Тихая размеренная жизнь, может, и скучна, а все равно имеет неоспоримые достоинства. Достоинств этих становится все больше, когда к этой жизни начинаешь понемногу привыкать. Никаких тебе неожиданностей. Все в твоей власти. Захочешь поехать на звериную ловлю — едешь, и медведя матерого для тебя обложат, и лосей загонят куда надо, н лежку диких свиней разведают. Захочешь, скажем, в бане попариться — велишь затопить и, пока не растопят, можешь позволить себе немного померзнуть (зимой, во дворе, в одной тонкой нательной сорочке), чтобы потом аж застонать от наслаждения, нырнув в банный душистый жар. Как вкусен обед, когда его с утра дожидаешься! А за обедом уже знаешь, что будешь есть на ужин. Начинаешь как-то по-детски любить мягкую постель. Подумываешь о богатой и красивой одежде — хочется, чтобы была она и красивее и богаче, чем у других.

Князь торопецкий, Мстислав Мстиславич, уже четвертый год жил такой жизнью, никуда из своего удела, жалованного ему дядей, князем Рюриком Ростиславичем, не выезжал. Когда-то, основываясь с семьей и остатками дружины в небольшом, но хорошо укрепленном Торопце, он в душе надеялся, что жить ему здесь предстоит недолго, а пока главное — пересидеть вдали от всех какое-то время, дать поутихнуть жгучему стыду. В те дни Мстиславу Мстиславичу было стыдно: свою битву он проиграл, пришлось у противника, князя Всеволода Чермного, просить пути, унижаться перед ним, целовать крест на его воле. Когда Рюрик в благодарность подарил Мстиславу Мстиславичу Торопец, тот прямо-таки ринулся сюда. Так олень, побежденный в схватке другим оленем, торопливо, не оглядываясь, убегает в густые заросли — поскорее забыть о своем позоре.

И не то чтобы горечь того поражения быстро забылась — нет, Мстислав Мстиславич все хорошо помнил. А стало легче находить оправдания своей воинской неудачливости. Это ему-то, сыну Мстислава Храброго! Тут еще добавились хозяйственные заботы: удел хоть и небольшой, а все равно, чтобы привести его в порядок, наездишься. Народом управлять — не то что дружиной. Той что прикажешь, то она и сделает, умереть прикажи, и то умрет. А народ — он сидит себе по своим селам, в земле ковыряется, по лесам промышляет, в реках да озерах мокнет, трудится и ведь что-то думает о своем князе! Ничего, Мстислав Мстиславич с этим управился, уломал народ. Добрая молва о князе пошла; наш-то, мол, не алчен, жилы из людей не тянет. Справедлив, ласков даже! Да и то сказать — отец-то у него кто? Вот то-то и оно, что сам Храбрый князь Мстислав, про которого сказки впору рассказывать. Одним словом, полюбил народ своего нового князя. Теперь чуть что — бегут к нему, подмоги ли в чем искать, защиты ли просить. Бывает, толкутся возле крыльца весь день с умильными лицами, всякий раз кланяются до земли, когда мимо проходишь. Видно: не с жалобами многие пришли, а просто на князюшку своего поглядеть да, вернувшись потом в свои села, перед бабами да детишками хвастаться, что видели. У народа жизнь скучная! Соберет вокруг себя такой дядька-охлопок полдеревни — и давай им врать, что будто бы с князем Мстиславом Мстиславичем за одним столом ел-пил. А те и верят, уже про такое и раньше слыхали, что князь своими людишками не брезгует, как солнышко — всякому светит. После таких рассказов иной староста в затылке чешет: то ли с дяди-охлопка подать по-прежнему брать, то ли поубавить маленько, раз он с князем в такой дружбе находится. И смех и грех! Да ладно, людская любовь порой бывает дороже любой подати.

Со временем Мстислав Мстиславич свыкся со своим новым положением и даже научился вполне искренне думать, что худа без добра не бывает: не воинской ли неудаче он обязан тем, что впервые в жизни сделался сам себе хозяин? Приходилось ему жить и в Смоленске, и в Овруче, и в Киеве, и много еще где — а все при старших, при дядьках, сначала при князе Давиде, потом при Рюрике. Не в неволе жил, конечно, а все будто под присмотром, пусть и родственным.

Наследного удела не оставил Мстиславу Мстиславичу его отец, князь Мстислав Ростиславич, прозванный Храбрым. Не тому его жизнь была посвящена — наследство детям копить. Не тем сердце его пылало. Был он защитник справедливости, враг вероломства, слава и гордость русской земли. Таким и запомнился навеки. А о детях своих думал мало, всегда занятый либо войнами, либо подготовкой к ним. Дружина — вот была его настоящая семья. Ей он оставлял всю добычу, взятую у врага, с ней всегда держал совет, часто пренебрегая мнением людей умных и опытных — лишь потому, что те не бывали прославлены воинскими подвигами. Юный Мстислав Мстиславич после смерти матери при живом отце жил вроде сироты — родителя видел редко, а мачехе, новой жене Храброго, мало было дела до пасынка: она сразу принялась рожать мужу наследников, а семилетнему Мстиславичу — сводных братьев: Владимира, потом, незадолго до кончины Храброго, — Давида. Внезапно почувствовав в Новгороде, что умирает, Мстислав Ростиславич просил боготворивших его новгородцев не оставлять вдову с детьми, и почему-то особенно просил за Владимира. За первенца своего, Мстислава, наверное, не так сильно просил.

Поддержка новгородцев помогла Владимиру в жизни: его с матерью и братом-младенцем Давидом пустили в Псков, под опеку князя псковского Бориса Романовича, приходившегося Владимиру и Давиду двоюродным братом. Мстислава же увезли в Смоленск. Нынче Владимир Мстиславич — князь псковский, на Новгород не глядит, своей воли ищет, с рижским епископом Альбертом породнился — за брата его, Дитриха, дочку выдал. Того и гляди — к ордену меченосцев на службу перейдет, онемечится. А что? Орден силу набирает, рыцари его храбры и отважны, с такими и русскому князю не зазорно дело иметь.

Мстислав Мстиславич больше всего ценил в людях отвагу. Сам был храбрым воином, то знал и гордился тем. Со своей небольшой, но крепко спаянной дружиной ходил на поганых, когда тех нужно было отогнать подальше от русских земель. В схватку бросался впереди всех, не пугаясь многоголосого половецкого визга, в беспощадной сече сохранял точный расчет движения и удара, оставался трезвым среди общего боевого опьянения.

Только в воинских делах и был честолюбив. Будучи сыном Мстислава Храброго, внуком и правнуком великих князей Киевских, никогда и в мыслях не держал такого — возвыситься над другими князьями Руси, не искал, подобно многим и многим, ни киевского, ни иных высоких столов. За отца Мстиславу Мстиславичу мстить было некому: тот умер никем не побежденный, всех врагов победивший — был сражен внезапной болезнью, словно разом растратив все силы, коими так щедро одарил его Господь. Пока юный князь Мстислав Мстиславич рос и набирался сил, раздоры и споры, бывшие между князьями его рода — Мономаховичей, никак его не касались. Может быть, поэтому, а может быть — из-за своего добродушного и открытого нрава он к зрелому возрасту не нажил себе врагов. Многие сильные и владетельные князья любили его еще и потому, что не видели в нем соперника.

Мстислав Мстиславич на судьбу не жаловался, считал свою жизнь достойной, никому не завидовал, кроме как знаменитым витязям былых времен. Кормление имел в смоленских землях — наследственных уделах Ростиславичей. Было ему и где голову приклонить — к его услугам всегда была большая часть княжеского дворца в Смоленске, отдельные, хоть и невеликие, палаты в Рюриковом Овруче, правда, там он жил редко. Главное же — душа пребывала в покое: уж и до седых волос дожил, а русской крови пролить не пришлось. В свой срок женился, по своей воле, взяв за себя полюбившуюся ему половецкую красавицу — дочь самого хана Котяна. То было время большого замирения с куманами, и брак русского князя с ханской дочерью стал словно бы подтверждением этого замирения; был он выгоден всем — и Ростиславичам, чьи люди могли хотя бы на время вздохнуть спокойно и жить, не опасаясь половецких набегов, и, конечно, Котяну-обе, который, породнившись с сыном Мстислава Храброго, имел теперь гораздо больше веса в глазах соплеменников, и в особенности — стареющего уже Кончака. Половецкая степь давно ожидала того дня, когда могучий повелитель отправится в заоблачную страну вечного кочевья и тучных пастбищ, и, готовясь к перемене власти в степи, каждый мало-мальски влиятельный хан не прочь был обзавестись новыми союзниками. Половецкая княжна, крещенная Анастасиею, родила Мстиславу Мстиславичу красивых и здоровых детей: сначала Елену, следом Василия, потом Анну.

Линия жизни Мстислава Мстиславича круто поменяла свое направление, когда дядя его, князь Рюрик Ростиславич, воспрянувший после смерти Романа Галицкого, от которого претерпел многие унижения и даже был насильно пострижен в монахи, вновь решил овладеть киевским столом, а если хватит сил, то и галицким. Так началась война между Рюриком и Всеволодом Чермным. Кончина галицкого князя Романа Мстиславича и Чермному открывала путь к власти над киевскими и галицкими землями.

В этой войне волей-неволей пришлось принять участие и Мстиславу Мстиславичу. Хоть и не лежала душа, а все же не мог он отказать князю Рюрику — своему благодетелю, второму отцу и старшему среди Ростиславичей.

Чермный тогда собрал огромное войско, призвал на помощь половцев, всегда готовых к тому, чтобы пограбить русскую землю. По Днепру, по всей обширной Рюриковой волости пошло злое нашествие. Ростиславичи отбивались, но сил у Чермного было больше. Оставил Киев и убежал в свой Овруч князь Рюрик, в Белгороде запросил пощады князь Мстислав Романович. Дольше всех держался Мстислав Мстиславич.

Ему выпало защитить небольшой городок Торческ. Отрезанный от союзников, со всех сторон окруженный врагами, Мстислав Мстиславич защищался умело и храбро. В городе установил железный порядок: собрал все припасы под свой присмотр, чтобы расходовать их бережно и всем по справедливости. Выгнал всех жителей, которые были способны держать оружие или перевязывать раненых, на городские стены и заставил их трудиться наравне со своей дружиной. Да особенно-то и заставлять никого не нужно было. Жители знали, чем для них обернется сдача города противнику — под Торческом стояли в основном половцы, и со стен хорошо были видны сотни телег, ожидающих добычу, да и сами поганые, похваляясь, показывали — сколько у них заготовлено длинных кожаных ремней, чтобы связывать вереницей захваченных пленников и гнать их потом в степи.

На третью неделю осады под Торческ прибыл сам Чермный. Он знал, с кем имеет дело, и, не пуская в бой свою дружину, несколько дней развлекался, глядя на бессильную злобу половецких воинов. Трудно им было понять — почему они, столь удачливые в схватках с мирным крестьянским населением, такими беспомощными оказываются перед небольшой, но хорошо организованной русской силой. Чермный для виду жмурился и покачивал удрученно головой, но в душе смеялся, наблюдая, как с визгом падали со стен поганые, сшибаемые точными ударами дубин и топоров. Половецкая ярость разбивалась об умелую русскую работу.

Наибольшую злобу у врага вызывал, конечно, сам Мстислав Мстиславич. Его можно было видеть везде, на всех участках обороны. Приобретя некий опыт, поганые уже не решались карабкаться на стену в том месте, где среди защитников мелькали серебряный шлем и красный с золотым оплечьем кафтан отважного князя. Половцы поняли, что там, где Мстислав, — там особенно ожесточенный отпор. Неуязвимый, казалось, для стрел и камней, князь начинал наводить на них суеверный страх.

Мстислав Мстиславич будто помолодел в эти дни на добрый десяток лет. Не чувствуя усталости, с утра до позднего вечера он непрерывно находился в движении, переходя с одной стены на другую, все время подбадривая свое воинство, ввязываясь в возникающие то тут, то там схватки. Он был счастлив тем, что десятки восторженных глаз были обращены на него и многие уста благоговейно повторяли его имя. И одно то, что ты находишься рядом, заставляет людей, еще вчера тихо-мирно занимавшихся своими житейскими делами, превращаться в бесстрашных и даже искусных бойцов.

Он был уверен в победе. На многочисленные предложения сдаться отвечал презрительной отмашкой руки. Ему кричали снизу, что сопротивление по всему Приднепровью уже сломлено, что Рюрик Ростиславич, за которого сражается Мстислав, давно бежал в свой Овруч и не может помочь племяннику. Все было напрасно. Мстислав Мстиславич знал, что до наступления осенних холодов продовольствия ему хватит, что половцы не крепки на осаду и длительное стояние под неприступными стенами им не выгодно, и рассчитывал удержать Торческ сколь угодно долго, пока откуда-нибудь не придет подмога. Не бросят же его Ростиславичи! Горели окрестные деревни, вытаптывались поля, от копоти почернели стены Торческа, но Мстислав Мстиславич держался.

На беду, Всеволод Чермный, хорошо зная своего противника, знал и его слабую сторону — ведал злодей, что не любит Мстислав Мстиславич, когда проливается русская невинная кровь. Едва лишь Чермному наскучило насмехаться над безуспешными попытками поганых занять город, он посоветовал им подействовать на князя Мстислава по-другому.

Для начала половцы подвели к стенам — так, чтобы осажденным было лучше видно — десяток плененных мужиков и, словно играя, отсекли им головы. Стены ответили горестным криком: в городе поняли, чем поганые собираются брать. А половцы взялись за дело с большой охотой — гораздо легче ведь рубить безоружных, да еще и связанных мужичков, чем бегать на стены, дышащие смертью. Следующими жертвами для казни были приготовлены бабы с малыми ребятами. Их тоже посекли всех, но не так быстро, как до этого мужиков, — старались и себе продлить удовольствие, и чтобы осажденным было на что посмотреть.

Такого Мстислав Мстиславич не мог вытерпеть. Он кричал со стены Чермному, просил его прекратить невиданное злодейство и, наконец, сообщил, что сдаст город, если Чермный заступится за пленных.

Чермный за пленников заступился и на следующий день въехал в Торческ — обсуждать с Мстиславом Мстиславичем условия сдачи. Удалось выторговать пощаду жителям Торческа, в обмен на что те обязывались заплатить половцам, сколько те скажут, и на этом Чермный целовал крест. Мстиславу же Мстиславичу открыли путь — куда он пожелает. Унизительно было соглашаться на такое, тем более что близкие Мстиславу люди уверяли его, что Чермный не сдержит обещания — и не лучше ли всем умереть здесь с честью, но позора не принимать? Он все же решился уйти, надеясь, что жители будут пощажены. Зачем Чермному город без горожан? Итак, война была закончена, Всеволод Святославич Чермный получил во владение все приднепровские города, в том числе и Торческ, половцы увозили огромную добычу и множество пленных — сколько русских невольников появится на базарах полуденных стран! — а Мстислав Мстиславич получал жизнь, целой отпускали и его небольшую дружину. И еще он получил муки совести, невыносимый стыд и жаркое желание когда-нибудь Чермному отомстить.

За отважную защиту своего бывшего города князь Рюрик Ростиславич наградил племянника уделом торопецким. Так началась для Мстислава Мстиславича мирная зажиточная жизнь, со своим тягучим, привычным распорядком, со своими малыми радостями и огорчениями, с хлопотами и суетой, с тайными мечтаниями о другой жизни — жизни воина и защитника несправедливо обиженных. Такие мечтания причиняли князю Мстиславу много беспокойства, но понемногу их — как светлую воду в лесном озерце — затянула тина обыденных забот, у отца семейства и хозяина их немало ведь бывает!

Тихо жил Мстислав Мстиславич, незаметно, а между тем сподобился войти в родство с самим великим князем Владимирским Всеволодом Юрьевичем, хотя нарочно к этому родству не стремился. Великий князь сам заслал сватов, прослышав о красоте старшей дочери Мстислава Мстиславича — Елены, и решил женить на ней своего третьего сына, Ярослава-Феодора. Незадолго до того Ярослав также был унижен Всеволодом Чермным — изгнан им из Переяславля с позором, и великий князь, должно быть, надеялся, что, женившись и став главой семьи, Ярослав сумеет превозмочь свое юношеское малодушие и станет достойным храбрым мужем. Свадьбу играли во Владимире, Мстислав Мстиславич был первым гостем на ней, одарен был сверх всякой меры подарками, но в глубине души чувствовал, что большой дружбы с великим князем Всеволодом у него не получится — им, своякам теперь, даже вроде и поговорить было не о чем, не получался разговор. Разный ум был у них со Всеволодом Юрьевичем, да к тому же, наверное, переносил великий князь на Мстислава Мстиславича невольно свое отношение к Рюрику, к которому был весьма холоден, если не сказать больше. Ну, как бы то ни было, свадебные торжества благополучно закончились, Мстислав Мстиславич, распрощавшись с дочерью, возвратился к себе в Торопец — и жизнь потекла по-прежнему.

Василий, сын, понемногу подрастал, требовал от отца все больше внимания. Вот уже мечты о собственных подвигах на поле брани стали все чаще у Мстислава Мстиславича сменяться смутными надеждами на то, что Василий сможет взять у судьбы гораздо больше, чем удалось отцу. Ничего удивительного — ростом и статью он князю не уступал, оружием владеть учился с малых лет. И смешно и радостно было глядеть, как он, еще не умеющий говорить младенец, тянулся ручонками к отцовскому мечу. На охоте от отца не отставал, зверя не пугался и крови не страшился. За подраненным оленем или буйволом мог целый день гнаться, пока не настигал. Вот на звериной ловле-то и случилась с ним беда.

Поначалу даже думалось: да не такая уж беда, дело обычное, подошел близко к убитому лосю, а тот, видно, еще жив был — вот и получил Василий тяжкий удар копытом в грудь. И когда очнулся — даже засмеяться в себе нашел силы. Ну, думали — ничего, отлежится, в бане отпарит ушибленное место. Только на пользу пойдет. Впредь станет осторожнее, поймет, что осторожность отваге не помеха. Раны да ушибы — что в бою, что на охоте — лучше всяких поучений ума прибавляют.

Василия и в бане парили, и травами целебными обкладывали, и бобровым салом грудь растирали. Но до конца он, так и не поправился — от прежнего молодого князя словно половина осталась. Высох, исхудал, слабый стал совсем. Чуть что — кашляет. На коня своего любимого забирается с трудом — тот только глазом удивленно косит: куда девалась прыть хозяина, ведь раньше, бывало, птицей в седло взлетал! Ах, горе пришло в дом с болезнью Василия! Хотя дух молодого князя остался таким же, как и раньше — старался он всегда выглядеть веселым и над недугом своим посмеивался только, — но, вместилище-то духа, юное тело служило князю Василию все хуже и хуже. Кроме матери, наверное, никто уже не надеялся, что он выздоровеет. Надежду потерял и сам Мстислав Мстиславич, а вместе с надеждой на выздоровление сына потерял и душевный покой. Зачем теперь была вся его жизнь? Если даже Господь пошлет ему еще одного сына — хватит ли оставшихся лет, чтобы увидеть его достойным преемником отцу и деду? Ведь к этому времени Мстиславу Мстиславичу было уже без малого сорок! И мысль о том, что придется свои дни доживать в тихом Торопце, похоронив сначала сына, а потом дожидаясь следующих смертей, одна из которых окажется твоей собственной, стала приносить князю Мстиславу неслыханные душевные мучения.

Он стал много пить. Не на пирах со своими приближенными и дружиной, а один — затворившись в верхних покоях дворца. И княгиня Анастасия, и немногочисленная прислуга, и все прочие, кто допускался в таких случаях наверх, заставали князя Мстислава в одном и том же положении: он сидел возле окошка и все глядел куда-то вдаль с застывшим лицом, словно о чем-то тяжело и безуспешно думая; его, казалось, вполне устраивало, что сквозь слюдяные пластинки окна мало что можно было разглядеть вдали — открывать окошко он не велел. И так просиживал целыми днями, изредка прикладываясь то к чаше с хмельным напитком, то к блюду с соленьями, которые он предпочитал всем другим заедкам. И добиться от князя Мстислава вразумительных ответов на вопросы нельзя было, он вроде бы и не понимал, о чем его спрашивают. К вечеру хмелел так, что с трудом мог держаться на ногах, и тогда, больше знаками и мычанием, чем словами, приказывал вести себя в опочивальню. Тоскливый день заканчивался, а на следующее утро все повторялось сначала.

Пьянство продолжалось неделю, затем выдавалось несколько дней передышки — и опять неделю, а то и полторы. Почти целое лето пролетело за этим занятием. С приближением осени молодому князю Василию немного полегчало — утихли хотя бы непрестанные тягучие боли в груди, да и кашлять стал пореже. Снова мог сопровождать отца на звериных ловлях, в хозяйственных разъездах, которых Мстиславу Мстиславичу в предзимних хлопотах приходилось делать много. Ездили в зажитье по селам, брали дань с купеческих обозов за свободный проезд по княжеским землям — торговые пути перед наступлением осенней распутицы были особенно оживленными, и товару всякого купцы везли много: в Новгород, в немецкие земли и оттуда — на Русь.

Понемногу жизнь налаживалась: и Мстислав Мстиславич поверил, что колесо его судьбы, выскочившее на житейском ухабе из привычной колеи, снова вернулось на прежнее место. Но — всего лишь на прежнее, в мягкую, хорошо укатанную колею благополучия и тихого доживания до старости. Он за это не сетовал на судьбу. Беда, случившаяся с Василием, так потрясла Мстислава Мстиславича, отняла столько душевных сил, что теперь ему уже думалось, что такое тихое существование и есть то, к чему нужно стремиться. Даже если ты и сын знаменитого отца, и вроде бы должен стать продолжателем его славных дел.

Князь Мстислав становился богатым человеком. Полнились зерном его кладовые, в бретьяницах зрели душистые меды, множились на мирных пастбищах его стада, в резных ларцах появлялось все больше серебра и разного золотого узорочья, сработанного и немецкими и новгородскими мастерами, и хитрыми искусниками из далеких полуденных стран. Дружина князева тоже богатела — ей Мстислав Мстиславич отдавал большую часть своих доходов. Не занятые ратными трудами дружинники обрастали хозяйством, Строили себе просторные хоромы, заводили челядь, псовые охотничьи своры не хуже князевых, как княгинь или боярынь разодевали в дорогие ткани жен и дочерей своих. Не военная добыча кормила воинов, а мирный кропотливый труд крестьян на земле, не терзаемой ни набегами поганых, ни княжескими междоусобиями.

Однако были и недовольные. Те, кто, воюя под знаменем князя Мстислава, стали воинами по сути своей, познали восторг битвы и на службе у князя надеялись испытать его еще много раз. Им хотелось, чтобы князь Мстислав Мстиславич не сидел сиднем в Торопце, а водил свою дружину, куда ему честь и долг велят. Разве спокойно на русской земле? Многие думали вначале, что князь не простит Чермному своего унижения, да и за всех Ростиславичей встанет — и готовились к большим и славным походам, ждали только приказа. На пирах жадно вслушивались в речи князевы: когда скажет? В какие земли позовет? Но Мстислав Мстиславич никуда свою дружину не звал и не говорил даже о грядущих походах. А время шло и шло, делая вечную и неизменную работу, уносило своим течением все насущное куда-то вдаль, затягивало песком забвения, словно текущая вода, что меняет русло: глядишь — а на том месте, где недавно было глубоко, теперь — отмель, и водоросли шевелятся на песке, а там, где раньше виднелось дно, нынче темнеет черной водой новый омут.

Кто был нетерпелив — ушел от князя искать другой службы, отговорившись разными причинами. Прочие же потихоньку привыкали к спокойной жизни, вместо воинских подвигов удовлетворяясь ожиданием этих подвигов и долгими разговорами о них за чашей пенного меда из княжеских погребов. Потом и сами стали у себя заводить такие погреба. От добра добра не ищут — при такой хорошей жизни неловко как-то жаловаться на неудавшуюся ратную судьбу. Всего дружины у князя Мстислава в Торопце насчитывалось три десятка человек. Чем мельче озерцо, тем скорее оно травой зарастает.

Так и продолжалось бы сытое и пресное существование торопецкое, если бы не произошел один случай, заставивший Мстислава Мстиславича вновь потерять покой.

Как-то раз явившийся к князю для ежедневного доклада о делах сотник Ларион сказал, что о встрече просит некий юноша, прибывший из Новгорода. Просит почтительно, но весьма настойчиво. У княжеского крыльца вместе со всеми толочься не желает, а хочет личного свидания, похоже, что с глазу на глаз. С этим он обращался к Лариону уже несколько раз, но Ларион, считая такую встречу для князя неважной, хлопотать за юношу отказывался. Пока наконец сей отрок, робея и смущаясь, не предложил Лариону некоторое количество серебра. Целых десять гривен предложил юноше за одну такую возможность поговорить с князем Мстиславом. Ларион рассказывал об этом князю как о случае, способном позабавить. И, приберегая самое смешное напоследок, трясясь от мелкого хохота, поведал, что юноша этот новгородский больше всего мечтает о том, чтобы поступить на князеву службу простым дружинником. никаких милостей других не хочет и готов не только служить не за страх, а за совесть, но даже и сам согласен платить князю — лишь бы находиться рядом с таким великим человеком и знаменитым воином.

Князю Мстиславу следовало рассердиться на Лариона — ну что же смешного можно углядеть в столь благом порыве юноши? О службе под началом прославленного князя могут и должны мечтать все русские юноши, если они хорошего рода. Смеяться над этим — значит и князю наносить обиду. Но Мстислав Мстиславич не рассердился на верного своего Лариона: он слишком был удивлен его рассказом, чтобы обратить внимание на некоторый ущерб своей чести. Он вдруг страшно удивился тому, о чем и не вспоминал давно уж: а ведь к нему с такой просьбой — принять в дружину — не обращались много лет. Да еще с таким горячим желанием! Конечно, бояре да зажиточные горожане пристраивали своих отпрысков в дружину, но они лишь числились дружинниками, являлись два-три раза в году на смотр, если князю приходила мысль проверить деятельность воеводы и готовность своего войска, а жили-то эти вновь принятые дружинники все равно при своих родителях, подворьях и хозяйствах. Но этих можно не считать, так уж было заведено от веку — стараться устроить свое чадо поближе к сильным мира сего. В просьбе же неизвестного юноши Мстислав Мстиславич почувствовал совсем другое. Да и Ларион тоже что-то такое, видно, чувствовал, может быть, поэтому и подсмеивался? Человеком-то он был совсем не смешливым Сам не понимая, почему волнуется, Мстислав Мстиславич распорядился юношу позвать немедленно.

Взгляд юного новгородца заставил душу Мстислава всколыхнуться. И вспомнилось не столь давнее, но, оказывается, крепко забытое прошлое: вот так же, с такой же восторженной надеждой смотрели на него, князя Мстислава, сражавшиеся рядом с ним защитники Торческа. Словно дохнуло из прошлого пряным и свежим ветром молодости!

Мстислав Мстиславич с любопытством стал рассматривать юношу.

Тот был высок ростом — пожалуй, на целую голову выше самого князя, — не по возрасту статен и красив. Одет в добротную одежду, но без излишнего щегольства: синего плотного сукна кафтан, порты бережно заправлены в высокие сапоги красной, умело выделанной кожи — сразу видно, что и мягки и прочны. У пояса — меч, да такой, что сразу хочется его в руках подержать, ладонь так и просит удобной резной его рукояти. Меч-то, однако, надо было юноше в сенях оставить, сотник Ларион, лично доставивший нежданного гостя в княжеские покои, впопыхах забыл об этом. Но юноша и сам, войдя, догадался, снял пояс вместе с оружием и бережно, как ребенка, передал стоящему рядом Лариону. И лишь после этого повалился князю в ноги. Мстиславу Мстиславичу такое начало понравилось.

Оказалось — юношу зовут Никитой, был он из знатного рода, сын невинно убитого Олексы Сбыславича, вятшего мужа новгородского. Этого Олексу знал и любил сам Мстислав Храбрый. Был когда-то Олекса в составе посольства, призвавшего Мстислава Ростиславича на новгородский княжеский стол — хоть и молод был, а удостоился такой чести. С Храбрым ходил на войну в городском ополчении, сражался рядом и был им отмечен. И всегда держал в новгородском совете вятших сторону любимого князя. Хотя — кто тогда в Новгороде был против него? Никто.

Никита, испросив разрешения, заговорил сбивчиво, но страстно. Из его рассказа выходило, что Новгород, лишившись по воле Божией правления Храброго, память светлую о нем хранит, но живет с тех пор все хуже, не имея защиты и теряя былое величие. Попал он теперь в кабальную зависимость к Суздалю и Владимиру, к великому князю Владимирскому Всеволоду. Бояре Всеволодовы в Новгороде хозяева. От их рук погиб отец Никиты, и самому ему стало в родном городе жить невозможно: чуть не убили и его. Поэтому, отчаявшись найти в мире справедливость, Никита решил посвятить свою жизнь сыну Храброго, князю Мстиславу Мстиславичу, тем более что мечтал об этом с юных лет и будет счастлив, если жизнь его, Никиты, князю понадобится. Все необходимое для воинской службы у Никиты есть: и доспех, и оружие, и конь. Все, кроме, может быть, боевого опыта. Так ведь и самые опытные воины когда-то начинали неумелыми юношами. Была бы отвага в сердце! А отвага у Никиты есть, пусть князь проверит, если пожелает, поручив ему какое-нибудь опасное дело.

Ах, князю любо было слышать такие разговоры! Нужды в воинских услугах у него в то время не было — откуда? Но не заметил, как и сам загорелся: что бы такое опасное можно было выдумать для горячего юноши? Попросить, чтоб голову половецкую в седельной сумке привез? Лучше — владимирскую, с готовностью ответил Никита, и в глазах его загорелся огонь надежды: неужели князь Мстислав поручит ему это? Было видно — тотчас готов исполнять, на завтра не отложит.

Тут Мстислав Мстиславич спохватился и построжел. Большой грех это — напрасно проливать христианскую кровь. Видал князь на своем веку всяких людей, попадались и такие, которым убить человека — наслаждение. К этим душегубам он относился даже с какой-то брезгливостью и в своей дружине их не держал. Впрочем, молодой новгородец Никита был, кажется, не из таких — просто сильная злость у него, похоже, в сердце была, да и на службу к князю поступить ему очень хотелось.

Дело получалось и простое и сложное одновременно. Взять человека в дружину недолго, особенно если для этого ничего не требуется, кроме обоюдного согласия. На Никиту и тратиться не нужно было — все привез с собой. Но для Мстислава Мстиславича дружина была как вторая семья, каждого своего воина он знал, словно родного брата, на каждого мог положиться во всем и был уверен — ни один не подведет. Воины его старшей дружины все были уже люди степенные, и всех он сам выпестовал, отобрал, научил чему мог — для себя готовил. Это ничего, что они теперь слегка поотвыкли от походной жизни — все равно остались такими же, какими были. Нового человека, да еще со стороны — примут ли? Полюбят ли его? И есть ли нынче такая необходимость его в дружину брать? Войны-то нет и вроде бы не предвидится.

Сам не понимая почему, Мстислав Мстиславич задавал себе разные такие вопросы, будто желая продлить состояние некой нерешительности, хотя уже знал — Никиту возьмет обязательно. Больше того — знал, что постарается приблизить его к себе. И еще больше чувствовал, что приход Никиты — событие важное, привела его в Торопец чья-то непреодолимая сила, и сила эта может в жизни Мстислава Мстиславича все изменить. Князь, не умея ничего объяснить, нюхом чуял эту силу, исходившую от юноши. Нечто подобное, казалось, чувствовал и сотник Ларион, присутствовавший при разговоре, — он стоял столбом возле дверей, забыв сделать шаг к лавке, на которой обычно сидел, и с несвойственным ему удивлением поглядывал то на Никиту, то на своего князя, как бы видя того в первый раз.

Оправившись от первого впечатления, Мстислав Мстиславич вдруг почему-то захотел воспротивиться этой силе — то ли восстало чувство хозяина, которого сгоняют с насиженного места, то ли душа воина, привыкшего ударом отвечать на удар. Он попытался разозлиться на этого юнца, пришедшего к нему с неведомой чужой волей. Чтобы вызвать злость, позволил себе даже неправедную мысль: вот, мол, явился неизвестно откуда молокосос, ведет себя нагло, хоть и с видимой почтительностью, а родной сын, надежда и наследник, молодой князь Василий, по прихоти судьбы вынужден вянуть и угасать в цвете лет! А ведь Василий-то, наверное, ровесник этому выскочке новгородскому. Именно от сына ждал Мстислав такого душевного толчка, какой ощутил с появлением Никиты. Несправедливость, обида, унижение чести. Рвануть меч из ножен да и ударить с оттяжкой! Или позвать людей, отволочь наглеца на конюшню, разложить, да всыпать плетей крученых. Или велеть розог намочить и всыпать ему ума в задние ворота. Сотню розог! Или десять для первого случая. А то — вытолкать со двора взашей под улюлюканье и свист челяди. Нет — велеть, чтобы сам ушел. И больше не возвращался. Хотя — зачем ему уходить? Юноша ладный, хорошего рода, воспитанный и, видать, храбрый. Сотнику Лариону было велено Никиту в этот же день к службе определить.

Так новгородец Никита стал князевым дружинником, а Мстислав Мстиславич потерял душевный покой. Жизнь вроде бы шла без изменений, но среди повседневных забот появилась новая, неотвязная — следить за тем, как устраивается Никита на новом месте, как приживается в дружине. И самое главное — Мстислав Мстиславич обнаружил у себя давно забытую потребность в действиях. Удобное и привычное существование вдруг стало казаться ему невыносимо скучным. Он начал ловить себя на том, что все, что ни делает, — вплоть до разговоров за столом в гриднице на участившихся в последнее время пирах с дружиной, — все словно примеряет на Никиту: одобрит ли он, понравится ли ему? Нечто похожее князь Мстислав испытывал раньше неоднократно, и если вспомнить, то связано это было с важными событиями его жизни. Так он мальчиком даже в отсутствие отца соотносил свои поступки и слова с отцовским одобрением или, наоборот, неодобрением. Так он старался показаться хорошим перед молодой женой, в самом начале их супружества. Так он желал удивить меткостью в стрельбе из лука маленького Василия, когда в первый раз взял его с собой на охоту. С таким чувством он ходил по крепостным валам и стенам Торческа — под взглядами сотен восторженных и в то же время требовательных глаз.

Перемены, происходившие в душе князя Мстислава, каким-то образом отразились и на его окружении. Дружина его оживилась, все чаще люди стали в разговорах намекать на то, что если князю захотелось бы поискать себе новой воинской славы и чести, то воинство будет этим весьма обрадовано.

Бывает так, что камень, покатившись вниз с горы, увлекает по пути за собой другие камни — все больше и больше, особенно если они плохо держатся и гора достаточно крута. И начинается большой обвал, который уже ничем не остановить. Что-то вроде этого произошло и в Торопце. Слух о предстоящих военных походах вышел из дворца, покатился дальше — и вскоре об этом уже говорил весь город. Жители будто вспомнили, что их князь — сын и прямой наследник знаменитейшего в русской земле воина и правителя. Все готовились к походу, даже не зная еще, с кем придется сражаться. Надеялись, что при малочисленности своей дружины князь не обойдется без городского ополчения, и доставали из домашних ухоронок тронутые ржавчиной брони, завернутые в овечьи шкуры мечи, топоры, сулицы. Кто конным собирался идти — щупал коням бабки, чинил-проверял сбрую, кто шел пешим — мазал салом сапоги да на всякий случай укладывал в походный мешок пару кожаных бродней — мало ли что. Поход мог оказаться дальним. Некоторые утверждали, что Мстислав Мстиславич двинет рать на Чернигов — наследственную вотчину Ольговичей. Должен же он отомстить Всеволоду Чермному за давнее поражение. Такое дело все считали не только справедливым, но и весьма выгодным. Думы о богатой добыче приятно будоражили население Торопца.

Сам же князь Мстислав будто и не замечал настроений, появившихся в городе. Даже с дружиной своей напрямую ни о чем таком не говорил — изредка лишь позволял себе соглашаться, когда наиболее рьяные из приближенных, на пиру, скажем, заводили беседы о том, что меч, мол, от долгого лежания в ножнах ржавеет и тупеет, а честь княжеская без славных битв тускнеет. Да, новые настали времена. Совсем недавно еще такие разговоры были в княжеском дворце под негласным запретом. Теперь же Мстислав Мстиславич видел, что старшая дружина его вся охвачена и сплочена желанием войны.

Новый дружинник, новгородец Никита, понравился всем. Даже самые привередливые, поначалу смотревшие с недоумением на новичка: как это он среди них оказался? за какие такие заслуги князь ставит его на одну доску со старыми, заслуженными воинами? — скоро привыкли к его присутствию за пиршественным столом, а немного погодя уже и не брезговали общаться с юношей. Был он не горделив, умел дать понять, что считает для себя честью находиться среди столь славных витязей. И самое главное — он умел и любил слушать их рассказы о былых сражениях, восхищался смелостью князевой дружины и — видно было — хотел у них научиться всему, что они умеют, не скрывал перед ними своей неопытности. А что для старого воина может быть слаще, чем рассказывать о своих подвигах и показывать свое искусство? Те, кто видел в Никите Князева любимчика, подлипалу и возможного наушника, тоже оставили свои подозрения: юноша на глаза князю не лез, держался скромно, и, кроме желания узнать их боевой опыт, его ничто не занимало.

Так и шло время — в неопределенности, и больше всех эту неопределенность, наверное, ощущал сам Мстислав Мстиславич. С появлением Никиты одна мысль захватила его — мысль, поражающая дерзостью и простотой. Господь привел этого юношу, думал Мстислав. В Новгород надо идти. В Новгород.

Великий и славный господин Новгород! У князя Мстислава будто глаза раскрылись после долгого и глубокого сна: открыл — и вот он, ясный день. А пока спал — и не знал, что уже солнце встало. Нет, не к Чернигову, не на Ольговичей идти надо. Как же раньше-то об этом не думал? Теперь ему удивительно было, что не пришла в голову эта мысль раньше. Ведь само напрашивается! Потомку Мстислава Храброго на новгородском столе сидеть!

Не мелким стычкам с половецкими отрядами, не поддержке Рюрикова тщеславия должен был посвятить свою жизнь князь Мстислав. А должен был он с юных лет добиваться стола новгородского! Память об отце еще жива в Новгороде. После кончины Мстислава Храброго кто только не попирал новгородские вольности! А теперь и вовсе великий город под тяжелой рукой Всеволода Юрьевича — поди-ка сядь на княжеском столе. Рать владимирская неисчислима, перед великим князем все русские князья головы склоняют. Ему ли, князю Мстиславу, прозябающему в безвестности, с небольшой дружиной на такое замахиваться? Сомнения одолевали, но не могли одолеть странной уверенности Мстислава Мстиславича в том, что новгородский стол он добудет. И возвеличится среди всех властителей русской земли.

А это можно было сделать. Разумеется, сначала подготовиться — и дружину свою укрепить, и самому духом укрепиться, и по возможности — тайно от всех. В таком отчаянном деле вся сила князя Мстислава должна многократно возрасти от внезапности, дерзости и тонкого расчета. И еще — чем дальше, тем тверже верил Мстислав Мстиславич в покровительство высшей силы, которая всколыхнула его сонное бытие и уже не давала снова задремать, разжигая в груди честолюбивые замыслы. И праведность задуманного дела окрыляла князя Мстислава. Это будет справедливо — вернуть Новгороду старинную честь и достоинство.

Однако спешить с походом не следовало. Известно ведь — чем гуще туча, тем сильнее молния из нее бьет. Князь Мстислав стал тщательно обдумывать свои предстоящие действия, разведывать обстановку. Для начала — отказался от созыва городского ополчения и вообще — от внешне заметных приготовлений к войне. Слух о том, что в Торопце собирается большая военная сила, мог дойти до Владимира, и в таком случае для великого князя Всеволода Юрьевича разгадать замыслы Мстислава не составило бы труда. Он тут же принял бы меры, и тогда можно было снова вешать меч на стену, залезать на печь — и спать, ожидая лучших времен. А на печь не хотелось, Мстислав Мстиславич уже корил себя за то, что, поддавшись порыву, не пресекал разговоров о предстоящем походе и позволил молве об этом выйти за пределы двора. Молва разносится быстро и далеко: услышал на торгу заезжий гость от словоохотливого горожанина, что, мол, князь-то вроде как воевать собирается, а через неделю, много две — тот гость уже в Новгороде, хвастается перед знакомыми: вот чего, мол, узнал. На некоторое время нужно было затаить свои помыслы. И ждать, пока все возможные слухи поутихнут.

Так прошли лето, осень. В Торопце все было спокойно. Князь Мстислав занимался повседневными делами — ездил на охоту, в зажитье, заложил деревянную церковь Пресвятой Богородицы — в хорошем месте, на высоком берегу Двины. Никакими приготовлениями к войне не занимался. Много времени уделял сыну Василию, возил его по монастырям, где монахи служили молебны о здравии болящего — и это очень помогало. Василий стал оживленнее, веселее и хоть прежнего здоровья не набрал, но почти не жаловался на боли, начал лучше есть и даже немного потолстел, что очень радовало Мстислава Мстиславича. Тревожные мысли о скорой смерти сына поутихли. Ничего — люди и не с такими недугами живут.

И время теперь работало на князя Мстислава. Дела новгородские были таковы, что уверенность его в успехе задуманного стала незыблемой. Новгороду жилось плохо. После тех, прошлогодних волнений, когда новгородцы скинули посадника Димитра, великий князь сильно на них рассердился. До Мстислава Мстиславича доходили известия о том, что Всеволод Юрьевич не пускает в Новгород ни одного воза с хлебом из суздальской земли, купцов новгородских велит задерживать и все товары их отбирает, сына своего, юного князя Святослава, который нынче сидел на новгородском столе, окружил владимирскими боярами, они-то и правят. Да еще как лютуют — и все именем великого князя, как щитом, прикрываются. Город Новый Торг, или, по-простому, Торжок, исконная вотчина новгородская, стал владимирским пригородом. Там люди великого князя сидят. Новгород за горло схватили, заступили все пути. Неужели не понимает князь Всеволод, что так нельзя с вольным городом поступать?

Зимою Мстислав Мстиславич решил, что условия для похода сложились самые благоприятные. Мешкать более не следовало. В два дня он подготовил дружину — собрал четыре десятка человек, самых надежных и умелых. Обоз собирать не велел — не нужно, только задерживать в пути будет, а для смелого предприятия князя Мстислава требовалась стремительность. Василия он с собой в поход не брал, поручив ему остаться в Торопце и на всякий случай быть готовым собирать все возможное войско — если на то будет знак от Мстислава Мстиславича.

За эти два дня он преобразился. Стал собран, жёсток, не говорил, а лишь приказывал — и никогда еще его приказы не исполнялись с такой быстротой. С таким князем Мстиславом дружина была готова идти куда угодно, хоть против всего света воевать. И вот день похода настал.

Из города отряд выехал рано утром, когда до рассвета было еще далеко. По накатанной дороге им предстояло двигаться совсем немного — князь Мстислав решил вести дружину скрытно, окольными путями, когда можно, то и лесом. К Торжку им должно было подойти незамеченными.

Отсюда, из небольшой, но густой рощицы на пригорке, городские ворота Торжка и дорога, ведущая к ним, были видны как на ладони. Тянулись вверх, в морозное небо, синие дымы из редких изб, стоящих у дороги. Небогат по садами был торговый город — весь собрался под прикрытием стен, скупо рассыпав в окрестностях — то тут, то там — по нескольку домишек, в которых отсюда и жизни никакой не заметно было, если бы не дымы. Неудивительно — возле такого города строиться — все равно что в низкой речной пойме: того и гляди, разольется река и смоет. Много во все времена находилось желающих владеть Торжком. Здесь — к Новгороду ключ, к Суздалю ворота.

Насмотревшись, Мстислав Мстиславич молча сделал знак стоявшему неподалеку Лариону. Оба тронули коней, съезжая с пригорка — туда, где в низине под прикрытием густых высоких елей наготове стояла дружина.

Солнце еще только встало. Ночь отряд провел недалеко отсюда, утром скормили коням последний овес, натопили снегу в котле, напоили всех по очереди. Теперь уже поворачивать на попятный и думать нечего было — только вперед.

— Ну, что делать посоветуешь, Ларион? — спросил Мстислав Мстиславич вполголоса, пока не приблизились к дружине. Ему хотелось подъехать к своему войску уже с готовым решением.

Ларион снял рукавицу и, придержав коня, стал обирать с усов намерзшие ледышки. Разглядывая вместе с князем город, он успел оценить его неприступные на вид стены, а также увидел невозможность скрытного подхода к ним — обязательно заметят. На стенах стража уж, верно, проснулась.

— С наворота не взять, княже, — наконец произнес Ларион, досадуя на себя за то, что в голову ничего путного не приходило.

— Не взять, говоришь? Тогда — осаду держать будем.

Ларион поднял на князя взгляд и увидел, что Мстиславу Мстиславичу весело. Неужели придумал что-то?

— Эх ты, сотский! — Князь вдруг широко улыбнулся, как отметил про себя Ларион — впервые за все время похода. — Именно что с наскока возьмем. Только хитростью.

— Так без хитрости нельзя, княже, — разулыбался в ответ Ларион. — До ночи, стало быть, подождем?

— Нет. Сейчас прямо. Пока они там не отошли от дремоты.

Улыбка с лица Лариона сошла, но выражение готовности умереть на нем осталось. Так они и подъехали к своим — веселый князь и хмурый сотник. Несколько десятков пар глаз встретили их напряженным ожиданием.

— Да, братия моя, крепкий городок, — обратился Мстислав Мстиславич к войску. — А вот что мы с ним сделаем. Мы их нынче обманем. К воротам подойдём как владимирский отряд. Они там, в покое да в сытости, поди, разжирели. Когда спохватятся — уж поздно будет. Ларион! Человек семь или восемь мне отбери. Тех, кто половчее. Разделимся. Ну-ка, кто там поближе — расшейте возок! Да побыстрее!

Из возка, который всю дорогу тащила пара сильных коней и который Мстислав Мстиславич никому не велел трогать, было извлечено несколько неожиданных вещей. Пять сложенных стопой червленых щитов с золотыми львами, алая хоругвь со львом же — отличительные знаки войска великого князя Владимирского. Пока вырубался для хоругви длинный шест — издалека чтоб было видно, — семеро дружинников, отобранных Ларионом, поспешно преображались во владимирцев: разбирали щиты, привязывали полоски алого полотна к наконечникам копий. Князь сам следил за всем — каждого придирчиво оглядывал, качал головой, хмыкал.

— Да, неказисто получается. Ну да ничего — сойдет. Издалека не разглядят, а когда поближе подойдем — там уж не до того будет. Ларион! С ними я пойду, сам. Молчи, не перебивай! Я их к воротам подвожу — и стражу берем, и ворота держим. Ты не проспи тут! Как только увидишь, что бой начался, — тут же к нам на выручку! Понял?

— Дай я пойду вместо тебя, княже!

— Молчи! Всем быть наготове! — Мстислав в последний раз оглядел беглым взглядом семерых, уже стоявших отдельно от дружины. — Ну, братия, — никудышные из вас владимирцы. Слушай меня! Ехать — медленно, вразвалку. Разговаривать громко, нагло. Смеяться — чтоб в городе слышно было. Ну — вперед! До встречи, братцы!

Мстислав и семеро сопровождавших его двинулись рысью в сторону дороги, ведущей в город. Остальная дружина, помедлив, последовала за ними.

Вскоре, не выходя из-за деревьев на дорогу, ратники смотрели, как их князь и семеро товарищей приближаются к городу. Никто не разговаривал — сейчас не до того было — и только провожали взглядами алое полотнище хоругви, уверенно покачивающееся над Мстиславом Мстиславичем, который сидел в седле не как воин, а как боярин, посланный из Владимира по поручению самого великого князя. В его посадке чувствовалась та властностная ленца, по какой в нынешние времена легко можно было узнать представителя владимирской знати. Силен и могуч был великий князь, и люди его горды и спесивы.

Никита — он, разумеется, тоже был среди участников похода, — глядя вслед передовому отряду, не чувствовал никакого страха, хотя для него этот бой должен был стать первым. Он много раз воображал себе, как вместе со всеми кинется на ощетинившегося копьями врага или под плюющиеся камнями и стрелами стены. Сейчас же все выглядело совсем не так, как он представлял. Обычный день, обычный город, ничем не привлекающий взгляда. Даже позолоченных церковных куполов в нем не было — а как бы красиво они смотрелись под зимним солнцем! Серый какой-то городишко. Никита не мог понять — зачем князю Мстиславу понадобилось идти сюда. Нужно-то ведь было сразу — на Новгород! Что за польза в этом захудалом Торжке?

Но, похоже, никто, кроме Никиты, такими вопросами не задавался. Лица дружинников в заиндевевших бородах словно почужели, в них проглядывала какая-то незнакомая Никите решимость. Он вдруг почувствовал себя никому не нужным здесь. И понял — как он, оказывается, мало знает об этой жизни! Сразу в груди появился отвратительный холодок детского страха. Тело, тут же сдавшееся морозу, начало дрожать мелкой дрожью.

Он дернулся от неожиданности, когда сотник Ларион, подъехав, взял его за плечо.

— Что, воин? Страшно — в первый раз? — сурово спросил Ларион.

— Нет, господин сотский, — еле выговорил Никита.

— Вижу — трясешься как заячий хвост, — свирепо, тяжело надавливая железной рукой на плечо, проговорил сотник. — Никто тебя насильно не гнал, сам пришел. Так вот. Слушай. Струсишь в бою — зарублю вот этой рукой, понял? У нашего князя в войске трусов не было и не будет!

Он снял руку с плеча Никиты, сжал в кулак и сунул ему прямо в лицо.

Вокруг никто не засмеялся, и Никита сразу поверил, что угроза совсем не шуточная. А поверив — обиделся и перестал дрожать, даже жарко стало. Невыносимо стало находиться среди этих чужих злобных людей. И единственным выходом из такого стыдного положения было — ринуться в бой, рубить, орать во все горло. Он, даже слегка застонав от нетерпения, уставился туда, куда смотрели все, и начал ждать, поерзывая томящимся телом в седле. Ларион больше не обращал на Никиту никакого внимания.

В это время отряд Мстислава Мстиславича как раз приблизился к воротам, так что стража уже могла разобраться в одежде всадников.

Князь внимательно следил за стражей. В воротах стояло трое, больше пока никого видно не было. Стражники оживленно переговаривались между собой, видимо, у них и сомнения не возникало в том, что это идет отряд из Владимира. Один из стражников поднял руку козырьком к глазам, и было видно, как посмеивается, блестя зубами, — готовится встретить земляков какой-нибудь шуткой.

Тогда Мстислав отшвырнул в сторону ненужную больше хоругвь, рванул из ножен меч — и небольшой отряд, уставя вперед тяжелые копья, бросился к воротам, оглушая себя боевым ревом, поднимая облака снежной пыли. Тот веселый стражник у ворот, что смотрел из-под руки, наверное, все еще принимал приближающийся отряд за своих, решивших тоже как-нибудь пошутить по-военному. Ведь не город же они собираются брать такой горсткой! Однако товарищи его уже разглядели вдали на дороге внезапно появившийся большой отряд, который на полных рысях мчался на помощь первому отряду.

— Закрывай! Закрывай! — закричал один из стражников и, вцепившись в воротный брус, изо всех сил потянул на себя тяжелый непослушный створ. Второй стражник кинулся ему на подмогу, но передумал и побежал в город, что-то крича. А первый — так и стоял, не успев ни на что решиться. Потом все же попятился назад, прикрываясь рукой.

Но было уже поздно. Через миг незадачливый страж был отброшен с дороги и сидел, потеряв шлем, на снегу, суча ногами и хватаясь за древко копья, торчащее у него из живота. Того, который пытался закрыть створ, сшиб и изломал конем дружинник, ехавший справа от князя.

Отряд ворвался в город и занял оборону возле ворот — до подхода основных сил. Мстислав Мстиславич сразу велел всем держаться возле стен — чтобы не забросали сверху копьями. А сам тревожно оглядывался вокруг, стараясь оценить обстановку. Пока врагов, кроме двух убитых сторожей, не было видно. Владимирское войско, размещенное в городе, явно не было готово к нападению. И не слышно было, чтобы над головами, на стенах, кто-нибудь шевелился. Только вдалеке — не то на стене, не то в церкви — несколько раз ударили в било, но этот звон, едва начавшись, тут же и стих. Кое-где между сугробами, за которыми с трудом проглядывались низкие, засыпанные снегом крыши домов, торопливо, прячась, пробегали люди — спешили укрыться в своих жилищах. Но военных не было. Вот уже с топотом, грохотом и криком в город ворвался отряд сотника Лариона, объединенная дружина двинулась вглубь — а все никто не выходил им навстречу. Не с кем было биться.

— Ларион! Что ж это? — закричал князь. Ему вдруг подумалось, что войска владимирского в городе нет, но такого быть не может, а значит — великий князь каким-то образом узнал обо всем, хитрый замысел Мстислава разгадал и, войдя в город, дружина Мстислава сама оказалась в ловушке. Но и ловушки пока не было видно.

— Думаешь, княже, — нечистое дело? — Ларион, державшийся рядом, тоже был смущен таким поворотом событий. — А, нет! Вон они, собачьи дети! Вон они! — торжествующе закричал он.

Теперь у Мстислава Мстиславича отлегло от сердца. С двух сторон — от детинца, сверху, и слева, вдоль стены, отчаянно вопя, бежали владимирцы. Конные и пешие — вперемешку, беспорядочно. Но весьма бойко. Князь быстро глянул — туда, сюда — и на глаз определил, что нападавших числом если и больше, чем его людей, то ненамного, раза в два. Ну, что же — с Богом!

Своим дружинникам ничего не надо было объяснять. Весь отряд согласно разделился надвое — и каждая половина устремилась навстречу своему противнику.

Никита хотел быть поближе к князю, но в последнее мгновение глянул на сотника Лариона, оскалившегося перед схваткой — совсем как давеча, в лесочке, когда грозил смертью, — и, скрипнув от злости зубами, примкнул к его отряду. Стараясь не отставать и держать меч на отлете, чтобы не поранить нечаянно коня, взглядом выбирал в мельтешащей впереди толпе себе противника, но никак не мог выбрать. Вдобавок его коня оттирал вбок могучий конь скакавшего рядом дружинника.

Дома здесь стояли тесновато, и в какой-то миг Никите показалось, что он вообще не доберется до врагов — не сможет пробиться через своих. Но тут с правой стороны улицы дома внезапно кончились и образовалось довольно широкое, хоть и в сугробах, свободное место. Здесь и произошла сшибка.

Многоголосый рев оглушил Никиту, и в этом реве он не сразу даже различил звяканье железа о железо. Потом вспомнил, что и у него в руках меч, пришел в себя — и бросился к коренастому владимирцу, который, прыгая неуклюже по снегу, пытался изловчиться и ткнуть своей короткой сулицей под брюхо коню, пляшущему под одним из Мстиславовых воинов. Тот отчаянно рубился с конным владимирцем — бил по щиту, и сам едва успевал отбиваться от ударов, и не замечал опасности сбоку.

Никита подлетел к пешему — тот был почему-то без шлема, простоволосый — и, не раздумывая, махнул мечом, весь обмирая от желания поскорее узнать, что из этого выйдет. Ничего особенного не произошло. Пеший владимирец, увидевший Никиту в последний миг, но не успевший защититься или уклониться от сверкнувшего широкого лезвия, сразу успокоился, кивнул головой, будто соглашаясь с Никитой, и осел в снег — мягко и криво.

Никите не хотелось отрывать глаз от убитого врага — так он ему сейчас нравился, тихий и совсем не страшный. Но тут конь Никиты как-то испуганно дернулся, всхрапнул, пошел боком — и стало понятно, что вот теперь и к самому Никите вплотную приблизилась настоящая смерть. Он медленно, как ему показалось, оглянулся.

Огромный владимирец на свирепом коне, с поднятым над головой топором был уже совсем рядом, на расстоянии последнего удара. Заслониться щитом Никита не успевал, да он в этот миг про щит и не вспомнил. Сдвинувшись с седла, он всем телом нырнул навстречу врагу — прямо под опускающийся топор.

Владимирский ратник не успел поправить удар. Никите досталось по плечу рукояткой топора, рука сразу онемела, но тупая боль отдалась в душе радостью: жив! Топор вылетел из руки владимирца, но поскольку был привязан шнуром-проворозкою, то на землю не упал, а заболтался под конским брюхом. И пока владимирец, страшно ругаясь, ловил мотающийся шнурок, Никита, вползая в седло, с которого чуть не съехал наземь, продвинулся с конем немного вперед — и оказался у владимирца по левую руку и немного сзади. Положение было выгодное. Торопясь скорее все закончить, он изготовил меч, смутно пожалев о том, что в руке его — не топор, как у противника: топором было бы способнее.

Но владимирец оказался совсем не прост! Оказался он опытным и хитрым воином — не успевая ухватиться за топорище, дернул за шнурок таким образом, что топор, кувыркаясь, взлетел перед Никитой и заставил того отпрянуть назад. Противники разошлись и стояли теперь лицом к лицу — растерянный Никита и злобный, уверенный в своей победе владимирец.

Но тут как-то сразу все кончилось. На владимирца закричали со всех сторон, он зло оглянулся, потом плюнул — да так смачно, что слюна повисла на бороде, утерся, махнул Никите успокаивающе: сдаюсь, мол. И грузно спешился. Никита удивленно посмотрел вокруг. Оказывается, пока он был занят своим личным сражением, общая битва уже была выиграна. И как не заметил?

Владимирцы сдались. Они отдавали оружие победителям и становились в стороне — в одну кучу, чтобы быть сосчитанными и ждать решения своей судьбы. И уже догадывались, что судьба эта будет не особенно тяжелой — по настроению, царившему теперь среди Мстиславовой дружины. Кое-кто начал даже перешучиваться — недавним смертельным противникам было весело от того, что обошлось малой кровью. Убитых стаскивали в отдельную кучу, среди них Никита со странным чувством узнал своего.

К Никите подъехал сотник Ларион — возбужденный, но теперь не страшный.

— Что, сынок, — не испугался? Молодец, — сказал он. — На меня не сердись, за мои слова-то. Я ведь нарочно это, чтоб тебя разозлить.

— Я и не сержусь, господин сотский, — ответил Никита. Ларион казался ему сейчас не начальником, а близким и родным человеком. Все правильно, думал Никита, если бы сотник не припугнул его перед боем, то, может быть, пришлось бы Никите лежать в снегу.

— Давай теперь этих, — Ларион показал на пленных владимирцев, — по избам рассовывай пока. Пусть посидят. Ефим! Ефим где?

— Тут я! — отозвался дружинник. Это был, наверное, самый пожилой ратник в Мстиславовом войске. Он с важной готовностью подъехал к сотнику.

— За старшего будешь! А я — к князю, на помощь. Как бы ему там туго не пришлось!

Быстро отделив для себя большую часть отряда, Ларион увлек ее в ту сторону, где должен был биться Мстислав Мстиславич. Оставшиеся принялись загонять пленных по близлежащим избам. Со дворов стали доноситься женские причитания и испуганные мужские голоса — население привыкало по ходу дела к тому, что власть в городе меняется.

Никита, смекнувший, что приказаний ждать нечего, а надо распоряжаться самому, отобрал из кучки пленных человек пять — среди них оказался его бородатый противник — и велел им идти в соседний двор, еще не занятый. Владимирцы пошли с готовностью. Им больше не хотелось сопротивляться. Они казались скорее удивленными, чем огорченными своим поражением. Им уже было известно, чей отряд напал на охраняемый ими город. Всего-то — захудалый князь торопецкий. И во врагах вроде бы не числился. Недоразумение!

— Не дело вы затеяли, молодцы, — обратился к Никите один из владимирцев. — На самого великого князя руку подняли! Его сильнее никого нет! Неужто ваш князь того не знает?

Никите захотелось ответить владимирцу резко и насмешливо, но он тут же почувствовал, что, несмотря на легкую нынешнюю победу, зубоскалить над великим князем не следует. Как к нему ни относись — люби или не люби, — а против его силы и могущества возразить нечего. Да и дело, которое начал Мстислав Мстиславич, было еще в самом начале. На слова пленного владимирца Никита лишь ответил:

— Там видно будет.

И приказал хозяину избы, который нерешительно перетаптывался рядом, комкая шапку в руках, заводить пленников внутрь. Тот был явно сбит с толку и не мог придумать, как себя вести: перед какими хозяевами выслуживаться — давешними или новыми? Привык жить под владимирцами, притерпелся. А новые пришли — надолго ли? Что, если пограбят город да и уйдут восвояси? Вот потом и оправдывайся перед старой властью: почему, мол, так легко подчинился разбойникам да и дом свой им предоставил? Князья дерутся, а простой человек всегда виноват окажется. И как Никита ни напускал на себя властный и надменный вид победителя — этот горожанин все же старался выразить к пленным владимирцам почтительность: приглашал их в дом, словно гостей дорогих, кланялся и даже виновато разводил руками — что, мол, поделаешь?

И по этому нерешительному поведению хозяина дома, по той важности, что сквозила во взглядах и речах пленных воинов великого князя Владимирского, Никита понял, с какой огромной силой начал борьбу князь Мстислав. И опять — как уже было когда-то — вдруг ясно увидел свою судьбу, свой жизненный путь, трудный и опасный, но единственно возможный. И теперь для всяческих колебаний места больше не оставалось.

Никита прикрикнул на хозяина избы, шевельнул для устрашения мечом в ножнах — и все быстро сладилось. Пленники были размещены, хозяин с рогатиной поставлен у крыльца сторожем, и можно было выйти наружу, посмотреть, что делается в городе.

И первый, кого увидел Никита, был князь Мстислав Мстиславич — во главе своего войска. Дружина направлялась к детинцу — как раз по этой улице. Значит, князь побил тот сторожевой отряд владимирцев и шел брать наместника, чтобы окончательно утвердить свою власть над Новым Торгом. Наверняка наместник находился в укрепленном детинце, подумал Никита, не побежит же он сражаться с неожиданными захватчиками, словно простой ратник, если даже дружинники владимирские важны, как бояре. Сотник Ларион, уже сбросивший хмурую озабоченность, ехал рядом с князем и о чем-то ему рассказывал. Мстислав Мстиславич смеялся, закидывая голову. Дружине тоже было весело. Еще бы — дело складывалось удачно. Никите вдруг стало невыносимо скучно стоять здесь, охраняя пленных. Куда они убегут? Ему захотелось быть вместе со всеми, вместе с князем. Никита оглянулся, нашел глазами Ефима, стоявшего неподалеку, и так умоляюще посмотрел на него, что старшой покачал головою, пожал плечами и — махнул рукой: поезжай, мол, без тебя тут справимся.

Мигом Никита взобрался на коня и, стараясь не выказывать мальчишеской восторженности, охватившей его, направился к отряду.

Его встретили хорошо — как своего. Князь, заметив Никиту, подозвал его поближе.

— Ну, воин, молодец! Хвалю тебя, — сказал он, улыбаясь. — Мне тут сотник рассказывал, как ты сражался. Вот так давай и дальше. Придется еще повоевать!

Никите стало жарко от счастья. Вот что такое княжеская похвала — и зимой греет! Мстислав Мстиславич же, заметив радость юноши, и сам расчувствовался. Нравился ему Никита.

— Погоди, воин, — продолжал князь. — Это что? Это не битва даже, прогулка просто. Вот погоди — Бог даст настоящей битвы! Видал когда-нибудь?

— Нет, княже. Рассказывали.

— Увидишь. Рать соберем — с бубнами, с трубами. Стяги подымем — красота глазу! Утром смотришь на поле — войско стоит, шеломы блестят, копья — как лес. Вперед пошло — земля дрожит! Вот какие битвы настоящие бывают. Хочешь?

— Хочу, княже. Как не хотеть.

— Ну, ну.

Мстислав Мстиславич прервал разговор — со стороны детинца к ним навстречу скакало двое всадников из его дружины. Подъехали — лица у обоих суровые, но как бы понарошку, казалось, что оба едва сдерживают смех. Одного из них Никита знал хорошо, это был Путята, невысокий крепыш лет сорока, по прозвищу Леший; второго — тоже знал, но забыл, как зовут. Оба пучили глаза на Мстислава Мстиславича и явно ждали, чтобы он скорее спросил их — как там и что.

— Ну — что там? Как? — спросил князь.

— Беда, княже, — с притворной скорбью заговорил Путята. — Посадник уж больно страшный! Ругается — аж в ушах звенит. Я, кричит, Домажир, боярин владимирский! Сюда князем Всеволодом посажен! И сыном его, Святославом, князем новгородским! Грозился ворота не открыть тебе, княже. Уж и не знаем, как мы целы оттуда ушли.

— Ах, ах, ах, — подыгрывая своим дружинникам, огорчился Мстислав Мстиславич. Но он не мог долго притворяться — и тут же захохотал, как всегда откидываясь в седле и отмахиваясь от шутника. Следом за князем засмеялись и его воины. Все понимали: дело кончено и теперь настает самое приятное время — собирать добычу, сколачивать для нее большой обоз, определять новый порядок в городе и, конечно, готовиться к роскошному пиру по случаю победы. Новый Торг хоть и небольшой город, да зажиточный, торговый, и уж чего-чего, а хмельных напитков и всякого съестного припаса здесь можно найти в изобилии.

К детинцу так и подошли — со смехом и шутками, посвистывая да гордо подбоченясь в седлах. Ворота были уже открыты — посадник Домажир, боярин владимирский, как человек опытный, решил не отягощать свою судьбу напрасным сопротивлением. И стоял на крыльце с видом печального смирения.

Похоже, что Мстиславу Мстиславичу больше бы пришлось по душе, если бы наместник великого князя хотя бы попытался проявить гордость подчеркнутым неповиновением. Но Домажир так заискивал, так вился перед князем, что Мстислав Мстиславич вдруг резко на него осерчал и приказал увести и запереть где-нибудь. Мало того — распалившись, как это часто с ним бывало, крикнул вслед, чтобы его содержали в цепях — до особого распоряжения. Тут же два холопа радостно бросились к кузнице, что виднелась в дальнем конце подворья. Не очень-то они, видать, огорчались такому унижению своего господина.

Детинец был занят, князь Мстислав Мстиславич разместился в просторных хоромах наместникова дворца, по сему случаю в церкви на подворье было велено торжественно звонить, и старенький дьячок забил в колокол — размеренно, неторопливо, словно стараясь получше угодить новому князю.

Всех дружинников владимирской засады к концу дня разместили тут же, в детинце, в просторных и крепких строениях, служивших складами для разного товара. Сейчас товара было немного, так как великий князь Всеволод заступил торговые пути Новгороду, и купцы мало что возили — дружинникам нашлось достаточно места. Их не обидели. Было даже выслано угощение с княжеского стола — и вскоре в наступивших сумерках можно было неподалеку от детинца слышать глухо звучащие хоровые песни, которыми пленные владимирцы заглушали свою обиду. Если, конечно, они к тому времени, после княжеских угощений, еще могли ее чувствовать.

Мстиславовой же дружине, вопреки ожиданиям, не пришлось понежиться в дворцовых гридницах за чашей пенистого меда. Сам князь объявил, что праздновать пока нечего, велел выставить на городскую стену усиленные наряды и сменяться всю ночь. И чтоб к утру все были готовы, сей же миг — в седло! Поужинали сытно, даже с некоторой изысканностью — Домажирова поварня расстаралась. В кабане запекли ягненка, набитого зайцами, как боярин любил. Поев же, все разошлись по своим делам — кому куда велено. Сотник Ларион с ног сбился, распоряжаясь.

Никита, который за время пребывания в Торопце начинал уже чувствовать вкус к доброму застолью, был несколько разочарован таким завершением трудного дня. Но и удавлен, и уважительно удивлен — с какой готовностью исполняются в войске Мстиславовом приказы. А ведь, казалось бы, ратники, заслужившие в боях немало славы и сегодня изрядно потрудившиеся, могли потребовать от князя того, что им положено! Нет — ни слова возражений Никита не услышал. Его, разумеется, назначили на стену одним из первых, и до полночи он, отяжелевший от вкусной еды, топал ногами, чтобы не замерзнуть, и перекликался с товарищами, чтобы не заснуть. Потом, когда пришла смена, Никита ощутил новую, странную, непонятную доселе радость — он еще с пятью дружинниками, среди которых был и Ефим, шел к детинцу — отдыхать. Скрипел утоптанный снег под сапогами, светила яркая луна, изредка доносился откуда-то собачий лай — и вокруг Никиты лежал город, завоеванный город, теперь принадлежащий князю Мстиславу, а значит, в какой-то мере — и ему, Никите! Как круто изменилась его жизнь! Давно ли он, беглец, преследуемый и беззащитный, прятался по лесам, просил по селам крова у неласковых пуганых крестьян, и вот — идет победителем, попирая землю завоеванного им города. Незнакомая эта радость даже слезы выбила из глаз. Хорошо, что темно было — никто не заметил.

Наутро Никита опять отправился на стену, досадуя, что ему не поручают какого-нибудь дела поважнее. А на подворье и в дворцовых хоромах детинца закипела новая жизнь. Князь Мстислав принимал горожан, с утра потянувшихся со всех концов города с просьбами, а больше — из любопытства, посмотреть, как и что, уличных старост, явившихся за указаниями, торговых людей, жаловавшихся на порушенную Владимирским великим князем торговлю. Выяснилось, что в Торжке посадник Домажир держал около сотни купцов из Новгорода — самих позаточил и товары их взял. Тут же купцы были отпущены и городу велено все имущество им возвратить. О, это была большая работа! Купцы быстро опомнились от радости — и вскоре возле торговых складов уже вовсю стоял гомон, стук, треск, скрип, божба и клятвы. Много было бросания шапок оземь, размахиваний руками, тыканья в носы берестяных грамоток со списками отобранных товаров. Но к вечеру и с этим разобрались.

В полдень князь Мстислав Мстиславич, отстояв молебен, затворился с сотником Ларионом и двумя самыми важными из новгородских купцов в верхних покоях. Дело предстояло трудное — написать письмо к жителям новгородским.

Оно должно было быть составлено безукоризненно. Мстислав Мстиславич знал, что, не имея достаточной воинской силы, он может взять Новгород только словом. Но уж и слово надо подобрать такое, чтоб всех новгородцев зажгло. Купцы, правда, уверяли, что великий Владимирский князь своими притеснениями довел новгородцев до состояния сухого хвороста и достаточно будет одной искры — одного упоминания имени князя Мстислава, сына всеми любимого и почитаемого Мстислава Ростиславича, — чтобы они вспыхнули. Но князь хотел, чтоб уже все было честь по чести. Письмо, после долгих трудов, составили, велели писцу его красиво переписать на свиток дивного беленого пергамента — вот и еще труды на целую ночь.

А на следующий день Мстислав Мстиславич отправил в Новгород освобожденных торговых людей с обозом, и среди них — свое посольство. Он верно рассчитал — не посмеет стража Святославова задержать послов среди такого количества торговых людей новгородских, которые будут явно на стороне его посольства И не только помогут войти в город, но и проводят до самого двора Ярославова, где и ударят совместно в вечевой колокол. Отправляя обоз, князь Мстислав лично просил купцов в пути не мешкать, ехать быстрее, потому что теперь всякий час дорог. Ну, об этом купцов и упрашивать не нужно было: насиделись в неволе, соскучились по своим семьям. Как рассвело — тронулись в путь.

Проводив послов своих с обозом, Мстислав Мстиславич тут же начал снаряжать гонцов в Торопец — звать сына Василия с подмогой. Да послал по улицам Торжка бирючей — выкликать охотников вступить в княжеское ополчение. Войска Мстиславу Мстиславичу требовалось теперь много. И к тому же его деятельной натуре нужно было какое-то занятие, чтобы быстрее летели дни. Ответа — и из Новгорода и из Торопца — следовало ожидать не раньше чем через неделю. Вот князь и занимался отбором и снаряжением новых своих ратников. И ждал.

В новгородское посольство, конечно, был включен и Никита. Старшим ехал Власий Бакунец, как самый знатный из нынешнего Мстиславова войска. Был он — по бабке — правнуком какого-то половецкого князя и даже приходился через это отдаленным родственником княгине Анастасии. Власий Никите был по душе — за доброжелательность и спокойный нрав, к тому же Никита много раз слышал о нем как о самом отчаянном бойце — таком умелом, что будто бы даже князь Мстислав ему завидовал. Правда, видеть Власия в деле Никите не пришлось, в Торжке тот находился рядом с князем. Вторым членом посольства стал все тот же Ефим, взятый, как полагал Никита, за степенный вид На него только взглянешь — и тут же подумаешь да, это человек непростой. Говорит мало, все больше знаки подает, но так властно и гордо — куда тебе иной боярин или даже князь! Ефим был, по мнению Никиты, самым полезным из всего посольства — такого и стража пропустит, и народ на вече не обсмеет. Важный! Ну, а третьим послом, вернее — сопровождающим двух первых, был сам Никита. Как было не поехать ему, новгородскому уроженцу?

В пути больше молчали. Все уже заранее было оговорено, все возможные неприятности — о каких подумалось — учтены. Самое главное — добраться до двора Ярославова, а там уж, по обычаю, никому не позволено будет их тронуть, пока вече не решит.

