своей собеседнице. На лице весталки читалось неодобрение. — Мне нужно поговорить с Юстиной.

— Сейчас она занята исполнением своих священных обязанностей.

— Тогда приведите ее ко мне. Это приказ префекта.

Не обращая внимания на возмущенные взгляды молящихся, Павлин прислонился спиной к мраморной стене храма. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, как выглядит в данный момент — налитые кровью глаза, небритый, в мятой одежде. С того злосчастного пира по поводу его обручения прошло несколько месяцев, а им по-прежнему владело желание напиться, лишь бы, пусть даже ненадолго, забыть события той ночи.

— Префект, ты хотел меня видеть? — раздался голос Юстины. — Что-то случилось? У тебя неприятности? Я уже давно тебя не видела.

После обручения его мучил стыд, и он никак не мог заставить себя прийти в храм Весты, не мог заставить себя посмотреть Юстине в глаза. И, не выпей он сегодня утром для храбрости, в эту минуту его бы здесь не было.

— Прими мои извинения, — произнес он, с трудом открывая глаза. — Но мне, мне нужно было тебя увидеть.

— Понятно. — Юстина окинула его глазами с головы до ног, и он уже приготовился прочесть в ее взгляде отвращение. Но нет… — Должно быть, это нечто важное. Давай присядем.

— А мы не могли бы поговорить где-нибудь в другом месте, с глазу на глаз? — Павлин то и дело ловил на себе неодобрительные взгляды других весталок.

— Когда я разговариваю с мужчиной, я должна быть у всех на виду, — с этими словами она села напротив него. — Просто расскажи мне все, как есть.

Павлин сидел, опустив голову и уткнувшись лицом в ладони.

— Я… я недостойный червяк, — наконец произнес он. Главное, чистосердечно раскаяться.

— Понятно.

— Ты издеваешься надо мной?

— О, нет, как я могу!

— Я не в обиде. Потому что я грязь. Я дерьмо…

— Ну хорошо, но почему бы нам не прекратить все эти…

— И я люблю жену собственного отца.

— Оскорбления в собственный адрес, — закончила свою мысль Юстина. — Чего-чего, а это я никак не ожидала.

Это было сродни тому, как если сбросить с плеч тяжелый груз, к тому же утыканный острыми шипами. Павлин ссутулился и обхватил колени, тупо глядя на собственные руки.

— Я не знаю, можно ли это назвать любовью. По-крайней мере, эта не та любовь, какой я всегда ее себе представлял. Но мне постоянно хочется эту женщину. Она не просто прекрасна, она возбуждает и пьянит. А это уже разврат. Она сама развратна. Клянусь богами, она начала первая. Знаю. Так обычно говорят все мужчины. Мол, она первая дала мне повод, это она соблазнила меня, но в данном случае так оно и было. Чтобы досадить моему отцу.

— А твой отец знает об этом? — голос Юстины прозвучал спокойно и безмятежно.

— Знает, — честно признался Павлин, стараясь стереть из памяти ту сцену. — Он обнаружил нас. Я до сих пор не могу посмотреть ему в глаза.

— Выходит, она одержала победу? — Павлин не ответил, и Юстина задала новый вопрос. — Зачем тебе понадобилась эта исповедь? И почему именно сейчас?

— Потому что это продолжается. И будет продолжаться и дальше. Стоит ей щелкнуть пальцами, и я спешу к ней словно преданный пес. Она это знает, мой отец это знает, даже моя нареченная теперь это знает… — Павлин пригладил неопрятные волосы. После пира во дворце он видел Кальпурнию всего несколько раз — и всякий раз в ее глазах читались настороженность и недоверие. — О боги!

А потом он одним духом рассказал ей все: и про пир, и про императора, и про индийское зелье, про Лепиду.

— Я взял ее, взял прямо на пиру, на ложе посреди зала. Взял, как животное, как дикий зверь. Частично виновато зелье, я почти не отдавал отчета в своих действиях, но это меня не оправдывает. И я рад, что мой отец к тому времени уже ушел и не видел этого.

— А что сказал император? — задала вопрос Юстина таким тоном, будто они обсуждали погоду, а не оргию во дворце.

— Он… он не обратил внимания. С ним была его любовница. Мы все были пьяны, то ли от вина, то ли от зелья, которое было в него подмешано…

— Его любовница? — резко переспросила Юстина.

— Да, ее имя Афина. Или Тея. Она певица. Она… очень милая женщина, и я помню… — Павлин поспешил прикусить язык. Пусть он и пьян, однако есть вещи, которые лучше не знать даже весталке.

— Что? Что ты помнишь?

Вопрос прозвучал как приказ, и Павлин тотчас ощутил приступ головной боли.

— Вообще-то мне трудно сказать, что я помню. Было ли это на самом деле, или же мне просто померещилось. Но…

— Что такое?

— Тея и император. Он — нет, ты только не подумай, будто я специально наблюдал за ним, но он… там происходили странные вещи… впрочем, возможно, это все зелье. Кто скажет, что я там видел? Потому что я видел, как с потолка, извиваясь, свисали змеи, я видел, как оживали мозаики, я видел, как кровь Теи окрашивалась в зеленый цвет. Поэтому кто поручится, что это было на самом деле?

— А ты видел ее после пира? Это многое бы прояснило.

Павлин отвел взгляд, не решаясь посмотреть Юстине в глаза.

— Император не мог сделать ей больно. Ведь он ее любит.

— Что ж, возможно, что любит. Или ты считаешь, что любовь мужчины к женщине — это лишь вздохи и поцелуи при луне? Для некоторых мужчин любовь — это боль.

— Юстина, — осторожно подбирая слова, перебил ее Павлин. — Я пришел сюда не для того, чтобы слушать, как ты очерняешь императора.

— Тогда зачем ты пришел сюда?

— Я… сам не знаю. Наверно, для исповеди. Мне нужен кто-то, кому бы я мог излить душу, рассказать, кто я такой на самом деле. Мир смотрит на меня и видит героя. Правую руку императора. Но это все ложь. Я настолько же глуп, насколько одарен умом мой отец. Я в той же степени труслив, насколько мой друг Траян храбр. В общем я… мыльный пузырь.

— Итак, ты излил душу. И что дальше? Чего ты хочешь сейчас? Прощения?

Павлин медленно кивнул.

— Извини, Павлин. Этого никто не может тебе даровать, кроме богов.

Юстина впервые назвала его по имени.

— Может, утешения? — произнес он заплетающимся языком и с мольбой посмотрел ей в глаза.

— Что ж, утешение я тебе дать могу.

Рука Юстины была прохладной. Ее прикосновение отрезвляло и успокаивало.

95 год н. э.

Меч вылетел из рук Ария и, описав в воздухе дугу, упал в весеннюю грязь.

Викс застыл на несколько секунд, не веря собственным глазам, после чего в ликующем жесте пронзил воздух собственным мечом.

— Да! Я разоружил самого Варвара. Да, я бог!

Он издал победный клич, чем испугал слетевшихся в виноградник ворон. Трехногая собачонка, свернувшаяся калачиком в тени на плаще своего хозяина, на миг подняла голову, а затем снова погрузилась в сон.

— Повезло, — произнес Арий довольным голосом, хотя и не спешил показывать свою радость. — Попробуй еще раз.

Расплывшись в довольной улыбке, Викс снова принял боевую позу, приготовившись нанести удар. Арий тоже занес меч, но Викс блокировал его движение, слегка пригнулся и вновь ударил. Движения его теперь были плавными, незаметно перетекая одно в другое. Он сражался не нахрапом, а с расчетом, избегая телесного контакта с Арием, который превосходил его в силе, полагаясь в первую очередь на свою проворность. Их поединок превратился в соревнование в быстроте и ловкости.

Лишь когда ленивое весеннее солнце начало клониться за виноградник, оба вонзили мечи во влажную землю, а сами рухнули на нее в изнеможении.

— Завтра будем учиться работать щитом, — произнес Арий, передавая Виксу кувшин с водой. — Предупреждаю заранее, чтобы привыкнуть к его весу, требуется время.

— А каким щитом? — уточнил Викс. Как известно, у разных классов гладиаторов свои щиты. Большой щит и длинный прямой меч у мурмиллона; небольшой круглый у фракийца, который сражается коротким искривленным мечом. А ретиарию вообще не положен никакой, потому что он выходит на арену, вооружившись трезубцем и сетью. Насколько Викс мог судить, ретиарии были презреннейшими из презренных.

— Большой. Ты будешь тяжеловесом. — Арий придирчивым взглядом окинул ученика с ног до головы. Викс рос, как на дрожжах, — он уже был ему по плечо и в свои двенадцать лет был мускулист, как хорошая лошадка. Глазом не успеешь моргнуть, как из него вырастет рослый сильный мужчина.

Викс сунул нос в кувшин с водой, а затем вытер рукой мокрый лоб — жест, которому он научился от Ария. Как и Арий, он носил волосы коротко остриженными, и теперь просил, чтобы ему давали пить неразбавленное вино — потому что так поступал Арий. Надо сказать, что все это слегка настораживало его наставника. Кем только он ни перебывал в этой жизни: и варваром, и рабом, и гладиатором, а артистом, и даже чудовищем. Но вот кем ему так и не приходилось бывать — так это чьим-то героем.

— Ты знаешь, что моя мать скоро приедет проведать меня? — спросил Викс. — Госпожа Флавия получила от нее письмо.

— И когда же она приезжает? — Арий наклонил кувшин, давая псу напиться.

— В следующем месяце. В конце мая. Ты ведь еще не знаком с моей матерью?

— Нет.

— Она ужасная женщина, — произнес Викс и насупился. — Просто жуть какая строгая. Но тебе она понравится. Эй, а мы можем, пока светло, сразиться еще раз.

— Что ж, почему бы нет?

— Тогда я снова разоружу тебя.

— Мой тебе совет, не слишком возносись, — ответил Арий и похлопал Викса по уху.

Подойдя к лестнице, что вела в Капитолийскую библиотеку, Марк на секунду остановился, и тут его окликнула Кальпурния Сульпиция.

— Марк, это ты?

— Кальпурния?

Марк отвернулся от наемного паланкина и улыбнулся своей будущей снохе. Закутав плечи в голубую шаль, Кальпурния шествовала впереди, а два раба трусили следом за ней с опахалом и зонтиком. Как всякая римская домохозяйка, в руке она держала корзину.

— Какая приятная встреча!

— Я тебе не помешала? — Кальпурния кивнула в сторону паланкина. Впрочем, уже в следующее мгновение унизанная кольцами с изумрудами женская река поспешно задернула серые шелковые шторки, а носильщики тотчас перешли на привычную рысь.

— Ничуть! — коротко ответил Марк и спешно переложил свитки в другую руку, едва не сбитый с ног какой-то плебейкой, которая, не обращая на него внимая, кинулась ловить своих непослушных детей. Казалось, будто в это солнечное весеннее утро все римлянки ринулись в город за покупками.

— А что тебя привело сюда, Кальпурния Сульпиция? Покупки?

— Да, я хотела купить себе новые серьги. В одной из моих старых яшмовых сережек потерялся камень.

— Тогда лучше купи топазы.

— Прости, я не поняла тебя.

— Топазы, — повторил Марк. — У тебя такие красивые карие глаза, и когда рядом с ними будут сверкать и переливаться желтые камни, они тоже будут казаться золотыми. Кстати, в последнее время ты видела Павлина?

— Нет. У него слишком много дел.

Марк окинул ее пристальным взглядом.

— Ты хочешь сказать, он не общался с тобой?

— Нет-нет, это не так, — поспешила заверить его Кальпурния, правда, неубедительно.

— А я вижу, что так. Скажи, он обращался к авгурам по поводу даты бракосочетания?

— Ну конечно! Мы собирались сыграть свадьбу еще в прошлом сентябре, но потом заболела моя мать, и мы решили немного повременить.

— И как, ей уже лучше?

— Да-да. Так что Павлин ни в чем не виноват. — Кальпурния заставила себя улыбнуться. — Просто стечение обстоятельств. Вот и все.

— Ну он мог бы проявить чуть больше усердия, — довольно сурово изрек Марк. — Вы обручены вот уже два года, и твоя семья имеет полное право начать искать тебе нового жениха.

— Вряд ли, ведь сам император желает нашего брака. И к тому же… — Кальпурния вновь улыбнулась, на этот раз теплой, искренней улыбкой. — Мой отец сказал, что своего второго мужа я могу выбрать сама. И я хотела бы выйти замуж за Павлина.

Марк в душе был зол на сына. Такая прекрасная женщина, и, главное, готова несколько лет ждать своего нареченного. Хорошенькая, воспитанная, умная, рассудительная, а его сын все тянет время, не решаясь сделать последний шаг и связать себя брачными узами.

— Я поговорю с ним.

— Нет-нет, в этом нет необходимости. Я не в обиде на него, клянусь тебе. — Рабы Кальпурнии нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Они уже поправили над ее головой зонтик, однако похоже, хозяйка даже не думала идти дальше.

— Скажи, ты в библиотеку или из нее? Я сама была там на прошлой неделе, читала твой трактат, тот, который про усыновленных императоров.

— Неужели? — улыбнулся Марк. — И что ты думаешь по этому поводу?

— Твои доводы показались мне убедительными. Единственное, с чем я не согласна, что Сенату должно принадлежать право вето. Если Сенат вправе отменить повеления императора, то кто в таком случае станет его уважать?

— А если император неправ?

Их дискуссия продолжалась еще целый час.

— Ой, кажется, мне пора домой! — наконец воскликнула Кальпурния. — Как бы мать не начала беспокоиться за меня.

— Приходи к нам на обед в следующий четверг. — Марк слегка расправил плечи и улыбнулся. — Обещаю, что постараюсь выловить по этому случаю моего неуловимого сына.

— Что ж, с радостью принимаю приглашение. И непременно последую твоему совету — куплю себе серьги с топазами.

— Тогда обещай, что на обед ты придешь в них.

Двадцать восемь! Подумать только, уже двадцать восемь. Почти старуха. Почти тридцать лет.

Я швырнула в служанку пузырек с благовониями и разорвала пополам шелковое покрывало, потому что обнаружила на нем пятно жира, после чего села напротив зеркала из полированной стали. По крайней мере, мне никто не даст двадцать восемь. Мои волосы по-прежнему отливали черным деревом, кожа похожа на светлый бархат, и я могла по-прежнему обнажать грудь, потому что мне было нечего стесняться. Лепида Поллия, пусть ей уже двадцать восемь лет, могла не опасаться соперничества со стороны молоденьких придворных красавиц. Более того, она царила над ними всеми.

Я прищурилась, переставляя баночки с румянами. Беда в том, что мне жутко надоело быть царицей над всеми. Потому что я была ею все эти годы. Мне было достаточно войти в зал, как мужчины тотчас начинали волочиться за мной по пятам, а их жены — бросать на меня злобные взгляды. Мне было достаточно одарить мужчину улыбкой, как в следующее мгновение он уже был у моих ног. Когда я надевала голубое, все вокруг делали то же самое. Когда я смеялась шутке, все находили ее смешной. Я стояла на самой вершине придворного общества.

Но зачем мне все это? Если мне больше не нужно стремиться выше, зачем? Нет, я могла бы подняться еще одной ступенькой выше, если бы не…

Какая, однако несправедливость! Она вечно все рушила, вечно портила и вот теперь почти превратила императора в отшельника. До нее не в его привычках было сторониться шумного общества. Не спорю, он и раньше не был весельчаком, но, по крайней мере, он бывал гостем. Однако в течение всего этого лета он почти никуда не показывался — за исключением своей летней виллы, где обитала его любовница-еврейка. Нет, в его постели бывали и другие женщины, но ни одна из них не делила с ним ложе так же долго, как эта.

— Не иначе как она околдовала нашего императора, — намекнула я Павлину. — Иудейская магия. Я бы на твоем месте казнил ее.

— Не говори глупостей, — раздраженно бросил в ответ Павлин, и я была бессильна его переубедить. Он почему-то предпочитал занять ее сторону. А что, если между ними что-то есть? Павлин и Тея? Ну конечно же, они ведь до этого были любовниками! В ту пору, когда она была обыкновенной певичкой. Но нет, если это обстоятельство могло помочь мне избавиться от нее, оно может избавить меня и от Павлина. Мне же было приятно, что мой пасынок — лучший друг и правая рука самого императора. Да и вообще, сомнительно, чтобы между ним и Теей что-то было. Даже Павлин не настолько глуп.

И, тем не менее с ним явно было что-то не так, хотя дело совсем не в Тее. Нет-нет, он по-прежнему прибегал и бросался ко мне в постель по первому моему зову. Меня настораживали другие вещи. Можно сказать, мелочи. Последний раз, когда я в саду какого-то сенатора, который пригласил нас на пир, обхватила его за шею руками, он попытался меня оттолкнуть, и лишь потом со стоном уступил моим ласкам. При этом взгляд его был устремлен куда-то вдаль, как будто я была ему неприятна, что не могло не настораживать. Разумеется, он ненавидел меня. Но эта ненависть всегда была обратной стороной страсти. А вот отвращение на его лице — это уже нечто новое. Примерно такое же читалось на лице Марка.

Но если это не Тея, может, у него есть кто-то еще? И, конечно же, это не толстуха Кальпурния, пусть даже они с ней обручены. Никакой даты бракосочетания пока не назначено, и он не виделся с ней почти целый год. Так что мне нет нужды переживать из-за Павлина. Независимо от того, какие чувства я недавно прочла в его глазах, при желании я всегда могу заставить его вновь броситься к моим ногам. Тея — вот в чем заключалась моя проблема.

Я пристально посмотрела на себя в зеркало, после чего подозвала к себе испуганную служанку.

— У тебя, наверняка, есть знакомые среди придворных рабов, — сказала я, буравя ее глазами. — Если нет, то обзаведись. За любые сведения об Афине будешь получать щедрое вознаграждение. А теперь вон отсюда.

Посмотрим, что из этого выйдет.

— Я даже не знаю, что думать, — Павлин уперся локтями в колени и сплел пальцы. — Однако порой… порой мне кажется, что она права.

— Флавия Домицилла? — голос Юстины легким эхом отозвался от мраморных стен.

— Да, — ответил он и вновь принялся сжимать и разжимать кисти. — Потому что многое из того, что я вижу, противоречит одно другому. Многое из того, что касается императора. Взять, к примеру, тот пир в честь моей помолвки. Императрицу. Смерть Юлии. Бесконечные суды над государственными изменниками.

— Ты веришь тому, что говорит Флавия?

— А что мне остается? — его слова были сродни каплям воды, что упав на поверхность пруда, оставляют после себя круги на воде. — Не знаю. — Павлин надрывно вздохнул. — Я бессилен что-либо сделать. И не потому, что она открыто мне все высказала. Но какие у меня доказательства? Чье слово весомее слова императора? Тея — рабыня. Юлия мертва. Флавия ненавидит его с момента смерти своей сестры. Она уже идет против него, занимаясь спасением детей.

Юстина вопросительно посмотрела на него.

— Флавия спасает детей из Колизея и тюрем, — устало произнес Павлин. — Детей евреев, христиан, прочих вероотступников. Она занимается этим вот уже много лет. Она подкупает охранников, чтобы те выпускали их из темниц, привозит их к себе на виллу под видом рабов и находит для них семьи среди друзей и арендаторов. Император не возражает. По его словам, таким образом, у нее есть занятие, и вообще, кому есть дело до того, если в пасть льва попадет одним ребенком больше, одним меньше.

— Но ведь это он сам обрекает их на такую судьбу, — негромко заметила Юстина.

Молчание.

Жрица обернулась к Павлину.

— Если ты сомневаешься в правдивости слов Флавии, и Юлии больше нет в живых, чтобы поведать нам правду, то чье слово для тебя имеет вес? Кто, на твой взгляд, способен вынести самое мудрое суждение?

— Отец, — тотчас ответил Павлин.

— Тогда почему ты не спросишь его? Дело ведь не просто в твоей мачехе. Речь идет о государстве, о людях. Почему бы тебе не спросить у него, где правда, а где ложь.

— Не могу. Я боюсь даже взглянуть ему в глаза.

— Тогда кого еще ты мог бы спросить?

— Тебя, например. — Павлин поднял взгляд и посмотрел ей в глаза. — Скажи, ты веришь… слухам?

Юстина сложила руки.

— Верю.

Павлин закрыл глаза.

— В таком случае, что мне делать?

— Ты просишь меня стать твоей совестью?

— Да, именно так.

— Я не могу сделать этого ради тебя, Павлин. Никто не может.

— В таком случае дай мне совет. Помоги мне.

— Расскажи мне все, как есть. Обо всех неправедных делах, которые приписывают Домициану, и какие из них ты бы взялся исправить, будь это в твоих силах. Что именно ты мог бы изменить к лучшему?

— Мне следовало лично навестить Юлию и проверить, на самом ли деле она сошла с ума, или это только слухи, — произнес Павлин и удивился самому себе. — После наших детских забав, когда мы вместе играли в саду, это был мой долг.

— Поздно. Ты уже не в силах ей помочь. Зато еще мог бы помочь Тее. Помоги ей, ради Юлии.

— То есть ничего не рассказывать императору о ее старом возлюбленном?

— Для начала хотя бы это.

— Я наблюдал за ними, — признался Павлин. — Наблюдал целое лето. Впрочем, виделись они не часто — раза два-три, не больше. Они ни разу не прикоснулись друг к другу, так что она держит свое слово. И вместе с тем они казались единым целым, как лошадки в одной упряжке.

— Похоже, это любовь.

— Я не женюсь на Кальпурнии, — неожиданно заявил Павлин. — Мы с ней… между нами нет ничего общего.

— Тебе не кажется, что это довольно несправедливо по отношению к ней? Вы ведь обручены уже долгое время.

— Я ей не нужен. Впрочем, как и она мне. — Павлин покачал головой. — Никакой свадьбы. Пока я не найду ту, с кем я буду как две лошадки в одной упряжке.

— Такое случается нечасто.

Павлин поднял глаза на свою собеседницу. Узкое лицо в обрамлении белого покрывала, пристальный проницательный взгляд, светлые брови, наверно, такие же светлые, что и волосы, которых он никогда не видел.

— Я подожду, — произнес он.

Позади моей двери послышались негромкие голоса.

— О боги, что мне с ней делать? — воскликнул Несс, и на его толстощеком лице, наверняка, возникло озабоченное выражение. — Она даже носа не высунула из своей комнаты после того как вернулась из Тиволи. Я пошел проведать, как у нее дела, и застал ее… — не сумел даже спрятать подальше от нее нож! — Он понизил голос. — Ты можешь что-нибудь сделать?

Невнятный звук.

— Конечно, можешь. Потому что если и есть на свете человек, кто может ее успокоить, так это только ты.

Я приоткрыла глаза и увидела, как Ганимед поцеловал своего возлюбленного в макушку — в том самом месте, где у Несса уже начали редеть волосы, и направился ко мне в опочивальню. Это была такая красивая комната в серо-белых тонах, с просторным серебристым ложем под бархатным пологом и статуей Минервы. И когда меня навещали мои кровавые кошмары, статуи начинали извиваться.

Ганимед попытался отобрать у меня нож. Я начала отбиваться, и чаша перевернулась. Мгновение, и мозаика пола была забрызгана кровью, как из чащи, так и из моей руки, где я надрезала себе вены. Но Ганимед не обращал внимания ни на кровь, ни на мои сдавленные проклятия. Одним движением руки он сорвал с ложа прозрачный полог и обмотал его вокруг моего запястья.

— Нет, отпусти меня…

Затем он подхватил меня на руки и уложил в постель. Не успел он сделать и шага прочь, как я сорвала с руки повязку и вновь принялась расцарапывать себе вены. Тогда он вновь схватил меня за руку и, крепко сжав ее в своей, принялся вновь обматывать ее куском полога. Впрочем, белая ткань уже успела обагриться кровью.

— Отпусти меня! — я со слезами отбивалась, как могла. — Пусть она вытечет, пусть на этот раз она вытечет вся, потому что только тогда они оставят меня в покое. А они никогда не оставят меня в покое, покуда я жива! Развяжи мне руку, прошу тебя, — я с силой рванула повязку, однако Ганимед схватил меня в свои объятия и, прижав к груди, заворковал, словно голубь.

— Я больше не в силах это сносить. Я терплю вот уже четыре года. Юлия выдержала восемь. Я же знаю, вынесу ли я еще один, или того меньше… игрушки и игры, больше никаких игр, он все поймет, Арий все поймет, он не глуп, он все поймет, и тогда ему конец, ну как ты этого не понимаешь? Он придет, чтобы расквитаться с императором, и он умрет, и мне… мне этого не вынести!

Не знаю, понимал ли Ганимед мои слова, потому что они потонули в потоке рыданий. Но он, словно ребенка, качал меня, сжимая в своих сильных и теплых руках.

— А Викс! Викс все узнает. Это просто чудо, что он до сих пор ни о чем не догадывается, но в один прекрасный день он тоже все узнает и устыдится меня. И правильно сделает, потому что я смалодушничала, о боже, Арий возненавидит меня, если узнает, что я…

Слова слились в сдавленный вой, потому что мое лицо было прижато к груди Ганимеда. Он гладил мне волосы, а затем посмотрел на запястье, чтобы проверить, на месте ли повязка. Насколько я могла судить, кровь уже начала подсыхать.

— И ты знаешь, почему он возненавидит меня, — очередной всхлип. — Не потому что Домициан превратил меня потаскуху, а потому что он сделал меня слабой. Всего четыре года, и куда подевалась моя гордость? Четыре года его игр и игрушек, четыре года его вопросов, его недреманного ока на моей шее, и в кого я превратилась? Я больше не могу доверять мужчине, даже Арию, а ведь когда-то ради него я была готова пожертвовать всем на свете. Я не могу заставить себя прикоснуться к нему, а ведь когда-то я сама бросалась ему на шею, как собака на кость. Домициан победил, разве не так? Он отнял у меня моего возлюбленного, отнял, даже сам об этом не догадываясь. Этакая очередная маленькая победа. И все, на что я способна теперь, это, закрыв глаза, по-прежнему твердить, что мне не страшно. Но ведь это ложь!

Ганимед сжимал меня в своих сильных руках, покачивая, словно младенца, и что-то негромко мычал, как будто напевая.

— Дай мне умереть! О боже, дай мне умереть, прежде чем Арий узнает, в кого я превратилась. Дай мне умереть.

Меня передернуло; из горла вырвался сдавленный стон. Ганимед приподнял меня и положил на подушки, а сам лег рядом и накрыл нас обоих покрывалом. Он жестом велел моим любопытным служанкам уйти, а сам нежно заключил меня в объятия, утешая, убаюкивая. Я знала — он будет возле меня всю ночь. Я смутно надеялась, что Несс все поймет. Разумеется, он все поймет! Ведь он любил Ганимеда и, что куда важнее, доверял ему. Я же давно забыла, что такое любовь, однако помнила, пусть и слабо, что такое доверие.

— Мужчина?

— Да, госпожа. Именно так она и сказала.

Моя служанка торопливо потупила глаза на мозаику пола.

— Так что именно она тебе сказала, эта твоя подруга? Расскажи мне все, как есть.

— Моя подруга — она приходит утром, чтобы снять простыни с ложа Афины после того как та проведет ночь с императором. Но сегодня она не смогла этого сделать, потому что Афина крепко спала в постели в объятиях какого-то мужчины.

— Странно, — я постучала алыми накрашенными ногтями. — И кто он?

— Всего лишь раб, госпожа. Его имя Ганимед. Он ее личный раб. Они спали обнявшись. По крайней мере, так сказала моя подруга.

— Ну что ж! — воскликнула я. Надо будет побольше разузнать про этого Ганимеда. — Ты выполнила мою просьбу. Возьми вот это и скажи своей подруге, что для нее тоже приготовлен кошелек. При условии, что я услышу от нее что-нибудь новенькое…

— Хорошо, госпожа.