Да Никите и не хотелось разговаривать — слишком он был поглощен своими мыслями. Вот и опять едет он в родной город. И все враги его в этом городе — живы. В этот раз его непременно узнают, ведь теперь он, сын Олексы Сбыславича, встанет перед народом открыто, не таясь. Что-то Мирошкиничи будут делать? И как там дядя Михаил — не попал ли к ним в немилость? Никаких вестей из Новгорода Никита после расставания с дядей не имел. Что, если и дяди Михаила уже нет в живых, и новгородцев не удастся поднять против князя Святослава и могущественного отца его? Тогда — смерть всему посольству, и ему, Никите, — в первую очередь. Ах, как этого не хочется! Ведь жизнь славная только для него началась. Был миг — Никита даже пожалел, что поехал, наверное, разумнее было бы остаться при князе Мстиславе. Но это сожаление лишь один раз всколыхнулось в нем — на второй день пути, к вечеру, когда на лесной дороге стало сумрачно и послышался откуда-то протяжный и тоскливый волчий вой. Тут обоз остановился, коней распрягли, разожгли костры, забулькало в котле варево — и все тревожные мысли улетели прочь.

Обоз двигался вдоль реки Меты, по наезженному торговому пути. К Новгороду должны были подойти по той же самой дороге, по какой Никита в начале прошлой весны пробирался. Чем ближе был город, тем отчетливее Никите вспоминались знакомые места. А когда вдали завиднелся золотой крест большой главы Великой Софии, Никита невольно бросил взгляд налево, нет ли там копны, за которой он прятался? Не поверил своим глазам — копна была, на том же самом месте! Может, и другая, но такая же раздерганная разными проезжающими. И к ней точно так же по снегу было протоптано множество следов от дороги. Никите даже не по себе стало — он снова пережил свой тогдашний унизительный стыд. И рассердился на себя за это. Не удержался — на прощанье подмигнул той копне: спасибо, милая, помогла и теперь! К Новгороду Никита приближался полным решимости и спокойной злости.

Подъезжая к городским воротам, обоз замедлился — нужно было подождать тех, кто немного отстал, и собраться плотнее. Из ворот высыпала вся стража, больше десятка человек, и смотрели разинув рты — такого огромного обоза никто в Новгороде не ждал. Ему просто неоткуда было взяться. Над воротами и на стене тоже обозначилось настороженное движение: кто знает, что за обоз, уж не вражеская ли хитрость?

Но когда первые сани поравнялись со стражей, все быстро выяснилось. Стража, слава Богу, большей частью состояла из новгородцев, те мигом распознали своих купцов, нежданно-негаданно вернувшихся из плена, — и уж ни о какой проверке обоза речи быть не могло. Одни вопросы: да как, да что, да почему? Уж не смилостивился ли князь Всеволод над новгородским торговым сословием? Может, и хлеб начнут теперь возить? А то дорого все стало. Жизнь совсем не сытая, несмотря на то что князь Святослав на столе сидит. А, купцы?

А купцы, хоть и распирало их, но уж так заранее уговаривались: до времени молчать — и все в один голос отвечали стражникам, что скоро, очень скоро те все узнают. Что, спросил кто-то из стражи, не веча ли ждать нынче? В ответ ничего определенного: ждите, мол, братцы, сами мало что знаем. Начальник воротной стражи был наверняка из владимирцев или городских прихвостней великого князя, злился, пытался шуметь, не пускать — но что он один мог сделать против народа? Куда-то ушел. Может, помчался своих предупреждать — загородить мост через Волхов, не пустить, кого не следует, к двору Ярославову? Заметив, что исчез начальник стражи, Никита поделился своим наблюдением с послами.

— Ну ты ж новгородец, — ободряюще сказал ему Власий. — Чай, знаешь, как пройти туда поскорее да незаметно?

— Все же — вместе с купцами надо идти, как договаривались, — возразил рассудительный Ефим. — Они проведут куда надо.

— А и заступят мост — какая беда? — усомнился Власий. — Колокол-то не один в Новгороде. Соберем людей как-нибудь!

Никита знал, что ни Бакунец, ни Ефим раньше в Новгороде не были. Не понимают! Он принялся разъяснять:

— Можно, конечно, и на Софийской стороне ударить. А будет — не то, не так. Через Волхов надо, на Ярославов двор. Там — торговая сторона. Там все главные дела решаются! Самое место знаменитое! Закроют мост — по льду надо переходить. Купцы нас до места довели — и спасибо. Возле моста они свои возы не бросят и через лед их не потащат. А нам обязательно к тому колоколу надо. Он главный! От него в Новгороде князей на стол сажают!

— Ну, ну, что ж, значит, — важно проговорил Ефим, — значит, пойдем туда. Веди, показывай.

Власий, как показалось Никите, понял важность его слов гораздо лучше, чем Ефим. Он только кивнул — и трое всадников, не попрощавшись даже с купцами, недавними попутчиками, миновали стражу, все еще занятую разговорами, въехали в город — и сразу же пустили коней рысью. Загородский конец прошли быстро.

Дальше дорога шла мимо старого города — детинца с княжеским и владычным дворами. Здесь рысить не следовало — чтобы не привлекать к себе излишнего внимания Святославовых людей. Несколько раз Никита ловил на себе удивленные взгляды, но старался отвечать на них полным равнодушием. Конечно, трое всадников, хорошо одетых, вооруженных и явно не владимирцев, должны были вызывать любопытство. Особенно сейчас — во время затишья, причиной которого был как великий князь Всеволод, так и зимние холода, остановив главную струю новгородской жизни — торговлю, обмен товарами, вечный людской водоворот. Когда жизнь шла как ей положено — каких только гостей, бывало, не встретишь на улицах Новгорода! Со всех концов света! А сейчас Никита всей кожей чувствовал: их троица невольно приковывает к себе взгляды — в том числе и такие недобрые взгляды, каких надо бы избегать. Но пока все шло без помех, ехали они не торопясь, но внушительно — и ни у кого рука не поднималась их остановить и расспросить, кто такие и откуда — даже у княжеской охраны, сторожившей вход в детинец.

Ефим ехал важно, а Власий, острее его ощущавший опасность, слегка волновался. Никите было видно по лицу его, как волнуется. Мимо стражи Святославовой проехали благополучно, Власий в очередной раз перевел дух и пробормотал вполголоса:

— Как все закончится — вот здесь, — он кивнул на купола Софии, хорошо видные из-за стен детинца, — молебен закажу. И сколько с собой серебра есть — все пожертвую.

Никите вдруг стало чуть ли не смешно. Он придвинулся к старшому поближе.

— Тебе не сюда надо. Вон там, оглянись-ка, — видишь церковь? Называется — Власиевская, на Волосовой улице. Там дядя мой живет рядом.

Власий недоуменно поглядел на Никиту, потом понял, закивал и затрясся в сдерживаемом смехе. Ничего не слышавший Ефим сурово поглядел на них обоих и удрученно покачал головой: чего, мол, развеселились? Они тогда оба совсем зашлись, отвернулись даже друг от друга — такой смех можно победить лишь в одиночку, — но до самого моста так и ехали, прыская в рукавицы, стоило одному глянуть на другого или Ефиму многозначительно кашлянуть. Однако возле моста смех у обоих как рукой сняло — на мосту, облокотясь на хлипкие перила, стояли и внимательно глядели на них двое владимирских дружинников. Не похоже было, что это заградительный отряд. Скорее всего — случайно здесь оказались. Ну что же, все пока шло гладко, и на этот раз пронесет. Шум только раньше времени поднимать не хотелось.

Владимирцы были пешие — коней привязали недалеко от моста к коновязи, а сами слезли поразмяться, отдохнуть. И теперь, кажется, жалели об этом, но бежать к коням было уже поздно, да и неловко — вдруг людей насмешишь? Чего это, скажут, ребята, вы в седле скачете? Враг, что ли, близко? Им только и оставалось — стоять и ждать приближения конной троицы. Один все оглядывался — наверное, искал, откуда можно ждать подмоги. Но не находил — и от этого озирался еще беспокойнее, пока товарищ не одернул его.

Власий ничего не выражающим взглядом посмотрел на Никиту, и тому стало ясно: в случае чего с владимирцами следует поступить жестоко. Он сразу подобрался в седле, внутренне одобряя это решение. Не от этих двух ратников зависит судьба им порученного дела, а от решения городского веча, которое надо умереть — а созвать. И если что не так, то из города троих людей Мстиславовых все равно не выпустят.

Посольство вступило на мост — сразу заскрипели под копытами коней мерзлые обледеневшие доски. Ефим, никого не спрашивая, выдвинулся вперед и возглавил их небольшой отряд. В его бороде обозначилась ленивая, но благожелательная улыбка. Власий же и Никита — наоборот, затвердели лицами, положив руки на рукояти мечей.

Как все-таки много значит конный человек перед пешим! Один внизу, дугой — над ним наверху, и этим все сказано. К тому же — два числом меньше трех.

Владимирцы ничего не стали предпринимать. С некоторой надеждой они посмотрели было на Ефима, но тот проехал, не удостоив их вниманием, а следом за ним двигались еще двое, настроенные весьма сурово. Зрелище не из приятных! Когда Власий и Никита поравнялись с ними, один только и нашелся, что сказать:

— Э-э, хм. Морозно что-то нынче.

Второй с готовностью подхватил:

— И не говори! Мороз ужасно сильный!

Первый продолжил разговор:

— Но вчера все же покрепче мороз был.

Что ответил на это замечание второй, уже нельзя было расслышать: и отъехали далеко, и скрип досок мешал. Никите вдруг стало жаль, что не удалось узнать его мнение насчет крепости вчерашнего мороза. И снова смех разобрал. Да что ж это такое?

Теперь — вверх по улице, мимо замерзших торговых рядов — к Ярославову дворищу! Они разом подстегнули коней, Никита вырвался вперед, собираясь показывать дорогу и рубить беспощадно всякого, кто на этой дороге встанет помехой. Им никто не помешал.

На вечевой площади все было по-прежнему. Так же, как и помнил Никита, висел меж двух могучих деревянных столбов все тот же колокол «сахарная голова» — продолговатый, с пронзительным, далеко слышным звоном. Пока Власий с Ефимом оттесняли какого-то мужичка, в шлеме и окольчуженного, поставленного сюда для порядку, Никита, не слезая с коня, поймал веревку и — начал бить со всей силой, с какой только мог. Вечевой набат полетел во все концы Великого Новгорода. Никита дергал и дергал колокольный язык, стараясь поймать нужную частоту ударов — чтоб были резкие и раздельные, без ненужных отскоков, вызывающих игривые перезвоны и переливы. Набат! Никита краем глаза заметил запыхавшегося старичка-смотрителя, который первым прибежал на призывный звон и только щурил в испуге подслеповатые глаза, и весело, всем лицом мигнул ему, не бойсь, дедушко! Старичок — узнал, что ли? — весь пошел морщинами.

Народ подходил! По всему городу раздавались уже ответные колокола — взбудоражился Новгород! Площадь полнилась людьми. Никите показалось, что лица многих из них светятся надеждой. Наверно, так оно и было. Еще не зная, в чем дело, народ был настроен благожелательно. Многие улыбались. А когда Никита почувствовал, что у него рука устает, услышал сбоку густой голосище:

— А ну-ка, Олексич, дай-ко я как следует позвоню!

И веревку у него принял огромнейший мужчина, по виду — кузнец, по замашкам — знаменитый кузнец. Никита его сразу тоже признал: это был Олсуфий, староста кузнечного братства. С ним и Олекса, отец, не брезговал дружбу водить, в гости приглашал. Вообще — Никита видел, что его узнали многие. Кричали ему что-то одобряющее. Он снова был дома! Как он давно ждал этого дня! Улыбаясь и кивая всем, кто его узнавал, Никита спешился, передал поводья в чьи-то дружеские ладони и полез на высокий помост, где его дожидались Власий с Ефимом. Власий уже достал свиток с князевым письмом и готовился его развернуть.

Когда Никита уже поставил ногу на ступеньку, в спину его сильно толкнули. Он пошатнулся, но устоял — и обернулся, думая, что это кто-то из старых друзей не соразмерил силы толчка на радостях. Оглянулся — и в глазах потемнело: перед ним стояли двое из Мирошкиничевой родни — племянник самого Бориса Мирошкинича Лугота, сын Евстратов, и другой, свояк чей-то, по прозвищу Жабун. Ах, нельзя было, по закону, на вече оружие обнажать! Они тоже закон этот знали — смотрели только, как охотники на зверя, попавшегося в силок.

— Вот ты где оказался, пащенок, — просвистел Лугота. — А ну-ко, нечего тут народ смущать! Пойдем-ко с нами.

И попытался ухватить Никиту за руку. Жабун тоже сделал в сторону Никиты хищное движение.

— Не тронь! Отойди! — вдруг закричало вокруг несколько голосов, достаточно сильных, чтобы Мирошкиничи уняли свой порыв. Толпа как-то согласно качнулась — и оттерла их от Никиты. Оба, зло переглянувшись, начали пробираться прочь, подальше от помоста — туда, откуда пришли. Никита коротко вздохнул и взлетел на помост, где его встретил, как всегда важный и укоризненный, взгляд Ефима. Власий на него не смотрел — готовился оглашать письмо. Свиток был развернут. Власий чуть подался вперед.

— Жители Новгорода! Вольные граждане новгородские!

Шум на площади стал сразу стихать.

— Прислал нас сказать вам свое слово князь наш, Мстислав, сын доблестного князя Мстислава Ростиславича!

Площадь ахнула. Словно удивленный ветер пронесся над ней. Снова загудело людское море, но Власий просительно поднял руку, и опять наступила тишина, теперь уже почти мертвая.

— Вот что он велел вам сказать, граждане новгородские!

Власий прервался на краткое время, прокашлялся, всматриваясь в грамоту — томил толпу нарочно. Это он правильно делает, подумал Никита.

— «Я, князь Мстислав, Мстиславов сын, кланяюсь вам, господа новгородцы!» — начал вроде бы читать, а на самом деле проговаривать заученное назубок письмо Власий. — «Кланяюсь низко Святой Софии, гробу отца моего и всем добрым горожанам. Я сведал, что князья угнетают вас ныне и что насилие их заступило место прежних ваших вольностей! Новгород есть моя отчина! И я пришел к вам, потому что жаль мне своей отчины! Пришел восстановить древние права народа, мне любезного! Зовете ли меня к себе на стол?»

Над площадью взметнулся такой рев, что Никита невольно схватился за шлем — не сбило бы. Власий больше ничего не говорил — все равно его никто не расслышал бы. Он с каким-то бешеным восторгом смотрел на площадь и, казалось, едва удерживался от того, чтобы тут же, на помосте, не удариться в пляс от радости. Новгород принимал князя!

Площадь ликовала. Летели вверх шапки, рукавицы, пояса. С края площади, окруженный новгородскими ратниками, к посольству пробирался некто важный — судя по тому, как охотно расступалась перед ним гудящая толпа, Никита узнал — то был новгородский посадник Твердислав, друг его отца.

Люди, стоявшие близко возле помоста, требовали, чтобы Власий читал им Мстиславово обращение снова и снова. Власий, уже не заглядывая в свиток, пел, как майский соловей, теперь даже приукрашивая князевы слова по своему желанию.

Твердислав, добравшись наконец до помоста, грузно взобрался на него — и тогда площадь снова стала затихать. Новгородцы во все глаза смотрели, как их посадник, ими на этой же площади выбранный, встретит посланцев князя Мстислава Мстиславича. Твердислав только взглянул ла Никиту — тут же узнал его, распахнул изумленные глаза. Но — понял, что Никита здесь не главный и что сначала переведаться нужно не с ним.

Площадь ждала.

И тут Твердислав всем показал, что Новгород не зря выбрал его своим посадником. Как и положено, потомив немного молчанием напряженно ждущую толпу, он медленно и с достоинством поклонился ей на три стороны. Потом сделал шаг к Власию, которого сразу определил как старшего в посольстве — и раскрыл ему навстречу объятия. Они обнялись.

Площадь взревела громче прежнего. Еще бы — событие происходило важное, какого никто не ожидал: Новгород снова становился весь заедино, человек к человеку, плечо к плечу!

Этот день так и закончился общим ликованием. Князь Святослав сидел со своей дружиной на детинце и никуда не выходил. Город опять принадлежал горожанам. Посадник Твердислав забрал все посольство к себе домой, где принял их, как родных. А с Никитой и поплакал над горестной судьбой друга своего Олексы.

На следующий день в Торжок было отправлено посольство — уже от Новгорода к Мстиславу Мстиславичу. Тем же днем Твердислав навестил испуганного князя Святослава и убедил его во имя сохранения жизни не сопротивляться народу и позволить разоружить владимирское войско. Святослава с боярами его — опять же и их спасая, чтобы не растерзали, — поместил на подворье владыки новгородского Митрофана. А через три дня в город прибыл князь Мстислав и был посажен на столе с честью.

И сразу же стал готовить большое ополчение.

Поздно вечером к воротам стольного города Владимира подъехал всадник. Конь его остановился как вкопанный, едва почувствовав, что хозяин не гонит его вперед, и стоял, словно боялся сделать еще хоть одно движение. Удила и поводья коня были в замерзших клочьях пены, бока, густо опушенные инеем, вздымались и опадали, по всему было видно — бежал издалека, нещадно погоняемый плетью, следы которой даже в наступивших сумерках ясно виднелись на обындевевшей шкуре. Всадник, бросив поводья, тоже смертельно уставший, мешковато сполз с седла — и едва устоял на ногах, ухватившись за гриву. С трудом, враскорячку, он направился к воротам.

Они были уж закрыты. Человек принялся стучать в тяжелый, окованный медью створ мягкой безвольной рукой в рукавице. Но удары эти едва были слышны ему самому. Тогда он, пошарив у пояса, вынул меч и застучал черенком рукояти. Получилось еще хуже — звонкие щелчки эти в неприступную громаду наглухо закрытых воротных створок казались унизительными для него — гонца, принесшего в город важное и срочное известие. Кузнечным молотом надо было бы долбить в такие ворота или тараном.

Сверху, однако, попытка достучаться была замечена.

— Эй! Кто такой? Чего нам ворота портишь?

Голос был молодой, насмешливый. Человек, задрав голову и пытаясь разглядеть говорившего, досадливо поморщился: ему явно нужен был кто-нибудь постарше, поопытней, у которого на уме не девки да игрища, а думы о важных государственных делах. Но выбирать не приходилось. Осипшим от мороза горлом человек прохрипел вверх, в непроглядную темноту нависшего забрала:

— Скажи там… Из Новгорода. Дело срочное к великому князю.

— Ишь ты — к великому князю! — восхитился там, наверху, молодой стражник. — То-то он, поди, тебя дожидается!

На стене шутке товарища засмеялись еще двое — судя по смеху, тоже молодые. Человек из Новгорода отошел немного назад, чтобы его было лучше видно и чтобы удобнее разговаривать. Разговор обещал быть долгим. Пока им втолкуешь!

— Не время шутить, братья! — стараясь, чтобы его осипший голос звучал убедительнее, сказал он. — Пропустили бы вы меня. Или кого-нибудь старшего позовите. Известие важное у меня. Ей-богу, не вру!

Он не хотел сообщать это свое известие молодым зубоскалам. Хотя оно, конечно, помогло бы ему без дальнейших помех проникнуть в город. Ему хотелось добиться возможности самому доложить князю Всеволоду Юрьевичу о том, что случилось в Новгороде. Никогда нельзя упускать выгоды своей. Если умело доложить, да с придыханием, да со слезой в глазах — великий князь это запомнит и впоследствии, когда все кончится, наградит за верную службу.

От досады, что не успел добраться до Владимира, пока ворота были открыты, человек из Новгорода едва не затопал ногами. Положение его сейчас было щекотливое. Не скажешь страже, в чем дело, — придется ночевать где-нибудь в пригородном посаде. А к утру — глядишь — другие гонцы из Новгорода прибудут, познатнее. Обойдут, обставят! А если все же удастся до великого князя добраться первым, — то вдруг он спросит: почему вчера не сказал? Почему ждал целую ночь? Не станешь ведь ему объяснять — почему. Эх, если бы не задержки в пути! Сейчас бы уже был и обогрет, и накормлен, и обласкан.

— Что за смех? — вдруг послышался наверху голос. Молодое веселье тут же стихло. Голос этот явно принадлежал человеку пожилому и облеченному властью. Прибывший из Новгорода приободрился.

— Господин начальник! — закричал он. — Из Новгорода с доносом к великому князю! От князя Святослава Всеволодовича, — прибавил он для верности, про себя решив, что можно и приврать — все равно в суматохе потом забудется. — Я Лугота, новгородский боярский сын! Нельзя мне до утра ждать!

— Чей сын-то? — после некоторого молчания спросил начальственный голос.

— Евстрата-боярина сын. К великому князю, с доносом!

— Евстрата, говоришь? Что-то я не помню боярина такого, — с суровым сомнением произнес начальственный. — Чего же опоздал-то? Ворота тебе открывать — канитель такая! Давай говори, что знаешь! Может, и до утра подождет?

— Не могу сказать, господин начальник! — испугался Лугота. — Тебе одному тайно могу на ухо шепнуть, — добавил он, немного подумав и решив, что делиться, видимо, придется. Пока не поздно. К тому же этот, на стене, вернее поможет добраться до княжеских покоев.

Обещание шепнуть тайну на ухо начальнику сработало. По стене забегали, потом шаги стали слышаться ниже — спускались, значит. С шумом потащили тяжелые брусья запоров. Лугота схватил обессиленно стоящего коня за поводья и силой заставил его идти. Уставший конь, дергаясь и норовя осадить назад, кое-как протиснулся в узкую щель между створами. Ворота тут же закрыли снова.

В руках стражников горели факелы, в их неровном свете Лугота разглядел невысокого седобородого человека в полном военном снаряжении.

— Ну, говори, что у тебя там, — приказал седобородый. — Но гляди, если баловство какое… — И он выразительно поглядел на стражников, как бы намекая, что готов отдать им Луготу на растерзание. Лугота бесстрашно сунулся к нему, ухватил за руку, отвел немного в сторону и, придвинувшись, еле слышно заговорил:

— С князем Святославом беда случилась. Новгород другого князя позвал, а Святослава с людьми его заточили. Я пять дней с седла не слезал. Вот, — он показал на своего коня, — третьего загнал. Его бы определить куда-нибудь, в тепле чтоб… — Лугота вспомнил, что сейчас не до коня. — Народ как взбесился. Его убить могут, князя-то Святослава…

Седобородый не дослушал. Отступив на шаг от Луготы, он недоверчиво хмыкнул и принялся мять бороду, явно что-то прикидывая в уме. Лугота старался смотреть ему в лицо со всей возможной искренностью. Как и подобает верному слуге великого князя. А начальник стражи все не мог перебороть своего недоверия.

— Давно случилось это? — спросил он наконец. — Почему никто раньше не прибежал из Новгорода?

— Я и прибежал, — с обидой ответил Лугота. — Я прямо с веча городского ушел, коней дома взял — и во Владимир. Мимо Торжка… Да Торжок ведь тоже заняли!

— Кто занял-то?

— Враги. Великого князя супостаты. Так вот — я чтоб скорее. Не заезжал никуда. Одного коня волкам оставил… Повезло мне еще, господин начальник! Проводи меня к государю, будь такой добрый.

— Что-то ты, боярский сын, врешь, — сказал седобородый, и Лугота понял, что начальник поверил его словам. — Ну, гляди — своей ведь головой ответишь! Поехали.

Он приказал двоим из стражи сопровождать его с Луготой. Стражники влезли на коней, а Лугота все никак не мог сесть на своего — тот не давался, наверное, у него болела спина, за целый день бешеной скачки безжалостно натертая седлом. Однако другого коня никто Луготе не предлагал. Пришлось потратить немало времени, успокаивая изможденное животное.

Наконец — поехали. То сравнительно небольшое расстояние, которое надо было проехать до княжеского двора, показалось Луготе едва ли не самой трудной частью пути — конь то и дело оскальзывался на утоптанном снегу, несколько раз падал, и приходилось его поднимать одному: владимирцы не желали помогать чужаку, хотя бы и боярскому сыну. Да и сам Лугота еле держался в седле — болело набитое седалище. Надо уж было не слезать с коня до самого конца. Но пока все шло хорошо, и он, чтобы не спугнуть удачу, даже не пытался по дороге заговаривать со своими сопровождающими, хотя ему хотелось о многом расспросить старшего — к примеру, как нужно держаться перед великим князем. Не было возможности рассмотреть город Владимир, в котором Лугота не был уже много лет, с тех самых пор, как отец привозил его сюда на торг. А в Новгороде Лугота слышал, что при великом князе город чудно украсился новыми храмами. Впрочем, можно рассмотреть завтра.

Их беспрепятственно пропустили в ворота княжеского двора. Здесь было посветлее, чем в городе, — горели костры, возле которых грелись дружинники, наряженные на ночное дежурство. Во дворе было вообще людно — по сравнению с притихшими владимирскими улицами. Да и сам княжеский двор был как отдельный от остального Владимира город — со своими храмами, среди которых даже в темноте выделялся своим величием недавно выстроенный собор Святого Димитрия — о нем особенно много рассказывали, называя его чудом из чудес всей русской земли. Не видя собора как следует, лишь угадывая его торжественное белокаменное свечение во мраке ночи, Лугота вдруг понял, как высоко занесла его судьба, и поблагодарил ее за это — за возможность почувствовать себя причастным к величию, к большим делам, что начнут скоро здесь совершаться благодаря именно ему — Луготе, сыну богатого новгородского купца Евстрата. Которого он для пущей важности назвал боярином.

Вопреки ожиданиям Луготы, они направились не ко дворцу, смутно видневшемуся в глубине двора, справа от Димитриевского собора, а к домам, которых много было настроено на княжеском дворе и которые образовывали даже нечто вроде улицы. Дома все были богатые, сложенные из толстенных бревен, с крылечками на витых раскрашенных столбах. Бояре, наверное, живут, смекнул Лугота, кому-то из них меня придется к князю вести. Он порадовался тому, что под верхним кафтаном у него надет другой, тонкого фрязевского сукна, с выпушкой куньей и золотым шитьем. Верхний, дорожный, кафтан он во дворце скинет и перед великим князем предстанет в лучшем виде, как боярский сын. Одежка-то яснее всяких слов говорит. Пышностью нарядов, правда, великого князя не удивишь — а все же ему будет приятно, что перед его очи привели не какого-то нищего проходимца. Лугота и сам терпеть не мог нищих.

Остановившись возле одного из домов, седобородый слез с коня. Оправился, поводья сунул спешившемуся молодому стражнику и, не поглядев даже на Луготу, который уже изготовился идти вместе с ним, один прошел на крыльцо, коротко постучал и скрылся за дверью.

Слегка обиженный, Лугота решил с коня не сходить, ждать — что будет дальше. Топтаться рядом с молодыми стражниками ему, уже почти начавшему столь славную новую жизнь, было непристойно. Он гордо выпрямился в седле — насколько позволяла болевшая спина. Стражники увели коней к коновязи, больше не обращая внимания на боярского сына, и там чему-то коротко посмеивались, а он так и остался стоять один. Не до них. Пока время есть — решил повторить свою речь, что в дороге придумал для великого князя.

Тут дверь отворилась, и на крыльцо вышла укутанная в большой пушистый платок девка со свечкой в руке. Пяткой закрыв за собой дверь — чтобы не выстужать на ночь натопленное помещение, — она стала вглядываться в темноту. Руку со свечой выставила вперед, будто надеясь маленьким огоньком осветить все темное пространство перед крыльцом. Двое молодых стражников ее мигом заметили.

— Никак, Малаша? — спросил один. — Верно, она. Ах ты, Малаша, радостная наша! Не нас ли ищешь?

— Иди ко мне, Малаша! — воскликнул второй. — Я тебя погрею, чтоб не замерзла!

— Ой! — Девка закрылась платком, но тут же раскрылась снова и махнула на молодцев свечой. — Да ну вас! Тут с вами человек есть какой-то. Велено его звать. Эй! — заметила она наконец Луготу. — Человек! Пойдем-ка сюда. Зовут тебя, слышь?

Теперь уж Луготе пришлось, хочешь не хочешь, слезать с коня. Идти привязывать его, дрожащего, — к коновязи. Девка же, пользуясь небольшой заминкой, перенесла свое внимание на молодцев.

— А кто это? По голосу не узнать. A-а, вон это кто!

— Узнала меня, моя Малаша! — обрадовался один. — И всего-то три года не видались! Значит, я тебе полюбился?

Девка, прыская в платок, все махала на них с крыльца свечкой. Подошел Лугота. Вгляделся. Вблизи она оказалась сильно рябой и толстоносой. Понятно, почему с ней так молодцы разговаривали вольно. И понятно, почему она так охотно им отвечала. Лугота разозлился.

— Веди, что ли, — бросил он девке, все еще не желавшей уходить в дом от приятной беседы. — Краса ненаглядная.

Девка сразу поджала губы и сунулась в дверь. Он прошел за ней, на ходу радуясь домашнему теплу, пахнувшему свечным воском, вареным мясом и тонким, словно заморские благовония, хмельным бражным потягом, присущим каждому дому, в котором любят вкусно поесть и выпить. Да, дом был богатый. Словно нарочно для того, чтобы мог видеть всякий зашедший гость, на лавках вдоль стен стояла разная посуда, большей частью серебряная. На стенах, распяленные как для просушки, висели богатые, расшитые узорами и жемчугом одежды. «А сколько еще, наверно, по ларям разложено!» — подумал Лугота. Но тут девка Малаша, сделавшая свое дело, усеменила куда-то вбок, напоследок все же успев бросить на гостя оценивающий взгляд. Лугота увидел седобородого. Тот стоял возле лестницы, ведущей в верхние покои, где, наверное, находился сейчас хозяин дома.

Седобородый был уже без верхней одежды и без оружия, в выпущенной поверх портов рубахе с вышивкой, но простого полотна. Сотник — не выше, решил Лугота. К боярину вхож, да на боярина не похож. Мелькнула было мысль — снять кафтан и щегольнуть перед хозяином дома, но все же передумалось Ничего, недолго ему тут преть. Сейчас — прямо во дворец, а там видно будет.

Седобородый провел его вверх по ступеням и впустил впереди себя в просторную, освещенную несколькими свечами горницу. Хозяин дома сидел возле постели, устланной пуховиками и стегаными атласными одеялами, на низеньком стульце с гнутыми ножками. Был в длинной рубахе — наверное, уже лег почивать, но был разбужен. Поэтому-то и смотрел на вошедшего Луготу волком. Ох, как грозно смотрел. И молчал. Ждал чего-то.

Лугота взглянул на седобородого и понял, что тот во всем согласен с хозяином и тоже ждет. Поклониться, что ли, подумал Лугота и, сняв шапку, неохотно переломил себя в пояснице, стараясь выдержать достоинство, подобающее такому важному гонцу, как он.

— Ниже, ниже! В ноги кланяйся, смерд! — вдруг зарычал, не вставая со своего сиденья, хозяин. Одновременно Лугота почувствовал увесистый толчок в спину от седобородого. И как-то так получилось, что оказался на коленях, совсем того не ожидая. Очевидно, на лице его что-то отразилось, потому что хозяин вздернул головой, гневаясь, но тут же успокоился и более поучающим, чем сердитым голосом произнес:

— Вот так-то. Здесь тебе не Новгород, отрок. Здесь все, кому положено, низко кланяются. Говори.

Переживающий унижение Лугота не сразу и сообразил, что от него ждут рассказа о новгородских событиях. Помог ему властный рык хозяина:

— Кто, говоришь, в Новгороде-то на столе посажен?

Может, это и есть великий князь Всеволод Юрьевич, подумал Лугота в испуге. Лицом благообразен, строг и сразу самую суть спрашивает. Не про Святослава. Ну — не может быть, великий-то князь во дворце живет. Нет, это, конечно, не Всеволод Юрьевич. Но и ему понравиться обязательно надо. Да и молчать больше нельзя — опасно.

— Сел в Новгороде на столе князь Мстислав Мстиславич. Сын князю Мстиславу, что возле Великой Софии похоронен у нас, — поспешно сказал Лугота.

— Что ты врешь! — насмешливо процедил вдруг седобородый.

— Погоди-ка, — движением руки остановил его хозяин. — Ты, молодой отрок, правду ли говоришь? Ты сам кто?

Лугота с замирающим сердцем повторил сказку про боярского сына. Хозяин в сомнении поскреб пальцем подбородок.

— Евстрат, говоришь? Боярин? Что-то я не припомню в Новгороде такого. Ну, да это ладно. Ничто. Новгородские холопы наглые, у кого шапка побогаче завелась — тот уже в бояре лезет. Ты Бориса Мирошкинича знаешь?

— Как же, — оживился Лугота. — Отец мой — двоюродный брат ему.

— Ну вот. Какой же он боярин? Ты давай впредь не завирайся. Так, значит, князь Мстислав на столе? А Святославу Всеволодовичу что сделали?

— Владыко его укрыл, Митрофан, у себя на подворье. И людей его всех там же содержит, — сказал Лугота, досадуя на себя за откровенность Надо было до великого князя потерпеть! Не говорить всего-то. Кто Всеволоду Юрьевичу больше да подробней об этих делах расскажет — тому и награда побогаче выйдет.

— Это хорошо, что живой князь Святослав, — задумчиво проговорил хозяин. Встал с кряхтеньем, повернулся к образам и перекрестился. Краем глаза Лугота уловил такое же крестное махание седобородого. Пришлось самому тоже осенить себя крестным знамением. Хозяин, пошептав что-то и еще покрестясь, обернулся к Луготе, сдвинул брови.

— Значит, так. Сейчас, отрок, спать ложись. Скажи там, — обратился он к седобородому, — чтобы покормили его чем-нибудь. И спать пусть уложат — ну, они знают где.

Ты, отрок, иди себе, спи, ничего не бойся. Утро вечера мудренее.

— Великому князю доложить надо, — осмелел Лугота. — Я пять дней с седла не слезал! Трех коней загнал — спешил, чтоб быстрее! Нужно, чтобы великий князь сегодня узнал.

— Нужно. Мало ли что ты пять дней с седла не слезал! Я вон двадцать лет при княжеском дворе! Ночей не спамши! А меня кравчим великий князь поставил, только когда старый его кравчий, Захар, Богу душу отдал. Вот как!

Лугота стоял ни жив ни мертв. С запоздалым отчаянием подумал, что надо было, как только на княжеский двор въехали, кричать во все горло, привлекать внимание. Сейчас бы уже перед великим князем стоял! Теперь — все. Обойдут. Этот же и обойдет. Кравчий. Он великому князю на стол накрывает. Большой силы и влияния при дворе человек!

— Князя тревожить нельзя сейчас, — как бы подтверждая мысли Луготы, завершил беседу хозяин. — Ты иди, отрок, отдыхай. И ни о чем не беспокойся. Я завтра ему лично обо всем доложу. — И, заметив укоризненный взгляд Луготы: — А ты как же думал, отрок? Здесь не Новгород. У нас к великому князю абы кого не пускают. Спокойной ночи!

Седобородый, поклонившись хозяину дома, свел ошеломленного Луготу вниз, провел его в людскую, где распорядился, чтобы луготинского коня определили в конюшню, а самого накормили и положили где-нибудь рядом, чтобы спал ночью. Да чтоб присматривали за ним. И, одевшись, ушел, словно потерял к Луготе всякий интерес.

Его накормили кашей, оставшейся от холопского ужина, причем баба-стряпуха, недовольная тем, что ее разбудили, сердито стояла над жующим Луготой и нетерпеливо ждала, когда же он наконец насытится. Потом пришел молодец, поеживающийся от мороза, и объяснил, где он может завтра забрать своего коня. Между прочим, девка Малаша все время мелькала где-нибудь рядом, а сердитая стряпуха, завидев ее, гнала прочь. Это не укрылось от челяди и вызвало множество шепотков, посмеиваний, тихих присвистов и шуточек. Челядь веселилась от души: видимо, насмешки над девкой Малашей в этом доме были привычными, и сейчас люди не хотели упускать развлечения, раз уж их подняли посреди ночи. Луготе было особенно обидно чувствовать себя этаким шутом, не ко времени зашедшим в чужой двор. Он торопливо доел и заранее напыжился — на тот случай, если бы ему предложили переночевать с остальной прислугой, но тут Малаша, хихикая, повела его куда-то и привела в отдельную каморку, где была постель, застланная шкурами и разноцветным тряпьем. Зажегши светильник, она оставила Луготу, но на прощание так многообещающе вильнула широкими бедрами, что его даже скрючило от ненависти. Кое-как стащив с себя одежду, он повалился на постель, злясь еще и на то, что придется перебарывать сон в ожидании, когда эта Малаша заявится со своим толстым носом, растопыренными громадными грудями и запахом пота — жирным и сладким. Не заметил, как заснул. И проснулся — испугался, когда она навалилась на него большим и мягким телом, задышала прямо в ухо и рот. Он сразу вспомнил — кто это, злоба всколыхнулась в нем, и, увязая руками в Малашином теле, Лугота изо всех сил толкнул ее на пол.

— Пош-шла отсюда, постылая! Убью!

Она, кажется, с удивлением быстро вымелась из каморки. И тогда Лугота, почувствовав некоторое облегчение, заснул глубоко и крепко.

Проснулся он уже поздним утром, и разбудила его все та же Малаша:

— Эй! Ты не спишь? Поди — наш хозяин тебя зовет.

Невыносимо тоскливо просыпаться в чужом, незнакомом доме, где ты никому не нужен и где вдобавок будит тебя Малаша, вызывая у дворни новый приступ веселья. Лугота оделся, пригладил растрепанные после сна волосы — умыться ему никто не предложил — и отправился к хозяину, раз приглашает.

Хозяин дома, кравчий великого князя, сидел в своей горнице за столом с какими-то незнакомыми людьми, судя по виду — тоже важными и влиятельными. В их присутствии хозяин держался еще надменнее, чем вчера.

— Поел уже? — спросил он Луготу и, не давая тому ответить, продолжил: — Ну вот и ладно. Я великому князю про твои страсти рассказал. Теперь можешь ехать. До ворот тебя мой человек проводит, а дальше — уж сам как-нибудь.

Лугота молчал, ощущая, как внутри вздымаются и опадают волны бессильной ненависти. Обвели его вокруг пальца! Вот тебе и дождался милости от великого князя. Как же теперь до дому добраться? Конь заморенный, а другого ведь не попросишь.

— Коня своего заберешь — тоже покажут тебе. Да человеку на конюшне заплатишь чего-нибудь за овес, за сено, — продолжал говорить хозяин. — Да вот еще что. Где ехать будешь — везде говори: великий князь, мол, войны не хочет. С князем Мстиславом Мстиславичем хочет жить как с братом. Они ведь свояки с великим-то князем, — уже не глядя на Луготу, обратился к своим гостям хозяин. Те важно закивали, соглашаясь.

Небрежным взмахом руки Лугота был отпущен. Приходилось уходить несолоно хлебавши. Он представил себе длинную и опасную обратную дорогу — и сердце тронулось жалостью к самому себе: а ведь не доеду, пропаду! С обозом бы поехать — так ведь нынче в Новгород обозы не ходят. И знакомых во Владимире никого, чтоб хоть коня занять в долг. И купить не на что. Да еще сколько сдерут на конюшне? Можно попробовать самому прорваться к великому князю, сказать, что так, мол, и так, будучи верным государя владимирского слугой, жизни своей и имущества не жалея, рвался, спешил. Поиздержался малость в дороге. Но Лугота ясно видел, как он будет в лучшем случае смешон в глазах не только великого князя, а и самого последнего мальчишки, что подает ему утром тазик для умывания. Нет, он этого не сделает!

Челядь провожала Луготу взглядами не насмешливыми, а сочувственными. Оказалось, что и конь его, отдохнувший и почищенный, дожидается у крыльца. И парень, что держит коня под уздцы, не скалится, а стоит спокойно — ему велено гостя проводить, и он его проводит как положено.

А когда Лугота садился на коня — не глядя ни на княжеский дворец, ни на соборы, словно и они были виноваты в его унижении, — дверь дома хлопнула, с крыльца скатилась девка Малаша, подбежала к Луготе и сунула ему увесистый сверток, теплый на ощупь и пахнущий едой. Сунула и убежала обратно в дом.

Поговорив по дороге с молодцом, Лугота решил не спешить выезжать из Владимира. Тот проводил его до городской торговой площади. Там, потолкавшись между лавками, Лугота разузнал, что назавтра отправляется небольшой обоз до Твери. Все выяснив, он нашел хозяина обоза и договорился с ним пойти сопровождающим — без всякой платы. Пускал его хозяин обоза и к себе переночевать эту ночь. Ну и слава Богу. До Твери Лугота уже ехал не один. А это, считай, половина пути до Новгорода.

Новгород будто проснулся после долгого и безрадостного сна — на улицах стало оживленнее, веселее. Новый князь, Мстислав Мстиславич, ознакомившись с бедственным положением горожан — припасы почти у всех кончились, а подвоза из низовских земель, богатых хлебом, ни осенью, ни в новом году не было, — первым делом распорядился открыть кладовые князя Святослава. Никакой торговли — Мстислав Мстиславич велел посчитать все имеющееся зерно и разделить на всех поровну. В городе это вызвало огромную радость! Новгородцы гордились сами собой, чего уже давно не было. Не зря они посадили к себе на стол удалого князя Мстислава — вон как он за них радеет! Другой бы князь продавал хлеб, а этот — бесплатно. К вечеру того дня, когда началась раздача, по городским улицам поплыли теплые запахи свежеиспеченных хлебов.

Но это было самое малое, что мог сделать для Новгорода Мстислав Мстиславич. Основной задачей было — удержать так неожиданно завоеванный княжеский стол. Он понимал, что великий князь Владимирский просто так этого дела не оставит. Поэтому и не отпускал во Владимир малолетнего Святослава, надеясь, что великий князь как любящий отец — недаром его в народе прозывают Большим Гнездом — станет теперь посговорчивее в споре за Новгород.

И все же, хоть Святослав с дворянами своими и находился у Мстислава в заложниках, ополчение нужно было собирать немедленно, и ополчение огромное, невиданное. Мало ли что может случиться с юным Святославом! Прохватило сквозняком, слег, пару дней пометался в жару — и помер. Это, например, к слову. Но вот с военной силой великого князя — уж точно ничего случиться не может, и в этом многие раньше убедились. Пришлось князю Мстиславу еще несколько раз на вече убеждать новгородских граждан в необходимости такого ополчения. Чтобы не только Новгород поднять, а и всю землю новгородскую.

Послали и в Псков, и на Ладогу, и на Белоозеро, и ко Мстиславичу Василию, в Торопец. Знаменитые кузнецы Кузнечной слободы, что занимала добрую половину Неревского конца, день и ночь ковали мечи, крутобокие шеломы, брони разные — на любой размер. Другие кузнецы, торопясь, выделывали что попроще — железные острия для стрел, наконечники для копий и сулиц. Граждане вооружались — забыты были мелочные раздоры, распри и прочие недоразумения. Обозначен общий враг — князь Всеволод.

И теперь у новгородцев появился предводитель, какого давно они ждали и хотели.

Мстислав Мстиславич каждый день устраивал смотр вновь набранным войскам, трудился не жалея сил. Было не до пиров, не до развлечений — успеть бы упредить великого князя: собрать и двинуть ополчение ему навстречу, чтобы войска сошлись где-нибудь подальше от новгородской земли.

Мстиславова старшая дружина, во главе которой он прибыл в Новгород, пользовалась особым уважением. Дружинники усердно пожинали плоды своей славы: их наперебой приглашали в гости, одаривали щедро. Пока не сошла первая — самая высокая — волна народного ликования, каждому новгородцу, сознающему себя гордым носителем древних вольностей, хотелось как-нибудь получше угодить своим освободителям.

А самым счастливым человеком в те дни был, конечно, Никита. Как же — молодой, красивый, сын почтенного и любимого в Новгороде Олексы. Думали, что пропал вместе с отцом, а он — в воде не утонул, в огне не сгорел, словно богатырь из сказки воскрес и снова появился, чудесно преображенный. Одним словом — самый завидный жених в Новгороде. Отцы, имеющие дочерей на выданье, зашевелились! Все верили теперь, что старые времена, когда Новгород богател и процветал, вернулись прочно и навсегда. Под жестокой рукой великого князя заглохла торговля новгородская, стали хиреть промыслы и всякие ремесла. Многие, не видя для своих детей достойного будущего на родной земле, начинали искать для них лучшей жизни в чужих землях. Много юных красавиц уехали невестами в неметчину, к корелам, в Литву и к ляхам. Не возле родителей, не на родине, а все же — пристроены, и слава Богу.

Теперь же — другое дело! Теперь незачем новгородских дев иноплеменникам отдавать. Здесь им женихи найдутся. И возродится земля новгородская.

Никиту, что называется, взяли в оборот. У дяди Михаила в доме, где поселился Никита, целыми днями толклись гости — даже и такие появлялись, которые при Мирошкиничах забыли дорожку к родственнику казненного Олексы. И каждый норовил с Михаилом уединиться и потолковать о том, что, мол, у нас — товар, а у вас — купец. Дядя Михаил заважничал, с хлопотливыми отцами вел долгие туманные разговоры, научился на глаз определять — кто честно породниться хочет и породу свою улучшить, а кто — стремится подмазаться, прилепиться к богатой и влиятельной родне. Жаловался, вздыхая, на нынешнюю непослушную молодежь, у которой свое на уме — лишь бы подольше не жениться. И гордился племянником до невозможности! Если Никита не бывал занят поручениями от князя Мстислава, то дядя Михаил тащил его на люди — покрасоваться, зайти в два-три дома, куда приглашали и отказываться было невежливо, невзначай устроить смотрины двум-трем, а то и четырем-пяти дочкам радушных хозяев. И надо сказать, что среди дочек попадались такие, что даже у Никиты, занятого лишь мыслями о предстоящем походе против великого князя, голова шла кругом. Хоть бросай все и в самом деле женись, заводи свой дом, хозяйство, дело свое заводи. Все дороги открыты. Иногда Никите приятно было об этом помечтать, особенно — перед сном, еще не успев провалиться в яму забытья. Глупыми мечтами этими все и ограничивалось. И дяде Михаилу, и тетке Зиновии, и даже посаднику Твердиславу, который по дядиной просьбе пытался соблазнить Никиту радостями будущей оседлой жизни, было твердо сказано: главная дорога для Никиты — та, что проложена будет князем Мстиславом Мстиславичем, и Никита пойдет по ней за князем до самого конца. Если дорога сия приведет Никиту в тихое место, к семейному очагу, — значит, так тому и быть. Если князь Мстислав поведет дальше — Никита пойдет туда же. Может быть, Никита был единственным человеком в Новгороде, понимающим: долго здесь князь не задержится — Русь большая, и много в ней мест для славных подвигов, для которых и проснулась душа Мстислава Мстиславича.

Тем временем ополчение было создано. Никогда еще Новгород не видел у себя такого огромного войска, собранного со всех концов земли и объединенного общим желанием отразить врага. Были многие рати, вставали новгородцы в единый строй — например, когда разбили князя Андрея Боголюбского с его суздальцами. Но теперешнюю воинскую силу Новгорода было с тогдашней не сравнить. И противник ей предстоял, пожалуй, вдесятеро сильнее, чем князь Боголюбский, — родной брат его, Всеволод Юрьевич, половину всей русской земли держащий в руках.

Едва князь Мстислав провел войскам последний смотр, как тут же велел выступать. Не зная точно, где следует искать встречи с противником, на военном совете решили двигаться к Новому Торгу, как к пограничному городу новгородской земли, а оттуда, не задерживаясь, — на Тверь и далее. Там, возле Волги, поля широкие, удобные для битвы.

Войско пошло. По наезженному торговому пути, вдоль реки Меты, скованной льдом, потекла живая, дышащая паром и звякающая железом, нескончаемая людская река. Князь Мстислав, отказавшись занять место в середине войска, возглавил движение и ехал впереди дружины. Он хотел первым увидеть врага — не выслал даже сторожевого отряда. Не позволил также везти свои хоругви и знамена в обозе, и дружинникам пришлось нести их вслед за князем, развернутыми, древком вставленными в стремена. Эти знаки княжеского достоинства были весьма тяжелыми, и хоругвеносцы часто сменяли друг друга. Но зато как было красиво! На белом коне — князь в сияющем шлеме, над ним гордо колышутся алые с золотом аксамитовые полотнища знамен, лики святых на хоругвях, строгие и торжественные, словно осеняющие своей благостью князя и его полки, и за ним — неисчислимая сила, готовая по первому слову князя броситься вперед и победить. Да, только для победы предназначалась эта сила.

По заснеженным дорогам продвигаться было нелегко, и войско сильно растянулось, несмотря на старания воевод и сотских не допускать заторов и ненужных, но вынужденных стоянок. Перейдя Торжок, Мстислав Мстиславич остановился и целый день ждал, пока не подтянутся отстающие. И потом — еще день стояли, чтобы дать людям и коням отдохнуть.

Наконец дошли до урочища Плоского, и здесь Мстислав Мстиславич распорядился делать станы и готовиться к встрече с врагом. Отсюда начинались владимирские и суздальские земли, и остановиться именно здесь для князя Мстислава было важным и продуманным решением. Во-первых, не заходя на землю великого князя, он как бы заявлял, что на чужое не посягает, а стремится лишь защитить свое — и так было по справедливости. Во-вторых, если война случится, то вестись она будет далеко от Новгорода, на вражеской земле, и этим врагу будет нанесен дополнительный ущерб. И наконец, в-третьих — уж очень место было подходящее для решающей битвы: можно было не торопясь расположить полки на равнине, имеющей легкий пологий наклон в сторону неприятеля. Оставалось ждать подхода владимирской рати — она никак не могла миновать Мстиславова войска.

Без дела в ожидании сидеть не пришлось никому. Мстислав Мстиславич распорядился укрепляться хорошенько, ставить на дорогах засеки, оплетать станы густыми дебрями, чтобы было сподручнее, если придется отступить. Рассылал во все стороны дозорные отряды: даже хорошо укрепленному в стане войску нельзя быть застигнутым врасплох. Сотникам особо строго наказывалось, чтобы люди не расслаблялись беспечно — всегда были в бронях и при оружии, хоть бы и не испытывая от этого неудобства. Ежедневные переклички, смотры, починка и замена поломавшегося в пути снаряжения дополняли картину общей деловитости, которая так приятна была сердцу князя Мстислава.

Спустя два дня пребывания на Плоском дозорные донесли о приближении противника. Правда, немного не оттуда, откуда ожидал его Мстислав Мстиславич, — не с юга, а скорее с севера. Что бы это могло означать? На военном совете в Мстиславовом шатре многие склонялись к тому, что князь Всеволод разделил свои силы надвое и приближающиеся полки должны всего лишь отвлечь внимание новгородцев, заставить их перестроиться и в стычке с малыми силами проморгать подход основных сил великого князя. Решено было не перестреливаться, своего войска не делить, стоять где стояли, ждать и быть начеку.

Ночь прошла в тревожных разговорах и сомнениях. Никто не спал, несмотря на строгий приказ самого князя — чтобы к завтрашнему утру все выглядели свежими и отдохнувшими. Какой тут сон! Большая часть ополченцев еще ни разу не принимала участия в сражениях, кроме разве что псковичей, которым доводилось иметь дело с немцами и с чудью.

Князь же Мстислав — напротив, узнав о приближении врага, успокоился, рано лег спать у себя в шатре, и его нисколько не тревожил не умолкавший всю ночь гул множества голосов.

Он проснулся задолго до рассвета, вышел из шатра, растер лицо снегом — и сразу почувствовал себя готовым рубиться хоть целый день с каким угодно количеством врагов. Пора было собираться. Предутренний морозец вызывал у Мстислава Мстиславича ощущение легкого голода. Но еще в детстве от отца он услышал одну из воинских заповедей, так ценимых Мстиславом Храбрым: биться способнее на пустой желудок — и запомнил это на всю жизнь. Поэтому от завтрака отказался и подумал, что не худо бы и войску запретить принимать пищу. Тем более что уже и некогда рассаживаться возле костров.

Подозвал дружинников, что несли ночью возле его шатра сторожевую службу.

— Други! Давайте-ка будите сотников — пусть своих поднимают! Костры гасить и собираться! Сотских — ко мне.

Дружинники, среди которых был и Никита, быстро разошлись по стану, к концу ночи все-таки затихшему и сейчас охваченному крепким коротким сном. Через некоторое время у княжеского шатра стали собираться начальники отрядов, сотские, воеводы, бояре, поставившие в войско каждый свою небольшую рать и лично ее возглавлявшие. Набралось народа порядочно. Убедившись, что пришло большинство, Мстислав Мстиславич обратился к военачальникам с напутственной речью:

— Так, значит, братья. Давайте на поле выходить. Строиться — как было договорено. Трубачи, бубенщики пусть наготове будут, но пока играть не разрешайте. Строиться прямо сейчас и начнем. Ну — с Богом!

Многие были разочарованы такой короткой речью. Как-никак битва предвиделась нешуточная, и перед возможной смертью им хотелось услышать слова значительные, торжественные, от которых загорается дух и забывается все суетное. Но некоторым — тем, кто постарше и поопытнее, понравилась и такая речь. Главное — дело сделать, а после и поговорить можно.

Начальники разошлись, и в стане понемногу начала закипать жизнь: слышались отрывистые слова приказов, вразнобой зазвучала многоголосая перекличка. Разбуженные ратники, ошалевшие от крепкого сна на морозе, охлопывали себя по бокам, стараясь согреться, стряхивали оцепенение, приходили в себя. Десятники выкликали больных и, если таковые оказывались, отправляли их к возам отлеживаться — но быть наготове. Впрочем, больных почти не было. И вскоре собранное войско стало вытекать из стана на равнину, за дебри, и растягиваться в длинный строй. На это построение ушло много времени, так что закончили уже в жидком утреннем свете. А когда совсем рассвело — вдалеке показалось войско великого князя.

Рать владимирская, также заметив противника, стала разбираться в боевые порядки — еще она только виделась темной полоской, а уже самые остроглазые разглядели там сильное движение.

— Гляди! Гляди! Сейчас пойдут! Вон — изготовились!

— Конницы-то много у них? Кто видит?

— Похоже, все конные. Пеших не видать.

— Ну, братцы, держись, не выдавай! Чур, не бежать!

— Копейщиков вперед! Копейщиков!

— Дяденька, это что? Прямо сейчас и будет сражение?

— Не бойсь! Не скоро еще. Сначала разговаривать будут.

— А кто будет разговаривать?

— Известно кто — наш князь с ихним. Да ты, парень, никак — в первый раз?

— В первый раз, дяденька. Пока шли — ничего, а теперь вот боязно что-то.

— А ты не бойся, вьюнош. Как начнется — держись возле старших, да вот хоть возле меня. Сшибемся с ними — некогда бояться будет. Быстро привыкнешь. Понял?

— Понял, дяденька, понял. Уж мы с Баском — товарищ мой это — возле тебя будем поначалу.

— А сотский у вас кто? Что же он вас не научил?

— А он все насмехается, дяденька, да пугает. Стопчут, говорит, вас. Грозился в самый перед послать. Мы с Баском нынче утром выкликнулись, а потом из сотни-то своей ушли. Ну их. Мы лучше, дяденька, возле тебя будем.

— Ну и ладно. Только что ж ты меня все дяденькой зовешь? Мы теперь боевые товарищи с тобой. Тебя как звать?

— Офонка. А его вот — Баска. Ты, дяденька, ему тоже будешь товарищем?

— И ему. Чего он какой молчаливый? А меня Мизяем зовут. Такое прозвище, значит. Теперь знакомы будем. А в бою-то вы, главное — орите громче. Орамши-то сподручней.

— Дядя Мизяй! Вон, погляди-ка, что там? Вроде от них к нам едут? Это говорить едут?

От темнеющего вдали владимирского войска отделилось несколько человек на конях, наверное — посольство, потому что над одним из всадников развевалось знамя. Двигались по снежной целине открыто и смело, неторопной рысью.

Мстислав Мстиславич, находившийся в это время на правом крыле своего войска, также заметил приближающийся отряд. Щурясь навстречу солнцу, которое еще поднялось невысоко, но светило достаточно ярко, он пытался разглядеть ехавших. Кого это выслал великий князь ему навстречу?

— Ларион! Поди-ка сюда! — позвал он.

Сотник подъехал, также вглядываясь в даль.

— Что за люди там? Не разберешь? — спросил Мстислав Мстиславич. — Едут, наверное, сказать, чтоб мы убирались отсюда поскорее. Умеешь ругаться-то?

— Это не князь Всеволод, и стяг вроде не владимирский…

— Эка! Чего захотел! Князь Всеволод сам не ездит на рать — старый уже. Это кто-либо из сыновей его. Ну не простого же боярина он против меня послал!

— Это Константин, княже, — с твердой уверенностью сказал Ларион. — Теперь вижу — точно Константин.

— Ага! Вот, значит, как! — удовлетворенно произнес Мстислав Мстиславич. — Если Константин это — не бывать нынче сражению. Попомни мое слово, Ларион.

— Я и сам так думаю, княже.

— Власий! Никита! — позвал Мстислав. — Стяг мой возьмите — и пошли за мной! Дорогой гость — князь Константин-то, — пояснил он Лариону. — Его с почетом надо встретить.

Никита, обрадовавшись, что князь вспомнил о нем в такой важный миг, тут же нашел взглядом среди прочих стягов и хоругвей княжеское знамя с вышитыми на алом полотнище грифонами и, забрав его у недовольного знаменосца, присоединился к князю, который обсуждал с Ларионом и Власием возможное развитие событий.

— Не надо к ним ехать, княже, — убеждал, поблескивая черными половецкими глазами, Власий. — Они, может, тебя только и хотят в поле выманить. Ударят стрелой или сулицей. Знаешь, какие умельцы есть? Корову — одним ударом насквозь.

— Я тебе что — корова? — осерчал Мстислав Мстиславич.

— А я не про тебя, княже, а про них, — не уступал Власий. — Не ходи к ним, останься при войске. Давай я один поеду или вот хоть Никиту возьму. Не дай Бог — с тобой что случится. Что мы все без тебя?

— Ты, Ларион, тоже так думаешь?

— Оно конечно, прав Власий, — задумчиво произнес Ларион. — Поберечься всегда полезно. А только я вот что скажу: они к нам с честью — и мы тем же отвечать должны. И про князя Константина я худого не слышал. Не по нему это — подлость такая, как Власий говорит. Поезжай сам, княже. А если что — мы закроем тебя, отобьемся.

— Ну, тогда поехали, — приказал Мстислав.

Тронулись навстречу отряду князя Константина. Теперь Никита и сам видел — да, это был точно Константин, совсем не изменившийся с тех пор, как был князем в Новгороде. Такой же худощавый и бледный, с лицом человека, всегда сосредоточенного на каких-то своих грустных мыслях. Отряд Константина осадил коней и перешел на спокойный, медленный шаг, как бы предлагая Мстиславу Мстиславичу убедиться в невоинственности своих намерений.

Отряды сблизились и остановились друг против друга. Выжидательно молчали — кто первый начнет говорить. Никита на князя Константина и глядеть забыл — уставился во все глаза на сопровождавшего Константина дружинника со стягом. Вот это был человечище! Высился позади своего князя как скала, и похоже было, что тяжеленный стяг держал двумя пальцами, как прутик, а железный блестящий панцирь на его груди был таким широким, что хотелось провести взглядом от его правого края до левого. Никита знал, конечно, что такие богатыри где-нибудь должны существовать, но сам, лично, такую гору видел впервые. Богатырь, однако, выглядел грустным, под стать своему князю — и от этого понравился Никите еще больше.

Князь Константин заговорил первым:

— Здравствуй, князь Мстислав! Давненько мы не виделись.

— Здравствуй, князь Константин. Что скажешь?

— Отец мой, великий князь Владимирский, послал меня к тебе с поклоном. — Константин, видимо, решил не ходить вокруг да около, а сразу приступить к главному. — Негоже нам враждовать, князь Мстислав. Отец тебе грамоту прислал. Дозволь Прочесть.

Константин, полуобернувшись в седле, протянул руку к своему великану знаменосцу. Тот подал князю свернутую грамоту с привешенной печатью красного воска.

— «Ты мне сын, а я тебе отец», — начал Константин, развернув грамоту. — «Отпусти сына моего Святослава и всех мужей его и весь вред сделанный исправь. А я всех купцов отпускаю и товар. И весь вред, что сделал, исправлю. А на том будем целовать крест. Во имя Отца и Сына и Святого Духа».

Прочитав это короткое послание, Константин выжидающе посмотрел на князя Мстислава.

И все теперь смотрели на Мстислава Мстиславича, потому что от его ответа зависело все — в том числе и жизни огромного количества людей, стоявших по обе стороны урочища Плоского. И в то же время все уже знали, что ответит князь Мстислав. Он как-то сразу потерял свой воинственный вид, слегка расслабился в седле, будто освободив свою душу от тяжелого груза, протяжно вздохнул и улыбнулся князю Константину — чуть смущенно и так ласково, что Константин улыбнулся ему в ответ и непроизвольно потянулся к Мстиславу Мстиславичу, как ребенок тянется к отцу, чтобы поцеловать его. Князь Мстислав тут же откликнулся на это движение — они сблизились и, не слезая с седел, крепко обнялись.

Никита, чувствуя, как у него в горле набухает мягкий и сладкий комок, отвернулся, чтобы проморгаться и не показать никому выступивших слез. В который раз он поразился — как много заключено силы в словах властителей этого мира! Ведь стоило князю Мстиславу, который сейчас находился в гораздо более выгодном положении, чем великий князь, имеющий сына Святослава в заложниках, гордо отвергнуть мирные предложения — и через какой-нибудь час снежное поле вокруг было бы все перепахано копытами коней, усеяно изломанными, изрубленными и проткнутыми насквозь телами — может, и тело Никиты лежало бы здесь, — а война покатилась бы дальше по русской земле, пожирая все новые полки, слизывая языками огня все новые города и села. Одно только покачивание головы — и мир содрогнулся бы! И в то же время Никита знал, что такого не могло быть, ведь князь Мстислав радеет не о своей выгоде, а о справедливости, порядке и мире. За эти короткие мгновения, пока все пребывали в счастливой нерешительности — война ведь сама за всех решает, а мир требует раздумья, — Никита еще больше полюбил своего князя.

— Скажи-ка, князь Константин, — вдруг обратился Мстислав Мстиславич к бывшему противнику. — Как там дочка моя поживает за князем Ярославом?

— Плохого не слышал, — ответил Константин, и лицо его на миг отчего-то погрустнело. — Да, наверное, хорошо живет, отчего не жить. Я их не часто вижу. Я теперь все больше в Ростове, от отца далеко, да и от братьев. А ты их в гости позови, зятя с дочкой. Вот сам и спросишь.

— И то правда, — засмеялся Мстислав Мстиславич. — Позову Поди, не откажет Ярослав старому тестю — приедет.

Разговоры о семейных делах окончательно сняли напряжение — будто и не должно быть никакой битвы, а просто встретились князья и по-родственному беседуют. То, что войско Мстиславово стояло наготове, в боевых порядках, казалось теперь Никите странно неуместным. Это, видимо, почувствовал и князь Мстислав.

— Вот что, князь Константин, — сказал он. — Давай-ка наших молодцев успокоим. Ты сейчас поезжай к своим, а я со своими управлюсь. А потом жду тебя с людьми твоими. Крест будем целовать, как положено. А потом, — он хитро подмигнул Константину, — отпраздновать же надо великое замирение, а? Я вина фрязинского бочонок привез. Двух холопов с ним в сани посадил да шкурами накрыл — всю дорогу обнимали бочонок, чтоб вино не замерзло. Вот проверю — отпили, наверное, половину, подлецы! — И он снова весело расхохотался.

Князь Мстислав любил, когда все хорошо заканчивалось.

— Дозволь, князь Константин, полюбопытствовать, — попросил он перед тем, как разъехаться. И обратился к человеку-горе: — Скажи, витязь, — тебя не Добрыней ли зовут?

— Точно. Добрыней зовут, княже, — смущенно улыбнулся великан.

— Вот, вот. Слышал про тебя, витязь. Жаль, не приходилось в бою тебя видеть, — с оттенком восхищения в голосе сказал князь Мстислав. И, видимо уловив некоторую двусмысленность в своих последних словах, поспешил поправиться: — Да оно и хорошо, что нынче не увидел! — И они с великаном Добрыней понимающе улыбнулись друг другу.

Невиданное по силе ополчение новгородское возвратилось домой, не потеряв ни одного человека, не пролив ни капли крови. В Торжке князь Константин с рук на руки принял брата Святослава, нисколько не опечаленного утратой новгородского стола, и доставил его во Владимир, к великому князю.

Всеволод Юрьевич Большое Гнездо скрепя сердце смирился с потерей Новгорода, считая ее временной. Для него, под чьей властью были огромные земли, поставить древний и знаменитый город под свою руку было скорее делом чести, чем выгоды. За те тридцать пять лет, что он сидел во Владимире великим князем, ему случалось и владеть Новгородом, и упускать его из рук. Свободолюбивых, непостоянных в своих пристрастиях новгородцев нельзя было завоевать с наскока — их следовало медленно и упорно приручать, как приручают дикого зверя — и лаской и силою. Великий князь был уверен, что рано или поздно сможет это сделать и если не ему, то кому-то из его сыновей Новгород будет принадлежать уже по собственной воле.

Великого князя встревожило другое. Неожиданно на русской земле появилась сила, равная, пожалуй, его силе. Но свою мощь Всеволод Юрьевич копил понемногу, десятилетиями упорно и терпеливо собирая ее, а эта — появилась будто в одночасье! Князь Мстислав Мстиславич, свояк, если тщательно подходить к степени родства по общему предку Владимиру Мономаху — внучатый двоюродный племянник, вчерашний владелец ничтожного удела торопецкого, жалованного ему Рюриком из милости. Рюриком, который перед великим князем — ничто!

И вот пожалуйста — князь новгородский, повелитель обширнейших пространств и несчетного множества подданных. Сила, возникшая почти ниоткуда! Уж не сам ли великий князь, навязывая свою волю новгородцам, породил эту силу?

Приходилось Всеволоду Юрьевичу смиряться. Сын Святослав вернулся невредимым — и то хорошо. К тому же великий князь твердо знал — Мстислав не нарушит крестного целования. Одна порода с покойным отцом, и уж чего-чего, а вероломства в их душах не было никогда. Свою выгоду упустят, а клятву верности соблюдут. На своем веку великий князь повидал немало предательства, бывало, что и сам, вынуждаемый задачами государственными, преступал законы княжеской чести. Случалось — посмеивался над глуповатой честностью Мстислава Храброго. Думая о сыне его — Мстиславе Мстиславиче, недоумевал — отчего тот не вышибет из дяди своего Рюрика удел побогаче, а то и смоленский княжеский стол? Ведь мог! И был бы в своем праве. Только ему, князю Мстиславу, и в голову не приходило, что можно поднять руку на родного дядю, оставшегося вместо отца!

Однако можно сколько угодно посмеиваться над чужой честностью, но когда сам имеешь дело с кем-то, то хочется, чтобы человек этот оказался верным древним законам чести. Князь Мстислав был именно таким. Всеволод Юрьевич мог отныне быть уверенным в его дружбе. На том великий князь и успокоился.

Набрав внезапно силу, Мстислав Мстиславич не нарушил равновесия, сложившегося к этому времени на русской земле. До него это равновесие удерживалось великим князем Владимирским — с одной стороны, и южными князьями Ольговичами — с другой. После смерти великого князя Киевского Святослава первенство владимирской земли было окончательно признано Русью. Старший из Ольговичей — князь Всеволод Чермный занимался своими делами на юге, точил зубы на Галич, на Киев. И в конце концов заключил мир со Всеволодом Юрьевичем, отдав дочь свою за сына великого князя — Георгия, а Киев выменял у Рюрика на Чернигов — древнюю наследственную вотчину Ольговичей.

На русской земле наступило относительное затишье. А укрепление Новгорода и слава его нового князя, как защитника попранной справедливости, разнесшаяся повсюду, делали мир в русской земле еще более прочным.

Итак, Мстислав Мстиславич утвердился на новгородском столе и начал править, боготворимый своими подданными.

Дел оказалось много — куда больше, чем во время тихого проживания в Торопце. Когда утихли первые порывы восторга, князь новгородский пожелал узнать — что же творится в его владениях. И увидел столько всяких неурядиц, требующих его личного вмешательства, что впору было ему пожалеть о том, что добровольно взвалил на свои плечи такую ношу. Вот уж поистине: жила баба, не знала хлопот, да и завела себе порося.

Земля новгородская была от стольного города до Пскова, Копорья и Ладоги, до Белоозера, Устюга и самого Студеного моря никем толком не управляема. Порядка — такого, какой был заведен, например, во владимирских и ростовских землях, — в ней не было. Отвыкшие от твердой и постоянно требовательной княжеской власти, посадники и тиуны новгородские жили в отдалении от Новгорода, считая себя князьями своих земель. Дань платили от случая к случаю, отношения стремились поддерживать скорее с литвой, корелами, немцами и чудью, чем с Новгородом — так им казалось выгоднее. К северу и западу от Новгорода владения были столь слабо защищены, что оставалось удивляться — как еще не отошли они к иноплеменным владетелям. Впрочем, те не дремали и непрестанно беспокоили набегами слабых соседей, представлявших из себя такую легкую добычу. Разбойничьи отряды литвы и чудинов налетали внезапно из густых лесов на города и села новгородской земли, разоряли их, грабили, жгли, убивали и уводили в полон жителей. Кому, как не новому князю новгородскому, было усмирять этих врагов?

Не было в отдаленных пределах и церковного порядка — большая часть населения там все еще не приняла христианскую веру и поклонялась деревянным идолам. Многие чтили и варяжских воинственных богов. Нет-нет да и приходили в Новгород печальные известия о том, что тамошние жители, поддавшись увещеваниям волхвов, убивали попов, жгли церкви, ругались над беззащитной и малочисленной православной паствой. Не князю ли новгородскому следовало железной своей рукой вырвать бесовские корни язычества и склонить непокорные головы под благословенную сень святого креста?

Но и сам стольный город, как вскоре стало понятно князю Мстиславу, не был для него тихой и надежной обителью. По своему обыкновению, новгородцы, объединенные вначале общим порывом, скоро привыкли к новому князю, привыкли и к возвращенным вольностям, и к свободным торговым путям, привыкли к сытой жизни, независимой от прихотей великого князя, — и уже многим стало казаться, что всего этого они добились бы и сами, без Мстислава Мстиславича. Больше того — кое-кто стал открыто выражать недовольство, когда князь объявил, что во имя успеха будущих военных походов на север Новгороду придется понести большие затраты. Новгородцам, особенно самым зажиточным, больше не хотелось ничего отдавать на какие-то ненужные, по их мнению, войны и походы. Им хотелось только получать. Во многих боярских домах открыто заговорили, что князь Мстислав, вечно обуреваемый желанием воевать, окончательно разорит Новгород. Что сам он, подверженный влиянию сердечных порывов и чересчур внимательный к нуждам неимущих, не может быть надежным правителем. И если, к примеру, попросить его со стола прочь — не прогнать, нет, а попросить честью, а самим поклониться великому князю как более сильному и могущественному, то из этого можно будет извлечь много, много выгод. Великий князь, оставив новгородцам все их вольности, освободив от даней и поборов, посадит в Новгороде одного из своих юных сыновей. Да того же Святослава. Или — Ярослава, чтобы тот утешился от позора после того, как Всеволод Чермный выгнал его из южного Переяславля. Юный князь будет благодарить новгородцев за честь, а Новгород заживет уже по своей собственной воле. Тогда и настанет время подлинного величия.

О таких разговорах Мстиславу Мстиславичу постоянно доносили. Поначалу он удивлялся: как же так, не от великого ли князя новгородцы столько претерпели, не на владимирских ли хищников совсем еще недавно вставали они единой стеной? Потом стал гневаться, подозревая, что все, кто распространяет подобные мнения, подкуплены владимирским золотом.

С такими распространителями нужно было бороться. Но как? Свобода выражать свои мнения была одной из любимых новгородцами древних вольностей. Затыкать рты? Казнить смутьянов? Этого Новгород даже любимому князю не простил бы. Да и не умел Мстислав Мстиславич казнить. Он умел только сражаться. Можно было, конечно, перекупить кое-кого из недовольных, приблизить к себе, возвысить, окружить себя многочисленным двором. Казна бы, может, и не выдержала, но сам Мстислав Мстиславич до этого не додумался своим честным и прямым умом воина.

Он додумался до другого — сменить посадника. Твердислав, хоть и был человеком незлокозненным и оказал даже князю Мстиславу некоторую помощь, все же оставался слишком преданным Новгороду и именно Новгороду всегда мог отдать предпочтение перед князем. Мстислав Мстиславич призвал из южной Руси своего старого и доброго знакомца — боярина Дмитра Якунича. И предложил Твердиславу по своей воле уступить посадничество. Гордый Твердислав если и обиделся на князя, то никак этой обиды не показал. На совете он заявил, что добровольно уступает свое место человеку, старейшему его. Совету вятших мужей новгородских ничего не оставалось, как внять словам Твердислава и утвердить нового посадника. Князь Мстислав тут же услал Дмитра Якунича на Луки — строить новые крепости на границах новгородских земель.

Особые опасения у Мстислава вызывал владыка новгородский епископ Митрофан. Он был поставлен в Новгороде по настоянию великого князя. Правда — с согласия городского веча, но что из того? В те времена влияние Всеволода Юрьевича было так велико и столько союзников он имел в Новгороде, что те могли на вече перекричать кого угодно. Наверняка епископ Митрофан не мог забыть милости, оказанной ему великим князем, а значит — в душе оставался его сторонником. Кроме того, Митрофан был вхож в те самые боярские дома, где велись зловредные разговоры, и это давало Мстиславу Мстиславичу еще один повод подозревать владыку в связях с Владимиром. И ему тоже князь начал искать замену.

Нужен был такой человек, которого знал бы весь Новгород. И такой человек вскоре нашелся. Звали его отцом Антонием, и был он монахом Хутынского монастыря, известным своей святостью и замечательной судьбой. Когда-то в миру он носил имя Добрыня Ядренкович и был боярином, одним из самых богатых в Новгороде. Любознательный и беспокойный, он много путешествовал. Добрался до самого Царьграда, где поклонился святыням, а по возвращении сумел дивно описать все, что с ним приключилось в пути. Из Царьграда он привез частицу Гроба Господня — и уже одним этим прославился. После посещения святых мест суетность мирской жизни стала его тяготить. Тогда он одним духом раздал все свое имущество церквам и монастырям и постригся в монахи. В монашестве был счастлив и даже, говорили, научился исцелять у людей легкие недомогания.

Князь Мстислав, прослышав о монахе Антонии, не поленился и сам встретился с ним, а после беседы — и полюбил его. Предложил ему занять должность владыки новгородского. Антоний согласился, но только в том случае, если епископ Митрофан уйдет добровольно.

С владыкой Митрофаном получилось в точности так же, как и с посадником. Он не стал противиться княжей воле и согласился уехать в Торопец, куда Мстислав Мстиславич ссылал его — подальше от Новгорода. Славя Господа Бога и сравнивая себя с Иоанном Златоустом, Митрофан на простых санях под охраной отправился в Торопец. Антоний же был послан князем в Киев — на утверждение митрополиту. И митрополит — может быть, чтобы досадить великому князю Владимирскому, — поставил Антония в Новгород, к тому же присвоив ему сан архиепископа. Став новгородским владыкой, Антоний первым делом на владычном дворе перестроил Митрофановы палаты в церковь, посвященную святому Антонию.

Мстислав Мстиславич теперь мог смело оставлять Новгород, не боясь смуты. Приходила пора решать самые насущные вопросы — устанавливать порядок в подчиненных Новгороду землях, воевать с чудью и немцами, тревожащими северные пределы.

В начале мая из Владимира пришло неожиданное известие — умер великий князь Владимирский Всеволод Юрьевич Большое Гнездо. Весть была важная — ведь со смертью великого князя менялась сложившаяся за многие годы расстановка сил в русской земле. Власть над владимирскими, суздальскими, ростовскими областями переходила теперь в руки сыновей Всеволода Юрьевича. А меж них не было согласия. С удивлением Мстислав Мстиславич узнал, что первенство среди сыновей и великое княжество Всеволод Большое Гнездо отдал не самому старшему — Константину, а второму сыну, Георгию. Это показалось князю Мстиславу несправедливым, тем более что он Константина знал и любил и надеялся после смерти отца видеть великим князем именно его. А как пойдут дела теперь — можно было догадываться. Константин не смирится с потерей Великого княжения, с досады нанесет брату какой-нибудь вред, тот ответит, глядишь — и началась бесконечная кровопролитная война на благодатных землях, где под властью Всеволода Юрьевича несколько десятилетий все было тихо и спокойно. Какие города, какие храмы подвергнутся разрушению! Сколько погибнет русской красоты! Потом от княжества Владимирского, ослабленного междоусобиями, отложатся области, бывшие у Всеволода Большое Гнездо в подчинении. И с ними станут воевать молодые князья. Потом, почувствовав возможность легкой наживы, как волки, которые безошибочно определяют в стаде самого старого и больного лося, из степей хлынут половецкие орды, раньше сдерживаемые железной рукой великого князя.

Русская земля, как понимал Мстислав Мстиславич, стояла на пороге больших бедствий. Но пока он не мог вмешиваться в развитие событий — лично ему и его Новгороду наследники великого князя ничем не угрожали. Князь Мстислав начал воевать с врагами более близкими.

Он ходил на Торму — чудь, обитающую севернее Чудского озера, на берегу Варяжского моря. Пожег множество сел, взял без числа разного скота и пленных. Добычу, как всегда, разделил между своей дружиной и новгородскими жителями. Зимой того же года пошел к чудскому городу Медвежья Голова, окружил его и после почти двухнедельной осады вынудил жителей откупиться, получив с них четыре сотни гривен. Эту добычу тоже поделил: одну треть — дружине, две трети — новгородцам.

Военные успехи и щедрость князя Мстислава снискали ему еще большую любовь подданных. Положение его упрочилось. Теперь даже те, кто ратовал раньше за подчинение Всеволоду Юрьевичу, признавали, что лучшего князя, чем Мстислав Мстиславич, им желать не приходится.

Тем временем в Ливонии окреп не столь давно основанный рижским епископом Альбертом рыцарский Орден меченосцев, или воинов Христовых, а окрепнув, пожелал установить свое господство в землях, принадлежавших русским. Появился еще один опасный враг — куда опаснее полудикой чуди, которая к тому же первая и пострадала от ордена. Поняв всю опасность, исходившую от этого нового врага, князь Мстислав решил покончить с орденом раз и навсегда. Призвав на помощь своих сводных братьев — князя псковского Владимира и Давида, который им самим был посажен в Торопце, он собрал войско в пятнадцать тысяч человек.

Но, видимо, рыцари были кем-то заранее предупреждены. Доведя свою огромную рать до самого Варяжского моря, Мстислав нигде не встретил их. Рыцари ордена заблаговременно ушли в Ригу, где их было не взять, даже с таким войском, как у князя Мстислава. Рассерженный неудачей, Мстислав стал собирать дань с местных чудинов — эстов, осадил городок Воробьин, стребовав с жителей семьсот гривен.

Несмотря на то что дела Мстислава Мстиславича шли хорошо и он не мог пожаловаться на судьбу, князя стали одолевать невеселые думы. Он представлял себе, что всю дальнейшую жизнь ему придется воевать с орденом или гоняться по лесам за чудью, и чувствовал неодолимую скуку. Спору нет — побить рыцарей почетно для любого военачальника, да и походы на чудь приносят обильную и легкую добычу. Но сознание того, что все основные русские события проходят мимо него, отравляло Мстиславу Мстиславичу жизнь. На Руси творилось много неправедного! И Русь, стонущая от княжеских междоусобиц, звала князя Мстислава: приди, помоги. Он ощущал всей душой этот зов! Кому же быть защитником земли русской, как не ему? Может быть, он совершает непростительный грех, всего себя посвятив лишь Новгороду? Древний город при князе Мстиславе усилился, и в случае чего новгородцы не дадут себя в обиду никому. А что делать жителям тех областей, где князья, снедаемые алчностью, воюют друг с другом? Сообщений о таких войнах в Новгород приходило много. Мстислав Мстиславич огорчался, но в душе понемногу готовился к новому повороту своей жизни.

В великом княжестве Владимирском, как и предполагалось, жили недружно. Больших сражений, правда, пока не было, но мелкие стычки между Константином и Георгием шли непрерывно. Все потомство Всеволода Большое Гнездо разделилось надвое: одни держали сторону Георгия, другие — Константина.

Зять Мстислава Мстиславича князь Ярослав был за Георгия. Святослав, вырученный когда-то Константином из новгородского плена, тоже теперь подчинялся Георгию. К князю Константину примкнул Владимир Всеволодович. И только Иоанн, самый младший из братьев, мог считаться ни к кому не примкнувшим — по малолетству просто проживал во Владимире, при дворе Георгия.

Братья разделились — и началось: то Константин сожжет Кострому и пленит всех жителей, то Георгий приступает к Ростову. Братья пробовали мириться, но, видно, какая-то злая сила снова и снова толкала их на борьбу друг с другом — и междоусобие продолжалось.

В южной Руси тоже было неспокойно. Умер Рюрик Ростиславич — и здесь равновесие тоже было нарушено. Всеволод Чермный сразу почувствовал, что может стать единовластным, — и ополчился на сыновей и племянников Рюрика. Уверенный в своей безнаказанности, он выгнал их из уделов Киевской области, полученных ими по договору между Чермным, Рюриком и Всеволодом Юрьевичем. Он смело нарушил клятву в вечной дружбе. А кто мог потребовать от него ответа за вероломство? Чермный думал, что такого человека нет.

Но сыновья Рюрика и Романа Ростиславичей как раз были уверены, что такой человек есть. Свои надежды на восстановление справедливости они связывали с именем своего двоюродного брата, князя новгородского Мстислава Мстиславича, которого за храбрость, силу и воинское счастье кое-кто уже называл Удалым — и когда его так называли, всем было понятно, о ком идет речь.

— Разговор у нас с тобой, посадник, будет долгий, — сказал Мстислав Мстиславич, невольно стараясь избегать взгляда новгородского посадника. — А сначала ты мне откройся: держишь на меня обиду? Я тебе и добра ведь много сделал.

— Нет, княже, сейчас уже не держу, — честно ответил Твердислав. — Было такое, отпираться не стану. Но то все прошло. Ты, княже, тогда прав был. Хотя я и виноват не был.

После недавней смерти старого Дмитра Якунича князь Мстислав первым поспешил предложить городскому совету вернуть бывшего посадника Твердислава на его прежнее место. Совет принял предложение князя охотно, но самого Твердислава пришлось немного уламывать. Он отговаривался болезнями, немощью, хотя был еще крепок и здоров. Князь настаивал. Твердислав отказывался, ссылаясь на выдуманные причины: вдруг-де он не сможет князю угодить и тот снова станет искать ему замену? Хорошо, что в Новгороде было одно старое и верное средство — городское вече. Мстислав Мстиславич собрал народ на дворе Ярославовом, выкликнули посадником Твердислава — и новгородцы единогласно потребовали, чтобы он вновь занял свою должность. Тут уж, конечно, Твердислав не стал спорить.

Умный и опытный, он понимал, что князь Мстислав хлопочет за него не потому, что пытается загладить вину свою за недавнее несправедливое смещение Твердислава. Хотя и это, наверное, двигало князем: был совестлив. Мстислав Мстиславич задумал что-то великое, позначительнее похода против чуди — и Твердислав был ему очень нужен. Потребуется князю поддержка Новгорода. А если посадник свое слово скажет — эта поддержка будет гораздо сильнее. В Новгороде Твердислава тоже уважали.

Он давно простил князю обиду. Сам знавший, что такое власть и что она с душой человеческой делает, какие страхи на человека напускает и как заставляет голову ломать, он скоро понял, что князь Мстислав сместил его не потому, что был в нем, Твердиславе, не уверен. Князь был не уверен в себе — поэтому и хотел видеть возле себя послушного и безопасного Дмитра Якунича.

— Мне, княже, на тебя обижаться не положено, — сказал Твердислав, желая поскорее закончить тягостное для обоих начало разговора. — Да ты ведь меня не за этим позвал — про мои обиды спрашивать. О чем, ты говоришь, будет беседа?

Мстислав Мстиславич поднял взгляд на посадника:

— Нужны мне будут новгородские полки. Дело предстоит нешуточное — одной моей дружины мало.

— Что ж, князь Мстислав, ты наш господин — приказывай.

— Да не простое ополчение, посадник. Не то что по чудь прогуляться. Войско мне надо такое, чтоб далеко его повести и надолго. И чтоб никто домой раньше времени не запросился. А то я знаю, каково в походе с городским ополчением! Им вся война — пошли, добычу взяли — и скорей назад, к семьям да к хозяйству.

— А что за война будет? С кем? — с любопытством спросил Твердислав. Он до прихода к князю уже догадывался кое о чем и теперь хотел проверить — верны ли его предположения.

— А вот что за война. — Мстислав Мстиславич полуотвернулся от собеседника и смотрел в раскрытое окно. — Против врага моего старого, князя Всеволода.

«Какого, княже, Всеволода?» — хотел слукавить Твердислав. Но передумал и спросил напрямую:

— Не Святославича ли, князя Чермного?

— Да ты ведь и сам все знаешь, посадник, — обернулся князь к Твердиславу. — И про то, как он, Всеволод-то Чермный, побил меня — ведь знаешь?

— Мое дело такое, князь Мстислав, — все знать. Слыхали мы и про это.

— Много вы понимаете. Слыхали! — Мстислав Мстиславич нахмурил брови. — Я тут у вас обабился совсем. Честь моя задета, враг гуляет себе, а я по чудским лесам коров да овец для Новгорода пасу.

— Скотины много добываешь, княже. За то тебе от граждан новгородских спасибо.

Мстислав Мстиславич усмехнулся и снова отвернулся от посадника. «Его с собой в поход возьму непременно», — подумал он.

Еще какой-нибудь месяц назад князь Мстислав был всецело поглощен делами псковскими. Сводный брат его, князь Владимир Мстиславич, сидевший на псковском столе с молодых лет, вдруг был изгнан городом. Псковичи не смогли простить Владимиру Мстиславичу родства с рижским епископом Альбертом — врагом православной веры и всей русской земли. Но не только родство стало тому причиной — мало ли кто с кем в родстве состоит. Отдал свою дочь псковский князь за Альбертова брата Дитриха. Ну — отдал и отдал. А зачем после этого русскому князю на сторону Ордена перекидываться? Рыцари вокруг Пскова села грабят, не сегодня-завтра к самому Пскову приступят, а князь Владимир Мстиславич, вместо того чтобы свою вотчину защитить, орденом восхищается. И порядок-де у них в войске не в пример нашему порядку, что старший прикажет — выполняют беспрекословно. Оспаривать приказы да обсуждать их — в ордене такого нет. И все у них красиво, чинно, благородно. Уедет Владимир Мстиславич в Ригу и живет там месяцами, а то и дольше. И не тайна ни для кого — потому его Альберт привечает, что хочет русских в римскую веру перевести и князя Владимира к этому склоняет.

Такой князь Пскову не защита. Ну и собрали вече, да и выгнали его: поезжай к своим немцам, братайся с ними. Уехал князь Владимир Мстиславич.

И остался Псков без князя. А тут литва, узнав про то, налетела и пошла гулять по псковским землям. Много урону нанесли, пожгли сел, побрали скота и пленных. К Пскову тоже приступали, но взять не смогли — только выгорел сильно город. Горе и плач стояли великие. Послали в Новгород, к Мстиславу Мстиславичу, — просить помощи, хотя и побаивались, что князь Мстислав станет сердиться на них за то, что брата прогнали.

Князь не стал сердиться. Обещал, что псковскими делами займется сам, литву разгонит, да и ордену покажет, что русская земля умеет за себя постоять, когда ее задевают. Новым псковским князем Мстислав Мстиславич поставил своего двоюродного племянника из Смоленска — князя Всеволода Борисовича, внука покойного Давида Смоленского. И стал подумывать о походе на литву и усмирении набирающего силы ордена, может быть — и об осаде Риги.

Но тут пришли к Мстиславу Мстиславичу из южной Руси известия, которые отвлекли его мысли от псковских событий. Еще бы — ведь дело шло о Всеволоде Чермном, военное поражение, пусть и не в честном бою, нанесшем когда-то князю Мстиславу. Оказывается, тот давний позор не забылся! Рана душевная сразу вскрылась и начала сочиться жгучей кровью обиды.

Прибежали в Новгород изгнанные Чермным из киевских уделов двоюродные братья князя Мстислава — Ростислав Рюрикович и Мстислав Романович. И воззвали о помощи.

Пока был жив князь Всеволод Юрьевич Большое Гнездо, двоюродные братья не часто вспоминали о существовании князя Мстислава. Да и Чермный вел себя не так нагло, сдерживаемый владимирской военной мощью. Но теперь Мстислав Мстиславич, слушая жалобы двоюродных братьев, неожиданно для себя осознал, что обращаются они к нему не только как к сильному князю новгородскому, не только отдают дань уважения его воинской удачливости и храбрости, — они прибегли к нему как к единственной и последней надежде на справедливость, как к печальнику по всей земле русской.

А ведь он всегда верил в свое высокое предназначение, верил даже тогда, когда жил сонной и тихой жизнью в захолустном Торопце, и даже еще раньше, много раньше! От отца, наверное, передалось. Вот почему новгородские дела стали как-то скучны Мстиславу Мстиславичу — его звало другое поприще. Это не обиженные князья искали у него защиты — это вся русская земля просила: приди, усмири супостатов, дай справедливый порядок и встань князем над другими князьями!

Дело было, конечно, не только в том, чтобы отомстить Чермному и восстановить права Мономаховичей. Если этого не понимали Мстислав Романович и Ростислав Рюрикович, желавшие лишь вернуть свои города, если этого не понимал даже такой умный человек, как новгородский посадник Твердислав, для которого за Торжком, Луками и Псковом земли как бы и не существовало, то Мстислав Мстиславич знал это отчетливо. Ясно было ему и то, что без новгородской поддержки столь великую задачу — наведение порядка на Руси — не выполнить, даже если и будут помогать ему всегдашняя удача и звонкая слава храбреца. Он отослал в Смоленск двоюродных братьев, пообещал им вскоре прийти с войском и потом совместно двинуться на Киев. Осталось лишь уговорить Новгород.

Но здесь все было не просто. Начиналось лето и вместе с ним — многочисленные заботы горожан. Тут и покосы, чтобы успеть на зиму наготовить сена для лошадей и скота. И промыслы разные в самом разгаре — пасечный ли, кузнечный ли, гончарный. Тут и строительство повсеместное — в городских слободах многие дома сгорели засушливой весной, и теперь надо было спешить отстраиваться жителям, потому что коротко новгородское лето. Одним словом, чтобы отвлечь граждан от их неотложных хозяйственных дел, заставить идти воевать в далекие земли, где еще неизвестно — то ли с добычей вернешься, то ли голову сложишь, — о, для этого надо было найти веские причины. Зимой, к примеру, таких причин искать не надо — зимой у горожанина жизнь скучная, и в поход за добычей он поднимается легко и охотно. Сейчас же — пойди подними их. А поднимать надо. Вот и призвал Мстислав Мстиславич на помощь посадника.

— Скажи-ка мне, посадник, — Мстислав Мстиславич обернулся и посмотрел Твердиславу прямо в глаза, — не из тщеславия тебя спрашиваю, не сладких речей жду. Честно скажи — хорошо ли служил я Новгороду все эти годы? Довольны ли новгородцы, что меня на стол позвали?

— Да что говорить, княже, — тут уже Твердиславу пришла очередь смутиться, — лучше князя, чем ты, у нас и не было. Знаешь ведь, люди какие у нас. То им одно не нравится, то другое. А ты, княже, вроде всем угодил. За лесть не сочти, а — любят тебя.

— А коли так, пусть и мне послужат. В три дня войско надо собрать, и не только людей, но и припасов чтобы было достаточно. До Киева путь далекий, а села по дороге грабить не позволю. Чермный обиду не мне нанес — всему племени Мономахову. И помочь мне — для Новгорода дело святое!

Твердислав медлил с ответом. Казалось, его одолевают какие-то сомнения. Сидел в задумчивости, разглаживая рукой седоватые усы. Наконец, кончив раздумывать, сказал:

— Вече надо собирать, княже. Без веча не обойтись.

— Это — само собой. Я готов. Давай, посадник, пойдем прямо сейчас. Сразу все и решим.

— Нет, княже, — улыбнулся Твердислав. — Надо не так. Сейчас уж за полдень перевалило, пока народ соберем — близко будет к вечеру. Пошумят, руками помашут — приговорят поход на Киев, это не сомневайся. А потом по домам разойдутся да за ночь и передумают. Дела ведь у всех! Не сердись, княже, но когда сядет человек к жене под бочок да на детишек своих посмотрит — тут ему в родном доме глиняный горшок дороже покажется всей чести Мономаховичей! Говорю как есть, княже. — Твердислав с хитрецой во взгляде — не наговорил ли лишнего? — встал перед князем и продолжил: — Не знаешь ты, что ли, княже, новгородцев наших? Их теплыми надо брать, прямо со сна. Пока они не очухались. Завтра рано утром в колокол ударим — тут же и собираться начнем. К вечеру много чего уже готово будет. Начатого не бросят. А я нынче, пока время есть, зайду кое к кому, поговорю. Старост надо предупредить. Да мало ли!

Посадник низко поклонился князю Мстиславу.

— Теперь отпусти меня, княже. Пойду.

— Иди. Завтра чуть свет — на Ярослава дворе буду ждать. Гляди — не опаздывай, — сказал князь. И, когда посадник уже собирался выходить, снова окликнул его: — Твердислав!

Тот остановился возле двери, обернулся всем телом.

— Что прикажешь, княже?

— Ты сам тоже готовься. Пойдешь со мной.

— А как же иначе? Пойду обязательно. — Твердислав посмотрел на князя с лукавой улыбкой. — Без меня в походе с новгородцами трудно управиться будет!

На том и расстались князь с посадником. В этот день Мстислав Мстиславич пребывал в прекрасном расположении духа. Собрал свою старшую дружину в дворцовой гриднице и устроил небольшое застолье, которого никто не ждал. За столом и объявил удивленным дружинникам о предстоящей войне. Весть была встречена с радостью. Среди дружинников немало еще оставалось тех, кто вместе с Мстиславом Мстиславичем оборонял от Чермного город Торческ — и в их сердцах тоже не истлела еще давняя обида. Не сомневался князь Мстислав, что дружина его последует беспрекословно туда, куда он прикажет, но радость, которая зажглась в глазах старых воинов, была ему особенно приятна. И хотя все шло так, как и должно было идти, он готов был посчитать эту радость добрым знаком при начале столь важного дела.

Дружине собраться в поход было нетрудно. Брони и шлемы после прежних битв исправлены и вычищены до блеска, кони сыты и ухоженны, оружие наточено и пригнано по руке. Самое основное дело для дружинника — война! Семья, дети, хозяйство — пусть этим бабы занимаются да рабы под их началом. Мало рабов — еще добудем, пригоним, кого — на продажу, кого — в хозяйстве пристроить, чтоб работал. Веди нас, князь Мстислав!

Проще всех, наверное, было собраться Никите. Он так и не удосужился обзавестись семьей за все время пребывания в родном городе, несмотря на все старания дяди и тетки. Приказать жениться Никите дядя Михаил не мог — не отец все-таки, а сам Никита настолько был увлечен службой у князя, что не до женитьбы ему было. Мстислав Мстиславич сделал его своим меченошей, а значит — от Никиты требовалось все время находиться рядом с князем и ждать его поручений. И конечно, во всех походах сопровождать Мстислава Мстиславича, оберегать его по возможности от разных неприятностей, вроде стрелы, сулицы или удара мечом. В любом бою князь Мстислав желал быть первым, и работы Никите хватало. Но эту работу свою он любил и считал ее Божьим благословением для себя — ни в одной схватке с врагом не был даже легко ранен! Мстиславу Мстиславичу — и то однажды камень, пущенный со стены, сильно расшиб плечо. Так расшиб, что даже хотели снимать осаду — несколько дней князь лежал в шатре, не в силах двинуть рукой. А Никите — хоть бы царапина какая досталась. Неловко было раненому князю в глаза смотреть.

Не так уж часто и приходилось за эти годы вести оседлую городскую жизнь. Дом все же Никита построил — через уговоры дяди Михаила и с его помощью. Не на том месте, где когда-то стоял дом Олексы Сбыславича, а возле дядиного дома, на его обширном подворье. Там и завелось у Никиты нечто вроде хозяйства — было и куда коня поставить, и где поесть, и где голову приклонить. В доме, кроме Никиты, проживала прислуга, из пленных, взятых в походе на Медвежью Голову, — старик, следивший за конюшней, и молодая женщина по имени Лайна, уже немного говорившая по-русски. Старик-то вообще не разговаривал. Эту Лайну Никита даже и не считал рабыней — он ее не в полон взял, а просто подобрал из жалости. Нашел ее в разграбленной и сожженной деревне — в погребе, где она, прижимая к себе закутанного в телячью шкуру ребеночка, пряталась от распаленных победой новгородцев. А к Никите отнеслась почему-то не как к насильнику — рассмотрела его, успокоилась, вздохнула и покорно пошла за ним. Так и привез ее Никита в Новгород. Ребеночек у Лайны вскоре умер — совсем оказался маленьким, не старше месяца, и Никита сильно подозревал, что старый чудин порубил его мелко и скормил свиньям, но правды было не добиться ни от него, ни от нее. Что с них взять — язычники! А дальше Лайна повела себя так, как было для нее, некрещеной, самым естественным в ее нынешнем положении рабыни и добычи сильного воина — с большой охотой Никите отдалась, и с тех пор, когда он не звал ее к себе на ночь — а такое случалось весьма редко, — огорчалась и была уверена, что он ее за что-то наказывает. Никита привык к ней. Была она невысокого роста — на две головы ниже Никиты, беловолосая, широкая в бедрах, крепкая и сильная женщина, родившаяся и выросшая среди густых чудских лесов.

Странно, но когда Мстислав Мстиславич объявил о походе, Никита вместе с радостью ощутил и легкую грусть: мимолетно подумал о своей рабыне и о том, что больше ее не увидит никогда. И только после так же подумал про дядю Михаила и тетку Зиновию. И про Новгород. Никита понял, что начинается не просто война — начинается новый поворот судьбы князя Мстислава, а значит, и его судьбы тоже. Грусть быстро прошла. К такому повороту Никита в душе был давно готов.

Итак, получив от князя приказ к завтрашнему дню быть готовыми, дружинники не стали рассиживаться за столом, закончили трапезу, простились с князем и разошлись — собираться в поход. Никто и мысли не допускал о том, что завтрашнее вече может отказать Мстиславу Мстиславичу в новгородском ополчении. Начнутся сборы по всему городу. И уж дружине княжеской надо быть для всех примером — вид готовых к походу воинов заставит горожан шевелиться побыстрее. И дополнительно вдохновит их.

Никита поехал домой нарочно кружным путем, чтобы напоследок попрощаться с городом, — через Неревский конец, мимо той пристани — вымола, возле которой его когда-то искали и не смогли найти Мирошкиничевы слуги. Хотелось проехаться по знакомым улицам: завтра, может, уже не будет такой возможности. Дел навалится куча.

Пристань была на месте. Из-за сильно обмелевшего Волхова она казалась чересчур высокой на своих потемневших от времени и воды, вбитых в дно толстых сваях. Никита постоял немного, пытаясь воскресить в памяти тот мартовский вечер, рыщущих по берегу убийц, только что разграбивших его родной дом, и себя — сжавшегося в комок между наваленных беспорядочно бревен и всякого мусора. Несладко ему тогда пришлось, да и потом тоже. Но не отсюда ли началась та дорога, что привела его под руку князя Мстислава? Не здесь ли, ползая как уж между бревен и перевернутых долбленых лодок, он вытряс из души своей все ненужное, накопленное за годы беспечной жизни в родительском доме — лень, изнеженность, детскую доверчивость и боязнь неизведанного? Хоть кланяйся этой бесчувственной пристани: спасибо, что спасла, укрыла, оттолкнула от себя, как ладью по большой воде, — плыви! Кланяться, конечно, Никита не стал, бросил еще взгляд на прощанье и отправился теперь уже домой.

Мирошкиничам он так и не отомстил — не смог. Бывало, пытался растравить себя: нечего, мол, их жалеть, они бы тебя не пожалели, нельзя кровь отца оставлять неотмщенной! Но не мог себе представить, как это он взойдет в Мирошкиничевы палаты да и начнет рубить направо и налево — и правого и виноватого? Суда на них тоже было не найти: Олекса казнен по приказу великого князя, убил его, если правду говорить, Лазарь, боярин владимирский, — пойди найди его! А что Борис Мирошкинич навел убийцу на отца — тоже не докажешь, отопрется и свидетелей представит из своих прихвостней сколько угодно. А существо — что ж, имущества какая-то часть была, оказывается, роздана новгородцам, и нашлось много таких, которые захотели взять! Основное, конечно, прибрали к рукам Мирошкиничи, но и другие тоже брали — о том есть записи: кто, чего и сколько. А ведь Олекса был в городе человек уважаемый, и память о нем хорошая осталась, Никита это знал! И что теперь ему было — со всеми теми, кто посуду да старые порты по домам растащил, сражаться? Да пропади они пропадом! А Борис Мирошкинич от греха подальше, когда узнал о приезде Никиты, из Новгорода убрался с женой и детьми. Отсиделся в дальнем своем селе, потом узнал, что при князе Мстиславе никому голов не рубят и в яму не сажают за старые грехи, — и вернулся. Живет, богатеет. И родственники его, Евстрат, например, с сыном Луготой — переветники оба, хотели, чтобы Новгород под великим князем был, — ничего, живут себе! Лугота, пес, при встречах редких на улицах хоть и отворачивается, да с ухмылкой: что, взял, Олексич? Попробуй-ка заруби его! Судить будут, и князь Мстислав не заступится, нет у него права городскому суду приказывать. Так Никита и угас. Брал бы их всех сатана, Мирошкиничей. Авось когда-нибудь удобный случай подвернется, встретятся они ему на узкой дорожке!

Возвращался Никита из Неревского конца домой тем же кружным путем, теперь — чтобы не ехать мимо Мирошкиничева двора. Вот впереди завиднелся знакомый куполок церкви Власия, вот уж дядин двор, и ворота открыты гостеприимно, вот и свое крылечко. Раб, старый чудин, стоит уже наготове — принимать поводья, вести коня. Вот и рабынюшка вышла на крылечко, стоит покорно и не улыбается совсем, лицо даже строгое, но приглядишься — вся будто светится. Приехал хозяин и повелитель! И больше у женщины в жизни радости нет никакой и не должно быть.

Но сначала Никита прошел к дяде Михаилу в дом — надо было предупредить о завтрашнем вече, о походе, урядиться — сколько чего брать в дорогу. И припасы в кладовых, и телега с лошадьми, которую Никита должен был поставить в обоз, — все принадлежало дяде, и хотя Никита всем мог распоряжаться свободно, все же без совета с ним этого делать не следовало.

Удивительно — и дядя, и тетка Зиновия, оказывается, уже про все знали! Откуда? Про то еще в городе никто не знает, князь лишь своей дружине доверил! Твердислав сказал? Нет, посадника дядя Михаил нынче не видел, да и давно уже не встречались. А откуда узнали? Да как — откуда? Весь город только об этом и говорит! В торгу сегодня на оружие да на брони разные цена прямо подскочила! И не только на оружие. На хлеб, на рыбу сушеную, мед, сало. Бабы уж голосят по дворам — неужели Никита, проезжая по городу, не слыхал? Да как-то не прислушивался. И зря, выходит, не обращал внимания на бабий вой. Ему-то, княжескому мечнику, сам Бог велел ухо держать востро, принюхиваться — откуда ветер дует и что с собой несет. Выходит — в Новгороде уже знают все? Выходит — так. И чего теперь от завтрашнего веча приходится ожидать? Этого никто не знает, и даже те новгородцы, что сегодня спешно покупали в торгу оружие и запасы еды в дорогу, и те наверняка не смогли бы сказать, что им завтра придет в голову кричать на городском вече.

Расстроенный Никита от ужина в дядином доме отказался, чем огорчил тетку Зиновию едва не до слез. Отговорился тем, что, наверное, надо ехать к князю Мстиславу — предупредить его. Так и решил сделать.

Но когда шел в конюшню, мимо своего крыльца, посмотрел на рабынюшку, что стояла и ждала его. Подумал, что ненадолго может зайти. Просто посидеть в прохладе, попить холодного квасу прямо из запотевшей крыницы, которую Лайна сразу подаст с поклоном. И еще Никите захотелось к ней прикоснуться — пока без вожделения плотского, а так — душевно, ласково. Все же предстояла с ней разлука.

Он зашел в дом, сел на лавку возле маленького окошка — и женщина тут же сняла с него сапоги, да так быстро и по-домашнему умело, что у Никиты не нашлось ни сил, ни желания этому противиться. От Лайны, от ее волос шел знакомый сладковато-пряный запах, и от этого запаха не хотелось никуда уходить. Никита расслабился и сидел, думая, что к князю, наверное, ехать не нужно: раз весь город говорит о предстоящем походе, то Мстиславу Мстиславичу, наверное, уже об этом известно. Он что велел? Собираться и быть готовым. Увидит Никиту — еще рассерчает: почему приказа не выполняешь? Вот и не поеду никуда, буду собираться, подумал Никита. Много нужно сделать. Оружие, правда, всегда у него в порядке. Одежда, брони — тоже. Лайна в этом толк понимает, следит, чтобы ее воин и повелитель всегда был готов — на коня и в бой. Воинственного племени дочь! Не то что иные новгородские хозяйки: засунут мужнину сбрую куда-нибудь подальше, под ногами бы не валялась, не мешала хозяйничать и детишки бы не порезались, играючи, — так и сами ее потом найти не могут Так Никита представлял себе семейную жизнь.

Он подумал еще, что телега с какими нужно припасами завтра будет готова — дядя Михаил позаботится, чтобы племянник в походе не голодал и не мерз. Значит, и это, считай, сделано. И из всех занятий, которым можно было посвятить нынешний, может быть, последний спокойный вечер, кроме Лайны да еще, пожалуй, ужина, ему ничего на ум не приходило.

— Откушать! — приказал он рабынюшке. Та мигом подхватилась и улетела — собирать на стол в верхней горнице. Там за небольшим столом Никита всегда ел, когда бывал дома. Там и постель его стояла. Туда рабынюшка приходила по ночам, чтобы под утро, не будя Никиту, удалиться к себе в закуток.

Он посидел еще немного на лавке — любил подняться наверх, чтобы все было уже готово: и чистая скатерть постелена, и еда разложена. И чтобы Лайна стояла у стола и ждала, когда он сядет.

Наскоро перекрестившись на одинокий образок Богоматери — новгородского письма икона, подарок тетки Зиновии, — он поднялся наверх. Надо бы, конечно, перед едой молиться поосновательней, но при Лайне, при язычнице, этого делать не хотелось. Вот и обмахиваешься каждый раз внизу, хотя в горнице висят целых три иконы, и из них одна — Спаса Святого — еще из родительского дома, сбереженная дядей Михаилом. С этими язычниками один грех! Несколько раз Никита думал даже окрестить рабынюшку, пусть и насильно. Да и не посмеет его приказа ослушаться! Но по размышлении все откладывал. Как же тогда ему с крещеной жить в беззаконии? Перестать ее допускать до себя? Об этом и думать не хотелось. Да и не получится: что же, он, значит, будет лежать наверху, а она — внизу, в своей каморке? Так и не заснешь никогда. Можно, правда, жениться. Многие женятся ведь на полонянках — и ничего. Но ему, княжескому мечнику, взять в жены рабыню просто невозможно. Родня обидится, да и как еще князь на такое посмотрит?

Никита вздохнул: вот всегда так — стоит подумать об этих делах греховных, и столько вопросов всяких и переживаний в душе возникает! Впору из дому бежать. Ничего себе — взял добычу. Одно расстройство. Ну ничего, скоро в поход, а там все забудется. Подумав о будущей войне и почувствовав облегчение, Никита сел за стол и начал поскорее наедаться.

Посматривал на рабынюшку с удивлением. Она на этот раз не присела с ним за стол и даже не стала дожидаться его молчаливого согласия на это. Отошла к стене, прислонилась к ней спиной и, пока он ел, стояла и смотрела на него — прикрывала почему-то лицо платком, одни глаза наружу. Какая-то она сегодня странная, подметил Никита. Вроде и не опечалена ничем — он бы заметил. Да к чему ей печалиться в его доме? Так и стояла и смотрела — глазами синими.

Он немного встревожился. Что это с ней? Уж не заболела ли? Этого не хотелось — как же тогда разные вечерние дела, о которых, сидя на лавке, успел размечтаться? И за себя стало обидно, и за нее встревожился.

— Чего ты какая нынче, Лайна?

Батюшки родные! Она покраснела, да что там — заполыхала, словно огнем занялась! И не знал Никита, что она это умеет. В ту ночь, когда она впервые к нему пришла, он сам пылал, как девица, а рабынюшка была тиха и покорна — но и только. Не смущалась ничуть. И потом тоже — разной ее Никита видел, но красной от смущения — никогда. Он думал, что у язычников это не принято, и не удивлялся. Сейчас вот удивился.

Она какими-то неуверенными шажками подошла к нему.

— Фот… тут. Прюхо. Фнутри, — кривя по-своему слова, показала на живот. — Я сефотня точно уснал.

— Не узнал, а — узнала. Сколько раз учить?

— Уснала.

— Что узнала-то? — нетерпеливо спросил Никита, тревожась все больше и больше.

— Уснала — прюхо. Тай рука — потрогать.

Она взяла руку Никиты и прижала к своему животу, как всегда и упругому и податливому одновременно. Никита ощутил знакомое радостное желание, но — вдруг понял, о чем она говорит.

— Лайна! Как же это? Почему? — озадаченно глядя на рабынюшку, спросил он. Рука его, которой он все продолжал трогать ее живот, почувствовала, как Лайна смеется — мелко-мелко. Платок от лица убрала — от смеха не могла его больше удерживать.

— Ты думал — тети нет? Ятти мошно меня — тети не пыфает? — Села на лавку рядом с Никитой, привалилась к нему обессиленно. — Тфой… — она назвала, и Никита аж вздрогнул, — хорошо тело стелал. Мальчик путет — я уснал. Уснала.

— Песстытница, — неожиданно выговорил Никита, и до него дошло, что он подражает ее говору. От этого он еще больше смутился, вскочил на ноги, заходил по горнице.

— Что же это? Мальчик! Куда его девать теперь? Ты почему раньше не сказала? Я через два дня на войну ухожу! Меня там, гляди, убьют. Куда ты денешься?

Все вопросы были — один другого глупее, и Никита это чувствовал. Лайна же, услышав про то, что его убьют, тоже вскочила, подбежала к нему, обняла, прижалась.

— Нет. Нет. Не упьют. Я тепе тфой пасир… пронь, хельм — фсе сакофорил. Ты упьешь, тепя — нет.

— Заговорила… Мне, чай, грех это — колдовство-то ваше. Я крест ношу, из святой земли, кипарисовый, — бормотал Никита, вдыхая ее запах. И вдруг с поразительной отчетливостью представил у себя на коленях — крохотного белобрысого мальчонку. И полюбил этого неизвестного мальчонку — сразу и навсегда. И мать этого мальчонки — своего еще не рожденного сыночка — тоже полюбил. И понял, что теперь не может просто так бросить их и уйти на войну. Надо было что-то делать.

Во-первых — окрестить ее. Имя дать христианское. Во-вторых — поговорить с дядей Михаилом. Пусть себе там обижается или нет — а на своем настоять: жени, и все. И чтоб за ней присмотр был, пока не вернусь. И не обижали чтоб, и если узнаю, вернувшись, что обижали, обращались не как с женой моей, а с рабыней — от дяди отделюсь, уйду и дорогу к нему забуду. Все, решил твердо. Но это — завтра, с утра.

Ах да! Завтра ведь чуть свет вече будут собирать! Никому ни до чего дела не будет, подумал Никита. Придется все-таки дядю сегодня побеспокоить. Что сейчас начнется! Трудный будет разговор.

— Ты кута? — Лайна вцепилась в него, как будто он прямо сейчас уходил на войну. — Не нато хотить. Надо лошить. Иди ко мне! Путем лошить сейчас. — Она тянула Никиту к постели.

— Глупая, — говорил он. — Мне устроить надо все. Завтра времени не будет. А тебя окрестить надо? Надо. Может, и обвенчаться успеем. Ты теперь жена мне выходишь. Не могу я больше, чтобы ты некрещеная была. Понимаешь?

— Потом, потом. Сафтра. Сейчас лошить. Нато мальчик сильный телать, сильный. Еще меня ятти мноко, мноко. Ты путешь, — уверенно заключила она и принялась разбирать постель. И Никите опять не захотелось никуда уходить от нее.

Назавтра, после того как городское вече с восторгом приговорило поход на Киев и город уже открыто стал готовить ополчение, Никите удалось поговорить с дядей Михаилом. Вопреки ожиданиям, дядя не огорчился, что у него в снохах будет чудинка, да еще и пленная рабыня. Видимо, мысль о внуке, которого дядя Михаил уж и не чаял дождаться, примирила его с некоторой странностью будущего брака Никиты. Заскочившему домой ненадолго — князь надолго не отпустил — племяннику он твердо пообещал за Лайной смотреть как за родной дочерью и такого же отношения требовать от тетки Зиновии. Впрочем, зная теткино добродушие, Никита и не сомневался, что Лайне будет в его отсутствие неплохо.

Он вымотался за эти дни. С утра до позднего вечера находился при князе Мстиславе, выполнял множество его поручений, по нескольку раз обегал весь город, узнавая, как идут дела с подготовкой войска, возвращался домой затемно — и всю ночь не смыкал глаз, не мог налюбиться вдоволь со своей пока еще рабынюшкой. Она, провожая его, попыталась даже, подражая русскому обычаю, голосить, но у нее не очень-то это получалось. В ее диком племени женщины молчат. Глядя на нее, неумело плачущую возле стремени его коня, Никита сам едва не расплакался. Прощание вышло гораздо более грустным, чем ему хотелось.

И уже когда вышли из города и войско двигалось вдоль Ильменя — на Торопец и далее — на Смоленск, соединяться с союзными князьями, Никита вспомнил: про имя-то новое для Лайны забыл с дядей поговорить! Вот тебе и раз. Смешно получалось — дома, можно сказать, жена ждет, того и гляди ребеночка родит, пока война будет продолжаться, а ты вернешься — и не будешь знать, как ее теперь зовут. Очень смешно.

В Торопце к войску Мстислава присоединилась дружина князя Ингваря Ярославича из Луцка. Сей потомок великих князей киевских тоже пострадал от Всеволода Чермного, который тревожил и Луцкую область, близкую к богатому Галичу, и горел желанием с ним сразиться. Мстислав Мстиславич принял Ингваря приветливо, хотя и несколько удивленно: откуда он узнал? Снестись с отдаленным Луцком за столь короткое время было затруднительно. То, что теперь даже в Галиче знали о походе на Чермного, объяснялось мгновенно распространявшейся славой об отважном князе новгородском.

В Смоленске рать союзных князей уже была готова — ожидали с нетерпением прибытия войска Мстислава Мстиславича. Мстислав Романович, как старший из внуков Ростиславовых, возглавлял смоленскую рать. С ним были князья Ростислав Рюрикович, сыновья Давида Смоленского Константин и Мстислав — все бывшие владельцы днепровских городов, отнятых Всеволодом Чермным. Всего новгородцев и смолян вместе с небольшой дружиной Ингваря Ярославича набралось около пяти тысяч человек. Перед началом похода князья решили, как водится, устроить пир — отвести душу за столом, отпраздновать начало великого дела — а то удачи не будет, как уверял Мстислав Романович, человек веселого и добродушного нрава и большой любитель дружеских застолий. Мстислав Мстиславич опасался — и не без оснований, — что если медлить с походом, предаваясь увеселениям, то как бы у новгородцев не остыл воинский пыл. Временный стан был разбит возле смоленского пригорка — в поле, потому что в городе разместить такую прорву народа было негде. И князь Мстислав не в шутку тревожился: пока он будет пировать во дворце с союзниками, новгородское войско станет томиться в ожидании, а когда им наскучит томиться — пойдут всякие разговоры, ссоры и бесцельные шатания. Он предлагал обойтись без пира, а устроить молебен — и трогаться. Но его уговорили. Уговаривали так усердно, что он не только согласился, но и велел несколько бочонков хмельного раздать войску — чего в походах старался не допускать. Приказ своего князя новгородцы встретили с криком, который был слышен даже в городе. Празднование начала похода покатилось, как телега под откос — само собой, и остановить его было уже нельзя.

За столом Мстиславу Мстиславичу пришлось выслушать множество похвал себе. Он старался пить поменьше, чтобы не терять ясности рассудка, и все же понемногу таял. Поначалу, расстроенный тем, что возникла такая досадная задержка, он лишь хмуро кивал в ответ на славословия князей, благодарных ему за поддержку. Не понимали они, что эта война начинается не для того, чтобы вернуть им отобранные земли. Увидев возле стен Смоленска новгородскую рать, ни один из них — да хоть, к примеру, самый разумный, Мстислав Романович, — ни на миг не задумался о том, почему это новгородцы оставили свои домашние дела и идут в чужие края на смерть. Неужели на новгородца — какого-нибудь дядю Мизяя — так сильно подействовало известие об изгнании Чермным Константина Давидовича из Речицы? Что ему, дяде Мизяю, далекий городок днепровский, что ему неизвестный Константин Давидович, да и сам злодей Чермный, наконец? Да и сами-то князья — вон как красиво говорят о древней чести рода Мономахова, о единстве, о братстве, о защите русской земли. Ох, понимал Мстислав Мстиславич — не русская земля им нужна, а — своя, свои городки, свои села с людишками. А вот когда отберут у них эти городки — тогда и вспоминается древняя Мономахова честь. Сидят вот — веселые, чаши с медом поднимают во славу князя новгородского, а сами, поди, думают про себя: отважен, конечно, князь Мстислав, удачен и силен, но — простодушен! Позвали его помочь, так он и весь Новгород поднял! И еще, наверное, думают — кому Киев достанется после победы. В самой победе-то не сомневаются, конечно. Перед князем Удалым Мстиславом никакой враг не устоит, даже если войска соберет вдесятеро больше!

Но слушать сладкие речи было так приятно! И мед был душист, и начинала уже слегка кружиться голова — тем плавным и торжественным кружением, что поднимает человека над всеми обидами и дрязгами, весь мир окрашивает в приветливые цвета и краски и людей, что сидят за столом напротив, превращает в милых братьев. Как они хороши были сейчас — достойные потомки великого Владимира Мономаха, как правильно говорили о страданиях русской земли от княжеских раздоров, как просто и в то же время благородно выражал готовность жизни свои положить за поруганную и униженную справедливость!

Тут еще пришли певцы, как шепнул Мстиславу Мстиславичу на ухо князь Ростислав — знаменитейшие в Смоленске певцы, без которых не обходится ни одно празднество. Один был совсем старый на вид, дедушка, второй — помоложе. Оба строгие. Сели на лавку у стены и сидели, дожидаясь, чего именно захочется послушать князьям. Не робели вовсе! И никого это не удивляло и не сердило: они певцы, сказочники, их Господь наградил.

Кто-то попросил, чтобы спели про богатыря Илью муромского и Соловья-разбойника, но тут князь Мстислав Романович, перебивая уже начавшуюся было песню, застучал кулаком по столу и потребовал, чтобы для дорогого гостя Мстислава Мстиславича спели другое — о погибели полков князя Игоря в половецкой степи. И певцы завели на два голоса — один начинал, другой, тот, что помоложе, доканчивал — грозную и прекрасную песнь о походе новгород-северского князя Игоря Святославича на Кончака. Песнь эта была хорошо знакома всем, а слушавшие ее князья Рюрикович Ростислав и Давидовичи Мстислав и Константин были особенно взволнованы — в песне говорилось об их отцах. Неспроста Мстислав Романович потребовал именно эту песню! В ней устами певцов русская земля просила защиты у Мономаховичей — Рюрика, Давида, великого князя Всеволода Юрьевича. Как же было ее не спеть перед началом похода!

Дошло уже до того места, где княгиня Игорева плачет о своем муже, не зная, что он хоть и погубил бесславно дружину, но сам остался жив. Мстиславу Мстиславичу было известно, что на самом деле произошло с Игорем — потеряв свое войско, побитое половецкими стрелами, неудачливый князь остался жить в гостях у довольного победой Кончака. И жил хорошо, имея большой выезд для охоты, на кончаковке женил своего сына Всеволода и убежал из плена с легкостью, оставив и сына и невестку в заложниках. Явился в Киев к Святославу и встречен был колокольным звоном — а все княжество Черниговское осталось без защиты! То-то пограбили его поганые всласть, то-то народу полонили! Все это знал Мстислав Мстиславич и князя Игоря одобрять не мог — но плач жены его был так печален, столько в нем слышалось горя и любви, что уже в который раз на глаза наворачивались слезы. Проморгавшись, Мстислав Мстиславич отвернулся от князей — чтобы не заметили, что он плачет. И тут увидел меченосца своего, Никиту, стоявшего в нерешительности возле двери — не хотел, наверное, прерывать песню.

Хмель из головы сразу куда-то ушел, как вода утекает меж пальцев. Мстислав Мстиславич сразу почуял, что Никита пришел не с добрыми вестями. Вот чуяло сердце — не надо было задерживаться, подумал он. И сам, конечно, виноват — зачем выдал новгородцам хмельное! Впрочем, хотел же как лучше, чтобы не скучно им было.

Он, не обращая больше внимания на певцов, подозвал Никиту к столу. Меченосец наклонился к уху и зашептал:

— Беда, княже. Наши напились и смоленских задели. Те — в драку, и началось. Дрались, правда, без оружия.

— Ох ты, Господи. Кончили драться-то?

— Да кончить-то кончили. — Никита мялся, похоже было, что дурные вести у него еще были в запасе.

— И чем кончили? — спросил Мстислав Мстиславич, заметив, что князья начинают встревоженно прислушиваться.

— Так вот ведь беда какая, княже. Разойтись-то они разошлись, сотские разогнали. А один смоленский убитый лежит.

— А посадник что смотрел?

— Не слушали его, княже. Куда там! Самого чуть не побили, хорошо — я рядом оказался. Он, Твердислав-то, сейчас там всех уговаривает. Меня вот к тебе послал. Идти тебе надо к ним, княже, слово сказать.

Мстислав Мстиславич встал и обвел сердитым взглядом притихших князей. Песня уже кончилась или оборвалась недопетой — но в трапезной стояла тишина. Такая тишина, что казалось — слышен доносящийся из растревоженного стана далекий шум.

— Вот что, братья, — жестко произнес Мстислав Мстиславич. — Пока мы тут с вами песни поем, там наши воины того гляди друг друга перебьют. Говорил же — идти надо скорей! А! — Он махнул рукой с досады. — Чего смотришь, князь Мстислав Романович? Бой, говорю, в стане был, и вашего одного убили! Как теперь с таким войском в поход идти?

До князей постепенно доходил смысл сказанного. Они, видимо, были сильно пристыжены и трезвели на глазах. Шутки кончились — теперь весь поход оказывался под угрозой. А как же городки днепровские? Все шумно выбирались из-за стола, суетились, но было видно — не представляют себе, что надо делать. «Ну все, — подумал Мстислав Мстиславич, — отныне только по моему слову будет, как я скажу. Вот сейчас прямо и начать».

— Меня слушайте, князья! Хмель свой гоните вон — и ступайте к своим. Что хотите делайте, но чтоб к ночи в стане было тихо! Грозитесь, ругайтесь, серебро раздавайте, а наведите порядок. Я здесь останусь. Твердислава ко мне пришли, — обернулся он к Никите. — Ступайте, князья, ступайте. Мстислав Романович, ты погоди.

Князь Мстислав Романович послушно подошел с виноватым видом.

— Ты, князь, свою дружину старшую вместе с моей поставишь на ночь так, чтобы между новгородцами и вашими стояли. Все пусть при оружии будут — для острастки. Но мечей не вынимать. Иди.

И отпустил смоленского князя, как отпускают слугу.

Никита тоже ушел, и через короткое время Мстислав Мстиславич уже беседовал с новгородским посадником Думали — как спасти положение. В конце концов пришли к тому, что думай не думай, а завтра надо собирать вече и уговаривать. Без этого не обойтись.

На прощанье Твердислав посоветовал:

— Ты, княже, завтра, когда говорить будешь, сильно не ругай наших-то. А если перечить тебе станут — соглашайся. Вот поверь моему слову — так лучше будет. Если их сейчас в поход силком тянуть, они еще так упрутся! Ты и не тяни их, мне предоставь, я все улажу. Я их знаю — всех и каждого!

Мстислав Мстиславич и на это был согласен. С самого начала все пошло неудачно, и теперь оставалось положиться на волю Божию и на Твердиславову хитрость. Отпустив посадника, он лег спать и долго не мог заснуть — все ворочался, обдумывая свою завтрашнюю речь. И, поскольку чувствовал и себя виноватым в случившемся, решил было даже покаяться перед новгородцами — но передумал. Не дело это, когда князь у войска прощения просит, хоть бы и был виноват. Ладно, решил уже за полночь, утром станет ясно, что говорить и как поступать.

Проснувшись утром, Мстислав Мстиславич узнал, что внизу его уже дожидается Твердислав. Браня себя за то, что проспал, князь сошел вниз. Посадник встретил его весьма неприятной вестью:

— Отказываются новгородцы идти, княже. Спозаранку собрались, шумят, кричат: веди, мол, их домой — и все тут.

— А ты что? — спросил Мстислав Мстиславич.

— А я что? Я уговариваю. Не хотят идти. — Посадник был суров с виду, но спокоен. — Пойдем, княже, к ним. Тебя требуют. Об одном прошу — помни, что я вчера тебе сказал.

— Да я помню, посадник. Ах ты ж, беда какая!

Стаи гудел. Не было видно и дымов — значит, не стали даже пищу себе с утра готовить, не до того, а стали горло драть. Не хотел с ними князь разговаривать — с такими, но ничего не поделаешь. Он бросил взгляд в сторону смоленского стана. Там было все честь по чести — тихо, спокойно, князья находились при своем войске и внимательно наблюдали за тем, что будет твориться в стане новгородцев.

А те, увидев, что князь Мстислав идет к ним, еще громче зашумели. Как же: вот они какие молодцы, сам князь у них теперь в руках! Гляди-ка, братцы, — сейчас станет упрашивать, кланяться! А мы вот возьмем и не пойдем никуда. Будет знать!

Когда Мстислав Мстиславич приблизился, новгородская толпа расступилась и образовала широкий круг, приготовилась слушать. Князь вышел на середину этого круга.

— Граждане новгородские! — начал он, решив говорить с ними так, будто дело происходило на Ярославовом дворище. — Я князь ваш, вами призванный, всегда за вас стоял и стою! Прошу вас, братья, обиды все забыть и нынче же выступить в поход со мною и смоленской ратью!

Это они все уже слышали. Хватит! Их не проведешь! Пусть бы даже не один Мстислав Мстиславич, а все князья русской земли перед ними взмолились. Над новгородцами князей нет, они сами себе хозяева! Послышались крики:

— Не пойдем! Нет нашего хотения!

— Зачем нас, князь, сюда привел? Нас вчера как обидели, а ты где был? Почему не вступился?

— Домой! Домой хотим идти! Боле никуда!

— Нашими руками хотят! А мы не согласны!

Мстислав Мстиславич стоял молча. Он уже и не слушал этих криков. Думал — как будет обходиться в походе одной смоленской ратью. Народу мало получается, придется воевать с большой хитростью. Чермный-то всю черниговскую землю поднимет, полки выставит стеной. А войне все равно быть. Может, оно и к лучшему, что от горлодеров освободился? Он оглядел новгородскую толпу и понял, что она уже некоторое время молчит, жадно ожидая ответа от своего князя.

— Ну что же — и на том спасибо вам, граждане новгородские! — В голосе князя Мстислава не было укоризны. — Спасибо, что проводили, не пустили меня до Смоленска одного. Теперь же мы должны расстаться! Я далее пойду, а вы хоть здесь оставайтесь, а то — возвращайтесь в Новгород. Да меня дожидайтесь! Жив буду — вернусь с победой и с добычей. Скотины много пригоню. Вы любите ведь скотину-то? Я пригоню. А на том — прощайте, граждане новгородские!

На этих словах Мстислав Мстиславич оборвал свою речь, не поклонился войску даже, а — кивнул небрежно и вышел из круга, почтительно перед ним расступившегося. За спиной он больше не слышал криков, только — мычание. Новгородского войска для него уже не существовало. Оставалась своя старшая дружина, луцкая дружина князя Ингваря, дружины Ростиславовых внуков и — смоленское ополчение. Не так и плохо! На Новгород он было пошел тогда с гораздо меньшими силами!

В смоленском стане князья с нетерпением ожидали его.

— Видишь, князь, как получилось, — сказал он Мстиславу Романовичу. — Еще и битва не началась, а я уж войско потерял. Не передумаете идти со мной?

— Что ты! Что ты, князь Мстислав! — разом заговорили все. Тогда он окончательно отбросил все посторонние размышления и жестко, как и подобает водителю войска, приказал:

— Стан сворачивать, сниматься. Обоз собрать. Обозным пусть объявят: если в пути задержка какая случится — велю пороть их плетьми. Как только я с дружиной пойду — вам быть готовыми и выступать следом. Ну — с Богом, братья!

Князья разошлись, и сразу же в стане все пришло в движение. Своя дружина была давно готова, обоз с припасами — тоже, и теперь можно было понаблюдать за тем, как сворачивается стан, и там, где только что было нечто похожее на поселение, заполненное беспорядочной ходьбой, разговорами и прочим мирным шумом, возникает грозная военная сила — собранная, построенная и хоть сейчас готовая в бой. И звуки становились все приятнее для слуха: короткие слова, ржание коней, железный перезвон пригоняемого оружия, скрипы тяжело нагруженных телег. Так ли это еще зазвучит, когда две рати сшибутся в чистом поле!

Вскоре дружина Мстислава Мстиславича во главе со своим князем, не глядя в сторону стана новгородского, пребывающего в растерянности, двинулась от Смоленска. Вслед за ней пошло и все остальное войско. Когда проезжали мимо, кто-то из новгородцев крикнул, стараясь пообиднее:

— Дорога скатертью, смоляне! Порты не потеряйте!

Но ему никто не ответил — ни в своем стане, ни тем более из смоленского ополчения, которому настрого было приказано молчать и не обращать внимания, если станут задираться.

Войско вскоре скрылось из глаз, и новгородцы остались одни. Твердислав был с ними. Но удалился к себе в шатер и выставил стражу, которая налаживала прочь всех тех, кто, мучимый вопросами, хотел его побеспокоить. До самого вечера становище пыталось веселиться — ведь настояли на своем, сделали как хотели! Но веселье получалось натужным, шутки казались не смешными, даже пиво в открытом бочонке, стоявшем прямо посреди стана, не привлекало уже многих, к огорчению хозяина бочонка, выставившего его из своих запасов. Такой бочонок, открыв, допивать надо до дна, а то — испортится, выдохнется, будет пойло для свиней, и больше ничего. Вечер наступил, все разошлись, улеглись, не порядили даже охрану на ночь. От кого охранять-то? Твердислав к ним так и не вышел.

Утром опять зашумели. Что теперь делать? Никто не знал. То, что всех их вчера объединяло — хмельной угар, — выветрилось из голов, и головы были пустыми, звонкими. Никто не понимал, как могло произойти то, что произошло. Толпой приступили к шатру Твердислава.

Посадник! Выходи к нам!

— Что мы здесь сидим? Скажи, что делать!

— Выходи, посадник!

Тут уж Твердислав к ним действительно вышел. Передние даже отшатнулись — так он был зол и страшен. Усы — торчком, глаза выпучены, зубы ощеренные так и сверкают.

— А я вам не посадник больше! — напрягаясь что есть силы, закричал он. — Сами собой управляйте, а я не хочу! Как я из-за вас князю в глаза смотреть буду?

Молчание было ответом, и Твердислав почувствовал, что новгородцы — даже самые ярые вчерашние крикуны — снова в его руках.

— Домой хотите? — продолжал он. — Идите домой! А я с вами не пойду! Я такого позора перед Новгородом принимать не стану! Что вы дома говорить будете? Прогулялись, попировали, князя бросили — и назад? Стыд-то, стыд-то какой!

Они оживали на глазах. Чесали в затылках, качали сокрушенно головами, крякали, прокашливались. Наконец заговорили, все почти разом, перебивая друг друга:

— Не сердись, посадник! Погорячились маленько.

— Сами не помним, как все вышло! Прости!

— Пойдем за князем!

— Догоним войско, повинимся. Веди, Твердислав!

Он снова оглядел их, будто раздумывая. А внутренне был совершенно спокоен.

— Так что — за князем пойдем? А дальше что? Не запроситесь опять домой с полдороги?

Восторженный рев был ему ответом. Не дожидаясь приказа, многие стали расходиться — сворачивать шатры, увязывать телеги, седлать коней. Новгородская толпа снова превращалась в войско.

Через два дня оно догнало своего князя и смоленцев.

Город Речицу взяли приступом, с наворота. Голодные до драки новгородцы не подвели, не дрогнули под градом камней и стрел, кинулись на валы, и пока шла рубка, отвлекшая все силы защитников города, смолянам удалось почти без помех перебраться через стену с другой стороны — и открыть ворота. Отряд, оставленный Всеволодом Чермиым в засаде, состоящий из двух сотен отборной черниговской дружины, однако, не захотел сдаваться, и бой продолжился на улицах. Не желая напрасного кровопролития, Мстислав Мстиславич ездил бесстрашно по городу, уговаривал тех, кто еще сопротивлялся, сложить оружие. Один дружинник черниговский, от злобы и бессилия потеряв разум, направил на князя стрелу почти в упор, но — чудо, наверное — не попал, стрела лишь свистнула возле уха Мстислава Мстиславича. А стрелявшего связали свои же, узнавшие, что победил их знаменитый князь Мстислав, прозываемый Удалым, — такому и сдаться не стыдно. Речица был последний город на пути к Вышгороду и Киеву, где затворились основные силы Чермного.

Всеволод Святославич Чермный боялся расплаты за свои злодеяния. За показной наглостью он прятал свой страх, обвиняя других во всевозможных преступлениях, прятал свою вину и, наконец, сам спрятался за стенами городов, надеясь, что рукотворная твердыня сделает и душу тверже. А на деле он оказался недальновиден. Если бы Чермный не раздробил свои силы, оставив небольшие засады по днепровским городкам, а собрал их в единый кулак и встретил войско князя Мстислава на рубежах Киевского княжества, то война могла пойти совсем по-другому. Да хоть бы и не так — пусть бы в первой же битве потерпел поражение! Все-таки в этом для князя больше чести, чем в крепостном сидении и ожидании конца. Выйди в поле, князь! Пускай русская земля видит, что ты уверен в собственной правоте! И Бог вас рассудит. Но нет — не выходит в поле Всеволод Святославич. Князь Мстислав берет один его город за другим, а он сидит в Киеве, хочет обречь древнюю столицу на новые беды и разрушения, которые принесет приступ.

Что ж, пусть пока сидит. Зато теперь по всей Днепровской области установлен справедливый порядок. Города возвращены князьям, жадные тиуны да огнищане, расставленные повсюду Чермным, чтобы с крестьянина последнюю шкуру драть, изгнаны вон. Люди вздохнут с облегчением: известно, под своим-то князем живется и свободнее и сытнее. По селам народ от удивления глаза вылупил — надо же, войско идет большое, а — не грабит, скотину не уводит, за девками по огородам не гоняется. Князь не велел! Вот это так князь справедливый.

Мстиславу Мстиславичу давно не было так хорошо. Он чувствовал себя не просто победителем — он теперь знал, что во всей русской земле не найдется силы, которая сможет ему противостоять. А если найдется, то вряд ли захочет. Он впервые в жизни ощутил на себе, что значит любовь народная. Некоторые городки даже воевать не пришлось — сами жители, узнав, кто подошел к их стенам, открывали ворота настежь. Колокольным звоном встречали — там, где были колокола, а нет — звонили в била, высыпали навстречу, кланялись как святому заступнику.

Хорошо, славно было ехать ранним летним утром во главе непобедимого воинства по высокому берегу Днепра! Жаворонки в небе висят над лугами, поют, в реке рыба всякая плещется, отнерестилась недавно и жирует, в лесах вдоль Днепра нет-нет да и мелькнет убегающий олень или буйволица с детенышами. Жируйте, милые, растите, нагуливайте мясов побольше! И вам хорошо, и нам, когда на стол попадете. Прощайте пока, до осени!

Сегодня поднялись рано — до Вышгорода оставалось самое большее полдня пути, если ехать не спеша и с остановками, но и двигаться решили медленно, не растягиваясь, чтобы подойти к городу одной кучей, и людям и обозу. Дозорные, высланные вперед, еще не вернулись, думать было не о чем — плыви себе вперед, покачиваясь в седле, подремывая и вдыхая запахи цветов, кожаной сбруи, конского пота. Хорошо!

Вольно или невольно, а Мстислав Мстиславич подумывал о своей дальнейшей судьбе. Рано или поздно эта война кончится, Чермный будет наказан, порядок в Киевском княжестве, подчиненном потомкам Мономаховым, будет окончательно наведен. А что же потом? Возвращаться в Новгород и снова бегать по лесам за неуловимыми отрядами чудинов? Годы уже не те.

Да, сорок пятый год — не шутка. И уже ради того, чтобы разорить несколько глухих деревень языческих и захватить лишнюю сотню голов скота, не захочешь проводить долгие морозные ночи в лесу у костра, прислушиваясь: то ли это волки воют, то ли леший-старичок балуется, то ли чудины перекликаются, норовят окружить и сонных твоих дружинников перерезать.

Есть, правда, ныне достойный славы княжеской противник — орден. Это — сила, и победить ее будет весьма почетно. Мстислав Мстиславич был уверен, что одной хорошей битвы будет достаточно, чтобы орден либо перестал существовать, либо смирился и был приведен к покорности. Но победа над орденом почему-то не казалась князю Мстиславу такой уж желанной целью.

Он разочаровался в новгородцах. Случай, произошедший под Смоленском, когда новгородская дружина подняла бунт и отказалась идти со своим князем, оставил в душе Мстислава Мстиславича словно какую-то занозу, и она напоминала о себе, может, и не очень сильной болью, но довольно часто. Как? Чтобы войско бросило своего князя? Он о таком раньше и не слыхивал. Князья бросали свои дружины, убегая с поля боя, — это бывало. Но и то — с поля боя ведь, от смерти спасаясь, когда так припечет, что себя не сознаешь. Такие князья потом всю жизнь не могли смыть позора! Притчей во языцех становились. И детям их тоже приходилось нести отцовский позор.

А что же новгородцы, вольные горожане, блюстители древних законов и уложений? Из-за такой мелочи, как пьяная драка, решились на неслыханное! Ведь никто силой не гнал, сами на вече приговорили — походу быть. Да еще как кричали-то: веди нас, княже! Да мы! Да ты! Да с тобой! Да с нами! Тьфу.

Мстислав Мстиславич воочию убедился в том, что на новгородцев полагаться нельзя. Нельзя ни в чем. Пусть они считают себя главнее и выше всех остальных жителей русских земель, пусть гордятся своими свободами и древностью стольного города. Но разве можно иметь с ними дело? Ты хоть разорвись, наизнанку вывернись, им служа, их прославляя, их обогащая, а они в один прекрасный день все это мигом забудут. Из-за какой-нибудь курицы, которую ты случайно раздавишь, проезжая по городу. И как куча хворосту полыхает от малой искры — воспламенятся, заколотят в вечевой колокол, объявят тебе, что ты им больше не надобен, а надобен им такой князь, который кур не давит! И выгонят из Новгорода. Да еще, назло тебе ли, себе ли самим назло — призовут такого злодея, что небо над ними с овчинку покажется. А зато по своей воле!

Нет, князь Мстислав не то чтобы совсем охладел к Новгороду и его легкомысленным жителям. Просто он теперь знал: мысль о том, что тебя, как ты ни старайся, каждый день могут прогнать, отныне добавит в его отношения с новгородцами некую горчинку, вкус которой Мстислав Мстиславич терпеть не мог. И имя этой горчинке было — подозрительность.

Во всяком случае, еще было рано думать о Новгороде. Чермный не разбит, дружина его сильна. Еще не так давно он смел на самого великого князя Всеволода Юрьевича руку поднимать — и великий князь отступал даже перед его наглостью. А вслед за Чермным найдутся для князя Мстислава на русской земле и другие дела. Помирить братьев Всеволодовичей, Константина Ростовского и Георгия Суздальского, — кто это сделает, кроме него, Мстислава Удалого? Может, и на половцев придется походить, если станут сильно беспокоить южные пределы. Глядишь — с тестем можно встретиться, ханом Котяном. Давненько не виделись. И вообще — мало ли дел найдется для князя знаменитого, примирителя и устроителя русской земли?

И самым, пожалуй, заманчивым делом представлялся Мстиславу Мстиславичу город Галич. Был сей город и вся земля галицкая сколь богаты и обильны, столь и несчастны. Когда-то процветали они и полнились изобилием под властью князя Ярослава Владимировича, прозванного Осмомыслом. Но после смерти его, не оставившего достойного наследника, беды одна за другой стали накатываться на цветущий край. Владел Галичем и пьяница и любострастник Владимир Ярославич, владели и угры, и ляхи, и бояре галицкие алчные, ради выгод своих готовые русскую землю передать под чью угодно власть. Потом, правда, пришел сильный князь Мономахова племени, Роман Мстиславич, он крепко держал эту землю. Но — увы, век Романа оказался короток и смерть нелепа — от шальной стрелы, пущенной неизвестно кем и откуда. А его, Романа Мстиславича, весь мир знал, и сильные мира сего перед ним трепетали! Он Святую землю от поганых освободил! Сам латинский главный поп искал его дружбы! Нет больше славного Романа Мстиславича. И после него остался галицкой земле один защитник, сын его Даниил Романович. Но ему еще и тринадцати лет не исполнилось! И мало что он пока может. Кроме простого народа, никто не любит Даниила Романовича, и все из-за отца. Ольговичи — потому что Роман выгнал их из земли галицкой. Союзные ныне Мстиславу Мстиславичу князья — за то, что с их отцом и дядей Рюриком воевал, победил его и в монахи постриг. И жену свою первую, Рюрикову дочь, тоже прогнал от себя и постриг.

Но более всего, конечно, не любят потому, что тайно жаждут владеть Галичем — все жаждут! — и знают, что юный Даниил Романович Галича законный наследник и владетель. И чувствуют, что кровь Романова очень скоро в сыне взыграет — и тогда у богатой земли снова появится сильный хозяин. Никогда не видав юного Даниила, но много зная о нем, Мстислав Мстиславич душой за него болел.

Однако с Галичем придется обождать. Сначала — Всеволод Святославич Чермный. Мстислав глянул вперед — дозор, посланный утром к Вышгороду, возвращался. Пятеро всадников, среда которых был и Никита, двигались спешно, рысью. Когда добрые вести везут — так не едут. Нет в посадке той озабоченности. Мстислав Мстиславич оглянулся на войско — заметил ли кто-нибудь, кроме него, приближающийся дозор? Оказалось — заметили, молодцы. Не разморило их летнее солнышко, что начинало уже порядочно парить — хоть брони снимай. Войско оживилось, подобралось. Послышались взбадривающие окрики сотских. Мстислав Романович подъехал и пристроился рядом.

Дозор приблизился. И по одному виду всадников Мстислав Мстиславич догадался, что нынче их ждет что-то иное, нежели осада Вышгорода, которая ожидалась затяжной — город, как рассказывали, был весьма хорошо укреплен. Киевский боевой пригород!

Он встретил дозорных немым вопросом.

— Надо войско рядить, княже, — выговорил Никита, слегка задыхаясь после долгой скачки. — Они рать из города выводят в поле. А поле так доброе! Разгонятся первыми…

Никита не договорил, потому что князь Мстислав уже не слушал его. Князю все было ясно. Он обернулся к войску, поднял руку, чтобы все его слушали, и зычно прокричал:

— Братья! Враг на нас идет! За мной!

И сам рванулся вперед, не жалея коня, слыша за спиной все нарастающий грохот множества тяжелых конских копыт — войско пошло.

Скакать пришлось недолго. Вскоре лес стал отходить от дороги, тянущейся вдоль Днепра, стало просторнее кругом, и вот — вдали показались белые стены Вышгорода, окруженные серой невзрачной россыпью пригородных слобод и отдельно стоящих изб, а ближе — широкое поле, на краю которого стояло развернутое в боевой порядок войско черниговское. Оно уже и не стояло — заметив врага, пришло в движение и, ощетиненное частоколом копий, перло теперь навстречу, как и положено войску, успевшему подготовиться к битве. В самой середине шел главный полк — чело, и при нем, судя по развевающимся стягам, находились князья, Всеволодовы родичи и союзники, если не сам Чермный там был. А по левую и правую руки от чела двигались, растягиваясь на ходу и захватывая все больше пространства, оба крыла войска. Там копейщиков было мало, ратники все больше были вооружены сулицами и луками. Дело главного полка было — врубиться во врага, смять его и остановить. Дело крыльев — охватить смятого противника с обеих сторон, сблизиться с ним и расстреливать, а то и рубить мечами — там видно будет. Заранее не предугадаешь.

Мстислав Мстиславич, когда его рать выбежала на поле, оглядел ее. Ах, войско черниговское было устроено лучше! Но и его старшая дружина, сплотившаяся вокруг своего князя, внушала уверенность — воины были опытные, умелые, и ни на одном лице он не увидел смятения. Всей душой они уже были там — в гуще врага. Союзные князья-братья, которых еще успел углядеть Мстислав Мстиславич, тоже сбили свои дружины рядом с его. Значит, им вместе и принимать первый удар. А сзади, накатываясь широкой волной, ревели тысячами глоток новгородцы и смоляне.