Служанка поклонилась, пересчитывая монеты. Я же села за небольшой письменный стол и задумалась. Любовник-раб. Звучит довольно мелко, хорошего скандала из этого не сделаешь. Другое дело, если бы Тея взяла себе в любовники кого-то более солидного, например одного из родственников императора или даже Павлина. Переспать с рабом — не велик грех. Даже патрицианки не гнушаются время от времени искать утех в объятиях смазливых рабов. Например, ни для кого не секрет, что Лоллия Корнелия, знаменитая устроительница пиров, кстати, она же мать Флавии Домициллы, прижила двух детей от своего личного раба. При этом мужья, которых она постоянно меняла, не препятствовали ее забавам. Интересно, проявит ли император такую же снисходительность? Однажды по его распоряжению был убит всего лишь какой-то там актер, о котором прошел слух, будто он сумел положить под себя саму императрицу, это воплощение праведности.

Нет, вряд ли.

Но эта оплошность Теи может сыграть мне на руку. Главное, правильно все преподнести.

И я, довольная собой, взялась сочинять письмо.

— Эй! Что ты делаешь? — сын Флавии Домициллы отступил назад, глядя на красный вздувшийся след у себя на боку. — Зачем бить так сильно?

— И толпа ревет от восторга, когда первая кровь достается Победоносному Верцингеториксу! — воскликнул Викс, вновь замахиваясь деревянным мечом, и двинулся дальше по периметру тренировочного ринга. Арий наблюдал за ними со стороны, задумчиво жуя соломинку. Викс редко устраивал поединки с императорскими племянниками. «Их легко победить в два счета!» — презрительно отзывался он — однако наставник младшего из племянников слег с лихорадкой, и юноша со слезами умолял Викса дать ему урок. Зря он согласился, подумал про себя Арий. Как бы вскоре ему не пришлось об этом пожалеть. Мальчишка был ровесник Викса, однако на голову ниже ростом. А вообще, он был добрый малый. Частенько незаметно от других таскал со своей тарелки куски мяса, чтобы после обеда положить их в миску трехногой собачонки.

— Противник молит о пощаде! — воскликнул Викс, размахивая двуручным мечом. — Первые игры октября, и Победоносный Вернингеторикс готов нанести смертоносный удар.

Племянник императора увернулся из-под удара, правда, меч противника плашмя задел его по плечу, и мальчишка негромко простонал от боли.

— Викс, это не смешно.

Арий был того же мнения — его сорванец далеко зашел в своем рвении.

— Верцингеторикс наступает и…

Племянник императора, взвыв от боли, упал в песок. Из ноги текла кровь.

— Викс, прекрати! Ты победил. Или тебе этого мало?

Арий выплюнул конец соломинки.

— Колизей взрывается рукоплесканиями, а Верцингеторикс уже занес меч над своей жертвой.

Викс бросился на соперника и, прижав к его горлу деревянный меч, вдавил клинок…

— Викс! — Арий медленно поднялся с места.

— Толпа протягивает руки с опущенным вниз большим пальцем. — Викс сильнее прижал меч к пульсирующей сонной артерии.

Еще миг — и он полетел в песок. Это Арий ударом кулака сбил его с ног.

— С него хватит, — сердито бросил он сыну.

Викс заморгал, как будто стряхивая с себя наваждение. Сын Флавии стоял на коленях и жадно хватал ртом воздух. Поперек горла у него протянулся неглубокий рубец.

— Он хотел… он хотел прикончить меня.

— Иди, пусть тебя залатают.

Напоминать второй раз не пришлось. Бросив напоследок взгляд через плечо, сын Флавии поплелся к дому.

Арий набрал полные легкие воздуха и, поддев Викса ногой, перевернул его на спину.

— Эй! — Мальчишка, пошатываясь, поднялся на ноги. — Это была лишь игра. Я был в Колизее, и все вокруг кричали, как когда-то тебе, чтобы я…

Первый удар кулака выбил ему зуб.

По пути к хижине Викса дважды вырвало. Арий терпеливо дождался, пока приступ рвоты пройдет, после чего перебросил сына через плечо и потащил дальше.

— У меня идет кровь, — пожаловался мальчишка сквозь распухшие губы, когда Арий бросил его на земляной пол хижины посреди виноградника.

— Ничего, это не смертельно.

Арий быстро оглядел травмы, которые нанес собственному сыну: выбит зуб сбоку, челюсть распухла, под обоими глазами синяки, из носа течет кровь, на ребрах отпечаток сандалии. При этом зрелище внутри у него все сжалось, однако он стиснул зубы, чтобы не подать вида.

— Ты убил меня, — прохрипел Викс, — ты, сукин сын, убил меня.

— Ты это заслужил, — спокойно возразил Варвар, подкидывая щепки в огонь очага. — Ты самонадеянный ублюдок.

— Пошел ты знаешь куда.

— Сам пошел.

Арий сбросил с ног сандалии и сел, прислонившись спиной к глинобитной стене. Взяв яблоко, он кинжалом вынул из него сердцевину и принялся есть с кончика лезвия, размышляя, что ему делать дальше.

В детстве его самого пару раз отлупил собственный отец, а мать, которую он теперь лишь смутно помнил, строго, хотя и по-доброму, пожурила его. Потому что это женское дело — словами учить детей уму-разуму. И вот теперь он сидел и не знал, что ему сказать дальше. Вот если бы сейчас здесь была Тея!

— Мне полагается ужин?

— Нет.

— А как насчет повязки?

— Ты мечтаешь стать гладиатором? Так вот сиди и истекай кровью, и будем надеяться, что вскоре дело пойдет на поправку.

— Спасибо.

Арий запустил в собачонку сердцевиной яблока. Викс кое-как принял сидячее положение и устроился, прислонившись к стене, рядом с отцом.

— Я бы ему ничего не сделал.

Арий подумал, что ему на это сказать, однако предпочел промолчать.

— Я всего лишь играл!

— Больше никаких уроков, — произнес он наконец. — По крайней мере, от меня.

— Но это нечестно!

— Мне не нужен сын, которому нравится делать больно другим.

— Вообще-то первые десять лет ты меня в глаза не видел.

— А вот теперь вижу, и не хочу учить мучителя боевому искусству.

Викс обиженно надулся.

— Скажи мне одну вещь, только честно. — Арий, глядя в огонь, повертел лезвием кинжала. — Когда ты сражаешься, ты слышишь в голове некий голос? Такой черный вкрадчивый голос?

Викс испуганно поднял глаза. Арий вопросительно посмотрел на него, в надежде найти нужные слова, но не смог. Оба поспешили отвести взгляд.

Они продолжали сидеть, вытянув вперед ноги и глядя в огонь. Наконец Викс пошевелился, однако тут же вскрикнул — это резкой болью дал о себе знать выбитый сустав.

— Я ненавижу тебя.

— Взаимно.

— Теперь госпожа Флавия ни за что не возьмет меня с собой в Рим.

— Вот и мне кажется то же самое.

— Она сказала, что приглашена на придворный пир. В следующем месяце, когда император объявит ее сыновей наследниками трона. Она сказала, что возьмет меня с собой, чтобы я потом мог повидаться с матерью, — Викс пожал плечами. — Хотя невелика разница, увижу я императора или нет.

— А ты его когда-нибудь уже видел? — Арий переломил надвое каравай хлеба.

— Однажды.

— Ну и как?

— Я ненавидел его, — ответил Викс. — Поделись хлебом.

Арий решил, что на сегодня суровых слов хватит. Размышляя о том, правильно ли он поступил, Арий передал Виксу половину каравая. Да, как жаль, что в эти минуты рядом с ними нет Теи! Оба принялись жевать хлеб: Викс с трудом, Арий — молча.

— Что нового слышно от матери? — наконец он нарушил молчание.

— Особенно ничего. Время от времени она посылает госпоже Флавии привет. По ее словам, кто-то читает ее письма.

Отец и сын откинули головы к стене и закрыли глаза. Оба сидели в одинаковой позе, сомкнув мозолистые от рукоятки меча руки вокруг покрытых шрамами загорелых колен.

— Мой тебе совет — не слушай этот голос, — произнес Арий, не открывая глаз. — Я про тот, что у тебя в голове. А еще я бы не советовал тебе так широко размахивать мечом.

Может, им все же не стоит прерывать занятия?

— Кстати, Афина, — произнес Домициан. Я сидела у его ног, и он как обычно гладил мне волосы. — Сказать тебе, что я сегодня выяснил?

— Как я могу воспрепятствовать тебе, цезарь?

— Ах, Афина, ты неисправима. Мне казалось, ты уже усвоила свои уроки.

— Ну хорошо, я их усвоила.

— Тогда сиди тихо, как хорошая девочка, и слушай. У меня в Иудее есть свой соглядатай. Похоже, он проявляет завидное усердие, ибо сумел разузнать нечто такое, что ускользнуло от внимания других моих шпионов.

— И что это?

— Твое происхождение. Моя дорогая, с чего это ты так побледнела? Может, хочешь вина? Могу предложить тебе выдержанное, из старых запасов. Я когда-то конфисковал его у Люция Эзерния, о котором поговаривали, будто он предатель. Не знаю так это или нет, но в вине Люций знал толк.

— И что же он сказал?

— Люций Эзерний?

— Твой соглядатай!

— А, он! Так вот, я уже почти полностью раскопал твою историю и теперь знаю про тебя почти все — и про Квинта Поллия, и про афинского торговца, который обучал тебя греческому, а заодно лишил тебя девственности, про твою слабость к гладиаторам. Но что было раньше? Чистая страница. Пустое место. Пока наконец не получил любопытный отчет из Иудеи от моего соглядатая. Крепость на горе, жаркая ночь, город, полный мертвых евреев, и лишь горстка тех, кому повезло остаться в живых. Мне продолжать?

— Нет.

— Скажи, Афина, ты знала, что кроме тебя в живых остались еще шестеро? Две старухи и четверо других детей, все из них мальчики? Я из любопытства проследил судьбы их всех. Тебе известно, где они сейчас? Те, кому тогда повезло выжить?

— И где же?

— Мертвы. Все до одного. Их лишили жизни за то, что они принесли несчастье в семьи, купившие их. Последние евреи Масады, которые несут с собой беды всему, к чему они прикоснутся. Похоже, ты последняя, кто до сих пор жив. Но ты никогда не приносила мне бед и несчастий. Что скажешь?

— Думаю, что нет.

— Между прочим, я помню Масаду. Тит плакал, он питал слабость к евреям. А вот я хохотал.

— Не сомневаюсь.

Внезапно Домициан схватил меня сзади за волосы.

— Прекрати, ты делаешь мне больно, слышишь!

— Ты говорила, будто ты богиня.

— Я и есть богиня.

— Неправда, ты лжешь! — Он стиснул мне голову руками, словно орех щипцами. — Ты появилась на свет из лона какой-то еврейки в пустыне, с криком и вся измазанная кровью, как и все смертные младенцы, и никакая ты не богиня. Из нас двоих божество это я, но не ты. В Риме лишь один бог. Я избавился от Ария Варвара, избавился от тебя.

— Но ведь ты от меня не избавился. Пока не избавился. Так что, вместо того, чтобы вести пустые разговоры, возьми и избавься.

— О, это я успею сделать, но сначала я хотел бы это услышать.

— Что именно?

— Сама знаешь что. Давай, говори.

— Что мне страшно? Это тебе страшно, цезарь. Я же всего лишь еврейка, которая появилась на это свет, надрываясь криком посреди пустыни…

— Прекрати насмехаться надо мной, слышишь!

— Я — Афина! — крикнула я и разразилась безумным хохотом, не обращая внимания на боль, которая грозила вот-вот расколоть мой череп надвое. — А до этого я была Тея, певичка, рабыня и любовница гладиаторов. А до того, я была Лия, дочь Вениамина и Рахили из Масады. Я такая же смертная, как и ты, ты обыкновенный человечек, — я нарочно выкрикнула эти слова во весь голос, чтобы их услышали рабы, которые наверняка подслушивали за дверью, чтобы их услышали приспешники императора, чтобы их услышал весь мир. — И я никого не боюсь!

Несколько секунд он смотрел на меня. А потом расхохотался.

С постели я встала лишь через восемь дней.

— Ну… — улыбнулся Марк. — Как я тебе на твой придирчивый взгляд?

Кальпурния поправила ему на плече складки плаща.

— По-моему, лучше не бывает.

— Ты тоже сегодня хороша. Тебе к лицу желтый цвет.

Кальпурния поспешила опустить глаза и принялась вертеть на руке золотой браслет.

— И все равно я бы предпочла остаться дома и почитать что-нибудь в библиотеке, чем идти на прием в императорский дворец.

После кошмарного пира по поводу обручения, Кальпурния заявила, что отныне во дворец — ни ногой. Марк легко мог представить себе, что она думает по этому поводу.

Он прикоснулся к ее подбородку и заставил посмотреть себе в глаза.

— Повторения того раза не будет.

— А если будет?

Марк улыбнулся.

— Что ж, в таком случае, я отведу тебя домой. Я ведь это уже делал, разве не так?

— Так.

Несколько мгновений она стояла как вкопанная, прижавшись щекой к его ладони, а затем отвернулась, чтобы взять плащ.

— Что ж, в таком случае, я готова.

— А ты храбрая!

— Кальпурния! — раздался чей-то возглас и в двери, сверкая золотом преторианской формы, вошел Павлин. Поцеловав свою нареченную в щеку, он повернулся к Марку. — Отец, как ты поживаешь?

И к великому удивлению последнего, сердечно его обнял вместо обычного холодного рукопожатия.

— Хорошо поживаю, спасибо, — Марк пристально посмотрел на сына. — Сдается мне, что и ты тоже.

— Павлин, — донесся откуда-то сверху жеманный женский голос. — Последнее время ты не балуешь нас своим вниманием.

С этими словами Лепида спустилась к ним по лестнице этакой райской птицей в расшитом золотом шелковом платье. Темные волосы были зачесаны вверх и убраны под сетку из рубинов и жемчуга.

— Достопочтенная Лепида, — Павлин отвесил поклон. — Ты хорошо сегодня выглядишь!

— Хорошо сегодня выгляжу? — ледяным тоном переспросила Лепида. — Ты обходишь нас своим вниманием целую неделю и теперь рассчитываешь на то, что… — она не договорила, потому что Павлин, пропустив мимо ушей ее колкость, взбежал, перепрыгивая ступеньки, вверх по лестнице и схватил на руки младшую сестру, которая высунула голову из-за двери своей спальни.

— Вот кого я обходил своим вниманием всю неделю! — воскликнул он и взъерошил Вибии Сабине волосы. — Признавайся, как твои дела? Надеюсь, головные боли тебя не слишком мучают?

— Мне гораздо лучше. И еще я выросла на целый дюйм.

— А я уже заметил. — Павлин опустил сестру, и она захихикала. — Хотелось бы насладиться твоим обществом, пока твои будущие женихи не лишат меня этой возможности. Давай завтра поедем кататься верхом. Что ты скажешь? У твоей безумной тетушки Дианы есть смирная кобылка, как раз для тебя.

— Боюсь, я вынуждена омрачить вашу трогательную встречу. — Павлиний веер Лепиды ходил взад-вперед, словно хвост у рассерженной кошки. — Но мы опаздываем.

— Позволь, я сначала проверю складки на тоге отца.

— Я уже проверила их за тебя, — отозвалась Кальпурния. — Неужели ты думала, что позволю ему явиться к императору в мятых одеждах.

— А теперь в кровать. — Лепида взяла дочь за плечо и развернула лицом к спальне. — Какая разница, в какой одежде твой отец явится перед императором. Пусть его предки были императорами, сам он лишь занудный старикашка.

Сабина съежилась, словно ее ударили. На лице Павлина читалось омерзение.

Марк лишь пожал плечами. Погоди, мысленно обратился он к супруге. Погоди.

— Ступай в постель, моя малышка, — ласково сказал он дочери. Девочка послушно выполнила его просьбу.

— Итак? — спросила Лепида, поправляя покрывало из золотистого шелка. — Теперь мы наконец можем выйти из дома?

Кальпурния опустила глаза.

— Лепида, — произнесла она, поправляя на руке браслет. — Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты жестокая, мстительная, себялюбивая шлюха?

Марк растерянно заморгал. У Лепиды же от удивления отвисла челюсть.

— Ты злобная. Ты безнравственная. Ты издеваешься над своими рабами, ты унижаешь собственную дочь.

— Это в тебе говорит ревность, — ледяным тоном заявила Лепида. Она уже успела овладеть собой.

— А еще ты самая безнравственная, самая неуважительная к собственному мужу, самая вероломная жена во всем Риме. — Кальпурния посмотрела на Марка. — Думаю, теперь мы можем идти.

Павлин подавил нечто похожее на кашель. Марк же довольно улыбнулся. Он поймал себя на том, что впервые за долгие годы расплылся в улыбке от уха от уха.

— Верно, — произнес он. — Мы все готовы и можем выйти из дома.

Прохладный зимний ветер успел смениться холодным дождем вперемешку со снегом. Впрочем, весь путь до дворца внутри паланкина было еще холоднее.

Скучный вечер, совсем не похожий на тот чудный пир в честь обручения Павлина. Сегодня, в зале официальных приемов нового дворца, все было чинно. Приглашенные обменивались кивками и в полголоса вели разговоры на сторонние темы. Негромкие голоса заглушало журчание струй овального фонтана внушительных размеров в обрамлении арочных окон. Флавия ни на шаг не отходила от мужа, их сыновья донимали своими вопросами толстого астролога, Марк и Кальпурния обсуждали какую-то нудную политическую теорию, Павлин — Павлин делал вид, что не замечает меня. Он разговаривал с императором, и в его взгляде я прочла некую настороженность. Интересно, они поссорились? Впрочем, какая разница. Главное, что он всем своим видом игнорировал мое присутствие. И это при том, что он отклонил мое последнее предложение. Придется что-то с этим делать.

Мой взгляд упал на Тею. Она была в красном шелковом платье с пурпурным отливом. Я бы назвала этот цвет цветом запекшейся крови, расшитом по подолу черным бисером. На лоб с обруча на волосах свисает точно такая же черная подвеска. Вялая, апатичная, словно бесплотная тень. Император даже ни разу не посмотрел в ее сторону.

Впрочем, она все еще сидит с ним на одном ложе — то есть на том месте, на котором сидела бы законная супруга Домициана, присутствуй она на этом пиру.

Тарелку ей наполнял рослый грек в белой шелковой тунике. Я тотчас обратилась во внимание. Ее личный раб? Грек, не знаю, как его имя, был хорош собой — высокий, светловолосый, мускулистый. Он наклонился к ней, и локон светлых, как пшеница волос, упал ей на лоб. Тея подняла глаза и впервые за весь вечер слабо улыбнулась. Он же легонько погладил ей руку.

— Афина.

Тея вздрогнула, хотя голос императора звучал благосклонно.

— Ты должна для нас спеть.

— Конечно, если такова твоя воля, цезарь, — она поднялась и взяла лиру. Ее царственный возлюбленный пристально наблюдал за ней. Впрочем, взгляд его оставался непроницаем. Интересно, он получил мою записку или нет?

— Прекрасно! — воскликнул Марк, когда Тея кончила петь. — Я хорошо помню, Афина, как слышал твое пение в первый раз. Твой голос был усладой для моего слуха.

— Я тоже помню, — ответила Афина с учтивым поклоном. — Я тогда чистила от грязи фонтан. И ты проявил доброту ко мне и к моему скромному дару.

— Тогда тебе от меня причитается, Марк Норбан, — произнес император со своего ложа. — Если бы не ее скромный дар, я никогда бы не познакомился с Афиной.

Счастливая мысль.

— А что ты скажешь, Афина? — на сей раз голос Домициана прозвучал как щелканье кнута. Тея тотчас застыла на месте, не успев до конца поправить шлейф кроваво-красного платья. — Согласись, судьбы преподнесла тебе подарок, одарив тебя божественным голосом, хотя сама ты никакая не богиня.

— Да, цезарь.

— Я прекрасно могу себе представить, как ты чистишь фонтан и исполняешь свои трели лягушкам, — произнес Домициан, не то в шутку, не то с издевкой. — Ни шелков, ни украшений, ни мягких перин… ни любовника.

При этих его словах у меня по спине пробежала легкая дрожь возбуждения.

— Верно, — спокойно, едва ли не равнодушно, согласилась Афина. — Не будь судьба благосклонна ко мне, ничего этого у меня не было бы.

— А вот теперь есть. Любая роскошь, какая только есть в империи, в твоем распоряжении, потому твой император щедр к тебе, а тем временем за его спиной ты заводишь себе другого, чтобы щедро осыпать его моими дарами.

На моих глазах ее лицо сделалось белым, как мел.

— Разве это не так, Афина, — голос Домициана был исполнен едва ли не нежностью. — Или ты думала, что я ничего не узнаю?

В моей голове прозвучал ликующий клич.

Марк и Кальпурния озадаченно переглянулись. Павлин словно окаменел. Флавия бросила быстрый взгляд от Домициана на Тею и снова на Домициана.

— Дядя, мне кажется, что в присутствии мальчиков нам не следует…

— Это почему же? Думаю, им будет полезно взглянуть. Они вынесут для себя урок, как нужно поступать с предателями. С изменниками. С неверными женщинами.

— Цезарь, — Тея сделала шаг вперед. — Господин и бог, я клянусь тебе…

— Ага, значит, теперь я бог? Как быстро ты меняешь свое мнение. Скажи, ты сейчас станешь умолять меня, Афина?

Я распрямила спину. Интересно, что за этим последует? Было бы любопытно взглянуть на хозяйку Рима, униженно стоящую на коленях.

— Мой господин, — Павлин приподнялся со своего ложа. — Я должен был сам тебе все рассказать. Но она ничего дурного не сделала. Я наблюдал за ними. Никакой измены, никакого предательства не было.

— Тсс, Павлин, — взгляд императора был по-прежнему прикован к любовнице.

— Но, мой повелитель. Клянусь, это чистая правда! Неужели я стал бы тебе лгать?

— Нет, ты бы не стал. А вот она. Ты даже не представляешь себе, на какую ложь способны женщины. Афина, — голос Домициана был сродни ударам бича. — Скажи, с какой легкостью тебе удалось ввести в заблуждение даже такого человека, как Павлин?

— Я не…

— Замолчи! — рявкнул император, и она съежилась.

— Мой господин! — в голосе Павлина слышалось отчаяние.

— Хорошо, я буду униженно молить тебя, — прозвучал голос Теи, и она опустилась на колени, — если это то, чего ты от меня хочешь. Я готова на что угодно, лишь бы только ты пощадил его.

— Все еще полна гордыни. — Домициан поднялся со своего края ложа и подошел к ней. — Все еще полна гордыни.

— Прошу тебя, господин и бог.

— Кайся.

И Тея опустила голову к его ногам, и, обхватив его за щиколотки, прижалась лицом к ремешкам сандалий.

— Домициан. Я умоляю тебя.

Он наклонился и прикоснулся к ее волосам. Взгляд его глаз был отрешенным и задумчивым. У меня перехватило дыхание.

— Афина, — негромко произнес он. — Прекрасная Афина, — его пальцы скользнули под ее прическу. — Нет.

И он отшвырнул ее от себя.

Затем резко развернулся и крикнул стражникам.

— Убейте раба.

Два преторианца тотчас схватились на мечи.

Тея издала истошный вопль.

Павлин отпрянул назад.

Я сидела словно завороженная.

В следующее мгновение Ганимед издал хриплый вопль. Два преторианских меча по самые рукоятки вонзились ему в живот.

— Нет! — раздался еще один вопль ужаса. Это кричал коротышка-астролог.

Ганимед пошатнулся. Рот его застыл в немом крике, сквозь пальцы стекала кровь. Мечи преторианцев пронзили его еще раз, на этот в самое сердце.

Раб рухнул на пол, и его золотые волосы окрасились алой кровью. А ведь какой был красавец!

— Нет, нет, нет, — причитал астролог, обнимая мертвое тело. — Нет, Ганимед, нет!

Домициан, тяжело дыша, оторвал глаза от трупа. Его взгляд упал на меня.

— Спасибо тебе, Лепида, — произнес он учтиво. — За то, что открыла мне глаза на этого человека.

— Всегда готова служить тебе, господин и бог, — ответила я, скромно опуская ресницы.

— Так это ты? — астролог посмотрел на меня сквозь завесу слез. — Это ты сказала, что мой Ганимед… о боги… ты, сука! Ты мне заплатишь за это! — Несс захлебнулся рыданиями и рухнул на пол. Положив себе на колени светловолосую голову мертвого возлюбленного, он принялся стенать и раскачиваться.

— Можно подумать, — спокойно ответила я, — это моя вина, что он…

— Уберите это отсюда, — приказал страже Домициан. — От него уже исходит вонь.

— Цезарь, он ни разу не прикоснулся ко мне! — Тея вскочила на ноги. — Ганимед ни разу не прикоснулся ко мне. Он невиновен!

— Тогда кто же, если не он? — Император перешагнул через мертвую руку. — Назови мне его имя, Афина, и мы совершим еще одну казнь, причем, как и эта, у тебя на глазах, потому что именно этого заслуживает любая неверная женщина. Увидеть, как у нее на глазах умирает ее любовник.

— Нет у меня никакого любовника, ты, ублюдок! — крикнула Тея.

Схватив одной рукой, Домициан отшвырнул ее к стене. Я подалась вперед. Никто не обращал на меня внимания, но на этот раз это меня ничуть не задело. То, что происходило на моих глазах, было лучше любых гладиаторских игр. Даже рабы, и те застыли на месте, наблюдая за развивающейся драмой.

— Прекрати!

Марк встал с пиршественного ложа и, слегка прихрамывая, зашагал через триклиний. Взгляд его был прикован к императору. Голосом императора он приказал императору Рима.

— Прекрати!

Домициан недоуменно уставился на Марка Вибия Августа Норбана.

— Прекрати, — негромко повторил Марк. — Кому сказано.

Домициан издал нечто похожее на всхлип.

— Нет!

Голос его был похож на голос мальчишки, который хнычет по поводу трудного урока. И когда он положил Марку на плечи обе руки и оттолкнул его, это тоже был жест маленького ребенка. Марк упал, причем на больное плечо, и когда лицо его исказилось гримасой боли, Домициан расхохотался, и в следующий миг странная тишина взорвалась хаосом. Домициан отвел ногу, чтобы пнуть лежащего на полу Марка, но Кальпурния бросилась к моему мужу и прикрыла его своим телом. Император пожал плечами и отошел прочь.

— Проследите, чтобы сенатор больше не вмешивался, — бросил он преторианцам, а сам шагнул к Тее.

— Нет! — крикнул Павлин, хватая императора за руку. — Не нужно этого делать, прошу тебя, мой господин, дай я тебе все объясню!

Домициан посмотрел на него взглядом, полным безумного сострадания.

— Ты слишком хорош для таких дел, Павлин. Ты не видишь врагов, что кишат вокруг меня, шевелятся, словно змеи в траве. Твой глаз не замечает зла.

Домициан щелкнул пальцами, и два преторианца схватили моего растерянного пасынка под локти.

— Ради твоего же собственного блага, — невозмутимым тоном произнес Домициан. — А теперь смотри. Вот как император поступает со змеями.

Он отошел на два шага и ударил Тею кулаком в лицо. Она покачнулась, из разбитых губ брызнула кровь, но ему словно было этого мало, и он ударил ее еще раз, в затылок, и от этого удара она рухнула на четвереньки. Затем послышался хруст, это Домициан наступил ей на пальцы, после чего, намотав волосы на руку, словно куклу, рывком поднял ее с пола. Тея зашлась кровавым кашлем.

Домициан занес руку для нового удара, но удара не последовало. Вместо этого он пошатнулся, сбитый с ног бесшумным ядром, что вылетело откуда-то из толпы рабов, и я к своему изумлению обнаружила, что императорская тога порвана.

— Викс! — вскрикнула Тея. — Викс, нет!

Мальчишка-раб был высок, мускулист, в свете факелов волосы его отливали медью. В руке его был зажат столовый нож с ручкой из слоновой кости, как будто он был продолжением этой руки. На вид лет двенадцать. Почему-то лицо его показалось мне смутно знакомым. Я точно где-то его уже видела, вот только где?