Враг все ближе, ближе. Главное — уйти от копья, наставленного прямо тебе в грудь, в лицо. Мстислав Мстиславич улучил миг, когда опасное острие было уже совсем близко, и всем телом рванул коня вбок, едва не столкнувшись с кем-то из своих. Тяжелое копье промелькнуло рядом — и в следующий миг князь со всего плеча рубанул на эту сторону, сразу ощутив, что попал во что-то мягкое и вязкое. Дернул не глядя, освобождая меч, уже высмотрев себе одного черниговца, который, пятясь на коне, все дергал копье на себя, пытаясь вытащить его из чьего-то тела. Зря, милый! В такой толчее длинное копье не поможет! А черниговец, белый лицом, никак не хотел копья выпускать, держался за него, как за материн подол держатся испуганные дети: раз одного врага копье убило, значит, и всех других убьет.

Хах! И косо срезанная верхняя часть туловища, вместе с той рукой, которой черниговец пытался удержать копье, мягко откинулась назад, словно уступая место коротко брызнувшей вверх черной струе. Князь Мстислав отдернулся в сторону: плеснуло горячим в щеку, залепило глаз. Но другим глазом увиделся ему совсем близко другой всадник — рот его был раззявлен в неслышном крике, а меч в поднятой руке уже медленно опускался на князя.

С удивлением Мстислав Мстиславич увидел, что его собственная рука, левая, продетая в кожаные ремни щита, вместе со щитом послушно вскидывается вверх — навстречу летящей стали. И, не думая больше о щите, полностью доверяя левой руке, правую стал отводить для удара. И рубанул сразу, как только почувствовал, что щит содрогнулся от соприкосновения с мечом врага.

Удар пришелся черниговцу куда-то в основание горла. И он тут же сник, улыбнулся нижней половиной лица и боком стал отъезжать, склоняясь на конскую шею, залоснившуюся от крови. Мстислав Мстиславич быстро огляделся. Время опять пошло ловчее, будто вернуло свой прежний ход. Опять вокруг возникли звуки боя. Можно было разобрать, что вопят в основном справа и слева, а здесь, в середине войска, ратникам было не до крика — сеча стояла плотная и спешная. Князь вынул из-под седла мокрую тряпицу, утерся.

Надо было скорее найти в этой гуще очередного противника — тяжелое лезвие меча просило еще и еще работы и пищи, но почему-то взгляд Мстислава Мстиславича наталкивался только на своих. Оттесняют меня, берегут, понял он. Это все Никита-мечник, хотя говорено было сто раз — не сметь такого делать! А то как бы руке не ошибиться и какого-нибудь заступничка не погладить.

Но времени сердиться не было — нужно было, коль рубиться не дают, хотя бы осмотреть поле битвы. Не нужна ли где-нибудь его помощь? Эх, не может никак перенять обычай половецкий: они при войске своем высокую вежу возят, а на ней наблюдателя. В их степи больше, бывает, и взобраться не на что. Этот наблюдатель и орет им сверху — как и что. Показывает, куда ударить. На коня, что ли, встать, ногами на седло? Нет, не устоять — шальной конь, пляшет. Ну и ладно. Опытный воин и так догадается, что вокруг него происходит. Мстислав Мстиславич закрутился на коне, осматриваясь. Ага! Кажется, ломит наша сила!

Недалеко от него Никита рубился с огромным черниговским дружинником. И князю тут же захотелось прийти мечнику на помощь: черниговец наседал, бил не переставая. От щита Никиты уже щепу отбрасывало во все стороны. Жалко его — пропадет! Закричав во все горло, чтобы отвлечь внимание врага, князь бросился на выручку.

Но не успел. Повезло Никите — сплоховал конь под черниговским богатырем, оскользнулся задними ногами на древке брошенного кем-то копья и крупом сел на землю. Черниговец, стараясь удержаться в седле, раскинул руки, чтобы обнять коня за шею. И, на краткий миг раскрывшись, оказался беззащитным. Этого мига Никите хватило вполне. В руке мечника был почему-то не меч, а топор, и, не раздумывая, он вбил с размаха тяжелое орудие черниговцу в грудь. Топор легко пробил медный блестящий нагрудник — видно, удар был хорош — и весь ушел туда, оставив снаружи лишь белую рукоять топорища. И Никита, и подъехавший князь не отрываясь глядели, как валится с седла могучий человек — медленно и неостановимо, словно срубленное дерево.

Черниговцы дрогнули. Почувствовав это, войско князя Мстислава усилило натиск, торжествующий рев, поднявшись со всех сторон, еще больше взбурлил суматоху среди черниговцев — и вот они побежали, сминая и давя собственные ряды. Теперь Мстислава Мстиславича никто от врагов не закрывал, и он устремился было в погоню. Но Никита, ехавший рядом, придержал его коня за повод, и удивленный Мстислав Мстиславич остановился.

— Не ходи туда, княже, — попросил мечник. — Там уже делать нечего. Сами справятся. А тебе не к лицу за ними гоняться, они и так еле живы от страха.

Князь вынужден был признать, что Никита прав. Для него сеча закончилась, следовало теперь думать, как распорядиться побежденными, да и победителями тоже.

Вокруг уже вовсю творилась работа второстепенная. Дружинники и ополченцы отлавливали мечущихся по полю черниговцев, брали их, вязали и сгоняли в кучу. Как всегда бывает, ссорились из-за пленных: стоят двое над одним, ругаются, еще не остывшие от недавней битвы, а пленный стоит и смотрит то на одного, то на другого, наверное, опасается — не разделили бы его пополам.

От стоящей невдалеке небольшой кучи новгородцев бросился вдруг к Мстиславу Мстиславичу человек, размахивая руками и что-то крича.

— Не трогай! — крикнул князь Никите, отводившему руку для удара. Бегущий человек был в богато расшитом кафтане с золотым оплечьем. Мстислав Мстиславич вгляделся. Нет, это был не Всеволод Святославич. А то была бы добыча красная!

— Князь! Князь! — Подбежавший ухватился было за стремя князево, но тут же отдернул руки, как обжегся. Встал рядом, тяжело дыша, но стараясь держаться с достоинством. Видимо, он уже чувствовал себя в безопасности.

— Ты кто такой будешь? Не признаю что-то тебя, — обратился к нему Мстислав Мстиславич. Стоявший перед ним человек, несомненно, был князем из Ольговичей, родственником Чермного.

— Я Ярополк Ярославич. Тебе сдаюсь.

— Так ты князя Ярослава сын? — Мстислав Мстиславич уже улыбался. — Отца-то твоего я знал. Ну, князь Ярополк, побил я тебя, выходит. Прости, ежели что не так. Ты в Вышгороде один был?

— Брат еще мой, Ростислав. Он там где-то. — Ярополк неопределенно махнул рукой куда-то в сторону городских Стен. — Как наша дружина побежала, я его больше и не видел. А ты, князь Мстислав, что со мной сделаешь?

— Всеволод Святославич где?

— Он в Киеве. Нас здесь поставил — тебя встретить. Ты меня в цепях держать будешь?

— Не бойся, князь Ярополк. А что, силы много у Всеволода Святославича?

— Немного осталось. Он два полка черниговских с нами послал. Вели людям твоим, чтоб коня мне вернули. Я не побегу. Я тебе сам сдался. И цепи не вели на меня накладывать, князь Мстислав.

Ярополк торопился, будто хотел успеть сказать Мстиславу Мстиславичу что-то важное. Теперь он окончательно взялся за стремя Мстиславова коня — чтобы тем самым показать свою покорность и неопасность. Можно было понять князя Ярополка — только что дружину водил в бой, а сейчас, того и гляди, в яму посадят. Князья больше других не любят в яме сидеть. Мстиславу Мстиславичу стало жаль растерянного Ярополка — он всегда жалел тех, кого победил и привел к покорности. А вот если бы его самого кто-нибудь победил, то он бы не стал победителя стремя держать. Мстислав Мстиславич невольно шевельнул ногой, отстраняясь. Но Ярополк стремя не выпустил.

— Вели коня отдать, князь Мстислав, — с мольбой в голосе попросил он.

— Эй, братцы! Кто у князя коня взял? — крикнул Мстислав новгородцам, которые все так же стояли невдалеке и с любопытством ожидали — что же князь станет делать с их пленником. Добыча от них явно ускользала. Но князю не откажешь! Один из новгородцев, что держал за поводья белого как снег коня немыслимой красоты, неохотно подвел его к Ярополку. Тот принял поводья и с облегчением прильнул к шее коня, как к родному человеку после долгой разлуки.

— Ничего, за мной не пропадет, братцы! — весело сказал Мстислав Мстиславич своим ополченцам. — Потом к Лариону подойдете, он вас отблагодарит за князя. По моему слову, скажете.

Новгородцы заулыбались. Вот так князь! Другой забрал бы добычу без всяких разговоров, а Мстислав Мстиславич — этот справедливый. А с Лариона можно и побольше содрать, чем князя Ярополка конь стоит.

— Ну — садись, что ли, Ярополк Ярославич, — предложил князь пленнику. — Поедем. Надо войско собирать. Может, нынче гостями у тебя в Вышгороде будем, князь Ярополк.

Ярополк Ярославич не понял шутки — так он был, казалось, обрадован тем, что ему вернули коня. Теперь, когда лицо Ярополка не было искажено мольбой и страхом, стало видно, что князь еще очень молод, совсем мальчишка. Едва ли это не первый бой, в котором ему довелось участвовать самостоятельно, а не при старших князьях. Брата потерял — не тревожится, уверен, что с Ростиславом, который, наверное, старше его и опытнее, ничего не случится. А вот коню рад.

— А знаешь, князь Мстислав, — радостно обратился вдруг Ярополк к Мстиславу Мстиславичу, когда они ехали по направлению к Вышгороду, — я этого коня сам вырастил. Он еще жеребенком мне приглянулся. Ходил за ним, чистил. Он меня знаешь как любит! Я на нем только и езжу.

Никита, ехавший несколько сзади, прыснул. Ему показалось странным, что князь — а за конем ходит. Ярополк, обернувшись к мечнику, бросил было на него гневный взгляд — но тут же сник, вспомнив, что он теперь пленник, и даже этот мужик, позволивший себе такую наглость, может сделать с ним, князем Ярополком, что угодно.

Дальше ехали молча, думая каждый о своем. Все поле, вплоть до крайних слободских домов, лепившихся к стенам Вышгорода и дороге, ведущей к воротам, было устлано тем всегдашним мусором, который оставляет после себя война — известная неряха. Мертвые тела людей в еще не ободранных доспехах, стонущие раненые, исковерканные щиты, бесхозяйственно разбросанные мечи и копья, бьющаяся с криком лошадь, пытающаяся встать на перебитые передние ноги, брошенный стяг со сломанным древком — много чего валялось по полю. Скоро все это приберут — снимут с мертвых и раненых все, что имеет ценность, подберут оружие, поймают коней, выгонят из города жителей — закапывать трупы. И глядишь — снова поле чистое, хоть коров выпускай пастись, хоть воюй, хоть репу сажай. Войско Мстислава Мстиславича уже собиралось у дальнего края поля — не стали гнаться за бегущими черниговцами. Союзные князья тоже были там. И посадник Твердислав. Отовсюду к Мстиславу Мстиславичу съезжались его дружинники, к в войску он приблизился, уже окруженный плотной толпой, под своим знаменем. Навстречу ему грянуло:

— Слава! Слава! Нашему князю слава!

Тысячи людей радовались победе, радовались тому, что и на этот раз удача не подвела их. Да иначе и быть не могло. Ведь с ними их князь удалой!

— Слава князю!

К общему единодушному реву добавился колокольный звон — это в Вышгороде били в колокола в честь победителей. Ворота были открыты — город не желал оказывать сопротивления. К князю Мстиславу подъехал сияющий, довольный Мстислав Романович.

— Княже! С победой тебя. Дай Бог!

— И тебя, князь Мстислав Романович.

— Кто это с тобой? А, князь Ярополк! Братец твой тоже у нас. У-у, Ольгово семя! Злые как собаки! Он, брат-то его, Ростислав, сотника моего зарубил. А когда брать его стали — кусался даже. Что делать с ними, Мстислав Мстиславич?

— Да что? Найти им в городе хоромы понадежнее да запереть пока — пусть посидят. Скажи своим людям. — И, обращаясь к князю Ярополку, Мстислав Мстиславич с улыбкой добавил: — За коня своего не беспокойся, прикажу, чтоб не трогали его.

Когда Ярополка увели, союзные князья и посадник новгородский собрались на совет — тут же, в поле. Было что обсудить. Победа хоть и сладка, а может горечью обернуться, если неумело воспользоваться ее плодами. Даже репу, из печи вынув, сразу не едят — ждут, чтобы остыла маленько. Вышгород взяли, а дальше — что делать? Этот вопрос и задал Мстислав Мстиславич князьям, хотя у него самого и созрело уже решение.

— Как это — что делать? — изумился Мстислав Романович, и князья его поддержали. — Мы уж свое дело сделали. Пусть сотские распорядятся — прибрать тут, раненых свезти куда надо. Все соберут, щепки не оставят. Народ ученый. А нам, князь Мстислав, — столы расставлять и за победу пить. А как же?

— Отсюда до Киева недалеко, — сказал Мстислав Мстиславич.

— Вот и ладно. Завтра с утра и двинем.

— Нет, князья, — обращаясь ко всем, твердо произнес Мстислав Мстиславич. — Сейчас надо идти. Я над войском старший — и вам приказываю: людей своих собирайте, не медля, — и пойдем. Еще полдень только! Если тут задержимся, может плохо получиться. Смоляне ваши да новгородцы мои по слободам разбегутся — грабить. А потом всю ночь колобродить будут, пойди усмири их! И Чермный за ночь опомнится да и пойдет на нас. Те, кто с поля убежал, поди, уж в Киеве, Чермного пугают: рать, мол, идет неисчислимая! А тут и мы подойдем как раз. Все! Давайте, братья, зовите людей своих. Где посадник мой? Твердислав! Собирай новгородцев!

Князья были озадачены таким поворотом дела, но возражать не стали — сейчас Мстиславу Мстиславичу не осмелился бы перечить никто. Он был победитель, и он видел дальше всех.

Через короткое время войско вновь было собрано. Не пришлось даже говорить речей. И новгородцы и смоляне, против ожидания, легко согласились продолжить поход. Оставив обоз и сотню человек для сбора добычи, прямо с поля недавней битвы Мстиславова рать, разгоряченная и окрыленная победой, пошла к Киеву.

Недолго пришлось и идти — без обоза, налегке войско двигалось быстро, и вскоре уже можно было разглядеть купола киевских соборов — без позолоты, ободранные, но все еще величественные. Да, Киев был уже не той великой столицей, что раньше. Много ему досталось пережить бедствий. Это и понятно. Столица одна, а желающих сесть в ней на столе княжеском — хоть отбавляй. Сколько было таких, которые за право сидеть в Киеве поднимали руку на братьев своих и соплеменников!

А после того как умер великий князь Киевский Святослав Всеволодович, город словно лишился последней защиты. Стал переходить из рук в руки. Особенно сильно пострадал от князя Рюрика Ростиславича. Не смог князь Рюрик усидеть на киевском столе, бежал от Чермного. А потом отомстил, да не Чермному — своему обидчику, а Киеву, который был перед Рюриком ни в чем не виноват. Призвал тогда князь Рюрик себе в помощь половецкую орду и напустил ее на древнюю столицу. Не пожалели поганые знаменитой на весь мир красоты киевской, не пожалели и жителей Киева. Вырезали почти все население, оставив в живых лишь тех, кого можно было потом продать на невольничьих рынках далеких южных стран. Кровь по улицам киевским текла, словно вода после дождя, скапливалась в ямках, затекала под плахи деревянных мостовых. От этого да еще от множества трупов, валявшихся повсюду, ибо некому было их убирать, смрад поднялся над Киевом и разносился даже за пределы города, за его высокие стены. Половцы ограбили и осквернили святые и прекрасные киевские храмы — сняли позолоту со всех куполов и крестов, одежды великих князей, со времен Ярославовых развешиваемые в храмах для памяти и украшения, порвали коням своим на попоны. Сколько образов чудотворных, мироточивых, сгинуло бесследно! Костры из них складывали. Князь же Рюрик на это все взирал, для него главное было — снова сесть в Киеве, пусть и безлюдном. Ну, сел. И опять ведь не удержался!

Уж больше года, как нет в живых Рюрика Ростиславича. Успокоился князь. Глядит сейчас, наверное, сверху на Киев свой вожделенный, занятый старым врагом Всеволодом Святославичем, глядит и на войско Мстиславово, движущееся на Киев.

В этот раз дозор высылать не стали — летели как на крыльях. Мстислав Мстиславич правильно рассчитал: не нужно было дать врагу опомниться. Хорошо бы Чермный вышел навстречу — вот разом все бы и решилось. Только он, наверное, снова попробует отсидеться. Весь Киев малыми своими силами он удерживать не сможет — там на стены нужно войска побольше, чем у Мстислава Мстиславича. А вот в верхнем городе запрется. Ну что ж — там его можно будет долго осаждать, без стенки, основательно. Припасы же кончатся у него когда-нибудь. Тогда и сдастся. Если не раньше.

Мстислав Мстиславич не думал, как сейчас располагать полки, главное дело — ворваться в город. В том, что жители откроют ворота, он не сомневался. Киев уже был совсем близко.

И тут стало ясно, что ни боя, ни осады не будет. Войско Чермного покидало Киев. От верхнего города к Днепру беспорядочно бежали — и пешими, и на конях — сотни людей.

Всеволод Святославич был конечно же среди них. Не останется же он в городе без дружины. Все. Теперь как ни спеши, а не успеть — уйдут за Днепр. Мстислав Мстиславич придержал коня.

Дальше поехали уже не так быстро — пора было дать отдых коням, которым много довелось пробежать за этот долгий день. И хотелось спокойно полюбоваться на то, как бежит враг.

У самого берега шла большая драка за ладьи и насады — их несколько было привязано к кольям, вбитым в землю, и на всех не должно было хватить. Первой от берега отделилась ладья, в которой, однако, сидело только четверо или пятеро человек. Один из находившихся в ладье, привстав, вглядывался в ту сторону, откуда двигалось войско Мстислава Мстиславича, а остальные гребли — кто чем мог. Ну, ясно — сам Чермный бежит впереди своих соратников! Повезло ему с ладьей-то. Наверное, дружина, спасая князя и его ближайших приспешников, отбила для них особую ладью и сейчас бьется за другие — теперь уже для себя.

Мстислав Мстиславич подозвал к себе князей — полюбоваться открывшимся видом. Драка за ладьи и впрямь была нешуточной, наверное, не все умели плавать. Да и Днепр был широк, течение в середине и для умелого пловца было весьма опасно — быстрое, с многими водоворотами.

Одна за другой ладьи отплывали от берега, но, добравшись до середины, перегруженные сверх меры, переворачивались. Зрелище было страшное. Мстиславу Мстиславичу, да и, пожалуй, никому из его войска, еще не приходилось видеть, как одновременно тонут сотни человек. На воде, кроме перевернутых полузатопленных лодок, не оставалось никого — и лодки, уже никем не управляемые, неслись вниз по течению, натыкаясь друг на друга.

Мстислав Мстиславич бросил взгляд на другой берег. Одна только ладья и смогла пристать к нему — та, что с князем Всеволодом Чермным. Кроме него выбрались лишь те, кто доверился своему коню и, бросившись в воду, схватился за конскую гриву. Умные животные знали, как переплывать широкую и быструю реку. Во всяком случае — коней переправилось куда больше, чем людей. Удалось разглядеть, как Чермный собрал остатки своего войска в небольшой отряд, забрался на подведенного коня — и вскоре все скрылись из виду. Силы черниговской здесь больше не существовало. Путь к Киеву был открыт и свободен, ворота города распахнуты, солнце клонилось к закату — а над Днепром, то ли приветствуя победителя, то ли оплакивая тех, кого река только что похоронила, поплыли певучие перезвоны колоколов.

Значит, поход еще не был закончен. Главный враг, супостат и злодей Чермный, перебежал Днепр и удалился к себе в Чернигов — а куда же ему еще было идти? Несомненно, станет набирать следующее войско, взамен утраченного. Может быть, обратится за помощью к половцам — старому, испытанному средству всех злодеев на русской земле.

Не следовало давать ему на это времени. Войдя в Киев, Мстислав Мстиславич не стал в нем долго задерживаться — по военным соображениям. А задержаться хотелось. Хотелось впервые в жизни ощутить себя хозяином самого Киева, матери всех городов, принимать знаки народной любви и всеобщего восхищения, наслаждаться сознанием того, что он, вчерашний князь торопецкий, может теперь сам ставить в Киеве князей, ни с кем не советуясь и ничьего согласия не спрашивая. Высоко он взлетел!

Все же как высоко он ни летал, а помнил, что внизу его Чермный дожидается. Войску было объявлено, что на отдых и прочее дается всего три дня. Чтобы избежать соблазна, а также чтобы опробовать в действии новую безграничную власть над людьми, Мстислав Мстиславич не сам сел на Великое княжение киевское, а посадил на стол князя луцкого Ингваря Ярославича. Это удивило всех, а Мстислава Романовича, считавшего, что если Мстислав сам не захочет княжить в Киеве, то уж обязательно отдаст сие право ему, как старшему из Ростиславичей, просто обидело. Но возражать, как и ожидал Мстислав Мстиславич, никто не стал. Удовлетворились ничего не значащим объяснением: мол-де, князь Ингварь Ярославич сиживал уже когда-то на этом столе, и кому, как не ему, снова на него садиться? Согласились и даже снова похвалили князя Мстислава за справедливость.

Оставив нового князя, смущенного таким поворотом событий, в Киеве, войско Мстислава Мстиславича отправилось к Чернигову. Идти было удобно — от Вышгорода на Чернигов вела хорошая дорога — торговый путь, — за несколько веков наезженная и обустроенная: через каждую речку, каждый ручеек — мост, по которому телега с товаром может проехать. И придорожные села богатые, где и корма для коней достанешь, и переночуешь, если надо, с удобством, и заболевшего оставишь, чтоб отлежался да подлечился, — только жителей не обижай.

За всем, конечно, уследить трудно, но Мстислав Мстиславич и ополченцам приказал, и сотских предупредил, чтобы мирных людей не трогали. По дороге, желая развлечь заскучавшее войско, которому не дал как следует отдохнуть в Киеве, разрешил звериную ловлю. В обозе, как ни странно, нашлись тенета заячьи — и в тот же вечер во всех котлах варилась свежая зайчатина. Получился словно мирный праздник посреди войны. Со всеми остановками на дорогу до Чернигова ушло четыре дня.

Город ждал их, приготовившись к осаде. Пригородные слободы были пусты, а кое-где и сожжены, и там нельзя уже было найти никаких припасов — ни людям, ни коням. По решению совета попробовали взять Чернигов приступом, но приступ был жестоко отбит. Мстислав Мстиславич объявил осаду. По всему выходило, что она окажется долгой — стены черниговские были неприступны, а защитники города настроены решительно и так ругались со стен, что было слышно издалека.

Войско Мстиславово зароптало. Долгое сидение под городом в сочетании с приказом князя не трогать окрестных жителей обещало быть голодным: за время похода подъели почти все припасы, взятые из дому. Но теперь дело было другое, и Мстислав Мстиславич, разозлившись на то, что Чернигов не пожелал сразу сдаться, свой запрет отменил. Сразу же с десяток отрядов, волоча за собой пустые телеги, отправились в зажитье. Тем временем недалеко от черниговских стен, со стороны разоренного и опустошенного предградья, раскидывался стан: ставились шатры, расчищались места для обозных телег, забивались в землю столбы для коновязи. К досаде Мстислава Мстиславича, стенобитных орудий — пороков — при его войске не было. Противника нужно было брать измором. Осада началась. Жалея своих людей, князь Мстислав, хоть и был разгневан, не водил больше на приступ.

Для лучшего устройства осады он разделил войско на три равные части. Так и для людей было удобнее: пока одна часть несла службу — следила, чтобы враг не делал вылазки, чтобы никто не проник в город, — вторая отдыхала и в любое время могла поддержать первую, а третья часть искала в окрестностях припасы и прочую добычу. Так что Чермному не на что было надеяться: и Мстислава Мстиславича ночью врасплох не возьмешь, и земли все равно будут сильно разграблены войском, не занятым осадой. В городе царило уныние — даже злобные крики со стен больше не раздавались. Помощи Чермному было ждать неоткуда: за свою жизнь он сумел нажить себе столько врагов, что не нашлось бы в русской земле места, где бы не желали его погибели. Поэтому никакого нападения извне Мстислав Мстиславич не боялся.

Шла уже третья неделя осады, когда к его шатру прибежали дозорные. Мстислав Мстиславич отдыхал — сегодня была не его очередь находиться при осадном отряде.

— Княже! Там зовут тебя!

Оказалось — зовут со стены. Хотят переговоров. Перекрикиваться с ними он, конечно, не пошел — еще чего! Но посольство из города до себя допустить позволил.

Посольство прибыло тотчас и сообщило, что князь черниговский Всеволод Святославич Чермный нынче ночью преставился. И вместо него теперь его брат — Глеб Святославич. Который сопротивляться больше Мстиславу Мстиславичу, уважая его доблесть и заслуги, не желает, просит мира и готов заплатить столько, сколько будет сказано.

Так и закончилась эта короткая победоносная война. На черниговских и киевских землях устанавливался порядок. Все получилось так, как и хотел князь Мстислав. Кроме одного — Ингварь Ярославич все-таки отказался от киевского стола в пользу Мстислава Романовича, не желая, наверное, портить с ним отношения из-за такой безделицы, как Киев. Союзные князья со своими дружинами разъезжались по уделам, вновь им возвращенным. В свой Луцк уехал Ингварь Ярославич.

Князь Мстислав с богатой добычей и славой возвращался в Новгород. Он знал, что это ненадолго. Он чувствовал и знал.

Зимой Лайна, носившая теперь крещеное имя Пелагея, родила Никите сына, как и обещала. К тому времени она уже сделалась почти совсем русской: говорила правильно, лишь иногда забывалась, и слова ее звучали как вываренные в молоке — не горшок, а коршок, не изба, а испа. Впрочем, от этого ни одному чудину до конца жизни так и не удавалось избавиться. Ходила с теткой Зиновией в церковь, забыв своих диких лесных богов, стала усердной молельщицей. Тетку Зиновию и дядю Михаила почитала, как родных. Вернувшись с князем из киевского похода, Никита с приятным удивлением обнаружил, что старики в невестке души не чают. Сына назвали Олексой.

Лайна-Пелагея научилась не только русским словам и молитвам. Она теперь умела смущаться и вздыхать, подпершись ладошкой, смеялась тихо, прикрываясь платком, ходила павой. Совсем другую помнил Никита. Но эта новая женщина нравилась ему еще больше прежней. Он полюбил бывать дома и, находясь при князе, часто ловил себя на том, что ждет не дождется, когда закончится день, а вместе с ним и служба. Можно будет ехать, слушая, как поскрипывает снег под копытами коня, а сердце сладко поколачивает в груди в предвкушении того, как он сейчас войдет к себе, разом опьянится запахами, появившимися в его доме с рождением сына, ощутит мягкую податливую грудь прильнувшей к нему жены.

Увы, счастье оказалось недолгим. Никита и сам знал, что судьба отмерила ему весьма малый срок, чтобы насладиться полюбившимся положением любимого мужа и любящего отца. Семья семьей, но от князевой службы никуда не уйдешь. Как можно! Он, княжий мечник, уже давно осознавал себя воином, и только воином. И ничего другого в жизни не хотел, да, пожалуй, и не умел делать. Знал Никита и то, что Мстислав Мстиславич долго не усидит в Новгороде — призовут его иные дела, в иных землях. Так оно и случилось.

Вскоре после того, как родился маленький Олекса, в Новгород явилось посольство из ляхов, от краковского герцога Лешка Белого. О таком раньше и помыслить было нельзя — чтобы ляшский князь искал помощи у русского князя, да еще столь далекого, как Мстислав Мстиславич. Всегда ляхи были противниками русских, и главной причиной раздоров была богатая земля галицкая. Всегда точили зубы на этот край и предки Казимировы. А потомство его, Казимира Справедливого, тоже не прочь было присоединить Галич к своим владениям. Но после безвременной смерти Романа Мстиславича угры оказались проворнее ляхов. Потому-то и решился Лешко Белый обратиться к Мстиславу Мстиславичу.

Предложение было простым и заманчивым. Краковский герцог, как бы сожалея о том, что исконная русская земля стонет под гнетом чужеземных захватчиков, предлагал Мстиславу Мстиславичу соединить силы и угров из Галича вышибить.

И конечно же князь Мстислав отказаться от такого предложения не мог. Во-первых — действительно русская земля страдала от угорского насилия, и освободить ее теперь было для Мстислава Мстиславича святой обязанностью. Во-вторых — мало что могло так польстить его самолюбию, как то, что к нему за подмогой обратились из таких отдаленных земель. Слава удалого князя новгородского вышла далеко за пределы Руси! И, в-третьих — Мстиславу Мстиславичу становилось все неуютнее в Новгороде.

Эта третья причина была, может быть, самой главной. Князь с облегчением дал согласие на галицкий поход, потому что он давал ему возможность надолго уйти из Новгорода. В городе все больше появлялось открытых и тайных сторонников суздальской власти. А ведь он по-своему любил этот город, и мысль о том, что можно лишиться новгородского стола, столь счастливо добытого и им прославленного, была Мстиславу Мстиславичу горька. Он велел посольству передать Лешку, что этой же зимой будет в Галиче. И стал готовиться к новой войне. На этот раз городское ополчение не собирали: Мстислав надеялся обойтись силами своей дружины, значительно окрепшей в последнее время. Да и не особенно хотел быть обязанным за помощь.

Весть о том, что князь собирается идти на войну, распространилась по городу мгновенно. Кого-то обрадовала: уходит князь Мстислав, теперь можно побольше думать о себе и поменьше обращать внимание на всякую голытьбу, что при князе осмелела, повадилась на вечах свое мнение высказывать. Кого-то эта весть огорчила: уходит князь Мстислав, кто останется Новгороду защитой против Суздаля и Владимира? Многие были озадачены: князь Мстислав уходит по своим делам, с народом не посоветовавшись, новгородских полков не требуя, — как это так? По городу пошли разные слухи и разговоры, но сам князь никому ничего не объяснял, дружине велел помалкивать, тысяцкому Якуну и посаднику Твердиславу даже никаких намеков не сделал. А уж им-то надо было знать, что делать, когда вся власть и ответственность лягут после его ухода им на плечи. Уж не сына ли своего немощного Василия решил поставить Мстислав Мстиславич вместо себя?

Князь Василий жил в последние годы отдельно от отца. Посажен был в Торжке, и считалось, что охраняет рубежи новгородские. А на самом деле — тихо угасал, делами почти не занимаясь, — лишь молился и книг читал много. В походах он был, конечно, не помощник. Виделись с ним редко, только мать, княгиня Анастасия, ездила к Василию в Новый Торг и подолгу гостила там. А рубежи новгородские держались вовсе не Василием, а грозным именем отца его. И всем это было понятно. Какой же из князя Василия для Новгорода управитель? Обеспокоенный Твердислав бросился к Мстиславу Мстиславичу.

— Уходишь, княже? На кого нас оставишь?

Такие вопросы князю задают только от имени всего Новгорода, и Мстислав Мстиславич это сразу понял. Они учуяли, что грядет смена власти, и желали теперь услышать это от своего князя. Ничего не поделаешь, придется собирать вече.

— Нельзя тебе, княже, уходить, — сказал Твердислав. — Или с собой хоть полк возьми. Начнут в городе говорить: бросил, мол, нас князь. Еще и призовут кого на стол.

— Знаю, посадник, вашу благодарность, — ответил Мстислав Мстиславич. — Знаю, что многие мной недовольны — с низовскими землями торговля, видишь, плохо идет.

Снова хотят под владимирских князей. Что ж, Новгороду, значит, выгода дороже славы и всех вольностей.

— Не все так думают, княже.

— Может, и не все. А придет время — большинство так думать станет. Что тогда мне — со всем Новгородом воевать? Нет, посадник, Новгород для меня еще не вся русская земля. С походом, считай, все уже решено. Пойду. А вы тут сами разбирайтесь.

— И рати новгородской с собой не возьмешь?

— Не возьму. Собирай вече, посадник.

В этот же день собралось вече на дворе Ярославовом — народу множество, но странно притихшие все были. Не нашлось крикунов. Даже те, кто хотел смещения Мстислава Мстиславича, молчали и не подзуживали соседей шуметь против князя. Сам князь, взобравшись на помост, выглядел будто даже помолодевшим. Приветливо улыбался народу. Как против такого кричать станешь?

Свою речь он начал с того, что поклонился собравшимся новгородцам на три стороны.

— Спасибо вам, граждане новгородские! Простите и меня, ежели в чем виноват перед вами!

И, переждав недолгое гудение толпы, в котором слышалось больше вопросительного, чем прощающего, закончил:

— Есть у меня, граждане новгородские, дела на Руси! С тем вам кланяюсь и объявляю, что князей себе вы вольны выбирать сами. Прощайте!

И с этими словами покинул притихшее вече.

Новгород больше не заботил Мстислава Мстиславича. Началась подготовка к галицкому походу — ее нужно было завершить как можно скорее, а то неловко получалось: князь от стола новгородского отказался, а из города не уходит. В три дня дружина была готова. На четвертый, рано утром, выступили.

Коротким получилось прощание Никиты с родными. Хоть и догадывался он о том, что Мстислав Мстиславич скоро уйдет из Новгорода, а все равно чувствовал себя застигнутым врасплох. Князь, правда, не держал его возле себя на привязи, поручениями не утруждал. Да и какие могли быть поручения? Шла в поход с князем одна лишь дружина его — а дружинникам не надо было объяснять ничего: приказ получили — и в три дня будьте готовы.

Пелагея отплакала сколько положено и еще сверх того, провожая мужа на войну. Билась в рыданиях, все никак не хотела стремя отпускать. Видно, чуяла что-то недоброе — не в Никитиной судьбе, а в своей. Его-то не должны были убить в заговоренных ею доспехах. Поглядел Никита на горестную жену свою, ему стало так тоскливо, что на какое-то мгновение подумалось: а что, если он вот сейчас уходит от своего истинного счастья? Может, нужно махнуть на все рукой да и остаться при жене, при сыне? Растить маленького Олексу, с Пелагеей нарожать ему братьев да сестер? Жить степенно, мирно, в любви и покое, тихо дожидаясь старости. Мысль эта мелькнула и сразу ушла безвозвратно. О том, чтобы оставить князя, и речи быть не могло. Особенно теперь. И хотя Никите было жаль расставаться с Пелагеей, сомнений больше не возникало. Князь Мстислав отправлялся на новые великие дела. И княжескому мечнику положено было находиться рядом с ним.

Мстислав Мстиславич и сам был немного взбудоражен поспешностью своего отъезда. Многое приходилось делать второпях. Жену с дочерьми отправить в Торопец — до поры. Сыну Василию послать весточку, чтобы был готов в любой день, как только возникнет надобность — потребует того, например, новый князь новгородский, — уехать к матери. Все это полагалось бы устроить не спеша, самому отвезти семейство со всей челядью в безопасный Торопец. Но — гордость подгоняла! Посулился уйти, попрощался — так уходи, не задерживая, освобождай место.

Не договорился даже с будущим союзником — герцогом Лешком. Где и когда встретиться их войскам, куда потом идти. Многое надо было предварительно обсудить. Теперь, пока будешь гонцов посылать в Краков, пока ответа ждать — все узнают угры, успеют приготовиться. В военном, а тем более осадном деле внезапность хороша! Но обратного пути не было, и в конце концов Мстислав Мстиславич успокоился на том, что и без внезапности ему приходилось брать города, и в этот раз Бог поможет. Тем более что кроме герцога Лешка у него должен был найтись союзник, одно имя которого поднимет против угров всю галицкую землю. К нему-то, этому союзнику, и решил в первую очередь направиться Мстислав Мстиславич.

Это был, конечно, юный князь Даниил Романович — законный наследник отцовского стола в Галиче, с малых лет гонимый и изгоняемый врагами, любимый народом и ненавидимый алчными боярами галицкими. Ему было четырнадцать лет, и княжил он во Владимире Волынском — городе, из которого когда-то отец его Роман Мстиславич вышел и, будто очнувшись после долгого сна, взял себе всю обширную галицкую землю, очистил ее от смуты, укрепил и прославил. Мстиславу Мстиславичу все это было знакомо и близко. Не так ли он сам вышел когда-то из захудалого Торопца, чтобы утвердиться на золотом столе новгородском? Не так ли он прославил Новгород во всех землях и уделах? И не настала ли пора юному Даниилу Романовичу покинуть тихий Владимир на Волыни, расправить крылья и стать из птенца орлом?

Числя в основных своих союзниках Лешка Белого, которому дано было обещание совместно изгнать угров, Мстислав Мстиславич вовсе не хотел добиваться для него галицкого стола. Разница небольшая — поменять угров на ляхов. Главное было восстановление исконной справедливости. Только вернув Галич его наследному владельцу, можно было установить в русской земле справедливый порядок, что так был мил сердцу князя Мстислава Удалого.

Итак, он решил идти во Владимир Волынский, к Даниилу Романовичу. Дружина Мстиславова состояла из сотни человек, обоз при ней был небольшим, кони добрые, и войско могло передвигаться весьма быстро. Зима в этот год выдалась мягкая, без жестоких морозов, но и без оттепелей, так что и ехать было не холодно, и дороги не раскисали. Все же на весь путь до Владимира Волынского ушло около месяца, и когда дружина Мстислава Мстиславича добралась до места, на Волыни уже начиналась весна.

Благодатный край! Куда ни взглянешь — радуется глаз: пологие холмы, поросшие дубовыми и буковыми лесами, тихие реки, спящие до поры подо льдом, широкие поля, где сквозь весенние проталины проглядывал такой чернозем, что дружинники только крякали от зависти — куда было до этого тощим новгородским землям! А зимы новгородские лютые, а затяжные весны, когда внезапный мороз побивает и без того чахлую озимую зелень! Здесь все было наоборот. На севере лето коротко, а зима долга, а тут зимы короткие и теплые, а лето длинное — хоть два урожая снимай. Для скота выпас добрый, и с сеном не надо так надрываться, как в суровом новгородском крае, — легко накосишь, чтобы хватило до первой зеленой весенней травы. В лесах зверья всякого полно — олени, буйволы, лоси как домашний скот бродят, человека не очень-то и боятся. Не говоря уже о мелкой дичи.

И главное богатство этой земли — соль. Соль! С ней не пропадешь. Можно без золота и серебра жить, а без соли — поди-ка попробуй! Без нее ни мяса, ни рыбу, ни овощь всякую на зиму не заготовишь. Кусок без нее в горло не лезет. Воистину — захотел Господь одарить землю сию и послал ей соль. Залегает она пластами, под землей неглубоко. Ломают ее, вываривают в солеварнях и в мешках кожаных развозят по всему свету. И обратно те же мешки везут наполненные серебром, да золотом, да всяким товаром — каким пожелаешь. Все на нее выменять да купить можно.

Вот и богатеет земля. Растут города, процветают ремесла всякие, строятся на соли храмы Божии из белого камня, каменные дворцы княжеские да хоромы боярские. Кому не захочется такое богатство в своих владениях иметь? Разгораются глаза у соседей-князей, брат готов на брата пойти, лишь бы сесть на этих землях хозяином. Ольговичам вот не удалось. А теперь угорский король всех опередил. Но — ненадолго. Увидев эти изобильные места своими глазами, Мстислав Мстиславич еще более укрепился в мысли, что Галичу и Волыни нужен постоянный законный и сильный владетель. А если Мстислав Удалой так считает, значит, так и быть должно.

Даниил Романович встретил князя как отца родного. Когда дружина Мстиславова только приближалась к Владимиру, в городе уже празднично звонили колокола величавого Успенского собора. Да, эта богатая и прекрасная земля была истинно русской, и храмы ее были православными, и народ, несмотря на значительную удаленность от привычных для Мстислава Мстиславича мест — Новгорода, Переяславля и Киева, был все тот же знакомый и родной русский народ, не чета каким-нибудь уграм. И, видя искреннюю радость встречавших его дружину жителей Владимира Волынского, Мстислав Мстиславич окончательно уверился в том, что его решение идти сюда было правильным.

Даниил Романович при встрече даже и не пытался изображать из себя гордого князя, равного среди равных. Он обнял Мстислава Мстиславича и прослезился. Слезы у него еще были совсем близко, как у ребенка, да и неудивительно — ведь Даниилу едва исполнилось четырнадцать лет. Несладко ему здесь жилось, наверное, — хоть и в своем городе, а все равно как бы под присмотром угорского короля Андрея да нынешних галицких управителей, воеводы Бенедикта Лысого и боярина Судислава. Этот Судислав, свой, русский, уроженец Галича, лучше других понимал, какая угроза для него, угорского прихлебателя, таится в молодом, но быстро подрастающем наследнике Романа Мстиславича, князя галицкого и волынского. Об этой опасности Судислав неустанно напоминал угорским вельможам и самому королю Андрею — и те не ленились тревожить юного Даниила набегами, грабили его владения, вообще давали понять, кто настоящий хозяин этих земель. Право наследника пока уступало праву силы. Даниил Романович ничего не мог этому противопоставить и терзался муками неутолимыми. И появление Мстислава Мстиславича с небольшой, но опытной и крепкой дружиной не только позволяло ему надеяться на защиту, но как бы говорило, что Русь не забывает о нем, не бросает его на растерзание чужеземным волкам. Знаменитый князь новгородский Мстислав Удалой был для Даниила той общерусской силой, что могла бы связать разрозненные княжества и уделы в единое целое, силой, внушающей не страх, а надежду на справедливость.

Следуя опыту, Мстислав Мстиславич отказался от праздничного пиршества, которое Даниил хотел задать в честь его прихода. Он понимал, что юноше, окрыленному надеждой на свое великое будущее, хотелось бы почувствовать себя за пиршественным столом равным знаменитому князю, — но сначала надо было сделать дело. К герцогу Лешку в Краков отправились тайные гонцы с грамотой, где было названо место встречи союзных войск — под Перемышлем. Надо было спешить, пока не наступили весенние паводки, не развезло дороги, пока в Галиче не успели спохватиться и принять меры. Даниил Романович сам должен был выступить в качестве военачальника, в таком важном походе — впервые, и Мстислав Мстиславич, как старший, занялся подготовкой его дружины.

Он всегда сочувствовал юному Даниилу, а теперь просто полюбил его. Целые дни они проводили вместе — старый поучал, а молодой с благодарностью слушал. Все схватывал на лету Даниил Романович, суждениями своими подчас удивлял и радовал старого князя. Он рвался в бой, и это было особенно приятно Мстиславу Мстиславичу. Даниил, недавно еще напуганный и растерянный мальчишка, на глазах мужал и становился взрослым — дружина Даниилова тоже это почувствовала и сильно приободрилась. В короткий срок все было готово к походу.

Но непредвиденные обстоятельства срывали внезапность нападения на Галич. Под Перемышлем, соединившись с войсками Лешка Белого, они вынуждены были несколько недель пережидать распутицу — весна вдруг принялась за дело так рьяно, что снег даже в лесах стаял за три-четыре дня, реки взбурлили, ручьи разлились, и по черноземным дорогам не пройти было никакой лошади — разве что лосю. Стояли в лесу, на холме, кормились тем, что было взято с собой в обоз — потихоньку подъедали припасы, не имея возможности не только войти в Перемышль, но и проехаться по окрестным селам.

Понемногу южное солнце подсушило дороги, да и телеги обозные стали полегче — двинулись. Два дня отделяли их от Галича. Когда же увидели перед собой разлившийся Днестр, решили ладить насады и плоты и перебираться на другой берег здесь, чтобы не делать этого возле Галича, на виду у противника, а подойти к городу с сухой стороны. Еще целый день ушел на то, чтобы дать отдохнуть людям и коням, вдосталь накупавшимся в еще по-зимнему холодной воде. Но, несмотря на все преграды, все же довольно быстро добрались до города.

А тот был уже никем не занят. Видимо, прознав — да и мудрено было не прознать, — что большое войско приближается, Бенедикт Лысый со своей дружиной бежал. С ним бежал и Судислав, и еще многие. Даниила Романовича более всего огорчило то, что он не смог добраться до проклятого Судислава — о, сколько раз в юношеских мечтах рисовал себе, как возьмет переветника за бороду, заглянет ему в бегающие глаза. Ушел! А ведь угорской дружины Бенедикта с лихвой хватило бы и на то, чтобы успешно отбивать приступы союзного войска, и на то, чтобы удерживать жителей галицких от попыток помочь Мстиславу Мстиславичу, Лешку и Даниилу. Вот что значит чужая земля! Бенедикт был храбрый воевода и в своей Угорщине небось не стал бы сдавать города с такой легкостью. А из Галича ушел, испугавшись даже не вида врага, а слуха о нем.

На радостях устроили пир — теперь было можно, даже нужно. Весь город веселился, радуясь освобождению, для чего прямо на княжеском дворе и на прилегающих улицах были поставлены столы с угощением. Мстислав Мстиславич, несмотря на легкое разочарование — не удалось схватиться с Бенедиктом, поглядеть, что за воины угры, — все же был доволен мирным исходом. Не пролилось ни капли крови — и все сделано так, как и задумывалось. Даниил Романович, который мог теперь даже не просить, а требовать от Мстислава Мстиславича галицкого стола, сам уговорил его остаться в Галиче, обещал слушаться его как отца, служить ему. Смущаясь и краснея, попросил в жены себе Анну, дочь Мстислава Мстиславича. Удалой князь и сам подумывал уже об этом браке, и не потому, что хотел укрепиться в Галиче, а просто именно такого мужа, как князь Даниил Романович, желал своей дочке.

Анна красотой пошла в мать, княжну половецкую, и даже превзошла ее. Мстислав Мстиславич часто любовался ею, гордясь, еще в Новгороде. Не только на поле брани удачлив оказался! И не было сомнений у Мстислава Мстиславича, что и Даниил, едва увидев Анну, попросит ее руки.

Но случая свести их пока не представлялось.

А тут сам Даниил заговорил о женитьбе. Это еще больше расположило Мстислава Мстиславича к своему юному другу и союзнику. Он с восторгом дал согласие на брак. Тут же послал в Торопец за княгиней и дочерью почти всех своих дружинников. Даниил Романович порывался сам отправиться за невестой, но он пока нужен был в Галиче — предстояло урядиться с Лешком о дальнейшем положении дел.

Герцог краковский, хотя и не обагрил своего меча вражеской кровью — как, впрочем, и остальные, — все же считал себя едва ли не главным виновником изгнания угров из Галича. Ведь это ему в голову пришла мысль позвать новгородского князя! Что с того, что Галич оказался пустым? Ведь дружину свою Лешко водил вместе со всеми, терпел лишения в походе, и случись битва — показал бы себя не хуже прочих. В награду он требовал себе Владимир Волынский с прилегающими обширными землями.

Этому яростно воспротивился Даниил Романович. Да и Мстиславу не по сердцу было отдавать ляхам древний русский город, пусть ляхи эти и были союзниками. Лешку было отказано. Начались долгие торги — за чашами с вином и медом. Чего герцог краковский не добился наглостью, рассчитывал он добиться хитростью, думая, что, проведя с ним много времени за пиршественным столом, русские князья станут помягче и посговорчивей. Выпито было много, но вожделенного Владимира Лешко так и не получил. Напротив — сам так размягчился, что с благодарностью принял небольшой удел западнее Берестья, между Бугом и Вислой. На прощанье обнимался с Мстиславом Мстиславичем, в вечной дружбе клялся, целовал крест, даже не заметив, что целует не свой, латинский, а восьмиконечный православный. С тем и отбыл герцог в Краков — возвестить подданным об удачном походе, разослать людей в новые свои владения, укорениться там и наводить порядок.

Через месяц, когда уже все вокруг расцвело и зазеленело и воздух был напоен дивным ароматом пробуждающихся к жизни лугов и лесов, из Торопца прибыла княгиня Анастасия с дочерью. Она привезла известия из Новгорода.

Известия были непонятные — не то хорошие, не то плохие. Новгородцы, проводив Мстислава Мстиславича, собрали большое вече, на котором сторонники суздальской власти всех перекричали и убедили, что надо ехать в Суздаль, кланяться нынешнему великому князю, чтобы дал кого-нибудь из своих братьев на новгородский стол. Выбор пал на Ярослава Всеволодовича. За ним ездили выборные — десять старейших купцов новгородских, а также посадник Твердислав и тысяцкий Якуп. Владыке Антонию, не любившему суздальских князей за их всегдашнее желание подмять под себя Новгород, пришлось волей-неволей встречать новоприглашенного князя Ярослава с почетом.

С одной стороны, Мстислав Мстиславич мог быть доволен — все же на его месте сел не кто-то, а Ярослав Всеволодович, приходящийся ему зятем. Это легко можно было принять за хороший знак — старая вражда Новгорода и владимиро-суздальских князей как бы заканчивается, разрешается миром и согласием. Великий князь Владимирский Георгий Всеволодович через Ярослава владеет Новгородом, но и для Мстислава Мстиславича этот город не чужой. И Мстислав, как бы добровольно уступив княжеский стол зятю, остается для новгородцев также своим князем и может служить им защитой в случае чего или посредником в спорах между Новгородом и Ярославом. Да, так могло бы быть, к общему удовлетворению.

Но Мстислав Мстиславич в последние годы многое узнал о своем зяте. Ярослав с годами становился крут нравом, к супруге, дочери Мстислава Мстиславича, Елене, охладел, обижал ее, завел, подобно половецкому хану, наложниц, которым в доме по его приказу нарочно оказывались почести большие, нежели Елене. По мнению князя Мстислава, человек, не могущий устроить мир в собственном семействе, да еще и сам являющийся в нем причиной зла, не мог быть достойным правителем. Добро бы сидел он где-нибудь в Москве — тамошний люд привык к княжескому своенравию. Но Новгород — это не Владимир, не Суздаль и не Москва. Так что от Ярославова княжения можно было ожидать всяческих бед.

Но пока бед не случилось, о них и не думалось. Пришли новые заботы, и первая — свадьба Даниила и Анны. Ее справили как положено, сопроводив событие шумными пирами и увеселениями. После свадьбы договорились с Даниилом Романовичем так: сам он с молодой женой останется во Владимире Волынском, а Мстислав Мстиславич сядет в Галиче. В этом городе все еще оставалось много сторонников короля Андрея — в основном из боярства и купцов, имевших с Угорщиной торговые и родственные связи, — и юному Даниилу, хотя народ и приветствовал его возвращение, пока еще трудно будет управлять Галичем. Это дело было по плечу Мстиславу Удалому, которого вес и влияние на Руси были огромны.

Жизнь началась хорошая. Мстислав Мстиславич не мог нарадоваться на зятя. Ему нравился Галич, нравилась здешняя земля. Можно было считать, что благодатный этот край достался ему словно в награду за все труды и подвиги. Приятно было думать о долгих предстоящих годах жизни здесь — мирной богатой жизни, наполненной неспешными хозяйственными делами, охотами, возней с целой кучей внуков, которых принесут ему Даниил с Анной. Да и от младшей дочери своей, Марьи, он ожидал того же, предполагая в будущем выдать ее за брата Даниила — совсем еще юного князя Василька Романовича. И кто знает — может быть, именно отсюда, из галицкой земли, когда подрастут и окрепнут его зятья Даниил и Василько, будет устанавливаться порядок во всей Руси! Не Владимир, не Киев, не Новгород, а Галич объединит землю русскую, подаст князьям благостный пример, заставит их забыть междоусобия. Крепко защищенная от внешних врагов, живущая в мире и спокойствии, как расцветет тогда Русь! Во всем свете не будет земли, ей равной, отдаленные страны склонятся перед ней в трепете и восхищении. Ну, конечно, и о князе Мстиславе Мстиславиче Удалом вспомнят тогда благодарные потомки, помянут его память добрым словом.

Но с течением времени стало ясно, что до исполнения этих прекрасных желаний еще очень далеко. Жизнь все никак не хотела входить в мирное русло. До Мстислава Мстиславича стали доходить слухи о том, что краковский герцог Лешко Белый нарушает условия договора. Наверное, вернувшись к себе и обозрев свои новые владения, Лешко, протрезвевший после обильных галицких пиршеств, нашел себя недостаточно вознагражденным. И начал награждать себя сам.

Вскоре в Галич прибыл возмущенный Даниил Романович — с жалобой на герцога. И было чем возмущаться: Лешко захватил помимо дарованного ему Побужья, обширные земли со множеством городов: Берестьем, Угровском, Верещином, Столпьем, Комовом, а также захватил Украину, граничащую с Ляшским королевством. Во всех этих городах и землях уже вовсю хозяйничали отряды ляхов — грабили население, угоняли скот, а кое-где людей уводили в полон. Даниил Романович потребовал от тестя совместных военных действий — и незамедлительно.

Мстислав Мстиславич оказался в затруднении. Он сочувствовал Даниилу, негодовал на Лешка, но сразу решиться воевать с ляхами не мог. Одно дело — когда Даниил Романович попытается сам отбить свое имение, это можно будет считать разрешением обычного земельного спора между соседями. И совсем другое дело — если в этот спор ввяжется князь галицкий. Это будет означать уже войну всей земли против Лешка. Такая война, вспыхнув, могла тянуться долго и принести много бед. Если Даниил Романович по молодости и горячности этого не понимал, то Мстиславу Мстиславичу дальнейшее развитие событий представлялось достаточно ясно.

Разговор с зятем был трудный. Да, земли у герцога надо было отнимать. Но и давать Лешку повода упрекнуть Мстислава Мстиславича в нарушении дружеской клятвы не следовало. Он этого повода наверняка ждал. Поэтому пришлось уговаривать Даниила Романовича, чтобы он поискал себе других союзников против ляха. Болея душой за зятя, князь Мстислав должен был оставаться в стороне.

Лешку Белому в Краков было послано известие о том, что в его споре с Даниилом Мстислав Мстиславич участия принимать не будет. Даниил уехал к себе во Владимир Волынский, где начал приготовления к войне. И она вскоре началась.

Дружина у Даниила Романовича к этому времени была уже достаточно большая и сильная. И сам он, несмотря на молодость и отсутствие опыта, оказался способным полководцем. Не позвав никого на помощь, он один отбил у ляхов все свои города в несколько дней, нанеся разъединенным отрядам противника сильный урон. Ляхи бежали. В Кракове началось волнение. Лешко Белый объявил, что галицкий князь Мстислав, несмотря на уверения в вечной дружбе, руководит наглым своим зятем в его преступных действиях. Эти действия выражаются в том, что у герцога отнимаются земли, честно им заслуженные и принадлежащие ему по договору. Русским нельзя верить!

Считая себя вправе пересмотреть отношение к прошлым клятвам, краковский герцог отправил посольство в Угорщину, к королю Андрею. Раскаиваясь в том, что не смог в свое время разглядеть коварства русских, он предлагал Андрею отныне союз, отказывался от притязаний на Галич и желал только одного — выгнать оттуда Мстислава и в дальнейшем видеть на столе галицком юного королевича Коломана, сына Андреева.

Андрей охотно принял предложение. Объединенное войско короля и герцога вскоре перешло рубежи галицкой земли.

Война теперь уже шла не за прибужские городки — все они, вместе взятые, не стоили и десятой части Галича. И потому военные действия обещали быть упорными, с гораздо большим числом войск, и до полной победы какой-нибудь из сторон. Вместе с тем война получилась не такой, как хотел Мстислав Мстиславич. Он желал бы одной решающей битвы — а противник, зная, с кем имеет дело, от честной битвы в чистом поле уклонялся. Отряды угров и ляхов разбежались по всей земле, как крысы. Стремились захватывать города и укрепляться в них. Волей-неволей приходилось и Мстиславу Мстиславичу с Даниилом дробить свои силы, посылать их то туда, то сюда. В это время стояла поздняя осень. Урожай был убран, и города имели полный запас продовольствия на зиму. Захватив такой город, пользуясь осенней распутицей, затрудняющей передвижение отрядам Мстислава Мстиславича и Даниила, враги могли сколь угодно долго с успехом отбиваться, изматывая русских.

Воеводы галицкие, назначенные Мстиславом Мстиславичем, сражались плохо, сдавая города один за другим. То ли воинского умения им не хватало, то ли не хотели биться с уграми, что было более вероятным. Почти без боя уступили Перемышль — главный порубежный опорный город. Силы врагов прибывали. И к уграм, и к ляхам постоянно приходило подкрепление. С первым снегом войска Андрея и Лешка вплотную подошли к Галичу.

Город был осажден. В нем отбивался от врагов Даниил Романович, а князь Мстислав, разбивши стан на реке Збруче, со своей дружиной тревожил вражеские отряды внезапными нападениями. Но это, увы, не могло переломить ход войны. Слишком мало сил было у Мстислава Мстиславича, и помощи ждать было неоткуда. Да и положиться было не на кого. Оставленный в Галиче вместе с Даниилом князь бельзский Александр не пожелал продолжать войну и ушел со своей дружиной в Бельз. Лешко Белый был женат на дочери Александра, Гремиславе. Может, потому и ушел князь Александр?

Были мгновения, когда Мстиславу Мстиславичу казалось, что вся земля галицкая поднялась против него, но не силою оружия, что было бы просто и понятно, а — каким-то усталым равнодушием, и в этом равнодушии, как кони в болоте, увязали все попытки что-то изменить. Здесь не могло быть и речи о всеобщем народном подъеме, о сплочении перед лицом врага, как это было когда-то в Новгороде. Здешний народ, избалованный сытой жизнью, казалось, не слишком занимало то, кем он будет управляем. Пришел князь Мстислав Удалой, прогнал угров — слава князю! Пришли угры, гонят князя Мстислава из пределов галицких — что ж, ладно. Жили и под уграми, под королем Белым — и ничего, притерпелись. Бог даст — и нынче притерпимся. Именно это читал Мстислав Мстиславич на лицах галичан, с которыми ему приходилось иметь дело. Впрямую, конечно, никто ему не предлагал закончить войну и уйти отсюда, но он чувствовал, что уйди он хоть завтра — и никто об этом не пожалеет. Вот тебе и мечты о долгой и счастливой жизни галицкой.

Наступила зима. Не сумев победить храброго Даниила и взять Галича, враги двинулись на Мстислава. Силы были неравные, кроме того, дружина Мстиславова была сильно измотана ночевками у костров, постоянным недоеданием, частыми вылазками и стычками с врагом. Пришлось сворачивать стан, отступать. Мстислав Мстиславич с горечью понимал, что война проиграна. Самое важное теперь было уберечь Даниила Романовича. Он приказал зятю выйти из Галича — и пошел к нему навстречу.

Даниил, терпя голод, потому что растерял по дороге все припасы, мужественно пробивался со своей дружиной к Мстиславу. Они соединились.

На Волыни было пока спокойно. Здесь можно было переждать трудные времена, отдохнуть, набрать новое войско. Но Мстислав Мстиславич не хотел здесь задерживаться.

Тому было несколько причин.

Он знал, что, потерпев поражение в этой войне, утратил и значительную часть своей воинской славы. А значит, и влияния на людей, которые теперь не с прежней охотой будут становиться под его знамена. Войско можно набрать, но на это уйдет много времени, да и станет ли такое войско воевать как ему положено? Еще одна тягучая война с противником, крепко засевшим в городах, ни в чем не терпящим нужды и избегающим открытых сражений? Мстислав Мстиславич больше так воевать не хотел, более того — потеря Галича теперь ему не казалась таким уж большим злом. Придет время — он возьмет Галич обратно.

Для этого ему и нового войска собирать не понадобится. Ведь есть самое простое решение — обратиться за помощью к тестю, половецкому хану Котяну. Тот будет только рад. Ему лишь свистнуть — и вся степь поднимется, посули им богатую добычу — все сметут на своем пути. И откатятся обратно в степи свои. Садись тогда в Галиче на долгие годы и живи. Другое дело, что не очень хочется допускать поганых на русскую землю. Так что половцев можно было держать в уме на самый крайний случай, успокаивая задетую честь мыслями, что всегда сможешь быстро и сполна отомстить. Но Мстислав Мстиславич не испытывал сейчас желания мстить. Он, не успев еще как следует укорениться в Галиче, привыкнуть к нему, скоро охладел и к проигранной войне, и к потерянному городу. Появилась другая забота, она и занимала уже все помыслы князя Мстислава.

Пошли вести из Новгорода — одна страшнее другой. Ожидал, конечно, Мстислав Мстиславич, что новый новгородский князь Ярослав покажет вольным гражданам свой крутой норов, но того, что сейчас слышно было из Новгорода, он не мог предвидеть. Город был в беде. Гонцы оттуда, едва сумевшие добраться до Мстислава Мстиславича, одним своим видом внушали жалость. Голодные и тощие, они все время порывались что-то жевать, доставая куски из-за пазухи или складок одежды, куда успели напрятать, попав на богатую хлебом Волынь. Могли и не рассказывать ничего — уже по их виду было понятно, что в Новгороде свирепствует голод, а причиной этому голоду мог быть только князь Ярослав.

Гонцы молили Мстислава Мстиславича о помощи. Им дела не было до того, что он отдал уграм Галич и все области галицкие. Для новгородцев он по-прежнему был их славным князем, единственной надеждой, заступником и спасителем. Мстиславова дружина возроптала. У многих в Новгороде остались семьи, и воины, думая, что князь собирается воевать с Лешком и Андреем, требовали оставить эти намерения и идти выручать своих.

Тут и раздумывать больше было не о чем. Мстислав Мстиславич, поручив Даниилу княгиню Анастасию с дочерью, распрощался с ним. Во Владимире Волынском семья могла чувствовать себя в безопасности. О князе Василии никаких вестей не было. Вероятнее всего, он так и сидел в Торжке — вряд ли Ярослав притеснял его, не умеющего никому сделать зла. А то, что Новый Торг был сейчас под князем Ярославом, сомнения не вызывало. Надо было идти на Новгород.

Так закончился первый галицкий поход. И пусть он вышел неудачным, но князь Мстислав Удалой остался в душе тем же, кем и был раньше, — защитником справедливости, всегда готовым пойти туда, где ждали от него помощи и где только он один мог противостоять злу. Русская земля звала Мстислава Мстиславича, и он опять откликался на ее зов.

Перед рассветом маленький Олекса, утомившись криком, заснул. И Пелагея, всю ночь не смыкавшая глаз, заснула тоже — как в яму провалилась. Обмануть голодного ребенка ей не удалось — тряпочную соску, набитую мучной пылью, что она натрясла из старых мешков, пережеванной для сладости с кусочком липового лыка, Олекса выплевывал, сердился, требовал материнского молока. Какое там молоко! Оно ушло давно, еще в начале лета. Когда стало понятно, что урожая не будет и цены на хлеб поднялись неимоверно.

К тому времени Пелагея осталась одна. Свекра Михаила убили люди, когда грабили дом, — князь Ярослав разрешил им это. Михаил пытался остановить грабителей, но один из них, Лугота его звали, без лишних слов ударил Михаила обухом по голове. Тот Лугота хотел ять Пелагею, но его окликнули, и он убежал в дом, а она с Олексой спряталась на огороде. Их не нашли и с досады подожгли подворье. Сгорели оба дома — и Михаила и Никиты, осталась лишь избушка старого Пелпса, случайно уцелевшая возле конюшни. Коней тоже увели всех. Жена Михаила, Зиновия, ненадолго пережила мужа. Она поселилась у какой-то дальней родственницы, но Пелагею туда не звала — саму приютили неохотно. Да Пелагея никуда бы и не пошла. Она твердо решила дожидаться Никиту на пепелище его дома — не мог же он не прийти и не отомстить разбойникам!

Дворня под присмотром Михайлова приказчика Нечая стала отстраивать сгоревший дом. Потом Нечай поехал в Тверь с обозом, но оттуда не вернулся. Его постигла общая судьба — вместе с другими купцами был схвачен, закован в цепи и сидел сейчас, наверное, в какой-нибудь яме. Всех новгородских торговых людей похватал князь Ярослав.

Вскоре после того, как пришло известие о Нечае, умерла Зиновия. Дворовые люди Михаила, теперь никому не принадлежащие, разошлись кто куда. Ушел и старый Пелпс. Он все звал Пёлагею с собой на север, в родные леса. Она отказалась. Она была русская, мужняя жена, Никита ее был храбрый воин, и она должна была его дождаться.

Может быть, глупо поступила. Хоть умерла бы на своей родной земле. Эти мысли стали приходить к ней, когда жить стало совсем не на что. Грабители унесли из дому все ценное, а остальное сожрал огонь. Пелагея много раз с отчаяния принималась копаться в золе, толстым слоем лежавшей на том месте, где стоял дом дяди Михаила, но нашла лишь ножик без рукоятки, сплавившееся олово, в которое превратилась праздничная посуда, привезенная когда-то Михаилом из немецкой земли, да кусочек серебра весом в полгривны. Вот оказалось и все ее богатство. Хорошо еще, что сразу догадалась купить муки, пока ее можно было купить.

Потому что, когда наступило лето и стала подниматься рожь, ударили внезапно холода, снег повалил, а потом и мороз грянул. Все вымерзло — и в огороде, который Пелагея кое-как засадила репой, и на всех полях новгородской земли. Две недели было холодно, словно зимой. А ведь как весною все радовались дружным и сильным всходам! Вот и дорадовались, прогневили Бога.

Пелагея, дремавшая возле спящего Олексы, вдруг вскинулась — приснилось, что сынок не дышит. Обмирая, приникла к нему. Успокоилась: он еле слышно, но посапывал все же. Хорошо, когда спит. Невыносимо смотреть в его глаза — такие странно взрослые на лице ребенка. День начинается, скоро голод опять разбудит его, а чем кормить? В лесу как-нибудь выжили бы, Пелпс правильно говорил, что родная земля поможет. Там корешок выкопаешь, там рыбу в ручье поймаешь. Может, грибы пойдут, хотя после июньских морозов на это нет надежды.

Пелагея поймала себя на том, что думает о пропитании так, словно и находится в лесу, рядом с этим пропитанием, и остается ей только руку протянуть. Вон заяц непугливый, стоит и с любопытством ее разглядывает, кажется, кинь палку в него половчее — и попадешь. Можно сразу кровь выпить из прокусанного горла. А мясо сварить и нажевать сыночку. От заячьего мяса ноги становятся быстрые. Но придется ли маленькому Олексе ходить своими ножками? А можно на запруженной лесной речке боброву хатку разобрать — и там бобрята, слепые еще. Они вкусные, и вместо косточек у них хрящики: хрум-хрум, хрум-хрум… Она почувствовала, что жует, и помотала головой, отгоняя голодное наваждение. Вздохнув, развернула Олексину соску и быстро сунула в рот мучнистое лыко. Все равно он не ест. От неожиданной пищи больно свело скулы, и от этого Пелагея пришла в себя.

Начинается день, надо было думать — чем накормить сына и что есть самой.

Больше всего она жалела, что не оказалась возле дома Луготы, когда жители Прусской улицы его громили. Поднялся Новгород против князя Ярослава, недавно призванного, и не столько против него, сколько против его новгородских прихвостней. Ярослав, желая, наверное, сразу показать свой норов новгородцам, велел заковать в цепи тысяцкого Якуна, сына его и жену, а имение разграбить. Но Мирошкиничу и ему подобным этого было мало. Наветами и клеветой они восстановили князя Ярослава против многих знатных новгородских граждан, в том числе и Михаила, свекра Пелагеи. Князь разрешил грабить всех.

Они бесчинствовали целую неделю, не боясь наказания, вламывались в любые дома, безобразничали так, как Новгороду и не виделось в дурном сне. Дворы богатых и уважаемых граждан горели один за другим. А все терпели, ошеломленные таким нежданным проявлением власти князя Ярослава Всеволодовича. Пока до кого-то на Прусах не дошла очередь.

Тогда Прусская улица и поднялась, а за нею и другие. Тут уж Мирошкиничам пришлось несладко. Добрались и до Луготы, и отца его Евстрата. Убили обоих. Вот Пелагея и жалела, что не оказалась там. Может, удалось бы вернуть хоть часть награбленного. Еще бы что-нибудь прихватила. А нет — так на труп Луготин полюбовалась бы. Но Пелагее не повезло. Она поздно узнала об этом, а когда, оставив Олексу одного в избушке, прибежала к дому врага своего, дом уже горел, и все подворье пылало, а трупы Евстрата и Луготы плыли себе по Волхову в Ладогу, поганя собой чистые воды.

Олекса дернулся и запищал, просыпаясь. Пелагея тоже встрепенулась и стала скорее перепеленывать сыночка — не потому, что в этом была нужда, а так, хоть немного время протянуть перед кормлением: кормить-то было нечем. Еще немного оставалось мучной пыли, почти черной и смешанной с соринками, как Пелагея их ни выбирала. Она решила уж сегодня эту пыль не беречь, а заварить водой — и пусть Олекса поест вдоволь. Глядишь — и ей достанется немного хлебнуть жижицы. Она сразу повеселела. Ничего, что немножко голодно живется — все сейчас так живут. Когда станет совсем невмоготу, она пойдет по домам просить, и ничего такого в этом нет стыдного или страшного. Сейчас все просят, к ней на пепелище и то заходят по нескольку раз на дню — и старики с детьми, и бабы. Один раз мужик зашел, молодой еще, нестарый. Тоже хотел попросить чего-нибудь, наверное. Но, поглядев на то, как Пелагея живет, сам покопался в суме, достал хлеба целую коржу, сунул ей в руку не глядя и быстро ушел. Эту коржу они с Олексой на целых три дня растянули!

Вскипятила в глиняной плошке воду, всыпала туда черную муку, размешала, вдыхая сытный пар, чтобы запах зря не улетучивался. Олекса, видно тоже унюхав, сразу затих, лежал и смотрел, как Пелагея творит самое желанное, что он только знал в этой жизни, — еду. Ей и самой хотелось побыстрее покормить сына, но варево было еще горячим, а ложкой бултыхать его, чтобы остыло, Пелагея не решалась — думала, что с паром уйдет много сытности. Олекса вел себя хорошо, терпеливо ждал. И она стала ждать.

Своего первого ребенка Пелагея почти уже не помнила, как не помнила и всей прошедшей жизни до того дня, когда Никита, ее муж, нашел ее в разоренной деревне. А до Никиты не было у нее никакого мужа, и тот, с кем она зачала ребенка на празднике, канул в небытие, не оставив в памяти следа. Ребеночек — да, остался, но уже здесь, в Новгороде, умер, и они со старым Пелпсом похоронили его по старинному обряду. Ночью, тайно, чтобы не попасться никому на глаза в христианском городе, они спустились к Волхову и в маленькой ладейке отправили ребенка в плавание — туда, где он должен был найти себе новое пристанище, новых родителей и опекунов, вырасти в большого и сильного воина. Это теперь Пелагея знала, что все бывает совсем не так. Но ведь тогда она была еще совсем дикой, дочерью своего народа. Это давно было и уже забылось почти совсем.

Пелагея посмотрела на плошку с остывающим варевом, и ей стало страшно. Все-таки эта последняя горсть мучной пыли, когда еще лежала нетронутой в ухоронке, согревала душу надеждой. А сейчас она будет съедена — и что делать дальше? Можно было себя тешить надеждой на то, что люди помогут. Но ведь — не помогут, потому что нечем. Нынче даже у богатых есть нечего. Правда, не у всех. Торгует же кто-то хлебом — значит, успел запастись или с прошлого года сохранил в кладовых. Кадь ржи двадцать гривен стоит — иди да покупай. Это целый табун коней можно раньше было купить за столько, да еще и стадо коров в придачу. Ничего, продают, пользуются людским горем. Голодный человек, чтобы самому поесть и детей накормить, последнее отдаст.

Лето уже кончается, а подвоза хлебного в город нету. Как поднялись тогда люди на Мирошкиничей да их прихлебателей, князь Ярослав испугался даже, вмешиваться в смуту не стал, отсиделся на городище. А потом разгневался, оставил вместо себя старика немощного Хотея Григоровича, будто в насмешку, а сам со своими дворянами и дружиной из Новгорода ушел в Торжок. И говорят, будто бы на прощанье сказал, что теперь Торжок будет Новгородом, а Новгород — Торжком. Дальше — известно что. Все торговые пути в новгородскую землю идут через Новый Торг, мимо не пройдешь, а где пройти можно, там князь Ярослав засеки сделал, войско поставил. Заступил все пути! Захотел наказать непослушных граждан новгородских. А мороз, что все всходы побил, князю Ярославу на руку: скорее пощады запросят, приползут, поклонятся.

Уж посылали к нему послов — каяться, умолять, чтобы не, дал умереть злой смертью. Несколько раз посольства ездили в Торжок, да оттуда не возвращались. Как не возвращались и купцы, на свой страх решившиеся поехать в низовские земли за хлебом. Всех князь Ярослав брал, заковывал, отправлял пленниками по своим вотчинам. Неужели и вправду хочет, чтобы никого в Новгороде не осталось? Люди так и думают. Кто помрет, кто разбежится — приходи тогда опять да хоть всю нижнюю землю с собой приводи: селитесь, места много! Не князь, а кара Господня неизвестно за какие грехи.

Мучная жижа в плошке наконец остыла. Пелагея осторожно понесла ее сыночку, поставила на край столешницы и принялась Олексу распеленывать.

Да неловко повернулась — или голова закружилась, или что — и толкнула стол! Замерла, боясь оглянуться и посмотреть, что там — опрокинулось или нет. А ну как пролила? Медленно повернула голову, глянула. Слава Тебе, Господи! Чуть и выплеснулось из плошки на стол. Поест, значит, сыночек! На выскобленной до желтизны доске столешницы пролитая лужица мучного варева выглядела грязным пятном. Пелагея скорей припала к ней губами, всосала в себя, немного там и было, что всасывать, и, не в силах оторваться, еще сколько-то полизала сырую доску. Когда убедилась, что от лужицы на столе уже ничего не осталось, принялась кормить Олексу.

Он ел молча, вдумчиво. Не шмякал губами, как делал, когда у Пелагеи еще было молоко, а расчетливо принимал ложку ртом, всякий раз словно подготавливая лицо для такого важного дела. И глаза закрывал, глотая. Какой сынок мог вырасти у них с Никитой, думала Пелагея. Она почти была уверена в том, что ни она, ни Олекса не дождутся прихода Никиты — умрут. Скоро зима. Уходить куда-то у нее уже нет сил, да если бы и нашлись — сколько нынче бродит по дорогам таких вот, как она, голодных и никому не нужных. Странно — она была убеждена и в том, что Никита скоро придет, накормит их с Олексой и защитит. Две веры в ней жили и боролись друг с дружкой — то одна побеждала, то другая. Умирать было то страшно, то скучно, а жить — то просто никакой возможности, а то ничего, терпимо.

От Никиты, как он ушел в поход с князем Мстиславом, не приходило никакой весточки. Наверно, он воевал себе где-то, не беспокоясь о своих родных. Чего о них беспокоиться? Не знал, конечно, что здесь с ними случилось. А Пелагея куда могла ему весточку послать и с кем? Это раньше торговые обозы из Новгорода во все края ходили, а теперь вся торговля умерла. Хочешь куда-нибудь весть отправить — сам садись на коня и поезжай. А кони нынче имеются только у Ярославовых людей. Те и сами едят досыта, и овса коням напасли. Кони у них добрые, накормленные, лоснятся.

Пелагея уже столько раз запрещала себе думать о том, что у Ярославовых людей на детинце есть еда. Стоит начать об этом размышлять да представлять себе — и ноги сами туда просятся: пойти, попросить, посидеть возле ворот детинца с закутанным Олексой на руках. Подождать, пока чье-нибудь сердце не тронется жалостью и им с сыночком не швырнут кусок. Она запрещала себе о таком мечтать, потому что знала — ничье сердце там не разжалобишь. Только стыда наберешься, когда тебя вместе с другими побирающимися погонят от ворот детинца, как собак, кнутами и свистом. Раза два она уже такое испытала.

И все-таки постоянно хотелось туда пойти. Невыносимо было осознавать, что много еды находится совсем рядом. Когда голодом совсем затуманивало ум, Пелагея в своем воображении видела, как входит в те ворота и сразу подбирает с земли разбросанные повсюду хлебы — один, второй, третий. Скорее, скорее, успеть набрать побольше, пока не прогнали. Обычно она набирала немного: даже в мечтах ей мешал Олекса, которого приходилось придерживать одной рукой.

Она очнулась и посмотрела на сына. Он, будто поняв, что больше ничем его кормить не будут, деловито готовился засыпать: притих и полузакрыл глаза. Пока не заснул, Пелагея решила его перепеленать — чтобы хоть спал в сухом и чистом. Как она любила возиться с сыночком, когда Никита был еще дома! Часто распеленывала малыша, чтобы лишний раз полюбоваться его пухленьким тельцем, вдохнуть сладкий детский запах, поискать в неопределившихся чертах сына одной ей видимое сходство с любимым мужем своим, Никитой. Теперь же впору было хоть вообще не глядеть на исхудавшее, переставшее расти тело Олексы, превратившегося в маленького уродца с обтянутыми кожей косточками рук и ног. С несоразмерно большой мошонкой под синеватым круглым пузечком. Какое уж тут сходство с Никитой! Теперь все младенцы в Новгороде такие — голодная смерть словно равняет их обличьем, чтобы потом ей удобнее было их заглатывать. Смерть представлялась Пелагее огромной жабой, медленно и неотвратимо ползущей по городским улицам от дома к дому.

Пока жив был дядя Никиты, нужно было все-таки Пелагее догадаться о грядущих несчастьях и уговорить Михаила и Зиновию на время переселиться куда-нибудь в более спокойное и сытое место, не держаться так за подворье свое и хозяйство. Прожили бы как-нибудь, а зато все были бы сейчас живы. Пусть бы ели не с оловянных заморских блюд, но — ели бы, ели! Мысль эта все чаще приходила к Пелагее и мучила ее. Она должна была догадаться! Тем более что такое знамение было вскоре после того, как князь Мстислав ушел из Новгорода.

Зима тогда была на переломе — временами наступали оттепели, небо заволакивало тучами, лениво сыпавшими на землю тяжелый мокрый снег. В один из таких сырых, промозглых дней Пелагея услышала раздавшийся неизвестно откуда звук, напоминающий гром. В середине зимы гром был делом невиданным и неслыханным. Его Пелагея и летом-то не любила, а тут, услышав, просто обмерла — так словно холодом обдали ее тревожные предчувствия. Звук — то ли гром, то ли рев — послышался еще раз, теперь вроде бы ближе. Она не вытерпела и, превозмогая страх, еле передвигая ноги, кое-как выбралась на крыльцо. Глянула в небо. Так оно и оказалось — над городом тяжело летел змей, огромный, как в детских страшных сказках, черный, на широко раскинутых крыльях. Пламя било у него из пасти и ярко полыхало на конце хвоста. Низкие облака то и дело скрывали его, озаряясь всполохами змеиного огня, и в эти мгновения можно было хорошо разглядеть изогнутые когти растопыренных лап, провисшее брюхо — все, что высовывалось из клочковатого серого тумана.

Пелагея, ухватившись за резной крылечный столбик, так и стояла, замерев, не в силах оторвать взгляда от страшного зрелища, не находя в себе сил даже перекреститься, пока страшный змей, испуская рык и взмахивая крыльями, окончательно не скрылся из виду. Когда его стало не слышно, она даже подумала: а не показалось ли? Может, одной ей было видение? Ан нет — во дворе остолбенело стояли двое дворовых людей, глядя в ту сторону, куда улетело страшилище, а с улицы слышались многочисленные возбужденные голоса. Не одна Пелагея, значит, видела.

После этого в городе долго ходили слухи и пересуды, на всякий случай во всех церквах были отслужены молебны. Но поскольку ничего страшного сразу вслед за явлением змея не произошло, все успокоились. Стали даже поговаривать, что змей, мол, послан был Новгороду для того, чтобы показать, что город находится под надежной защитой. Он же никого не пожег, никого не съел, этот змей. А стало быть, нечего о нем и переживать сильно. Всего и дел-то — будет о чем бабам болтать да ребятишкам. Так и Михаил считал, и понемногу Пелагея, в душе уверенная, что знамение это многие беды сулит, тоже успокоилась. А потом эти беды и случились: и свекра Михаила убили, и подворье сожгли, и князя Ярослава лютость пала на Новгород, и поздний мороз уничтожил хлебные посевы. Вот к чему был змей-то!

Одно, наверное, в жизни Пелагеиной теперь и оставалось — сетовать на свою недогадливость, что погубила и свекра со свекровью, и теперь медленно и уверенно губит ее саму и сыночка Олексу. Голод и неизвестность о судьбе Никиты не спеша делают свое дело — губят плоть, ранами незаживающими язвят душу. Нынче последнюю муку Пелагея с Олексой доели. Что дальше?

Самое последнее средство все же оставалось. Можно было, надрезав грудь ножом, дать сыночку теплой материнской крови. Да только пойдет ли кровь из иссушенной голодом груди? И сама грудь-то, где она, куда делась? Пелагея ловила себя на том, что теперь брезгует прикасаться к этим сморщенным пустым кожаным мешочкам, болтавшимся там, где еще недавно платье дыбилось и при ходьбе упругие округлости подрагивали, неизменно приковывая жадный и такой желанный взгляд мужа Никиты. Вот еще была мука: думать о том, что такую ее Никита, вернись он сейчас в Новгород, не захотел бы. Правда, такие мысли все реже посещали ее, да и сам Никита был желанен не как муж и хозяин, а как человек, который принесет еды и покормит. Голод оказался сильнее любви! Неужели он окажется и более сильным, чем ее любовь к сыну?

Пелагея посмотрела на Олексу отрешенным взглядом и не впервые уже без всякого чувства подумала: хорошо бы, его Бог прибрал прямо сейчас, во сне. Сразу бы и отмучился сыночек, и можно было бы неторопливо и основательно думать о собственной смерти — когда она придет и какая будет. Тут Олекса вздрогнул и несколько раз, не просыпаясь, жалобно всхлипнул — словно почувствовав, о чем мама думает. Пелагея сразу очнулась. Надо гнать прочь такие думы, а то это до добра не доведет. Лучше всего занять ум привычным делом: поисками пропитания хотя бы на сегодня. Ничего другого не остается, как оставить Олексу дома одного и идти на городище, к княжескому двору. Может, и сжалится кто над ней, кинет кусочек. Им с Олексой и не надо много-то, они уж привыкли обходиться малым. А если никто ничего не даст — то наверняка попадется куча свежего конского навоза. В ней можно наковырять много овсяных зернышек — они вкусные, солоноватые и легко жуются. На княжеских конюшнях коням дают овес добрый.

А дома сидеть, ничего не делая, — так и пропадешь, Пелагея, как всегда, решившись на что-то, почувствовала себя лучше. Пора было собираться. А собраться было недолго: все, что у нее имелось из одежды — все на ней. Олексу поудобнее уложить, чтобы подольше не просыпался. Да заткнуть дымовое окошко: угар, наверное, уже вытянуло, а тепло надо беречь.

Целое событие теперь было — вставить затычку в окошечную дыру под потолком. Обрубок дерева, обмотанный для плотности рогожей, стал такой тяжелый, а ведь надо было еще и на лавку встать, чтобы дотянуться до дыры. Ни в руках, ни в ногах сил не оставалось. Первым делом затычку на лавку положить. Потом самой на лавку вскарабкаться. Потом по стене эту тяжелую затычку катить — через бревнышко к бревнышку. Была бы стена гладкая, плахами обшитая — труднее было бы Пелагее. Скользило бы.

Пока возилась с затычкой, не сразу расслышала: по двору к ее избушке кто-то идет. И похоже, не один. Мужские голоса переговариваются, а о чем — не разобрать. Бросив тяжелый обрубок на пол, Пелагея поспешила слезть с лавки — нехорошее будет, если увидят ее так. Но нога неловко подвернулась, и она ничком свалилась на утоптанный земляной пол как раз в тот миг, когда в дверь постучали. Она попыталась подняться и не в силах была ответить, когда дверь открылась без приглашения.

Вошли трое мужчин и остановились у порога, глядя, как хозяйка копошится на полу возле лавки.

— Здорово, Пелагея, — сказал один из вошедших. Голос его показался ей знакомым, и она с трудом подняла голову. Вгляделась, превозмогая стыд от того, что оказалась при чужих мужиках в таком положении. Стыд неожиданно придал Пелагее силы, и она сразу поднялась на ноги, успев даже мимолетно удивиться про себя такому проворству.

Один из тех, кто стоял перед ней, был Матвей Обрядич, староста их Волосовой улицы — сухой и прямой как палка старик с длинной желтоватой бородой. Второго Пелагея не узнала, хотя, кажется, видела где-то. А третий был явно нездешний, не русский даже, чем-то походил он на Пелагеиных давних соплеменников-чудинов. И дело здесь было не в одежде, украшенной бусами, поверх которых лежало ожерелье из длинных медвежьих когтей, а в выражении лица, и прежде всего — глаз. Такое лицо и такие глаза могли быть только у человека лесного, вольного, не тронутого вечной русской озабоченностью. Такими же — беспечными, словно лесные звери, всегда готовыми и к радости и к смерти — были ее, Пелагеины, соплеменники. И она тогда звалась по-другому. Сейчас и не упомнишь как. Вид этого чужеземца непонятно почему взволновал Пелагею настолько, что она даже не ответила на приветствие старосты поначалу. Спохватившись, поклонилась им всем:

— Здравствуйте, люди добрые. Проходите в дом. Хозяина моего нет нынче, да и угостить вас нечем. Не обессудьте.

Сказалось легко и плавно, совсем как в старые времена. Тогда было чем гостей угощать. Пелагея думала, что уже забыла слова простого гостеприимства. Вот — вспомнилось.

— Знаем, хозяйка, все знаем, — сказал староста Матвей Обрядич, когда все трое уселись на лавке у стены. — И про горе твое знаем, и что живешь одна, что угощать нечем. Не ты одна, Пелагея, так сейчас живешь. От Никиты, мужа твоего, вестей не получала?

— Откуда же? Как ушел с князем, так с тех пор… — Она вдруг испуганно оглядела всех троих. — Уж не ты ли, дядя Матвей, мне про Никиту расскажешь? Где он?

— Где… Известное дело где — на Руси, с Мстиславом Мстиславичем. Ты не смотри так, не пугайся. Я не более твоего знаю. Мы по другому делу пришли.

Пелагея сразу потухла, потеряв любопытство и к делу, по которому к ней пришел староста, и к иноземцу, вначале так взволновавшему ее своим видом.

— Какое же тут дело? Видишь? Голодаем мы с сыночком. В доме ни крошки нет. Боюсь, не переживем зиму-то. Вот и все мои дела, господин староста.

— Ты погоди помирать, — перебил Пелагею Матвей Обрядич. — Я как раз за этим и пришел — помочь тебе малость. А ты что же? Земляка не признаешь разве? — Он кивнул на чужеземца, который в ответ коротко улыбнулся. — Ты сама ведь из корелов будешь?

— Нет, — помотала головой Пелагея. — Нет, не из корелов. Я русская давно, дядя Матвей.

— A-а, ну, ничего. Тут вон что получилось. Слушай-ка. Они, корелы, вроде как побратимы Новгороду. Знаешь ведь? Ну вот. А вчера они обозы с рыбой привезли — торговать. Рыба и вяленая, и соленой немного. Ну, конечно, в город не все прошли, которые возы люди князя Ярослава задержали, которые за дикую виру князю же Ярославу пошли в казну. Это дело известное. Ну, все же они, корелы-то, — Матвей опять кивнул на чужеземца, — хотели торговать маленько, чтобы в убытке совсем не остаться. А посмотрели на нашу беду — какая уж тут торговля! И решили они всю эту рыбу, что привезли-то, так отдать, вроде как в долг. На нас для порядка записать, на уличанских старост то есть. А потом время придет — рассчитаемся. Пожалели они нас, видишь.

— Да что ты, Матвей, с ней разговариваешь? — встрял второй, которого Пелагея никак не могла вспомнить. — Отдай ее долю, запиши — и пойдем, а то до ночи не управимся.

Пелагея почувствовала глухую обиду, но не стала ее выказывать: не до того было. До нее вдруг дошло, что речь идет о еде, и не просто о еде, а о той, что сейчас может оказаться у нее в руках. Она напряглась и замерла, боясь, что неосторожным взглядом, движением или словом может спугнуть неожиданную удачу.

И даже не столько пища радовала Пелагею. Она как-то сразу подумала, что если ей дадут рыбы, как обещают, то сама собой отпадет надобность в том, чтобы идти на городище и просить. Облегчение было таким огромным, что Пелагея боялась поверить в то, что такое счастье возможно. Все еще недоверчиво она смотрела, как этот второй, нетерпеливый, счетом вынимает из лыкового — таких в Новгороде она и не видела — мешка длинных сушеных рыбин, выкладывая их на столешницу. Когда очередная рыбина оказывалась на столе, Пелагея внутренне вздрагивала — боялась, что та окажется последней. Она уже прикинула: каждая такая, если есть бережно, растянется на три, а то и на четыре дня. Варить. А потом можно долго жевать и сосать хрящи и косточки, выбирая из них весь сок. Для Олексы — нежное мясо с ребрышек.

— Пятьнадесять, шестьнадесять, семьнадесять, — все считал тот, второй. — И еще, и последняя. Дванадесять штук тебе, потому как вас двое душ. Матвей, запиши ее. И вот еще, — из другого мешка, поменьше, он вынул и положил на стол две большие соленые семги. — Это по одной на душу. Запиши, Матвей, да пойдем скорее. Сколько еще домов обойти нам.

Пелагея не знала, что ей делать. Больше всего хотелось кинуться к столу, схватить еду руками, спрятать. Но она понимала, что поступок такой будет выглядеть неприлично и даже голод его не оправдает. Поэтому она чинно поклонилась гостям, проводила их до крыльца и, пока они не скрылись из виду, стояла на крыльце. Наконец вернулась в дом, где теперь упоительно пахло соленой рыбой — чуть подпорченной и от этого, наверное, еще более вкусной. Пока гости были в доме, Олекса не просыпался, но сейчас во сне, видно, почуял новый, незнакомый приторный запах и тревожно причмокивал и покряхтывал, готовясь открыть глаза.

Некоторое время спустя, после того, как Пелагея покормила его, сварив целую половину сушеной рыбины, Олекса вновь спал, и впервые за много дней спал на сытый желудок, и мать была спокойна за него. Уложив сына, она еще долго, с наслаждением и не торопясь объедала семужью голову, выгрызая хрящики и кусочки мягких тканей из самых недоступных мест на затейливых головных костях рыбы. В животе у себя Пелагея ощущала надежную тяжесть пищи, и не какого-то пищевого сора, а настоящей еды. И эта тяжесть не только сообщала телу и уму чувство сытости — она оживляла и укрепляла в душе угасшую было надежду на лучшее будущее. Рыба, свалившаяся, подобно манне небесной, на голову, обещала по меньшей мере месяц относительно спокойной и сытой жизни. А за этот месяц что-нибудь да изменится — Пелагея была уверена и даже слегка себе удивлялась: как могла раньше эту веру потерять?

Рыбы им хватило до снега, а потом голод навалился еще пуще, чем прежде. От Никиты не было никаких известий, только и смогла узнать Пелагея, что князь Мстислав воюет где-то на юге и, говорили, не слишком удачно. Никита, если был жив, конечно, находился при князе. Скорого возвращения ожидать не приходилось. Князь Ярослав Всеволодович по-прежнему не пускал в Новгород ни одного воза с хлебом. Корелы больше не привозили рыбу, наверное, им тоже приходилось несладко этой зимой. А может быть — боялись гнева Ярославова. Князю могло не понравиться то, что корелы кормят Новгород в то время, когда он морит его голодом.

Теперь и навозом конским поживиться не удавалось. За Ярославовыми дружинами, что на конях ездили по улицам, следило множество голодных и настороженных глаз. И стоило коню посреди улицы опорожниться, оставив на утоптанном снегу горячие, дымящиеся на морозе коричневые яблоки, со всех сторон на это лакомство набрасывались люди. Тут уж было не до того, чтобы выбирать овсяные непереваренные зерна: отталкивая друг друга, хватали эти яблоки, совали их в рот и за пазуху — впрок. Все больше мужики, а бабам с ними в отъеме пищи было не тягаться. Пелагея и не пыталась, хотя часто мечтала о конских яблоках — какие они сочные и мучнистые, наверное, если их жевать. Ей только однажды повезло: она заманила в избу и убила некрупную собаку.

В ту пору все собаки в Новгороде одичали — видно, от того, что ели человечину. Трупы валялись неприбранными: старые скудельницы — хранилища мертвых, поставленные в городе еще в начале голодного времени, переполнились, а новых ставить ни у кого не было ни сил, ни желания. Ни у кого не находилось сил и отогнать пса от лежащего на улице мертвого тела.

Да к тому же живых людей они к себе не подпускали вовсе. Значит, поняли псы, что переступили через что-то такое, чего нельзя было переступать, и отныне каждый человек, пока он жив и двигается, смертельный для них враг. И вот такого-то пса Пелагея хитростью заманила к себе в дом. Заранее смастерила из ножа и палки нечто вроде сулицы, и когда собака, недоверчиво принюхиваясь, вошла в избу, чтобы поискать — нет ли тут трупа, еще не окоченевшего на морозе, Пелагея, притворявшаяся мертвой, изловчилась и первым же ударом так удачно ранила собаку, что убежать или кинуться на Пелагею та уже не смогла. Правда, добить ее удалось не сразу, но все же — добила. Пелагея, принимая в пищу мясо людоеда, вроде бы сама становилась людоедкой. Но голод победил отвращение. Собачье мясо было вкусное, жаль только, что его было так мало.

Вскоре после праздника Рождества Христова Пелагея услышала от оставшегося еще в живых соседа о том, что князь Мстислав Мстиславич будто бы собирается возвращаться в Новгород — прослышал-де о новгородских бедах и хочет своих бывших подданных выручить. Это означало, что и Никита, может быть, вернется. Но Пелагее как-то было уже все равно. Олекса понемножку умирал, а собак всех переловили и съели. Новгород совсем обезлюдел — жители частью повымерли, частью — разбежались по соседним землям в надежде на лучшую долю, а те, кто остался, сидели по домам, не имея уже сил для поисков пропитания.

Жизнь была заметна только на городище, вокруг дворца Ярославова наместника. Княжеская дружина по-прежнему исправно несла службу, каждый день объезжая город, словно желая удостовериться, что все идет как надо и строптивое племя вольных новгородцев понемногу исчезает с лица земли. Сытые всадники на сытых конях важно двигались по улицам. Их лица были надменны и спокойны, вид лежащих повсюду трупов не возмущал их, не трогал жалостью сердца.

Измученная голодом Пелагея знала, что доживает последние дни. Ей даже и есть уже не хотелось. Она целыми днями лежала на лавке, укутав голову платком, — нарочно ложилась подальше от Олексы, чтобы не возникло соблазна задушить его, тем самым оборвав страдания, которые он, еще младенец, не успел заслужить. Он странно долго не мог умереть, жизнь все теплилась в нем. Несколько раз Пелагея, думая, что сынок уже отмучился, с облегчением принималась готовить его к погребению в заранее выкопанной ямке, и вдруг испуганно вздрагивала, заметив, что Олекса, с виду совсем мертвый, слабо шевелился. Словно предупреждал мать: не спеши, я еще с тобой.

Она все-таки пыталась поить его своей кровью, но без успеха: и кровь из разрезанного тела текла еле-еле, и Олекса почему-то отказывался ее есть, отворачиваясь из последних силенок. К ним еще раз заходил, еле передвигая ноги, уличанский староста Матвей Обрядич, принес немного овса. Из этих нескольких пригоршней получилось довольно много жевки для Олексы, и Пелагея вскоре стала думать о старосте с раздражением: да, он помог ей продлить жизнь сына, но ведь тем самым и его мучения продлил!

Матвей Обрядич не зашел больше — не то сам помер, не то их с Олексой считал уже умершими. Возле ворот на выжженном разрушенном подворье свекра Михаила, где осталась только полуразобранная конюшня да избушка, в которой жила Пелагея, стоял на коленях мертвый человек, уткнувшись в снег головой и так навсегда застывший. Может быть, это было знаком для тех, кто мог помочь — для того же старосты, — что на подворье никого живых не осталось, раз не убирают от ворот мертвое тело. А Пелагее и в голову не приходило его убирать: слегка испугавшись поначалу незваного покойника, она быстро привыкла к нему и даже иногда думала о нем как о живом стороже, охраняющем их с Олексой покой.

Сынок умер, когда в нем иссякли все соки жизни. Сухонький и сморщенный, словно маленький старичок, он уже почти ничего не весил, обессиленная Пелагея довольно легко донесла его до могилки. Гораздо труднее оказалось могилку закопать. Земля смерзлась и под слабыми ударами ножа откалывалась неохотно, небольшими кусочками. Пелагея провозилась целых полдня, и сил ей придавало неожиданно радостное удовлетворение, что она теперь ощущала. Самое страшное — мучения сына и безысходное отчаяние из-за невозможности ему помочь — осталось позади. А теперь предстояло самое легкое и приятное — спокойно умереть самой. Она сделает это не спеша, с удовольствием — как путник, смертельно утомленный тяжелой дорогой, ложится отдохнуть, не страшась сна, а желая его всем сердцем. Она теперь свободна. Не осталось у нее на всем свете никого, о ком можно было бы пожалеть, кто бы удерживал ее от последнего шага в небытие.

Силы, появившиеся в теле после похорон сына, Пелагея решила расходовать без бережливости, к какой привыкла за долгое время медленного умирания. Она прибралась в избе, хоть ее и шатало от стенки к стенке. Протирая тряпицей образок, оставленный ей кем-то почти уже забытым, незнакомым, обихаживая икону напоследок, она вдруг решила, что единственным по-настоящему значительным поступком перед смертью будет сходить в церковь и там попросить у Бога прощения и милосердия для себя и для Олексы. Давно уж она не посещала храм! Но ничего, Бог ей должен простить — ведь он не мог не видеть, как она измучена.

Проснувшись на следующее утро, она подивилась тому, что желание посетить храм за ночь не пропало, а еще укрепилось. Это значило, что Господь не только не взял ее к себе, спящую, но и послал ей силы для того, чтобы прожить еще один день и исполнить задуманное. Приведя себя в порядок, насколько это было возможно, даже протерев лицо снегом для бодрости, Пелагея, опираясь на палочку, выбралась на крыльцо, пересекла подворье и вышла из ворот на улицу, мимо мертвеца, отдающего ей поклон. До церкви Власия было недалеко, но дорога ей показалась бесконечной: с трудом передвигая ноги, она все время смотрела в землю, чтобы не споткнуться, потом нетерпеливо поискала взглядом знакомый власьевский купол — далеко ли еще? — но он как будто совсем не приближался. Улица была пуста и от этого выглядела длиннее. Пелагея подумала, что если бы вдруг зазвонил колокол, ей было бы легче дойти.

Но колокол не звонил — как давно уже перестали звонить все новгородские колокола. Не для кого было справлять церковные службы: народ понемногу перестал ходить в церкви, дети не рождались, а взрослые умирали и так, без отпевания.

Все же дорога, какой долгой она ни казалась Пелагее, кончилась. Но сама церковь была закрыта! Это настолько огорчило Пелагею, что она чуть не поддалась мороку и не свалилась на землю. Мелькнула мысль^- сесть прямо здесь, на паперти, — и замерзнуть. Но Пелагея отогнала эту мысль. Ей все же хотелось умереть у себя дома, в тепле. Церковные ворота были безнадежно затворены, отчего храм показался ей стариком, горестно сомкнувшим уста и неотзывающимся ни на какие слова и движения души. Пелагее стало вдруг страшно и одиноко. Смерть сына, еще недавно представлявшаяся ей благом, внезапно полоснула по сердцу острой режущей болью. У нее словно отобрали последнее, единственное, ради чего стоило прожить этот, наверное, последний день. И никого, никого не было рядом — хотя бы пожаловаться, рассказать обо всем.

Но тут неожиданно она увидела, как сидящая возле церковной стены прямо на снегу женщина, принятая ею поначалу за привычный труп, пошевелилась. Пелагея всмотрелась в нее, закутанную по самые глаза в грязное тряпье, — да, женщина точно была жива, Пелагею заметила и даже вроде бы звала ее подойти.

Чувствуя, что вот-вот польются слезы, непонятно откуда взявшиеся и уже подступившие к глазам, Пелагея сделала шаг, еще один, еще — и поглядела, стараясь узнать в женщине кого-то из давно забытых знакомых или соседок по улице. Нет, не узнавала — лицо женщины было укутано, а глаза, как у всех, запали внутрь, в сине-багровых кругах, водянистые и почти безжизненные.

Пелагея и женщина смотрели друг на дружку и молчали. И так все было понятно, и судьбы у них обеих наверняка были схожими. Понятно без слов. Все же поговорить было нужно, просто необходимо.

— Ты давно тут сидишь? — спросила Пелагея, удивляясь тому, как хрипло звучит ее голос. Отвыкла говорить с живыми людьми.

— С утра сижу, — так же хрипло ответила женщина. — Я сюда помирать пришла. Скоро уж. А мои все давно померли.

— Закрыто же.

— Закрыто. И поп умер, и дьякон. Все равно тут хорошо. Сподручно помирать. Ты рядом садись-ко. — Она кивнула Пелагее на клок сена, лежащий рядом с ней. — Вдвоем лучше сидеть. Или ты еще жить будешь?

— Я сыночка, сыночка вчера похоронила, — прошептала Пелагея сквозь засочившиеся слезы. — Не уберегла… совсем маленький был, чуть только годок ему…

Женщина деловито покачала головой. Словно речь шла не о ребенке, а о горшке каком-нибудь. Много детей схоронено было в эту зиму.

— Отмучился, слава Тебе, — сказала женщина. И тут ее глаза вроде бы осветились улыбкой. — А я-то своих продала. В немцы продала, еще весной. Они живы будут. Купцам немецким продала.

— Вон как. — Пелагея вдруг ощутила зависть к этой удачливой матери. — А моего и не взял бы никто. Совсем маленький.

— Ну и что. Маленьких тоже брали, — убежденно сказала женщина. Но тут, поняв, что теперь уже не имеет значения, каких детей брали иноземные купцы, закончила: — Ну что — садиться-то станешь рядом или нет? Помолимся вместе, да к ночи, глядишь, и отойдем обе. Садись сюда вот.

— Нет, не стану, — подумав, ответила Пелагея. — Я домой пойду, возле сыночка хочу. Ты ходить-то можешь?

— Утром могла. Пришла сюда ногами. А теперь, видно, уж не могу, — без всякого сожаления сказала собеседница. — А ты, коли не будешь садиться, так иди. Ступай с Богом, не мешай.

— Пойду, — согласилась Пелагея. — Прости меня, милая, храни тебя Господь.

Женщина больше не отвечала. Повернувшись, Пелагея отправилась обратно, испытывая душевное облегчение от того, что повезло поговорить с живым человеком, и только сокрушаясь при мысли о том, какой длинный путь ей предстоит проделать до своего дома. На полдороге вдруг засомневалась: правильно ли сделала, что пошла домой? Может, лучше было остаться вдвоем с подругой? Поговорили бы еще и вместе предстали бы перед Всевышним. Стало жаль, что не спросила, как зовут женщину, и сама ей не назвалась. А возвращаться к ней было страшновато: вдруг подойдешь, а она уже мертвая? Посомневавшись и немного передохнув, Пелагея все же решила добираться до родного угла. Там было чисто, прибрано, и ей нравилось думать о том, что она умрет по-человечески — раздув огонь в очаге, лежа на чистой лавке под образом.

Получилось все так, как Пелагея и хотела. Последние дрова, загоревшись, наполнили избу сладким теплом. Она застелила свое смертное ложе белой скатертью, чудом сохраненной, как будто нарочно для такого случая. Легла и уже больше не вставала, сразу начав проваливаться в забытье, где ей виделся живой Олекса, не усохший мертвый младенец, которого она только что закопала за конюшней, а такой, какого она никогда не видела — взрослый веселый и красивый мальчик, в богатой одежде, неотличимо похожий на какого-то знакомого ей и близкого человека.

Она умерла, так и не узнав, что на следующий день в Новгород вошел князь Мстислав Мстиславич со всей своей дружиной.

Никита бросил растерянный взгляд на князя. Лицо Мстислава Мстиславича было каменное, жесткое. Таким княжеский мечник не видел своего господина даже на войне. Но это было неудивительно: то, что наблюдали они по мере приближения к Новгороду, могло ожесточить и ангела. Запустение, разорение и смерть были повсюду. Села, попадавшиеся по дороге, стояли пустые — ни одного дымка над крышами. Сама дорога была почти не наезжена, коням приходилось идти по рыхлому снегу, и поэтому войско двигалось медленно, то и дело останавливаясь, чтобы не слишком отставал от него длинный обоз, груженный припасами, большей частью хлебом. Слух о голоде давно дошел до князя, и он двигался к Новгороду, желая помочь жителям не столько военной силой, сколько продовольствием. Но все яснее становилось Мстиславу Мстиславичу, что без войны не обойтись: ведь должен же кто-то ответить за то, что приходилось им видеть вокруг.

За Торопцом трупы людей стали попадаться часто — и на дороге и в поле. Сытые волки, заметив приближающийся большой отряд, лениво и нехотя отходили подальше, трусили по снегу, даже хвостов не поднимая — настолько осмелели они в эту зиму. Правда, судя по мертвецам, скрючившимся у обочины, можно было судить, что пища волкам доставалась неважная: безмясые остовы, крепко обернутые всякой одеждой, что не сумела спасти их от замерзания. Было понятно, что отчаявшиеся голодные люди брели из Новгорода куда глаза глядят и все находили одинаковый конец.

Поначалу многие из дружинников пытались в мертвецах опознавать своих новгородских знакомых, а то и родственников, но это было тщетно — мертвые были на одно лицо и совсем, видимо, не походили на тех людей, какими были когда-то. Двигаясь по дороге мимо множества человеческих останков, дружина молчала. Никому не хотелось говорить, разве что скрипеть зубами от ярости и желания рубить кого-нибудь. Князь же, сознававший, что в беде, постигшей Новгород, есть большая доля его вины, страдал больше всех. Его уход из Новгорода к Галичу, казавшийся год назад таким важным делом, теперь представлялся глупой мальчишеской выходкой — и Галича не смог завоевать, и Новгород обрек на немыслимые бедствия и лишения. Каждый новый мертвец, встреченный на дороге, был словно еще один упрек: что же ты, князь Мстислав, не защитил народ свой? Или забыл, как на вече обещал новгородцам помощь и защиту, живот обещал положить за Новгород, как это сделал когда-то отец, князь Мстислав Ростиславич, прозываемый Храбрым?

Само собой решилось, что делать дальше. Даже и совета с дружиной не понадобилось. Войти в Новгород, пусть хоть и сопротивляются Ярославовы люда. Какая сила удержит рассвирепевших дружинников Мстислава Мстиславича? А как войдут в город, тут и найдется множество дел: злодеев наказывать, а тех несчастных, что еще в живых остались, — кормить. Не может быть, чтобы совсем никого не осталось в Новгороде. Это и представить себе немыслимо. Многих удастся спасти, Мстислав Мстиславич был уверен в этом. Но сначала, конечно, — наказывать, наказывать.

Он все время думал о зяте, князе Ярославе Всеволодовиче. Пытался понять: какая злая сила могла заставить его, еще совсем молодого человека — ему не минуло и двадцати пяти лет, — так хладнокровно убивать ни в чем перед ним не повинное новгородское население? Ведь на стол он был зван всем городом, ездило к нему а Суздаль посольство, уговаривали. И потом, когда перекрыл он все пути хлебные, ездили тоже, чтобы узнать: в чем их вина, чтобы сказал князь Ярослав, дал возможность подданным заслужить прощение. Те послы сидят теперь в ямах, цепями окованные, в грязь втоптанные. Давно такого на русской земле не видано!

Ярослав Всеволодович не в отца пошел. Отец его, великий князь Всеволод, никогда не стал бы творить такое — суров был, но по-своему справедлив и о чести своей пекся. Не говоря уж о том, что всю жизнь прожил со своей супругой, до самой ее смерти, не оставив великую княгиню даже в тяжелой болезни. Ярослав же при живой жене окружил себя наложницами, погряз в разврате, а жену, княгиню Елену, содержит словно рабыню. К мукам совести из-за брошенного им на произвол Новгорода у Мстислава Мстиславича добавлялось болезненное чувство вины перед дочерью. И Елену он не смог защитить! Отдал злодею, словно горлицу в жены хищному коршуну. Правда, в то время мало кто, наверное, мог разглядеть в юном князе Ярославе будущего коршуна.

До Новгорода оставалось менее полудня езды, даже таким медленным шагом, каким двигалась дружина Мстиславова. Если не ждать обоза, а поехать быстрее — то и того меньше. Мстислав Мстиславич посмотрел на мечника своего Никиту и понял, что мечник тоже рвется поскорее в родной город. В Новгороде у Никиты осталась молодая жена с сыном, которому только недавно исполнился год, и Никита в последнее время был в сильной тревоге за свою семью. По скудным вестям, приходившим из Новгорода, они догадывались, что новгородцам приходится несладко, но такого, что было на самом деле, и вообразить себе не могли — ни князь, ни его мечник, ни кто-либо из дружины.

— Дозволь сказать, княже, — обратился Никита к господину, заметив, что тот на него посмотрел. — Не поехать ли быстрее нам? Сердце у меня щемит. Не гневайся. Прикажи, чтоб шагу прибавили!

— Дозорных надо подождать, — ответил Мстислав Мстиславич.

— Встретим их по дороге, — продолжал настаивать Никита. — Или меня хоть одного отпусти. Мочи нет, княже. Что ж это делается, что делается? — И он издал сдавленный горловой звук, поперхнувшись коротким злым рыданием.

Князь внимательно посмотрел на мечника, который отвернулся, стыдясь своего искаженного плачем лица. Почувствовал, как и его самого что-то толкает в горло. Прав Никита, конечно — прав. Надо спешить.

Не отдавая никакого приказа, Мстислав Мстиславич просто обернулся к дружине, махнул рукой и резко хлестнул коня. Конь, словно только и ждал этого, рванулся вперед. Дружина устремилась вслед за князем вся как один человек. Мстиславу Мстиславичу даже показалось, что в глухом топоте множества копыт по снегу он расслышал общий облегченный вздох.

Через короткое время вдали показался дозор — трое дружинников, высланных утром вперед, на разведку, возвращались. Приблизившись к ним, Мстислав Мстиславич показал рукой, чтобы не останавливались, а присоединялись к быстрому движению отрада и докладывали на ходу. Ехавший рядом с князем Никита посторонился, пропуская старшего дозора — Путяту, которому часто доверялось разведывать, — поближе к Мстиславу Мстиславичу.

— Никого впереди нету, княже! — задыхаясь, прокричал Путята. — Я уж думаю: может, и людей в Новгороде не осталось?

— Как так — не осталось? — сердито рявкнул Мстислав Мстиславич. — Ты думай, что говоришь-то!

— Ей-богу, княже! Ворота незатворенные стоят, а стражи не видно! — Путята говорил непривычно тонким голосом: то ли запыхался, то ли перепуган увиденным. Никита попробовал представить себе никем не охраняемые ворота мертвого города и содрогнулся: не так были бы страшны ворота, на семь запоров закрытые и с многочисленной стражей на стенах, что грозила бы оружием. Словно подтверждая его опасения, Путята крикнул Мстиславу Мстиславичу:

— Я, княже, такого страха и не помню! Что с Новгородом сделали? Убили!

Мстислав Мстиславич больше не отвечал, только еще сильнее стал нахлестывать коня. Замолчал и Путята, стараясь не отставать от князя и вперив взгляд туда, откуда он только что привез страшное известие. Сейчас, среди своих, рядом с князем, ему, конечно, было легче, чем там, возле города перед мертвыми воротами.

Вскоре Мстиславов отряд — все три сотни разъяренных, горящих желанием сражаться воинов — подошел к городу так близко, что все уже могли видеть это печальное и страшное зрелище своими глазами. Мстислав Мстиславич непроизвольно перевел коня на шаг, то же самое сделали остальные. Теперь спешить было некуда, загнать коней среди леденящей душу тишины запустения казалось кощунственным. Ехали шагом, зорко осматриваясь по сторонам, на всякий случай держась за оружие — кто за рукоять меча, кто за сулицу, кто за лук, чтобы быть готовым в любой миг наложить стрелу и ударить. Никита свой меч вытащил из ножен и положил плашмя на правое плечо, левой рукой держа поводья. Ему просто необходимо было сейчас чувствовать тяжесть холодной стали в руке. Чтобы никто из врагов, что встретятся на его пути, не усомнился в его намерениях. А он был намерен карать, и карать беспощадно. Те же чувства, судя по его виду, испытывал и Мстислав Мстиславич, и все его воины.

Когда подъезжали к воротам, между полуоткрытых створов мелькнула какая-то тень и тут же скрылась. Наверное, кто-то из Ярославовой стражи. Но он не сделал попытки закрыть створы или позвать кого-нибудь себе на помощь, увидев приближающееся войско. На всякий случай несколько дружинников спешились и побежали, но, проникнув за ворота, тут же вышли обратно и стали разводить тяжелые створы пошире. Никто им не мешал. Никого не было видно н на стенах. Дружина вошла в город.

Князь Мстислав повернулся к войску.

— Братья! — крикнул он. — Знаю, что многих из вас по домам тянет! Только сначала нам бы на городище наведаться — там есть с кого спросить за родных ваших! Пока вместе держаться будем. За мной!

Без единого возражения дружина потекла за князем — через Славянский конец на торговую сторону, мимо Ярославова дворища к мосту через Волхов, прямо к детинцу.

Никита всматривался в ту сторону, где стоял его дом, но ничего увидеть не мог: далеко было, даже купол Власия, по которому он всегда узнавал свою улицу, не угадывался. Он заставлял себя надеяться на то, что его родные живы. Хотя разум говорил ему о другом. Вид городских улиц, раньше таких оживленных и пестрых, а нынче отданных в полную власть голодной смерти — самой ужасной из всех смертей, — развеивал все надежды. Стоило только взглянуть на скудельницу возле Ярославова двора — наполненную доверху, и сваленную возле целую кучу обглоданных собаками трупов, как возникла твердая и невыносимая страшная уверенность: они здесь, все здесь. Или в другой скудельнице, на своей стороне. Наверняка не одна такая в городе поставлена. Когда проезжали мимо, Никита, сам не зная почему, умоляюще посмотрел на князя Мстислава, желая, чтобы князь как-то успокоил его. Но Мстислав Мстиславич отвернулся. Не хотел встречаться взглядом со своим мечником.

Но странно — пока войско двигалось по вымершим улицам, те понемногу стали оживать! Из домов выходили, выползали каким-то чудом уцелевшие жители. Узнавали своего бывшего князя, крестились, плакали. Падали на колени, протягивали к князю руки. Потрясенный, Мстислав Мстиславич оглядывался: ему никогда не приводилось видеть людей, столь изможденных голодом.

Никита тоже оглядывался — нет ли какой опасности. Даже сейчас он старался не забывать своих обязанностей. Кроме этих несчастных в городе были еще и враги. Из-за угла могли ударить стрелой, например.

Сердце его сжалось от сострадания, когда он заметил маленькую старушку, что стояла одиноко в сторонке и, видно, не имела сил ни на что более, как улыбаться счастливой и жалкой улыбкой. Даже креститься не могла.

Забыв спросить позволения у князя, Никита тихо подъехал к ней, замирая от тоскливой боли и стараясь не напугать старушку своим приближением. Она, впрочем, не испугалась — доверчиво подняла на Никиту крошечное личико.

— Бабушка, что же это? Что с вами случилось-то?

Ожидая ответа, он вдруг поразился наступившей тишине. Оказывается, и Мстислав Мстиславич, и вся дружина остановилась и замерла, тоже стараясь не пропустить ее ответа. Он повторил свой вопрос, боясь, что старушка не расслышала его.

— Что, бабушка? Скажи, пожалуйста.

— А заморили нас, сыночек, — тихонько, не переставая улыбаться, ответила она. — Князюшка нас всех поел. Всех ребеночков у нас поел, заступничек наш.

Никита услышал сердитый кашель Мстислава Мстиславича: князь явно подзывал его к себе. Торопливо зашарив в мешке, притороченном к седлу — не завалялся ли там хлеба кусок, чтобы старушке дать, — он обернулся и увидел, как по знаку князя дружина продолжала движение. Хлеб в мешке нашелся, Никита протянул его старушке. Она виновато улыбнулась — не поднимались руки, не слушались ее. Он, не раздумывая, бросил кусок в снег, к ее ногам. Подстегнул коня.

— Прости, бабушка! — крикнул ей на прощание и поскакал догонять князя. Мстислав Мстиславич сердито поглядел на мечника, но ничего ему говорить не стал. Дальше до самого Волхова ехали в молчании. Никита знал, что в вопросах родовой чести и достоинства Мстислав Мстиславич был горд и, как бы ни был сейчас зол на Ярослава, все же знал одно: поступки князя может судить только князь, и больше никто. Тем более — не какая-то старуха, хоть ей и пришлось много горя увидеть от власти Ярослава.

Когда уже подходили к мосту, из-за скотницы — складского помещения, каких много стояло вдоль всего берега, — послышался вдруг раскатистый смех, такой неуместный здесь, что показался Никите оскорбительным. Смеялись несколько человек, судя по голосам — здоровых и сытых. Им, скрытым пока за глухой стеной скотницы, не виден был спуск к Волхову и все, что на нем происходит. Вышли трое вооруженных людей, по виду — суздальские ратники князя Ярослава. Сразу осеклись, оборвали свой смех. Замерли, увидев спускающееся к мосту войско. Но стояли открыто, не веря, видимо, в то, что это могут быть чужие. Кому еще сюда прийти?

И вдруг — догадались. Попятились, заозирались, выбирая путь к отступлению. Бросились в разные стороны: один к мосту, рассчитывая, верно, что сможет добраться до городища, до своих, прежде чем его догонят, а двое других нырнули туда, откуда вышли — обратно за скотницу. Мстиславова дружина засвистела, зашумела им вслед.

А Никите, наконец увидевшему врагов, сразу стало не по себе от того, что они могут уйти.

— Княже! — вскричал он. — Дай мне их догнать! Посчитаться хочу! Уйдут ведь, спрячутся!

— Давай, — кивнул Мстислав Мстиславич, и Никита, обжигая коня ударами поводьев, кинулся за теми двоими, скрывшимися за скотницей. За суздальцем, бегущим со всех ног по мосту, тоже кто-то поскакал. Может, то был и сам князь — Никита не видел, некогда было оглядываться.

Тех двоих суздальцев он настиг, когда они, словно зайцы, попавшие в западню, метались по небольшому дворику, огороженному с трех сторон двумя длинными бревенчатыми стенами и высоким забором. Один все же решился, подпрыгнул и неуклюже повис, руками схватившись за заточенные верхушки жердей, а ногами царапая забор в поисках опоры. Второй прижался к забору спиной и рвал меч из ножен, белыми остановившимися глазами уставясь на Никиту, приближавшегося к нему с поднятым над головой блестящим длинным лезвием. Меч у суздальца застрял и никак не хотел выниматься.

Никите, подъехавшему к суздальцу, неудобно было его рубить — мешал забор. Но медлить больше было нельзя.

И пока Никита обдумывал, как бы половчее приступить к бою, его рука уже сама все за него решила. Удар сверху, с оттяжкой, по первому! С покатого суздальского шлема меч легко соскользнул и острием въелся в податливое хрустнувшее плечо. Враг заорал и попробовал защититься ножнами, ухватив их белой, без варежки, рукой. Второй удар пришелся как раз по кисти, напрочь отбросил в сторону четыре пальца. Ножны выпали, а суздалец почему-то застыл, оторопело разглядывая покалеченную руку. И даже не обратил внимания на третий удар, который Никита, заведя коня, нанес теперь по всем правилам сбоку. Переломившееся пополам лицо суздальца с короткой черной бородой мгновенно выпустило волну красной крови, а Никита краем глаза успел заметить, что второй уже соскочил с забора и убегает в противоположную сторону.

Никита расчетливо, не торопясь, поехал вслед. Бегущий суздалец все время оглядывался на свою погибель.

— Не надо! — вдруг закричал он. — Не надо! Не надо! Ай, не надо! Нет! Нет!

Шлем у него слетел, наверное, когда он свалился с забора. Поэтому тут и думать было нечего: чтобы скорее прекратился этот выматывающий душу вопль, Никита на всем ходу умело и мягко срезал суздальцу голову. Страх, сидевший в теле суздальца, заставил все же его безголовое туловище пробежать по двору еще несколько шагов. В конце концов оно рухнуло в снег.

Никита какое-то время разглядывал поверженных врагов, раздумывая: стоит их обыскивать или не стоит. Снаряжены они были не то чтобы богато, но добротно. И вообще производили впечатление крепких и бывалых воинов. Встреть он их где-нибудь в другом месте да будь хотя бы один из них на коне — пришлось бы ему попыхтеть, прежде чем одолел бы. Сейчас же все обошлось легко. Это потому, что суздальцы, внезапно увидев спускающуюся к Волхову немалую чужую силу, сразу потеряли самообладание. Никите расхотелось обыскивать их тела: добыча того не стоила. Ему следовало поскорее нагонять князя. Вот там, где Мстислав Мстиславич, — там и будет настоящее дело. Забыв про убитых суздальцев, Никита погнал коня.

Он выехал к мосту, когда уже почти вся дружина переправилась на тот берег. И сразу защемило сердце: перед ним была его родная Софийская сторона и, подъехав к городищу, можно было оттуда уже разглядеть одинокий купол церкви на их улице. Там был его дом. Там он оставил родных. Что с ними? Застанет ли он их всех живыми или кто-то умер за этот год, что провел Никита в чужих краях с князем Мстиславом? Скоро все выяснится, а пока явно предстоял бой с людьми Ярослава Всеволодовича: на стенах детинца была заметна беготня, какая всегда начинается с подходом противника. Никите надо было пробираться к князю, и он поскакал через мост, не обратив внимания на красную лужу посредине дороги и мешком лежащий труп третьего суздальца — чуть в стороне, чтобы не мешал проезду.

Уже на другом берегу, огибая детинец и пробираясь к его главным, западным воротам, Никита услышал оттуда знакомый боевой рев своей дружины. Там шла драка, и — судя по силе крика — нешуточная. Он мечом плашмя ударил своего коня по крупу, и конь, вздрогнув от боли и жалобно и коротко взрыдав, рванулся вперед со всей прытью, на которую был способен. И вскоре Никита оказался посреди боя.

Чтобы определить, где находится князь, ему не нужно было оглядываться. Никита, на ходу уклоняясь и отбиваясь от бестолковых в сутолоке ударов, направился к самым воротам. Там кричали и звенели железом особенно громко, и значит, Мстислава Мстиславича следовало искать у ворот. Протолкавшись сквозь своих и чужих, Никита увидел знакомую широкую спину князя, Мстислав Мстиславич работал своим излюбленным оружием — двуострым топором на проворозке, укладывал удары поочередно направо и налево. По опыту Никита знал, что во время работы своим топором князь не терпел, если кто-то из своих находился рядом, слишком близко. От Никиты требовалось одно — защищать его со спины, следить за общим положением дел в тылу у князя. Он завертелся в седле с поднятым мечом — так, чтобы всем это было видно, и у врагов поубавилось желания напасть на князя сзади. Конь Никиты, знавший, что от него требовалось, послушно заплясал под седлом, в каждый миг готовый броситься туда, куда прикажет хозяин.

Вокруг шла отчаянная рубка. Мстиславовы дружинники, перемешавшись с суздальскими, работали умело и хладнокровно. Но и им порядочно доставалось. Быстро и хищно оглядываясь по сторонам в поисках опасности для князя, Никита с мгновенной острой горечью заметил, как его добрый товарищ Путята, побагровев лицом, схватился за острый наконечник копья, вылезший у него из груди — как раз посередине. Покачался немного и от чьего-то толчка свалился ничком под ноги своему коню, взмахнув на прощание белым древком, торчащим в спине. Вот еще один знакомый прижал руку к шее, из которой хлестала кровь. Вот молодой дружинник Ефрем, тоже новгородец, как и Никита, от удара тяжелым обухом в грудь закашлялся, припал к конской гриве, выронил оружие и поехал как-то боком, все ниже клонясь и сплевывая длинные красные слюни.

Огромный суздалец с окровавленным ртом вдруг свирепо, неизвестно откуда взявшись, наехал на Никиту, клокоча и размахивая мечом. Никита бросился ему под левую руку, ударил наугад. Посмотрел и похолодел: удар, видимо, пришелся в защищенное место и не нанес противнику значительного повреждения. И бешеный суздалец, потеряв Никиту из виду, словно забыв о нем, прорывался теперь уже к незащищенной спине Мстислава Мстиславича.

Коню суздальца оставалось сделать всего два-три прыжка, чтобы донести своего седока, занесшего меч над головой, до князя. А тот, никак не ожидая удара сзади, был занят рубкой последнего суздальского заслона перед воротами. И тогда Никита сделал единственное и последнее, что мог сделать: он, не задумываясь, метнул свой меч в спину врага.

Сверкнув в воздухе и совершив один законченный оборот, увесистое лезвие вошло в широченную спину с тем особым звуком, который издает внезапно протыкаемая плоть и который в бою всегда слышишь, несмотря на стоящий вокруг тебя крик, звон и стук. Возблагодарив кого-то — он даже не успел осознать, кого благодарит, — за небывалую удачу, Никита догнал убитого врага и за рукоять меча, выглядывавшую как раз из-под левой лопатки, сдернул того с седла. Меч засел крепко, пришлось спешиваться и, закрывшись на всякий случай конем, вытаскивать оружие, придерживая мягкое студенистое тело ногой.

Когда он снова взобрался на коня, то увидел, что дружина князя Мстислава одолевает. Суздальский отряд, поняв, что к детинцу не прорваться — ворота уже были заняты князем и его людьми, — начал спасать свои жизни. Кто бросал оружие и сдавался, кто кинулся бежать. Ратников, сдавшихся в плен, тут же вязали и, как овец, сбивали в кучу. За теми же из суздальцев, которым удалось рассыпаться по улицам Софийской стороны, была отряжена погоня. Немногим и повезло, да только ненадолго. Куда им было деваться в городе, где каждый житель их ненавидел. К тому же Новгород теперь можно было уверенно считать находящимся под властью князя Мстислава Мстиславича. Дружина вошла в детинец.

Никита, каждый раз оказываясь рядом с храмом Великой Софии, поражался: такое величественное строение, стены белокаменные уходят под самые небеса — вроде бы рядом с такой громадиной человек должен чувствовать себя червем ничтожным, муравьем у подножия горы. Но с ним было не так. Под сенью великого собора Никита сам словно становился больше, значительнее, казался себе способным на невиданные подвиги и долгую славную жизнь. Даже как будто ростом выше становился. Он очень любил Великую Софию и был горд тем, что именно в его родном городе стоит такой собор — краше его, наверное, были храмы в русской земле, но эта строгая новгородская красота была неповторимой и единственной.

Сейчас, однако, было не время любоваться собором. Никита еще не успел остыть от тяжелой кровавой схватки, да и дело было еще не закончено. Мстислав Мстиславич велел гнать к нему Ярославовых бояр и наместника — всех, кто был повинен в новгородской беде. Пока дружинники обшаривали боярские хоромы и владычный двор, князь расположился на небольшой площади перед собором Софии и ждал. Он был гневен, и гнев его еще усиливался, когда князь видел, сколь благополучна и сыта была жизнь здесь, на городище, по сравнению с городом. Судя по тому, что доложили ему люди, которые прошлись по кладовым, хлеба здесь могло хватить всем городским жителям на долгие времена. Да и не только хлебом полны были хранилища, а всяким другим припасом, потребным человеку для жизни. Всего здесь было вдоволь — и мяса, и рыбы соленой и вяленой, и меда в тяжелых липовых колодах, и овощь разная заложена была в погребах. Одним словом — изобилие плодов земных.

Здесь, возле Великой Софии, похоронен был князь Храбрый, отец Мстислава Мстиславича. Это место священным было для князя и для всех новгородцев. И чем же оно стало теперь, это место? Во что превратил его Ярослав Всеволодович и приспешники его? Окруженный крепкими и высокими стенами детинец виделся князю Мстиславу неким чудовищем, громадным пауком, который высосал всю кровь и соки из несчастного города. Этот образ возник в мыслях и не хотел уходить. Хоть и знал князь Мстислав, что кощунственно так думать, но по-другому не мог, когда сравнивал то, что видел в городе, и то, что увидел здесь. Да полно — люди ли, рожденные человеческими матерями, населяли городище? Как могли сердца их не тронуться при виде страшных мучений стольких людей? Если бы страдание вдруг обратилось в воду, то в Новгороде ее оказалось бы столько, что затопило бы детинец вместе с его населением.

По виду те, кто составлял население боярских палат и княжеского дворца, были люди. Перепуганные, они стояли на коленях перед Мстиславом Мстиславичем, а он, не ощущая к ним никакой жалости, разглядывал знатных пленников, нешуточно подумывая: не взяться ли еще раз за топор, пока рука не остыла?

Среди Ярославовых дворян был, конечно, и наместник новгородский, Хотей Григорович. Князь безошибочно определил его в толпе коленопреклоненных — по тому, как сей старец пытался держаться. Изо всех сил он сохранял на лице гордую надменность, и лишь непокрытые его седины — легкий белый пух, — едва вздрагивая, выдавали страх. Наместник был испуган не меньше других, но поскольку был стар и опытен, понимал, что самый верный путь к спасению — спрятаться за князя Ярослава, за его волю и приказы. А для этого надо было и выглядеть Ярославовым человеком — спокойным и уверенным в себе, чувствующим за собой могучую поддержку суздальского князя. Он и держался так: не тобой, князь Мстислав, я здесь поставлен, не тебе и отчет стану давать! И только в глаза Мстислава Мстиславича старался не заглядывать, опасаясь, что если взглянет, то немедленно прочтет в них себе смертный приговор, и никакие ссылки на волю Ярослава Всеволодовича не помогут. А жить старцу очень хотелось!

Мстислав Мстиславич, расталкивая стоящих на коленях дворян, как кули с мякиной, пробрался к старику, взял его за бороду и поддернул вверх.

— Ты наместник?

— Я князем Ярославом поставлен, — с дрожанием в голосе ответил Хотей Григорович. Приготовился еще говорить, устраивая поудобнее лицо, чтобы борода, зажатая в сильной княжеской руке, не мешала плавной речи. Но Мстислав Мстиславич ему говорить не позволил.

— Собака ты! Пес, кровопиец! Что ты с Новгородом сотворил? Молчи, а то убью на месте!

Взгляд наместника безнадежно потух. Все еще не отпуская его бороды, Мстислав Мстиславич распорядился:

— Власий! Никита! Этих всех — в цепи и в яму. Пусть в холодке понежатся. Да еды никакой им не давать — пока я не скажу! А ты, пес, — он еще выше вздернул наместника за бороду, — ты лично всех людей в городе накормишь! Нынче же! Понял?

Старик, извиваясь в княжеской руке, всем телом показал, что приказ Мстислава Мстиславича ему понятен.

— Пошел. Исполняй! — Князь брезгливо оттолкнул от себя наместникову бороду.

На то, чтобы заковать Ярославовых людей и поместить их в темницу, ушло довольно много времени. Никита торопился побыстрее все закончить — душа его рвалась уже к себе домой, к жене и сыну. Власий Бакунец, назначенный князем Никите в пару, понимал состояние напарника. Но ничего Никите не говорил и отпроситься у Мстислава Мстиславича не предлагал. Он думал о том, о чем сам Никита, наверное, боялся подумать: в Новгороде уже было известно о приходе Мстиславовой дружины и о занятии детинца, и если бы из семьи княжеского мечника кто-то был жив, то непременно уже находился бы здесь. От дома Никиты сюда ходу было всего ничего. Уцелевшие жители стягивались со всех сторон посмотреть на своих спасителей и бывшего князя. Вся площадь перед Софией была заполнена народом — откуда и набралось столько? Все пришли, кто еще мог ходить. Исхудавшие, страшные — пришли, не пожалели сил. И радовались долгожданному своему освобождению от бесчеловечной суздальской власти. Родных Никиты среди них не было.

Короткий зимний день близился к концу, когда Никита прошел во дворец — доложить князю, что приказание его выполнено: все захваченные злодеи в темнице, стража выставлена, людям раздают хлеб. Князь разместился в тех самых покоях, где жил раньше. После трудового дня, мрачный, он сидел в своей любимой светелке с окошком, выходящим на Великую Софию и Волхов. Летом открывался отсюда прекрасный вид. Мстислав Мстиславич, несмотря на свой сегодняшний воинский успех и справедливо сделанное дело, все досадовал, что, уйдя в свое время из Новгорода, позволил событиям принять такой оборот. Этого не должно было случиться! Почему зять, князь Ярослав, оказался таким злодеем? Что хотел выгадать на народной беде?

Власти? Какой ему еще власти надо, если новгородцы сами его призвали. Богатства? Много ли богатства выжмешь из умирающих от голода людей? Да он и так богат, князь Ярослав. Обделив наследством и преемничеством старшего из Всеволодовичей — Константина, великий князь Всеволод Юрьевич почти все свое имение поделил между Георгием и Ярославом. А там было что делить! Городов, сел, земель пахотных, лесных и рыбных угодий, пастбищ, всяких промыслов искусных — и камнерезных, и златокузнечных, и оружейных — в ларях и укладках серебра и золота у князя Ярослава было побольше, чем у иных владетельных князей, которые своим богатством вполне довольны.

Плохую ли жену дал ему Мстислав Мстиславич? Елена, старшенькая из дочерей, собой красива, не своенравна, не зла. Ах, другому надо было отдать Елену! Мало ли князей молодых? Любой бы взял ее за себя с радостью, и любил бы, души в ней не чаял, и тестю был бы век благодарен. Ругал себя Мстислав Мстиславич: что наделал, старый дурень, польстился на близкое родство с великим князем Владимирским! Тогда, в Торопце, казалось, что в невестках у великого князя Елене хорошо будет и детям ее, внукам Мстислава Мстиславича, тоже. А нет до сих пор детей у Елены! Ярослав, по слухам, с ней и не живет вовсе как с женой. Подобно половецкому хану, поганцу некрещеному, завел рабынь для услады целую дюжину.

Когда из Новгорода, осерчав на жителей, уехал Ярослав к себе в Суздаль, то и Елену увез с собой. Тут она жила, голубка, думал Мстислав Мстиславич, разглядывая просто, без роскоши, убранную светлицу. Ходила небось крадучись по дворцу, в котором ей надлежало быть полновластной хозяйкой. Боялась лишний раз попасться на глаза мужу своему строгому или какой-нибудь из этих кобыл беззаконных, наложниц Ярослава. Говорили, что те, возомнив о себе сверх меры, раз князь дарит их своими ласками, к Елене относились издевательски, оскорбляли ее, насмешничали над ней. Горько было об этом думать. Каково-то ей, выросшей в тепле родительской любви, было выносить эти издевательства?

Погруженный в невеселые размышления, Мстислав Мстиславич даже вздрогнул, когда послышался стук в дверь. Совсем раскис, забыл о делах. Настанет еще время о судьбе дочери позаботиться.

— Кто там? — отозвался он.

Вошел мечник Никита, и, поглядев на него, Мстислав Мстиславич спросил:

— Никита! Ты что же домой-то не побежал? Своих проведать?

— Твой приказ исполнял, княже.

— А у меня из головы вылетело, что ты новгородец. Что же не напомнил-то? Нашлось бы кому другому приказ мой исполнить.

— Все сделано, княже, как ты велел. Заковали этих, под стражу взяли. Наместник свою челядь загонял — по домам они хлеб развозят. Я не только княжеские — я и его кладовые заставил открыть. Уж он вилял, вилял, чтобы свое-то сохранить. Теперь плачет. Поеду я, княже, погляжу, как мои там?

— Так поезжай. Давно уж надо было.

Мечник ушел. Затворив за собой дверь, скатился по крутой лестнице — Мстиславу Мстиславичу были слышны торопливые шаги. Князь вздохнул и подумал примерно о том же, о чем думал Власий и другие: не осталось, наверное, у Никиты никого, иначе родные его уже давно бы нашли. Никиту князь любил и горе его готов был принять близко к сердцу. Еще одно горе! Ну, по правде сказать, не такое уж большое для князя, но все-таки. И опять причиной всему — Ярослав.

Итак, следовало думать о будущих делах. Каким бы человеком он ни был, зятюшка, а придется с ним жить в мире. Воевать не хотелось. Вдоволь уже навоевались, пора начинать оговариваться. У Ярослава в заложниках много знатных граждан новгородских, одних торговых людей больше тысячи — и в Торжке, и в Твери, и в Переяславле, и в самом Суздале. Их жизни тоже надо пожалеть, тем более сейчас, когда новгородский стол опять за Мстиславом Мстиславичем. Если не выручить заложников, то горя в Новгороде еще добавится. А князь Ярослав их не пощадит в случае войны.

Все сложилось бы гораздо лучше, если бы после смерти великого князя Всеволода старшинство досталось Константину — как и полагалось. Константин не позволил бы младшему брату своевольничать и творить зло. И не было бы угрозы спокойствию и миру на русской земле.

Ничего не смог придумать князь Мстислав, кроме того, что надо искать встречи с Ярославом. Одна была надежда: повидавшись с зятем и поговорив с ним, можно будет убедить его в неправедности жизни, которую он ведет, в неразумии злобы, которая переполняет душу Ярослава. Конечно, встречи один на один не получится, ведь говорить с князем Ярославом — это значит иметь дело с его братом, Георгием Всеволодовичем, великим князем Владимирским. Без покровительства и одобрения со стороны Георгия Ярослав, при всем его крутом нраве, мало что смог бы натворить. С огромной силой надо будет вести переговоры, иначе придется с ней же вести войну. А это Мстислав Мстиславич даже вообразить себе не мог. Пока не мог.

День заканчивался. Предстояло еще отужинать, помолиться — и спать. Завтрашний день обещал большие хлопоты. Изможденный, наполовину вымерший — но это все же был Новгород, и жители его по-прежнему оставались вольны и свободолюбивы. И решать важные вопросы, касающиеся дальнейшей жизни, необходимо было только на общем вече. Трудненько будет собрать народ, многие и ходят-то с трудом. Придется в колокол вечевой бить с самого утра. И саней, что ли, побольше отправить в город — пусть те, кто ходить не могут, на санях доберутся до Ярославова двора. Да не забыть сказать, чтобы на дворе котлы поставили с горячей водой медовой. Голодному человеку черпак такой сладкой водицы выпить — он сразу бодрее станет, и голова у него лучше будет соображать.

Эта мысль понравилась Мстиславу Мстиславичу. Когда уж спать лег — все думал об этих котлах: отыщется ли их достаточное количество, чтобы напоить всех жаждущих? А посуды разливательной сколько понадобится! Ничего, отыщем, думал он. На дворцовых поварнях не хватит — боярские дворы потрясем. И меду не жалеть, меду побольше класть! С тем и уснул.

Назавтра созывать людей к вечевому колоколу стали с самого раннего утра — еще и солнце не вставало. Чтобы призывный звон, знакомый каждому новгородцу, не прерывался, звонившие сменяли друг друга. Протяжная песня колокольной меди, замешенной на серебре, плыла над городом, будила жителей, напоминала им о прежних счастливых временах, заставляла их подниматься и идти. Непреложный закон веча — один из столпов, на которых всегда покоились достоинство и гордость новгородские.

Мертвых на улицах поубавилось, но живых стало больше — город понемногу оживал. Сказывалась и вчерашняя — под присмотром выборных — раздача хлеба: многие легли спать сытыми, впервые за долгое время. К полудню Ярославов двор был заполнен — не до отказа, как раньше, но, видя перед собой такое широкое народное представительство, князь Мстислав мог быть уверен, что говорит со всем Новгородом и решение, которое вынесет вече, будет общим и законным.

В том же, каким оно будет, Мстислав Мстиславич не сомневался. Поцеловав крест на верность Новгороду, он попросил у граждан княжеского стола. Просил также прощения за то, что год назад по прихоти своей оставил город. Повинился, что не смог предвидеть, какие тяжелые последствия вызовет его поступок, не догадался принять меры против этого.

Граждане новгородские были рады принять к себе обратно бывшего своего князя. Их радостное единодушие не было выражением благодарности голодных к тому, кто их накормил и напоил горячей водой с медом. Они снова поверили в возрождение былой новгородской славы, былого достатка. После тяжелых месяцев отчаяния эта вера словно сообщала им новые силы.

Нельзя было обойти молчанием вопрос о заложниках. Почти все торговое сословие новгородское находилось в руках Ярослава Всеволодовича. И вызволить купцов, да еще желательно со всеми товарами и прочим имением — было сейчас главной задачей нового князя. Только это сословие, влившись снова в городскую жизнь, могло быстро удовлетворить все нужды горожан — дать им еду и работу. Перед собравшимся вечем князь Мстислав торжественно пообещал, что либо вернет мужей новгородских, либо — положит свою голову. Однако, добавил он, может случиться всякое, и как Новгород ни ослаблен, а все равно должен быть готов по первому требованию князя предоставить ему воинскую помощь. И снова новгородцы в один голос заявили, что со своим князем готовы и на жизнь и на смерть. На том и закончилось вече. Очень жалел князь, что сейчас с ним не было посадника Твердислава. Тот сидел, наверное, где-нибудь в Торжке, под стражей, разделяя общую участь всех новгородских послов, ездивших к Ярославу Всеволодовичу. Посадник, с его огромным влиянием на горожан, мог бы сильно помочь князю в подготовке возможного военного похода. Ничего не поделаешь — приходилось обходиться без Твердислава, своими силами. Вся дружина только и занималась тем, что развозила по городу припасы, взятые на городище, делила еду да искала мужчин, пригодных воевать. Этим надо было отъедаться поскорее, восстанавливать силы. Им по приказу Мстислава Мстиславича выдавалась еда дополнительная.

Дел было много. Желая вселить в сердца новгородцев еще больше уверенности и бодрости, князь послал в Торопец за своей семьей — пусть все видят, что его власть в Новгороде установилась прочно и надолго. Одновременно следовало начинать переговоры с Ярославом. Искали человека, который мог бы провести их достойно и успешно. Священника послать было надежнее всего — так советовали Мстиславу Мстиславичу, так считал и он сам. По слову епископа Антония, воспрянувшего духом после падения суздальской власти, был выбран Юрий, настоятель храма Святого Иоанна на Торговище. Князь имел с ним личную беседу, и Юрий ему понравился. Он сразу понял всю тонкость поручаемого ему дела, Мстиславу Мстиславичу почти ничего не пришлось объяснять. Юрий не сомневался в успехе: кому, как не священнику, уметь обращать грешника к покаянию? В тот же день и отправили посла. В любом случае — пока не будет известен ответ Ярослава, все приготовления делаются словно наугад, а это раздражает и тревожит куда сильнее, чем угроза настоящей войны.

Заботы об укреплении городской обороны, однако, были не лишними. Этим князь поручил заниматься своему мечнику. Чинить ворота, обеспечивать сменную стражу из горожан и дружинников, привозить и поднимать на стены запас камней, смолы, метательных копий — дел у Никиты было предостаточно. За время правления Ярославова наместника оборонное хозяйство внешнего города пришло в упадок — суздальцы сократили Новгород до размеров детинца, и лишь его старые стены были готовы выдерживать осаду.

Каждый день Никита докладывал Мстиславу Мстиславичу о сделанном. Однажды князь обратил внимание на то, что мечник как-то не по-доброму задумчив и даже рассеян. Рассказывает о том, сколько выборных наряжено на стены от каких улиц, сколько саней требуется для подвоза из лесу свежих бревен — а мысли его витают где-то далеко, и от князя далеко, и от Новгорода. И Мстислав Мстиславич спохватился: совсем забыл за хлопотами спросить Никиту о его семье, о родных.

— Никита! Ты своих-то нашел? Что они? Живы?

Лицо мечника осветилось светом надежды.

— Думаю, княже, что живы. Не нашел никого дома. Да и дома самого нет, сгорело все. Избенка одна и осталась. Они, княже, наверное, убежали, когда голодно стало. Мой дядя, Михаил, увез их — я так думаю. В избушке на полу только старуха какая-то валяется, вся собаками обгрызенная. Забрела, видать, погреться — да и померла там. А мои уехали все. Думаю, княже, что скоро объявятся.

— А ты людей соседских спрашивал ли? Может, знает кто про твоих.

— Нет, княже, не спрашивал. Да и что спрашивать? На нашей улице народу много поумирало, пожары были. Знакомых-то не найдешь, да и некогда сейчас. А мои вернутся. Как узнают, что мы в городе, так и вернутся.

Никита говорил так убежденно, что князь поверил ему и в душе порадовался за своего мечника.

Юрий вернулся неожиданно скоро — переговоры с князем Ярославом получились недолгими. Как только Мстиславу Мстиславичу доложили о прибытии посла, он сразу понял: войны не избежать. Ответ Ярослава был ясен, ведь так мало времени Юрию могло потребоваться лишь для того, чтобы выслушать короткий и решительный отказ. Все же Мстислав Мстиславич потребовал священника к себе.

— Прости, княже, — повалился в ноги тот, едва вошел в дворцовые покои. — Не смог я князя Ярослава уговорить. Да он меня и слушать не захотел!

— Так и не захотел? — Князь впился взглядом в честное лицо Юрия. — И ты ничего не передал ему?

— Твои-то слова передал, княже. Так, как ты велел. Что он, мол, тебе сын, а ты ему отец. И что просишь его честью отпустить всех людей новгородских, а с тобою взять любовь. Больше мне и сказать ничего не дали.

— Как было это?

— Рассердился он, князь Ярослав-то. Стал прямо аки лев рычащий. Прости, княже, — кричал, что тебя и знать не желает. При мне прямо велел всех людей наших, которые у него, в железо ковать и в ямы кидать. Матушка-заступница, царица небесная! Я было — умолять его, чтоб сжалился над неповинными. А он — гнать меня в шею. Так и вытолкали. Бок мне отбили, княже, еле жив ушел.

Мстислав Мстиславич, казалось, уже не слушал Юрия, погруженный в свои мысли. Помолчав, сказал:

— Не виню тебя, отец Юрий, ни в чем. Благодарю тебя за то, что согласился поехать. Он ведь и тебя мог в цепи взять. Ну, что же, ступай.

Когда Юрий удалился, князь еще некоторое время сидел в молчании. Потом обратился к боярину своему Явольду, что присутствовал при разговоре:

— Никак война, боярин? Что скажешь?