Занеся нож для удара, он бросился к императору Рима, и мы все окаменели от ужаса.

Домициан мгновенно пригнулся и парировал удар — сказывались годы, проведенные в походах со своими легионами. Вместо горла, нож вырезал лоскут из его рукава, и император успел перехватить запястье нападавшего. Тогда мальчишка обхватил его за шею, и на какой-то миг они застыли, раскачиваясь, в немой схватке.

Но затем к ним подскочили преторианцы и повалили мальчишку на пол.

— Не убивайте его! — хрипло приказал император, и они лишь вырвали из руки мальчишки нож. Но даже обезоруженный, он пытался не дать себя в обиду. Изловчившись, боднул бронзовые преторианские доспехи, причем с такой силой, что сам едва не потерял сознание.

Тея зашлась в истошном вопле. Кальпурния сидела, обнимая поверженного Марка, которого по-прежнему крепко держали два стражника. Флавия ладонями прикрывала сыновьям глаза. Павлин пытался стряхнуть с себя руки собственных подчиненных.

— Господин и бог, ты ранен? — спросил у Домициана один из преторианцев.

Домициан посмотрел на порванную тунику.

— Лезвие запуталось в складках. — Император перевел удивленный взгляд на мальчишку. Истекая кровью, тот теперь стоял на коленях между двумя стражниками. — Похоже, рабы сошли с ума. Или мне только кажется?

— Господин и бог! — Я быстро перевела взгляд от мальчишки на Тею и обратно. — По-моему, я догадываюсь, кто это маленький цареубийца.

Домициан обернулся в мою сторону. Тея оборвала свой крик и посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Я улыбнулась. Неудивительно, что лицо мальчишки показалось мне знакомым.

— Он ее сын.

Тея простонала.

— Мой господин, — вновь подал голос Павлин, — умоляю тебя, прекрати это и выслушай меня…

Император стоял, глядя то на одного, то на другого.

— Ее сын?

Мальчишка неожиданно прекратил всякое сопротивление, буквально окаменел, зажатый с двух сторон императорскими стражниками. Домициан даже не удостоил его взглядом. Он смотрел на Тею. А затем сделал шаг к ней, потом другой.

— Ну кто бы мог подумать! — с мягкой укоризной в голосе произнес он. — Ты говорила мне, что у тебя есть ребенок. Но ты ни разу не сказала, что ты обучила его убивать. Помнится, ты утверждала, что не видела его с тех пор, как он появился на свет.

— Нет! Я не знаю, кто он такой. Я первый раз его вижу!

— Она назвала его по имени, — сочла нужным добавить я. — Кажется, его зовут Викс.

— Лепида! — Марк был готов испепелить меня взглядом. Я показала ему язык и хихикнула.

— Итак, Афина. — Домициан провел пальцем по ее окровавленной щеке. — Что мне с ним делать? Этим твоим драчливым сыном, который только что пытался убить меня?

Тея стояла, как статуя. Окровавленные губы дрожали. На одной щеке расплывался уродливый синяк.

— Я должен его убить?

— Давай! — бросил ему мальчишка. — Только не слишком тяни.

Он дрожал, однако склонил голову, словно гладиатор, ожидающий последнего удара.

— О, как трогательно! — воскликнул Домициан, поворачивая голову в его сторону. — Юный воин, храбро ожидающий собственную казнь. Какое благородство!

— Это как сказать! — возразил мальчишка и змеиным движением выскользнул из рук стражников. Ему удалось высвободить руку, всего только руку, однако и этого было достаточно, чтобы вырвать из-за пояса одного из них нож. После чего он подскочил к императору…

И пригвоздил его ногу к полу. Домициан взвыл от боли и согнулся пополам.

В следующий миг на голову Виксу опустился чей-то щит, и он рухнул на пол. И хотя юный храбрец тоже издал крик боли, он ухватился за край щита и потянул его на себя. А уже в следующее мгновение туда, где только что была его шея, опустилось стальное лезвие. Но тут Тея бросилась к стражнику и попыталась вырвать у него нож.

— Погодите! — перекрыл шум пронзительный женский голос.

Это кричала Флавия. Вместе с сыновьями и мужем она забилась в угол, в надежде найти спасение от творящегося вокруг безумия.

Она сделала шаг вперед и, изобразив поверх ужаса улыбку, положила ладонь на руку императора.

— Дядя, только не в присутствии моих мальчиков, — произнесла она заискивающим тоном. — Позволь мне увести их домой. А также моего мужа. Здесь неподходящее для них место. А что касается мальчишки, то он никто, и уж тем более не сын Афины. Я возьму его с собой, и, обещаю тебе, он получит у меня по заслугам. Ему устроят хорошую порку. Позволь мне увести его…

С этими словами она потащила обоих своих дрожащих от страха сыновей к выходу, но затем остановилась и указала на Викса.

— Дядя, прошу тебя, он недостоин императорской мести.

Домициан выпрямился. Окровавленное лезвие в руке, кровавая лужа под сандалией.

— Мне нужен ребенок, Флавия, — произнес он невозмутимым тоном. — Мне нужен ребенок. Если не ребенок Теи, то хотя бы твой.

Он резко развернулся и указал на ее старшего сына.

— Схватить его! Вернее… — Домициан на мгновение задумался. Флавия закричала. — Схватите их всех. Я устал от этой вечно хнычущей женщины и ее отпрысков.

Стражники поволокли их вон из зала. Флавия кричала, ее супруг растерянно крутил головой во все стороны, в надежде, что кто-то придет ему на помощь, но никто не пришел. Оба сына от страха были бледны, как смерть. Мои мысли тотчас устремились вперед, словно ртуть. Если у Домициана теперь нет наследников, возможно, он захочет себе жену, которая ему их подарит.

— А теперь разберемся с тобой. — Домициан, прихрамывая окровавленной ногой, подошел к Виксу и улыбнулся. — Скажи, что мне с тобой сделать?

— Пошел ты знаешь куда. — Мальчишка оскалил зубы, словно загнанный в угол крысенок, однако я заметила, как в глазах его мелькнул страх.

— Нет, мы поступим по-другому, — произнес император и, оттянув окровавленный лоскут кожи на своей ноге, приказал преторианцам. — Вывезите эту еврейскую шлюху за город и бросьте ее там.

— Нет! — вскрикнула Тея. — Нет, оставь меня здесь, но отпусти Викса!

На лице Домициана заиграла улыбка. Окровавленный, злобный, снисходительный, он улыбался.

— Ну что, теперь тебе страшно, Афина?

Она в упор посмотрела на него.

Домициан пальцем поманил преторианцев.

— Уведите ее. Но сначала…

Он нагнулся над ней и тремя взмахами ножа перерезал серебряный ошейник на ее шее. После чего повернулся, держа в руке черный поблескивающий камень, и, крякнув от усилия, скрепил концы ошейника на шее Викса. Тея простонала.

Но уже в следующий миг стража поволокла ее вон.

— Превосходно! — Домициан расцвел улыбкой. Казалось, он не замечал своей окровавленной ноги. — А теперь отведите мальчишку в бывшие покои его матери. Обыщите там все, как следует, чтобы не было никаких острых предметов. Кстати, кто-нибудь догадается навести здесь порядок? — Он перевел взгляд на лужи пролитого вина, разбитые тарелки, кровавые следы на мозаичном полу. — Павлин, думаю, будет лучше, если ты отведешь отца домой. Он слишком стар для таких бурных сцен.

Павлин был бледен как полотно. В глазах его застыло выражение ужаса. Медленно, не сводя глаз с Домициана, Кальпурния протянула руку и потянула его за рукав. Двигаясь, словно кукла, он поднялся и поддержал Марка под плечо. И они двинулись прочь, вслед упирающемуся Виксу.

В триклинии остался один единственный человек.

Я.

Взгляд императора упал в мою сторону, и я поспешила принять на ложе соблазнительную позу. Спасибо всемилостивым богам, на мое платье не упало ни единой капли крови.

— По-моему, тебе полагается вознаграждение, — он подошел ближе, и в глазах его сверкнуло странное возбуждение. Даже то, что его пырнули ножом, ничуть не остудило в нем страсть. — За то, что сегодня произошло. Так что же это будет, Лепида?

— О, думаю, у тебя уже есть мысли по этому поводу, мой господин и бог. — Я соскользнула с ложа и, опустившись перед ним на колени, провела пальцем ему по ноге. — Ты ранен, позволь мне перевязать твои раны, господин и бог.

Я обернула его окровавленную ногу салфеткой, затем склонила голову и поцелуями убрала остатки крови с его лодыжки.

Он рывком поставил меня на ноги и впился в губы жадным поцелуем. Я прижалась к нему всем телом, чувствуя, как по моей спине пробежала приятная дрожь возбуждения.

— Да, — произнес он, словно что-то решив для себя. — Ты подойдешь. Иди ко мне.

И он взял меня здесь же, посреди залитого кровью триклиния.

Преторианцы бросили меня посреди грязного поля, засеянного репой, сразу за городскими стенами. То ли потому, что я была вся в крови и синяках, то ли они опасались, что я навлеку на них несчастье, а может потому, что холодный дождь остудил их похоть, но они не стали трогать бывшую любовницу императора, прежде чем оставить ее посреди грязи. Они просто столкнули меня с лошади и галопом ускакали прочь. Я осталась стоять, дрожа под проливным дождем.

Все мои кошмары оставили меня. Кроме одного.

Викс. Мой сын.

Это моя вина. Почему я не догадалась его где-то спрятать? Спрятать там, где ему бы ничего не угрожало.

Викс.

Я выпрямилась во весь рост и несколько мгновений стояла покачиваясь. Ощущение было такое, будто внутри меня разлит огонь. Суставы пальцев скрипели, как будто их изнутри посыпали песком. Из десятка ссадин сочилась кровь — смешиваясь со струями дождя, она прямо на глазах из красной становилась розовой.

Впрочем, с ложа Домициана я, случалось, вставала и в худшем виде. По крайней мере, сегодня мои ноги были в состоянии нести меня.

И я пошла. Спотыкаясь и пошатываясь по сколькому полю. Я шла до тех пор, пока дождь не прекратился и взошло бледное солнце. Я шла до тех пор, пока оно не встало точно над моей головой среди плывущих вдаль облаков, шла до тех пор, пока оно снова не начало клониться к закату. Тогда я прилегла в придорожной канаве. Когда холод сделался нестерпим, я вновь заставила себя подняться и побрела дальше. Люди, что попадались мне навстречу, отводили глаза в сторону, принимая меня за сумасшедшую.

Я сама не понимала, куда бреду, пока впереди, на фоне оранжевого неба, не замаячила знакомая крыша — вилла Флавии на окраине Тиволи.

Пошатываясь, я направилась по винограднику, и при каждом шаге виноградные листья задевали мое лицо, а острые шипы рвали на мне мое и без того рваное платье. Вскоре я увидела на пригорке хижину — круглую, точь-в-точь как в Бригантин.

Преодолев шестнадцать миль, я не нашла в себе сил, чтобы сделать последние шестнадцать шагов. Опустившись на четвереньки, я доползла до двери хижины и постучала.

— Викс, — прошептала я, обращаясь к босым ногам, которые вышли на мой стук. — Император схватил его.

Времени, чтобы предупредить мальчишку, у Павлина почти не было, но он все же рискнул.

— Послушай, — произнес он, обращаясь к коротко остриженной макушке у своего плеча. — Я восхищался твоей матерью, и ради нее я сделаю все для того, чтобы ты остался жив. Главное, не открывай рта и не пытайся оказывать сопротивление императору. Пусть он делает все, что захочет.

— Да, — в мраморном зале было холодно, но лоб мальчишки был в каплях испарины.

— Что на тебя нашло? — не удержался от вопроса Павлин. — Почему ты набросился с ножом на самого императора?

— Не знаю, — пожал плечами мальчишка, и цепи на нем звякнули. — Может, сейчас я понимаю, что это я сделал зря. Но тогда ничего лучше мне не пришло в голову.

Стражники распахнули перед ними двери, и Павлин толкнул Викса в черный триклиний. Облаченный в черные одежды император возлежал на черных бархатных подушках на ложе из черного дерева, и глаза его были такими же темными, что и стены. Единственным светлым пятном была лишь повязка на ноге. Это был тот редкий момент, когда рядом с властителем Рима не было ни слуг, ни рабов, ни секретарей.

— Останься, — велел Домициан Павлину, хотя взгляд его был прикован к мальчишке. Павлин отошел к стене. С какой радостью он бы слился с ней!

— А ты, мальчик, сядь.

Викс сел на черную шелковую подушку у ног императорского ложа.

— Надеюсь, тебе нравится твоя новая комната.

Викс вопросительно посмотрел на него.

— У тебя есть язык? Я ведь тебе его пока не вырезал. Впрочем, я это еще успею сделать.

И вновь этот взгляд.

— Если ты отказываешься говорить со мной, подай мне вон тот графин. И не пытайся найти на этом столе оружие. Я приказал убрать все острые предметы.

Помешкав пару секунд, Викс все-таки передал императору черный графин. На фоне черного цвета вино казалось кроваво-красным.

— Вино притупляет боль в моей ноге, — изобразив удивление, император посмотрел на перевязанную ногу. — Впрочем, по словам врача, рана заживет быстро.

Викс пожал плечами.

— А мне можно вина?

Домициан с бесстрастным лицом передал ему собственный кубок. Викс демонстративно вытер рукавом ободок, сделал глубокий глоток и вернул назад.

— Итак, — император откинулся на черные полушки. — Что мне с тобой делать?

— Ты мог бы отпустить меня, — предложил Викс.

— Нет, это мне не подходит.

— Почему бы не попробовать?

— Верно.

Они пристально посмотрели друг на друга.

— У тебя здесь все черное, я гляжу. — Виск обвел взглядом триклиний и звякнул цепями на запястьях. Павлин отметил про себя, что не просто так, а чтобы скрыть, что руки у него трясутся. — Даже жуть берет.

— Я еще не решил, что мне с тобой делать, Верцингеторикс, — задумчиво произнес император. — Я мог бы бросить тебя на растерзание львам на арене. Или оскопить. Скажи, ты был бы не против петь таким же нежным голосом, что и твоя мать?

— У меня нет слуха.

— Тогда будешь гладиатором. Наверно, как и твой отец. Кстати, кто он?

— Не знаю.

Звяк-звяк.

— Лжешь, — вкрадчиво произнес Домициан. — Ну ничего, я это выясню.

— Тогда давай, выясняй. Мне самому интересно.

Звяк-звяк.

— Живо прекрати.

— Что прекратить?

Звяк-звяк.

— Это свое звяканье. Оно действует мне на нервы. У бога тонкий слух.

— У нас у всех свои недостатки.

Звяк-звяк.

— Ну хорошо.

Звяк.

Они уставились друг на друга. Павлин открыл было рот, однако тотчас закрыл. В преторианских казармах ему не раз приходилось разнимать драчунов, однако в этот поединок лучше не ввязываться.

— Ты все равно меня убьешь, разве не так? — спросил Викс у императора.

— Это мы еще посмотрим.

— Знаю я эти посмотрим. Мне рассказывали. Боги давят смертных как муравьев.

— То есть ты считаешь меня богом?

— Кто тебя знает, цезарь, — ответил мальчишка с улыбкой. — По крайней мере, кровянка у тебя идет, как у простого смертного.

Домициан посмотрел на перевязанную ногу.

— Ты ударил меня ножом, — произнес он, якобы с удивлением. — Вот уже четырнадцать лет, как я занимаю этот трон, и на меня никто ни разу не покушался. До тебя.

— Все когда-то бывает впервые.

— Не для меня. Я господин и бог.

— Это точно.

Молчание.

— Надеюсь, ты понимаешь, что твоя мать, скорее всего, уже мертва? Я приказал моим преторианцам вышвырнуть ее за городские стены. И если ее до сих пор не ограбили и не убили, то она должна валяться без сил в какой-нибудь придорожной канаве, и мне не составит большого труда ее найти.

Викс посмотрел на императора.

— Мне ничто не мешает уже завтра отправить моих людей на ее поиски и привести ее во дворец. Скажи, ты был бы этому рад?

Викс столь резко подался вперед, что Павлин схватился за кинжал.

— Оставь ее в покое, — сказал мальчишка императору.

— Это с какой стати? — спросил тот слегка снисходительным тоном.

— Давай заключим сделку. Оставь в покое ее. Оставь меня себе.

— А ты наглец. Оставить тебя, чтобы ты при случае вогнал мне в спину нож?

— Чтобы жизнь не казалась скучной.

«Ты с ума сошел, — подумал Павлин с чем-то похожим на восхищение. — Но ты явно не так глуп, как я о тебе думал».

Домициан в задумчивости наклонил голову.

— Скажи, ты боишься меня?

Викс посмотрел на него словно на идиота.

— Одно твое слово, и тот красавчик у стены выпустит из меня потроха. Конечно же, боюсь. Уже почти обосрался от страха.

Домициан вопросительно посмотрел на него.

— Тебе же гордость не позволяет заключить сделку с рабом, — продолжил подначивать императора Викс. По его лбу градинами катился пот. — Ты, лысеющий урод…

Долгая, колючая пауза. Павлин поморщился. Нужно быть врагом самому себе, чтобы осмелиться подшучивать над поредевшей императорской шевелюрой. Последний, кто это сделал…

— Это почему же? — задумчиво отозвался Домициан. — Не думаю, что гордость мешает мне заключить сделку с рабом, Верцингеторикс.

Викс протянул ему руку. Невероятно, но император ее принял. Ладонь к ладони. Плоть к плоти. Пальцы сомкнулись. Костяшки побелели. Кто же первым поморщится от боли?

Они продолжали смотреть друг другу в глаза. Ни тот ни другой не разжал пальцев.

— Ну что ж, — добродушно произнес в конце концов Домициан, — думаю, ты меня не разочаруешь. Твоя мать всегда доставляла мне удовольствие своей храбростью, но, похоже, ты превзошел ее, Верцингеторикс. Или просто Викс?

— Только мать завет меня Викс.

— Я вполне мог бы быть твоим отцом, будь ты на пару лет младше. Интересно… впрочем, нет, вряд ли.

— Нет, бог все-таки есть, — пробормотал Викс, и Павлин наконец смог увести его.

— Ты с ума сошел, — едва слышно прошипел он. — Кто так разговаривает с императором? Это даже хуже, чем ударить его ножом.

— Мама говорила, он любит играть с людьми в игры, — простодушно ответил Викс. — Вот я и решил попробовать.

Он увернулся от Павлина и принялся поправлять тунику, и префект заметил на светлой ткани темное пятно. Оказывается, храбрец обмочился!

— Смеешься надо мной? — свирепо спросил его Викс. — Только попробуй, и я пущу тебе из носа кровянку. Красавчик преторианец, ты думаешь, что ты такой смелый? — И он попробовал толкнуть Павлина в грудь.

— Нет, — вздохнул Павлин. — Я над тобой не смеюсь.

И он повел Викса назад в его комнату.

— Домициан хитер, — сказала я. — Но не хитрее Викса. Так что за нашего сына можно быть спокойными.

Сидевший у очага Арий ничего не ответил. Весь последний день он почти не разговаривал со мной.

— Нет, правда, — сказала я, как если бы он мне возразил. — С Виксом все будет в порядке. Игры — слабость Домициана, он обожает играть с людьми. Вот и Викс тоже станет с ним играть, до тех пор…

Лежавшая у меня на коленях собачонка Ария подняла голову и зарычала. Я принялась ласково ее гладить.

— Вот увидишь, с ним все будет хорошо.

Арий поднял голову.

— Тише, — сказал он и втянул в себя воздух.

Ноздри его дрогнули, и он напомнил мне волка, вынюхивающего след жертвы. После чего бесшумно выскользнул за дверь. Я застыла на месте, прижимая к себе пса.

Арий вернулся в хижину.

— Преторианцы, — спокойно произнес он. — Надень плащ.

Отдохнув за предыдущий день, я вновь обрела силы. Я наскоро положила в узелок оставшийся от обеда хлеб и перебросила через локоть наши плащи. Арий сунул руку под матрас, а когда вытащил, то сжимал в ней длинный блестящий кусок металла, который я узнала с первого взгляда.

— Я не знала, что ты хранишь свой меч, — удивилась я.

Он на мгновение приподнял его, словно оценивая вес, затем сделал несколько взмахов, и сверкание стали отразилось блеском в его глазах. В глазах Варвара.

Нет, меч никогда не покидал его. Равно как и темный, свирепый взгляд.

— Ты готова?

Подхватив под мышку собачонку, я выскользнула из хижины. Затем набралась смелости и повернула голову в сторону виллы. Даже с этого расстояния было слышно, как в доме бьют горшки. Домициановы стражники уже наведывались сюда, не иначе как в поисках ценных вещей для своего господина, а теперь вернулись, чтобы довести начатое дело до конца. Собственность всех изменников переходила к императору, их поля засыпались солью, а их имена больше никогда не произносились вслух. Хотя Домициан и ненавидел евреев, он, как ни странно, обладал поистине еврейской мстительностью.

Арий бросился вперед через виноградник, придерживая или обрубая на ходу ветки, чтобы мне было легче пройти — нет, не из учтивости или любви, а потому, что в противном случае я своей медлительностью подставила бы под удар наше бегство. После того как он увидел мои странные кровоподтеки, после того как я отпрянула от него, он держался со мной отстраненно. Молчаливый. Холодный. Он больше не пытался прикоснуться ко мне.

А после того как в его глаза вернулась эта пугающая чернота, мне этого не хотелось самой.

Над крышей виллы взметнулись, устремляясь к небу, языки алого пламени. Собачонка громко залаяла. Я крепко сжала ей пасть и поспешила вслед за Арием в направлении Рима.

Туда, где сейчас был наш сын.

Юстина отвернулась от окна своей тесной сырой камеры.

— Павлин, до этого ты ни разу не повысил на меня голос!

— Повысил на тебя голос? — выкрикнул Павлин. — Повысил на тебя голос. Да ведь эта история уже разошлась по всему Риму. Весталка, которая стала на пути преторианцев, чтобы даровать божественную милость женщине-христианке.

Юстина одарила его невозмутимым взглядом, и гнев Павлина тотчас пошел на убыль.

— Юстина, я даже представить не могу, что он теперь…

— Тсс. Тише. Теперь все в руках Весты. — Она улыбнулась едва заметной улыбкой и низко натянула на лицо покрывало. — А теперь отведи меня к нему.

Павлин на мгновение улыбнулся ей, пытаясь различить под полупрозрачным шелком ее глаза. Весталки, насколько ему было известно, прятали за покрывалами лица только в одном случае.

Во время жертвоприношений.

— Итак, — произнес Домициан. — Значит, это та самая весталка?

Он сидел за столом, заваленным горами петиций, карт и писем.

И как всегда теперь, у его ног расположился, сложив ноги крестом, сын Теи. Мальчишка клевал носом. Сам император тоже имел сонный вид, и после целого дня трудов изменники и предатели, похоже, его не слишком интересовали. Павлин ощутил искру надежды.

Неожиданно Юстина сдернула с головы вуаль, стащила с волос повязку и, тряхнув головой, распустила по плечам светлые локоны.

— Привет, дядя, — улыбнулась она императору.

На какой-то момент в таблинуме установилась мертвая тишина. Павлин испугался, что больше вообще не услышит ни звука.

Викс открыл глаза и в изумлении уставился на весталку. То же самое сделал и Павлин, пытаясь увидеть любимую женщину.

Вместо этого увидел незнакомку. Крупный нос, отличительную черту всех Флавиев, их знаменитые локоны, которые так хорошо смотрелись в мраморе, а теперь рассыпались поверх белоснежных одежд, темные глаза, такие же бездонные и загадочные, что и глаза Домициана.

И тогда образы давно прошедших лет всплыли на поверхности памяти — юная патрицианка, наперсница его детских игр.

— Я знал тебя задолго до того, как мы встретились, — сказал он ей как-то раз.

— Юлия? — спросил он у дочери императора Тита, внучки императора Веспасиана, племянницы и — если верить слухам — любовницы императора Домициана. Перед ним стояла именно она — представительница правящей божественной династии.

«А я еще предлагал ей выйти за меня замуж», — грустно подумал он.

— Юлия! — отозвался император. На его лице застыло странное выражение, вернее, то была смесь самых разных чувств, определить которые Павлин не смог бы даже с тысячного раза.

Но именно этого он и боялся.

— Мой господин, — быстро произнес он. — Я приношу свои извинения за то, что позволил этой самозванке войти к тебе. Я сейчас же уведу ее отсюда и поступлю с ней так, как того она заслуживает…

— Нет, — оборвал его Домициан, поедая глазами свою племянницу. — Она не самозванка. Скажи мне, Павлин, ты знал?

Во рту префекта пересохло.

— Нет, — ответила за него Юстина. — Он ничего не подозревал.

— Это многое проясняет, — отозвался император задумчивым тоном. — Например, почему ты решила даровать Флавии помилование. Кстати, теперь помилование отменяется. Ибо только весталка-девственница способна отменить вынесенный императором смертный приговор. Тебя же девственницей никак не назовешь.

Как ни странно, она улыбнулась. И из представительницы рода Флавиев вновь превратилась в Юстину.

— Да, но если ты захочешь отменить мое сделанное всенародно помилование, люди потребуют от тебя объяснений. И что же ты им скажешь?

— Император не обязан ни перед кем оправдываться.

— О, ты всю свою жизнь только тем и занимался, что пытался найти оправдание тому, каким образом ты из-за тени моего отца пробрался на трон.

Домициан нервно поерзал.

— А где ты была все это время?

Павлин открыл было рот, но тотчас закрыл. Ему не терпелось услышать ответ.

— Как где? В храме Весты, куда я всегда стремилась попасть. Увы, прежде чем я туда попала, мне пришлось умереть.

— Люди говорили, что виной всему ребенок…

— Никакого ребенка не было. Я пыталась заколоть себя кинжалом, но… — улыбка вновь осветила ее лицо. — Веста не захотела, чтобы я покинула этот мир и призвала меня к себе. И я к ней пришла. Она не стала корить меня за отсутствие девственности.

— Значит, кто-то помог тебе бежать! — со злостью в голосе бросил Домициан.

— Старшая весталка. Ее больше нет в живых. И двое других, чьи имена я тебе не назову.

И вновь воцарилось молчание. Домициан нарушил его первым.

— Я все равно могу казнить Флавию, — произнес он. — Я заменил казнь ссылкой, и завтра она отправится в Пандатерию. Ты знаешь, что это такое? Голая скала посреди морских вод, размером меньше квадратной мили. Несколько женщин из императорской династии окончили там жизнь, кстати, некоторые даже носили твое имя. Скажи, кому есть дело до того, если царственная пленница случайно сорвется со скалы и сломает себе шею?

— Люди узнают. Как правило, они верят в самое худшее, потому что, Домициан, в душе они ненавидят тебя.

Свернувшийся на полу калачиком, словно щенок, Викс громко фыркнул. Домициан косо посмотрел на него, а затем вновь перевел взгляд на восставшую из небытия племянницу.

— Они ненавидят меня. Ну и что? Можно подумать, я стану переживать по этому поводу.

— Разумеется, нет, — баском произнесла Юлия, подражая его голосу.

Не успел Павлин и глазом моргнуть, как пальцы императора уже цепко обхватили шею племянницы. Потребовалась вся сила рук самого Павлина и еще двух преторианцев, чтобы их разжать.

Викс воспользовался возникшей суматохой, чтобы вновь забиться в самый дальний угол.

— Связать ее! — рявкнул Домициан, обращаясь к страже. От возбуждения его дыхание сделалось надрывным. — Связать ее! Живо! — повторил, заметив, что стражники не торопятся выполнять его приказ. Как-никак то была представительница правящей династии — или весталка? — кто ее разберет.

Павлин поспешил отвести взгляд. Смотреть на Юстину было выше его сил — на красные следы пальцев у нее на шее, на то, как покорно подставила она для цепей руки.