Явольд был из новых людей, с Мстиславом Мстиславичем недавно. Пришел он из-под Пскова и сразу завоевал расположение князя, признавшись ему, что восхищен воинскими его подвигами и справедливостью. Объявил, что готов со всеми людьми и имением передаться князю и верно служить ему. Участвовал в галицком походе и показал себя отважным воином. Во всех неудачах, сопутствовавших войску в этом походе, склонен был обвинять кого угодно, только не Мстислава Мстиславича. Князь ценил Явольда за честность и умение трезво мыслить в самых отчаянных положениях.

— Думаю, княже, что будет война, — просто ответил Явольд. И улыбнулся, заранее уверенный в том, что любую войну его князь непременно выиграет.

— Ах, князь Ярослав, князь Ярослав, — грустно произнес Мстислав Мстиславич. — На кого решился руку поднять? Ну ладно. Так тому и быть. Посмотрим, на чьей стороне Бог и правда!

С этого дня подготовка к походу закипела. Князь не мог рассчитывать на победу своими силами — как бывало раньше. К немногочисленному и пока слабому новгородскому ополчению и дружине Мстиславовой следовало добавить еще силенок.

Первым делом послали в Псков, к брату Мстислава Мстиславича, князю Владимиру. Надежные союзники находились также в Смоленске. Туда тоже было послано.

Чтобы сражаться против всей суздальской земли, требовалось войско огромное. Такого — чтобы числом было равное суздальскому — Мстислав Мстиславич собрать не мог, даже с помощью союзников. А если еще учесть, что ратники Ярослава и Георгия Всеволодовичей будут сражаться на своей земле, где, как известно, биться с врагом сподручнее, то успех почти полностью зависел от воинского искусства князя Мстислава, его удачливости и храбрости. Что ж, этого ему было не занимать.

Легче было бы, если бы присоединился Даниил Романович. Да и для самого волынского князя война с таким могучим противником, как владимирцы и суздальцы, могла быть полезна. Только в больших битвах становишься настоящим полководцем, учишься управлять многотысячной ратью. Но Мстислав Мстиславич, как ни желал видеть Даниила в своих рядах, не стал посылать за ним. У Даниила своих забот хватало, ведь он оставался один против угорского короля Андрея и ляхов. На зов тестя, Мстислава Удалого, он, конечно, откликнулся бы и полки свои привел. Но, помогая тестю, мог бы потерять свою Волынь и стольный город. Нет, не стоило беспокоить Даниила Романовича.

В Новгороде было собрано еще одно вече, на котором Мстислав Мстиславич объявил о готовящемся походе. Речь его на этот раз получилась совсем короткой. Многие запомнили ее от первого до последнего слова и впоследствии повторяли без конца, словно песню, которую любо и слушать, и петь много раз.

«Братья! — сказал на вече князь. — Идем, поищем мужей своих, вашу братию! Вернем волости ваши, да не будет Новый Торг Великим Новгородом, ни Новгородом — Торжком! Где Святая София — тут и Новгород. И во многом — Бог, и в малом — Бог и правда!»

Через неделю из Пскова князь Владимир Мстиславич привел пять сотен дружины. Больше не смог. Псковские земли тоже не следовало оставлять без защиты, их то и дело тревожил орден. А еще через пару дней гонец Мстиславов, сотник Ларион, привез ответ из Смоленска: племянник князя, Владимир Рюрикович, намерения дяди своего одобрял, обещал помощь и предлагал войскам встретиться у озера Селигер — и уже оттуда, объединенными, идти в суздальскую землю. Таким образом, Мстислав Мстиславич мог рассчитывать самое малое на две тысячи человек. Но если войска окажется больше, то ненамного.

Он был слишком занят подготовкой к войне, чтобы задумываться о подавляющем превосходстве сил Георгия и Ярослава. А может быть, он нарочно не хотел думать об этом. Начни думать да прикидывать — так и вовсе откажешься от войны. Не ходят же. на медведя с одной стрелой. Другое дело — если стрел больше нет и от медведя никуда не скрыться, тогда все зависит от того, куда медведю этой своей единственной стрелой попадешь. Он хоть и большой и страшный, а ведь не из железа сделан, есть у него на теле места очень уязвимые. Значит — надо думать не о том, что зверь сильнее тебя, а о его уязвимости и о своей меткости. Да и вообще — о том, что человек должен всегда зверя одолевать! Мстислав Мстиславич отказаться от военных действий не хотел, не мог и не имел права. Иначе оставалось поставить на себе крест. Вот так князь Удалой, сказали бы люди, вот так защитник справедливости! Испугался Всеволодовичей, поджал хвост, несмотря на громкую свою славу! Тогда пришлось бы уходить из Новгорода. А куда? Вот куда — обратно в Торопец! И там уже спокойно дожидайся смерти, всеми забытый, а на Руси порядок устанавливать будут другие, получше тебя. Ничего другого и не осталось бы Мстиславу Мстиславичу, если бы он решил избежать войны со Всеволодовичами по такой смехотворной причине, как численное превосходство противника.

Больше того — не только отказаться от войны было нельзя. Проиграть ее было нельзя! Иначе — зачем тогда и жил? Зачем годами мечтал о том, чтобы долг свой выполнить перед русской землей? В гробу перевернется прах отца твоего. Поражение в грядущей войне будет поражением всей Руси! Останется на ней, на святой земле отцов и дедов, лишь одна сила — злая сила Ярослава и Георгия. Раздорами, смутой, вражескими набегами, никем не отражаемыми, прокатится горе от Волги до Буга. И Русь прекратит свое существование.

Уязвимым местом Великого княжения владимирского была, как думал Мстислав Мстиславич, устойчивая нелюбовь князя ростовского Константина к младшим братьям. Ярослав и Георгий платили Константину тем же. Несправедливо обиженный отцом, ростовский князь, по замыслу Мстислава Мстиславича, мог стать союзником. Тем более что Удалому Константин нравился, давнее знакомство их было добрым, и старший Всеволодович знал, что его притязания на великокняжеский стол князь Мстислав считает законными и справедливыми.

Следовало ростовского князя привлечь на свою сторону.

Но уверенности в том, что Константин согласится, у Мстислава Мстиславича не было. Не так все просто обстояло! Одно дело — междоусобные свары родных братьев: один другого осадил, поругались недельку-другую, покидали друг в друга стрелы без особого ущерба да и разошлись. Вскоре глядишь — уже второй первого осаждает и с тем же успехом. Не столько вотчины друг у друга отнять стараются, сколько силой да отвагой хвастаются. Росли же вместе, одной матерью вскормлены, одного отца кровь в жилах течет! А что дерутся, так это дело обычное. Даже самые любящие братья хоть раз, да оттаскают друг друга за вихры из-за какой-нибудь обиды.

И совсем другое дело — если Константин выступит против братьев с чужим войском. Тут уж шутки кончатся. Тут уж Георгий и Ярослав смело смогут его обвинять в предательстве. И тогда никакими справедливыми причина-ми це оправдаешься, прослывешь братоубийцей, одним из тех презираемых всеми злодеев, имена которых из века в век произносятся с проклятиями Так и случится, если, конечно, братья не будут побеждены.

Это у Мстислава Мстиславича выбора не было. Константин же мог выбирать: присоединяться ли к Удалому и его союзникам, мириться ли на время с Георгием и Ярославом или — еще проще и выгодней — оставаться в стороне. Посмотреть, чем дело кончится. Победит Мстислав Мстиславич — глядишь, может, тогда и предложит великий стол во Владимире, хотя бы за то, что братьям не помогал. А одолеют Ярослав с Георгием — тоже ничего страшного, по крайней мере все останется так, как и раньше.

В то, что Константин выберет невмешательство, Мстислав не верил в глубине души. Не таков он был, князь Константин Всеволодович, чтобы отсиживаться за чужими спинами, когда дело дойдет до его судьбы и чести. Но возможность его союза с братьями, хоть и малая, все-таки была. Если бы достаточным временем располагать, то князь Мстислав сам бы съездил в Ростов. Он знал — в личной беседе сможет убедить Константина в своей правоте. Но времени-то и не находилось на такую поездку. Оставалось одно — послать к Константину надежного человека. Честного и прямого, правоту Мстислава Мстиславича чувствующего как свою собственную. Долго выбирать посла не пришлось. Выбор пал на боярина Явольда, который, весьма довольный поручением, сразу же отправился с небольшим отрядом к ростовскому князю.

Мстислав Мстиславич спешил. Тем более надо было поторапливаться, что младшие Всеволодовичи вскоре должны были узнать о том, что против них затевается. Из Новгорода к ним, пользуясь всеобщей занятостью и суматохой приготовлений, сбежали несколько богатых и знатных новгородцев с семьями. Это были те, кто стоял за суздальскую власть и во время голода сумел нажиться на общем горе, по несусветным ценам продавая имевшийся только у них хлеб. Имена их в Новгороде были известны: Володислав Завидич, Гаврила Игоревич, Гюргий Олексинич, Гаврилец Милятинич. Правильно сделали, что сбежали: в походе им бы не уцелеть. На куски разорвали бы их новгородцы.

Войско к Селигеру выступило в первый день весны. Тот день после долгой пасмурной непогоды выдался как на заказ — удивительно солнечным. Всеми это было оценено как добрый знак, да иначе и считать было нельзя! Ведь шли на дело праведное. Оказавшись на привычном для себя месте — во главе войска, Мстислав Мстиславич больше не сомневался в победе На войне он всегда чувствовал себя уверенно и спокойно.

Поход, как и положено ему, изобиловал всякими случайностями и неожиданностями. Через два дня после начала солнце вдруг стало палить едва ли не по-летнему, отчего пришлось двигаться более извилистым путем, чем хотели, — обходили болота, через которые благодаря таянию снега переходить было небезопасно. Почти сразу же стал отставать обоз, да и само войско растянулось непозволительно: передний полк Мстислава Мстиславича, проходя по дороге, копытами коней превращал ее в вязкую кашу, и задним по этой каше идти было куда труднее.

Потом несколько возов с припасами — хлебом и овсом, когда двигались по льду неширокой речки, проломили своей тяжестью источившийся лед и безнадежно намокли, так что ни хлеб, ни овес никуда теперь не годились. Сушить их было некогда и негде. Это происшествие огорчило.

Мстислава Мстиславича и озаботило не меньше иной военной неудачи. Идти в чужую землю без своего припаса не хотелось. Не хватало только, чтобы кони слабели без корма! Им ведь воевать. А сейчас не лето, травки не пощиплешь. Надо было искать припасы в окрестных селах.

Хорошо еще, что случилось это, когда войско ступило в область Торопецкую. Здесь Мстислав Мстиславич чувствовал себя хозяином. Остановив на день продвижение вперед, он разослал по округам отряды в зажитие, настрого приказав брать у людей только по возможности и самих людей не трогать. Не обижать зря.

Земля тут родила хлеб неплохо, да и крестьяне не были чрезмерно обложены податями. Отряды возвращались тяжело нагруженными и довольными. Запасы корма и для людей и для коней были пополнены и даже приумножены.

Но, кроме продовольствия, зажитники принесли и дурную весть: Ржевка, Мстиславов город, была осаждена большим войском. Говорили, что слышали от крестьян — будто бы числом то войско доходило до десяти тысяч, а во главе его находился молодой князь Святослав Всеволодович, младший брат Георгия и Ярослава. Сомневаться в этом не приходилось: Святослав вместе с братьями был противником Константина. Война, стало быть, уже шла.

Ржевку надо было выручать. Туда Мстислав Мстиславич еще загодя отправил своего сотника Яруна с сотней дружины — набирать людей в войско. Ярун был опытный воин и начальник. Уговор с ним был такой: наберет людей или нет, а до Селигера дойдет своим ходом, где и присоединится к союзному войску. Жаль было Яруна. В предстоящей войне каждый храбрый ратник мог стоить десятка воинов противника, а сотник Ярун был один из храбрейших, да и в сотне нашлось бы немало бойцов ему под стать. Жаль было и Ржевку — милый уютный городок, в нем Мстислав Мстиславич часто бывал, когда выезжал на звериные ловли в тех краях.

Смущало и число Святославова войска — десять тысяч. Их всех разом представить — и то страшно. Неужели придется отклоняться от пути, поворачивать полки и двигаться на Ржевку? Святослав-то еще щенок несмышленый, но количеством может взять. Если сразу и не разобьет, то увязнуть там все равно можно надолго — как раз пока не подойдет подмога от Георгия и Ярослава. Вот и закончится поход сам собой.

И Мстислав Мстиславич, не собирая даже совета, решил ударить на Святослава малой силой. И напугать его хорошенько, и основные полки сохранить. А кроме того, разве разговоры о его воинском счастье всего лишь пустой звук? Он верил в свое счастье и надеялся, что внезапность удара удесятерит его силы, как бывало всегда. Выкликнули добровольцев — не более пяти сотен человек. И без всякого обоза, себе и коню корма на день взяли — и пошли.

Ржевка и вправду была крепко осаждена. Десять не десять, а все четыре тысячи под ней толклись. Мстислав Мстиславич с братом Владимиром подошли скрытно и для начала понаблюдали за осадой. Видно было, что вести ее Святослав не умеет, и во всем его большом войске не нашлось человека, чтобы подсказал — как надо. Слишком много было среди осаждающих бесполезного брожения, слишком беспорядочно дымились костры и стояли шатры. Заметили и самого Святослава. Он, судя по всему, собирался проехаться за зверем — сидел на пляшущем от нетерпения коне, а рядом, размахивая руками и споря, что-то доказывали ему всегда в таких случаях подворачивающиеся знатоки охоты, да двое выжлятников с трудом удерживали псов на сворках. На стены осажденного им города князь Святослав даже не глядел.

Мстислав Мстиславич и Владимир Мстиславич не стали даже делить свой отряд, как хотели раньше. Дождавшись, когда Святослав со своими напарниками отъедет подальше от стана, ударили единым строем. Успех был полный! Едва завидев наступающий на них отряд, люди князя Святослава начали решительно спасаться. Спотыкаясь и давя друг друга, рушили шатры, переворачивали возы, стараясь унести с собой хоть что-нибудь ценное. Некоторые рубились из-за коней, некоторые, словно обезумев, бежали куда глаза глядят — прямо по снежной целине к ближайшему лесу.

Мстислав Мстиславич любил такие мгновения — когда враг бежит и вся битва выигрывается одним махом. Удирающее войско, превратившееся в толпу безоружных испуганных людей, его больше не заботило. Он огляделся — нет ли возможности догнать князя Святослава? Если его взять, то и со старшими братьями легче будет договориться. Куда там! Только собаки одни и остались, даже не расцепленные еще. Визжали и лаяли возле кромки леса, не понимая и удивляясь: почему это хозяева бросили их, когда охота только начиналась. Что ж, собак взять тоже неплохо.

Разгром окончательно довершила Ярунова сотня. Сотник Ярун точно оценил обстановку и сразу вместе со своими бойцами выбежал из города. Врубились в самую гущу, не жалея никого. Их понять было можно: хоть осада и продолжалась всего несколько дней, а с пяток приступов им таки пришлось отбить. И на врагов они успели уже накопить злости.

Они успели порубить много народу, прежде чем князья Мстислав и Владимир, подъехав, сумели остановить их. Впрочем, сотня Яруна утихомирилась, когда пришло время собирать добычу — брошенное врагами имущество. Оружия, броней, припаса и прочего собрали столько, что целый день пришлось свозить это богатство в город.

Тем же вечером устроили шумный пир. На этот раз и Мстислав Мстиславич не протестовал и не запрещал: уж очень ему понравилось такое начало войны. Победа и в самом деле была одержана славная. Подумать только — прогнали противника, вдесятеро превосходящего числом! За недостатком просторных помещений в городе пиршественные столы выставили прямо на улице и гуляли до глубокой ночи, обогреваясь жаром костров, разложенных тут же. Кричали своему князю славу несчетно.

Наутро все войско потребовало от Мстислава Мстиславича не останавливаться, а продолжать развивать успех. Теперь все верили: сколько бы врагов им ни встретилось, они все равно одолеют и победят всех. С таким-то князем! Ярун, вступивший в войну раньше других, горячо предлагал идти к Зубцову, что в трех днях пути отсюда на реке Вазузе. Город этот принадлежал Ярославу Всеволодовичу — ну как же его можно было не взять? Яруна поддержали, и Мстислав Мстиславич согласился.

Выслали гонцов навстречу основному войску — предупредить о том, что пойдут брать Зубцов, и в этот же день вышли. На этот раз — как и положено, с обозом. Скоро началась уже земля суздальская, ратников от грабежей удерживать стало трудно, да и разорение Ярославовых владений на войне можно было считать делом полезным — и обоз, пока шли до Зубцова, сильно удлинился.

В городе засадного отряда почему-то не оказалось, и взяли его без боя. Здесь решили дожидаться подхода всех сил. К тому времени, как они подойдут, станет ясно, куда двигаться дальше. В Зубцове никто не мог им сказать, где находится Ярослав.

Через несколько дней подтянулись псковичи и новгородцы, а еще немного спустя прибыл Владимир Рюрикович с тысячью смолян. Он тоже, оказывается, успел повоевать: разбил два городка на Волге. Но ни Ярослава, ни Георгия нигде не встретил.

Собрали совет. Всем было ясно одно: пора горячки кончилась. Где Всеволодовичи? Что замышляют? Хмель первых легких побед следовало выбить из голов и дальше действовать со всей осторожностью. Войдя в чужую землю и увлекшись поисками врага, можно было из охотника легко превратиться в зверя, на которого идет охота. Порядили: идти и стать где-нибудь на открытом месте. И стоять, пока не станет известно, где находится Ярослав.

Уйдя из Зубцова, разложили стан на реке Холохольне. Отсюда было одинаково недалеко и до Торжка, и до Твери. Их никто не тревожил, но это и беспокоило Мстислава Мстиславича. Противник всегда кажется страшнее, когда его не видишь.

Среди войска возникло и сразу распространилось мнение, что Ярослав непременно должен находиться в Торжке. В этом был уверен и Владимир Рюрикович, рассуждавший так: а где же еще ему быть, князю Ярославу, как не в Торжке? Там ему удобнее всего ждать Мстислава Мстиславича — подальше от своих владений. Идти надо к Новому Торгу, и только туда, там пусть и произойдет решающая битва. Чего тянуть, мерзнуть посреди поля и зря расходовать припасы?

Вот эта-то уверенность Владимира Рюриковича и надоумила князя Мстислава: если враг действительно в Торжке, то союзному войску следует идти как раз от Торжка подальше — по той же причине, по какой Ярослав туда пришел. Он не хочет разорять и опустошать войной свою землю — а почему же мы будем это делать? Новый Торг ведь Новгороду принадлежит! Так пощадим свой край, ему и так много досталось от правления Ярославова.

Сотник Ярун со своей лихой сотней налегке был выслан вперед всего войска — на Тверь. Ему повезло: возле Твери он налетел на большой отряд, оставленный здесь князем Ярославом как сторожевой. В короткой битве Ярун одолел. Почти весь отряд был уничтожен, но самое главное было в том, что Яруну наконец удалось захватить в плен людей, которым было известно, где находится Ярослав Всеволодович. С такими важными пленниками Ярун не стал двигаться дальше, а повернул назад, стремясь скорее доставить их к Мстиславу Мстиславичу. Так союзные князья узнали, что Ярослав сидит в Переяславле Залесском.

Днем раньше в войско прибыл еще один дорогой гость и известие привез не менее важное, чем Ярун. Это был Явольд, вернувшийся из Ростова. Он сообщил, что Константин помнит дружбу Мстислава Мстиславича, помнит целование креста и верен ему, на братьев сердит и в этой войне их считает виноватой стороной. Готов князь Константин помочь новгородцам и псковичам и просит только о небольшой отсрочке — чтобы ввести в заблуждение Георгия и Ярослава. Оказывается, они тоже обращались к нему за помощью, но, разумеется, не как к старшему, а — словно к подданному. Даже грозили наказать Константина, если он откажется. Не имея достаточных сил, чтобы противостоять братьям, он для виду согласился. Теперь для пользы дела ему следует делать вид, что он на стороне Георгия и Ярослава. Обещал им Константин повоевать область Торопецкую и Мстислава Мстиславича просит позволить ему это. Вреда большого не нанесет, а подозрительность братьев усыпит. И к союзному войску присоединится позже, перед решающей битвой.

Ничего не поделаешь — приходилось Константину верить и рассчитывать на него как на союзника. Война продолжалась. Зная, что Ярослав находится в Переяславле со всем своим войском, Мстислав Мстиславич мог без помех воевать Тверское княжество и Поволжье. Его полки за несколько дней сожгли городки Шошу, Дубну и Кснятин. Никакого сопротивления им не было.

Между тем в войско пришли люди из Нового Торга и рассказали, что Ярослав действительно сначала был там и ждал Мстислава Мстиславича. Но, прослышав, что союзные князья движутся по его землям, пришел в гневное состояние и приказал всех новгородских людей, удерживаемых в Торжке, перековать, после чего погнал их пешим ходом в Переяславль Залесский. В Переяславле и других своих городах он собирался держать пленников до конца войны. Уходя из Торжка, грозил новоторжцам, что вскоре снова будет здесь, как только вместе с братьями побьет князя Мстислава.

Судя по всему, Всеволодовичи были готовы к решающей битве. Следовало готовиться к ней и Мстиславу Мстиславичу. Он велел войску оставить в покое мелкие городки и села, не расходовать понапрасну боевой дух. И, собравшись, неторопливо двигаться в глубь суздальских владений, постоянно ожидая встречи с основным противником.

Недалеко от Переяславля, возле Городища на реке Саре, к союзному войску приехал воевода Константина Еремей с поклоном от своего князя и несколькими сотнями дружины. Туда же немного погодя прибыл и сам Константин и привел с собой еще пять сотен человек. Такое событие решено было отметить торжественно. Отслужили молебен, целовали крест. Как раз была Великая суббота — канун Пасхи. Грех было не отпраздновать, поэтому у Городища задержались на целую неделю.

А когда, закончив праздники, свернули стан и подошли к Переяславлю, князя Ярослава уже там не было. Пока праздновали, он успел уйти к брату, великому князю Георгию, во Владимир. Там собиралось ополчение со всей обширной суздальской земли. С этой необъятной силой и предстояло сражаться сравнительно небольшому войску Мстислава Мстиславича.

Он решил идти вперед без колебаний. Знал, куда надо, — к Юрьеву, туда, где когда-то встречался с войском Константина. Там было удобное место для сражения.

Подошли к Юрьеву и узнали, что Всеволодовичи уже там.

Братья с виду были все разные. Георгий среди них выделялся красотой смуглого лица, приятностью сложения, которую доспех не только не скрывал, но даже подчеркивал. Ярослав был слегка приземист, широкоплеч, черты его лица, и так не очень привлекательные, сильно портило какое-то застывшее выражение презрения ко всему, не исчезавшее, даже когда он смеялся. Святослав из троих был самым высоким, еще по-юношески долговязым, нескладным, юное беспечное лицо его казалось неспособным затуманиваться от дурных и мрачных мыслей. И при этом все три брата были неуловимо чем-то похожи друг на друга. Словно отец их, покойный великий князь Всеволод Большое Гнездо, обладавший невероятной способностью выглядеть по-разному при разных обстоятельствах, как ему было нужнее и выгоднее — от глуповато-простодушного, изнеженного баловня судьбы до грозного правителя и хладнокровного убийцы, — свою многоликость разделил между сыновьями, ни в ком не повторившись полностью и никому не отдав предпочтения.

В большом княжеском шатре, сделанном нарочно для войны и пиров на вольном воздухе, за длинным столом три брата вели разговоры о начинающихся событиях, о своей неизбежной победе над знаменитым князем Мстиславом Удалым, который, несмотря на всю свою воинскую славу, оказался столь недальновиден и глуп, что осмелился так далеко зайти в чужую землю, не обладая и сотой частью сил, потребных для ее завоевания. Победа над Мстиславом Мстиславичем открывала перед братьями такие возможности, о каких даже их великий отец мог лишь мечтать. Вся русская земля в скором времени должна лечь к их ногам — и рассуждать об этом было сладко, и прекращать не хотелось, словно пьешь хорошее вино.

Больше всех — как старший и по положению и по возрасту — говорил Георгий Всеволодович, великий князь Владимирский. В душе он был рад, что ввязался в эту войну, которую, по справедливости, должен был вести один Ярослав. Он же повздорил с Мстиславом Мстиславичем из-за Новгорода! Поначалу Георгий и вмешиваться не хотел и даже про себя злорадствовал, будучи уверен, что князь Мстислав Удалой обязательно братца побьет — а битый Ярослав, ослабленный и униженный, был великому князю более выгоден для личного спокойствия. Но поскольку дело повернулось таким образом и Удалой сам пришел к ним в руки, то выгоднее стал военный союз с братом, тем более что в союзе этом Георгию отводилось положение главного.

— А брату Святославу Киев отдадим и все города днепровские, — говорил Георгий. — Хочешь в Киеве сидеть, князь Святослав?

— Можно и в Киеве. — Святослав не возражал, но особого желания, казалось, не испытывал. — А что? — вдруг оживился он. — Там, рассказывают, бабы очень хороши! Хочу Киев. — И засмеялся, откидывая назад свою небольшую голову.

— Бабы… — проворчал Ярослав. — Наши-то тебе не хороши, что ли? Ты, братец, не о бабах думал бы. Великим князем станешь, как Георгий. — И он косо глянул на старшего брата — понравится ли тому последнее замечание.

Георгий не обиделся, улыбка его стала даже шире.

— Вот именно. Кому же возобновить Великое княжение киевское, как не тебе, князь Святослав? Высоко вознесешься главою. Нас смотри потом не забывай, братьев своих единокровных.

Святослав мечтательно уставился взглядом в какую-то одному ему видимую точку. Ярослав же встрепенулся:

— А я что возьму? Новгород, что ли?

— Возьми Новгород. А мало покажется — бери хоть Галич. Хочешь Галич?

— Не откажусь. — Ярослав выглядел довольным, что еще больше развеселило Георгия.

— Что, братцы? Никак мы всю русскую землю поделили, а? Не рано ли? Враг-то еще нам грозится.

— Грозится-то он не со страху ли? — презрительно произнес Ярослав. — В Торжок ко мне присылал когда попа своего, так любовь предлагал. Ему бы, князю Мстиславу, меня тогда и осадить бы в Торжке. Может, и вышла бы у нас с ним любовь. А теперь, как он к нам прямо в руки пришел, любви искать ему гордость не позволяет. Вот он и грозится.

— Не испугаемся! — сказал Святослав, на время прервав мечтания о золотом киевском столе. Но, сказав это, сразу смутился, вспомнив о недавнем своем постыдном бегстве от Мстислава Мстиславича. Чтобы оправдаться перед братьями, он наплел им, что там, под Ржевкой, на него напало войско неисчислимое — потому и не смог он выстоять. Георгий и Ярослав, однако, знали уже об истинной численности противника. И он знал, что они об этом знают. — У нас поболее силы, чем у князя Мстислава. Правда ведь? — сказал Святослав, чтобы замять возникшую неловкость. Поглядел на братьев искательно.

Те на смущение брата не обратили внимания.

— Силы-то больше, — брезгливо проговорил Ярослав. — Да ведь сила разная бывает. Мужиков из всех сел пригнали — это ладно. Но зачем ты, князь Георгий, со сволочью хочешь дело иметь? Толку от нее не будет — помяни мое слово. Лучше бы поганых позвать, а сволочной полк гнать в шею. — Ярослав прищурился и посмотрел на Георгия. — А моя бы воля, брат, так я бы им всем камень на шею — да и в воду. А вожаков их прижал бы покрепче: а ну, сказывайте, кто наших людей торговых обижал? Где обозы с товарами?

Из сволочи, или бродников, был составлен в войске Георгия целый полк. Бродники эти были сущим наказанием русской земли. Крестьяне, бежавшие от боярской жестокости и поборов, воры и убийцы, вовремя не схваченные, а также и те, кто желал жить разбоем, сбивались в шайки и промышляли по лесам и степям, там, где проходили торговые пути. Численность таких шаек доходила иногда до нескольких сотен человек, конных и оружных, и редко какой купеческий обоз мог от них отбиться. Впрочем, бродники не ограничивались грабежом купцов. Нападали они и на села, никем не защищаемые, и даже на небольшие городки. Не брезговали ничем. Бороться с ними было весьма затруднительно: отряды их умели быстро передвигаться и исчезать среди лесов, уходя по своим тайным тропам. А еще наверняка в тех городах, где стояла дружина княжеская, имелись у них свои люди — наушники. Как только становилось в городе известно, что против сволочи готовится поход, — они тут же об этом узнавали и на время скрывались.

Но сейчас, узнав, что князья собирают большое ополчение, для которого сгоняют народ даже из поселий, бродники решили предложить свои услуги. Самый известный их вождь, Плоскиня, осмелился прийти во Владимир, к великому князю, смекнув, что раз Георгий Всеволодович ставит в свое войско лапотников, умеющих только землю пахать да за скотом ходить, то с радостью примет несколько сотен отчаянных, битых-перебитых мужиков со своими конями и оружием. Так и оказалось.

Князь Ярослав был против сволочи. Сердился, говорил Георгию, что великому князю водиться с ними — значит наносить урон собственной чести и обижать торговое сословие, много зла терпевшее от разбойников. Приводил даже в пример отца, Всеволода Юрьевича, — тот, мол, не стал бы рук пачкать общением со сволочью, а вожака их, Плоскиню этого, допросил бы сначала с пристрастием, а потом, по половецкому обычаю, привязал бы его за ноги к двум коням — и разогнал бы коней в разные стороны.

Георгий же считал, что помощь бродников может оказаться нелишней: эти жадные до добычи стервятники, чтобы своего не упустить, будут драться отчаянно и к тому же — хитро. Уж что-что, а всякие подлости в бою — притворные отступления, ловушки, скрытые засады — все это бродниками освоено. И еще — великому князю казалось, что если сволочь просится к нему в войско — то это добрый знак. Если бы Плоскиня своим звериным нюхом не чуял успех предприятия, то его бы и не увидели здесь. Он лучше бы за время боевых действий какой-нибудь городок разорил, а жителей в полон увел и половцам продал. Хищник всегда чует, где добыча вернее и взять ее безопаснее.

Уверенность в победе внушало великому князю и то, что в объединенном суздальском войске находилось и много тех, кому стоять бы за Мстислава Мстиславича. Целый полк, состоявший из жителей Нового Торга и даже новгородцев, под знаменами Георгия Всеволодовича. Это тоже кое-что значило. Свои шли против своих! Сын на отца, брат на брата. Такого еще никогда не было. Бывало, поднимались, конечно, новгородцы друг на друга, но то все свои, внутренние дела. А так, чтобы против своей земли идти…

Однако не только новгородцы и новоторжцы шли на своих. Неожиданно на стороне Мстислава Мстиславича выступил князь ростовский Константин. Давно ростовцы с суздальцами не воевали. В последний раз — сорок лет назад. Здесь же, возле Юрьева. Всеволод Юрьевич Большое Гнездо, одержав на Юрьевском поле победу, потом за тридцать пять лет своего правления сделал одним народом и владимирцев, и суздальцев, и ростовцев. Кто знает — может, если дал бы старшинство Константину, то и осталось бы так?

То, что Константин передался Мстиславу Мстиславичу, и злило братьев, и смущало их. Больше всех, конечно, беспокоился Георгий Всеволодович: несмотря на давние споры с братом, он не мог относиться к нему просто как к врагу, которого следует уничтожить. Если Георгий и не жаловал теперь Константина, то помнил свою любовь к нему. И воспоминания эти были Георгию чем-то приятны.

Константин был старше на пять лет, и в детстве они были очень дружны. А когда Георгий подрос, стали даже неразлучны. Он восхищался старшим братом, завидовал его способности к учению, его вдумчивой рассудительности, умению быть взрослым. В двенадцать лет у Константина уже был свой небольшой, но настоящий полк, и многие боярские дети почитали за честь служить в том полку дружинниками. Отец в Константине души не чаял — тот был долго ожидаемым первенцем великого князя и несомненным преемником всех его дел и свершений. Константина первого стал Всеволод Юрьевич брать с собой на войну, началось это с того славного похода на половцев, после которого поганым еще и до сих пор оправиться не удалось. И в этом Георгий тоже завидовал старшему брату, любя его и желая ни в чем от него не отставать.

И не помнил уже, как получилось, что от всей зависти к брату осталась лишь зависть к его первородству, к тому, что наследует он Великое княжение. Со временем мысль Георгия о какой-то несправедливости судьбы по отношению к нему стала неотвязчивой. Георгий мучил себя вопросом: отчего повезло родиться первым не ему? Разве из него не получился бы великий князь? Он был великим князем в душе. В то время их отношения с Константином стали заметно холоднее, это замечалось всеми. Георгий подозревал, что старшего брата против него настраивают, думал на бояр Константиновых, имел даже подозрения на великана Добрыню, телохранителя, наставника и дядьку Константина, который неотлучно находился при княжиче с малых лет. Потом — и, наверное, не без оснований — стал про себя винить в том отца. Стареющий великий князь — и Георгий однажды понял это, — все меньше заботясь о преемничестве, стал видеть в детях, а особенно в Константине и Георгии, не столько преемников, сколько соперников себе. Всеволод Большое Гнездо так любил власть и величие свое, что ревновал, как старый муж ревнует молодую жену, ко всякому.

Он, кстати, и был тогда таким старым мужем. За два года до смерти, шестидесятилетним стариком, вдовцом многодетным, взял за себя красавицу, полоцкую княжну шестнадцати лет от роду. И сразу же приревновал ее к Георгию, может быть — и не без оснований, потому что молоденькая мачеха очень понравилась пасынку. Услал тогда отец Георгия в Суздаль, подальше от глаз и от соблазна. Там, в Суздале, Георгий, погрустив, навсегда похоронил надежды на то, что Всеволод Юрьевич проявит к нему благосклонность большую, чем к Константину.

И вдруг через два года как гром с ясного неба! Почувствовав приближение кончины, отец отчего-то повздорил с Константином — и лишил его Великого княжения. И отдал его Георгию! Призвал к себе во Владимир второго сына — и все боярство, и всех выборных от разных концов своей земли заставил принести клятву верности Георгию и целовать крест.

Георгий, конечно, понимал, что брата это должно обидеть. Но Константин и сам был хорош! Горд слишком — не захотел отцу простить какую-то малозначащую обиду, а ведь отец за ним в Ростов несколько раз посылал! Нет уж, хочешь быть великим князем — переломи себя, поклонись в ноги родителю, покажи ему сыновнюю любовь и верность! Старый — он ведь как малый: с ним поласковее — и он к тебе ласков станет. Так что Константин сам был виноват в том, что лишился владимирского стола.

А обвинять во всем, конечно, стал Георгия. Требовал даже, чтобы тот уступил ему Великое княжение, по старшинству. Но и сам, поди, не верил, что это возможно. Так-то, братец! Не проси и не требуй, а силой отними. Маловато силы? Тогда сиди тихо у себя в Ростове и будь доволен, что тебя не трогают.

Узнав, что Константин, скрытно от братьев, встал на сторону князя Мстислава, Георгий Всеволодович кроме обычного великокняжеского гнева почувствовал и некоторое огорчение. Константин был теперь все равно что покойник — а терять братьев всегда огорчительно. Даже если и ссорился с ними при жизни. Собственно, сюда, в свой шатер, установленный в поле возле готовой к паводку речки Кзы, великий князь позвал братьев Ярослава и Святослава обсуждать не столько грядущую битву и раздел земли, сколько участь Константина. Ах, глупец! Самое лучшее для него будет — если погибнет в сражении.

— Ну? а что с книжником-то делать будем? — спросил Георгий, когда вроде бы уже говорить стало не о чем и братья собирались разъезжаться по своим станам. Во все время разговора великий князь ждал, что который-нибудь из братьев заговорит про Константина. Ни один не заговорил.

Святослав удивленно вскинул круглые глаза на Георгия и пожал плечами. Ярослав же понимающе прищурился:

— Ты за него не беспокойся, великий князь.

Называя так брата, что делал чрезвычайно редко, Ярослав как бы помогал ему: переводил вопрос о Константине из области личных и родственных отношений в область государственную. А здесь жалости и любви места не бывает.

— Жив останется Константин — его счастье, — продолжал Ярослав. — Но лучше бы и не остаться ему. Куда его потом девать? Ростов ему оставить — жирно будет. Сельцо дать для кормления? Или в темнице держать до скончания дней? Так тоже нехорошо будет. Хлопот не оберешься, великий князь. У него много заступников найдется, у Константина-то. Донимать станут.

Как великий князь, Георгий почувствовал, что Ярославу возразить нечего.

— Ну и ладно, братья. Как Бог нас рассудит — так тому и быть. Он, Константин, в бою не крепок, как помнится. Слаб, тщедушен. Может случиться, что погибнет.

— Да он-то слаб, — встрял мало что понявший из разговора Святослав. — А у него дружина крепкая. Не знаете, что ли? Олександр Попович с подручником своим, Торопом, Дикун Нефедий — богатыри! На них и смотреть страшно! А Добрыня? Добрыню-то помните? Ты, брат Георгий, его должен помнить!

Георгий и Ярослав переглянулись. Они хорошо помнили Добрыню, да и как его забудешь. Такой, наверное, на всю Русь один. В самой силе сейчас, в самом расцвете богатырь. Они, когда маленькими были, приставали, бывало, к Константину, чтоб уговорил наставника своего силу показать, потешить их. Иногда Константин соглашался, во дворе вешали буйволиную тушу, Добрыня брал огромный меч, для других неподъемный, и шутя, небрежными взмахами принимался отрубать от толстой туши пласт за пластом. Попробуй подберись в бою к Константину, если рядом такой защитник будет! В дружине Константиновой и еще богатыри есть. Будет трудновато с ними справиться.

Но после такого хорошего разговора не хотелось расстраиваться и думать о неприятном. Старшие братья Святославу ничего отвечать не стали.

Посидев еще немного, Ярослав и Святослав ушли — каждый к своему войску. Георгий вышел из шатра — полюбоваться весенним закатом, подышать, нагулять перед ужином легкого голоду. Стражники княжеские, рассевшиеся возле костров, повскакивали на ноги: не нужно ли чего государю? Как водится — возникла суета, понабежали все разом — и воевода, и мечники, и кравчий, и конюший. Не поймешь — то ли услужить великому князю торопятся, то ли просить о чем-нибудь станут.

Если вдуматься, то бестолковый двор у него, у Георгия Всеволодовича. Нет, дело свое каждый, конечно, справляет, задержки не бывает ни в чем — ни в еде, ни в услугах, ни в устройстве забав и развлечений. Но как-то делается все не так, как должно делаться. Незаметно должно все быть исполнено! Будто само собой. А для этих главное не так князю услужить, как выставиться, чтобы князь заметил, с какой истовостью они ему служат! Мало уделявший внимания внешней стороне своего быта, Георгий сам довел до такого. Учить надо своих приближенных, учить каждый день! Натаскивать, словно выжлецов. Но ему жалко было тратить на это время, да, впрочем, он и привык к некоторой назойливости услужающих. Иногда только сердился — когда хотелось сорвать на ком-нибудь злость. Вот у отца был двор! Это да. По шевелению его брови все возникало и исчезало. И никакой толкотни.

Вспомнив об отце, Георгий в который раз уже поймал себя на том, что невольно сравнивает, и как всегда — не в свою пользу. В душе всколыхнулась привычная злоба, неизвестно на кого направленная. Не на себя же злиться ему. Чтобы дать злобе выход, хорошо было бы сейчас рассердиться на кого-либо из приближенных — да хоть на кравчего: почему еще ужин не готов? Да по зубам бы ему — сразу полегчает, средство проверенное.

Но, рассудив, Георгий решил гнева не выказывать. Все-таки не во дворе княжеском дело происходило, а на войне. Перед битвой на своих зло срывать — примета плохая. К тому же в походе, в чистом поле они все сейчас воины, возможная смерть в бою всех равняет — и князя, и простого ратника. Да и ужин скорее всего у кравчего давно готов.

Так и оказалось. Великий князь приказал подавать себе в шатер и объявил, что, отужинав, ляжет спать. Завтрашний день может оказаться трудным.

Перед тем как окончательно удалиться в шатер, он с удовлетворением осмотрелся по сторонам, оглядел необъятный стан, разбитый для его войска. Не без гордости подумал: да, может быть, у отца, великого князя Всеволода Юрьевича, и двор был пышнее, и слуги расторопней. Но такую рать огромную — созывал ли он когда? С невысокого холмика над речкой Кзой ополчению суздальскому и владимирскому не было видно ни конца ни края. На душе сразу стало спокойно и даже весело. В этот вечер Георгий Всеволодович заснул легко и быстро.

Утром разбудил его шум снаружи и легкое покашливание возле самого входа в шатер. Слуга всегда так делал: чтобы разбудить государя, не встревожив его, сначала кашлял, дожидаясь приказа войти и доложить, а потом — либо входил в шатер или в спальню, либо удалялся, чтобы через некоторое время начать кашлять снова. Смотря по обстоятельствам.

Великий князь поморгал глазами и почувствовал, что отлично выспался. Что там? Так и так пора было подниматься.

— Что там? — отозвался он.

Слуга тотчас появился, отодвинув полог.

— Прости, государь. С хорошим утром тебя. Там от супостатов гонец прибыл, к тебе просится. Борис Юрятич с ним разговаривает.

— Одеваться, — кивнул Георгий. И, пока слуга надевал на него теплые порты, оборачивал ноги мягким сукном и натягивал сапоги, спросил: — А что мне к нему ходить? Пусть Борис придет, доложит — как и что.

Борис Юрятич был боярин, приближенный великого князя. По странному стечению обстоятельств — брат тому самому богатырю Добрыне, что был ближним боярином Константина. Правда, братья они были не родные, сводные. Добрыня был приемным сыном, из простых, из смердов даже. А Борис — тот был боярского суздальского рода, при Георгии состоял, как и Добрыня при своем князе, с детских лет. Великий князь Бориса Юрятича любил.

— Он тебе велел передать, Борис-то, чтобы ты сам вышел, государь, — отвечал слуга. — Тот гонец, он от самого князя Мстислава к тебе со словом.

— От самого… — Георгий Всеволодович мгновенно разгневался. — Какого такого самого? Ты, пес, одного князя знать должен — меня! Самого! Еще раз услышу — шкуру спущу! Пошел! Скажи Борису — сейчас выйду.

Выгнать слугу, осерчав, уже было можно: Георгия тот успел одеть. Слуга исчез. Выйдя из полстницы, где располагалась его постель, в собственно шатер, великий князь присел к столу, на котором, пока он спал, были поставлены утренние закуски: ломтики вяленого говяжьего мяса, хлебцы белые, вареный белужий бок, тонко нарезанный, крутые яйца — крашеные, еще с Пасхи, языки копченые, сладкая репа, сваренная в меду. Георгий Всеволодович любил, проснувшись, сразу чего-нибудь пожевать. Он ел и собирался с мыслями. Хотелось встретить Мстиславова гонца так, чтобы он уехал испуганный да чтоб испуг его передался Мстиславу Мстиславичу. Ничего не придумывалось, кроме как наорать. Но это вроде бы недостойно. Ладно, сам напугается гонец, когда увидит огромное суздальское ополчение. Уже, наверное, испугался. Да и князь его — тоже. Иначе зачем гонца прислал?

Великий князь вышел из шатра, в толпе приближенных сразу выделив взглядом Бориса Юрятича. Тот, заметив внимание государя, склонился в почтительном полупоклоне — так всегда кланялся. Прочие же переломились пополам, до земли. Кроме одного, незнакомого, который, стоя рядом с Борисом, повторил его поклон. Ага, стало быть, это и есть гонец. По виду — старый и заслуженный воин.

Георгий Всеволодович важно приблизился, неотрывно глядя на посла. Смутить его, однако, великому князю не удалось: старый пес стоял без страха, но и без наглости — с достоинством. Приближенные уже распрямились и с любопытством смотрели, как будет вражеский гонец играть со смертью.

Однако посланец все не начинал своей речи. Спокойно разглядывал Георгия, словно видеть великого князя для него было привычным делом. Георгий даже скрипнул зубами от злости. Унизительно, конечно, начинать разговор первым, но стоять вот так, молчать, ожидая, кто кого перемолчит — означало в глазах окружающих соревноваться в выдержке. Ему, великому князю — с каким-то смердом! И надо же — никому в голову не приходит напомнить старому псу, перед кем он стоит! Ишь, выкатили глаза. Ну ладно, он им это припомнит.

Не зря вчера отцов двор вспомнился. Его бояре — будь они сейчас на месте Георгиевых — в один миг постелили бы гонца к государевым ногам: не заносись-ка! Говори, зачем послан! Да за словами послеживай!

Приходилось глотать унижение — будто ничего не заметил. Иначе еще большим дураком выставишься.

— Ты, что ли, от князя Мстислава гонец? — надменно спросил Георгий Всеволодович.

— Я к тебе, великий князь Георгий. Слово привез от господина моего. Зовут меня Ларионом, в дружине князевой я сотник.

Георгию понравилось, что на старике теперь можно было отыграться, отплатить ему за дерзость.

— Как тебя зовут — пускай твой князь знает. А мне не надо. Своих бы запомнить. Видал, у меня их сколько? — Он показал рукой, но старик на войско не взглянул. Георгий тогда озлился: — Мне чужих холопов знать ни к чему! Говори, зачем пришел, да проваливай, пока тебя собакам не кинули!

Сотник медленно стал наливаться красным. Тут и бояре опомнились, зашумели:

— Говори скорей! Перед кем стоишь?

— Дерзок больно! Не задерживай!

— Кланяться надо! Кланяться!

Георгий Всеволодович дал приближенным знак: хватит. Ему уже надоело ждать. Бояре смолкли, стояли, сжигая старого сотника взглядами, один Борис Юрятич посмеивался, оглаживая свою короткую ухоженную бороду. Сотник Ларион справился с замешательством, расправил плечи и заговорил:

— Князь Мстислав Мстиславич велел сказать тебе, князь, такие слова. Шлет он тебе свой поклон. От тебя ему обиды никакой не было. Обида ему от князя Ярослава. Помоги урядиться ему с Ярославом, чтобы крови зря не проливать. Вот такое слово велел сказать тебе Мстислав Мстиславич.

Великий князь поднял руку, останавливая поднявшийся было шум.

— Иди к своему князю. Передай ему, чтобы знал: мы с братом Ярославом — один человек. Пусть князь Мстислав знает — что ему Ярослав сделал, то и я сделал. Все.

И, круто повернувшись, великий князь удалился к себе в шатер. Вслед за ним зашел Борис Юрятич: ему одному разрешалось вот так запросто входить к государю. Сели за стол.

После короткого, но злого разговора с Мстиславовым гонцом Георгий Всеволодович почувствовал, что снова проголодался, хотя ел только что. Он поискал глазами на блюдах — что выбрать — и одновременно показал Борису: бери и ешь со мной. Какое-то время жевали молча. Георгий — жадно, торопливо, Борис — вяло, словно нехотя. Он так всегда ел. Проглотив очередной кусок белужины, великий князь захотел немного подразнить боярина.

— Борис, мириться не будем, а?

— Твоя воля, государь. — Борис Юрятич дернул плечом. — А мои мысли тебе известны. Князю Мстиславу от брата твоего обида большая. Не гневайся, а рассуди попробуй. — Боярин прижал руку к сердцу, зная, что это действует на Георгия Всеволодовича успокоительно. — Что в Новгороде-то делалось — знаешь? Не по-Божески Ярослав поступил. И чего хотел он? Чтобы Удалой простил ему? Честью своей поступился? Да не может такого быть! Скорее… — Борис Юрятич подумал и нашел сравнение: — Скорее солнце на западе встанет. И это про князя Удалого вся русская земля знает!

Георгий Всеволодович швырнул на стол недоеденный кусок.

— Не заговаривайся, Борис! Не слышал, что ли, как я сказал: мы с Ярославом один человек!

— Один, да не один. Да не гневайся ты, государь, погоди. Что Ярослав сотворил — тебе бы никогда не сделать. У тебя все же Бог в душе есть. И про князя Мстислава плохого никто не скажет. Ярославу надо отвечать, а тебе с Удалым договориться бы.

Великий князь понимал, что Борис в чем-то прав. Гораздо больше прав, чем того хотелось. Но теперь уж поздно — даже в угоду этой правоте войну не остановишь. Да и зачем ее останавливать, коли она закончится победой великого князя? Победитель не бывает ни в чем виноват. Раздражаясь на боярина, Георгий язвительно спросил:

— Боишься Удалого? Может — сейчас прямо побежишь?

Борис Юрятич встал и низко поклонился — чтобы Георгий не увидел, как задрожали у него губы. Утихомирив обидную дрожь, выпрямился.

— Моя жизнь, государь, тебе принадлежит. Прикажешь отдать — отдам без слова. И с поля я не бегал никогда. Ты ли этого не знаешь? А советы мои тебе — потому, что о твоей пользе пекусь как умею. Бояре твои молчат, боятся тебе правду сказать. А я что думаю, то и говорю. Ты, государь, мне сам так велел.

Опять он был прав. Но тогда, получается, кто-то другой виноват? Уж не великий ли князь? Нет, нет, прочь все сомнения. Но гадкое чувство в душе у Георгия Всеволодовича, как он ни пытался его прогнать, не проходило. И он; отчетливо понимая, что поступает нехорошо, недостойно, сквозь зубы проговорил:

— А может, братца своего жалеешь, Борис? Добрыню своего. Или встретиться с ним опасаешься?

Красивое лицо Бориса Юрятича побелело так, что борода его казалась не просто черной, а аспидно-черной. Он застыл, глядя мимо князя. Замолчал, устыдившись, и Георгий Всеволодович. Так сильно он Бориса еще никогда не обижал. Тишина в шатре повисла такая, что можно было разобрать, как стражники, сидящие на почтительном расстоянии от княжеского шатра, вполголоса беседуют о бабах. Чей-то молодой, ломающийся голос произнес: «…и сисястая она, и жопистая». Приглушенный смех нескольких человек заставил Бориса Юрятича вздрогнуть. Он потер лицо рукой, и оно начало понемногу оживать. Не глядя на князя, заговорил тихо:

— Государь…

— Ладно, ладно, Борис. Не то я сказал, — поспешил остановить его Георгий Всеволодович. — Ну, не сердись — погорячился…

— Нет, государь, дай сказать мне. — Боярин уже оправился, смотрел князю в глаза. — Брата Добрыню я помню и люблю. Пять лет его не видал — а всегда помнил. Он мне родной человек. Да что! Его жена и моя — тоже ведь сестры родные. Ты знаешь. Хоть он и князю Константину служит, врагу твоему, а роднее у меня во всем свете никого нет. Нет, государь, погоди. Дай сказать. Я не про Константина хочу. Вам меж собой разбираться, а я судить о том, может быть, и права не имею. Я вот что. Брат мне Добрыня или не брат — то от дела в стороне. А вот государь мой — ты, Георгий Всеволодович. И это для меня превыше всего!

Голос Бориса прервался — словно боярин поперхнулся чем-то. Он немного подождал, покряхтел, прокашлялся. И, уже веселее, закончил:

— И Добрыня, не в обиду тебе будь сказано, своему князю служит. Как и я тебе — с малолетства. Так вот, представь-ка, государь: встретимся мы с братом в поле! Как думаешь — кто одолеет?

Георгий, не удержавшись, фыркнул. Но тут же нахмуренно глянул на Бориса. Терять ближнего боярина ему не хотелось.

— Вот так-то, государь, — улыбнулся Борис Юрятич. — С поля я не побегу, не сомневайся. Но говорю тебе честно: как Добрыню увижу — отойду подальше. А то ведь и поздороваться с ним не успею. Мигом располовинит! И не заметит даже. Ты его в бою видал?

— Не видал. Но слышал много.

— А я видал. Мы с ним на поганых ходили. Рядом рубились.

Борис собирался уже начать рассказывать Георгию Всеволодовичу о воинских подвигах Добрыни, но тут понял, что теперь сам допускает оплошность. Потому что на пути великого князя завтра или послезавтра — когда битва начнется — может оказаться ненароком и сам Добрыня. Поэтому он замолчал, принялся жевать что-то. Георгий тоже был доволен тем, что неприятный разговор кончился, но напустил на себя все же надутый вид. Так было легче ощущать себя со всех сторон правым.

Не разговаривали друг с другом до самого обеда. В сопровождении ближнего боярина Георгий Всеволодович обходил стан, осматривал войско, выслушивал доклады воевод и сотских. В самый дальний конец стана, где расположился Плоскиня со своим полком объединенной сволочи, он заходить не стал, удовлетворился тем, что издали некоторое время рассматривал разбойников. Те вели себя смирно, сидели кучками возле костров, верно готовя пищу. Если глядеть на них издалека — не вызывали опасений. Тем не менее великий князь, подозвав воеводу, который должен был распоряжаться бродниками в бою, велел:

— Скажи этому… Плоскине этому — пусть знает и своим передаст: за ними пригляд будет. Если начнут своевольничать или — того хуже — с поля побегут, то приказ мой: рубить всех нещадно. У людей наших рука не дрогнет, так и скажи.

На этом осмотр войска закончился. К братьям Георгий Всеволодович не поехал. Если что нужно будет — сами прибегут. Пора было обедать. Вместе с Борисом вернулись в ставку, зашли в шатер.

Погода начинала портиться. То все стояли солнечные яркие дни, а теперь небо стало заволакиваться серой пеленой, задул пронизывающий ветер. Сразу стало темнее. Чувствовалось, что вот-вот посыплет снежок. Жаль — Георгий Всеволодович предпочитал, чтобы битва состоялась При свете солнца, когда хорошо все просматривается. С какого-нибудь холма весело было бы глядеть, как побежит враг, преследуемый и избиваемый его полками.

Внутри шатра, стены которого вздрагивали от порывов ветра, тоже стало холодней. Великий князь распорядился зажечь светильники и принести нагретые в костре железные полосы — для обогрева. Когда слуги удалились, устроился за столом, молча кивнул Борису Юрятичу, чтоб тот присел напротив него, и как будто и не ссорились, продолжал прерванный разговор:

— Стало быть, Борис, я тебе всегда правду велел говорить, какой бы она ни была?

— Иначе и нельзя, княже, — отвечал Борис, слегка настораживаясь. Похоже, Георгий никак не мог успокоиться. Начнет сейчас жилы тянуть. Боярин знал своего княжича с самых малых его лет — с того времени, когда Георгий принял княжеский постриг. И если он возвращается к прерванному спору, да еще подъезжает издалека, то, значит, совесть его немного саднит, и ему нужно хотя бы наговориться всласть, чтобы потоками слов загасить внутри ее неприятно жгущий уголек.

— Иначе нельзя, — повторил он. — А рассуди сам, княже — почему ты меня и спрашиваешь тогда? Сам ведь и хочешь правду знать.

— Я ее и так знаю, Борис!

— Не спорю, великий князь. У тебя своя правда, ты по своей воле ее творишь. Другую правду от бояр своих знаешь. А есть еще третья правда.

— Не много ли будет? — Георгий ухмыльнулся, как делал всегда, если чувствовал, что может одержать словесную победу над Борисом.

— Может, и многовато, а никуда не денешься, — невозмутимо продолжал боярин. — Да ты ведь не о том меня хотел спросить, великий князь. Спрашивай, чего хотел. Может, вдвоем и отыщем ее, третью-то правду?

Георгий покусал губы. Потом хлопнул в ладоши, позвал:

— Эй! Кто там? Подавайте на стол!

Слуги, как будто ожидали приказа, сразу забегали, засуетились, принося и расставляя на столе блюда и чаши. Великий князь, отстранившись, брезгливо поглядывал на их суету. Борис Юрятич, понимая, что государь раздражен и всю эту возню с накрыванием стола затеял, чтобы оттянуть неизбежный разговор, приготовился к неприятному. Вот черт дернул за язык, сокрушался он, не надо было сейчас, перед битвой, его дразнить. Все равно ни в чем не убедишь. Только рассердится. Может и в голову чем-нибудь запустить.

Все было расставлено. Удалив слуг движением руки, Георгий впился взглядом в боярина, словно стараясь сквозь выражение безграничного терпения еще что-то высмотреть на лице его. Наконец процедил:

— Ты, значит, думаешь, что я не прав?

— Помилуй, государь! — искренне удивился Борис Юрятич. — Да в чем же это?

— А вот — что руку поднял на князя Мстислава. Ты ведь сам его хвалил все время, чуть ли не в пример мне ставил. Ну-ка, говори свою правду.

— Эх, княже! — укоризненно произнес Борис. — Я же не про то говорю. Князь Мстислав сам сюда пришел — свою правду искать. А здесь хозяин — ты, как решишь, так и будет по правде. Захочешь — помиришься, захочешь — побьешь его. Никто тебе не судья, кроме Бога единого.

— Ну, а все же, Борис? До конца договаривай! — велел Георгий, и боярин увидел, как за суровой надменностью на лице великого князя проглядывает желание услышать что-то невысказанное, о чем сам смутно догадываешься, но желаешь услышать подтверждение из чужих доверительных уст.

— До конца? — Борис вздохнул и растерянно улыбнулся. Георгию Всеволодовичу было даже странно видеть таким своего боярина, всегда уверенного в себе. — Скажу тебе до конца, государь. Князь Мстислав — хороший человек. Может быть — самый лучший во всей русской земле. Не подумай, государь, — Борис Юрятич прижал руку к сердцу. — Не ставлю его выше тебя. Против него в поле выйду и сражаться буду, как и против любого, кто на тебя руку поднимет. А только он — хороший человек, и слава о нем не зря идет. Он — земли русской защитник, людского горя утешитель. И хоть я, государь, завтра с ним лицом к лицу встречусь и смертью паду, может быть, а — нет на него у меня злости. Мил он моему сердцу. Да ведь и ты, государь, — Борис, все так же смущенно улыбаясь, поглядел на Георгия Всеволодовича, — ты тоже его любишь?

Пришел черед великому князю прятать глаза. Помолчав, он тихо произнес, как бы обращаясь к самому себе:

— Язва ты, боярин. Как я терплю твою наглость — понять не могу! Ладно. — Он поднял глаза. — Верно ты меня понимаешь. А раз понимаешь — то не береди душу. Пусть Бог все рассудит. Я же ничего теперь менять не буду, да и не хочу менять. Борис! Это тебе ясно?

Борис Юрятич вылез из-за стола, встал и поклонился великому князю.

— Ясно, государь. Прости, если сказал что не так.

— Садись. Обедать будем.

Обед прошел уже совсем спокойно — словно и не было ничего такого, что могло его омрачить. Георгий Всеволодович опять стал самим собой, много шутил, поддевал боярина своего, сомневаясь в его умении владеть оружием. Борис Юрятич не носил меча, как все, к его поясу была пристегнута кривая персидская сабля, которой он отдавал предпочтение. Он и вправду неплохо ею владел, и Георгий любил подразнить боярина, чтобы вынудить его показать свое искусство. Однако сейчас это не удалось — Борис только отшучивался. Затем великому князю захотелось послушать песельников. Большой охотник до такого рода увеселений, он всегда держал при себе целую кучу разных забавников, умеющих и песню спеть, и сказку рассказать, и сплясать, и медведя на пчельнике представить. На эту войну Георгий Всеволодович взял, чтобы битва проходила весело, сорок трубачей и сорок бубенщиков. Они должны были своим гудением и звоном подбадривать войско, когда оно пойдет на врага. Борис Юрятич ушел звать певцов в шатер — хотел отобрать тех, которые ему нравились, чтобы и самому послушать с приятностью.

Пока песельники входили в шатер и выстраивались, напустили снаружи холода. На улице уже временами принимался сыпать снежок. Настроение у великого князя упало, да так, что всех песельников выгнал и объявил, что ляжет спать. Удалился к себе в полстницу, лег, накрывшись с головой, и не слышно его было до самого вечера. Пока не разбудил его князь Ярослав Всеволодович, прибывший из своего стана с известиями.

Борис Юрятич, недолюбливавший Ярослава, хотел было не принимать участия в разговоре братьев и потом все узнать от государя, но Георгий велел ему присутствовать.

Ярослав был в полном боевом снаряжении, надел даже свой драгоценный шлем с золотой чеканкой — изображением святого Феодора Стратилата, своего святого покровителя, ибо в крещении его звали также Феодором, — и выглядел очень внушительно. Войдя в шатер, первым делом снял шлем и бережно положил его на стол, будто опасаясь, что разобьется. Долго отряхивался, прежде чем присесть к столу. При свете светильников его лицо выглядело еще более жестким, чем обычно.

Георгий выжидающе смотрел на брата.

— Ко мне, великий князь, гонец приходил от Мстислава, — сообщил Ярослав.

Георгий переглянулся с Борисом Юрятичем. Это не осталось незамеченным. Ярослав оживился:

— К тебе тоже, сказывают, присылал Мстислав? Что велел передать?

— Мира хочет. Не хочет, говорит, зря крови проливать, — ответил великий князь.

— Ага! — Ярослав стукнул кулаком по столу. — И мне то же самое сказал. Сотника прислал своего.

— Лариона, что ли?

— Его. Седой такой, все пыжится. — Ярослав усмехнулся. — Загонял его нынче князь Мстислав совсем. А ты, брат, — вдруг настороженно спросил он, — что ответил ему?

— Ответил, что мира не будет.

— Вот и я то же самое велел передать! — удовлетворенно сказал Ярослав. — Он ведь что мне? Отдай, говорит, все волости, что занял, отпусти новгородцев, отдай Волок — и крест, говорит, будем целовать. Крест, видишь ли.

— Ну ты уж, брат Ярослав, верно, и ответ дал ему суровый! — На лице великого князя держалась неопределенная улыбка. Ярослав ее не замечал.

— А как же! Я ему как сказал? Мира не хочу. Издалека, сказал, пришли вы, а вышли, как рыбы, насухо. Это я ему слово в слово передать велел. — Ярослав, по-видимому, гордился своим ловким ответом. — Как рыбы, говорю, насухо вышли, пусть так и знает.

— Ну что же, брат. Правильно ответил. — Великий князь не выказывал никакого недовольства. — Пусть знает. А может — хитрит князь Мстислав? Убаюкать нас хочет, а сам подберется ночью потихоньку да и ударит?

— Нет, князь Мстислав такого не сделает, — отозвался Борис Юрятич, сидевший несколько поодаль от братьев. Ярослав сразу метнул на него гневный взгляд, но лаять на любимца великого князя все же поостерегся.

— И я так думаю, — сказал Георгий Всеволодович. — Он еще с нами долго договариваться будет. Давай-ка, брат Ярослав, перебирайся ко мне поближе. Ставь шатер рядом. Неплохо бы нам перед боем пир устроить. Устроим, а? Пусть песни играют, чтобы князю Мстиславу слышно было!

И поскольку великий князь не услышал никаких возражений ни от брата, ни от Бориса Юрятича, то немедленно распорядился начинать подготовку к большому празднеству, чтобы не только князья да бояре пировали, но и войску досталось. Он сам давал указания кравчему, долго обсуждал с ним, какие блюда готовить для будущего пира, сколько припасов из княжеского обоза выделить для ратников. Велел срочно отправлять возы к Боголюбову, за пивом и медом из своих бретьяниц — да чтоб обратно возвращались не мешкая, несмотря на то что начавшаяся уже весенняя распутица могла сильно затруднить продвижение груженых саней. Казалось, кроме этого пира, великого князя не заботит ничто, даже вражеские полки, стоявшие совсем неподалеку.

Этим вечером мало что удалось сделать. Обоз только отправили да оповестили приближенных и войско — чтобы ратникам, вынужденным терпеть неудобства от внезапно испортившейся погоды, спать было веселее. Великий князь тоже заснул — лег, не дожидаясь прибытия Святослава, за которым тоже было послано.

К утру обоз, конечно, не вернулся — да и не мог вернуться. Георгий Всеволодович даже удивился сам себе: приказать возчикам обернуться за ночь до Боголюбова и обратно, да по раскисшим дорогам, можно было только спьяну. А ведь он вчера не пил — ни капли, чтобы поберечь силы для сегодняшних неизбежных возлияний. Ну ладно, хмельного в княжеских припасах должно хватить, а что касается войска — оно как-нибудь себе найдет. Время нынче холодное, идя на войну, уж наверное запаслись. Просто разрешить им пить сегодня, да мяса, что ли, выдать побольше. К ночи все завеселеют. Пусть погуляют перед битвой, ничего.

К полудню великий князь уже сидел с братьями и всем боярством в шатре, для такого случая расширенном: отогнули полсть и надставили другим шатром, что привез Ярослав. Получилось просторное помещение, и, сидя во главе стола, Георгий Всеволодович с трудом различал лица тех, кто находился на другом его конце. Славное получилось пиршество — шумное, согласное. Песельники старались государю угодить, словно чувствуя, что нынче он ждет от них чего-то особенного. То и дело принимались кричать здравицы великому князю, и тогда снаружи можно было услышать нарастающий гул: войско получало от княжеской стражи знак, что надо очередную здравицу поддержать, и охотно поддерживало. За столом все сидели радостные, и если кто и не был почему-то весел, то за общим гамом и движением этого никак нельзя было рассмотреть.

Постепенно великий князь дошел до такого состояния, когда ни дружный приглушенный рев войска, ни старания бояр, пытающихся перекричать друг друга, уже словно не были слышны ему. Он разглядывал знакомые лица подданных своих — и все сомнения, если даже они и были у него, уходили бесследно. Он был окружен верными и сильными людьми, которые любят его и не выдадут. А больше и желать было нечего. То же самое, по всей видимости, думали и оба брата — Ярослав и Святослав. Первый выглядел даже несколько смягченным, ласково кивал сидевшему рядом приближенному боярину — толстогубому и пьяному, который, стуча себя кулаком в грудь, видно, клялся князю в вечной преданности.

Святослав же почти не переставая смеялся: всегда находились охотники его смешить, все равно чем — рассказывая о всяких неприличных случаях или просто строя рожи. Вот и сейчас Святослав сидел в окружении таких шутников, знающих, как он любит подобные забавы и как легко вызвать у него приступ неудержимого веселья. Дергали его за рукава, забыв о почтительности: а вот, князь, меня послушай, а вот, князь, на меня погляди.

Борис Юрятич, пивший наравне со всеми, был, как всегда, трезвее прочих. Он-то, сидевший возле своего государя, и взял его тихонько за плечо, призывая обратить внимание на некоторое новое обстоятельство. Георгий Всеволодович тогда и сам заметил: что-то изменилось. А! Стало тихо, смолк шум и снаружи и внутри, только Святослав все не мог угомониться, взрыдывал от смеха со всхлипыванием и ничего вокруг не видел.

Причина общего замешательства стала понятна: у входа в шатер в сопровождении двух могучих и насупленных дружинников князя стоял все тот же давешний посланник Мстиславов, сотский Ларион. Он был суров и смотрел прямо на великого князя, и опять ему надо было давать ответ!

Георгий Всеволодович почувствовал, что трезвеет. На мгновение ему стало почему-то очень жаль себя. Мелькнула злая мысль: приказать людям, пусть убьют его, гонца неутомимого, отсекут его белую голову, чтобы никогда не видеть больше этого старого честного лица! Но, разумеется, о таком и речи быть не могло. Среди царящей в шатре тишины он сделал сотскому знак: говори.

— Господин мой, князь Мстислав Мстиславич послал меня сказать вам такое слово. — Ларион, как и в прошлый раз, держался очень уверенно. — Братья Георгий и Ярослав! Мы пришли сюда не кровь проливать. Не дай Бог дойти до этого! А пришли мы лишь для того, чтобы урядиться между собой. Давайте, братья, отдадим по справедливости старейшинство среди вас князю Константину и посадим его во Владимире! А сами будете владеть всей суздальской землей, и князь Константин вам на том готов крест целовать. Вот такое слово мне велел передать князь Мстислав.

Высказавшись, сотский отвесил почтительный, но с достоинством, поклон.

Не давая первому ответить великому князю, вскочил Ярослав:

— Не хотим мира! Так и скажи князю своему!

Георгий Всеволодович тоже встал, опершись на руку Бориса. Ларион, словно и не слышал того, что крикнул Ярослав, смотрел на великого князя со спокойным ожиданием. Он, конечно, уже знал, какой получит ответ.

— Все ездишь, старый, — произнес Георгий. — Коня бы пожалел! Надоел ты мне. Князю своему скажи, чтобы тебя не присылал больше. А то обрею и голого назад пущу.

Сотник опять стал наливаться краской, а в шатре со всех спало некое оцепенение: задвигались, одобрительно зашумели. Кто-то пьяно сказал, припечатав ладонью по столу:

— Пр-равильно. С ними так и надо.

Дождавшись, когда можно будет говорить не повышая голоса, Георгий Всеволодович закончил:

— А братьям нашим, Мстиславу и Владимиру, скажи: прийти-то вы пришли, а куда уходить будете? И брату Константину тоже скажи: пусть нас пересидит, тогда не только Владимир, а вся земля будет его. Ступай, старый, да больше не возвращайся!

Старик поклонился — теперь уже небрежно — и вышел вон. За ним вышли оба сопровождающих его дружинника из стражи Георгия. Сразу стало тихо — опять. Будто все испытывали неловкость. Великий князь обвел собравшихся прищуренным взглядом:

— Чего загрустили, бояре? Или вас старик этот напугал?

Вдоль стола пронесся ропот. На дальнем конце возникло движение — и поднялся Творимир, старый боярин, бывший еще думцем великого князя Всеволода Большое Гнездо. К нему следовало прислушаться: человек был почтенный и уважаемый. Если уж собрался говорить посреди общего возбужденного собрания, то, значит, скажет что-то свое.

— Громче говори! Чтобы всем слышно было! — крикнул Ярослав, с неприязнью глядя на боярина. Тот, однако, начинать не торопился, оглаживал бороду. Жевал губами. Потом как-то пропал из виду, и Георгий Всеволодович даже не сразу понял, что Творимир переломился в глубоком поклоне. Выпрямившись с завидной для своих лет легкостью, наконец начал:

— Князь Георгий! Князь Ярослав! Не гневайтесь, дозвольте сказать. Меньшие ваши братья — в вашей власти. В вашей воле. Но Константин же — старший брат вам! Как по моему разумению, то лучше бы вам взять мир, а князю Константину отдать Великое княжение.

За столом опять возник шум. Творимир был такой человек, что на него никто не осмеливался кричать: самый старший по возрасту и самый опытный. Тем не менее — на него замахали руками, зароптали. Но были и такие, что сидели молча, выражая невысказанное согласие со старым боярином.

Для Георгия Всеволодовича это было неожиданностью. Не думал он, что так много его подданных готово присягнуть Константину. И вместе с тем великий князь почему-то не испытывал к ним сейчас злости.

А Творимир, очевидно вдохновившись поддержкой, продолжал:

— Князь Георгий! Князь Ярослав! Вы не смотрите, что их меньше, чем нас. Князья Ростиславова племени мудры, рядны и храбры. И мужи их, новгородцы да смоляне, дерзки в бою. А про Мстислава Мстиславича — вы и сами знаете! Ему храбрость дана паче всех! Подумайте, князья!

Поклонившись еще раз, Творимир сел на свое место. Но тут, не дожидаясь приглашения, вскочил молодой Семьюн, суздальский боярин из приближенных Ярослава.

— Князь Георгий! Князь Ярослав! Не слушайте его! Никогда того не бывало — ни при отцах ваших, ни при дедах, ни прадедах — чтобы кто вошел ратью в вашу землю и целым вышел бы отсюда!

Крики одобрения его словам были куда громче, чем робкий шепот тех, кто согласен был с Творимиром. Семьюн, все больше распаляя себя, вскочил на лавку. Рванул на груди кафтан, будто его душило что-то.

— Да хоть бы вся русская земля пошла на нас! И Галицкая, и киевская, и черниговская, и новгородская, и рязанская, и смоленская! И тогда с нами ничего не поделают! А эти полки — князя Мстислава полки? Да мы их седлами закидаем!

— Верно! Верно! Закидаем! Ай, как сказал хорошо! — понеслось со всех сторон. Словно теперь только все и начали рваться в бой. Творимира уже было вовсе не разглядеть за общим воинственным ликованием.

Но слова его еще слышны были великому князю. И на них он должен был ответить сам. Поднял руку, призывая всех к тишине.

— Творимир!

Все скорее начали как бы расступаться, освобождая государеву взгляду путь к старому боярину. Тот уже снова поднимался, но теперь медленно и с трудом — то ли прикидывался, чтобы не вызывать на себя лишнего гнева, то ли и вправду истратил последние силы на дерзкую речь.

— Ты хорошо сказал, Творимир, — продолжил великий князь. — А вот нас послушай. Враги наши храбры, это верно. Но не ждал я от тебя, что ты их храбростью меня и воинов моих пугать станешь! Только потому тебя и прощаю, что годами ты стар и перед смертью не хочешь крови проливать. А про князя Константина я так скажу: нас с ним и отец примирить не смог! Князю ли Мстиславу быть нашим судьей? Пусть Константин одолеет — тогда все ему достанется! Вот мое слово — завтра же быть бою!

В ответ раздался такой дружный рев, что казалось, вздрогнули и затрепетали стены шатра. Перекрывая шум, великий князь напряг горло, насколько было возможно:

— Наружу! Все наружу! Войско собирайте — буду с людьми говорить!