— Мой господин, цезарь, прошу тебя…

Но его голос заглушил раскатистый глас Домициана.

— Стража. Придержите префекта Норбана.

Преторианцы схватили Павлина под локти. Впрочем, он сумел высвободить одну руку и потянулся к Домициану.

— Цезарь, разве я когда-нибудь просил у тебя хоть что-то?

Домициан задумался. На какое-то мгновение ярость в его взгляде сменилась любовью.

— Нет, — произнес он и положил на руку Павлина свою. — Нет, никогда. А сейчас, тсс.

С этими словами он вновь повернулся к Юлии и прикоснулся к ее волосам, там, где светлые золотистые пряди, подобно покрывалу весталки, лежали по ее плечам.

— Я до сих пор храню прядь этих волос в своих личных покоях, — задумчиво произнес он. — Рядом с урной, в которой хранится твой прах. Или, как я понимаю, это не совсем твой прах? А настоящие только волосы… Ты отдала свою жизнь за жизнь своей сводной сестры, Юлия. Неужели это того стоило?

— Такова воля моей богини.

— Разумеется.

— В таком случае я предоставлю тебе такую возможность. Стража!

Шепоток приказов. Павлин поспешил отвернуться. Он не мог найти в себе мужество посмотреть в глаза несчастной Флавии. Но нет, в комнату втолкнули не саму матрону, а ее младшего сына. Бледный, осунувшийся, закованный в цепи, он, однако, пытался держаться гордо и храбро. Последний представитель рода Флавиев. Примерно одного возраста с Виксом. Сидя в своем углу, Викс насторожился.

— Сын Флавии Домициллы, — пояснил Домициан, хотя это было и без того понятно, — поклонись своей тетушке Юлии.

Дрожа всем телом, мальчик учтиво поклонился.

— Последний представитель рода, — продолжал тем временем Домициан. — Его брат мертв, отец тоже мертв, его мать почти мертва. Что же станется с ним? Может, ты и его спасешь, заодно?

— Если смогу, — голос Юлии прозвучал ровно и бесстрастно.

— Да, но как? Вот в чем вопрос. Что ты можешь мне предложить взамен за его жизнь?

— Свою собственную.

— Но ведь ты уже отдала ее, разве не так? В обмен за жизнь его матери. Так что же ты способна дать за него?

Мальчик перевел взгляд с Юлии на императора, затем снова на Юлию, и с губ его сорвался сдавленный стон. Викс застыл в углу. Павлин боялся даже пошевелиться.

— А что бы ты хотел получить от меня, дядя? — тихо спросила Юлия. — Я серьезно тебя спрашиваю.

Домициан рассмеялся, веселым, искренним смехом, что случалось с ним крайне редко.

— Ну конечно же! А как же иначе! — воскликнул он. — Ведь ты по-другому не умеешь. Ты для того и появилась на этой земле, чтобы доставлять мне удовольствие. Да-да, чтобы доставлять мне удовольствие. И если ты доставишь его мне сейчас, и пообещаешь доставлять и дальше, до конца твоих дней, то, так и быть, отпущу этого мальчишку.

— Дядя, — с грустью в голосе произнесла Юлия. — Я сильно сомневаюсь, что в этом мире хотя бы что-то способно доставить тебе истинное удовольствие.

Услышав ее слова, Павлин растерянно заморгал. Сын Флавии открыл рот, собираясь что-то сказать.

— Ты совершенно права, Юлия, — согласился Домициан. — Ты всегда понимала меня лучше, чем кто-либо.

Павлин по-прежнему пребывал в растерянности. И хотя волосы у него давно уже стояли дыбом, он с трудом поверил, когда у него на глазах Домициан взял в руки кинжал и вспорол сыну Флавии живот.

Рот мальчика открылся в немом крике, и он упал — вернее, как-то неестественно медленно опустился на пол. Или это только показалось Павлину?

На какой-то миг мир вокруг замер. Павлин, которой выбросил вперед руку, в попытке предотвратить фатальный удар. Мальчик, который корчился на полу, схватившись за вспоротый живот, из которого на мозаику уже натекла лужа крови. Император, который рассеянно вытер о тунику окровавленные руки. Викс, который уже приготовился выпрыгнуть из своего угла. Юлия, которая словно превратилась в каменное воплощение своей богини. Но уже в следующее мгновение богиня из мраморной вновь стала женщиной из плоти и крови.

— Павлин, — спокойно произнесла она. — Унеси отсюда мальчика. Викс, ты ему поможешь.

Префекта и юного раба дважды просить не пришлось.

— Верно, — сказал Домициан, обращаясь скорее к самому себе, и выронил из рук кинжал. — Верно, Юлия.

С этими словами он набросился на племянницу и сдернул с ее плеч жреческое покрывало.

Павлин обернулся, но Юлия из-за плеча Домициана посмотрела ему в глаза, посмотрела строго и укоризненно, так, что он поспешил отвернуться и вместе с Виксом вынес стонущего сына Флавии в вестибюль императорской опочивальни.

— Она как-нибудь постоит за себя, — раздраженно бросил Викс. — Лучше помоги мне.

Он сжимал в руке какой-то белый лоскут, которым пытался остановить кровотечение из раны в животе последнего Флавия. И Павлин понял — это жреческое покрывало Юлии. Мальчишка схватил ее покрывало.

Из императорской опочивальни доносились какие-то гортанные звуки. Голоса Юлии Павлин не услышал. Он поднялся и сделал шаг в сторону дверей, однако стражники оттолкнули его.

— Тебе жить надоело, префект? — рыкнул на него один из стражников. — Пусть делает, что хочет!

Павлину ничего не оставалось, как вновь опуститься на колени перед умирающим мальчиком. В тщетной надежде он пощупал пульс. Кровь из раны текла густым, вязким потоком, скорее черная, чем алая. Руки Викса были в ней по локоть, словно в перчатках.

— Он умрет, — отрешенно произнес Павлин. — Вот увидишь, он умрет.

— Так ты поможешь мне, префект, или нет? — Викс обливался потом, сыпал проклятиями, однако рук с зажатым в них покрывалом от раны не убирал.

Из императорской опочивальни тем временем доносились какие-то животные звуки, словно за дверью спаривался с самкой дикий зверь, а не император. Голоса Юлии не было слышно. Павлин поймал себя на том, что, подобно острой щепке, загнал куда-то вглубь горла рвущиеся наружу рыдания. А затем ему в голову пришла мысль, простая и страшная одновременно: Если он взял ее, может, теперь он ее пощадит?

Сын Флавии издал стон. В отчаянной попытке спасти ему жизнь Викс всем своим весом навалился на рану, стараясь остановить кровотечение. Теперь и его туника, и ноги сделались липкими от крови. Затем дрогнуло бледное веко. Вокруг них уже начали собираться любопытные рабы, и Павлин осыпал их проклятиями. Они тотчас в страхе бросились врассыпную.

Сын Флавии вскрикнул, слабевшие руки дернулись, чтобы вновь схватиться за живот. Викс навалился сильнее.

От боли мальчик открыл оба глаза и посмотрел на Викса.

Павлин стоял на коленях посреди лужи крови, чувствуя, как по коже ползают мурашки.

— Сука! — донеслось из-за дверей императорской опочивальни. Это был голос императора, глухой и пропитанный злобой. — Ты, холодная, бесчувственная сука, убирайся отсюда.

Стражники по эту сторону дверей переглянулись.

— Вы слышали! — встрепенулся Павлин и, вскочив на ноги, едва ли не влетел в императорскую спальню. Ему хватило одного мига, чтобы охватить взглядом представшую его глазам картину. На ложе в изнеможении распластался император. Юлия спокойно поправляла на себе белые одежды.

— Уведите ее, — произнес Домициан, и по его телу пробежала судорога. — О боги, уведите ее отсюда!

Павлин дрожащими руками поднял Юлию с ложа. Впрочем, когда она выходила их спальни, ее поступь была непоколебимой поступью мраморной статуи. Павлин повел ее через лужу крови, мимо Викса, который теперь помогал сыну Флавии принять сидячее положение.

— Дальше меня поведут стражники, — спокойно произнесла Юлия. — Лучше помоги Виксу спасти моего племянника. Чтобы выйти из дворца, ему потребуется твоя помощь.

— Он не жилец. Ему вспороли живот, раскроили пополам.

— Неужели?

Поддерживая друга под плечо, Викс уже ставил мальчика на ноги. Он неуверенно поднял взгляд, и Юлия ласково ему кивнула. В тусклом свете ее глаза казались… глазами ожившей статуи.

— Передай привет от меня своей матери, Верцингеторикс, — сказала она, и в следующий миг стражники повели ее прочь. Почему-то они предпочитали держать ее за рукава, а не за обнаженные запястья, как будто боялись обжечься. Юлия шагала между ними, оставляя за собой на мозаичном полу цепочку крошечных кровавых следов.

— Нужно вывести его отсюда. — Викс уже поставил сына Флавии на ноги. Мальчик продолжал стонать, но расставаться с жизнью явно не собирался. Он все еще прижимал к животу жреческое покрывало Юлии, которое к этому моменту из белоснежного сделалось алым.

— Наверно, мне привиделось, — пробормотал Павлин. — Я не заметил, как император вспорол нему живот. Он ведь не мог…

— Ты сейчас рухнешь в обморок, — с видимым отвращением заметил Викс.

Павлин ощутил, что его душит хохот, неукротимый, истерический хохот. Ему хотелось хохотать, хохотать, пока он сам не упадет замертво. Однако к ним уже спешили стражники и любопытные придворные и не менее любопытные рабы. Трясущимися пальцами он снял свой преторианский плащ и обернул им плечи раненого мальчика. Викс натянул один конец ему на лицо.

— Помогите императору, — приказал Павлин стражникам. — Пошлите за врачом. Мальчика я беру на себя.

— Префект, куда ты его уводишь?

— Приказ императора, — невозмутимо произнес Павлин. — Тайный приказ.

Стражники, словно по команде, потупили глаза.

— Как самочувствие? — шепотом спросил Викс у юного Флавия, когда они с Павлином вывели его из вестибюля, в котором к этому времени уже собралась и продолжала расти толпа любопытных.

— Не знаю, у меня такое ощущение… — казалось, мальчик вот-вот расплачется.

Продев под плащ руку, Павлин убрал от раны окровавленное покрывало Юлии. Под ним оказался… — нет, не зияющая рана, какую ожидал увидеть Павлин, — а длинный неглубокий порез, из которого слегка сочилась сукровица.

— По-моему, этот урод промахнулся, — пожал плечами Викс. — Считай, что тебе повезло.

Повезло? Павлину не хотелось размышлять на эту тему.

У ворот дворца Викса развернули обратно, и дальше мальчика повез один Павлин.

— Что они теперь со мной сделают? — испуганно спросил юный Флавий.

«Скажу императору, что ты умер от раны, — подумал Павлин, — и что я тихонько избавился от твоего тела».

— Не двигайся, — рявкнул он на своего подопечного и пришпорил коня. Мальчишка безвольно лежал, перекинутый через конский круп.

В сгущающихся сумерках Павлин подъехал к отцовскому дому, коротко объяснил, что привело его сюда, но, как ни странно, на этот раз отец не стал требовать пространных объяснений.

— Молодец, — вот все, что он сказал. В следующий миг он уже отослал рабов, и они снесли в дом едва стоящего на ногах мальчика.

— Император, — произнес Павлин свинцовым от усталости языком. — Император не должен знать, что ты…

— Не волнуйся, он не узнает, — успокоил его Марк. — Я уже этой ночью вывезу мальчика из города.

— Та весталка, — с волнением продолжал Павлин, — она никакая не весталка, а Юлия, та самая племянница императора, которую все считали мертвой.

— Сейчас не об этом, — невозмутимо произнес Марк, как будто слова сына его ничуть не удивили. Павлин вопросительно посмотрел на отца.

— Так ты знал?

— А ты думал, ей удалось бы разыграть собственную смерть без посторонней помощи? А сейчас, приятель, возвращайся-ка во дворец, пока тебя там не хватились и не начали искать.

Впрочем, ноги сначала привели Павлина к круглому зданию храма Весты. Подняв глаза, он увидел весталок. Низко опустив на лица покрывала, они выстроились безмолвной белой стеной.

Павлин скомкал окровавленное покрывало Юлии и положил его на первую ступеньку лестницы. В следующий миг его колени подкосились, и он опустился и сел рядом. Он продолжал сидеть на ступеньке храма до тех пор, пока его не обнаружила там пара преторианцев.

Старый год умер, и по приказу императора Рим ознаменует наступление нового смертной казнью.

Странная, неспокойная толпа собралась посмотреть, как Флавия Домицилла отправится в изгнание, а весталка встретит свой смертный час. Император назначил день празднования, однако стяги уныло обвисли, цветы скорее напоминали слезы, а в звуках фанфар слышались скорбные похоронные нотки. Не к добру, поговаривали в народе, явно не к добру. Императорская племянница и жрица, причем приговор обеим вынесен в первый же день нового года. Да, видно, не жди добра в новом году, ведь что хорошего сулит год, который начался с казни?

Павлин, верхом на вороном скакуне, сопровождал пленниц к месту казни и едва держался в седле.

Завидев обеих женщин, шагавших в кольце преторианцев каждая навстречу свой судьбе, толпа встрепенулась, и по ней пробежал ропот. Обе невысокого роста, светловолосые, одна в красном шелковом, хотя и грязном, платье, вторая — в белоснежных одеждах весталки. Флавию Домициллу поджидал корабль, а потом крошечный остров посреди моря, а вот весталку Юстину ждал каменный мешок без доступа воздуха.

Ибо нарушивших священный обет весталок замуровывали заживо. Рука за руку женщины шагали по римской улице.

— Ну почему, — понесся до слуха Павлина голос Флавии, — почему отправить меня еще лет сорок жить на скале посреди моря считается милосерднее, нежели сразу лишить жизни?

— А кто сказал, что боги милосердны? — тихо ответила Юлия.

— О, я знаю, что они немилосердны. Твоя богиня и мой бог. Моих мальчиков больше нет в живых. Старшего казнили вместе с Флавием, младшего… видимо, мне никогда не узнать, где и когда его убили.

— Я бы не стала расставаться с надеждой.

— О, я прекрасно знаю Домициана. Он ненавидит детей. Они напоминают ему, что он сам тоже смертен. Он убил своих собственных в чреве их матери до того, как они успели появиться на свет. Так что он убьет и моего.

— Следи за горизонтом.

— Что-что?

— Когда приплывешь на Пандатерию. Это молчаливое место — лишь трава, что колышется на ветру, тихие песчаные отмели и крошечная каменная хижина с небольшим алтарем. Ты останешься там в полном одиночестве, и поначалу тишина будет сводить тебя с ума, но ты слушай голоса птиц и следи за горизонтом. Вот увидишь, ты не долго пробудешь одна.

Негромкий голос весталки убаюкивал.

— В один прекрасный день ты увидишь на горизонте парус. Старый выцветший красный парус, и два ряда весел. Ты испугаешься и подумаешь, что это убийцы плывут, чтобы лишить тебя жизни, и тебе захочется убежать. Но ты гордо встань во весь рост, потому что ты из рода Флавиев и свою смерть тоже должна принять гордо. Но галера не пристанет к берегу. Вместо этого с нее спустят в море небольшую рыбацкую лодку, без весел, и приливом ее прибьет к берегу, но еще до того, ты увидишь того, кто будет сидеть в ней и махать тебе руками. И тогда ты бросишься в море и вернешь себе своего сына.

— Откуда тебе это известно? — шепотом спросила Флавия. — Откуда?

— Иногда мне бывают видения. Поверь мне, Флавия Домицилла, тебе есть, ради чего жить.

Павлин обернулся.

Юлия протянула руку и положила ее на живот Флавии.

— Что?

— Нам не стоит мешкать. Не хотелось бы, чтобы потом из-за нас Павлину влетело. — Юлия за руку повела вперед сводную сестру. — Дочь. Ты пока ее не чувствуешь, но она уже живет в тебе. Она появится на свет летом, на Пандатерии, и у меня такое предчувствие, что ты назовешь ее в мою честь.

К глазам Павлина подступили слезы. Он, словно ослепнув, уставился вдаль.

— Но откуда тебе это известно?

— Скажем так, известно, и все. Причем пока только мне одной. Домициан же никогда не узнает. Как только тебя высадят на крошечном необитаемом острове, он выбросит тебя из головы. А вот императрица тебя не забудет. Она проследит за тем, чтобы тебя хорошо кормили и, предполагаю, даже, когда подойдет время родов, отправит к тебе повитуху. Может статься, в один прекрасный день она поможет тебе и твоему ребенку бежать с острова. Когда-то она была храброй женщиной — возможно, сумеет снова ею стать.

— Юлия, я…

— Пора, — произнес скакавший рядом с Павлином стражник.

— Нет! — слабо воскликнула Флавия. — Нет, я не могу…

— Тише, — успокоила ее Юлия, — желаю тебе спокойного плавания, Флавия Домицилла. И если ты не возражаешь, назови свою дочь в мою честь.

Еще мгновение, и Флавию увели.

— Вкусно, — лениво произнесла я. — И что это?

— Сок одного цветка, — ответил мой возлюбленный-император. Он взял из моих ослабевших рук кубок, и в его глазах я прочла блеск возбуждения.

Ну кто бы мог подумать, что цветочный сок, подмешанный в старое фалернское вино, способен вызвать такое приятное, расслабляющее опьянение! Я устало смежила веки. Пусть император делает все, что хочет, с моим безвольным, безропотным телом. Надо сказать, вкусы у него весьма необычные, но нет ничего такого, к чему нельзя привыкнуть. Что со временем не стало бы источником приятного возбуждения.

Быть возлюбленной самого императора! Уже одно это возбуждает!

Последние три месяца превзошли все мои мечтания. Рукоплескания. Власть. Люди, склоняющие в поклоне головы, когда я гордо прохожу мимо. Люди, униженно умоляющие меня замолвить за них перед императором словечко. Власть, тысячу раз помноженная на власть. Теперь я хозяйка Рима!

Что же касается Домициана… скажу честно, мне не совсем понятно, откуда берутся все эти черные слухи. Да, он мужчина. Вспыльчив, порывист, непредсказуем, но всего лишь мужчина. Я же умею ими помыкать с четырнадцати лет. И какая разница, император он или нет, я никогда не позволю любовнику уверовать в то, что принадлежу лишь ему. Иногда, когда ко мне в дверь стучал императорский вольноотпущенник, я говорила ему, что меня «нет дома». Иногда намекала, что у меня якобы назначено свидание с кем-то другим. Иногда в порыве обожания бросалась к ногам Домициана, иногда загадочно улыбалась. Лишь бы он не утратил своего интереса ко мне.

— Прикройся, — бросил он мне, устало отстраняясь от меня. — А то ты похожа на шлюху.

Он уже потянулся к своим свиткам и восковым табличкам. Я томно подняла руку и спрятала тело под складками шелка.

— Кстати, — произнесла я как бы невзначай, — ты действительно должен что-то сделать с этим своим астрологом. Он совершенный грубиян. Я трижды просила его составить мне гороскоп, и он трижды оставлял без внимания мою просьбу.

— Он видит будущее столь же четко и ясно, как мы все видим свое прошлое, — ответил мой возлюбленный, даже не оторвав глаз от свитков. — Такой глаз, как у него, стоит всего золота Египта!

— В таком случае у него ужасно грубый глаз. Он вечно злобно смотрит в мою сторону.

— А ты не смотри в его сторону.

— Ты сегодня не в духе, господин и бог. — Я перевернулась на живот и подложила под подбородок кулак. Волосы волнами рассыпались, закрыв мне лицо. — Значит, ты держишь подле себя этого астролога из-за его острых глаз. А по какой причине ты держишь подле себя этого гадкого мальчишку, сына Теи?

Собственно говоря, именно это мне и хотелось узнать.

— Неужели тебе приятно на каждом шагу сталкиваться с живым напоминанием о ней? — задала я новый вопрос, когда мой предыдущий не был удостоен ответом.

Домициан перевернул табличку и принялся быстро что-то на ней чертить.

— Господин и бог, ты слышишь меня? — Я пощекотала пальцами ему запястье.

Он отдернул руку.

— Отправляйся к себе. И заодно пригласи сюда моих секретарей.

Оскорбленная в лучших чувствах, я соскользнула с ложа и заплетающимися от зелья пальцами кое-как надела через голову платье. После чего, соблазнительно покачивая бедрами, вышла вон. Домициан даже не окликнул меня. Впрочем, перепады настроения с ним случаются часто, а после казни весталки стали еще чаще. Впрочем, не стоит обращать внимания. В следующий раз я сделаю все для того, чтобы он о ней забыл.

— Смотри под ноги! — раздался у моих ног чей-то голос.

Я подскочила от неожиданности. В середине коридора за дверью личных покоев императора на мозаичном полу сидел, скрестив ноги, сын Теи, и катал в одной руке пару грязных игральных костей. Он вопросительно посмотрел на меня снизу вверх.

— Сыграем? — неожиданно предложил он.

Краем глаза я заметила обычную толпу придворных и вольноотпущенников. Они тотчас навострили уши и вытянули шеи, глядя на двух любимчиков императора.

— Почему бы нет? — ответила я нарочито приветливым голосом и, взяв у него кости, бросила их как можно дальше от того места, где он сидел.

Мальчишка посмотрел на то, как они упали, и присвистнул.

— Да, не везет тебе, Лепида.

— Можно подумать, ты что-то понимаешь в везении.

— Мне оно досталось от матери, — пожал плечами сын Теи. — Все евреи появляются на свет везучими, иначе бы их уже давно не было на свете.

— А что ты скажешь про своего отца? Разве ты не унаследовал от него половину своего везения? — улыбнулась я. — Или гладиаторы уступают в везении евреям?

Мы в упор посмотрели друг на друга. А чтобы доставить зрителям большее удовольствие — ведь фавориты императора всегда находятся в окружении зрителей, я похлопала его по голове. Он тотчас, словно пес, попытался схватить меня за пальцы, но я успела отдернуть руку и сделать шаг назад. Осторожность не помешает. Особенно, с таким, как он. Ведь отец этого дикаря — Варвар.

Я бросила быстрый взгляд через плечо. Сын Теи положил два пальца в рот и издал такой пронзительный свист, который заставил повернуть головы всех, кто был рядом, — и рабов, и вольноотпущенников, и придворных.

— Мой тебе совет, Лепида: моли судьбу изменить ее решение, — крикнул он. — Если не хочешь, чтобы тебя поимели как последнюю шлюху.

До моего слуха донеслись сдавленные смешки.

— Сегодня его день рождения, — я задумчиво подложила под лицо сжатые кулаки. — Июньские иды. Ему тринадцать.

— Я собирался подарить ему меч, — глухо прозвучал в ответ голос Ария, который в этот момент стягивал через голову тунику.

— Признайся честно, Варвар, ты намеревался разжечь в нем мечты о гладиаторской славе? — поддразнила я его.

Из горловины туники показалась голова Ария.

— Тея, пойми, наш сын сам хочет стать гладиатором. Он дурак.

— Да, он дурак, — согласилась я, почесывая за ушами собачонку, свернувшуюся калачиком у меня на коленях. — В этом отношении он пошел в отца.

Арий схватил меня за талию и усадил себе на колени. Я стукнулась о его грудь. От удара собачонка свалилась на пол и возмущенно залаяла. Арий же привлек мое лицо к своему и впился мне в губы поцелуем. Мое тело тотчас превратилось в сироп.

— Ну вот, — прошептал он, отрываясь от моих губ.

Я улыбнулась, и мои ресницы слегка коснулись его щеки. В такие дни, как этот, ясные и солнечные, когда наш убогий, голый чердак нагревался солнцем, а взгляд Ария заставлял все мое естество петь, мир преображался. И хотелось верить, а не просто надеяться, что все еще может обернуться к лучшему.

— У тебя отросли волосы, — я провела пальцами от шеи к затылку, и вслед им по его коже пробежала легкая дрожь. — Хочешь, я тебя подстригу?

— Нет, с длинными волосами мне даже лучше. Так я меньше похож на прежнего Варвара.

— Знаешь, в твоем маскарадном платье у тебя вообще нет с ним ничего общего.

Когда мы с ним выходили на римские улицы, Арий надевал плотный тяжелый плащ, войлочную шляпу и один глаз прикрывал повязкой.

— Стоит мне высунуть нос на улицу без этого костюма, меня тотчас кто-нибудь узнает. И тогда мне конец.

— Дорогой, — я прикоснулась пальцем к его подбородку, чтобы он посмотрел мне в глаза. — Уверяю, тебя никто не узнал, более того, никто даже не посмотрел в твою сторону. Правда, люди наверняка задались вопросом, что это за странный человек с повязкой на одном глазу, что ходит в жару в шляпе и тяжелом плаще?

— Целых восемь лет мое лицо было самым известным в Риме, — слегка высокомерно ответил Арий.

— Но ведь тебя вот уже пять лет как нет в живых. Толпа помнит тебя смутно, как легенду. Сейчас народ сходит с ума по Турию Мурмиллону, — я протянула ему руку. — Дай мне, пожалуйста, твой нож. Я не могу спать в одной постели с твоей колючей шевелюрой.

Он опустил голову мне на колени, и я с удовольствием срезала выкрашенные в черный цвет локоны. Несколько взмахов ножа, и они уже лежали на грубом шершавом полу.

— По Турию Мурмиллону, говоришь? — неожиданно спросил он.

— О, есть еще один фракиец, который тоже пользуется любовью толпы. Я видела надпись на стене бань на Гранатовой улице. Нет такой женщины, что не вздыхала бы по фракийцу Бребиксу.

— Бребикс, — пробормотал Арий. — Мое имя красовалась на тех банях долгие годы.

Я рассмеялась. Арий повернулся ко мне лицом, и его короткая борода пощекотала мне пальцы.

— В один прекрасный день мы и ее сбреем, — сказала я. — Потому что она жутко колючая и царапает мне кожу.

— Неправда, — возразил Арий. Тогда я стащила с плеча платье и показала красный след, оставленный его щетиной. — Это я? — удивился он.

— Ладно, ничего страшного, — успокоила я его и заставила выпрямиться, чтобы подровнять затылок. — Это просто сила любви, — с улыбкой добавила я по-гречески. Мой Арий. В один прекрасный день ему больше не понадобятся ни борода, ни шляпа, ни дурацкая повязка на глазу. Мы будем с ним жить высоко в горах, где никто даже слыхом ни слыхивал ни про какого Варвара, а если и слыхивал, то ему не будет до этого дела. А наш сын никогда, даже на шаг, не подойдет к арене.

Я отступила в сторону, стряхивая с плеч Ария последние волоски. Однако он вновь притянул меня к себе и усадил на колени. Я склонила ему на плечо голову и, скользнув рукой под тунику, положила руку ему на грудь, ощущая ладонью крепкие, налитые мышцы, а под ними ровное биение сердца.

— Как ты смотришь на то, чтобы нам сходить в Колизей?

— Отличная мысль — он дотронулся губами до моего лба. — Но не для того, чтобы посмотреть игры, а чтобы взглянуть на Викса.

— Правда, мы не сможем сидеть вместе. Женщинам полагаются отдельные места.

— Ничего, ты будешь сидеть рядом со мной, — хмуро ответил Арий.

В течение двух недель мы пытались следить за нашим сыном — сливались с толпой, что следовала за императором во время его ежедневных перемещений по городу. И всякий раз у императорских ног сидела фигура в красной тунике.

— Императорская зверушка, — прозвали его римляне. В народе ходили слухи о том, что это внебрачный сын Домициана. Иначе разве сидел бы этот мальчишка на расстоянии вытянутой руки от императора? Увы, мы не могли даже мечтать о том, чтобы вырвать Викса из императорского плена, а потом бежать с ним куда глаза глядят. Как не было у нас и возможности попасть во дворец. Кто мы такие? Беглый раб и беглая рабыня. Мы не могли никого подкупить.

Даже сумей мы каким-то чудом вырвать назад Викса, куда нам бежать? Да и есть ли на свете место, куда не дотянулась бы рука Домициана?

От этих мыслей ясное утро слегка омрачилось и потускнело. Арий взял меня за руку.

— Пойдем.

Впервые с момента нашего возвращения в Рим мы направлялись в Колизей.

Было противно видеть, каким восторженным ревом разразилась толпа, когда сын Теи вошел в императорскую ложу и помахал руками.

— Куда лезешь, — прошипела я ему.

— Заткнись, дура, — бросил он мне и опустился на подушку у ног императора. Пылая негодованием, я заняла место по другую сторону от Домициана. Этот мальчишка не просто ублюдок и грубиян. Его красная туника никак не сочеталась с моим розовым платьем и розовыми сапфирами в тон наряду. Я поманила к себе пару рабов с опахалами из страусовых перьев. Во время летних игр в Колизее стоит жуткая духота.

Домициан, как обычно, захватил с собой горы свитков и добрую дюжину секретарей. А вот Викс буквально пожирал глазами арену.

— Вот это да! — воскликнул он, глядя на пространство песка, раскинувшееся под императорской ложей. Обычно в присутствии императора он напоминал каменную статую. Однако сегодня сидел, разинув рот, как любой мальчишка-плебей на верхних галереях. — Получается, быть тенью императора не так уж и плохо. Один вид на арену чего стоит!

— Ты думаешь, твоя мать тоже здесь? — спросил Домициан, пробежав глазами очередной свиток, чтобы затем взяться за изучение нового.

— Откуда мне знать, — пожал плечами Викс. — Цезарь, может, лучше сыграем в кости, пока идет парад? Все равно смотреть пока нечего.

Викс сумел ловко обставить в игре императорского камергера, трибуна, парочку патрициев из рода Гракхов, и даже самого императора, пока я наконец в нужный момент не стукнула его кулаком в плечо, и его рука дрогнула.

— Мошенник! — Император схватил пару костей, выпавших из рукава Викса. — Впрочем, чего еще можно было ожидать от такого ублюдка?

Придворные обменялись недоуменными взглядами.

— А как император поступает с мошенниками? — спросила я своим самым бархатным голоском.

— Мошенников обычно бросают на растерзание львам, Лепида. Даже юных мошенников. Как бы ты отнесся к такому подарку по случаю твоего дня рождения, Верцингеторикс? — спросил Домициан. Впрочем, лицо его оставалось непроницаемым. — Исполнить парный танец со львом на арене Колизея?

— Спасибо, цезарь, я лучше без него обойдусь.

Ага, нотки неуверенности в голосе.

— Мошенник, — выразительно повторил Домициан. — Мошенник.

— Давай я покажу тебе, как нужно мошенничать! — Викс натянул налицо улыбку. — Берешь в ладонь поддельную кость, вот так… — И он ловким движением рук показал, как это делается. — Ну как, теперь понятно?

Император пару секунд молча смотрел на него, а затем тоже расплылся в улыбке.

— Покажи еще раз.

— Вот так. — Викс вложил кости в императорскую ладонь. — Нет-нет, цезарь, вот так, как я показал. И поживее, иначе ничего не получится.

Они сражались в кости все утро — и пока на арене убивали диких зверей, и пока зверям на растерзание бросали христиан. Я нахмурилась.

— А теперь гладиаторы, повелитель и бог. Твое любимое зрелище.

Домициан отодвинул кости в сторону и подался вперед. На арене в первом поединке сошлись чернокожий африканец и фракиец.

— Победит африканец, — изрек Домициан.

— Господин и бог, у тебя наметанный глаз, — негромко сказала я, и все, кто сидел в соседних ложах, поспешили поддакнуть.

— А вот и нет, — заявил Викс. — Африканец слишком неуклюжий. Ему не хватает ловкости. Вон как он зацепился за собственную сеть, когда выходил на арену. Лично я поставил бы на фракийца.

— Вот как? — удивился Домициан.

— Можно подумать, ты что-то понимаешь в гладиаторских боях! — бросила я этому мерзкому наглецу. На мои слова ни тот ни другой не обратили внимания, потому что взгляды обоих уже были прикованы к арене. На какое-то время они даже перестали быть врагами. Передо мной были даже не император и его пленник, а два заядлых любителя гладиаторских поединков.

В конечном итоге этот гаденыш казался прав: фракиец одолел африканца. Затем на арену вышли два нумидийца, а после них два галла. Последовало несколько неплохих поединков. Впрочем, особого удовольствия я не получила. Обычно я люблю решительные, энергичные схватки, но поскольку сегодня император предпочел моему обществу общество какого-то наглого мальчишки-раба, то я…

— Смотрю, у тебя острый глаз, Верцингеторикс, — вывел меня из задумчивости голос Домициана. — Откуда ты взял, что этот македонец проиграет?

— У него похмелье. Ты видел, как он избегал смотреть на свет? — ответил Викс и, засунув себе в рот очередную пригоршню фиг, принялся энергично жевать. Тем временем победители устало покидали арену через Врата Жизни. Тела проигравших уносили с арены рабы. — Обрати внимание на таких бойцов, как вон тот галл, что отрубил греку руку. Лучше злых и поджарых никого нет.

— Вот оно что! — пробормотала я. Сейчас я с ним расквитаюсь. — А откуда тебе это известно?

— От отца, — выпалил он и тотчас попал в расставленные мною сети. — Он был самый лучший. Правила его не касались. Он выходил в бой даже после похмелья и все равно…

Неожиданно он умолк.

— То есть твой отец был гладиатором? — уточнил Домициан, откидываясь на подушку. — А вот это уже нечто новенькое. Предполагаю, что твоя мать поведала тебе, что это был сам благородный Варвар. О, как это трогательно! Великий гладиатор оставляет после себя внебрачного сына!

— Эй! — огрызнулся Викс. — Варвар действительно мой отец.

Придворные захихикали.

— А что, я бы даже поверил, — шепнул кто-то. — Не будь мальчишка такой жуткий лгун!

Я тоже хихикнула этой шутке.

— Кто знает, может, он и не лгун, — произнес Домициан и поставил на место кубок. — Некое внешнее сходство есть. Я встречался с Варваром пару раз, и никогда не забуду его лицо. Мне интересно другое, где ты познакомился с ним?

— После того как я сбежал из Брундизия. Он какое-то время меня обучал, — ответил мальчишка, и я почувствовала, как он нервно поерзал на мраморной ступени.

— Теперь понятно, у кого ты научился обращаться с ножами. — Император задумчиво посмотрел на шрам на ноге. — Скажи, Верцингеторикс, ты хотел бы стать гладиатором?

— …Не-а.

— Лжешь, — мягко возразил Домициан.

— Лжец и мошенник, — я поспешила вставить слово.

— С тобой не разговаривают, дура, — огрызнулся на меня сын Варвара и, расправив плечи, смело посмотрел императору в глаза. — Да, я хочу стать гладиатором. Так же, как мой отец. Вот только мой отец ненавидел игры. Ненавидел их, зато каким бойцом был при этом! Я же буду еще лучше, потому что я их люблю! Ты сам виноват, цезарь. Мой отец — твоя вина, потому что это ты выпустил его на арену. И я тоже твоя вина, потому первый, кому я пустил кровь, — был ты!

По лицу мальчишки градом катился пот, и я чувствовала, как он дрожит всем телом, потому что от его трепетания слегка подрагивал подлокотник моего кресла. Но затем на его лице появилась эта безумная ухмылка — от уха до уха, если не длиннее. Интересно, поднимет ли на него руку Домициан, чтобы собственноручно прикончить на месте? Я очень на это надеялась — удар кинжалом в живот сослужил бы этому наглецу хорошим уроком. Впрочем, если его кровь забрызгает мне мое новое розовое платье…

Домициан метнулся к нему словно молния. Он умел быть стремительным, если хотел. Одним движением он схватил мальчишку за ворот туники и, словно тряпичную куклу, швырнул на арену.

Викс упал на раскаленный песок. Мне было слышно, как воздух с шумом вырвался из его легких. Впрочем, он тут же сел, разевая рот, точно вытащенная из воды рыба. Арена загудела словно улей.

— Верните галла! — спокойно приказал император страже. — Того самого, злобного и поджарого, который отсек греку руку.

Викс поднялся на ноги и принялся безумным взглядом озираться по сторонам. Я подалась вперед. А вот это уже нечто интересное!

Император бросил к ногам мальчишки свой собственный кинжал.

— Давай, покажи, на что ты способен, юный Арий.

— Меч! — произнес тот, поднимая глаза на императорскую ложу. — Дай мне хотя бы меч.

Домициан задумался.

— Господин и бог, — вкрадчиво сказала я. — С кинжалом куда интереснее.

— Верно, — согласился Домициан и снова откинулся на подушки.

Гул толпы перерос в оглушительный рев. Глашатай на арене перевел взгляд с Викса на императора и снова на Викса, натужно соображая, как же лучше объявить поединок, который не был предусмотрен программой.

— А теперь… а теперь еще один бой ради нашего дорогого императора! — выкрикнул он наконец, и его звенящий голос достиг даже самой верхней галереи. — Галл против… мальчика!

Хрустя подошвами сандалий по песку, галл подошел и, встав рядом с Виксом, украдкой покосился на своего противника. Заметив на лице мальчишки выражение ужаса, я хихикнула.

— И где теперь твоя прыть? — крикнула я ему вниз.

— Приветствую тебя, цезарь! — галл выбросил в салюте мускулистую руку.

Император посмотрел на Викса.

— А ты что мне скажешь, гладиатор?

Викс метнулся вперед и всадил кинжал галлу в колено.

Тот вскрикнул. Викс рванул лезвие назад и бегом бросился через всю арену.

— Развод? — Выгнув дугой нарисованные брови, Лепида уселась на край рабочего стола Марка. — Но, Марк, зачем он мне нужен?

— По слухам, император увлечен тобой. Ведь вы с ним, если не ошибаюсь, вместе уже полгода, — пожал плечами Марк. — И я подумал, что тебе захочется стать… доступной ему во всех отношениях.

— О, мужчина лишь тогда позволяет женщине быть доступной, когда сам того захочет, — возразила Лепида, однако было видно, что она польщена. — Значит, ты слышал, что он увлечен мною?

Марк изобразил улыбку.

— Подозреваю, нос у него крепче, чем у меня, если он терпит запах этих вульгарных духов.

— Не надо выпускать когти, дорогой. Я пока еще не избавилась от тебя. Однако если Домициан и впрямь захочет сделать меня своей Императрицей…

— Если.

Лепида ощетинилась.

— А почему нет? Развелся же он со своей первой женой. Что мешает ему развестись и со второй. Неужели я не заслуживаю венка?

Марк посмотрел на супругу: стройная и грациозная, в платье из шелка цвета шафрана. На шее — ожерелье из индийского золота, почти скрывающее собой эту самую шею. Черные волосы напомажены благовониями и уложены в замысловатую прическу.

— Императрица с головы до ног, — согласился он. — Будем надеяться, он доживет до того дня, когда объявит тебя своей супругой.

— Смотрю, ты наслушался сплетен.

— Пока об этом не говорят вслух, Лепида, но до меня дошел один шепоток, а я действительно держу ухо востро. В этом ты права. Так вот. Император якобы поручил придворному астрологу предсказать ему день его смерти, и тот назвал ему дату гораздо более близкую, нежели император предполагал.

— На Несса теперь нельзя полагаться, — огрызнулась Лепида. — Домициана ничто не может убить.

— Разумеется. Хотя сама мысль, наверняка, заставляет тебя нервничать.

— Не надо меня дразнить, Марк. Если я когда-нибудь стану императрицей, — за этими словами последовал шелест шелка и позвякивание золотых браслетов, — я посажу твою голову на копье.

С этими словами Лепида гордо выплыла из таблинума. Марк улыбнулся ей вслед.

Ну вот, теперь ей есть над чем задуматься. Если Лепида начнет слишком требовательно добиваться для себя императорского венка, то не пройдет и пары недель, как она будет выкинута за пределы зачарованного круга, делающего ее неуязвимой. И если он сам прав в собственных подозрениях, и Павлин постепенно стряхивает с себя ее змеиные чары, то…

— Отец! — раздался крик, и в дверь просунулась темноволосая головка Сабины.

— Ты опять подслушивала за дверью, Вибия Сабина?

— А как еще я могу что-то узнать? — Девочка скользнула в таблинум и закрыла за собой дверь. — Отец, скажи, почему ты предложил ей развод? Ты ведь не думал, что она на него согласится?

— Неужели?

— Я ведь знаю твой голос.

Марк пристально посмотрел на дочь.

— Ты права, — ответил он, помолчав немного. — Я не думал, что она на него согласится.

Сабина сделала шаг ему навстречу.

— Я знаю, что должна чтить и уважать ее, — произнесла она и вновь на мгновенье умолкла. — Но я…

— Что — но?

— Она такая красивая. Она даже по-своему забавная, в том смысле, что за ней интересно наблюдать, как, например, за ядовитой змеей. Но она ужасна! Почему ты не развелся с ней еще год назад?

— Ты не имеешь права задавать мне такие вопросы, Вибия Сабина.

— А вот и имею. Что случилось? Она угрожала тебе?

«Тебе», — едва не сорвалось с его языка. Павлин был префектом претория, лучшим другом императора, и никакая клевета, слетевшая с ядовитого языка Лепиды, надолго бы к нему не пристала. Что касается Сабины, такой защиты, как у старшего брата, у девочки не было.

— То есть ты хочешь сказать, что она угрожала мне?

Вопрос дочери не стал для Марка неожиданностью. Их с дочерью мысли часто неким мистическим образом совпадали.

— Это не должно было тебя остановить, отец.

— Нет, — улыбнулся Марк. — Но я решил, что сначала хотел бы выдать тебя замуж. Потому что замужем тебе уже не была бы страшна никакая Лепида.

— А мне пока не хочется замуж. Вместо этого я бы предпочла посмотреть мир, — решительно заявила Сабина. — Разведись с ней.

Марк посмотрел на дочь и не узнал ее. Перед ним стояла взрослая девушка почти того же роста, что и он сам. Ее волосы были уложены на затылке, как и у взрослой женщины, ее глаза буравили его совсем не детским взглядом.

— О боги! — воскликнул она. — И когда только ты успела вырасти?

— Прошу тебя, подумай над моим предложением, — произнесла Сабина умоляющим тоном.

Марк улыбнулся и погладил ей волосы.

— Ну хорошо, уговорила. Я подумаю. А теперь как насчет того, чтобы меня обнять? Или ты уже слишком взрослая для таких нежностей?

Сабина прильнула темноволосой головкой к его кривому плечу.

— Неправда.

На какой-то момент я разинула рот, словно какая-то сельская дурочка.

— Афина… — В таблинум царственной походкой вошла сама римская императрица и, подойдя ближе, протянула мне руку, как будто мы с ней были старыми подругами. — Я рада тебя видеть, моя дорогая. А это, как я понимаю, знаменитый Арий? Я видела тебя на арене не раз, и неизменно с огромным удовольствием. Павлин, у тебя сегодня какой-то нездоровый вид. Ты, случайно, не болен? Мой супруг уже начал волноваться. Марк, мы все в сборе?

Таких длинных речей я не слышала от нее ни разу за эти годы.

— Тогда займемся тем, ради чего мы здесь, — с этими словами императрица расположилась на мягком табурете. — Официально я сейчас обедаю с моей сестрой Корнелией и ее супругом, поэтому в моем распоряжении всего несколько часов. Домициан по-прежнему зорко следит за тем, куда я ухожу и насколько покидаю дворец.

Я захлопнула рот. Выходит, она тоже заговорщица? Эта холодная мраморная статуя, увешанная изумрудами, законная супруга Домициана? Ну кто бы мог подумать!

У Павлина был такой вид, будто ему только что заехали кулаком между глаз. Арий растерянно переводил глаза с императрицы на меня и снова на нее, как будто нас сравнивал. Марк же просто поцеловал ее в щеку как старую знакомую.

— Обычные меры предосторожности? — спросила императрица.

— Обычные. Для всех я обедаю с достопочтенной Дианой и ее семейством. Мы с ней дружны вот уже много лет, поэтому вряд ли на этот счет возникнут сомнения.

— Верно. Диана при необходимости подтвердит твои слова, — императрица обвела взглядом собравшихся. — Скажи, Марк, им можно доверять?

— А тебе? — задала я встречный вопрос. — Можно ли доверять тебе, госпожа?

Марк начал свою речь, торжественно и официально, как будто выступал перед Сенатом.

— Тея, мы уже давно работаем вместе с императрицей, с момента казни Юлии.

— Тогда почему же император все еще жив? — спросил Арий. Он стоял неподвижно, скрестив на груди руки. — Если я считаю, что кто-то достоин смерти, мне незачем ждать полгода…

— Ты сначала выслушай, — перебил его Павлин.

— Ничего страшного. Пусть спрашивает, — возразил Марк, глядя на моего возлюбленного. — Нам с императрицей понадобилось какое-то время, чтобы присмотреться друг к другу. Ибо ни она, ни я не отличаемся особой доверчивостью.

— В иных обстоятельствах я предпочла бы действовать одна, — произнесла императрица невозмутимым патрицианским голосом. — Однако вскоре мне стало понятно, что только своими силами мне Домициана не свергнуть. — Императрица задумчиво посмотрела в мою сторону. — Между прочим, я давно подумывала о том, чтобы переманить тебя на мою сторону, однако я не была уверена, хватит ли тебе храбрости, после всего того, что сделал с тобой Домициан. У него есть привычка лишать своих женщин последних остатков самоуважения и воли, превращать их в безропотные, безвольные существа.

Похоже, с ней ему это не удалось.

Императрица обвела взглядом наш небольшой кружок.

— Ну как, у вас еще есть ко мне вопросы?

Павлин задумчиво пригладил волосы.

— Прежде чем мы продолжим наш разговор, — произнес он довольно мрачно, — я бы хотел вас заранее предупредить. Я не стану этого делать сам. Я сделаю все для того, чтобы проложить вам путь к вашей цели, но сам делать этого не стану, будь то яд или нож, — он отвел в сторону взгляд. — Все-таки я ему многим обязан.

— Мы ничего подобного от тебя не просим, — спокойно ответила императрица.

На лице Ария читалось презрение, и я легонько поддала ему локтем в бок. Он вообще не питал теплых чувств к Павлину, зная, что однажды я побывала у этого красавчика в постели.

— То было в другой жизни, — успокоила я его, когда он спросил меня, с кем я делила без него постель. — Я почти ничего не помню.

— Не знал, что у тебя такой дурной вкус, — буркнул тогда Арий.

— Скажи, а твоя постель всегда была пуста все эти годы? — спросила я, желая его поддеть. Вместо ответа он поспешил перевести разговор на другую тему.

И вот сейчас мы, чувствуя себя крайне неловко, сели кружком, чтобы спланировать смерть императора. Вернее, неловко себя чувствовали лишь я, Павлин и Арий. Что касается Марка и императрицы, то эти двое держались непринужденно, как будто разговор шел о чем-то приятном. И оба тотчас обратились к Арию.

— Если выбирать из нас убийцу, то выбор может пасть только на тебя, — произнес Марк. — Ты готов взять на себя эту роль?

— Только дайте мне нож, — не дрогнувшим голосом ответил Арий. У меня же внутри все сжалось.

— Такой прирежет кого угодно! — воскликнул Павлин.

Арий расплылся в улыбке. Императрица пристально посмотрела на него. Она явно его оценивала.

— Ты был лучшим гладиатором Рима, но ты уже далеко не молод. Ты уверен, что по-прежнему лучший?

В ответ Арий одарил ее высокомерным взглядом.

— По-прежнему, — ответила за него я. — Да, он уже несколько лет не выходил на арену, но не утратил ни силы, ни ловкости. — «Может даже, приобрел еще большую», — добавила я про себя, хотя вслух говорить не стала. — Потому что сейчас ему есть, ради чего жить».

— Сделать это будет нелегко, — продолжала тем временем императрица. — Возможно, мой муж и производит впечатление человека ленивого и изнеженного роскошью, однако он по-прежнему крепок телом и силен.

— И всегда держит под подушкой кинжал, — добавила я.

Арий пригвоздил меня взглядом.

— Да, представьте себе.

— Вот как? — удивилась императрица. — Это что-то новое. В мои дни за Домицианом такого не водилось. Кстати, дорогая, не могу удержаться от вопроса, а почему ты не заколола его, пока он спал?

— Потому что собственная жизнь была мне дороже, — ответила я. — Почему ты не заколола его, пока он спал? Ведь у тебя было не меньше возможностей сделать это! — воскликнула я и обвела глазами наш тесный кружок. — Лишить жизни императора может любой. Куда труднее потом остаться жить самому, чтобы рассказать, как все было. И если Арий должен нанести Домициану смертельный удар, то у вас должен быть план, как сделать так, чтобы он сам после этого остался жить.

— Он останется жить. — Императрица достала небольшой свиток и ровным, бесстрастным тоном изложила план, который они составили вместе с Марком. — Павлин, надеюсь, ты сможешь взять стражу на себя.

— Да, но… — Павлин посмотрел на отца. — Мне это не нравится. Вы доверяете судьбу Рима этому… преступнику.

В ответ на его слова Арий лишь пожал плечами. Для меня же они стали сродни пощечине.

— Он не преступник.

— Но и образцовым гражданином его тоже назвать нельзя, — негромко заметила императрица, и в ее глазах промелькнул веселый блеск. Ну кто бы мог подумать! У этой мраморной статуи, оказывается, есть чувство юмора.

— Павлин, — обратился к сыну Марк нравоучительным тоном. — Убить человека не самое приятное в этом мире дело. И ты знал, на что идешь, когда согласился вступить в наши ряды. Так теперь ты не имеешь права морщить нос по поводу инструментов и методов. Достойного способа осуществить то, к чему мы стремимся, не существует.

— Но ведь он…

— Он обладает нужными нам талантами. Так же, как и ты. Ты готов внести свою лепту?

Молчание.

— Да, — нехотя произнес Павлин.

— Ну вот и отлично, — подвел итог Марк. — В таком случае, у нас уже есть цепочка из двух человек.

Арий и Павлин обменялись довольно кислыми взглядами. Я предпочла опустить глаза. Меня не слишком прельщала перспектива сидеть дома и тупо ждать, вернется ли мой возлюбленный ко мне живым. Я была сыта по горло такого рода ожиданиями. Так что в этот раз лично я предпочла бы стать очередным звеном в их цепочке.

В следующий момент Арий заговорил, обращаясь к Марку поверх головы Павлина.

— Кстати, я хотел бы услышать еще кое-что. Чем ты докажешь, что тебе можно доверять?

Павлин растерянно заморгал. В отличие от него и Марк, и императрица являли собой спокойствие и невозмутимость.

— Для вас, патрициев, жизнь простого человека не стоит и ломаного гроша. Вы привыкли жертвовать нами ради своих целей, — бросил им Арий. — Что вам жизнь бывшего гладиатора? Что вам жизнь бедной еврейки-рабыни? Кто поручится, что вы не бросите нас на растерзание львам, как только мы сделаем для вас это грязное дело?

— Послушай, ты… — перебил его Павлин, но Марк пригрозил сыну пальцем.

— Как мы докажем вам, что нам можно доверять? — переспросил он у Ария. — Никак. Но другого способа вернуть сына у вас нет.

И вновь молчание. Я посмотрела на императрицу. Та в свою очередь посмотрела на меня. Арий посмотрел на Марка, Марк на него, Павлин хмурым взглядом на них обоих.

Возникшую паузу нарушила императрица: шурша зеленым шелком, она потянулась за кубком.

— Выходит, мы просто все должны довериться друг другу, Афина, — сказала она. — Или ты предпочитаешь, чтобы тебя называли Тея?

— Верно, — ответила я. — И как скоро вы сумеете провести Ария во дворец?

— О, нескоро, — прозвучало в ответ. — Нам придется дождаться сентября.

— Сентября?! — воскликнули мы с Арием в один голос. Но ведь до сентября еще ждать несколько месяцев, а уже в ближайшие несколько недель Викс снова должен был выйти на арену Колизея. Его портреты — с мечом и в шлеме — уже были развешаны по всему городу. Я своими глазами видела сделанную мелом надпись на дверях какой-то школы: «Юный Варвар Верцингеторикс, ты заставляешь быстрее биться сердца юных девушек!» — Чем раньше умрет это чудовище Домициан, тем лучше!

— Пока об этом говорят лишь шепотом, — ответила императрица, — но мой муж поручил Нессу вычислить дату его смерти. Если верить звездам и нашему астрологу, Домициан умрет восемнадцатого сентября, в пятом часу вечера. Пока этот день и час не минуют, его будет невозможно застать врасплох. Удар мы нанесем на следующий день, когда он будет праздновать ошибку звезд. Ибо в этот день он будет чувствовать себя непобедимым!

— Ты хочешь сказать, что нам ждать еще целых три месяца? — в ужасе воскликнула я. — Но моего сына к этому времени уже может не быть в живых!

— Не переживай, лично я за него спокойна, — ответила императрица. — Пусть твой сын сущее исчадие, но императора его общество забавляет. А пока мальчишка ему не наскучил, его жизнь я тебе обещаю.

— Пойми одну вещь, — произнес Арий, крепко сжав руки, отчего они казались вырезанными из куска дерева. — Хорошо, мы подождем. Но если только наш сын погибнет на арене, вслед за ним умрет и Домициан. В тот же самый день. В тот же самый час. И пусть все ваши планы идут в преисподнюю!

Императрица задумчиво посмотрела в его сторону.

— Скажи, Варвар, ты обучал своего сына боевому искусству?

— Обучал.

— В таком случае у меня есть все основания полагать, что арена ему не страшна. Он выйдет с нее победителем.

Я отвернулась. Рука Ария нащупала мою ладонь и поглотила ее.

— Думаю, на сегодня мы обговорили все, — императрица потянулась за плащом. — Думаю, мне пора назад во дворец. Стоит мне опоздать хотя бы на минуту, как Домициан отправит стражников в дом моей сестры. Нет, конечно, она пойдет ради меня на любую ложь, хотя терпеть меня не может. Чего нельзя сказать о ее муженьке. Вот кто не смог бы солгать даже ради спасения собственной шкуры.

Все остальные молча поднялись с мест. Павлин встал, вертя в руках преторианский шлем. Было видно, что ему не по себе от наших разговоров. Императрица на прощание удостоила всех кивком и села в паланкин. С непробиваемым спокойствием человека, который привык заметать следы, Марк взялся убирать кубки, подушки и поставленные кружком табуреты. Не проронив ни слова, мы с Арием выскользнули на темную улицу через черный вход.

— Поздравляю, — сказала я, когда мы наконец оказались одни. — Из гладиаторов — в наемные убийцы. Надеюсь, жизнь нашего сына того стоит.

— С ним все будет в порядке, Тея, — ответил Арий, беря меня за руку. — Вот увидишь.

— Что ты хочешь сказать, он не может меня принять? — я свысока посмотрела на императорского вольноотпущенника, однако тот даже не думал потупить взор.

— В настоящий момент император занят делами, госпожа.

— Тем не менее он меня примет. — Я гордо расправила плечи под шелковыми складками платья, дабы напомнить этому чурбану, кем я являюсь для господина и бога Рима.

— Он велел передать тебе, чтобы ты ждала со всеми остальными.

Внутри меня все кипело, но мне ничего не оставалось, как ждать.

Подобно рабыне, ждать за дверью в мраморном вестибюле, вместе с остальными просителями, слугами, придворными, которые собрались здесь в надежде, что им удастся урвать крохи императорской милости. Ждать, страдая от любопытных взглядов и перешептываний всех тех, кто униженно пресмыкался передо мной, хотя в душе молился богов о моем скорейшем падении.

Наконец массивная дверь распахнулась, и из нее в вестибюль вышел — нет, отнюдь не мой царственный возлюбленный. Из императорских покоев показалась особа с золотыми волосами и самодовольной улыбкой — Аврелия Руфина, супруга сенатора и скандально известная красавица. Обмахиваясь веером, эта семнадцатилетняя красотка неспешно выплыла в вестибюль и, проходя мимо, одарила меня насмешливым взглядом.