Он первым вышел из шатра под хмурое, сыпавшее даже не снегом, а какой-то моросью небо. Сразу увидел, что в стане тоже возникло оживление — люди услышали шум, доносящийся со стороны княжеского шатра, и собирались, подходили поближе, чтобы узнать, в чем там дело. Георгий Всеволодович, чувствуя за спиной топот множества ног — то сотрапезники присоединились к своему государю, — направлялся к войску, высматривая, откуда бы ему произнести речь. Долго не выбирал, чтобы не остыть на холодке, — взобрался на чьи-то сани. Приближенные уже разбежались по всему стану — созывать людей. Немного подождав, чтобы побольше собралось народу, Георгий Всеволодович стал говорить. Ярослав тоже влез на сани и стоял рядом, слегка покачиваясь.

— Братья! Суздальцы и владимирцы! Муромцы! Завтра будет у нас битва великая! Будьте к тому готовы и не бойтесь! Вам в руки товар сам пришел, и ходить за ним далеко не надо! Все вам, братья, достанется — и кони, и брони, и оружие, и припас! Только в полон чтоб никого не брали! Кто человека возьмет живьем — сам убит будет! Хоть у кого и золотом будет шито оплечье, и того бей до смерти — двойная от нас награда будет за это! Не оставим живыми никого! А кто из полку убежит да поймаем его потом — того прикажем вешать! Распинать прикажем того! А если кто из князей вам в руки попадет — ну, о них особо потолкуем. Все ли меня слышали?

— Все! Все слышали! — прокатилось по огромной толпе, которая все продолжала увеличиваться.

— Согласны — все ли?

— Даем согласие! Согласны! Веди нас, княже! — понеслось в ответ. Ратники вынимали мечи из ножен, потрясали ими в воздухе. Многие — очень многие — были пьяны, великий князь, хоть и сам был нетрезв и возбужден собственной решительной речью, все же отметил это. Ладно, не важно! Главное — чтобы к завтрашнему дню все были готовы. О том дать распоряжение сотникам.

И послать! Немедленно послать к Мстиславу Мстиславичу. Георгий слез с саней и пошел к шатру — оттуда удобнее было давать дальнейшие распоряжения.

Еще до темноты было далеко, а уже с братом Ярославом, его и своими начальными людьми урядились насчет завтрашнего. Место для битвы было выбрано большинством голосов — широкое поле возле реки Липицы. Пир, начавшийся так шумно, как-то сам собой закончился. Посольство из трех человек убыло в стан Мстислава Мстиславича — к Юрьеву, где он находился. Примет ли Удалой приглашение идти к Липице — должно было стать известно уже к ночи.

Большинство из тех, кто пировал с князьями, разошлись по своим полкам — приводить людей в чувство. Слуги быстро убирались в шатре, выносили лишние столы, опускали и закрепляли полсть. Вскоре шатер принял прежние очертания и привычный вид. С великим князем остались лишь братья да Борис Юрятич — бодрствовать и дожидаться ответа от князя Мстислава Удалого.

Чтобы скоротать время и отогнать дрему, Георгий Всеволодович потребовал принести несколько листов пергамента и чернил — писать грамоты, определяющие, каким образом будет разделена русская земля после окончательной победы над врагом. После нынешней речи великого князя кроме победы ничего и не оставалось. Принялись делить: кому — что, поначалу вроде бы и в шутку, для всех, кроме Святослава, конечно. Тот пользовался случаем и норовил кроме обещанного Киева оттяпать и Смоленск, и Чернигов, и Переяславль южный. Ярослав не выдержал — стал спорить с младшим братом. Вслед им дележкой увлекся и великий князь, и братья даже немного повздорили из-за будущих уделов.

Но спор этот был не злой, приятный даже. Чего злиться и жадничать понапрасну — вон ее сколько, русской земли! И вся наша! В конце концов Смоленск оставили за Святославом, Киев — за ним же, Чернигов пока решили не трогать, чтобы не обижать и без того ослабленных князей Ольгова племени. Галич и Новгород достались Ярославу. К владениям же великого князя прибавлялись и Ростов, и Рязань, и все земли от Рязани к югу и от Ростова к северу. О том и были написаны грамоты по всем правилам. И каждая скреплена была великого князя печатью на красном воске.

А когда стемнело, к шатру прибыли послы от Мстислава Мстиславича. Он сообщал, что выступает к Липице немедленно, несмотря на темную ночь.

— Никита, — позвал князь. — Подойди-ка.

Мечник только что доложил Мстиславу Мстиславичу, что проводил суздальских послов и теперь готовил брони — князевы и свои. Услышав зов, немедленно приблизился.

— Поезжай к князю Константину, — сказал князь. — Пусть приедет сюда. Передай: знаю, мол, что не время сейчас, а все же жду его. Поезжай, милый.

Никита кивнул и побежал к своему коню, который стоял уже оседланный и при свете близкого костра недоверчиво косился на хозяина, словно недоумевая, почему ночью нужно куда-то ехать. Только недавно хозяин насыпал ему щедро овса, накрыл попоной, и оставалось только одно — дремать себе, чутко прядая ушами и изредка отзываясь на ржание какой-нибудь молоденькой кобылы, и ждать рассвета. Так и должно было получиться, но вместо этого притихший было стан вдруг пришел в движение, наполнился звуками людской речи, позвякиванием железа, скрипом утоптанного снега, шорохом раздвигаемых шатровых пологов. Тут же к коновязи прибежал хозяин, теплую попону скинул и водрузил на ее место холодное седло.

Увидев, что хозяин снова торопливо подходит, конь фыркнул и дернул головой. Никита не позволил ему баловать, мигом приструнил и взлетел в седло.

Войско выступало, поднятое неожиданным приказом князя. Поднялись уже и псковичи и ростовцы. Ехать сейчас к стану Константина, пробираясь через толкотню, да еще и в темноте, было не совсем ко времени. Но Никита понимал, что беспокоит Мстислава Мстиславича. В войне, судя по всему, наступал решительный час — и в этот час любая случайность грозила обернуться страшными потерями. Князь Мстислав еще раз хотел убедиться в искренности Константина — для этого и звал его к себе.

Никите пришлось порядочно попотеть, пока он разыскал ростовского князя — плутая между шатрами и разбираемыми возами, объезжая их по вязкому глубокому снегу. К тому же его два раза направили совсем не в ту сторону, и приходилось возвращаться, ругая про себя никудышных советников.

Наконец кто-то подсказал правильно, махнув рукой: да вон он, не видишь, что ли? — и Никита первым делом разглядел громадного человека, держащего коня в поводу. Узнал сразу — это, конечно, был тот самый витязь, что был тогда с князем Константином возле урочища Плоского. Его-то и надо было сразу искать, такого заметного: князь наверняка где-то рядом.

Действительно, когда Никита подъехал, Константин уже сидел в седле и принимал у великана поводья. Он тоже заметил приближающегося всадника и, не трогаясь с места, вопросительно смотрел на него. Великан — как Никита запомнил, Добрыней его вроде звали — чуть выступил вперед, на всякий случай. Этого, однако, оказалось достаточно, чтобы князь выглядел полностью защищенным.

— Ты кто? Тебе чего? — спросил Добрыня.

— От князя. От Мстислава Мстиславича. Он князя Константина просит к себе пожаловать, — ответил Никита. Этому великану почему-то хотелось отвечать коротко и ясно. Произвести на него хотелось благоприятное впечатление. Правда, собственный голос показался Никите сейчас тонковатым.

— Да некогда ведь, — сказал Константин. — Он же сам сказал — выступать. А тут к себе зовет.

— Он так и передать велел. Понимаю, сказал, что времени мало, а все же велел просить тебя, княже, чтобы ты приехал.

— А, ладно, — вдруг согласился Константин. — Добрыня! Я съезжу быстро. А ты тут посмотри, что и как.

— Ну-ка, погоди, княже, — сказал Добрыня. Он подошел к горевшему неподалеку костру, вытащил из него пышущую головню и, приблизившись к Никите, поднял ее над головой, освещая лицо мечника.

— Вот ты кто, воин. Знаю тебя, — удовлетворенно произнес он и бросил головню в снег, отчего та зашипела, погасла и выпустила целое облако белого пара. — Поезжай, княже, я без тебя тут управлюсь. А ты, воин, гляди — князя тебе доверяю. Если что…

И он как бы шутливо погрозил Никите огромной страшной рукой. Никита не нашелся сразу, что ответить, а когда, как ему показалось, придумал — великан уже уходил в темноту, распоряжаться сборами, да и князь Константин нетерпеливо дернулся в седле:

— Ну — веди, что ли, дорогу показывай.

Обратный путь занял не так много времени. Мстислава Мстиславича они застали в том же положении, в каком оставил его Никита — сидящим возле костра на походном стульце. Рядом с Мстиславом стоял, заложив руки за спину, брат его, Владимир Мстиславич, и они о чем-то вполголоса переговаривались.

— Слышал, князь, что ты зовешь, — сказал Константин, когда слез с коня и подошел к костру. — Приехал вот. Мой полк сейчас выступает, как и договорено. Может, ты передумал?

Мстислав Мстиславич поднялся.

— Прости, князь Константин, что от дела тебя отрываю. Не сердись на старика. Давай-ка сядем. Никита! — окликнул он. — Принеси князю что-нибудь. Сесть чтобы.

Никита поискал глазами, но ничего не нашел, кроме нескольких попон, лежащих тут же неподалеку. Собрал их и свернул, насколько возможно. Получился довольно большой ком, на который, впрочем, князь Константин охотно сел. Мстислав Мстиславич тоже сел, а Владимир остался стоять. Никита отошел в сторону, но так, чтобы слышать, — ему было любопытно, о чем пойдет разговор.

— Завтра день будет страшный, — начал Мстислав Мстиславич, — и может статься — это мы с тобой последний раз так разговариваем. Хочу тебя, князь Константин, спросить: ты сам-то не передумаешь? Не перейдешь к братьям?

Константин вскочил на ноги. Владимир отступил на шаг, а Мстислав Мстиславич остался сидеть, как и сидел.

— Не горячись, погоди. — Он был заметно смущен. Никите, стоявшему поодаль, стало даже жаль своего князя — тот относился к Константину с сердечной теплотой, всегда хорошо о нем отзывался и вот теперь мучился оттого, что приходилось терзать ростовского князя подобными расспросами.

Константин тем временем опять уселся и сидел теперь, опустив голову и не глядя на князя Мстислава.

— Я ведь не обидеть тебя хочу, князь Константин, — медленно, словно с трудом подбирая слова, продолжал Мстислав Мстиславич. — А в этот предсмертный, может быть, час хочу, чтобы ты понял, на что идешь. От братьев тебе обида большая. Но они все же братья тебе, родная кровь! Кровь эту завтра нужно пролить будет! А ты не такой человек, который на братьев легко руку поднимает. Так что, если какие сомнения у тебя есть — скажи. Мне это понятно будет. Братоубийство — грех, даже если ему и оправдание есть.

Князь Константин поднял было голову, чтобы ответить, но передумал и снова опустил. Наверное, Мстислав Мстиславич был прав и такие мысли Константина посещали.

— Тоже важно, что у них войска против нашего будет вдесятеро. — Князь словно не заметил движения Константина. — Да что там — вдесятеро! Куда больше! Нам погибнуть всем очень просто. Уж тебя-то братья не пощадят, я думаю? Чтоб не к ночи было сказано. — Мстислав Мстиславич махнул щепотью себе за левое плечо и еще перекрестился.

Тут князь Константин прервал молчание:

— От обещания не отказываюсь! Ты, Мстислав Мстиславич, про кровь все верно говоришь. Думал я про это. — Константин усмехнулся. — Вспомнил даже, как мать наша нас перед смертью всех вместе собрала — и клятву с нас взяла, что будем в любви жить. Они же первые ту клятву забыли! Георгий на мое место сел, как волк хищный! Даже если бы и ушел я к ним, послужил младшим братьям, помог им с тобой управиться — все равно мне бы от них потом житья не было! Так что я уж с тобой, князь Мстислав.

— Тогда целуй крест! — сурово произнес, поднимаясь на ноги, Мстислав Мстиславич. — Эй, кто меня слышит — все сюда!

Из темноты стали подходить люди — и бояре, и дружинники, и простые ратники-ополченцы. Очень скоро собралась порядочная толпа. Никита, конечно, был одним из первых. Он увидел, как князь Мстислав, сняв со своей шеи блеснувший в неверном свете костра крест, протянул его Константину:

— При всех целуй!

Константин перекрестился, поцеловал трижды крест и вернул его Мстиславу. Князья обнялись — собравшаяся вокруг них толпа ответила восторженным гулом. Никита, понимая, что присутствует при очень важном событии, от которого, может быть, зависит и его завтрашняя участь, почувствовал, как защипало глаза. «Завтра победим непременно, — подумал он. — И с князем ничего не случится — волоску с его головы не дам упасть. Хороший человек Константин, и Мстислав Мстиславич в нем не ошибся».

Пока Никита боролся с приступом умиления, князь Константин успел сесть на коня и уехать к своему стану. Провожал ли его кто-нибудь — тоже в темноте не увиделось. Среди общего движения только и слышен был Никите повелительный голос Мстислава Мстиславича:

— Выступать! Выступать! Всем собираться!

Тут спохватился мечник: помочь князю доспехи надеть! Кинулся туда, где их оставил — у входа в шатер. Нету! Оказывается, Мстислав уже сам пыхтел, стараясь надеть броню без посторонней помощи. Сердито покосился на подбежавшего Никиту: где, мол, тебя носит? Но одеть себя позволил и на коня посадить. Даже в этой спешке Никита не отказал себе в удовольствии полюбоваться князем — до того был хорош. Несмотря на пожилой свой возраст — статен, широкоплеч. Алое корзно, накинутое поверх оплечья, будто соединяло его с конем, он как бы вырастал из своего могучего коня — ладный, присадистый. Отблески огня играли на одухотворенном, как всегда перед битвой, лице его, заставляли блестеть широкий, с серебряными грифонами нагрудник.

— Никита! Ты чего копаешься? — весело крикнул князь. Восхищенный взгляд мечника был ему приятен, чувствовалось по голосу. Никита мигом собрался и вскочил на своего коня, который уже успел разгуляться, стряхнуть вечернюю дрему и был готов скакать хоть целую ночь.

Мстиславова дружина, новгородское ополчение, псковичи с Владимиром Мстиславичем, смоляне с Владимиром Рюриковичем — все уже были готовы к походу. Путь до Липицкого поля разведали еще днем, и трудностей возникнуть не могло — двигаться следовало до реки и дальше — вдоль нее, до самого места. Даже ночью, хоть бы и такой ненастной, сбиться с пути было нельзя.

Когда подходили к Липице, чтобы выйти на прямую дорогу, произошел случай, заставивший войско ненадолго остановиться. Сзади, оттуда, где еще находился полк Константина, в ночи внезапно раздался пронзительный вой множества труб и рев тысячи глоток — словно невидимое в темноте сказочное чудовище наподобие Змея Горыныча исторгло предсмертный крик, уязвленное копьем богатыря. Мстислав Мстиславич, любивший сказки, но мало в них верящий, тут же приказал остановиться и быть готовыми к боевому построению. Уж не суздальские ли князья решились напасть на Константина среди ночи? Хотя сами приглашали на Липицкое поле. На Ярослава это могло быть похоже. В сторону Константинова полка был отправлен дозор, который вскоре вернулся и доложил, что это не суздальцы, а Константин велел своим людям крикнуть и в трубы дунуть перед выходом — для устрашения противника, если он услышит, и для собственной бодрости. Пожалев, что ему не пришла в голову такая удачная мысль — ведь объединенное войско шумнуло бы гораздо громче, — князь Мстислав велел продолжать движение.

Ночной путь был труден. Дул прямо в лицо пронзительный ветер, временами начинал идти дождь. Снег, успевший после Пасхи лечь на землю толстым слоем, набухал водой и таял, под ногами коней превращаясь в грязь. Невеселая погода для сражения! Приходилось утешаться тем, что противник испытывает такие же неудобства.

Некоторые в войске Мстислава промерзли и намокли настолько, что начали роптать. На пути подъехал Владимир Рюрикович и сообщил, что смоляне требуют остановки, чтобы разложить костры и обсушиться. Этого допускать никак не следовало — зарево от костров могло быть видно издалека и привлечь внимание суздальцев. И к тому же за время короткой остановки у костра толком не обсушишься. Только разнежатся люди, начнут дремать — пойди их потом заставь снова идти от тепла в промозглый мокрый холод! Мстиславу Мстиславичу пришлось ехать к смолянам и отговаривать их от соблазнительной, но бездумной затеи. Вдвоем с Владимиром Рюриковичем им удалось приободрить смоленский полк.

Ночь, казалось, длится целую вечность и конца ей не видно — так всегда бывает, когда движешься, не видя перед собой цели, а только чавкающую дорожную грязь и смутно угадывающиеся в темноте голые кусты, которыми порос речной берег. Ни огонька вдали, ни просвета в облаках, ни обнадеживающих вестей от головного дозора. И никаких известий о враге — где он, далеко ли, близко ли, не готовит ли засады.

На рассвете, когда наконец небо начало сереть и стали понемногу высветляться окрестности, вдоль всего растянувшегося войска — от головы до хвоста — проехал бирюч от князя Мстислава с сообщением: приближались к месту, на котором назначена была битва. Воины, подбадриваемые окриками сотских, оживали на глазах, подгоняли коней. Когда совсем рассвело, угрюмое и широкое, все в клочьях подтаявшего снега, Липицкое поле раскинулось перед войском. Но сколько ни вглядывались самые остроглазые в серую даль — никого не смогли разглядеть. Река Липица в этом месте круто уходила вправо, как бы нарочно освобождая пространство для сражения, по левую руку темнела полоса далекого леса. А противника видно не было.

Злой и раздраженный, Мстислав Мстиславич потребовал к себе князей и военачальников. Собрался совет. По-чему-то все взоры были обращены на князя Константина, словно он, будучи братом суздальским князьям, лучше других мог объяснить их поведение. Обманули? Направили доверчивого князя Мстислава к Липице, а сами задумали какую-нибудь каверзу и готовятся ударить на союзную рать неожиданно, из выгодного положения? Не очень похоже, что так. Нельзя было здесь напасть незаметно — слишком открыто все. И если даже ударят вон из того леса, времени будет достаточно, чтобы перестроиться в боевые порядки и встретить врага как подобает.

И зачем Георгию и Ярославу, столь уверенным в своей победе, отправлять противника от себя подальше? Чтобы дольше гоняться за ним? Не очень-то приятно разъезжать по такому холоду. Все было непонятно. Князья советовались, спорили, Константин предлагал даже двигаться обратно. Но решил все-таки пока оставаться здесь и послать во все стороны дозорных.

Оказалось, что противник их давно поджидает. Трое дружинников, поехавших к лесу, скоро вернулись и рассказали, что за ним лежит плоская долина, упирающаяся в гряду пологих холмов. И на холмах этих стоит вся суздальская рать — дозорные насчитали больше двадцати княжеских стягов. Очевидно, Георгий и Ярослав, хорошо знающие местность, не стали двигаться вдоль извилистого русла Липицы, а пошли напрямик, срезав путь через лес, и к подходу Мстиславова войска успели закрепиться на холмах по краю долины.

Спешно двинулись туда. Действительно, когда прошли лес, увидели их. Трудно теперь было к ним подойти — вся суздальская сила удобно устроилась на возвышенности, а подножие холма густо было оплетено непроходимыми с виду дебрями: за ночь суздальцы натыкали в несколько рядов колья и оплели их ветками.

Мстислав Мстиславич осмотрелся. Справа, на противоположном от врага краю долины, виднелся еще один безлесый холм. Расположив на нем полки, можно было уравняться с суздальцами в позициях. И вдобавок получить небольшую передышку, которая позволит получше собраться и обдумать дальнейшую работу. Движения Георгия и Ярослава тоже с холма будут видны как на ладони.

Со всей возможной быстротой — пока противник не решился и не ударил — полки Мстислава, Константина и обоих Владимиров, почти не соблюдая порядка, бросились к этой незанятой горе и взбежали на нее. Долина сразу огласилась криками суздальцев — скорее радостными, чем тревожными, потому что теперь оба войска стали друг другу хорошо видны, и суздальцы впервые могли осознать свое большое численное превосходство.

Союзные князья вновь стали держать совет.

— Не нравится мне это, — сказал Мстислав Мстиславич. — Так мы долго не выстоим — на ветру да на холоде. А у нас и припасов никаких с собой нет.

— Ты, брат, не велел с собой ничего брать, — возразил Владимир Мстиславич.

— Да, не велел. Обманули, собаки! Я-то думал — на бой идем, а не в гляделки играть. Ну и что теперь?

— А у них смотри-ка — и обозы на горе поставлены, — пристально глядя в сторону врага, сказал князь Константин.

— Так они нас пересидят, конечно. Тут и думать нечего, — сердито произнес Мстислав Мстиславич. — Надо их как-то с горы сманить вниз.

— Как их сманишь? А если не пойдут? — усомнился Владимир Мстиславич. — У них положение получше нашего. — Вид вражеского войска, ровными рядами выстроившегося на холме, вызвал у него воспоминания: — А вот зять мой, барон рижский, Дитрих, мне рассказывал, как у них в ордене учат воевать. У них главное считается — не рубиться как попало, а первым делом место получше занять. Кто, мол, самое выгодное место займет, тот и победит.

— Ну, брат… — Мстислав Мстиславич пожал плечами. — Мы же не с орденом биться собрались. Вот когда до него дело дойдет… — И, заметил, как обиженно дернулось лицо Владимира Мстиславича. — Ребята! — оборачиваясь к своей дружине, позвал он. — Надо мне трех охотников — съездить туда для беседы.

Охотники тут же нашлись. Никита, находившийся рядом, тоже вызвался было, но князь взглядом приказал ему оставаться на месте. Трое, старшим среди которых оказался Власий Бакунец, подъехали к Мстиславу Мстиславичу.

— Поезжайте туда, — велел им князь. — Крикните им, что если, мол, миром не хотят разойтись, то пусть выходят на ровное место, а мы на них пойдем. Или мы уйдем к Липице, а они пускай за нами идут. Запомните? Ну, с Богом.

Трое дружинников спустились с холма и направились к вражескому стану. По мере того как они приближались к нему, крики суздальцев затихали и слышались все реже. Наверное, те насторожились: не готовит ли им князь Мстислав какого-нибудь подвоха? У подножия холма посольство остановилось и принялось размахивать руками, вызывая князей Георгия и Ярослава для переговоров. На холме в гуще войска несколько стягов дрогнули, пришли в движение — князья, видимо, решили спуститься вниз, к послам. Кажется, все трое братьев там были — отсюда было не разглядеть.

Кучка всадников под знаменами подъехала к густым дебрям, сблизившись с посольством. О чем они там разговаривали, конечно, не было возможности разобрать, но разговор получился коротким: приветствие, вопрос и незамедлительный ответ. Мстиславу Мстиславичу и так все стало понятно. Он увидел, как князья под своими стягами снова поднимаются в гору, пробираясь между рядами воинов, а трое послов, круто развернувшись, во весь опор скачут обратно. Тишина, нависшая над долиной, опять огласилась обидными криками суздальцев.

— Не хотят они, княже, — сообщил, вернувшись, Власий. — Ничего не хотят — ни миром расходиться, ни с горы слезть. Вы, говорят, всю нашу землю прошли, так неужто этих зарослей не перейдете? Там, княже, наплетено у них — страсть. Целый лес. И колья торчат острые — коням не пройти.

— Ты хорошо смотрел? А перескочить нельзя? — спросил Мстислав Мстиславич.

— Нельзя. Широко. Пеший перелезет, а коню только брюхо пороть, — с сожалением ответил Власий.

— Всю ночь работали, — понимающе произнес князь. И вдруг, приподнявшись в седле, погрозил кулаком в сторону неприятеля: — Ладно! Все равно выманю вас!

Предпринять можно было только одно, самое простое, — выслать к вражеской горе отряд добровольцев, которые дразнили бы противника и вызывали его на бой в поле. Подобрать таких, у которых язык хорошо подвешен и много бранных слов в запасе. Найдется среди суздальцев много вспыльчивых и обидчивых — перед бранью и насмешками устоять не смогут, выйдут за дебри. Мстиславовы молодцы их встретят, да надо, чтоб побили непременно. Это еще кого-нибудь разозлит. Дальше — больше. Глядишь — и завяжется настоящий бой.

Мстислав Мстиславич хоть и был раздосадован тем, что Георгий и Ярослав отсиживаются на укрепленном холме, да еще имея перевес в силах, но в душе не мог не отметить, что именно его воинская слава заставляет врагов остерегаться. А может быть, они не слишком уверены в своих людях?

День еще только начинался. Погода не улучшилась — все так же было ветрено, и промокшему за ночь воинству приходилось несладко, поэтому пока решено было разводить огонь, греться, отдыхать и вообще устраиваться. Выкликнули добровольцев — кому предстояло начинать. Таких набралось немало, в основном это была молодежь, для которой греться в драке было предпочтительнее, чем возле костра. Но отряд не должен был быть слишком многочисленным, и Мстислав Мстиславич лично отобрал два десятка человек. В основном — псковичей и смолян.

Никита опять попросился в дело. И князь, подумав, его отпустил — пусть разомнется.

В этом отряде, наспех сколоченном, Никита никого не знал по имени — только некоторых в лицо. Знакомиться было некогда. На него посматривали с уважением: ишь ты, самого князя Удалого мечник, наверное, тоже славный витязь. И как-то само собой получилось, что Никита оказался во главе отряда и, стало быть, начальником его. Воинство у него подобралось неплохое — парни рослые, в ладно сидящих бронях, хорошо вооруженные. У половины даже тяжелые копья с собой были — для пущей важности и для того, чтобы противник понял, что они намерены нападать. Странное чувство испытывал Никита, приближаясь к горе, на которой стояла свистящая и улюлюкающая суздальская рать, — словно он опять покинул родной дом и для возвращения туда придется проделать долгий и опасный путь. В его жизни все это уже было. Вернется ли он домой на этот раз?

Так и не удалось ему узнать, что случилось с его семьей. Нашел одного очевидца, который своими глазами видел, как люди Мирошкиничей грабили дядино подворье, но о том, куда делся сам дядя Михаил и его домочадцы, ничего поведать не мог. Никита все же хотел верить — живы они, только из Новгорода пришлось им уйти. Та мертвая старуха, что лежала, обглоданная, на полу конюховой избушки — она была никто, просто голодная нищенка, что в поисках милостыни зашла, присела на лавку дожидаться хозяев, да смерть ее сморила. Или она жила там, пользуясь тем, что некому ее прогнать. Во всяком случае Никита, как ни рассматривал труп, не узнал в нем никого знакомого.

Будь прокляты эти суздальские и владимирские Всеволодовичи! С них все и началось. По непонятным причинам они, как только добирались до Новгорода, тут же начинали творить над ним насилие, жестокое и бессмысленное. Между прочим, все они сейчас находились совсем рядом — рукой подать. Отряд во главе с Никитой все ближе подходил к укрепленному холму.

Никита остановился и поднял руку, чтобы все остановились тоже. Оттуда могли забросать стрелами и, кстати, усиленно к этому готовились: несколько лучников вышли вперед, отворяли тулы, вытягивали из них длинные светлые стрелы и неторопливо, прилаживаясь, устраивали их на луках. Сразу стало тише — теперь все, кто орал навстречу отряду, затихли, словно охотники, боясь спугнуть редкую дичь. Можно было начинать ругаться — услышат. Никита начал первым.

— Эй, караси! — стараясь утончить голос пообиднее, закричал он. — Чего в тину спрятались? Вылезайте, на воле вместе поплаваем!

— У-у-у-у! — Ответный сердитый гул поднялся и тут же стал угасать — какой-то тамошний острослов, наверное, готовился ответить на оскорбление. Никита поискал глазами — точно, выделился из толпы один такой, товарищи его даже в стороны немного подались, чтобы не мешать. Тогда Никита прислушался.

— Мы-то не караси! — донеслось с горы. — А вот вы чего к нам не придете? Свиньям через дебрь ходить привычно!

— А-а-а-а! Ха-а-а! — грянуло на холме. Даже стяги княжеские, лениво и гордо трепетавшие под ветром, закачались. Да, ничего не скажешь — крепким на язык оказался суздалец. До чего обидно крикнул! Никита беспомощно оглядел свое воинство. Сам он не мог придумать, чем ответить обидчику. Свиньями ведь назвал!

Впрочем, в отряде, кроме Никиты, никто, кажется особенно не был обижен. У него сразу полегчало на душе. Ну, конечно — подбирали-то самых языкастых, тех, кто к перебранкам привычен и относится к ним как к своеобразному ремеслу.

И ведь что удивительно — они все как-то сразу оценили способность своего временного начальника к словесному бою как невысокую и больше не обращали на него внимания, горячо советуясь между собой. Никита ощутил почти непреодолимое желание отъехать в сторону, чтобы не мешать. Сдержал это желание.

Отвечать выпало чернявому, длинному как жердь парню в половецкой меховой шапке с железным верхом, Никита и сам хотел достать такую: надежно в ней и тепло. Да только возле князя такого себе не позволишь. Парня этого, кажется, видел он в полку смоленском. Или среди псковичей Владимира Мстиславича. Не важно.

Поправив шапку, долговязый подался всем телом вперед.

— Эй, говорун! — запел он пронзительно — так, что на горе было наверняка слышно не только острослову-суздальцу. — Ведь это ты свинья, а вовсе не я! Чего губой подергиваешь? Не то говоришь, не то попердываешь?

Да, кажется, псковский. По говору похоже. Никита даже не заметил, что рев, прокатившийся по горе, был скорее не возмущенным, а одобрительно-веселым. Только удивился: как это умеют люди расставлять слова? Два слова рядом поставят — тут тебе и целая песня получилась.

А ну — а тот чем ответит? Рев уже стих, настала очередь суздальца.

— А если пердну — тебя ветром унесет! — прилетело с холма. Суздалец еще что-то крикнул, но его последние слова были заглушены громовым хохотом.

Никита опять посмотрел на своих. Те смеялись! Со всех сторон подсказывали долговязому новый ответ.

Дело принимало неожиданный оборот. Задача отряда была — рассердить противника и выманить хоть кого-нибудь на открытое поле, чтобы завязать бой. А эти наслаждаются, дорвались! Не окороти их — так целый день будут перебрасываться своими побасенками, хвастаясь искусством друг перед другом. Никита рассердился: словами играть умеют, да слова-то не те! Хотел одернуть долговязого, но — странно! — делать это было почему-то неловко, словно постороннему человеку входить в дом, где пируют старые друзья.

Растерянно глядя на то, как шатаются и никнут от смеха княжеские стяги, он вдруг додумался. Подъехав к долговязому, который готовился разразиться новой прибауткой, Никита взял его за плечо:

— Погоди-ка. Ты им про князя что-нибудь. Можешь?

Долговязый, собиравшийся было отмахнуться — до того не терпелось ему выпустить на волю слова, вдруг понял. Кивнув начальнику, он согнал с лица ерническую улыбку и нахмурился. Морщил лоб, уставясь на вершину горы, где все еще волновались знамена Всеволодовичей. Никита отодвинулся немного в сторону.

Долговязый дождался, пока гомон в очередной раз затихнет.

— Эй вы, коноеды! — завопил он. — Сами выйти боитесь, так отпустите хоть князя своего! Мы погреемся!

Теперь ответный гул уже не был одобрительным. И княжеские знамена шевелились, конечно, не от смеха. Никита видел, что суздальцев задело за живое. Значит, сейчас выпустят в поле отряд. Ждать его надо было из-за холма, где, наверное в заросли были оставлены проходы.

— Ребята! — Никита обернулся к своим. — Выходят они! Отойдем подальше, там их встретим!

Он показал на серединку поля, откуда было одинаково что до суздальцев, что до Мстислава.

Воины Никиты внимательно слушали его. Теперь он снова был главным. Никита еще раз объяснил, что следует делать: встретить противника и всячески стараться заманить его поближе к своим. И если побежит — погоней не увлекаться, а то как бы самим не оказаться в ловушке. Несколько всадников уже наставили свои копья в ту сторону, откуда должен был появиться отряд противника.

И он появился. Первым делом Никита принялся считать врагов, но бросил — их оказалось ненамного больше. Выехали они из-за холма и сразу растянулись в цепь, приближаясь. Однако не очень-то рвались в бой. Остановились шагов за пятьдесят, принялись рассматривать противника.

— Ну, чего же вы? — крикнул один из суздальцев. — Сами звали, а не встречаете?

— А ты езжай сюда — я тебя встречу! — ответил долговязый, потрясая мечом, выхваченным из ножен.

— А! Это не ты ли, пес, на князя нашего лаял? — спросил суздалец.

Как бы опять не началось, озабоченно подумал Никита, взглянув на долговязого и увидев, что тот уже опустил меч и готовится к дальнейшему разговору. Надо не давать им расхолаживаться.

— Эй, вы! — крикнул он. — Давайте сходиться! Посмотрим, что вы за люди у вашего князя!

Суздальская цепь шевельнулась, но начинать сближение не спешила. Тот, что начал ругаться, выехал немного вперед.

— Иди-ка, говорун! — провозгласил он. — Один на один побьемся с тобой!

Никита повелительно кивнул долговязому, и тот поехал навстречу вызвавшему его суздальцу. Оба пустили коней медленным шагом, не торопясь. Сошлись, не доезжая друг до друга нескольких шагов, закружились.

— Эх! — вскрикнул вдруг долговязый и, бросив коня к противнику, ударил мечом. Суздалец успел поднять щит и прикрыться, его конь отступил, и долговязого пронесло вперед. Он тут же развернулся — но, вместо того чтобы снова броситься, обогнул врага и возвратился на прежнее место.

Ни в том, ни в другом Никита не видел злости — главного, что сопутствует хорошему бою. Оба отряда, кажется, так и собирались стоять — угрожая друг другу, примериваясь, но схватки не начиная. Он пожалел, что напросился сюда. Намного полезнее было бы набрать отряд из дружинников Мстислава Мстиславича — их подгонять и натравливать на противника не надо.

Никита посмотрел на вражескую гору, потом оглянулся на свою. И там и там происходила какая-то мирная хозяйственная жизнь. Оба войска не то чтобы потеряли воинственный вид, но уже начинали обустраиваться на своих местах — для долгого стояния. Костры задымились, всадники спешивались, чистили и обтирали коней, уже далеко не все любопытствовали: что же происходит в поле, куда вышли биться два передовых отряда. Да там и смотреть было не на что. Никита злился, но понимал, как нелепо выглядят вооруженные люди, съехавшиеся для драки, но никак не решающиеся начать ее.

Он сам выехал вперед, вызывая на бой противника. Один из суздальцев охотно откликнулся на его вызов, но когда Никита ринулся на врага, тот поспешно отступил к своим, и Никите пришлось возвращаться, чтобы не оказаться одному среди десятка противников.

Он пытался прогнать в бой весь свой отряд — всех разом. Тогда суздальцы сразу отходили, и Никита, кривясь от унижения, вынужден был поворачивать людей обратно.

Так они плясали друг перед другом почти целый день. Становилось холодно, есть хотелось до невозможности. А главное — надоело бесцельно тратить силы.

В конце концов Никита приказал возвращаться. На прощание погрозил замерзшим кулаком суздальскому отряду. Ему ответили тем же. Так что можно было считать, что бой закончился для обеих сторон с одинаковыми потерями.

Их встретили одобрительно-сочувственно. Хлопали по плечам, предлагали место у огня. Доклада Никиты Мстислав Мстиславич слушать не стал — и так все видел. Он был хмур и задумчив. То, что Всеволодовичи не начинают битву, казалось ему гораздо опасней, чем если бы они сразу кинулись всей громадой.

Остаток дня так и прошел, не принеся никаких изменений. Людям приказано было отдыхать, обеспечив лишь сторожевое охранение. Спать велено было не снимая доспехов и при оружии — на тот случай, если противник ударит ночью. Сам Мстислав Мстиславич спал так же, как и все, — на попоне у костра. Шатер ставить запретил, хотя вечером к горе, на которой стояло союзное войско, подтянулись обозы с припасом и всяким снаряжением и можно было устроиться поудобнее.

Он поднялся, наверное, раньше всех — еще затемно. Сразу почувствовал, что потеплело — ветер переменился. В суздальском стане не было видно никаких приготовлений к бою, там царило спокойствие. Глядя в сторону врага, Мстислав Мстиславич решил, что нынешний день будет не таким, как прошедший. Уклониться от сражения он сегодня Всеволодовичам не позволит. Едва дождавшись, когда рассветет, он послал за князьями, чтобы сообщить им о своем решении.

Стан понемногу начинал просыпаться. Люди вставали, звенели оружием, отряхивались, приходили в себя. Дружина Мстиславова уже была готова, и, глядя на нее, сотники в других полках заставляли своих воинов шевелиться поживее.

Когда князья собрались на совет, Мстислав Мстиславич объявил, что больше сидеть не намерен и велит всему войску сниматься и уходить с горы. Идти на Владимир! Пускай-ка тогда Георгий и Ярослав попробуют отсидеться за плетнями, увидев, что союзные князья отправились брать стольный город, оставшийся без защиты!

Более всех эта мысль пришлась по душе Константину, и он горячо поддержал Мстислава Мстиславича. Оба Владимира также не возражали. Тут же все разошлись — распоряжаться. Началась обычная в таких случаях суета — беготня, крики, сборы.

Это не осталось незамеченным на противоположном холме — там тоже обозначилось движение. Да еще какое! Полки строились в боевые порядки, целая толпа сбежала вниз, к подножию горы, и разбирала дебри.

Мстислав Мстиславич, видя, что враг готов выйти в открытое поле, приказал сходить с холма — но не выстраиваться в боевой порядок, а двигаться походом, по очереди: сначала псковичи и смоляне, потом он сам с дружиной и новгородским ополчением и последними — ростовцы с Константином. Делать вид, что союзное войско покидает поле несостоявшегося боя. Конечно, Константин должен был замыкать шествие.

Уловка удалась. Как только псковские и смоленские полки, огибая холм, стали уходить и новгородцы тронулись было за ними — суздальцы через широкие проходы, проделанные в заградительных плетнях, вышли на поле и с ревом устремились вдогон уходящему противнику.

К Мстиславу Мстиславичу подъехал встревоженный Константин.

— Князь! Смотри, что делается! — крикнул он. — Сейчас нагонят, ударят! Побьют нас!

Мстислав, приподнявшись в стременах, внимательно следил за тем, как войско Всеволодовичей, приближаясь, на ходу выстраивается по всем правилам — конница впереди, с наставленными уже копьями, а за ней — огромная толпа пешцев. Копейщики налетят, сомнут, смешают его рать в беспорядочную кучу, а пешие станут добивать ее. Так бы он и сам поступил на месте Георгия.

Константин, переживая от того, что князь Мстислав бездействует, вполголоса добавил — чтобы свои люди не слышали его:

— Боюсь я, князь Мстислав Мстиславич. Мои ростовцы не крепки на рать, если побегут — их не остановишь. Разойдутся по домам. Надо что-то делать скорей.

Но князь и сам знал, что надо делать. Он рванулся с места и полетел на коне вдоль всего войска, громогласно крича:

— Поворачивай! Выстраивайся!

Словно только и ожидали этого приказа, люди бросились бежать назад, навстречу наступающему врагу. Князь Константин со своим полком, тоже поняв смысл задуманного, уже занимал пологий склон холма по левую руку от всего войска. На вершине холма поднялись знамена Мстислава Мстиславича. Загудели трубы, загремели-зазвенели бубны. С дружными криками союзное войско пошло в наступление.

Тут произошло то, чего Удалой опасался. Суздальцы, увидев, что догонять противника не придется, потому что он сам идет в руки, да еще с таким грозным видом — немедленно остановились и потекли обратно, так же резво, как только что наступали. Совсем немного времени потребовалось им, чтобы снова всей громадой занять прежнее положение на укрепленной горе. Торопливо заделывали проходы в дебрях.

Мстислав Мстиславич, красный от злости, отдал приказ остановиться. Впрочем, и без того войско замедлило ход, поняв, что противник снова сделался неприступен. Отчаянная ругань — вместо стрел и копий — полетела на головы врагов. Не причиняя тем никакого вреда. На горе только посмеивались: ну-ка, возьмите нас.

Становилось, ясно, что Георгий и Ярослав своих людей решили поберечь и ждут часа, когда полки союзных князей можно будет застигнуть врасплох и расправиться с ними без лишних потерь и траты сил. Что же, положение их было гораздо выгоднее, они могли ждать сколько угодно — хоть до лета, но своего дождаться. Расчет их был прост и унизителен для Мстислава Мстиславича. Так — он сам однажды видел — лисица обхаживает ежа, свернувшегося в клубок: отпрянет в сторону, как только еж попытается ударить ее иглами, но далеко не отходит, ждет, пока ему не надоест лежать клубком и он потихоньку начнет расправляться. Тогда она молниеносно нападет на него, пытаясь порвать мягкое брюшко, и если ежу удается выставить иглы ей навстречу — снова отпрянет и снова ждет. В этой возне лисица всегда побеждает.

Войско Мстислава Мстиславича остановилось посреди долины. Все были рассержены. Особенно громко ругались новгородцы, поверившие было, что удастся наконец столкнуться с заклятым врагом. Князь окинул взором кипящую от возмущения рать — и вдруг понял, что, пожалуй, Георгий и Ярослав все-таки просчитались. Разозлив противника, они, сами того не желая, многократно усилили его. В поле один рассвирепевший воин может обратить в бегство десяток, а то и больше врагов. А таких рассвирепевших под рукой Мстислава Мстиславича находилось сейчас более двух тысяч.

Упускать такой случай, давая время людям остыть, ни в коем разе не следовало. Князь понял, что наступает тот самый золотой миг, что решает судьбу всякого сражения. Он выехал вперед и погнал коня вдоль строя, крича что есть силы:

— Братья! Отступать не будем! Пойдем на них!

Восторженный боевой клич двух тысяч глоток был ему ответом. Он увидел, что князья тоже готовы вести свои полки: справа Константин, а слева — оба Владимира уже распоряжались, готовя людей к решающему броску. Тогда Мстислав Мстиславич обратился к новгородцам, жадно ждущим его слова:

— Граждане новгородские! Отомстим за ваши обиды! Настал час! Горы не бойтесь — гора вас победить не может! Станем биться крепко! Если побежим — никто из нас не спасется! Забудьте сейчас про жен и про детей своих. Разбирайтесь — как кому любо сражаться, конному или пешему!

Новгородцы отвечали, слезая с коней:

— Мы лучше пешие пойдем!

— Как отцы наши бились на Колокше!

— На конях умирать не хотим! Умрем, на земле стоя!

Весь новгородский полк спешился. Мало того — скидывали с себя тяжелые брони, сапоги, теплые порты. Мстислав Мстиславич сразу оценил их находчивость — действительно, так они становились куда более поворотливыми и, обозленные, должны были драться гораздо ловчее. Все равно эту гору в конном строю не взять — через острые колья, густо заплетенные ветками, возможно было пробраться только налегке, без щитов даже — чтоб одна рука непременно была свободна Вскоре весь новгородский полк уже белел исподними рубахами и портами, переминался босыми ногами по холодной земле. Оружие в руках у людей было самое простое — топоры, дубины, окованные железом Почти в один голос они закричали:

— За нами, князь! За нами!

И бросились вперед без всякого строя — отчего выглядели еще страшней.

Новгородцы были первыми. Глядя на них, неостановимо двинулось и все войско. Пока Мстислав Мстиславич выстраивал свою дружину для решительного броска, передние белые рубахи уже мелькали возле суздальских заграждений — разбирали их. Выдергивали колья, проламывались, неистово размахивая топорами и дубинами. С холма наперехват новгородцам посыпались суздальские пешие. Взметнулся к небу оглушительный нечеловеческий крик, тут же подхваченный всем союзным войском, которое вслед за новгородцами приближалось к подножию вражеской горы.

Все новгородцы — кроме тех, что остались лежать возле изгороди, — уже взошли на холм и с треском и ревом прорывались вперед. Дебри перед Мстиславовой дружиной были разобраны и разрушены — путь был открыт. Мстислав Мстиславич посмотрел по сторонам, чтобы уяснить себе общее положение дел. Кажется, все шло хорошо, войско двигалось ровно. Лишь справа смоленский воевода на коне запутался в густом переплетении веток и прутьев, а его люди, по примеру новгородцев тоже пешие и босые, мешая друг другу, никак не могли преодолеть заграждение. Слева ростовский полк князя Константина рубился с встречной конницей, которая медленно подавалась под его натиском Заметнее всех там был известный Мстиславу Мстиславичу богатырь Добрыня. Увидев, как он работает, князь успокоился насчет левого крыла и больше не думал о нем.

А думать следовало о том, что творилось на холме впереди. Новгородцы успели пробиться глубоко сквозь ряды противника, и жестокая сеча бурлила возле самой вершины холма, где был водружен на высоком шесте стяг князя Ярослава Немного поодаль также возвышалось красное с золотом знамя великого князя Георгия — и к нему уже стремился смоленский полк, которому удалось без потерь перебраться через дебри и быстро оттеснить от них врага. За Ярославов стяг сражение шло с такой неистовой злостью, что Мстиславу Мстиславичу показалось, что с той стороны горячим ветром дует ему в лицо. Он крикнул своей дружине:

— Не выдадим новгородцев, братья! Не дай Бог добрых людей выдавать!

И, подняв над головой топор — излюбленное свое оружие, бросился новгородцам на помощь. Дружина последовала за ним.

В это время стяг Ярослава, подсеченный новгородским ополченцем, рухнул. И почти сразу же справа застучали топоры по древку знамени Георгия. Торжествующий, победный крик полетел над холмами — и под это ликование Мстислав Мстиславич во главе своих дружинников вклинился в плотную толпу растерянных суздальцев.

Он не видел перед собой никого из Всеволодовичей, а разыскивать их взглядом было некогда. Удар направо — и чей-то смятый шлем падает вниз, словно увлекая за собой взмахнувшего руками всадника. Удар налево — перерубленное плечо мгновенно выпускает темную струю крови, и чья-то борода мотается в стороны, перед тем как пропасть из виду. Тут же удар направо — в искаженное страхом белое лицо. Шлем отлетает куда-то, а лица больше нет. Удар налево — впустую: подвернулся конь, и топор, в последний миг успев повернуться, опускается плашмя на круп. Конь хохочет от боли, разворачивается и бьет задом, сшибая с ног зазевавшегося пешца. В этот миг справа возникает мечник Никита — оскалившийся, подрубает чью-то занесенную руку с коротким копьем.

Дальше! Впереди еще много врагов. Становится попросторнее, и теперь приходится все чаще бить по спинам и затылкам. Неужели бегут?

Радоваться рано, рано. Не уловка ли все это? Оглядевшись, Мстислав Мстиславич увидел, что большая часть суздальского войска действительно уходит, широкой волной скатываясь с холма, но многие еще никуда не бегут и даже пытаются выравнивать ряды и продолжать сражение.

Там, вдали, среди бегущих, он, кажется, различил нескольких человек в блестевшей золотом одежде. Это были, несомненно, князья Всеволодовичи, и их поспешное бегство только укрепило подозрения Мстислава Мстиславича.

Он подъехал к новгородцам, которые встретили своего князя радостными криками. Стояли они на самой вершине холма, и вид отступающего противника вселил в них веру в то, что они уже победили. Новгородцам также хорошо был виден брошенный суздальцами обоз — сотни возов, составленных вместе, в нескольких сотнях шагов отсюда Добыча была знатная, она начинала постепенно приковывать к себе всеобщее внимание.

А справа смоленский полк, перед которым уже не было врага, а только этот богатый обоз, уже бежал к нему. Те, кто добежал, взбирались на возы и потрошили их, словно бой закончился и ничего другого делать не оставалось.

— Братья! — закричал князь Мстислав новгородцам. — Не ходите на обоз! Еще нет победы! — Он показал на суздальцев, не побежавших, а выстроившихся поодаль как бы в ожидании. — На них бегите! Их бейте скорей, а то вернутся и всех нас сметут! Вперед, братья!

Новгородский полк сразу опомнился и послушался. Завидно многим было, но — ничего не поделаешь, князь прав. Смоляне же, ничего больше не замечая, все были на возах. Кто-то из новгородцев крикнул им:

— Эй, жуки навозные! Кому за вас помирать? Бросай возы, пошли за нами!

Еще несколько таких обидных криков — и многие из грабивших обоз пришли в себя, опомнились и побежали за новгородцами.

Теперь Мстиславова дружина ударила на суздальские полки раньше босоногих ополченцев — и пошла сеча! Топор Мстислава Мстиславича взлетал и опускался — позади князя на земле оставались корчащиеся, бьющиеся в предсмертной судороге тела. На подмогу избиваемым суздальцам пришло подкрепление — вернули свою конницу Всеволодовичи, осознав, что заманить противника на возы им не удалось. Но то была последняя попытка Георгия и Ярослава спасти положение. Ничего у них не вышло.

Поздно было останавливать разошедшихся Мстиславовых ратников. Теперь они находились в более выгодном положении — двигались с холма вниз. Опьяненных кровью, их несло все вперед и вперед. Они не замечали тех редких ударов, что доставались еще им от перепуганного суздальского воинства, но сами наносили удары во множестве.

Новгородский полк теперь было не узнать. Он словно сменил белые нательные рубахи на красные: человеческая и конская кровь забрызгала их настолько, что вымочила и окрасила почти полностью. Ужасен был вид пеших новгородцев, разъяренных и окровавленных! Полк, с которым они сшиблись, даже не пытался оказывать сопротивление, а сразу побежал — и со страху врезался в гущу конницы, идущей на подмогу. Расстроил и смешал ее ряды. Обезумевшие суздальцы, кажется, не понимали — в какую сторону надо бежать, чтобы спастись. Они сталкивались, падали, давили друг друга, беспорядочно метались и снова падали. А на них железной стеной надвигались новгородцы и беспощадно добивали всех без разбора.

Топор князя Мстислава главенствовал над всем сражением. Оно быстро и неуклонно превращалось в побоище, какого еще не видел белый свет. Так показалось и самому князю, когда, получив небольшую передышку, он вдумался: сколько же зарублено им нынче людей. Так много ему еще не приходилось убивать! Мстиславу Мстиславичу сделалось как-то не по себе. Он вдруг поймал себя на мысли, что хочет лишь одного — чтобы враги побежали как можно скорее и побоище прекратилось.

И они побежали! Конные и пешие — покатились как клочья сена под порывами бури. Огромное, самоуверенное и хвастливое превосходство суздальцев обратилось в труху! Бесчисленные толпы, теряя на бегу оружие, брони, коней, людей, неслись куда-то, все равно куда, лишь бы подальше от кровавого водоворота, готового их всех поглотить без остатка. Но им не давали уйти просто так! Мстислав Мстиславич увидел, что справа, обогнув холм и неожиданно возникнув на пути убегающего суздальского войска, в суматошный поток врезался острый клин псковской и смоленской конницы. А слева, не давая спасавшимся добраться до темнеющего вдали леса, рубили их ростовцы с князем Константином.

К полудню все закончилось. Гнаться за уцелевшими разрозненными врагами не имело смысла — победа и так была одержана полная. Мстислав Мстиславич велел трубить на холме общий сбор. Союзное войско начинало собираться под его знамена. Работы впереди предстояло много — обобрать убитых суздальцев, которых валялось на поле неисчислимое множество, потом подобрать своих раненых и убитых да всю неимоверную добычу. Впрочем, ее уже собрали те, кто успел отойти от горячки боя. Пока же князь захотел проведать союзников — поздравить их с победой, вообще убедиться, что они живы. Во время битвы разнесло их далеко друг от друга.

Псковский и смоленский князья вскоре нашлись — они распоряжались возле оставленного неприятелем обоза, делили добычу. Отрывать их от такого важного дела Мстислав Мстиславич не захотел. Он решил пойти поискать князя Константина. Его следовало и поблагодарить, и поздравить особо, он свое обещание сдержал и теперь по праву займет владимирский великокняжеский стол. В сопровождении мечника Никиты и нескольких дружинников поехал князь Мстислав к ростовцам.

Константина он нашел возле дальнего леса. Не увидел — скорее догадался, что тот находится среди своих приближенных, которые, спешившись, держа коней за поводья, стояли, образовывая небольшую плотную толпу, и молчали. Уж не Константина ли они обступили, уж не убитый ли он там лежит, тревожно подумал Мстислав Мстиславич. И хоть пора ему было привыкнуть к смерти в этот страшный день, все же почувствовал, как сжалось сердце: не хотелось, чтобы ростовский князь был убит.

Он не был убит. Заметив подъезжающего князя Мстислава, толпа расступилась — Константин стоял там, сложив руки на груди, отчего-то совсем не веселый. Печальный он был, а на земле, рядом с Константином, сидел, сгорбившись, человек-гора, богатырь Добрыня. На коленях, словно ребенка, он держал мертвого человека, судя по одежде — владимирца, а по тому, что одежда и доспехи на человеке были богатые, — не просто владимирца, а, наверное — боярина, да, пожалуй, из ближних Георгия Всеволодовича. Не понимая, в чем дело — что ж, что мертвый владимирец, хотя бы и знатный — вон их сколько лежит вокруг, и знатных и простых, — Мстислав Мстиславич хотел уже спросить у кого-нибудь потихоньку, но тут великан Добрыня повернул к нему лицо. И стало видно, что он горько плачет — совсем как мальчик.

Георгий Всеволодович убежал с поля боя, бросив все и всех, как только увидел, что братьев нет рядом — ни Ярослава, ни Святослава. То, что Ярослав, ради которого и была затеяна вся эта война, ушел спасаться первым, возмутило великого князя едва ли не больше, чем разгром всего войска и даже собственной княжеской дружины.

С Георгием увязалось несколько человек из тех, кто находился с ним рядом в то время, когда лавина новгородской черни хлынула с холма и пошла сминать и теснить отборную суздальскую и владимирскую конницу — лучших из лучших. Уже порядочно отъехав от места побоища, великий князь опомнился и заметил попутчиков. Пришел в гнев! Хотел было наброситься на них — гнать обратно, пусть умирают! — но, на их счастье, догадались они захватить с собой запасных коней для великого князя. Сменные кони должны были ему понадобиться — а как управишься с ними без помощников? Он махнул рукой и позволил себя сопровождать.

Вспышка гнева вытеснила из головы дурной страх и прояснила ум. А когда шум и вопль проигранной битвы остался далеко позади и перестал быть слышен, вернулась способность размышлять.

Лучше бы она не возвращалась! Чем дальше отъезжал от поля своего позора Георгий Всеволодович, тем отчетливее понимал, какое случилось непоправимое несчастье. Все, все пропало!

Все потеряно в один миг — власть, могущество, сила, слава. Неужели всего этого можно так сразу лишиться? Все это казалось ему неотделимым, принадлежащим навечно. Но вот что получается: достаточно сделать один неверный шаг — и все исчезает, словно ты шел по жизни не как по широкой и прямой дороге, а как по тоненькой жердочке над пропастью.

Теплился в душе лишь крохотный уголек надежды: добраться бы до своего города, до Владимира, а там будет видно. Он еще великий князь! Он не пустит никого в свой город — а потом что-нибудь придумает, все образуется, грозу как-нибудь пронесет мимо. И то, что сейчас леденит сердце, пройдет, забудется, как страшный сон, который снился в детстве.

Никуда не денешься — виноваты в случившемся были многие люди и разные обстоятельства, но самым главным виновником Георгию Всеволодовичу приходилось признавать себя. Константин был прав в споре за отцовский стол, он с самых пеленок был преемником великого князя, готовил себя к Великому княжению. И не только он — вся земля знала: князь Константин станет ею править. И хотела этого. Отнять стол владимирский у старшего брата значило отнять у него основу жизни.

Упиваясь своим положением, Георгий Всеволодович в глубине души всегда помнил, что торжество его словно имеет привкус неправедности, и, как ни скрывай это за пышностью золотых одежд, все равно он ощутим и понятен каждому — от крестьянина-смерда, что поклонится великому князю в ноги, а потом вслед ему хитро прищурится, до самого близкого человека, боярина Бориса, в глазах которого, полных любви, порой появится на миг странное выражение не то осуждения, не то сочувствия. Что сейчас с ним, верным другом Борисом?

Трясясь на уставшем, спотыкающемся коне, Георгий никак не мог сложить путающиеся обрывки мыслей в единое целое.

Главным умением государя, учил его еще в юном возрасте Борис, является умение предвидеть. А чтобы овладеть таким умением, надо обладать даром высшего зрения, которое только и позволяет целиком обозревать все, что происходит в твоих владениях — важное и неважное, большое и малое. Подобно тому как орел, парящий высоко в небе, видит и князя, едущего на охоту с многочисленной свитой, и малую белку, что сидит на веточке и на того же князя настороженно поглядывает. Но орел только видит, а государственный деятель должен так же ясно, как белку и князя, замечать связующие их нити, сколь бы тонки они ни были.

Так и отложилось в голове юного князя Георгия: белка и князь, князь и белка. Смеялся вначале, а потом стало даже любопытно — вдруг такие связи на самом деле существуют? Учись, княже, видеть их, говорил Борис. Вот пример: два события, на первый взгляд совсем разных. Одно — отец твой, Всеволод Юрьевич, с Новгородом поссорился. Второе — конюх Глузд, самый замызганный мужичонка, стал в новом кафтане разгуливать, дом строит о семи окошках и дочь свою, на левый глаз кривую, замуж выдал с хорошим приданым. Связь есть? Нету. Но если приглядеться — то вот она, ниточка, да не ниточка, а целая веревка. Великий князь пути закрыл, хлеба в Новгороде не стало. А конюх Глузд мозгами пораскинул да и добыл у кравчего великого князя такую грамотку, с которой ему в Новгород пройти позволено и товару можно с собой провозить сколько сможет. Вот он хлеба здесь купил — хлеб тогда был дешев — да в Новгороде его и продал, вдесятеро дороже. Тут и дочка его кривая сразу стала завидной невестой. Да, юный Георгий только поражался — как ловко тут все увязано. Вот тебе и князь, вот тебе и белка.

А когда сел Георгий на отцовском столе, то в гордыне своей возомнил: теперь-то ему все открыто и подвластно. И легко будет проникать в суть вещей и управлять ходом событий.

И вот к чему все пришло — доуправлялся. Еще вчера твердо знал: достигнет того, чего еще ни один властитель не достигал, — встанет над всей Русью. А сегодня уподобился белке, которую высмотрел откуда-то сверху — и уже не выпустит из поля зрения — холодный безжалостный взгляд орла.

Вскоре в пути произошло еще одно несчастье — пал под Георгием Всеволодовичем конь. Перешел вдруг на неуверенный ныряющий шаг, потом и вовсе остановился и, едва дождавшись, пока хозяин слезет с седла — повалился на бок, выбросил изо рта еще несколько клочьев пены, похрипел и издох. А добрый был конь! Случай этот привел Георгия в такое сумрачное состояние, что, пересев на другого коня, он больше и думать ни о чем не мог — не получалось, словно окостенел весь.

Второй конь начал выбиваться из сил, едва лишь Георгий приноровился к его ходу: левый повод ему надо было держать короче, чем правый, — он тогда бежал ровно. А издох на ходу, с князем не посчитавшись. Подломил передние ноги — и Георгию Всеволодовичу пришлось прыгать и немного пробежать на раскоряченных ногах, а то бы на брюхе проехался. И такая обида вдруг поднялась на этого коня, что подбежал к нему и пнул по морде сапогом несколько раз.

Когда надоело бить ногой мертвое животное и злоба в груди немного поутихла, огляделся и заметил, что попутчики бросили его, оставив, правда, третьего коня. Наверное — испугались, что разгневанный князь вот так же и на них, бежавших с поля ратниках, может сорвать свое раздражение. Очень даже возможное дело. Приедут во Владимир, тут-то великий князь перед всем народом укажет на них пальцем: вот, мол, виновники позора моего и вашего! Лучше скрыться подальше от греха.

Впрочем, Георгий Всеволодович сразу забыл о бросивших его посреди лесной дороги людях. Третий конь оказался без седла и тоже, как и беглецы, был напуган вспышкой княжеского гнева. Пришлось за ним побегать, поуговаривать дрожащим от скрытой ненависти голосом, прежде чем тот позволил себя поймать.

Расседлывать дохлого коня не было ни времени, ни сил. Снял Георгий Всеволодович с себя железный нагрудник, поножи, тяжелый пояс — забросил все в кусты. Шлема на голове уж давно не было — потерял где-то. Ничего — коню легче будет, этот конь последний, другого не найти. Снял кафтан фрязевского алого сукна, набросил на испуганного жеребца: седло не седло, что-то вроде потника получилось. Намучился, пока влез, — ни стремени, ни слуги, который животное подержит. Нашел дерево с низко торчащим суком, подвел упирающегося коня — хорошо, хоть узда на нем была, забрался на сук, ну а уж с него перебрался на конскую спину. Перед тем как поехать дальше, подумал, что надо бы заметить место, куда бросил доспех, а будет случай — вернуться и подобрать. И опять расстроился до невозможности — не будет такого случая! Не железо пропало, вся жизнь пропала!

И уж совсем вышел из себя Георгий Всеволодович, когда возле Боголюбова встретился ему на дороге обоз. Это по его приказу везли возчики пиво и мед! Позавчера во время пира он, пьяный, послал в Боголюбове за хмельными напитками — войско свое угощать перед сражением. И вот на тебе — и сражение проиграно, и войска того нет, а эти тащатся себе полегоньку, мирно беседуют о чем-то и уж конечно то, что везут, за время пути не раз попробовали. То-то выпучили глаза, когда налетел на них великий князь на неоседланном коне, без шапки, в исподней сорочке, без оружия и свиты! Он, наверное, страшен был — рассыпались возчики с дороги в разные стороны, так мелкая рыбешка спасается от подплывающей щуки. А он погнал коня дальше.

Боголюбово проскочил, не заезжая. Потом уж пожалев: надо было сделать крюк, заехать, одеться, коня сменить. Но поздно стало возвращаться — завиднелись впереди знакомые купола владимирские, отсвечивающие красным золотом заходящего солнца. И страшно потянуло домой.

Стража его не узнала — приняла за простого ратника, который привез долгожданную весть о победе. Махали руками приветственно, а потом, конечно, остолбенели, даже на колени попадать не догадались. А заметили Георгия Всеволодовича издалека, и какой-то дурак распорядился в надвратный колокол звонить — и по всему городу, конечно, стали отзываться, во всех храмах славить победу владимирского оружия. Такое получилось унижение: над всем городом веселый перезвон, а великий князь, раздетый и растрепанный, ездит на взмыленном коне вдоль стен и кричит: укрепляйте город! укрепляйте город! На стенах суматоха, беготня, вопли жалобные, плач. Никого же не осталось в городе, кроме стариков немощных, монахов, ребятишек да баб. И все на стенах сидят целый день, ждут своих родных назад с победой и добычей воинской.

Еще стыда хватил полной мерой, когда по городским улицам ехал к верхнему городу — во дворец. А дома жена, княгиня Агафья, едва увидев, заголосила, словно по мертвому. Он даже подумал, оторопело глядя на жену: а может, и вправду я уже умер? Потому что живому вынести весь этот ужас просто невозможно.

Но родные стены помогли, привели в чувство. Распорядился — у ворот стражу выставить усиленную, на ночь ворота не закрывать, всех уцелевших, что вернутся с поля сражения, — пускать. Городу понадобятся защитники! Бирючей пустить по улицам, объявлять приказ великого князя: пусть те, кто может держать оружие, вооружаются и идут на стены. И — молебен, в каждой церкви молебен о спасении города, о даровании победы над врагом.

Чтобы заснуть этой ночью, пришлось крепко выпить. А все равно полночи не спал — мучился. То себя было нестерпимо жаль, то принимался брата Ярослава тихо ненавидеть. Всю вину за то, что случилось, на него перекладывать. Это помогало слабо. Сам был во всем виноват.

Утром вскочил: собирать народ! Вече созывать, советоваться — как быть дальше. Еще можно помочь беде. Собрать военную силу. Ударить на врага.

Вече собралось — и тогда ему стало окончательно ясно, что никакой военной силы собрать не удастся. Из стариков и монахов не составишь полк.

Все же он еще пытался управлять ходом событий.

— Владимирцы! — кричал он. — Братья! Враги наши близко! Затворимся в городе, станем отбиваться!

Георгию Всеволодовичу уже доложили, что за ночь в город вернулось довольно много народу, уцелевшего в сражении. Почти все приходили раненные, и ни у кого с собой не было мало-мальски приличного оружия. И на вече никто из этих ратников не пришел.

— С кем будем отбиваться, князь? — отвечали ему из толпы, словно равному. — С кем затворимся? Наши все побиты — не знаешь ты этого? А кто прибежал — те больные да безоружные. Кому воевать? Ребятишкам малым?

Никогда еще с ним так не говорили. Какую-нибудь неделю назад не эти ли самые люди славили его? Все кончилось.

— Знаю, братья, все знаю! — Пришлось отвечать им, сдерживая гнев. — Не можете биться — ладно. Прошу только вас об одном! Не выдавайте меня! Я вам зла не делал! Не выдавайте ни князю Мстиславу, ни брату моему, князю Константину!

Толпа пошумела, погудела, потом раздалось несколько голосов с разных концов ее:

— Ладно! Не бойся, князь, — не выдадим!

— Заступимся за тебя! Константин нас послушает!

— Константина попросим!

Вот оно как. За ночь, оказывается, владимирцы успели себе нового великого князя избрать. Что ж — все правильно.

— Спасибо вам, братья! — Пришлось поклониться вечу, раз заступиться обещали. — А из города я сам выйду, как придет Константин, так ему навстречу пойду.

На этом и закончили. Разошлись: народ по домам своим — оплакивать убитых, ходить за ранеными, хоронить умерших, князь — в опустевший дворец свой, думать над горькой судьбой и ждать решения участи. И привыкать понемногу к новому положению — белки, прячущейся за веткой и трепещущей от страха.

Впрочем, он немного лукавил перед собой. Собственно жизни ничто не грозило теперь, когда избежал смерти в бою. Георгий Всеволодович прекрасно знал, что старший брат Константин не злопамятен и не жесток. Казнить его не станет. А уж про Мстислава Мстиславича и говорить нечего: он витязь славный, в битве равных себе не имеющий, но едва ли больше славы воинской известен своим добродушием и милостью к побежденным. Особенно бывает милостив, если перед ним повиниться.

Мстислав Удалой! Нынче — князь над князьями, распорядитель и устроитель народных судеб. Орел, парящий в поднебесье!

Да, он старше и опытнее Георгия, но разве умнее? Может быть только одно: какая-то сила ему помогает. И поэтому он всегда прав оказывается. Наверное — эта справедливая сила избрала его изо всех.

Много пришлось передумать Георгию, пока он, сидя во дворце, дожидался прихода союзных князей. То клялся перед самим собой, то злился на Ярослава, то на Константина, то снова на себя. Не мог разозлиться только на Мстислава Мстиславича. Чем больше о нем размышлял — тем тверже становилось печальное понимание происшедшего. В самоуверенной гордыне подняв на князя Удалого руку, отвергнув его призывы к миру и согласию, столкнувшись с ним в кровавой схватке, Георгий навсегда лишил себя — не власти и богатства, нет! они еще, может быть, придут, — лишил чего-то дорогого, к чему, оказывается, робко стремилась душа, а он и не замечал этого. Человек, живя в грехе и поддаваясь грубой жизни, все время что-то теряет, а теряя — забывает себя, прежнего. Но хранит в душе веру и надежду: все еще вспомнится! Даже самый отъявленный грешник и тот чувствует в себе эту ниточку надежды, цепляется за нее. И когда ниточка рвется, остается о ней воспоминание! Георгий понимал, что его ниточка оборвана, и не только он сам — никто на свете не вспомнит того хорошего, что было в нем раньше. Не совершится чудо, и реки крови, пролитые неправедно, из пустой прихоти, не повернутся назад, не вольются в перерубленные жилы, не оживят родных мертвецов. В светлый колодец, из которого ему бы испить воды с благодарностью, он глумливо плюнул, и этого плевка ему не забудет никто. Того Георгия, не способного на подобное кощунство, больше нет. Он стал совсем другим человеком.

Ожидание было долгим — целая неделя прошла, пока Георгию Всеволодовичу доложили, что к Владимиру приближается союзное войско. Он кинулся на городскую стену — посмотреть, угадать свою судьбу в уверенной поступи победителей. Ворота приказал закрыть.

Они двигались неторопливо. Им спешить было некуда. Им хорошо, наверное, было ехать вот так, не торопясь, нежась под ласковым весенним солнышком и приятно беседуя! Не доезжая до города, увидев накрепко закрытые ворота, они, однако, не обеспокоились, ругаться и грозить, требовать, чтобы им немедленно открыли, не стали. Все так же неторопливо войско во главе с князьями Мстиславом, Константином и обоими Владимирами поехало вдоль стен. Объезжали город, Константин на что-то указывал, что-то объяснял Мстиславу Мстиславичу, с которым ехал рядом, словно родной брат, а Георгий в это время, прячась за забралами и навесами, крался над князьями по стене и силился хоть что-нибудь расслышать. Так и обошел весь город.

Вернувшись к тому месту, с которого начали объезд, князья спешились и приказали разбивать стан. Видно было — это не осада вовсе, никакого приступа не будет, а просто усталое войско размещается для отдыха. К вечеру стан был обустроен и выглядел весьма мирно. Войско как бы и не замечало городских стен и занималось чисткой коней, поправкой упряжи и оружия, приготовлением пищи и играми — кто в салку, кто в коня, кто в зернь.

Георгию Всеволодовичу тут бы и выйти к князьям, тем более что народу обещал, и некоторые ему, не стесняясь, об этом напоминали. Вышел бы, упал в ноги. По крайней мере, все быстро бы решилось. Нет — не стал выходить! Убежал к себе во дворец, затворился, заперся в покоях, сидел как сыч. Ждал чего-то.

Ночью начался пожар во дворце. Княгиня перепугалась! И без того была еле жива от страха. Дети перепугались! Сам едва из окна не выпрыгнул, выбежал во двор в одном исподнем. Еле потушили. Тут же и донос получил: мол, зажег дворец кто-то из своих, чтобы осаждающим угодить. Чтобы им было приятно смотреть, как их враг вчерашний поджаривается. Попробовал Георгий Всеволодович прийти в гневное состояние, потребовал, чтобы поджигателей непременно разыскали. Потом передумал и махнул рукой: черт с ними. Где их найдешь? А найдут — возиться неохота. Ушел спать.

Спал до полудня, пока не разбудили. Опять донесение: оказывается, завидев дым, поднимающийся над верхним городом, Мстиславов полк новгородский хотел было идти на приступ. Крик подняли, оружием размахивали. Сам Мстислав Мстиславич их остановил. Речь сказал. Много говорил про кровь невинную, что хватит, мол, ее проливать. Новгородцы хоть и были распалены, а князя своего послушались беспрекословно. Ну, еще бы! Ведь он теперь для них как отец родной.

Днем Георгий Всеволодович опять лазил на стену, ходил по ней, разглядывая мирно раскинувшийся стан. Опять прятался и вслушивался в голоса: может, о нем что-нибудь i скажут? Ничего не услышал. Если и говорили, то вполголоса. Сам хотел крикнуть со стены что-нибудь обидное. Но устыдился своего порыва глупого и ушел. Дома вдруг осенило: подарки! Подарки надо бы приготовить князьям, все равно не обойтись без подношений. Весь оставшийся день только и думал: кому что. Мстиславу Мстиславичу — коня самого лучшего. Оружие, доспех. Нет — и оружие и доспех нужно по его мерке подбирать, чтоб меч по руке пришелся, чтоб шлем и нагрудник впору. А какая мерка у него? Со стены не увидишь. Что Константину? Вот тоже задача. С детства Георгий знал, что старший брат более всего любит святыни церковные. За кусочек доски от гроба святого великомученика готов город какой-нибудь отдать. Положим, во владимирских церквах святынь подобных много, и есть из чего выбрать. Но как их Константину подарить, если он сам не сегодня-завтра во Владимире сядет и все и так ему будет принадлежать? Эх, знать бы раньше, что все так обернется, — послал бы в Царьград человека: все, что ни предложат — покупай, вези. А то и покупать не нужно. Великому князю Владимирскому только глазом моргнуть — таких святынь привезут! Отцу, Всеволоду Юрьевичу, чего из Святой земли не доставляли!

И Константин, который вскоре станет великим князем, сможет такие подарки получать сам.

Коней подходящих, кстати, на конюшне тоже не оказалось. Все были на войну забраны. И все достались победителям.

В конце концов Георгий Всеволодович решил, что дары должны быть, главное дело, богатыми. Золота побольше, серебра. Мехов там. Все равно получается, что не свое будет дарить — Константиново. На том закончился еще один день добровольно-вынужденного осадного заточения, и заснул Георгий Всеволодович, великий князь Владимирский.

А ночью — опять пожар! Видно, вчерашние поджигатели не оценили его доброты, снова взялись вредить. Неужели его так не любят?

Теперь, после второго пожара, уже не спал. Всю ночь бодрствовал. Челяди дворовой, казначею тоже не дал спать, перетряхивали лари с добром, укладки с драгоценностями. Готовили дары для завтрашнего подношения, когда в город войдут князья.

Утром, едва рассвело, выслал Георгий Всеволодович послов к Мстиславу и Константину. Велел кланяться и передать, что с выходом из города не задержит. А днем, взяв с собой младшего братца Иоанна, сам прибыл в стан победителей.

Они уж его поджидали. Сидели у Мстислава Мстиславича в шатре, встретили молча, но без той суровости во взглядах, которую он ожидал увидеть.