Изобразив улыбку, я, прежде чем кто-то мог мне помешать, решительно распахнула двери императорского таблинума.

— А, Лепида Поллия, — Домициан едва удостоил меня взглядом, продолжая воодушевленно сочинять постскриптум к какому-то письму. Рядом с ним с табличкой в руках застыл секретарь, еще один принес ему свежих перьев, двое придворных уже торопились к нему с ворохом новых свитков, а чуть в сторонке, переминаясь с ноги на ногу, какой-то центурион ждал с докладом. — Я ожидал, что увижу тебя.

— Как я могла оставаться в своих покоях, зная, что ты ждешь меня, господин и бог. — Я сделала все для того, чтобы улыбка не соскользнула с моего лица. Я ничуть не сомневалась, что он испытывает меня. Ему, наверняка, хотелось проверить, как я отреагирую на его новое увлечение. — Может, тебе лучше отослать всех этих секретарей. Мне почему-то кажется, что на сегодня ты уже поработал больше чем достаточно?

— Я занят, — буркнул он, запечатывая пакет с письмами, который затем швырнул рабу.

Я провела пальцем по его руке.

— В таком случае, увидимся завтра утром на играх.

Предполагалось, что я буду сидеть в императорской ложе во время так называемых Ludi Saeculares, самых главных игр года. По такому поводу я уже обзавелась новым огненно-алым платьем, в тон ожерелью из огненных опалов, которое Домициан подарил мне в прошлом месяце.

— Думаю, что во время игр ты мне не понадобишься, — с этими словами император щелкнул пальцами. В следующий миг ко мне подскочил какой-то вольноотпущенник и, что-то нашептывая мне на ухо, вывел за дверь. Ко мне тут же подлетели несколько просителей, с поклонами и какими-то просьбами и еще пара придворных с медоточивыми языками и завистливыми взглядами. Вокруг меня столпилась горстка придворных. Однако куда больше их толпилось в стороне, вокруг этой гадкой девчонки, этой семнадцатилетней нахалки Аврелии Руфины.

— Ну что, небось не ожидала? — раздался рядом со мной голос этого мерзкого отродья, сына Теи. — Не ожидала, что так быстро надоешь императору? Говорил я тебе, что не жди ничего хорошего.

— Заткнись, — прошипела я. — Заткнись, тебе самому осталось недолго жить. Погибнешь на арене, как и твой отец. То же мне, прорицатель нашелся.

Я собрала в кулак остатки воли, чтобы удержать на месте холодную улыбку.

— Что ж, может, и погибну, — комично потирая лицо, он отбежал на пару шагов в сторону. — Но мертвых гладиаторов не забывают — они уходят, как герои. А вот как уходят старые шлюхи, вроде тебя?

— Ты еще не гладиатор, ты просто наглый крысенок! — я попыталась было поймать его, но он ловко вывернулся из моих пальцев. — В прошлый раз ты победил лишь потому, что швырнул галлу в глаза песком. Может, твой отец и был храбрецом, но ты трусливая рабская душонка!

Этот гаденыш лишь показал мне неприличный жест и убежал прочь. И откуда только такие берутся? Я убрала со лба локон, а заодно и хмурое выражение. Пусть этот мерзкий мальчишка говорит что хочет! Не может такого быть, что я потеряла своего императора! Скажем так, у него очередное мимолетное увлечение, и когда эта Руфина ему надоест, он вновь вернется ко мне. В конце концов, ведь так уже было. Хитрость в том, чтобы не показывать своих переживаний.

С такими мыслями я на следующее утро оправилась на игры. На любой взгляд, обращенный в мою сторону, я отвечала щедрой улыбкой. Мое огненно-алое платье и такие же огненные опалы оставили равнодушным лишь Марка. Я вошла в нашу семейную ложу об руку с законным супругом, чем вынудила Кальпурнию уступить мне мое законное место. Между прочим, резонный вопрос: с какой стати эта корова в коричневом шелке до сих пор у нас постоянная гостья? Ведь после казни весталки Павлин, хотя и довольно неохотно, попросил Домициана разрешить ему расторгнуть помолвку.

— Даже не думай! — отрезал тогда Домициан, и этим дело кончилось. Но неужели этой тупоголовой дуре непонятно, что здесь ей не рады? Я оттолкнула ее от Марка, а мой смех заглушил собой ее смешки над нудными шутками моего супруга. Нет, если кто-то рассчитывает увидеть на моем лице хотя бы тень тревоги, он этого не дождется!

— Не кажется ли тебе, что ты слегка переигрываешь? — шепотом спросил у меня муж.

— Ну-ка живо улыбнись и поцелуй меня в щечку, — приказала я из-за своего веера, когда мы заняли свои места. — Если ты знаешь, что тебе на пользу. Ой, взгляни, уже начался парад! — И я устремила нетерпеливый взгляд на арену, игнорируя Марка с его ехидной улыбкой, игнорируя дочь, которая демонстративно отстранилась от меня, и в особенности, игнорируя брошенные в мою сторону взгляды, когда в императорской ложе появился сам Домициан. Из-за чего мне было переживать, если я самая красивая, самая соблазнительная женщина во всем Риме? И никакая белобрысая девчонка мне не соперница, будь она хоть трижды красавица! Вот увидите, уже к концу недели Домициан вновь призовет меня на свое ложе.

Я посмотрела схватки диких зверей, которыми открылись игры, несколько комических номеров, сделала вид, будто любуюсь белыми быками, что прошествовали мимо трибун, увешанные гирляндами цветов. Я протянула руку, чтобы наполнить вином кубок, и встретилась глазами с Павлином. Надо сказать, что в эти дни вид у него был на редкость цветущий. Он даже стал чаше улыбаться. По всей видимости, начал потихоньку забывать эту свою зазнобу-весталку. Павлин и весталка! Как это, однако на него похоже!

Его приятель — не то Майян, не то Траян, вечный гость в нашей ложе после того как Марк узнал, что он приходится нам каким-то дальним родственником, — наклонился к нему и легонько поддел локтем в бок, и Павлин был вынужден отвернуться к своей так называемой нареченной.

— Скажи, Кальпурния, тебе понравился парад?

— О да, он был превосходен!

— Последнее время я тебя почти не видел. Вечные дела, как ты понимаешь. Скажи, как ты смотришь на то, чтобы на следующей неделе составить мне компанию. Я приглашен на императорский пир.

— Боюсь, когда я получила приглашение во дворец в первый раз, то попала не на пир, а на оргию, — без всяких экивоков заявила Кальпурния. — А когда попала туда во второй, то стала свидетельницей покушения на жизнь, ареста и убийства. Не думаю, чтобы мне хотелось искушать судьбу в третий раз.

Павлин не смог сдержать белозубой улыбки, которая показалась мне особенно привлекательной на его загорелом лице.

— Сказать по правде, я хорошо тебя понимаю.

— Я недавно посетила двух авгуров, Павлин, — продолжала тем временем Кальпурния. — Относительно даты нашего бракосочетания.

— Вот как? — выгнул бровь Павлин.

— Судя по их ответам, в ближайшие несколько месяцев не предвидится ни одного благоприятного дня.

— Понятно.

И они, обменявшись понимающим взглядом, вновь переключили свое внимание — он на Траяна, она — на Марка. Я одарила Павлина обезоруживающей улыбкой. Раньше этот прием действовал безотказно, Павлин тотчас превращался в податливый воск. Но на этот раз он лишь ответил мне кивком и отвернулся. Все понятно: строит из себя хладнокровного мужчину в присутствии невесты и друга. Посмотрим-посмотрим, куда денется твое хладнокровие, когда ты останешься со мной наедине. Действительно, если Домициан завел небольшое развлечение на стороне, почему я не могу позволить себе то же самое?

Тем временем кровопролитие на арене шло своим обычным ходом, после чего через Врата Жизни прошествовали гладиаторы в пурпурных плащах, и состоялась жеребьевка для предварительных боев. Моя дочь подалась вперед, пожирая глазами мускулистые фигуры в боевых доспехах. Я бросила в ее сторону раздраженный взгляд.

— С каких это пор наша пай-девочка стала поклонницей гладиаторов?

— Никакая я не поклонница, — ответила она, не отрывая глаз от арены. — Помнится, когда я ходила на игры в прошлый раз, все было просто ужасно. Но сегодня очень даже интересно.

— Признайся лучше, что ты влюбилась вон в того, что с трезубцем, — сказала я, отгоняя от кубка с вином муху.

— Неправда. Дело в другом. Считается, что гладиаторов в первую очередь должно заботить, как им умереть с честью, но на самом деле они делают все для того, чтобы остаться в живых. — Взгляд ее заскользил от арены вверх, к галереям Колизея, с которых доносились приветственные возгласы и плебеев, и патрициев. — А вот люди этого почему-то не понимают.

— А может, все дело в юном Варваре? Это он заставляет учащенно биться твое сердце? — улыбнулась я. — Ну и вкус у тебя, Сабина. Даже уродливая девчонка, у которой бывают припадки, должна мечтать о чем-то большем!

— Если хочешь, Сабина, я могу поменяться с тобой местами, — вмешался в наш разговор Марк. — Отсюда видно гораздо лучше.

И они поменялись местами, в результате чего Сабина переместилась по другую руку от Марка и оказалась рядом с Кальпурнией. Она тотчас подалась вперед, и мой муж смог вступить в очередную занудную беседу с нашей будущей снохой. Павлин же слушал разглагольствования Траяна о том, каким образом поднять боевой дух легионов. Внизу на арене, сражаясь на деревянных мечах, разминались гладиаторы, а толпа подбадривала их веселыми криками.

— Марк, — обратилась я к мужу, — налей мне еще вина.

— Разумеется, дорогая.

Он наклонился, чтобы наполнить мне кубок, я же устремила взгляд на арену. Император уже дал сигнал, и гладиаторы с ревом набросились друг на друга. Наконец-то хотя бы что-то интересное. Ничто так не проясняет голову, как вид льющейся рекой крови.

— Кстати, — раздался рядом со мной голос Марка, когда сам он протянул мне кубок. — Я с тобой развожусь.

— Что-что? — не поняла я, отрывая глаза от пары египтян, сцепившихся из-за трезубца.

Голос его звучал отчетливо и спокойно, заглушая даже крики из соседних лож.

— Я с тобой развожусь.

Кальпурния посмотрела в нашу сторону.

— ЧТО?

Сабина тоже оторвала взгляд от арены, на которой какой-то галл разрубил колено какому-то нумидийцу, и теперь тот истошно вопил от боли.

— Я бы не советовала тебе так шутить, Марк, — сказала я и гордо вскинула голову. — Можно подумать, ты не знаешь, что сделает с тобой император, стоит мне шепнуть ему на ушко.

— Мне почему-то кажется, что теперь ему шепчет на ушко кто-то другой, а не ты. — Марк мотнул головой в сторону императорской ложи. Император удалился на вторую половину дня, зато на подлокотнике императорского кресла по-прежнему располагалась женская фигура в розовом шелковом платье, которая какое-то время назад неторопливо вернулась в ложу. Женская фигура с золотистыми волосами.

— Аврелия Руфина? Подумаешь, временное увлечение! Если кто нужен Домициану, то только я!

— Боюсь, Лепида, с тобой у него все кончено. Я принял такое же решение. — Марк посмотрел на меня так, как обычно смотрел на своих противников в Сенате во время дебатов по поводу прав на воду. — И я развожусь с тобой, разумеется, на законных основаниях. Сделать это будет просто. И я даю тебе день на то, чтобы ты забрала из моего дома все, что тебе принадлежит.

Я решила не развивать тему императора дальше. В конце концов, что знает Марк о Домициане? Ничего. И этим все сказано. Однако за первой атакой последовала другая, и я поспешила выпустить когти.

— Дело даже не в императоре, Марк! Надеюсь, ты понимаешь, что я сделаю с тобой, если ты со мной разведешься! Твой дорогой Павлин…

— Кстати, — перебил меня Марк. — Я выдвину против тебя обвинения в супружеской неверности. В течение шестидесяти дней, которые требует закон, я представлю в суд все собранные мною улики и доказательства, — он с искренней улыбкой посмотрел на меня. — Да-да, Лепида, мое терпение иссякло.

Я несколько мгновений смотрела на него, не зная, что на это сказать.

В глазах Кальпурнии вспыхнул злорадный огонек. Сабина отвернулась от отца, чтобы посмотреть на меня, а затем снова отвела взгляд. На арену, увертываясь от сражающихся гладиаторов, выбежали рабы, чтобы унести тела погибших.

— Кальпурния, дорогая моя, — сказала я как можно громче. — Ты не хочешь услышать кое-что о своем дорогом Павлине? Он овладел мною в мою бытность юной женой, а его отец и твой будущий свекр посмотрел на это сквозь пальцы. Сабина его ребенок, а вовсе не Марка, и я намерена подать в суд на Павлина за изнасилование. Что ты скажешь по этому поводу?

— Скажу, что ты лжешь, — спокойно отреагировала Кальпурния.

Марк в знак благодарности положил руку на ее квадратные крестьянские пальцы.

— Отличный ход, Лепида, — произнес он. — Возможно, эта история и сработала бы восемь лет назад. Но вытаскивать ее сейчас, значит, выставить себя на посмешище. Люди начнут задаваться вопросом, что заставило тебя ждать так долго. К тому же, я бы советовал тебе принять во внимание твою репутацию, которая за эти восемь лет никак не могла остаться незапятнанной. Неужели тебе хочется, что все твои секреты, которыми до отказа набит твой сундук, вдруг стали всеобщим достоянием?

— Ты… ты не посмеешь!

— В двадцать один год, — Кальпурния, будь добра, прикрой уши моей дочери, — интрижка с моим сыном. Затем — по моим последним данным — через тебя прошли двадцать два сенатора, девять преторов, трое судей и пять губернаторов провинций.

— Неправда, я никогда…

— Но, по крайней мере, они были людьми нашего сословия, — перебил меня Марк. — А как насчет колесничих, массажистов в банях, легионеров — особенно тех двух братьев из Галлии, которые взяли тебя одновременно, один спереди, другой сзади? — Марк вопросительно выгнул брови, а за его спиной гладиатор с трезубцем получил смертельный удар мечом в живот. — Одно дело, губернаторы и члены Сената, но всякое отребье…

Губы мои сделались сухими, как пергамент.

— Откуда ты мог узнать… ты ведь ни разу не оторвал глаз от своих свитков…

— О, мне много видно поверх моих свитков! В течение многих лет я собирал улики, и теперь у меня есть документы, свидетели, рабы, которые при необходимости дадут показания — я бы даже сказал, что они сделают это с удовольствием. Мне не придется даже прибегать ни к нажиму, ни к запугиванию. А еще Лепида, ты была жестокой любовницей, и кое-кто из твоих бывших любовников готов также выступить в роли свидетелей. Например, Юний Клодий, как только я предложил оплатить его долги.

— И какой тебе прок от их показаний? — спросила я в лоб моего мужа. — Неужели ты хочешь войти в историю как сенатор, чья жена переспала со всеми мужчинами Рима?

— Ну думаю, в историю я войду совсем по другим причинам. А вот как потом будешь смотреть людям в глаза ты?

Сабина, хихикая, убрала от ушей руки Кальпурнии.

— Ты! — набросилась я на нее. — Если ты думаешь, что любой захочет взять кукушкину дочь, то жестоко ошибаешься. Как только твой отец очернит меня в глазах всего Рима, во всей империи не найдется идиота, который бы согласился…

— Согласно закону, — перебил меня Марк, словно выступал в Сенате, — в случае, если супружеская неверность однозначно доказана, муж имеет право оставить себе приданое бывшей жены. Так что каждый золотой твоего приданого достанется Сабине. По-моему, такого количества золота ей хватит, чтобы поймать в свои сети любого, кто ей приглянется. Не говоря о том, что и без этих денег она уже завидная партия для любого мужчины.

— Все равно последнее слово останется за мной, — прошипела я. — Или ты забыл, что в судах заседают мужчины? Они быстро займут мою сторону.

— Что ж, я готов рискнуть.

Они сидели передо мной этаким триумвиратом — Марк в центре, с одной стороны Сабина, с другой — Кальпурния, а за их спинами тем временем на песок натекли океаны крови. Гладиаторское представление подходило к концу. Запыхавшиеся победители поднимали руки, побежденных граблями убирали с арены, чтобы пустить на корм львам. Гладиаторы покидали арену. Покидала ее и я.

Как же так получилось, что все зашло так далеко? Кем же я теперь буду? Разведенной женой, готовой выскочить замуж за первого встречного? Я обвела глазами ложу в поисках оружия — любого оружия, и тут мое внимание привлек смех. Это смеялись Траян и Павлин, сидевшие позади меня.

— А как же твой сын, Марк? Ты подумал о том, чью сторону он займет? Спешу напомнить тебе, что он в меня влюблен. Если я захочу, он по первому моему зову будет валяться у моих ног, как пес, и если ты считаешь, что он поддержит тебя…

— В таком случае, почему бы тебе самой не спросить его мнения. Эй, Павлин! — Не успела я открыть рот, как Марк через мое плечо позвал сына, который в этот момент был занят тем, что бросал монеты торжествующему германцу в волчьей шкуре. — Павлин! Я развожусь с твоей мачехой! У тебя есть на этот счет возражения?

Павлин ответил не сразу. Сначала он пробежал глазами по моим голым рукам и соблазнительным плечам, по телу, которое он когда-то с усердием прилежного раба обслуживал.

— Никаких, — ответил он ледяным тоном, так что мне показалось, будто меня обдало порывом северного ветра.

— Павлин, — я нарочно пригнулась ниже, чтобы он смог заглянуть за вырез моего платья. — Павлин, он задумал отомстить мне, он хочет выставить меня на всеобщее посмешище. И я рассчитываю на тебя…

Но Павлин повернулся ко мне спиной. Да-да, не сказав ни слова, просто взял и повернулся спиной, и продолжил разговор со слегка озадаченным Траяном. — Да-да, ты прав насчет подготовки легионеров. Мы слишком сосредоточены на дисциплине…

Нет, это какое-то наваждение. Не может быть, что это происходит со мной.

— Лепида, — вновь услышала я голос Марка.

НЕТ. НЕТ. НЕТ.

— Лепида, я не буду лишать тебя абсолютно всего. Если только ты пообещаешь мне, что не станешь отыгрываться на Павлине и Сабине, я так и быть, оставлю тебе твое приданое.

Мое приданое? Зачем мне деньги, если у меня не будет мужа? Римская женщина, если она не замужем, ничто. Даже если Марк и не очернит меня в суде, какой патриций захочет взять меня в жены после того как Марк столь бесцеремонно разведется со мной? Тем более если Домициан действительно меня бросил?

Меня начала бить дрожь.

Марк же повернулся к Кальпурнии и принялся как ни в чем не бывало обсуждать с ней сенатские дебаты. Сабина прильнула к мраморной балюстраде, глядя, как рабы засыпают чистым песком лужи крови. Павлин увлеченно обсуждал с Траяном тонкости подготовки легионеров. В императорской ложе Аврелия Руфина соскользнула с подлокотника кресла Домициану на колени.

Разведена. Я разведена. Теперь я уже не достопочтенная римская матрона Лепида Поллия, не супруга сенатора и не возлюбленная самого императора, а просто обыкновенная Лепида Поллия.

Краем уха я услышала рев трибун и перевела взгляд вверх, на императорскую ложу. Домициан только что дал сигнал к началу нового поединка — ретиарий с трезубцем против закованного в доспехи галла с мечом.

Нет, не может быть, чтобы я ему так быстро надоела. Такого просто не может быть! Тея продержалась при нем почти пять лет! Я же царила над Римом всего каких-то жалких семь месяцев.

Ретиарий с трезубцем погиб быстро. Трибуны ревели, требуя нового поединка. На арену должны были выйти юный Варвар и знаменитый боец-сириец. На несколько мгновений мое сердце исполнилось надеждой: этот жуткий гаденыш, сын Теи, наконец-то умрет в муках, когда сириец выпустит ему кишки. Немного взбодрившись, я взялась составлять план, каким образом мне во время следующего перерыва вышвырнуть из императорской ложи эту глупенькую куколку Аврелию.

А также, каким образом Марк и Павлин мне за все заплатят.

Виксу дали старые доспехи его отца, слегка подогнав их под его рост. Кольчужный рукав, шлем с голубым опереньем, поножи. Слегка затемненное шлемом, его лицо казалось вырезанным из камня. В противники ему дали огромного сирийца, и мое сердце тотчас сжалось от ужаса. Мне всегда казалось, что Викс слишком высок для своего возраста, однако я заблуждалась. Рядом с сирийцем он показался мне сущим карликом, когда они, бок о бок, встали перед императором, чтобы поклониться ему.

Мне понадобился всего миг на то, чтобы понять: ужас владеет не только мною, Викс из последних сил пытается не показать свой собственный.

Сириец замахнулся мечом. Клинки противников встретились, и над ареной пронесся звон стали. Затем Викс убрал руку и сделал шаг назад. Сириец двинулся на него. Но уже в следующее мгновение мой сын выбросил руку, и сириец был вынужден парировать удар.

— Этот сириец ни разу раньше не сражался с левшой, — произнес Арий с хмурым лицом. Таким насупленным я не видела его даже во время его собственных поединков. Впрочем, голос его звучал довольно спокойно. — Викс, наверняка, попытается воспользоваться этим преимуществом.

Сойтись, пригнуться, отойти. Сойтись, пригнуться, отойти. Разумно, подумала я, пытаясь дышать полной грудью. Никогда не лезь первым на более сильного противника. Лучше выжди подходящий момент. Казалось, мой сын услышал меня: он, словно хищник, медленно ходил вокруг сирийца кругами, как будто в целом мире ему было некуда спешить. Грудь его была красной от загара, а под тяжелым шлемом глаза казались темными щелками.

Сойтись, пригнуться, отступить. Сириец, потеряв терпение, устремился вперед. Первые два удара Викс парировал, от третьего увернулся, и затем бросился наутек, только пятки сверкали по светлому песку арены. По Колизею пробежала волна смешков. Сириец остановился, принял угрожающую позу, и Викс был вынужден снова следовать изобретенной им же самим схеме: сойтись, пригнуться, отступить.

— Молодец, — пробормотал Арий. — Молодец.

Неожиданно сириец оступился на одну ногу. Он выругался, как будто вывихнул сустав, и хромая отошел прочь.

— Давай, — прошептала я, но Арий покачал головой. Слегка наклонив голову, Викс сделал шаг назад, и как только сириец прыжком подскочил к нему, легко увернулся из-под его удара. Чего-чего, а быстроты моему сыну не занимать.

Сириец вновь бросился на него. Викс отскочил, остановился, сделал ложный выпад.

— Главное, не позволяй ему загнать тебя в угол, — прошептал Арий, однако Викс сделал два поспешных шага назад и в ужасе застыл, наткнувшись спиной на мраморную стену вокруг арены.

— Викс! — выкрикнула я в ужасе, видя, как сириец занес лезвие для удара, а со мной еще несколько тысяч голосов.

Викс бросился на противника. Сириец едва успел изменить угол удара. Мгновение — и сталь, вспоров кольчужный рукав, легко вонзилась Виксу в плечо и вышла с другой стороны.

— Слишком высоко, — прошептал Арий, побелев.

Еще один удар, в легкие, чтобы доставить противнику как можно больше мучений, и схватка будет окончена. Сириец потянул меч.

И тогда Викс вцепился в него. Его рука обхватила сталь, что застряла в его плече, и удержала ее на месте. Из его пальцев на песок тотчас брызнула кровь, и я увидела, как напряглись его мышцы. Викс оскалил зубы, однако продолжал удерживать лезвие, а сам тем временем придвинул плечо ближе к рукоятке.

Нет, не слишком далеко. А так, чтобы можно было дотянуться и нанести удар. Арий кивнул в знак согласия.

В следующее мгновение меч Викса прорезал воздух, и на песок арены тугой струей брызнула кровь. Кровь сирийца.

— Чистая работа, — пробормотал Арий, как будто Викс только что закончил очередное упражнение.

Я отвернулась, и меня вырвало.

— Стратегия. И где? На арене. — Траян стукнул кулаком по перилам ограждения. — Где еще увидишь такой красивый маневр, как этот? Если этот мальчишка когда-нибудь получит свободу, я возьму его в свои легионы.

— Если он выживет, — язвительно уточнила я, но меня никто не слушал.

— Я постараюсь тебя опередить и найду ему местечко среди моих преторианцев. — Павлин кинул юному Варвару монету, которую тот ловко поймал здоровой рукой. После чего вытащил застрявший в плече меч сирийца. Несколько мгновений мальчишка стоял, глядя на него, после чего сам рухнул на песок.

— О, ужас! — услышала я голос Сабины. Ее узкое личико грызуна сделалось розовым. — Бедный мальчик! — вскрикнула она и забилась в корчах.

Я поднялась с места. Не хватало мне, чтобы меня видели рядом с бьющейся в припадке девчонкой. И как только Марк и Кальпурния нагнулись над ней, я потихоньку выскользнула из ложи. На арене для лежащего без сознания Викса уже тащили носилки. Трибуны по-прежнему ревели и рукоплескали от восторга. Домициан подался вперед и тоже начал аплодировать. Сидевшая рядом с ним Аврелия Руфина зевала от скуки. Эта дурочка никогда не понимала смысла в играх. Так что император скоро предпочтет ей мое общество.

С этими мыслями я направилась к дверям императорской ложи, однако дорогу мне преградил его секретарь.

— Император заметил, что твоей дочери сделалось дурно, — произнес он. — И сказал, что твое место рядом с ребенком.

— Но за ней есть, кому присмотреть. Ее отец…

— Дети — женское дело. Домициан своей императорской волей приказал тебе отвезти ребенка домой, — заявил секретарь, едва сдерживая на накрашенных губах ехидную улыбочку. — Он также велел мне передать тебе вот это, достопочтенная Лепида, — с этими словами он сунул мне в руку нитку дешевого жемчуга. — В твоих услугах он больше не нуждается.

У меня в глазах беззвучным фейерверком взорвалась череда образов. Марк сухо объявляет мне о разводе. Тея строит мне презрительную гримасу. Придворные хихикают у меня за спиной. Не прошло и года, — тупо подумала я, и мои пальцы сжались вокруг жалкой нитки мелкого жемчуга. Тея продержалась пять…

— И кто же занял мое место? — спросила я тоном, не знающим возражений. — Неужели эта дурочка Аврелия Руфина? Чем она лучше меня? Неужели она ублажает императора с большим усердием?

— Отнюдь, достопочтенная Лепида, — секретарь даже не думал скрывать усмешки. — Просто она… новее.

Внутри у меня все сжалась, будто он пнул меня в живот. Милостивые боги! Как же так случилось, что я упустила из рук императора? Всего полторы недели назад я намекала ему, что готова расстаться с Марком. Мечтала получить императорский венок.

Секретарь сделал мне знак, мол, тебе пора.

— Стража проводит тебя до дверей, Лепида.

18 сентября 96 г. н. э.

Я пришла в дом к Марку в последней попытке уговорить его взять меня обратно. Я не делила с ним ложе уже многие годы, но ради такого случая почему бы не попробовать лечь к нему в постель.

Увы, дома его не оказалось.

— Господин уехал в Капитолийскую библиотеку, госпожа. Он велел не пускать тебя…

— Не пускать? — язвительно повторила я и принялась чихвостить рабов. Минут через пять мой острый язык сделал свое дело: рабы вновь вытянулись передо мной по струнке. Они слишком долго повиновались мне как хозяйке дома, чтобы слишком быстро расстаться с этой привычкой. Я прошла внутрь и устало опустилась на ложе в атрие, заваленное голубыми шелковыми подушками. Убогий, старый дом. Здесь никогда в углах не прячутся парочки, здесь вы ни разу не услышите смех по поводу чересчур откровенной шутки, здесь не принято пить много вина. И я больше не была хозяйкой этого убогого старого дома. Не достопочтенная матрона Лепида Поллия, супруга сенатора. Нет, конечно, я — по мере возможностей — пыталась обратить все это в злую шутку: «О боги, знали бы вы, как мне надоел этот старый зануда Марк!» Однако люди без стеснения перешептывались за моей спиной о том, с какой быстротой Марк избавился от меня после тринадцати лет супружества и после того как от меня избавился Домициан. Марк не стал обвинять меня в супружеской неверности — я не стала распространяться про наши отношения с Павлином, и он сдержал свое слово. Однако все эти толстые римские матроны, которые привыкли завидовать моим успехам, ухватились за первую же возможность перемыть мне косточки. А пара моих бывших любовников почему-то в прошедшие несколько недель оказались ужасно заняты — не иначе как испугались, что я ищу себе нового мужа.

Лепида Поллия почему-то всех устраивала как любовница, но никого — как жена.

— Мама? — Это в атрий со свитком в руках спустилась Сабина. Заметив меня, она учтиво поклонилась. — Отца дома нет. За ним прислали из дворца, и он был вынужден уйти. Я скажу ему, что ты заходила к нам, — с этими словами она повернулась, чтобы уйти.

— Погоди, — сказала я, — мне почему-то казалось, что он ушел в библиотеку.

— Ой, — Сабина выронила из рук свиток, но тут же наклонилась, чтобы поднять его с пола. — Может, и в библиотеку. Извини, мама, меня ждет мой наставник.

— Погоди, — я спрыгнула с ложа. — Ты сказала, что его вызвали во дворец?

Сабина покосилась куда-то в сторону.

— Я подумала…

— Императорский дворец вот уже несколько недель как превращен в неприступную крепость. По личному приказу императора. Скажи, кто стал бы присылать оттуда посыльного к твоему отцу?

— Императрица, — ответила Сабина, расправляя плечи. — Она относится к нему с уважением. И не одна она, между прочим.

— Какая ты, однако грубиянка. — Моя дочь повернулась, чтобы уйти, но я, не теряя времени, схватила ее за руку. — Боюсь, нам нужно с тобой поговорить, моя милая. В конце концов, сейчас, когда я разведена, у меня наконец появилось время, чтобы пообщаться с тобой.

— Мне нечего тебе сказать, — она попыталась отстраниться от меня.

— А мне кажется, что есть.

В моей голове как будто что-то стало на месте. Внезапно я поняла, почему Домициан распорядился запечатать дворец, словно крепость. Сегодня император якобы должен умереть. В такой день, как этот, императрица будет сидеть под замком вместе со своей стражей. С какой стати ей отправлять к твоему отцу посыльного?

— Дорогая моя, я не люблю, когда мне лгут, особенно, ты, — я погладила руку Сабины. — Рабы сказали, что Марк ушел в библиотеку. Ты говоришь, что он получил записку от императрицы. Так кто же из вас лжет? — Ногти мои были покрыты свежим слоем лака, и они оставили на руке дочери красные следы.

— Я ошиблась, он ушел в библиотеку.

— А я почему-то так не думаю, — произнесла я, поглаживая дочери волосы. — Ты видела, как к нему прибыл посыльный из дворца и он ушел из дома. Возможно, на встречу с императрицей. Интересно, о чем им вдруг захотелось поговорить друг с другом в такой день, как этот? — Я намотала на пальцы пряди ее волос. Стоит слегка потянуть, и она во всем признается.

— Я понятия не имею, я…

Ага, похоже, нервишки сдают. Это именно то, что мне надо. Я резко дернула дочь за волосы.

— Лжешь!

— Неправда! Я не лгу!

В дверь постучали.

— Госпожа? — робко подал голос один из рабов.

— У моей дочери очередной припадок, — сказала я. — Уйди.

Как только шаги стихли в дальнем конце дома, я резко дернула голову Сабины назад.

— Признавайся, Марк видится с императрицей?

— А что, разве им нельзя? — Сабина уже успела распустить нюни. Слезы катились ручьями по ее щекам.

— Только не говори мне, что это случайные встречи. Ни за что не поверю. Так с какой целью они встречаются? — Я дернула ее голову назад еще раз. — С ними при этом бывает кто-то еще?

— Отпусти меня!

Я ревком поставила ее на ноги.

— Дорогая, — произнесла я нарочито нежным голоском. — Неужели я сделала тебе больно? — Я даже погладила ее по щеке. После чего залепила пощечину. Эта мерзавка вскрикнула. Неожиданно меня охватила ярость — та самая ярость, которую я сдерживала в себе с того самого момента, как Марк развелся со мной.

— С кем? С кем еще они встречаются? — Сабина с криком упала на пол, пытаясь защититься от моих ударов.

— Не знаю! Я никогда никого не видела!

— Неправда, ты знаешь! Ты, грязный крысенок, как ты смеешь лгать мне, твоей матери! — Я схватила ее за волосы, развернула ей голову и ткнула лицом в угол стола. Глаза мне застилала такая страшная ярость, что я почти не видела сквозь нее собственную дочь.

— Где ты их видела? Я спрашиваю тебя!

— Здесь, — ответила Сабина и разрыдалась.

— Это было неделю назад, после того как я легка спать. Я услышала голоса и выглянула в окно.

— И кого же ты увидела? — Руки мои чесались, и я отвесила ей еще одну пощечину.

— Императрицу и женщину с темными волосами.

— Что еще за женщина?

— Какая-то рабыня. У нее были темные волосы и низкий голос. А с ней был мужчина, на вид вроде легионер… он был весь в шрамах.

По моей спине заползали мурашки. Я взяла ухо Сабины между моих лакированных коготков и крепко сжала.

— Рабыня? С низким голосом? Высокая? Со шрамами на руках?

— Да!

— Тея! — произнесла я вслух. Ну конечно же! Вечно она возникает у меня на пути. — Солдат, ты говоришь? Не иначе как ее новый защитник и покровитель, после того как она высушила слезы по Варвару. Какой-нибудь стареющий головорез, которого она заманила в свои сети, чтобы вырвать назад это чудовище, своего сына. Если ты еще хоть что-то от меня скрываешь…

— Ничего, клянусь тебе!

Я отпустила ее ухо, и она, обливаясь смешанными с кровью слезами, рухнула на каменный пол. Впрочем, я была настроена по отношению к ней очень даже благодушно. Ну кто бы мог подумать, что эта маленькая уродливая обезьянка окажется такой наблюдательной? Вполне вероятно, что ей больше ничего не известно. Ничего страшного! Остальное я додумаю сама. Представьте себе отвергнутую жену, ревнивого старого сенатора, выброшенную на улицу любовницу, — скажите, что их объединяет? Кого все трое ненавидят?

Разумеется, кроме меня.

Я наклонилась и поцеловала Сабину в лоб, и даже кончиком пальца вытерла с ее щек слезы.

— Спасибо тебе, моя дорогая! Мне, право, немного стыдно за синяки, но уж слишком сильно ты меня рассердила. Но ничего, завтра я, чтобы загладить свою вину, так уж и быть, куплю тебе какую-нибудь милую безделушку.

А теперь мне следовало поспешить в императорский дворец. Нет, сначала я, наверно, все же загляну на свою виллу на Палатине. По такому случаю неплохо переодеться в мое новое голубое платье и украсить себя сапфирами, Впрочем, нет, не стоит понапрасну терять время. Красный шелк и жемчуг, в которых я расхаживаю с самого утра, очень даже подойдут. Мой паланкин уже ждал меня у черного входа, и два огромных раба, которых я купила себе для охраны…

— Сабина, если кто-нибудь заглянет в дом, не говори, что я была здесь…

Моя дочь поднялась на ноги и оттолкнула меня прочь. Из губы у нее сочилась кровь, и я с удивлением заметила, что она почти догнала меня ростом.

— Уйди от меня! — крикнула она и со слезами выбежала из комнаты.

О боги, что за несносное слезливое существо!

— Волки собираются в стаю.

— Цезарь!

— Они почему-то думают, что я их не вижу. — Домициан, словно зверь в клетке, расхаживал из одного угла опочивальни в другой, и его отражение в опаловых стенах неотвязно следовало за ним. — Однако бог видит и слышит все.

Павлин стоял, переминаясь с ноги на ногу. Он открыл было рот, чтобы возразить, однако тотчас передумал.

— Луна обагрится, как только войдет в созвездие Водолея, — голос Домициана превратился в едва слышный шепот. — И случится то, о чем потом будет говорить весь мир.

Сердце глухо стучало в груди Павлина: час пробил, час пробил, час пробил. Верно, час пробил, и неожиданно он не смог произнести ни слова. Он слышал монотонное гудение мухи, но уже в следующий миг Домициан резко выбросил руку. Гудение тотчас стихло, хотя крошечные крылья еще несколько мгновений подрагивали в императорской ладони. Домициан криво улыбнулся.

— Мухи меня больше не интересуют, — заявил он, обращаясь к Павлину. — За людьми наблюдать гораздо увлекательнее.

— Цезарь? — подал голос Павлин.

— Да? — Домициан ленивым жестом прихлопнул муху.

— По-моему, кто-то очень хочет вас видеть, — произнес Павлин, и слова дались ему на удивление легко.

— Не раньше пятого часа. Тебе известен мой приказ.

— Она говорит, она, что вы должны ее принять.

— И кто же это?

— Афина, цезарь.

Казалось, тишина пошла кругами, как будто в нее бросили камень.

— Афина?

Неужели голос его дрогнул? Домициан застыл на месте, повернувшись лицом в угол. С императорских плеч ниспадала пурпурная мантия, свет факелов подчеркивал редеющие волосы.

— Ты раздел ее? Проверил, нет ли у нее при себе кинжала?

— Да, господин и бог, проверил.

— Она прятала лицо от стыда? — Домициан поднял руку, прежде чем Павлин мог ответить ему. — О нет, это не в ее духе. Пока стражники ощупывали ее, она просто смотрела перед собой. Как будто ей все равно. Как Юлия, когда она отказалась от пищи. Пусть боги сгноят ее.

— Сгноят… кого, цезарь?

Домициан обернулся.

— Пусть войдет.

С этими словами он уселся на ложе. Одна рука тотчас скользнула под подушку, где у него — Павлин это точно знал — хранился кинжал.

— Осторожнее, — шепнул Павлин на ухо Тее, впуская ее в императорские покои. Слово предостережения прозвучало скорее как выдох. Тея даже не моргнула глазом. Она встала в дверном проеме — волосы распущены по плечам, на лице каменная маска. Впрочем, в глазах застыла настороженность.

— Афина, — голос Домициана был исполнен едва ли не теплотой. — Ты неплохо выглядишь. Я бы даже сказал, пышешь здоровьем. Крепкая мать крепких гладиаторов. Пришла ко мне просить за своего сына?

— Да, цезарь.

— А почему именно сегодня? Или ты рассчитывала на мое снисхождение, в надежде, что я дарую его тебе прежде, чем, согласно предсказанию астролога, пробьет мой смертный час?

— Да, цезарь.

— Практичные вы люди, евреи.

— Какие есть, цезарь.

Домициан с силой стукнул себя кулаком по колену. Павлин поморщился. Он помнил, как Домициан сыпал шутками перед лицом мятежных легионов или раскрашенных синей краской хаттов, но сегодня перед ним стояли лишь рок… и Тея.

— От тебя лишнего слова не добьешься, — заметил Домициан, в упор глядя на гостью. — Нет, я серьезно. С каким удовольствием я бы оторвал тебе голову, лишь бы только наконец узнать, что там внутри, — он поманил ее к себе. — Впрочем, я и так знаю, что я там найду.

— И что же ты найдешь, цезарь? — спросила Тея, входя в императорскую опочивальню.

— Ничего, — ответил Домициан и пробежал пальцами по кончикам ее волос. — Дым и песню.

— Цезарь, — Тея сделала шаг ему навстречу и прижалась щекой к его руке. — Я прошу тебя.

— Пощадить твоего сына? Но с какой стати?

— Потому что он еще ребенок.

— Помнится, у вас, евреев, есть поговорка, мол, грехи отца ложатся на плечи его детей.

Павлин открыл рот, но так ничего и не сказал. Ничто, ничто не могло помешать поединку, что сейчас происходил на его глазах.

Тея протянула руки.

— Я прошу твоей милости, Домициан.

Император наклонил голову.

— Скажи, тебе было больно видеть, как он сражается на арене Колизея?

— Ты сам знаешь, что больно, — ответила Тея и вновь прижалась щекой к императорской руке. — И я предлагаю себя взамен. Прошу тебя, бери меня, если хочешь, но только отпусти Викса.

— Ты самая обыкновенная еврейская певичка. С чего ты взяла, будто нужна мне?

— Потому что знаю, что нужна.

— Будь ты проклята! — Домициан вырвал руку и отвернулся. — Будь ты проклята, ты, еврейская певичка, но ты единственная, кто имеет наглость мне перечить. Единственная, кто…

Голос императора на мгновение дрогнул, и Павлин увидел, как блеснули глаза Теи. Она сделала шаг вперед и как бы невзначай провела рукой по краю императорского ложа.

— В любом случае, зачем тебе понадобился Викс? — спросила она. — Какая тебе от него польза? Ты ведь не любишь детей, а уж что касается его, так он ведь просто чудовище!

— Это верно, — согласился Домициан. — Он мой?

Тея покраснела.

— Ты сам знаешь, что нет. Он слишком взрослый, чтобы быть твоим сыном.

— Знаю. — Домициан задумчиво посмотрел на потолок. — В принципе, это даже к лучшему. У бога не может быть сыновей. Сам Юпитер убил ребенка Метилы, когда узнал, что тот затмит его своим величием. Но Викс…

— Что?

Домициан пожал плечами.

— Он развлекает меня, поднимает мне настроение.

— Когда-то я делала то же самое. — Тея сделала еще один шаг вперед. — Разве не так?

Домициан протянул руку к ее щеке. Однако на этот раз он намотал ее волосы себе на кулак и вынудил ее опуститься на колени.

— Боишься меня? — спросил он, и впервые Павлин заметил в его глазах страх. — Ты боишься меня, Афина, признавайся. Прошу тебя, произнеси это вслух…

И она произнесла:

— Да.

От дома Марка до императорского дворца рукой подать, но я добиралась туда почти час. На какой-то улице перевернулась телега, и на протяжении нескольких кварталов на дороге образовался затор. Затем еще какое-то время мне пришлось уламывать стражника-преторианца, чтобы тот впустил меня во дворец. Пропуск во дворец мне купили заверения в том, будто мне известно о заговоре, плюс пригоршня сестерциев. Признаюсь честно, войдя внутрь, поначалу я была ошарашена. Дворец было не узнать: никаких посыльных, никаких придворных, никаких клевретов, суетливо спешащих туда-сюда по мраморным залам, шурша шелковыми одеждами и оставляя за собой шлейф благовоний. Сегодня же меня встретили лишь горстка испуганных рабов и толпы стражников.

— О, достопочтенная Лепида! — окликнул меня любимец Колизея Викс и бесцеремонно схватил за локоть. — А мы тебя искали. Я и префект Павлин.

— Ты знал, что я приду сюда?

— Нас предупредили. Давай, я отведу тебя к императору. Он совершенно свихнулся, и может, ты сумеешь его успокоить.

Я улыбнулась и позволила этому отродью взять меня под руку. Правда, при этом я представила себе, как голова его будет торчать на копье рядом с головой его варвара-отца. О боги, какое это будет чудное зрелище! Я так замечталась, что даже не заметила, что он свернул в другой коридор — пустой проход, каким обычно пользовались рабы, но только не император.

— Куда ты меня привел?

Этот наглец заломил мне за спину руки и ловким движением ударил под коленки. Я даже еще не успела упасть на мозаичный пол, как ощутила между лопаток его ногу.

— Что ты делаешь?

Вместо ответа он с еще большей силой заломил мне за спину руки и принялся обматывать их веревкой, которую извлек откуда-то из рукава.

Я принялась извиваться и царапаться. Он слегка отстранился от меня, правда, успев при этом больно ударить меня коленом в затылок. Нога у него была словно свинцовая. Нет, такого быть не может. Я, взрослая женщина, стала жертвой тринадцатилетнего мальчишки! Нет, это просто в уме не укладывается, никто не поверит, такое попросту невозможно.

Я набрала полные легкие воздуха, чтобы закричать, однако он сунул мне в рот тряпку.

Нет, это какое-то наваждение! Он же еще ребенок!

А в это время он уже стягивал мне веревкой лодыжки. Я попыталась брыкаться. Я пыталась сыпать беззвучными проклятиями. Он ухватил меня за ноги и поволок по коридору, словно мешок с репой. Поволок меня сквозь небольшую дверь в стене, за которой было что-то вроде чулана. Нет, не может быть, это не чулан.

И все-таки это был чулан.

И этот мерзавец как ни в чем не бывало сунул меня туда. Я согнула в коленях ноги, пытаясь его лягнуть, однако он отскочил в сторону, а потом задвинул мне вслед мои ноги.

Нет, нет и еще раз нет! Лепида Поллия, в скором времени императрица и повелительница всего Рима, брошена, словно метла, в пыльный чулан, и кем, гадким тринадцатилетним мальчишкой!

Дверь захлопнулась. Мне было слышно, как он стоит с той стороны и пытается отдышаться. Я ждала от него обидных слов. Но он, как и его отец, был не любитель бросаться словами. Он просто повернулся и зашагал прочь, бросив меня лежать в тесном и темном чулане. Затем откуда-то издалека до меня донесся его голос:

— А, это ты, Несс. У меня к тебе одна просьба…

— Тебя ждет император, — уклончиво ответил астролог. — Ступай к нему.

Викс выругался.

— Послушай, у меня к тебе просьба: найди префекта Норбана и скажи ему, что о Лепиде Поллии я уже позаботился. Хорошо?

— О чем ты? — В голосе астролога мне послышалось любопытство.

— Это тебя не касается. Просто скажи ему, что я ее убрал. И еще, только не надо заглядывать в чуланы.

До меня донеслись его удаляющиеся шаги. Я осталась одна.

Стражники втолкнули внутрь моего сына, и в первый момент выражение его лица привело меня в ужас. Я застыла на месте, не в силах отвести от него глаз. За это время он вытянулся, ростом почти догнал меня. Мышцы на правой руке сделались выпуклее — не иначе, как он упражнялся со щитом. О, Викс…

— Только попробуй прыгнуть ко мне, и она умрет, — заявил император.

Я была готова поклясться, что на губах Домициана в эти минуты играет усмешка. Глаза сверкают, на скулах горит румянец, рот слегка приоткрыт, чтобы знаменитая улыбка Флавиев могла очаровать богов. Руки его как бы невзначай лежали у основания моей шеи, а мои волосы, когда я падала, обмотались вокруг его ног.

— Поздоровайся с сыном, Афина, — велел император, рассеянно поглаживая мне горло.

— Приветствую тебя, Викс. — Сквозь завесу волос мне было видно его лицо: растерянность первых мгновений уступила место неподдельному ужасу.

— Поздоровайся с матерью, Верцингеторикс. Будь воспитанным мальчиком.

— Ты… — глухо произнес Викс, как будто рот у него был набит песком арены. — Ты сказал, что оставишь ее в покое.

— Верно. Она сама пришла ко мне. Как ты понимаешь, просить о твоей жизни. Что, наверняка, потребовало от нее немалого мужества, потому что… расскажи ему, Афина.

Я изобразила дрожь в голосе. Я разыграла самый лучший мой спектакль за всю жизнь, жаль только, что к нему не было музыки.

— Потому что я боюсь тебя.

Домициан уперся ногой мне в плечо и грубо толкнул. Я распласталась на полу.

— Пусть твой сын убедится в этом. Пусть все увидит собственными глазами.

— Ну хорошо! — Я поднялась на колени и больно прикусила язык, чтобы на глаза мне навернулись слезы. — Ну хорошо, да, я в ужасе от тебя. Ты это хотел услышать? Всякий раз, когда ты прикасаешься ко мне, всякий раз, когда ты смотришь в мою сторону. Я не могу думать, я не могу дышать… и я ненавижу тебя. Ненавижу, слышишь, ты, ненавижу! — я разрыдалась и принялась раскачиваться, стоя на коленях. Впрочем, глаза мои смотрели зорко из-под ладоней.

Домициан откинул голову и расхохотался, как будто удачной шутке. Я услышала, как Викс бросился к нему, но император, все еще усмехаясь, щелкнул пальцами, и два дюжих преторианца схватили моего сына под локти.

— Скажи, Верцингеторикс, ты хороший сын?

Викс сбросил с себя руки стражников — мускулы его напряглись, словно змея, сбрасывающая с себя кожу, — и замер. Потому что я из-за растопыренных пальцев бросила в его сторону взгляд — взгляд, твердый как железо. Викс, ты никогда не слушался меня, сказали мои глаза, умоляю тебя, послушайся хотя бы на этот раз.

— Ты боишься меня? — Домициан погладил меня по волосам, как если бы он гладил пса.

— Да, господин и бог, — ответила я и тотчас зарылась лицом в ладони.

— Убери от нее руки! — взревел мой сын.

Домициан нахмурился. Он отпустил мои волосы и, перейдя в другой конец комнаты, дважды с силой ударил Викса по лицу. Кулаки его были подобны молотам Вулкана.

— Успокойся, — рявкнул он. — Я еще займусь тобой позже. В чем дело?

Император резко обернулся, чтобы проследить за взглядом Викса, однако увидел лишь меня, дрожащую рядом с его ложем. Мне хватило лишь одного мгновения, пока Домициан повернулся ко мне спиной, а стражники пытались удержать Викса, чтобы сунуть руку под подушку и вытащить оттуда кинжал. И еще миг, чтобы зашвырнуть кинжал под ложе, а потом вновь начать раскачиваться и обливаться слезами. Скажите, кому страшна льющая слезы женщина?

Домициан перешел ко мне и встал рядом.

— Итак, на чем мы остановились с тобой, Афина?

Стражники были заняты тем, что пытались приструнить Викса, и я с трудом подавила в себе порыв потянуться за кинжалом. Еще рано. Поэтому я согнулась в три погибели и продолжала громко рыдать, а мой сын тем временем осел на пол с разбитым носом между двумя преторианцами. Домициан опустился на ложе и притянул меня к себе.

— Плачешь, — произнес он. — Раньше за тобой такого не водилось.

Мне не составило особого труда изобразить рыдания.

— Может, мне стоит взять тебя еще разок, — скажем так, в память о старых добрых временах. А твой сын пусть посмотрит. Но после этого, мой дорогая, не рассчитывай, что я стану наблюдать, как ты умрешь. Одной мертвой еврейкой больше, одной меньше — не велика разница.

— Господин, — раздался двойной стук в дверь и голос Павлина. Еще ни разу в жизни я не была так рада, как в этот момент. — Разрешите всего на минутку?

— Входи.

Стараясь не смотреть в мою сторону, Павлин отдал салют. Домициан оттолкнул меня и тоже отсалютовал — с улыбкой. Я задалась мысленным вопросом, не собирается ли он заодно убить и Павлина, как только пробьет час его собственной смерти? Лучший друг бога не имеет права пережить своего господина.

— Прибыл некий раб, господин, — произнес Павлин. — Он утверждает, будто ему известно о заговоре против тебя.

— О заговоре? — Домициан присел на ложе. — О боги, который час?

И тут я подала сдавленный рыданиями голос.

— Пошел седьмой, — сказала я и подняла глаза, красные — но не от слез, а от того, что я украдкой их хорошенько терла. — Ты пережил собственную смерть, о цезарь, будь ты проклят!

— Седьмой час? — Домициан перевел взгляд к окну: солнце продолжало клониться к Тибру.

— Седьмой? — в голосе Павлина слышалось недоумение. — Мне казалось, ты будешь следить за ходом часов.

— Меня… отвлекли, — ответил Домициан и расплылся в улыбке. — Наконец-то я поймал Несса на ошибке! Его самого и его звезды! — Господин и бог Рима поднялся с ложа. — Я вновь ощущаю себя молодым! Да я готов завоевать Персию! Возможно, я так и поступлю! Дай мне мой плащ, Павлин. Сегодня вечером я устрою пир.

— А как же раб? — робко напомнил Павлин. — Он говорит, что располагает ценными сведениями.

Домициан задумался, а затем пожал плечами.

— Пусть войдет.

Павлин отослал стражников. Домициан же устроился на краю ложа.

— Войди, раб. Как твое имя?

— Стефан, господин и бог, — раздался в моих ушах раскатистый голос. — Бывший садовник Флавии Домициллы.

Я сосредоточила взгляд на серебряном подлокотнике ложа и продолжала негромко плакать. Каждый нерв в моем теле был натянут, словно струна арфы.

Единственное, что мне было видно, — это повязка, на которой покоилась его якобы больная рука.

Домициан нахмурился.

— Ты располагаешь сведениями?

— Я обнаружил бумаги, и они мне не понравились.

Его жилистая рука, которую я так любила, передала императору свиток с начертанными на нем именами.

— Сенатор Нерва? — удивился Домициан, пробежав глазами свиток. — Ну кто бы мог подумать!

Он принялся разматывать пергамент, и я рискнула поднять глаза. Я увидела, как его взгляд упал на Викса. Мой сын сидел, забытый всеми, сжавшись в комок, в углу — там, где его бросили стражники. Однако подбородок его был гордо вскинут вверх, а взгляд прикован к рабу, которого якобы звали Стефан. К рабу, за спиной которого солнце стояло подозрительно высоко над Тибром, хотя, по идее, шел седьмой час и уже должны были начать сгущаться сумерки.

Домициан быстро обвел взглядом присутствующих. В следующий миг Арий вытащил из повязки кинжал.

Еще мгновение, и лезвие впилось Домициану в пах. Император пронзительно вскрикнул. Демон взвыл от удовольствия. Арий подхватил его вой.

Стряхивая с себя повязку, он ринулся вперед и нанес новый удар. Император вскинул руку, и лезвие вспороло ему мышцы вдоль всей кости. Фонтаном брызнула кровь, капли ее упали Арию на лицо. Я же вдыхала ее запах как головокружительное индийское благовоние.

В тусклом отблеске опала Арий увидел, как Тея, пошарив рукой под ворохом шелковых простыней, что валялись на полу рядом с ложем, вытащила оттуда императорский кинжал и, путаясь в шелке, бросилась в другой конец комнаты, где накрыла своим телом Викса. Первый удар, в пах, стал возмездием за нее. За те рыдания, которые он слышал, пока ждал за дверью. Возмездием за императорский смех.

Домициан с пронзительным криком попытался выцарапать ему глаза. Арий мотнул головой, и кровавые пальцы соскользнули с его щеки, зато его собственный кулак с силой врезался императору в горло. От удара Домициан отлетел на шелковые подушки, попытался отползти, словно паук, шаря рукой под подушкой в поисках кинжала, который еще ни разу не покидал своего места. Арий дождался, пока окровавленные пальцы Домициана поняли бесплодность своих поисков, а взгляд в немом укоре метнулся в сторону Теи.

И тогда он вспорол ему живот, как будто потрошил рыбу.

— Стража! — прохрипел Домициан. — Стража!

Увы, никто не откликнулся на его зов. Павлин отправил преторианцев охранять дальний конец дворца, кого-то послал выполнять бессмысленные поручения, кого-то откровенно подкупил отцовскими деньгами. Краем глаза Арий видел Павлина — тот стоял, в ужасе прижавшись к стене.

«Красавчик, — язвительно прошептал демон. — Забудь о нем».

Черная ярость нарастала в его сознании с такой быстротой, что вскоре уже застилала ему глаза. Как когда-то в Колизее, когда весь мир сжимался для него до размеров меча и песка арены, и еще противника, которого следовало во что бы то ни стало убить, вслед за чем следовали ночные кошмары, отогнать которые мог только убаюкивающий голос Теи. И тогда Арий нанес новый удар, пригвоздив Домициана к шелковым подушкам и луже крови, но и этого ему было мало!

— Павлин! — крикнул император. Рука красавчика легла на рукоятку меча, как будто бы он собрался наброситься на Ария. Арий мгновенно напрягся, приготовившись сражаться одновременно с двумя противниками, однако Павлин даже не сдвинулся с места. Он стоял, прижавшись спиной в стене, недвижимый, словно скала, и лишь глаза его, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

— Павлин! — Домициан помутненным взором посмотрел на своего самого близкого друга, и Арий не стал ему мешать — пусть осознает всю глубину предательства. Павлин не выдержал его взгляда и отвернулся.

Император взвыл от боли и попытался подняться с ложа, однако Арий неспешно уселся на Домициана верхом и, упершись ему между лопаток коленом, вонзил в широкую спину лезвие и вспорол кожу по всей длине позвоночника. Император издал сдавленный стон.

«Он умирает, — отрешенно подумал Арий. — Я убиваю императора Рима».

— Нет! — вскрикнул Павлин и, стряхнув с себя оцепенение, отскочил от стены. Его удар настиг Ария сбоку, и тот свалился с Домициана.

Впрочем, Арий ловким движением тотчас вскочил на ноги, однако Павлин опустился на одно колено над телом императора и не подпустил Ария ближе, удерживая его на расстоянии сжимающей кинжал руки.

— Хватит, ради всех богов, хватит. Дай ему умереть по-человечески!

— В нем нет ничего человеческого!

Но Павлин его не услышал. Дрожащими руками он поднял Домициана с ложа и, стоя посреди лужи крови, расплакался.

— Цезарь, цезарь, прости меня… оставь его в покое, — со злостью бросил он Арию и замахнулся кинжалом. Лезвие просвистело в паре дюймов от бывшего гладиатора.

Домициан приподнял мускулистую руку.

— Цезарь, — Павлин низко склонился над поверженным императором, — господин…

Собрав последние силы, Домициан выхватил из его руки кинжал и вспорол ему горло.

Тея вскрикнула.

Арий бросился к Павлину, но, увы, слишком поздно.

— Юстина, — прошептал Павлин и испустил дух.

Я провела в кромешной тьме несколько часов. Я пыталась кричать сквозь кляп во рту, я колотила в дверь подошвами сандалий. Однако никто не пришел. В день своей предположительной смерти Домициан отослал большую часть рабов.

Однако он был еще жив. Потому что он не мог умереть. Он должен услышать мой рассказ, после чего он поцелует мне ноги и сделает меня госпожой и богиней, потому что лишь благодаря мне он останется жив.

Снаружи послышались чьи-то быстрые шаги. Я крикнула и стукнула ногой о дверь. Раздался царапающий звук, а затем мне в глаза больно ударил яркий свет — это кто-то открыл дверь. От неожиданности я заморгала, а когда глаза мои привыкли к свету, то увидела перед собой круглое лицо придворного астролога. Несс.

— Во дворце столько кладовых и чуланов, — произнес он бесстрастным тоном. — Я заглянул уже по меньшей мере в добрую сотню.

— Живо развяжи меня!

Несс вытащил у меня изо рта кляп, и я сплюнула.

— Где император? У меня есть сведения о заговоре. В нем замешана императрица и этот его драгоценный Викс.

— Ганимед, — произнес Несс.

— Что?

Несс слегка ослабил веревки у меня на запястьях. Для меня сейчас самое главное пробиться к Домициану. И тогда мои враги — и Тея, и Арий, и Викс, и Марк, и Павлин — к утру уже будут все как один закованы в цепи.

— Ганимед. Ты помнишь его?

— Кого я должна помнить?

Прежде чем я смогла сообразить, что происходит, он сомкнул пальцы у меня на шее.

— Несс, — прохрипела я, но его пальцы пережали мне горло.

— Ганимед. — Он прижал меня спиной к стене и сдавил сильнее. — Ганимед.

Я попыталась расцепить его пальцы и сломала при этом два ногтя. Он дорого мне за это заплатит…

— Ганимед, — его лицо оставалось холодным, словно мрамор. Его пальцы, подобно раскаленному железному обручу, все сильнее сдавливали мне горло. — Ганимед.

Мои ногти оставили у него на руке кровавые следы, мои руки напрасно пытались оттолкнуть его прочь, а тем временем глаза мне постепенно застилала тьма. Но будем надеяться, что сейчас сюда подоспеют стражники, они убьют Несса, отведут меня к императору… Но тут мои волосы, словно змеи, рассыпались по плечам. Неужели я предстану перед императором в таком виде?

— Ганимед… — прошипел Несс, — Ганимед.

Мое горло горело огнем, по телу пробегали жгучие искры боли. Нет, не может быть, это происходит не со мной. Ведь я Лепида Поллия, госпожа и богиня Рима. Я была прекрасна, и Фортуна благоволила мне.

— Ганимед.

Я ощущала, как моя кровь пытается пробиться по жилам, сдавленным его цепкими пальцами.

— Ганимед, — повторил Несс. По его рукам из оставленных мною царапин капает кровь. Я из последних сил пытаюсь отцепить его пальцы, и красный лак моих ногтей смешивается с кровью из его ран.

Я собираю в кулак последние силы и кричу. Но никакого крика не слышно — ничего, кроме сдавленного хрипа. В глазах у меня темнеет, а члены немеют.

— Ганимед, — шепчет Несс.

Я обессилено приваливаюсь к стене, чувствуя, как язык безвольно вываливается у меня изо рта. Перед глазами расцветают черные цветы, и сквозь них я смутно различаю искаженное лицо астролога.

— Кто, — пытаюсь сказать я, — кто?

Но в легких уже не осталось воздуха.

Кто такой Ганимед?

Марк шел домой, и каждый его нетвердый шаг отдавался в голове мыслью: «Мой сын мертв».

Он был не в силах вернуться домой и томиться ожиданием, пока Тея и Арий отправились в императорский дворец, и поспешил найти предлог, чтобы ждать у дворцовых ворот. Так он оказался в числе тех, кто стал первыми свидетелями пролитой крови. В числе тех, чьим глазам предстала зияющая рана в горле Павлина, его безвольно распластавшееся тело, его бессильно откинутая рука.

— Оставь его, Марк, — распорядилась императрица. — Мы похороним его как героя. Как друга Домициана, который пожертвовал собственной жизнью, спасая жизнь императора.

Павлин мертв.

Марк несколько мгновений смотрел на ворота собственного дома и не узнавал. Наконец он положил руку на задвижку и, проковыляв через сад, вошел в темный пустой вестибюль.

Павлин мертв.

Он попытался выбросить эту мысль из головы, и взгляд его упал в атрий. Там, в лунном свете, у колонны, застыла одинокая фигура.

— Кальпурния?

Она тотчас испуганно обернулась к нему. Глаза ее казались огромными колодцами на белом как мел лице.

— Марк, — прошептала Кальпурния. — О боги, Марк!

Сделав ему навстречу три шага, она бросилась ему на шею.

Он открыл рот, чтобы все ей рассказать, однако вдохнул букет ее запахов: аромат трав, мяты, свежеиспеченного хлеба, но уже в следующее мгновение боль дала о себе знать, наполняя собой все его существо, и он испугался, что умирает. Он зарылся лицом в ее плечо и лишь смутно слышал, как она отослала рабов.

— Все в порядке, с тобой все в порядке, — ее руки крепко сомкнулись у него на шее, а ее щека плотно прижалась к его щеке. — Я отказывалась верить, я ждала все это время… я не знала, что ты тоже там, и я ничего не хочу знать. Но с тобой все в порядке, ты жив, и это самое главное. О боги, Марк, только не покидай меня!

Она осыпала поцелуями его губы, его руки, его глаза.

— Только не покидай меня снова. Мне этого не вынести!

Она продолжала целовать его, и каждое прикосновение ее губ отгоняло прочь очередную частичку боли.

Марк медленно поднял руки и взял ее лицо в свои ладони.

— Ты плачешь? — Ощутив привкус соли на его щеках, Кальпурния слегка отстранилась от него. — В чем дело?

— Павлин… Павлин… — он наконец нашел в себе силы произнести страшные слова. — Он мертв. Мой сын мертв.

— Мертв? — Кальпурния вздрогнула. — Что ты хочешь сказать?

— Он убит. Император тоже, — упавшим голосом добавил Марк.

— Но Павлин! — Кальпурния в ужасе прикрыла ладонью рот. — О боги! Марк, я не знала… — Она прильнула к нему. — Прости, я не знала…

— Мне предложили… — он недоговорил и посмотрел на нареченную своего мертвого сына: Кальпурния прижалась к нему и обняла за шею. Теперь ему ничто не мешало сделать ей предложение. Когда же он успел влюбиться в нее?

Он провел пальцем по ее широкому ясному лбу.

— Как ты смотришь на то, чтобы стать императрицей?

— Что?

— Мне предложили императорский венок, Кальпурния. Императрица предложила его мне еще до того, как все случилось, но из-за Павлина я отказался. Потому что для императора на первом месте империя, а семья на втором. Своего наследника он должен усыновить, если хочет, чтобы в будущем Рим получил достойного преемника. А такая система никогда не будет работать, если у императора имеются собственные сыновья, которые могут проникнуться к приемному сыну ревностью и попытаются сами наследовать трон.

— Теперь у тебя нет сыновей, — сказала ему императрица у тела Павлина. — Усынови того, кто способен стать твоим преемником. Усынови, и пурпурная мантия твоя.

— Марк! — Кальпурния нежно поцеловала его. — Марк, что с тобой?

— Ничего, — он покачал головой. — Кальпурния, я хотел бы побыть один. Ты не…

Не говоря ни слова, она тотчас разжала объятия и отстранилась от него. Впрочем, всего на шаг, и вздумай он вновь произнести ее имя, как она тотчас снова бросилась бы ему на шею.

Марк Норбан опустился на мраморную скамью.

— У тебя всего час, — сказа ему императрица. — В течение этого часа мы должны получить нового императора. Будь это ты или кто-то другой.

Половина этого часа уже истекла. Марк задумчиво сложил руки.

Император Марк Вибий Август Норбан.

Даже нося в себе неизбывное горе, он еще проживет не один десяток лет. Этого времени хватит, чтобы навести в империи порядок и передать власть одаренному и энергичному преемнику. Этого времени хватит, чтобы смягчить жестокие законы об измене, наладить отношения с Сенатом, построить памятники и храмы, чтобы Рим стал красивейшим городом в мире. Труд — тяжкий труд, потребуются долгие годы, чтобы дурные времена наконец оказались забыты. Нет, он вполне мог бы прожить отпущенные ему годы, служа империи.

Император Марк Август. Обитать внутри высоких дворцовых стен в окружении верной стражи, обращаться к Сенату из центра зала, а не с задних рядов, благосклонно принимать ликующие крики толпы, восседать в пурпурных одеяниях во время триумфов и игр. Трудиться при свете ламп по ночам, чтобы укрепить денежную систему, расширять границы, строить акведуки. Мужчина без жены — странно, что он завел этот разговор, потому что молодая здоровая жена наверняка родит ему детей, сыновей, которые захотят унаследовать империю. Мужчина, у которого подрастает дочь, которая — ради укрепления союза — будет вынуждена выйти замуж за усыновленного преемника, человека по меньшей мере в три раза ее старше. Марк Август Цезарь, двенадцатый император Римской империи, тот, кого будут бояться при жизни, которому будут поклоняться после смерти, увековеченный в мраморе в назидание потомкам.

Тебе следует быть императором, сказала ему когда-то давно одна женщина. И вот теперь перед ним открылась такая возможность. А пока минуты убегали прочь, а он продолжал сидеть, словно мраморная статуя, которую при желании он мог бы заказать в свою честь уже завтра утром.

Он потянулся за куском пергамента. За пером и чернилами. И написал одно-единственное слово. Сонный раб, которого он поднял с постели, зашагал среди ночи в сторону императорского дворца.

Марк повернул голову, вглядываясь в ночные тени, и протянул руку в слабой, неверной, трепещущей надежде нащупать теплые пальцы Кальпурнии.

Вместе с императрицей в небольшой таблинум пришла тишина. Снаружи доносились крики рабов, беготня стражников. Мраморные коридоры наполнял гул голосов, однако императрица плотно закрыла за собой дверь, и тотчас стало тихо.

— Слишком шумно, — сказала она, поморщившись. — Боюсь, так будет продолжаться еще несколько дней. Как только в империи восстановится порядок, я намерена удалиться на тихую виллу в Байи, где слышится только пение птиц. — Женщина, которая только что убила собственного мужа, с деловым видом села за стол. — Возможно, там я возьмусь за воспоминания.

Я растерянно заморгала. Около десятка рабов могли подтвердить, что, когда ее мужа безжалостно кромсали кинжалом, императрица находилась в своих покоях, где ткала скатерть, однако как только кровавая бойня была окончена, она тотчас поспешила в его окровавленную опочивальню. Еще до того, как туда, вслед за ней, устремились стражники и рабы, нас троих — меня, Ария и Викса, — увели через разные двери.

— Чтобы никто не узнал, — объяснила императрица, когда Викс исчез в одном темном коридоре, а Арий в другом. Тогда она схватила меня за локоть и провела из залитой императорской кровью опочивальни в небольшой личный таблинум. У меня не было никаких гарантий, что она… ничего мне не сделает. Насколько хорошо я знала эту женщину? Насколько хорошо знал ее любой из нас?

— Я хотела бы знать, где сейчас мои сын и муж, — произнесла я, с трудом узнавая собственный голос. Казалось, он донесся откуда-то издалека. — Заперты в тихой камере, куда ты, скорее всего, бросишь и меня, где нас всех троих задушат, а наши тела потихоньку выбросят за городские стены? Скажи, это входит в твои планы? Тебе, наверняка, ведь захочется обелить себя.

— Двадцать лет назад, да, так бы оно и было. — Императрица пробежала глазами какой-то свиток и рассеянно нахмурилась. — Но с тех пор жизнь научила меня мудрости. Тея, ты и я, наверно, две женщины во всем мире, кто пережил привязанность Домициана. Я вижу в этом знак благосклонности богов, и я не намерена лишать жизни тех, кому благоволят сами боги.

— Тогда где же Арий?

— Арий? — Императрица заглянула в свиток. — Сейчас им занимается мой личный лекарь, по словам которого, твой возлюбленный вскоре встанет на ноги, причем, гораздо быстрее, чем любой другой мужчина его возраста и привычек. Хотя, разумеется, мы будем вынуждены сделать ложное заявление о его смерти, — добавила императрица. — Раб Стефан, убийца нашего возлюбленного императора, сам получил смертельное ранение, пытаясь побороть сопротивление Домициана. По крайней мере, один убийца должен быть назван публично. Не переживай, мы найдем тело преступника, которое можно будет выставить на Гермонианской лестнице.

— А Викс? — прошептала я. — Что будет с ним?

— Этот твой несносный мальчишка? Тебе известно, что он изуродовал целое крыло дворца? Искромсал мечом на мелкие крошки. Кстати, после его появления в этих стенах из кошельков пропала не одна монета. Впрочем, не переживай, как только ему наложили шину, он тотчас сбежал, только его и видели.

— Что? Куда? Почему ты позволила ему уйти?

— Разумеется, я ничего ему не позволяла. И теперь жалею о том, что на мгновение отвернулась от этого исчадия. Но ты не переживай. Этот твой гадкий мальчишка — глядя на него, я даже радуюсь, что у меня нет детей — вернется сюда, не успеешь ты и глазом моргнуть. Возможно даже, притащит сюда этого вашего трехногого пса. Кстати, Арий громко требовал, чтобы собаку нашли и вернули ему.

— Скажи, госпожа, ты знала все?

— Почти все, — невозмутимо ответила императрица. — У меня самые лучшие соглядатаи во всей империи.

С этими словами она достала вощеную табличку и принялась что-то писать. Я устало вздохнула и опустилась на табурет рядом с ее столом. Голова раскалывалась от боли. Я с ног до этой самой больной головы была забрызгана кровью Домициана. Мой сын исчез, моим возлюбленным сейчас занимается лекарь, в тысячный раз латает его раны. Или в последний? Хотелось бы надеяться, хотя сама надежда была призрачной.

— Что ты пишешь? — спросила я, глядя в окно.

— Составляю новый список, — императрица энергично подчеркнула стилом заглавие. — Список того, что предстоит сделать. Подготовить официальное заявление о смерти императора, собрать Сенат для выборов и утверждения нового, провести быструю коронацию, сделать что-нибудь для Флавии.

— Для Флавии? Так, значит, с ней все в порядке?

— О да! Я позаботилась об этом. С ней ее младший сын, тот самый, которого спасли Павлин и твой Викс, а несколько месяцев назад Флавия благополучно разрешилась от бремени девочкой. Так что у Флавии и ее детей все в порядке, однако пора увозить их с этого продуваемого всеми ветрами острова.

— В Рим ей возвращаться никак нельзя.

— Нет. Более того, будет лучше, если мы объявим о прекращении династии Флавиев. Однако поместье где-нибудь в Испании или Сирии для уважаемой вдовы и ее двоих детей… думаю, в этом нет ничего зазорного. Да, пожалуй, пусть это будет Испания. Возможно, я также отправлю туда Несса. На него невозможно смотреть — такой несчастный у него вид!

В дверь постучали.

— Войдите, — отозвалась императрица.

Молчаливый раб передал ей клочок бумаги.

— От сенатора Марка Норбана, госпожа.

Императрица быстро взглянула на одно-единственное слово.

— Я так и думала, — она отложила пергамен в сторону, взяла два запечатанных письма и вручила их рабу. — Доставь в соответствующие дома.

— Сенатор Норбан отказался от пурпурной мантии? — спросила я, как только дверь за рабом закрылась.

— Что заставляет тебя так думать?

— Я не настолько глупа…

— Скажем так, — императрица пожала плечами, — Марк не будет возведен на трон. Возможно также, он захочет отойти от сенатских дел. Но я не позволю ему этого сделать. У него впереди еще многие годы, к тому же у него есть его милая Кальпурния, которая, наверняка, вернет ему вкус к жизни.

Я задумчиво положила подбородок на ладони.

— Из него вышел бы великолепный цезарь.

Императрица подняла брови, как будто не ожидала услышать от рабыни мнение по этому поводу. Впрочем, какая я рабыня, особенно теперь, и брови императрицы вернулись на место.

— Что ж, пусть будет сенатор Нерва. Наш с Марком первоначальный выбор пал именно на него — достойное происхождение, блестящая карьера, к тому же, страшный зануда. Лично я предпочла бы Марка, но коль он не хочет, Нерва меня тоже устроит.

— Да, он не плох, — заметила я. — Я когда-то пела для него в Брундизии. Он щедро вознаградил меня тогда.

— Будем надеяться, что с налогами он будет столь же щедр. — Императрица откинулась на спинку стула. Я впервые за многие годы видела ее такой спокойной и довольной. — Итак, — сказала она.

— Итак, — повторила я.

И мы посмотрели друг на друга.

— Ну что ж, — задумчиво произнесла императрица, — у меня есть сестра и две кузины, которые не разговаривали со мной почти два десятка лет. Видишь ли, мне уже случалось вмешиваться в дела императора, и мои родственницы всякий раз выражали свое неодобрение. Сейчас самое время заняться починкой заборов. После чего я удалюсь на свою виллу в Байи, где проживу до глубокой старости, — императрица наклонила голову. — А ты, моя дорогая?

Я пожала плечами.

— Арий еще тот мечтатель. Утверждает, что хотел бы жить на высокой горе и быть садовником.

— О, какая идиллия! А он разбирается в этом деле?

— По словам Флавии, он загубил почти все ее виноградники.

— Возможно, со временем он приобретет опыт. А ты, чего хотелось бы тебе самой?

— Мне достаточно Ария, будь он гладиатор или садовник.

— А как же твой несносный сын? Будет ли ему хватать сельской жизни?

— Возможно, он получит несколько братьев и сестер, из которых вымуштрует свой собственный легион.

— Скажи, ты уже носишь под сердцем ребенка?

Я улыбнулась.

— Отлично. Тогда вырасти его здоровым. Что касается юного Верцингеторикса, — императрица на минуту задумалась. — Думаю, в один прекрасный день он будет командовать настоящим легионом, если только Несс не ошибся со своим гороскопом. У твоего сына есть определенный талант. И если, когда он вырастет, ему захочется найти ему применение, Рим примет его с распростертыми объятиями. Боюсь только, что под другим именем. Так что, возможно, юного Варвара мы видели сегодня в последний раз. Что касается Верцингеторикса, то я не вполне уверена.

Императрица вздрогнула.

Может, мне стоит встать на защиту своего сына? Или лучше не стоит? Я пожала плечами.

Императрица достала стопку запечатанных писем и принялась их перечитывать.

— Бумаги, дарующие свободу тебе, Арию и этому твоему несносному сыну. Разрешение отплыть в Гибралтар, а оттуда в Британию. Немного денег, чтобы начать новую жизнь. Годовое пособие, выплачиваемое анонимно в первый день каждого года. Сумма заранее передается на хранение губернатору Лондиния, который не станет задавать вопросы тому, кто придет за этими деньгами, — императрица через стол подтолкнула ко мне письма. — Твое вознаграждение.

Я взяла в руки собственное будущее.

— Мы его заслужили.

— Особенно ты, — императрица поднялась и начала один за другим снимать с пальцев и шеи изумруды. — О, как мне надоел зеленый цвет! — пояснила она. — Думаю, я подарю все свои изумруды сестре и кузинам. Но сначала выбери себе то, что понравится.

Мой выбор пал на широкую диадему, которая купит нам в Британии домик, а может, даже целую гору.

— До отъезда тебе понадобятся новые платья, — продолжала императрица, выходя из-за стола. — Кровь больше не в моде. Я пришлю тебе кое-что из моих собственных нарядов. Думаю, они будут тебе в пору, ведь мы с тобой примерно одного роста и сложения.

Сказать по правде, у нас с ней было немало общего. Рост, сложение, длинные темные волосы. Домициан когда-то любил ее, а потом возненавидел и положил к себе в постель Юлию, которая была совершенно на нее не похожа. После ее смерти он взял в любовницы меня, потому что с Юлией у меня не было ничего общего, что в свою очередь означало, что я больше походила на императрицу, нежели на Юлию. Но был ли кто-то, кто походил бы на Юлию?

— Почему ты помогаешь мне, домина? — спросила я. — Это все из-за Юлии?

— Это тебя не касается, — возразила императрица. — Впрочем, да. Признаюсь честно, я вздохнула с облегчением, когда Домициан положил к себе в постель другую. Мне не надо объяснять тебе, почему. Вздохнула с таким великим облегчением, что бросила Юлию на съедение волкам.

— Наверно, даже волки не столь жестоки, как Домициан.

— Верно, — невозмутимо согласилась императрица. — Но к тому времени я уже слегка лишилась рассудка. Как и ты, в какой-то момент. С Юлией произошло то же самое. Как бы то ни было, мы все трое сражались за себя, как могли.

— Кто-то больше, кто-то меньше, — сказала я.

Императрица рассмеялась. И мне показалось, будто в этой комнате также послышался смех Юлии.

— А теперь я хотела бы задать тебе один вопрос, — императрица пристально посмотрела на меня. — Ты говорила Домициану, что он обыкновенный человек, как и все?

— Да.

— Хотела бы я видеть его лицо в эту минуту, — императрица шагнула мне навстречу и на мгновение коснулась щекой моей щеки. Я улыбнулась, хотя ее прикосновение и заставило меня вздрогнуть. Меня, как и Юлию, называли хозяйкой Рима, но люди ошибались. Потому что хозяйка Рима стояла передо мной, во плоти и крови, женщина с железной волей, которая внешне чем-то напоминала меня.

— Удачи тебе, Тея, — сказала императрица.

Удачи тебе, Тея, эхом отозвался голос Юлии. А потом мы все трое расстались.

В коридоре за дверью я увидела двух мужчин в плотном кольце преторианцев. Сенатор Марк Кокций Нерва, сердитый и суетливый, в ночной рубашке, жаловался на ночной холод. Рядом тот, кого он вскоре усыновит как наследника: Марк Ульпий Траян, великий воин и хладнокровный вождь. Его имя, наверняка, предложил сенатор Норбан. Сейчас этот будущий наследник императорского трона громко зевал в мраморном коридоре, правда, в полных боевых доспехах.

— Приветствую тебя, цезарь, — произнесла я и прошла мимо, прежде чем кто-то из них успел выразить свое удивление.

Это была крошечная рыбацкая лодка, предназначенная для плавания по Тибру, однако именно на ней мы поплывем в море. Арий уже глубоко втягивал носом ветер и едва ли не вприпрыжку расхаживал по палубе. Глядя на него, я чувствовала, как сердце мое переполняется счастьем. Прежде чем мы покинули пределы города, он выбросил за борт матроса, а все потому, что матросу хватило наглости пнуть собачонку. Впрочем, Арий тотчас, вполне дружески, вытащил беднягу из воды. Другой матрос отвесил подзатыльник Виксу за то, что тот попытался вскарабкаться на мачту. Этого матроса Арий швырять за борт не стал. Наоборот, посоветовал почаще отвешивать подзатыльники нашему сыну, дескать, до этого сорванца уроки доходят не сразу. Мне было приятно вновь видеть Ария спокойным и веселым. Да и за Виксом в кои-то веки мне тоже не нужно было присматривать в оба глаза.

— Хорошо, что он перерос свои наивные мечты об арене, — заметил как-то раз Арий. Мы с ним стояли рядом на залитой солнцем палубе, наблюдая, как наш непоседа-сын пытался уговорить капитана, чтобы тот разрешил ему начертить на карте курс. — Может, он и идиот, но даже идиот не настолько глуп, чтобы мечтать об арене.

— Как, по-твоему, сколько лет еще он проведет с нами?

Жестом, точь-в-точь повторяющим жест отца, Викс взъерошил свои рыжие вихры. Он уже не раз заводил разговор о том, что в один прекрасный день вернется в Рим, где станет сотником, а может, даже центурионом в легионе, чтобы водить армии в бой и сражаться с драконами.

— Думаю, еще пару-тройку лет.

— И мы не сумеем его отговорить?

— Сам император был бы бессилен это сделать. — Арий пожал мне руку и задумчиво положил подбородок мне на затылок. — Разве придворный астролог не говорил, что в один прекрасный день наш сын будет командовать армией?

— Армией головорезов и разбойников. Вот кого он поведет за собой. Похоже, нашего сына так и манит кривая дорожка.

И все же это был мой сын, сын певицы и гладиатора, который в будущем будет командовать легионами. Интересно, что сказала бы по этому поводу Лепида Поллия? Наверно, лопнула бы от злости. Но Лепиды Поллии больше не было в живых. Впрочем, какое мне до нее дело. Главное, что я помогла свергнуть императора, а прочие вещи отступили на второй план — даже Лепида. Я не задумывалась о том, кто лишил ее жизни. Это мог быть кто угодно. Страшно представить, скольких врагов она нажила себе за все эти годы интриг и козней.

Несс постепенно становился похож на себя прежнего. Вчера он подошел ко мне, пожал руку и сказал, что я ношу под сердцем дочь.

— Первую из целого выводка, — уточнил он. — Рыжеволосую и непослушную. Думаю, с ней тебе будет некогда скучать. Удачи тебе, моя дорогая.

С этими словами Несс поцеловал меня в щеку.

Дочь? Я бы хотела иметь дочь, которая появится на свет в Бригантин.

— В чем дело? — Арий заметил, что я улыбаюсь.

— Потом, — ответила я. Я скажу ему, когда наше путешествие подойдет к концу. Потому что иначе он будет переживать. — Ты не мог бы дать мне на минутку нож?

— Зачем он тебе?

Я выхватила лезвие из ножен у него на поясе и быстрым движением проколола себе запястье.

— Тея, что ты делаешь!

— Ничего страшного, — я с улыбкой протянула руку через борт и стряхнула в воды Тибра каплю крови. — В последний раз.

Арий вопросительно посмотрел на меня.

— Клянусь, — я торжественно подняла руку.

Он взял мое запястье и большим пальцем пережал струйку крови. Затем зарылся другой рукой мне в волосы и поцеловал меня.

Смеясь, я подняла голову и увидела море. Мы даже не заметили, как оставили Рим далеко позади.