Заметив, что не так они и разгневаны, не стал падать на колени, а лишь поклонился глубоко.

— Братья мои! — начал проникновенно. — Князь Мстислав! Князь Константин! Князь Владимир и ты, другой князь Владимир! Вам кланяюсь и челом бью. Возьмите все мое достояние, только жизни меня не лишайте! Князь Мстислав Мстиславич! Я в твоей воле, и все братья мои также. Прости мне мой грех. Посади за стол и накорми. И до скончания века стану в твоей руке ходить.

И что же — этого оказалось достаточно для того, чтобы Удалой растрогался. Константин еще хранил на лице выражение холодной отчужденности, оба Владимира переглядывались, а Мстислав Мстиславич уже встал, помигал добрыми глазами, шагнул к Георгию и объятия раскрыл. Обнялись, конечно. Ну а после Мстислава обнимался с остальными. Так уж положено. Обнял и брата Константина, подумав про себя, что подобного не приходилось делать уже, наверное, лет десять. Но, оказывается, руки помнили тело брата — худощавое, некрепкое и такое родное. Впору прослезиться, и, наверное, прослезился бы, если бы душа — новое ощущение — не была такой холодной. И расчетливой — обнимая Константина, старался, чтобы объятие получилось не слишком пылким, а то догадливый брат может не поверить в искренность его раскаяния.

Потом, конечно, поехали в город. Во дворце Георгий их всех одаривал тем, что было уж приготовлено. Опять обнимались. Сели за стол.

Мстислав Мстиславич хотя и простил Георгия, но прямо объявил ему, что справедливость восстановит и посадит на владимирском столе Константина. Это было сказано при всех. И Георгий снова удивился этому человеку, который свою удачу, свое благословение Божье тратит не на себя, а на какую-то там справедливость. Что ему Константин? Мстислав Мстиславич сам мог сесть на владимирском золотом столе, присоединить к великокняжеским владениям и Новгород, и Смоленск, и Рязань, и Чернигов — и никто не посмел бы его осудить за это! Наоборот — любая земля приняла бы его с радостью и восторгом, с колокольным звоном и дарами. Неужели есть сила сильнее выгоды и жажды власти? Выходит — есть, приходится в это верить. И теперь, и учитывать это в дальнейшем.

На следующий день состоялось вокняжение Константина. Весь город собрался его приветствовать. Его во Владимире всегда помнили и любили и были рады, что он стал их государем. Георгий же при этом вынужден был присутствовать, Мстиславу Мстиславичу и в голову, наверное, не приходило, что такое торжество справедливости может вызвать в ком-то горькие чувства. Тем более — в бывшем великом князе Георгии Всеволодовиче, ведь он осознал свою неправоту, покаялся и примирился с братом.

После того как Константин поцеловал крест владимирцам, а они — ему, было объявлено о решении участи бывшего государя. Давал ему, Георгию, великий князь Константин — а на самом деле Мстислав Мстиславич — небольшой городок Радилов на Волге. И Георгий Всеволодович кланялся и говорил слова благодарности. Надеяться на что-то большее и нельзя было, ведь еще совсем недавно он не был до конца уверен, что ему оставят жизнь. А тут все-таки город, да позволили взять с собой дружину и достаточно имущества для жизни. Дружина была небольшая, человек сорок, и состояла вся из тех, кто оставались в городе, да тех, кто сумел сдаться в плен у Липицы. Остальные дружинники Георгия в основном все погибли и — малой частью — разбежались кто куда.

Брат Константин, понимая состояние Георгия, посоветовал ему отправляться на следующий же день. В эту пору добраться до Радилова Городца лучше всего было водой — по Клязьме до Оки, а там и до Волги рукой подать. Тут же великий князь распорядился строить ладьи и наседы, и все было приготовлено удивительно быстро. Пока шла подготовка к отъезду, а вернее сказать — к отплытию, Георгий почти все время провел на могиле отца. Горожанам, собравшимся посмотреть, как их бывший князь прощается с дорогим сердцу местом, жаловался на брата Ярослава. Говорил, что Ярослав во всем виноват — подбил на нехорошее дело, но теперь, слава Богу, все закончилось.

На следующее утро, бросив последний взгляд на стены родного города, Георгий Всеволодович с семьей, дружиной и немногочисленными друзьями отбыл к своему новому обиталищу. Среди друзей его находился епископ владимирский Симон, который был обязан Георгию своим саном и не пожелал изменить благотворителю в дни его злополучия.

Князь Ярослав Всеволодович, главный зачинщик войны, убежав от Липицы, никаких угрызений совести не испытывал. В отличие от Георгия ему удалось увести с собой и тем самым спасти от топоров и дубин новгородских более сотни отборных своих дружинников. Так что, пробираясь домой глухими лесными дорогами, он все еще мог считать себя и свою дружину значительной военной силой. Жаль было, конечно, что так нелепо закончилось сражение. Но ничего — будут следом и другие! Жаль было и дорогого шлема — свалился с головы, а поднять его не нашлось времени: если бы бросился поднимать, то как раз угодил бы под ноги пешему новгородскому полку и лежал бы сейчас ободранный и никем не узнанный вместе с тысячами других — сладкой пищей для волков, медведей и воронья хищного.

Потом шлем забылся, забылось и сожаление о нем — понемногу занялась и запылала внутри дикая, сжигающая злоба. Такой он на поле боя не испытывал. Хотелось только одного — убивать. Убивать людей, рубить наотмашь податливое человеческое мясо! Пусть все видят, как он, князь Ярослав, может быть ужасен.

Из-за этой злобы, помутившей его рассудок, Ярослав и потерял свою дружину.

Злоба требовала выхода. Убивать же пока было некого, и он стремился как можно скорее добраться до дому — до своего Переяславля. Там обязательно кто-нибудь попадет под горячую руку, и нестерпимый свирепый жар хоть немного будет утолен. Ярослав гнал и гнал, дружина едва поспевала за ним, и вдруг до него дошло, что многие, отстав, больше его не догоняют. Он понял это, когда менял третьего коня, удушив его непосильным бегом, как и первых двух. Войско стало меньше едва ли не наполовину!

Оставшимся дружинникам он ничего не сказал — притворился, что не заметил. Но чего ему стоило притворство! Волна ненависти хлестнула его огненным бичом, и он так скрипнул зубами, что почувствовал во рту мелкую крошку. Обиднее всего было то, что дружинники, оставившие своего князя, который, можно сказать, спас им жизни, никакого наказания не понесут. И нет у Ярослава теперь над ними власти, и не увидит он их больше никогда.

Он решил, что дорога, по какой они ехали, слишком извилиста, а значит, удлиняет путь до желанной цели. Начал спрямлять, где только возможно. При этом еще добрых десятка два ратников куда-то делись. Заблудились, наверное. И он видел, что среди остальных тоже есть такие, что не прочь немного поплутать вдали от взбесившегося князя.

Тут, на беду, дорога откинулась влево, образуя широкую петлю, огибающую мокрое болото. Оно, может быть, и было проходимо летом, но сейчас лежало налитое водой. Кочки, покрытые слабо зеленеющей весенней травкой, правда, торчали в болоте довольно густо, но это ни о чем не говорило. Темная вода могла скрывать между кочками такие ямы, что все войско вместе с князем туда уйдет, и даже пузырей не останется. Ярослав велел идти через болото. Приказал голосом хриплым, не терпящим возражений.

Из упрямства бросился первым в черную воду, хотя конь пятился, храпел и не желал идти. Смирился, понес хозяина и — вот ведь чудо какое — вынес на другой берег! Ярослав понял, что действительно случилось чудо, когда, выбравшись на твердую дорогу и оглянувшись, увидел, что трое — всего только трое — дружинников, послушавшихся его приказа, завязли, провалились и тонут, тонут! И только один из них мог еще как-то вылезти: он уцепился за кочку, видимо выдернув ноги из стремени, а товарищи на берегу уже вязали кушаки, чтобы ему бросить. Двое других, пронзительно вопя и барахтаясь, вместе с конями быстро и неотвратимо уходили вниз.

Того, что был ближе к берегу, все-таки вытащили. Ярослав, трясясь от бессильного бешенства, смотрел. Едва нашел в себе силы крикнуть остаткам дружины, чтоб, не мешкая, догоняли его. Они же, молча дождавшись, пока над тонущими не сомкнулась и не затихла вода, подсадили мокрого дружинника к кому-то позади седла, развернулись и медленно поехали прочь.

Он даже хотел сначала броситься вдогонку, вытащив меч. Но как ни был взбешен, а ума хватило понять, что после случившегося его зарубят без разговоров, а труп кинут в это же болото — без надлежащего христианского погребения. Каркнув вслед уходящей дружине какую-то бессмысленную угрозу, Ярослав поехал дальше по дороге, заставляя коня все убыстрять и убыстрять бег.

Еще только начинало вечереть, когда стены и пригороды Переяславля показались вдали. Подъехав поближе, он придержал измученного коня: захотелось почему-то войти в город медленным шагом, словно боялся расплескать злобу, переполнявшую его до краев. Но оказалось, что и так придется идти шагом, только своими ногами — его обессиленный конь упал и издох.

Ярослава и самого пошатывало от усталости. Кое-как добрался до ворот, зыркнул на перепуганных сторожей — их сразу будто и не стало, — не спрашивая, отвязал чьего-то коня, переминавшегося тут же, неподалеку. На этом чужом коне и въехал в свой двор.

Челядь, стража, дворцовые — как чувствовали, что лучше не попадаться князю на глаза, — мигом попрятались! Будто никого не обеспокоило, не встревожило, почему князь, недавно ушедший на войну с полками и знаменами, вернулся с войны один и даже без шлема. Ни один не подошел, не спросил, не попытался утешить. Всем своя шкура дороже его чести! Ярослав оглядел пустынный двор, по которому только утки да гуси бродили, переваливаясь.

Гуся, что ли, порешить, подумал он. Но тут же передумал — гусиная шея перерубится мечом как былинка, не доставив руке, жаждущей убийства, никакого удовольствия. Тогда он привязал чужого коня к крыльцовой балясине, вынул меч, выставил ногу для упора — и, торопясь, чтобы не успеть пожалеть животное, ударил лезвием по основанию шеи, сверху вниз — в то место, где кончалась грива. Едва отскочил от плеснувшей крови.

Конь развалился на две части. Задняя половина судорожно забила ногами, рухнув на землю, а голова вместе с шеей, коротко привязанная к крыльцу за уздечку, клацнула два раза зубами и стала раскачиваться. Глядя на все это, Ярослав ощутил странное облегчение внутри — так бывает, когда лопнет нарыв, долго мучивший тупой ноющей болью, и хлынет облегченно и мерзко кроваво-желтый гной.

Прошел во дворец и сразу направился в светелку жены, княгини Елены. Зачем идет к ней — и сам не знал, думал только о том, что она дочь Мстислава Мстиславича и, значит, как-то причастна к его нынешнему позору. При чем тут княгиня Елена, он объяснить не мог. Кажется, пришла мысль, что женой можно защититься, когда союзное войско во главе с Мстиславом Удалым приступит к Переяславлю.

Елену он застал молящейся. Она стояла на коленях возле своего иконостаса — и вдруг обернулась испуганно, когда он, войдя, стукнул дверью. Ахнула и прикрыла ладонью задрожавшие губы. Смотрела на него, часто мигая округлившимися глазами, но ни о чем не спрашивала. Он тоже ничего не стал ей говорить, просто стоял и тяжело дышал. И она поняла — по его лицу догадалась о том, что произошло. В лице мужа была злость, но не было его всегдашней уверенной и презрительной властности. Княгиня тогда медленно поднялась с колен и встала перед Ярославом, гордо выпрямив спину. Никогда так раньше перед ним не стояла — отучил ее. Сейчас же ему показалось, что в глазах Елены, всегда грустных, словно ожидающих чего-то плохого, засветилась плохо скрываемая гордая насмешка.

Так и не произнеся ни слова, князь Ярослав круто повернулся и вышел из жениной светелки. Помещения дворца по-прежнему были пусты, и шаги князя звучали непривычно гулко.

Он хотел было пройти на женскую половину, где содержал своих баб. Но вовремя опомнился, поняв, что ходить туда незачем — схватить со стены плетку и пороть их, что ли? Тогда, начав, ему трудно будет остановиться. А бабы поднимут визг, что приведет его в еще больший гнев. Надо было делать что-то другое. А к бабам он пойдет вечером, когда сердце немного успокоится.

И дворня все попряталась. Ну, сейчас он их соберет.

— Душило! Душилка, черт, пес шелудивый! — завопил Ярослав. — Куда все подевались? Ко мне! Все ко мне бегом!

И тотчас же, словно из-под земли вынырнул, появился рядом старичок Душило, управитель и правая рука князя ю хозяйству. Он мелко кланялся и трясся весь, будто от неожиданной радости.

— Князюшко!.. Откуда? Радость-то, радость-то… А мы и не ждали!

— Не ждали… Я вас должен ждать! — крикнул Ярослав, замахиваясь на старика. Тот съежился, закрылся руками. Но, впрочем, Ярослав никогда его не бил, а только замахивался. И Душило всегда закрывался руками.

— Почему никого? Куда разбежались, собачьи дети? Забыли, как надо князя встречать? Я вам напомню!

Ярослав орал на управителя, не давая ему и слова вымолвить. Потому что видел, что Душило уже готов спросить его, как идут дела на войне. Тем временем появились и начали мелькать слуги. У всех вид был озабоченный, будто только что занимались какими-то важными и нужными делами и оторвались лишь затем, что надо было встретить хозяина как подобает.

— Баню готовить! Чтоб сейчас мне была! — приказал Ярослав и тут же подумал, что зря истопят — ни в какую баню он сейчас не пойдет. Но чем-то надо было занять этих сытых и перепуганных людей. — Почему возле крыльца падаль валяется? Убрать! Бегом! Обленились тут без меня! Жиром все заплыли!

Поднялась беготня, большей частью бестолковая. Дворня хорошо знала повадки своего князя: кричит — значит, надо двигаться поживее. Главное — чтобы он увидел, что ему повинуются беспрекословно. Любит это.

Ярослав почувствовал, что ему скучно орать на дворовых. Все это было не то. Не того душа просила. Он махнул рукой и угрюмо уставился на управителя, который все стоял рядом и искательно заглядывал князю в лицо.

— Ну, что смотришь? Спросить стесняешься? — буркнул Ярослав. — Побили меня. Всех нас побили, старый. Еле я жив ушел. А что с братьями — не знаю. Может, и в живых их нет.

Он осекся, увидев, что по морщинистому лицу Душилы текут слезы. Горе старика было неподдельным, и Ярослав подумал, что Душило, наверное, единственный, кто ему сочувствует. Остальные злорадствуют все. Или еще хуже — ненавидят.

— Вот так, старый. Много нас было, сам знаешь, а побили всех. Тесть-то мой, а? Князь Мстислав. А дружина моя меня бросила…

— Как же это, князюшка? — жалобно спросил старик. — Что же теперь будет?

— Известно что, — сказал Ярослав. — Тестя моего ждать будем. Он не задержится. Вот придет сюда — и решит, что делать.

И, произнеся это, Ярослав понял, что сказал, сам того не желая, чистую правду. Ничего другого не оставалось, как тихо сидеть в Переяславле и ждать решения своей участи. Ничего другого! Он не мог собрать войска, чтобы продолжить войну или хотя бы пригрозить союзным князьям и не пустить их в свои владения. Он не мог никуда уехать — ни один князь сейчас не принял бы его. Из уважения к Мстиславу Мстиславичу. Из страха перед Мстиславом Мстиславичем. Из презрения к нему самому, князю Ярославу.

Самым лучшим было бы погибнуть там, на Липице. Но погибать не хотелось. Ах, как захотелось тогда жить!

— Все бы ничего, старый, — начал объяснять Ярослав старику, который, плача, смотрел на него в каком-то ожидании. — Мы бы их переломили. Нас больше было, и стояли мы лучше. Да черт нанес новгородцев! Как они набежали — босые, страшные. Не зря я их, видимо, прижимал! — Ярослав потряс кулаком. — Ух, ненавижу!

Он снова ощутил прилив злобы.

— Что делать станем, спрашиваешь? Я им покажу, что делать. Слушай-ка, Душило! Беги-ка ты в город да приведи мне тысяцкого! И людей собери, какие остались. Стражу всю, с ворот всех снять — и сюда. Я ждать буду.

Управляющий ушел. Ярослав вышел во двор — показалось, что в помещении душно. Мертвая разрубленная туша коня все еще не была убрана — возле нее суетились несколько человек. Обвязывали веревками, чтобы отволочь куда-нибудь. Завидев князя, вышедшего на крыльцо, посмотрели на него разом и бросили работу. Застыли — не шевелились, будто боялись, что он сейчас и с ними вот так, как с конем. Ярослав пожевал губами, плюнул, сошел с крыльца и зашагал куда-то, все равно куда, лишь бы подальше от этих дураков, а то и в самом деле может дойти до греха.

Так он бегал по двору, убивая время, пока не начали собираться те, за кем он послал. Оружные люди, собранные со всего города, все, кто по каким-либо причинам остался дома и на войну не пошел: по возрасту, по болезни, очень немногие — по семейным причинам. Жена умерла или еще что.

Всего набралось от силы человек двадцать. «Вот и все мое войско нынче, — подумал Ярослав, — вся дружина моя. Ну ничего, кое-кто за это заплатит!»

Ратники, входя во двор, приветствовали князя, но ни о чем не расспрашивали — видно было, что они обо всем уже знают. Ну и хорошо. Меньше разговоров. Правда, некоторые поглядывали на Ярослава удивленно: вечер на улице, зачем их собирает князь — неужели погонит куда-то? Не довоевал?

Одним из последних пришел тысяцкий переяславский Петрил Степанкович. Мужчина он был дородный, двигался вальяжно, и выражение неумелой детской скорби на лице как-то не вязалось с его обликом. Подойдя, молча поклонился. Ничего не стал говорить, ждал, каковы будут приказания.

— А скажи-ка мне, Петрил тысяцкий, — не отвечая на приветствия, произнес как-то вкрадчиво Ярослав, — много ли у тебя новгородских торговых людей содержится?

Он имел в виду тех купцов, которых около года назад велел задержать в Переяславле и никуда не выпускать. Все эти купцы со своим непроданным товаром находились под присмотром тысяцкого, и он нес за них перед князем ответственность.

Петрил Степанкович вздрогнул: ему стало страшно от догадки, которая сразу возникла после того, как он услышал звук Ярославова голоса. Ничего хорошего обычно такой голос князя не предвещал.

Да, тысяцкий присматривал за торговыми людьми, выполняя приказ своего князя. Мало ли как могли навредить Ярославу купцы. Петрил отвечал за их размещение, прокорм и не позволял им выходить из города — вот и все. Купцы были у него поименно переписаны, товары их сложены на складах и учтены. Можно было вполне относиться к ним как к некой скотине, которую хозяин держит и кормит по своей неизвестной прихоти, не имея с этой скотины ни шерсти, ни молока, ни сала. Видя бесполезность содержания купцов в городе, тысяцкий был уверен, что князю вскоре надоест это и он, как часто бывало, отдаст приказ совсем противоположный: чтоб их духу в городе не было! И тогда Петрил им выдаст их товары по списку и выпроводит.

Со временем тысяцкому стало ясно, почему Ярослав так поступает: он Новгород хочет задушить. Ну, хочет, и ладно, это дело княжеское. Ясно одно: кормить торговых людей придется еще долго. Да еще и отвечай, если сбежит кто. Обуза! Лучше всего установить по отношению к купцам строгость, как к обычным пленникам, решил тысяцкий. Так с ними забот будет меньше.

Но все получилось не так, как он хотел. Имея по службе частые общения с задержанными гостями, он понемногу начал испытывать ко многим из них теплые чувства! Он полюбил этих людей.

Купцы были любопытный народ! То, что Петрил Степанкович поначалу принимал за простую наглость, порожденную их невежеством, на самом деле оказалось душевной свободой. Они были вольные люди, словно никогда не знавшие над собой тяжелой и суровой княжеской власти! Петрил слышал раньше, что в Новгороде своем они живут без закона, даже присловье о них такое ходило: живут по обычаю блядиных детей. Оказалось — все не так. Купцы много рассказывали ему про свой город древний, про свои вольности. Про то, как сами выбирают себе князей, и если князь начнет шалить — выгоняют его вон! Петрилу о таком и подумать было страшно. А им — хоть бы что.

А как много они видали на своем веку! От них услышал Петрил про далекие страны, про чужие земли, населенные удивительными народами. Услышал про то, как среди племен, живущих в северных лесах, есть такие колдуны, что мертвого могут оживить и он ходит — сами видели. А на юге за половецкими степями в теплых краях живут люди, которые даже летать умеют, правда — невысоко.

Петрил Степанкович, сам того не замечая, стал чаще бывать у новгородских купцов. Засиживался у них подолгу — все слушал. Содержались они сначала все вместе, в длинном невысоком строении вроде скотницы, нарочно для них построенном. Кучно жили, тесно, но — не жаловались. Потом тысяцкому показалось, что им незачем терпеть такие неудобства — и он понемногу расселил купцов в городе. Нашлись желающие принять их у себя. Если князь спрашивал про них — тысяцкий честно отвечал, что все в порядке, присмотр за пленниками обеспечен. А они за полгода в городе прижились! Среди переяславских торговых людей у новгородцев много знакомых оказалось, да и вообще — всем они как-то пришлись ко двору. Двое даже жениться успели в Переяславле и только ждали, когда князь их отпустит, чтобы увезти домой жен.

Рассказывали новгородские купцы Петрилу Степанковичу и про князя Мстислава, и про отца его, тоже Мстислава.

И когда переяславский князь — которого из Новгорода-то выгнали! — затеял войну с Мстиславом Мстиславичем, купцы сразу приободрились и стали уверять тысяцкого, что Мстислав Ярослава побьет и скоро они получат долгожданную свободу. И Петрил, сам ужасаясь своим мыслям, стараясь не показывать их, в душе желал новгородцам, чтобы эти предсказания сбылись. Получалось, что он желал своему князю поражений!

Узнав о том, что Ярослав прибежал в город пеший, без войска и разбитый наголову, тысяцкий почувствовал, что горе, которое нынче войдет в каждый дом, захлестнет город, — это еще не все. Он знал своего князя и потому, придя по зову к нему на двор, сразу был потрясен тем, что князь — будто других забот сейчас не было — вспомнил о новгородских торговых людях. И так спросил про них, что у Петрила Степанковича сердце заледенело.

— Что молчишь, тысяцкий? Или непонятно спрашиваю? — процедил сквозь зубы Ярослав.

— Какие были — все целы, — ответил Петрил. — Полтораста человек их всего.

— И что? Хорошо живут? — спросил Ярослав.

— Содержим по твоему приказу, княже.

Лицо Ярослава Всеволодовича задергалось. Он шагнул к тысяцкому и завопил, надувая на горле жилы:

— Собрать их! Всех собрать здесь немедля! Да под стражей чтобы!

Ярослав поискал взглядом управителя.

— Душило! Веревки, какие есть, — все сюда! Там скажи, — он махнул в сторону дворца, — пусть выходят с оружием! Дело всем найдется! Тысяцкий! — обернулся Ярослав к Петрилу Степанковичу. — Еще тут? Не ушел? Пошел бегом, а то и тебя вместе с ними!

Вскоре во дворе никого не осталось. Ярослав знал, что сейчас начнут приводить купцов и, значит, следует подготовиться к тому, что он задумал. Побежал в глубь двора — там, возле самой стены, находился погреб, служивший когда-то хранилищем, потом — темницей. Это была длинная яма, укрепленная срубом, с крышей из дерна. От времени сруб ушел еще глубже в землю, а крыша казалась просто холмиком, поросшим травой. Много раз Ярослав хотел приказать, чтобы погреб засыпали, но почему-то так и не сделал этого.

Подойдя к плоскому холму, он осмотрел все сооружение. Ступени, что когда-то вели в погреб, и низкая дверца засыпаны были землей, и войти внутрь через старый вход было нельзя. Он решил, что надо разбирать крышу. Подбежал к краю, ухватил дерновый пласт за высохшие травяные стебли, потянул. Дерн не поддавался — успел врасти, укорениться. Тогда Ярослав вытянул меч из ножен и принялся вырубать кусок поменьше. Пошло на лад. Ему удалось выдернуть кусок земли. Отбросил его и принялся резать следующий. Под вторым куском показалась сгнившая деревянная плаха. Ярослав ткнул в нее мечом — меч легко прошел насквозь, обнаружив под плахой пустоту. Внизу, под крышей, места было сколько угодно.

Двор тем временем понемногу оживал — приводили купцов, у которых, чтоб князь не гневался лишнего, были уже связаны руки за спиной. Дружинники, первыми зашедшие во двор, поначалу князя не заметили, и Ярославу пришлось позвать их. Купцов подводили к погребу, выстраивали вдоль стены.

Велев разобрать крышу побольше, он стал пристально разглядывать новгородцев. Ух, ненавистные рожи! Стоят, как будто они тут хозяева положения.

Они и вправду держались довольно свободно, хоть и были связаны. Подводили и подводили все новых, и чем больше их оказывалось здесь, у стены, тем веселее им становилось. Видимо, толпой чувствовали себя увереннее. И конечно, уже знали о полном поражении Ярослава.

Он стоял и смотрел на них. Был соблазн — взять меч в руку поудобнее, подойти к толпе и начать с краю. Но Ярослав поборол этот соблазн — он знал, что муки, которые он приготовил новгородцам, во много раз страшнее, чем быстрая и милосердная смерть от его меча.

Купцы уже справились с первым волнением, понемногу расходились, начинали переговариваться. Один, неласково поглядывающий из-под шапки светлых прямых волос, вдруг обратился к самому Ярославу:

— Что, князь? Расскажи про войну нам. Повыдергали тебе перья из хвоста?

Новгородцы грохнули согласным хохотом. Ярослав был спокоен и не стал бросаться на дерзкого. Он посмотрел — достаточно ли уже разобрана крыша погреба. А вслед за первым новгородцем и другие стали подавать голос:

— Ты князя нашего встречал ли? Мстислава Мстиславича?

— Что, у тебя войска мало, князь?

— Князь! Князь Ярослав! Вели нам по чарке поднести! Мы за тебя попросим.

— Не горюй, княже! Иди ко мне в помощники! Я тебя торговать научу. Не пропадешь!

— Ха-ха-ха! Иди, князь! У него не заворуешься!

А новых все подводили. Скоро стало тесно в этом конце двора. Наконец, кажется, подвели последних.

— Тысяцкий! Петрила! — позвал Ярослав. — Ты где?

Тысяцкого почему-то рядом не оказалось. Наверное, еще не всех привел. Ладно. Не ждать же его. Начинать пора, а то стемнеет скоро.

Ярослав повел плечами, и на лице его появилась улыбка. И вот странно — завидев эту улыбку, купцы новгородские сразу стихли, насторожились.

Недоуменно переглядывались и некоторые из дружинников. «Еще жалеть начнут, — подумал Ярослав. — Были бы в том сражении — небось не пожалели бы никого из этих. Ну, если хоть один мне слово поперек скажет — зарублю на месте». Он взглянул на яму.

— Бросай их! Всех туда! Всех!

Толпа ахнула, колыхнулась — видимо, не верили, что князь может сделать с ними такое. А теперь сразу поверили.

Двое дружинников уже схватили одного, близко стоящего к яме. Новгородец упирался, но его подвели к краю — и толкнули. Он упал вниз — и кажется, удачно, потому что сразу из ямы послышался глухой, но веселый его голос:

— Ничего, братцы! Здесь жить можно! Места на всех хватит!

Он и еще что-нибудь кричал бы товарищам, но тут на него сбросили второго, потом третьего. Больше того новгородца не было слышно. Зато те, кто дожидался своей очереди, молчать не стали:

— Кровопиец! Не напился еще крови?

— Погода! Вот тебе припомнится!

— Ярослав! С безоружными-то легче воевать? Собака ты!

— Мы не безымянные! Про нас знают! За каждого ответишь!

Они кричали, и у Ярослава подергивалось лицо. Кричавших оставалось все меньше, а из-под земли, становясь все громче, доносился приглушенный многоголосый стон. Некоторые из новгородцев не давали себя вести — шли сами. Возле края ямы, плюнув в князя, прыгали вниз. Связанных тел в дыре было навалено высоко. Дружинники, стоявшие у дыры, кричали:

— Отползай давай! Освобождай место!

Наконец — сбросили последнего. Он уже поместился с трудом. Стон из ямы звучал слаженно и ровно — Ярослав был доволен. Проводив последнего новгородца взглядом, он повернулся к дружине:

— Досками заложите. А сверху — дерном. Вдруг ночью дождик пойдет! Их и не замочит.

Только двое, кажется, и засмеялись над княжеской шуткой. Остальные не засмеялись. Но не стали и возражать — тут же были принесены доски, и яму закрыли, как велел Ярослав.

Вскоре стемнело — день завершался. Начался он, правда, неудачей, но закончился хорошо. Ярослав Всеволодович чувствовал, что на душе немного полегчало.

Стон из погреба раздавался всю ночь. Но князь его не слышал. Он сходил-таки в баню, помылся, напарился — и ушел на женскую половину, где жили его наложницы. А эта часть дворца находилась от погреба достаточно далеко.

И следующим днем стон еще был слышен, но уже слабее. Ярослав нарочно ходил туда — прислушивался. Несколько раз ходил. Вечером ему даже показалось, что кто-то еще под землей жив. Но, может быть, только показалось — почудившийся звук был невнятен и непонятно откуда шел. Возможно, и не из ямы.

Впрочем, у Ярослава появились другие заботы — помимо новгородских купцов. Со дня на день приходилось ожидать прихода князей-победителей, и надо было придумать какую-то хитрость, какой-то ловкий ход, чтобы сохранить свое положение.

Он знал, что сражение на Липице проиграно. Могло, конечно, случиться чудо — после того, как Ярослав бежал, суздальское войско, к примеру, пришло в себя и двинуло на врага с новой силой. Но в чудеса Ярослав не верил. Потом, через пару дней, в Переяславль стали возвращаться уцелевшие — безоружные и покалеченные. И добрых вестей они не принесли.

А это значило, что государем над всеми землями великого княжества Владимирского и Суздальского встанет Мстислав Мстиславич, и, учитывая это, надо было строить дальнейшую игру.

Ярослав сильно надеялся на их родственные узы! Не станет же Мстислав Мстиславич отнимать мужа у собственной дочери! Конечно, Ярослав знал, что Удалой очень недоволен тем, как Елене живется замужем. Но ведь можно повиниться, покаяться, обещать, что отныне все будет не так и станет он жить с женой в любви. И тестя станет во всем слушаться.

Если так рассуждать, то все выходило хорошо. Но для того, чтобы душу успокоить, надо было получить из Владимира свежие известия и узнать все точно. Ярослав отправил во Владимир своего управляющего Душилу, наказав все до подробностей разузнать и скорее возвращаться. Прибыть в Переяславль раньше, чем сюда придут союзные князья.

Душило с двумя сопровождающими и пятеркой запасных коней отбыл в тот же день. Утром уехал и к вечеру следующего дня уже докладывал князю о владимирских делах. Удивительные были дела! Оказывается, великим князем теперь был Константин, а вовсе не Мстислав Мстиславич! Не захотел, старый, великокняжеской власти. Ну, стало быть, надо кланяться Константину, вот и вся разница.

Узнав новости, Ярослав долго не мог решить, что же для него лучше. Константин мог не простить младшему брату, как простил Георгию. Для Георгия все уже кончилось, ему хорошо, завидовал Ярослав, маясь в ожидании. Ни до чего руки не доходили, ни к чему душа не лежала, спать не хотел, есть не хотел. К бабам не ходил, старался побольше бывать с женой — правда, Елена была с ним холодна и к себе не допускала. Новгородцы давно были выкопаны и увезены, чтоб не воняло во дворе. Если тесть или старший брат в гости пожалуют.

Хорошо, что ожидание оказалось недолгим. Третьего числа мая, через день после того, как вернулся Душило, от городских ворот прибежала стража — донесла, что войско союзных князей уже близко и первым идет полк Великого князя Константина.

Ярослав пал на коня, бросился брату старшему, любимому, навстречу. Немного пришлось проехать, пока не увидел Константиново знамя. Вслед за полком великого князя по дороге двигались остальные. Константин заметил брата, остановился, ждал, когда Ярослав подъедет.

Ярослав спешился и повалился в ноги:

— Брат! Великий князь! Прости! Виноват я перед тобой, послушал Георгия. Горе мне, горе!

Константин Всеволодович, вместо того чтобы излить гнев, тоже спешился, подошел, поднял на ноги.

— Прощаю тебя, брат Ярослав.

— Что со мной делать станешь? — спросил Ярослав, не удивившись, что так легко получил прощение.

— Я-то что. Я нынче в воле Мстиславовой, — отвечал Константин. — Он мне вместо отца. Его проси о прощении.

— Брат! Не допускай его до города! — сказал Ярослав. — Упроси его здесь встать. А я сейчас приеду, дары привезу. Замолви за меня слово!

Константин пообещал. Ярослав поехал в город за подарками, а он, велев полку располагаться станом, отправился к Мстиславу Мстиславичу. Просить за брата.

Удалой, однако, и слышать не хотел о примирении.

— Не помирюсь! Знать его не хочу, злодея!

Каким-то образом до Мстислава Мстиславича уже донеслась весть о том, что сделал Ярослав с купцами. Правда, по сравнению с тем, как он обошелся с Новгородом, это была мелочь, но такое последнее и бессмысленное злодейство переполнило меру терпения Мстиславовой души.

Константин все же упрашивал его. Говорил, что Ярослав виноват одинаково с братом Георгием, который тем не менее был прощен. Говорил, что теперь Ярослав безопасен, а прощенный, станет надежным союзником. Мстислав Мстиславич и слышать ничего не хотел.

Тут прибыли из города дары. Особенно щедро был одарен новгородский полк — каждому ратнику по пять гривен, по дюжине куниц, по два зерна жемчужных. Это ли смягчило Удалого или подействовали уговоры Константина, которого он любил и вредить которому не хотел, — но в конце концов согласился к Переяславлю не идти и приступом не брать его. Брезгливое чувство, испытываемое им к князю Ярославу, было таким сильным, что и думать не хотел Мстислав Мстиславич о дальнейшей судьбе злодея. Ладно — пусть с ним Константин разбирается, если захочет. Захочет оставить ему Переяславль — пусть оставляет. Его вотчина.

Он потребовал только одного — чтобы немедленно была доставлена из города княгиня Елена. И все, Что дочь пожелает с собой взять — пусть возьмет. Хоть бы и всю казну мужнину. И Ярослав чтобы ее забыл и думать о ней не смел. Все.

Елена приехала к отцу. Они давно не виделись, и встреча получилась радостной, несмотря на обилие пролитых слез. Увозимая от мужа, Елена понимала, что вряд ли долго ей придется жить при отце, и скорее всего — если никто не возьмет замуж — ее ждет пострижение. Но все же была рада. Жизнь в доме Ярослава опостылела Елене настолько, что и монастырь казался ей местом более привлекательным.

Здесь, у Переяславля, и расстались Мстислав Мстиславич и великий князь Константин Всеволодович. Им больше не суждено было увидеться. Но они этого не знали еще. Константин отправился во Владимир, а Мстислав Мстиславич с дружиной и новгородским полком на Торжок и далее — в Новгород.

По пути князя Мстислава несколько раз догоняли послы переяславские, от злодея. Он просил слезно вернуть ему жену. Удалой и слышать ничего не хотел. Все посольства вернулись в Переяславль ни с чем.

Итак, война была закончена. На русской земле был наведен порядок. Восстановлена справедливость. Те, кто мог этот порядок нарушить, надолго лишены были сил. Новгороду открывался путь к процветанию.

Всем этим русская земля обязана была князю Мстиславу Мстиславичу Удалому.

Никита узнал, что произошло с его дядей Михаилом и теткой Зиновией. Но куда делись Пелагея и маленький Олекса — выяснить так и не удалось. По всему выходило, что Пелагея, спасаясь от голодной смерти, убежала из Новгорода. Куда она могла убежать? Из города бежали многие — к родне, живущей где-нибудь в более сытых местах. А если просто так уходить — куда глаза глядят? Никита не мог поверить в то, что Пелагея решилась на такое с младенцем на руках. Он сильно подозревал, что подалась жена к своим сородичам, на север. Но если так, то почти не оставалось надежды, что они живы: добраться до Чуди ей, голодной и беззащитной, было невозможно.

Все же он надеялся. Скучал по жене. Скучал по сыночку, которого так мало выпало ему понянчить. На Торгу или просто на улице, увидев гостей из северных земель — их легко было угадать по одежде, да и по лицам, — всегда подходил к ним, расспрашивал: не встречалась ли им женщина с ребенком? Им много кто встречался. В тот год по всем дорогам шли и шли отощавшие, бесприютные люди. Разве всех запомнишь?

Никита испросил у князя разрешение строить дом на том месте, где было подворье дяди Михаила, где был когда-то и его собственный дом. Ему казалось, что хорошо будет, когда жена Пелагея с подросшим Олексой вернутся в Новгород и найдут свой дом на привычном месте. Ну — и самому ведь надо было где-то жить. На детинце строиться Никите не хотелось, да и не дали бы: невелик боярин.

Ладно, что успел разрешение получить. В тот год, когда князь Мстислав вернулся в Новгород, там начали много строить. Софийская сторона, сильно пострадавшая от пожаров, заново поднималась из пепла. Мог кто-то и на Михайловой пепелище построиться — поди потом разбирайся, не ломать же. А так Никита всех опередил.

У него средств на дом вполне хватало: после удачного похода в суздальскую землю привез кое-что, да князь Мстислав стал дружине жалованья больше платить, ну и мечника своего не обидел. Очень был доволен князь своими ратными людьми.

Кто желал — мог землю себе просить, и в просьбах таких Мстислав Мстиславич не отказывал. Бери землю, людишек прикупай, сажай их на земле — пусть деревню строят, сеют, пашут. Богатей, пожалуйста. Никита землю не стал просить, хоть ему и советовали. Только вот — дом, а больше ему ничего и не надо. С него службы у князя вполсилы — когда войны нет — достаточно.

Дом получился — загляденье. Одному великоват, но на всякий случай пусть уж будет побольше. Вдруг жена и сын найдутся. К концу лета хоромы были готовы. Въехал. Нанял человека — за конями ходить, а было их тогда у Никиты четверо, да пятого ждал: одна кобыла уж донашивала. Нанял двух женщин пожилых — стряпать, убирать, порты мыть. Они сулились на тот год и огородик завести, чтобы своя овощь была. Никита им подробно рассказал, какова Пелагея из себя, каков Олекса — одним словом, маленький. Чтобы если они вернутся, когда он на службе у князя будет, так их не прогоняли бы, а, наоборот, встретили и приветили. И первое время, со службы придя, всякий раз спрашивал: не вернулись ли? Потом как-то перестал.

Женщины обе были новгородские, но с того берега — одна с Плотницкого, другая — со Славенского конца. Во время голода из Новгорода ушли, не зимовали здесь и вот выжили. Хозяйства застали разоренными, родню и знакомых — вовсе не застали. И к Никите в услужение пошли с охотой. Ему сочувствовали, утешали, что все еще образуется. Кажется — не верили в то, что он семью найдет, и тайно мечтали его женить на какой-нибудь хорошей девушке. Он сердился, а потом начал посмеиваться.

Служба у князя была нетрудная. Войны никакой не предвиделось — да Мстислав Мстиславич, особенно в тот год, мог и вообще не воевать — лишь послать грамотку, и все бы урядилось само собой и в точности как бы он пожелал. Имя его уже было оружием — вся русская земля боготворила его и трепетала перед ним. Никите доводилось иногда съездить куда-нибудь, чаще всего в Торжок, где тихо жил, посаженный там Мстиславом Мстиславичем, сын его Василий. Сопровождал Никита князя в зажитие — тут уж непременно должен был находиться рядом. На звериную ловлю — как водится. Или, если не было ни того, ни другого, ни третьего, погода стояла плохая и князь чувствовал себя больным или просто скучал, приходилось сидеть у него в покоях, играть с ним в шашки, в которые Никита, впрочем, всегда проигрывал, потому что так и не сумел постичь хитрой мудрости этой игры. Одним словом — приходилось князя развлекать. Но Никита этим не тяготился вовсе — наоборот, жаль было, что такие дни выпадали редко.

И конечно, как мечник, Никита должен был ухо держать востро — в Новгороде это всегда требовалось. Послушивать — о чем ходят разговоры, есть ли в городе какое недовольство и чем. И в случае, если чего заметит — обязательно князю рассказывать. Мстислав Мстиславич его сам об этом просил. Он, при всей любви к Новгороду и готовности жизнь за него положить, не очень-то ему доверял. И уж если возникнут какие-нибудь в городе настроения — Мстислав Мстиславич хотел знать о них раньше, чем зазвонит вечевой колокол.

Когда, только еще прибыв в Новгород, обязанный ему спасением, Мстислав Мстиславич просил об этом Никиту, тот готов был рассмеяться: чего может Удалой опасаться здесь? Ведь если бы не он — то и города-то самого сейчас на было, одни руины стояли да ветер меж них свистел. Потом даже огорчился Никита, подумал: стареет, наверное, князь, мерещиться ему начинает всякое.

Но по прошествии некоторого времени стало понятно, что опасения Мстислава Мстиславича были не беспочвенны. Многие, оказывается, были им недовольны. Даже не считая тех, кто Всеволодовичам служил, помогая родной город удушивать. Все равно оставалось еще достаточно. У одного дружина покос вытоптала, за зайцами гоняясь, у другого тиун княжеский с женой побаловался. Ну, это еще ладно. А то ведь есть и такие: у соседа репа на огороде вырастет гуще, чем у них, — так опять будет князь виноват.

Это был один род недовольства — как Никита научился для себя определять. Тут князю можно было не докладывать — разве что кроме случаев, когда он мог вмешаться и помочь чьему-нибудь горю.

Но было недовольство и другого рода — тайное, скрытое. Таких недовольных трудно был ущучивать: в основном против Мстислава Мстиславича выступали люди богатые и благополучные. Да и как выступали? Потихоньку. Торговец, к примеру, в лавке своей цену на товар поднимет, а когда люди ему на то станут пенять — он им отвечает: глупые-де вы, не понимаете, что цена растет не от прихоти продающего, а от того, что много идет на виры княжеские. Ему, Удалому, нашему заступнику и благодетелю, много нужно, чтобы дружину свою содержать, о вас же, глупых, заботясь. Еще на многое прочее. Спасибо скажите ему, что он от нас не уходит, не бросает на произвол судьбы.

После таких объяснений у человека и остается: это князь цену поднимает, для нас же старается. А потом то, что для нас, мол, старается князь, из головы вылетает. Каждый потому что сам для себя только старается! Ну а то, что князь цену поднял, — это уж в голове засядет накрепко. В следующий раз придет человек на Торг, у первого продавца о цене справится — и, еще других цен не узнавая — может, и подешевле у кого? — сразу подумает: ну и задрал же князь Мстислав!

Никита пытался для себя понять: чего этим недовольным не хватает? Сыты, богаты, торговля налажена хорошо, повинностями, князь не замучил, и правду у него всегда можно поискать, если чем-то обижен. Кому еще в русской земле живется лучше, чем новгородцу? Новгородец везде в почете — куда ни приди. Как же — а порядок кто навел, кто усмирил злодеев? Новгородцы. Чермного побили — они. Чудь разбойную по лесам разогнали — они. Всеволодовичей самовластных победили, законного великого князя на стол владимирский возвели — опять они, новгородцы! Слава им и честь! Ну и князю их Удалому, конечно.

Никита не понимал. Разве что одно мог найти объяснение — боятся Всеволодовичей, даже побежденных, и боятся, что когда-нибудь Георгий и Ярослав припомнят Новгороду Липицкое поле. Князь Мстислав не вечен, он уже человек пожилой и наследника достойного после себя не оставит. Сын-то его, Василий, дышит на ладан, вот-вот помрет. Князь новоторжский! Да и великий князь Константин тоже здоровьем, говорят, слаб. Долго ли протянет? А Георгий с Ярославом да прочими Всеволодовичами его переживут, стол и волость наследуют — что тогда? Собирать полки да снова идти с ними воевать?

Эта причина, по мнению Никиты, и заставляла многих новгородцев, особенно тех, кому было что терять, мыслить ко Всеволодовичам и тайно вынашивать желание попросить кого-нибудь из них сесть на новгородский стол. Лучше бы Георгия Всеволодовича. Хотя можно и Ярослава, ведь один раз уже под ним были — и ничего, выжили, слава Богу.

О таких настроениях он Мстиславу Мстиславичу сообщал — и каждый раз видел, что князь заметно огорчается. Отнюдь не боялся Мстислав Удалой подобных шептунов. Но неблагодарность людская приводила его в отчаяние.

Удалому становилось опять скучно в Новгороде. Он предпочитал сидеть в маленьком Торопце и пользоваться там всеобщим восхищением, чем править великой столицей, где многие им совсем не восхищаются, несмотря на все его старания и подвиги. В любом другом городе не найдется и десятой доли того числа недоброжелателей, сколько живет в Новгороде, спасенном им и возвеличенном.

Люди, которые не любили Мстислава Мстиславича, не сражались бок о бок с ним, не стояли за него на вече, не претерпевали ужасов голода. Но без них Новгород не был бы Новгородом, они являлись его неотъемлемой частью. Их отцы и деды жили здесь на протяжении веков, строили дома, рядили городское устройство, щедро жертвовали на храмы и монастыри. Храбрость и отвага князя была для них приятным, но не обязательным условием существования — так они думали. Озеро может быть спокойным или бурным — в зависимости от того, дует над ним легкий ветерок или свистит злая буря; но у самого дна всегда тихо. Между прочим, там и кормится вся рыба. И без этой тихой воды возле дна озеро будет неживым.

Торговля Новгорода с низовскими землями оживлялась, оживились и укрепились и связи зажиточных новгородцев с Суздалем, Владимиром и, конечно, Городцом Радиловом на Волге, где проживал князь Георгий Всеволодович со всем своим двором. Понемногу возле опального князя собирались верные ему люди. В небольшом городке, который раньше не был ничем замечателен, княжеский двор мог поспорить пышностью со многими знаменитыми столицами. При дворе этом часто бывали богатые новгородские мужи, такие, как Станимир Дернович или Борис Некуришинич — тайные и непримиримые противники князя Мстислава Мстиславича. Старались загладить обиду, которую Новгород нанес Всеволодовичам.

Георгий Всеволодович недолго просидел в Радилове. Великий князь Владимирский Константин, как этого и можно было ожидать, простил брата, призвал его к себе во Владимир и принародно объявил наследником Великого княжения. А также дал Георгию Суздаль. В последнее время Константин чувствовал себя нехорошо, болел, часто находился в угнетенном состоянии духа и искал спасения в чтении богословских книг, раздаче щедрой милостыни бедным и строительстве новых церквей. Старался собрать во Владимире как можно больше святых мощей и прочих святынь — много золота тратил на их приобретение. Видимо, зная, что жить ему осталось недолго, Константин не хотел уходить в другой мир, не примирившись с братом, и, кроме того, хотел доверить Георгию заботу о своих сыновьях — Василии, Всеволоде и Владимире. Вся земля с умилением смотрела, как мирятся недавние противники. Казалось, что на просторах Великого княжения наступает мир на вечные времена.

Князь Мстислав не препятствовал примирению братьев. Он, конечно, знал, что Георгий Всеволодович очень скоро сядет снова на отцовский стол. Но поскольку это случится законно, то и причин возмущаться грядущим возвышением бывшего врага не было. Скука новгородской жизни грозила свести на нет то величие душевное, которое он в себе ощущал после совершения столь славных и больших дел. А гоняться по Новгороду за недругами, выискивать крамолу в их речах и поступках было для него столь же мелким занятием, как орлу ловить комаров. И Мстислав Мстиславич все чаще стал подумывать о том, что надо искать новых дел, новых подвигов. Душа этого требовала, да и некоторые близкие ему люди намекали, что порядок в русской земле еще не полностью установлен и непобедимому мечу князя много работы.

Все время думал о южной Руси, о Галиче, о юном и храбром зяте своем, князе Данииле Романовиче. Призывов помочь он от Даниила не получал, но это не значило, что зять доволен своим нынешним положением. Просто горд и самолюбив и, может быть, надеется справиться с уграми сам.

И о Галиче, что находился в руках юного королевича Коломана, забывать не следовало. Город должен непременно быть возвращен Руси. Унижение, испытанное Мстиславом Удалым в том неудачном галицком походе, требовало удовлетворения.

Через год после победы на Липице Мстислав Мстиславич со своими приближенными и дружиной пошел в Киев к Мстиславу Романовичу. Это не было военным походом, скорее напоминало обычную прогулку — не то князь объезжает земли, в которых когда-то воевал и устанавливал порядок, не то просто собирается навестить родственников и старых боевых товарищей. В Новгороде было объявлено, что в отсутствие Мстислава Мстиславича его заместит брат, князь Владимир Псковский, и что продлится такое замещение недолго, самое большее — до зимы. С тем Удалой и отбыл, провожаемый новгородцами тепло, но без горести.

Новгород ничего не потерял от такой замены. Но отсутствие знаменитого и грозного князя сразу вдохновило воинственных соседей новгородской земли, которые до поры сидели тихо. Узнав, что Мстислава Мстиславича в городе нет, вернется он еще не скоро и вдобавок оставил вместо себя Владимира Мстиславича, давно благоволившего к Риге и ордену, соседи осмелели и поверили в свою безнаказанность. Литовцы напали на окраинную Шелонскую волость и вдоволь пограбили ее, разорив и предав огню несколько городков и сел. Немцы тоже решили воспользоваться удачным стечением обстоятельств. Сам магистр ордена Вольквин вместе с зятем Владимира Мстиславича Дитрихом пошли на город Медвежью Голову и взяли его, надеясь там укрепиться и таким образом расширить границы ордена. Дитрих уверял магистра, что князь псковский — друг и с ним можно будет всегда договориться, а главное — взять город. Медвежья Голова, отвоеванная когда-то Мстиславом Мстиславичем, вновь перешла в чужие руки.

Но, видимо, Владимир Мстиславич, от которого Дитрих в свое время выслушал столько восхищенных слов по поводу орденского военного устройства и порядка в немецких землях, был уже не тот. Слава, завоеванная им в войне против Всеволодовичей, и, конечно, влияние брата сделали князя псковского другим человеком. Теперь он уже не так бездумно восхищался орденом и его военной силой, осознав, что русская сила и русская правда тоже кое-чего стоят. Он сам, Владимир Мстиславич, стал настоящим русским князем.

Узнав о вероломстве и наглости немцев, он тут же собрал новгородское ополчение и пошел к Медвежьей Голове. По дороге к нему присоединилось множество чуди, которая, замиренная в свое время Мстиславом Мстиславичем, много зла теперь видела от немцев. Владимир охотно принимал чудинов в свое войско, рассчитывая, что совместные боевые действия, если они вдобавок закончатся успешно, надолго сделают чудские племена союзниками русских. А это было совсем не лишнее.

Барон Дитрих, увидев со стен Оденпского замка, что к Медвежьей Голове подходит многочисленное войско, возглавляемое тестем, был весьма удивлен. Рыцари ордена, спасаясь, укрылись в замке, и осада началась.

Магистр готов был волосы на голове рвать, оттого что поверил, благодаря увещеваниям Дитриха и других, в миролюбие князя псковского. В замке не оказалось съестных припасов ни для людей, ни для коней. А миролюбивый Владимир Мстиславич сразу повел осаду так грамотно, что выбежать из крепости и поискать продовольствия было невозможно. Много людей магистра погибло при таких вылазках. Невозможно было даже отправить гонца в Ригу с требованием помощи. Приходилось выбирать: или сдаться в плен этим дикарям, этой чуди лесной, которая не пощадит никого, — или медленно умирать с голоду. Поначалу Вольквин выбрал второе. Он еще храбрился, пытался русских обмануть: высылал к Владимиру Мстиславичу посольство с переговорами о мире, а тем временем, полагая, что доверчивые русские ослабят бдительность, отправил сильный отряд — захватить обоз с припасами. Почти весь тот отряд пал под русскими мечами и топорами. Русские, оказывается, вовсе не поверили и не дремали. Десяток рыцарей успели вбежать в крепость, и больше магистр решил не повторять таких вылазок.

В замке не было и воды. Ее можно было бы черпать из реки прямо со стены, спуская ведра на веревках. Но хитроумные варвары набросали в реку мертвых тел, уже сильно разложившихся из-за стоявшей жары. Распухшие трупы прибивало медленным течением к самой подошве стены, и о воде можно было забыть.

Голод обессиливал людей, заставлял беситься коней — те, не находя в стойлах никакой пищи, отгрызали друг у друга хвосты. Многие рыцари во время дежурства на стенах теряли сознание и часто сваливались вниз.

В конце концов немцы не выдержали — и решили сдаваться. Дитрих попытался воспользоваться родственными чувствами тестя и просил Владимира Мстиславича, чтобы тот счел его и магистра своими личными пленниками, но Владимир отказал — и отдал знатных мужей войску, хорошо еще, что не чудинам, а новгородцам, которым жизнь пленников была не нужна, а нужен был только выкуп. Разумеется, все оружие, снаряжение и кони тоже доставались победителям, и остатку войска орденского было разрешено идти домой.

Князь Владимир Мстиславич вернулся в Новгород победителем и был встречен с восторгом — не потускнела слава новгородская! В те дни многие граждане уверились в том, что смогут победить любого врага. А какой князь над ними будет — не так уж и важно. Вот же — без Мстислава Мстиславича победили, и кого победили-то, орден! Непобедимых немецких рыцарей заставили униженно о мире просить. Стало быть, не в князе тут дело, братья, а в нас самих. Вот вернется Мстислав Мстиславич, а мы ему и скажем: пока ты, князь, гулял, мы тут без тебя разобрались — и, как видишь, не хуже получилось! Большое в городе было веселье.

А князь Мстислав не торопился с возвращением. Он жил в Киеве у гостеприимного Мстислава Романовича, проводя время в увеселениях — звериной ловле, пирах, скачках. Хорошо было так жить — не отягощая сердце никакими заботами, не тревожась ни о чем. Здесь его все любили и гордились, что принимают такого знаменитого человека, как Удалой. Любили его и за щедрость, с которой он устраивал пиры чуть ли не для всего Киева. Столы выстраивались прямо на улицах, созывалось множество народу, даже чернецов угощал, веля им на время перестать терзать плоть свою воздержанием.

Мстислав Романович, получивший Киев во многом благодаря Удалому, был рад ему. Им, двоюродным братьям, было что вспомнить, о чем поговорить. Много разговоров, конечно, велось о южных областях, где властвовали угры и несправедливо притесняем был славный юноша Даниил Романович. Оба князя сходились на том, что нового похода к Галичу не избежать и хорошо бы приготовить к этому и Даниила, да и Коломана — пусть знает, что его положение неустойчиво, и поостережется творить зло, которым, по слухам, отмечено его правление. Пусть знает, что русские не намерены ему прощать. Оба князя, сговорившись, отправили в Галич послов, чтобы напомнить Коломану и тем галицким боярам, что его поддерживали, о своем существовании. Но посольство вернулось в Киев ни с чем — Коломан не захотел с ним даже видеться. Громкое имя Мстислава Удалого не испугало его, или же он был еще слишком юн и неопытен в государственных и военных делах, чтобы в полной мере оценить весомость подобного предупреждения.

Потом стали приходить вести из Новгорода, и многие из них огорчали Мстислава Мстиславича. Ничего нового, конечно, — все те же тайные козни недоброжелателей. На вечевом дворе и на Торгу уже открыто выкрикивались призывы идти на поклон к суздальским князьям и звать их на стол. Владимир Мстиславич ничего против таких крикунов не предпринимал и о них не сообщал, вести приходили совсем из другого источника. Приятно было узнать об очередной новгородской победе, но одновременно в душе Мстислава Мстиславича росла уверенность, что он теряет Новгород, и, может быть, навсегда. Причем независимо от того, где находится он сам — в Новгороде или вне его. Он мог вернуться, сокрушить орден и литву, завалить граждан новгородских добычей — скотом, рабами, кунами, но свое отторжение от Новгорода не пресек бы, а лишь отодвинул на более поздние сроки. В гражданах новгородских, как всегда, побеждала короткая память и горделивая самоуверенность, на которой, словно на хорошо унавоженной почве, легко вырастала и пышно расцветала неблагодарность.

Например, недовольство Мстиславом Мстиславичем очень возросло после пожара, что произошел в Новгороде вскоре после начала похода князя Владимира Псковского на Медвежью Голову. Пожар уничтожил значительную часть города, в том числе — и несколько каменных церквей вместе с жителями, вбежавшими туда в надежде, что каменные стены защитят их от жара. С той же легкостью, с какой общественное мнение склонно было приписывать себе заслуги, оно всегда готово было на стороне искать виноватых в своих несчастьях. И Мстислава Мстиславича, якобы нарочно оставившего город в трудное время, многие укоряли: вот, мол, каков наш князь! Пока мы здесь подвергаемся ударам судьбы, горим, лишаемся жизни и имущества, он в свое удовольствие развлекается, а о Новгороде ему и заботы нет.

Недовольство новгородцев, однако, все меньше тревожило Удалого князя, и не оно послужило причиной его возвращения в Новгород. Пришло еще одно известие — сыну, князю Василию, стало совсем худо. Простившись — ненадолго — с гостеприимным Мстиславом Романовичем, князь поспешил к Торжку, где жил Василий.

Сына он застал в плачевном состоянии. Василий был очень слаб и даже не мог вставать, и к тому же его поместили в самом дальнем закутке дворца и словно забыли про него. Заправлял всем в Торжке боярин новгородский Борислав Некуришинич, при живом князе сам возомнивший себя властителем. Дошло до того, что он жил во дворце и налог с торговых людей присваивал в свою пользу. Разбогател за время самозваного правления безмерно.

Мстислав Мстиславич взял его под стражу, отобрал награбленное. Борислав каялся, обещал впредь так не поступать. Нашлись и ходатаи за него, не дававшие князю Мстиславу покоя просьбами смягчиться и Борислава освободить.

Василий вскоре после прихода отца умер — просто не проснулся утром. Мстислава Мстиславича, вроде бы давно смирившегося с мыслью о том, что сын проживет недолго, смерть Василия глубоко потрясла. Оплакивая потерю, он корил себя за то, что мало уделял сыну внимания, что оставил его в Торжке одного и предавался в это время приятным занятиям в Киеве. Может быть, он действительно был перед всеми виноват? И не имел права никого судить, раз сам не исполнил даже отцовского долга как подобает?

Он велел отпустить Борислава Некуришинича. А чтобы хоть как-то искупить вину перед Василием, повез его в Новгород, решив похоронить со всеми возможными почестями там, где хотел бы сам быть похороненным — у Святой Софии, возле гроба Мстислава Ростиславича, князя Храброго.

Прибыв в Новгород с телом сына, Мстислав узнал еще много неприятного для себя. Хотя — каких еще ждать неприятностей было теперь? И все же они имелись, эти неприятности, и не заметить, отмахнуться от них было нельзя. Княгиня Анастасия, почерневшая от горя, рассказала мужу, что, пока он был в Киеве, бояре новгородские не шутя предлагали ей убраться из города вместе с дочерьми. Она чувствовала себя здесь совсем беззащитной: Мстислав Мстиславич был в Киеве, Владимир Псковский воевал с немцами. А бояре, и среди них главный — Станимир Дернович, несколько раз к ней приходили, врывались нагло в покои, разговаривали с княгиней едва ли не как с холопкой. Что она могла сделать? И сейчас, при мертвом сыне Василии, просила мужа: увези, увези отсюда. Хоть в Торопец, к тихому Давиду Мстиславичу, — там будет спокойно и свой век можно дожить без страха.

Мстислав Мстиславич, как ни был разбит печалью, рассвирепел. В тот же день приказал похватать всех бояр, которых назвала княгиня, и покидать их в темницу, предварительно заковав. Дружина, надо сказать, исполнила приказание с удовольствием и быстро. Вскоре виновные уже звенели цепями в яме неподалеку от дворца, вопили о пощаде. Мстислав Мстиславич долго придумывал им казнь, но потом произошло непонятное: дав пленникам потомиться в яме всего только ночь, наутро приказал всех выпустить. Объяснил: в память о сыне. Освобожденные возвратились по домам, а князь занялся похоронами Василия.

Народу возле Софии собралось множество — и все плакали. Понятно, что князь не останется в Новгороде, и, осознавая это, многие из тех, кто кричал против Мстислава Мстиславича, горевали непритворно. Люди не способны ценить то, что имеют, и, лишь теряя, спохватываются.

Новгородцы оказались правы в своих предчувствиях. Похоронив Василия, прямо над его могилой князь обратился к ним с последней речью.

— Граждане новгородские! — сказал Мстислав Удалой. — Кланяюсь Святой Софии, гробу отца моего и вам. Иноплеменники господствуют в знаменитом княжении галицком, я хочу поискать Галича себе и прогнать их! Но вас не забуду, добрые граждане, и хочу быть похоронен здесь же, возле Софии, где отец мой и где довелось лечь сыну моему раньше меня. Прощайте!

Ему ответом был общий плач. Но князь как бы не заметил народного горя. Он удалился к себе во дворец, где подтвердил приближенным, что его решение идти к Галичу неколебимо. Приказал тотчас начинать сборы.

И через неделю уехал из Новгорода навсегда. С ним отправилась и та верная часть дружины, которая не покидала князя Удалого никогда.

В числе таких дружинников, конечно, был и мечник Никита.

Всю зиму и весну в Киеве Мстислав Мстиславич готовился к Галицкому походу.

В этот раз поход должен был закончиться победой: Удалой князь другой мысли не допускал. Он собирался вызволить из неволи народ, стенающий под игом чужеземных захватчиков, восстановить справедливые права своего зятя Даниила Романовича, да и сам собирался осесть в галицкой земле, в этом благодатном и щедром краю, где с его приходом установлен будет твердый и надежный порядок, где родятся у него внуки, которым достанется счастливое наследство — мир, богатство и слава. Пора подумать и о старости — самому уже за пятьдесят. И назад пути никакого нет — в Новгород не вернешься, а возвращаться в Торопец и делить тамошний стол с тихим и довольным своей участью Давидом Мстиславичем — неуместно, недостойно знаменитого Мстислава Удалого.

Забот зимой хватало: с сотней дружины, оставшейся у князя после ухода из Новгорода, Галич не возьмешь и угров не разобьешь. Набирать же ополчение, случайных людей, которые идут в войско охотно, соблазненные богатой добычей, но когда начнутся непредвиденные трудности — могут легко разбежаться, — таких людей Мстислав Мстиславич набирать на войну не хотел. Не хотелось ему и просить помощи у Мстислава Романовича, чтобы потом не чувствовать себя обязанным.

Но и без помощи было не обойтись. Он послал в Смоленск, к молодому Владимиру Рюриковичу. Племянник, во всяком случае, не мог отказать в помощи, потому что, крест целуя, обещал Мстиславу Мстиславичу служить верно и во всем проявлять послушание. К тому же Смоленск от Галича дальше, чем Киев. Намного дальше.

Племянник, действительно питавший к славному дяде большое уважение, всегда готов был встать под его руку с тысячью всадников. А почему бы и нет? В своих собственных землях мир, покой и скука, а князь должен воевать, чтобы душа не ржавела. И где же молодому, полному честолюбия князю стяжать себе славу в бою, как не под знаменами столь великого и знаменитого воина, как Мстислав Удалой? Владимир Рюрикович с радостью согласился разделить с дядей опасности похода на Галич, тем более что никого другого Мстислав не пригласил, и, значит, славу придется делить только на двоих.

Согласие Владимира Рюриковича было Удалому приятно, но все же соединенных войск получалось мало. Помнился прошлый галицкий поход, когда и своей большой дружиной — да Даниил Романович помогал — и то не справились.

Оставалось последнее средство, к которому Мстислав Мстиславич решился прибегнуть. Средство старое, испытанное многими, — половцы! Всегда готовые напасть, пограбить, поживиться в русской земле — и так же всегда готовые оказать помощь, если их попросят. Раньше князь Мстислав никогда не приглашал их — русские должны между собой управляться сами, считал он. Позор тому, кто поганых наведет на русскую землю! Но здесь был ведь другой случай — воевать надо было с чужеземцами. Поэтому в том, чтобы пригласить половцев, ничего зазорного не было. Надо только следить за ними, чтобы выполняли условия договора и ни на какую другую добычу, кроме той, что возьмут на войне с уграми, не рассчитывали. Лучше всего, думал Мстислав, пригласить тестя, старого Котяна, с ним и договориться легче, и легче держать в узде его воинов. Но где его найдешь?

Зимой половецкие вежи откочевывали к югу, чтобы скоту было где пастись. Далеко уходили, снявшись с родных мест, — попробуй отыщи в необозримой дали своего тестя и орду его. Но Мстислав Мстиславич был уверен, что для войны половцы всегда найдутся.

Они и нашлись. Недалеко от Киева зимовала в пустом городке орда — с позволения Мстислава Романовича, взявшего с поганых за эту милость два десятка хороших коней. Возглавлял орду молодой князек Буркан, хваставшийся тем, что крещен и носит православное имя Никола (которым, правда, редко пользуется), а также тем, что род его древнее самого Кончака, и знаменитый хан будто бы приходился ему дальним родственником по материнской линии. Впрочем, во всей степи не нашлось бы половецкого князя, который не приписывал бы себе родства со знаменитым Кончаком. Главное — что Буркан ставил под руку Мстислава Мстиславича пятьсот воинов, не знающих страха и искусных в военном деле — так Буркан отзывался о своих подчиненных.

На этом можно было остановиться. Опыт недавних событий показал Мстиславу Мстиславичу, что полторы-две тысячи войска в любой битве могут справиться с любым количеством противника. Небольшим войском легче управлять, легче постоянно находиться у него на виду — и оно не побежит, если будет видеть, что князь не бежит, а сражается. К тому же можно было надеяться на поддержку Даниила Романовича, ради которого во многом и затевалась эта война.

К Даниилу отправились гонцы с вестью — чтобы ждал прихода тестя с полками не позже конца весны или начала лета. Мстислав не мог забыть злоключения свои в пору дорожной распутицы и разлива рек. Слякотная галицкая зима для военных действий тоже не годилась.

Гонцы возвратились к весне и привезли от Даниила Романовича радостное согласие: он ждал тестя с нетерпением. И, судя по тому, что рассказали Мстиславу Мстиславичу о безобразиях, творимых уграми в Галиче, нетерпение Даниила ринуться в бой было вполне понятным.

А в Галиче действительно было плохо. Семилетний младенец Коломан, не умеющий еще управлять своими новыми подданными, уже любил наблюдать за казнями тех галицких мужей, которые в чем-то провинились. А собственно власть была в руках боярина Судислава и воеводы угорского Фильния — и те в злодействах своих словно соперничали друг с другом. Судислав указывал, кого надо хватать, а бан Фильний хватал. Казни совершались прямо на княжеском дворе, где для юного Коломана был сооружен помост. С него было лучше видно, как отлетает голова у мятежного боярина, вся вина коего состояла лишь в том, что он был богат или вступился за свою жену или дочь, когда какому-нибудь сластолюбивому угрину захотелось полакомиться. Большей вины и не требовалось!

Галичане расплачивались за то, что не поддержали как следует Даниила Романовича и Мстислава Мстиславича в том походе против угров и ляхов. Думая, что, удалив от Галича беспокойных князей, можно будет полюбовно договориться с королем Андреем и герцогом Лешком, запутавшиеся граждане повесили себе на шею ярмо, из которого мечтали бы выбраться, да не было на это сил.

Судислав, проклятый переветник, открыто называл галицкую волость владениями короля Андрея и требовал от угорского владыки усиления власти. Судиславу казалось, что если переменить здесь православную веру на латинскую, то народ легче признает свою зависимость от Андрея. Причем сделать это нужно было скорее, пока Русь занята своими делами и вроде бы забыла о несчастном Галиче и наследнике его Данииле, сыне Романа Великого. Андрей писал в Рим, прося Папу Гонория о содействии в сем деле — и Гонорий посодействовал. Пронырливые латинские попы вскоре вовсю хозяйничали в галицких храмах — выкидывали образа православных святых, праздничные одежды, развешанные прошлыми князьями в память о себе — такой обычай наглые пришельцы сочли варварским. Изменяли и сами имена церквей. С теми же священниками, что пытались противостоять надругательствам над верой, захватчики поступали особенно жестоко, словно были они не последователями Христова учения, а дикими и кровожадными язычниками. Что могли сделать граждане против латинских попов? Только жаловаться на притеснения. А кому было жаловаться? Да Судиславу же. И тем самым подставлять головы под меч.

Угорские бароны охотно селились в опустевших боярских домах, хозяева которых были умерщвлены. Новая городская знать вела себя так, как и все завоеватели в покоренных странах. Галицкие бояре, пригласившие угров для собственного спокойствия и выгод, теперь стали захватчикам не нужны. Советов у них никто не спрашивал, никто с ними не считался, имущество их и сами жизни вдруг оказались в полной зависимости от угорских баронов — словно в одночасье богатейшие галицкие мужи стали холопами. Крепкая и жестокая рука взяла беззащитный Галич за горло.

Бан Фильний, или, как его проще называли, Филя Прегордый, был олицетворением неправедной власти. Его имя наводило на всех ужас. Он не щадил и женщин, и стариков, и даже малых детей. Детей — особенно, говоря, что дурную траву надо вырывать вместе с малыми корешками, чтобы из них не вырастала новая. Любимые изречения гордого Фильния передавались из уст в уста, и по ним можно было себе представить, что он за человек. Он считал себя непобедимым. Один камень много горшков побивает, говорил он. Камнем, конечно, был он сам, а горшками — русские. Острый меч, борзый конь — много Руси! Это выражение Филя, как рассказывали, повторял часто и по всякому поводу. Никогда до сей поры не сталкиваясь с русскими в поле, он думал, что с ними так же легко управиться, как и с мирными гражданами.

Мог ли быть на свете враг, сразиться с которым Мстислав Мстиславич желал больше, чем с гордым Филей? Узнав о существовании этого гордого барона, Удалой стал ждать лета с еще большим нетерпением.

Дни ожидания тянулись медленно, и с каждым днем терпения оставалось все меньше. В конце концов войско Мстиславово вышло из Киева, как только растаял снег и чуть-чуть подсохли дороги. Обстоятельства складывались благоприятно для похода: при относительно малоснежной зиме весна наступила ранняя и жаркая. Можно было идти и войску, и обоз тележный везти с собой. Даже медленное продвижение к Галичу и к засевшим в нем врагам было для Мстислава Мстиславича предпочтительнее ожидания.

Вместе с войском Мстислава в поход отправились два его племянника — родной сын князя Давида Ростислав и двоюродный — тоже Ростислав, сын Мстислава Романовича Киевского. Юные княжичи не имели еще своих дружин, кроме личной охраны, состоящей у каждого из десятка, не более, человек. Но рвались в бой и страстно упрашивали дядю, чтобы взял их в поход. Мстиславу Мстиславичу забавно было их юношеское рвение, и он не смог отказать княжичам. Пусть набираются опыта. И с самого начала жизни узнают, что такое слава и доблесть.

К Галичу войско подошло как раз накануне праздника Благовещения Богородицы.

Никита, вернувшийся из дозора, докладывал князю о расстановке вражеских сил.

— По правую руку они ляхов поставили, княже! — говорил он, стараясь утишить частое дыхание — только что соскочил с коня. — И стоят далеко друг от друга, на разных концах. Хитро стоят! Пойти на одних — так другие в спину и ударят!

— Поглядим, кто кого ударит… Ляхи, говоришь?

— Ляхи, княже. Помирились с королем. Знак их видел — орла белого.

Это была новость. Мстислав Мстиславич знал, что угры вывели войско ему на переем — чтобы не допустить до Галича. Но то, что успели дождаться помощи от герцога, — не знал. И не понимал еще, как к этой новости отнестись. Как использовать взаимную нелюбовь угров и ляхов, которая, несмотря на их теперешний союз, несомненно оставалась. Да иначе и быть не могло.

— Сам посмотрю — попозже, — сказал Мстислав Мстиславич. — Князь Владимир! Не миновать и нам войско делить — как ты думаешь? Так ты говоришь — много их, ляхов? — снова обратился он к мечнику.

— Издали не сосчитал, княже. Но так, на глаз — тех и других поровну. Побольше, чем у нас, если по правде говорить, — сказал Никита, и на лице его появилась улыбка.

— Зря смеешься раньше времени, — одернул его Мстислав Мстиславич, у которого, правда, в это утро тоже было прекрасное настроение. — Смеяться потом будем. Ты чего дышишь так? Устал, что ли?

— Не устал, княже. Запыхался маленько.

— Поедем со мной. Покажешь. Князь Владимир, давай тоже с нами. Вдвоем что-нибудь придумаем!

Князь Владимир Рюрикович, в отличие от Удалого находившийся в состоянии сосредоточенной задумчивости, молча влез на подведенного ему коня. По пути к Галичу он немного поссорился с князем Мстиславом из-за того, что движение войска проходит недостаточно скрытно. Неужели Мстислав Мстиславич забыл, какие преимущества дает внезапное нападение? Нет — понадобилось зачем-то делать ненужные остановки, дожидаться оставшийся обоз с припасами, вместо того чтобы взять необходимое в близлежащих селах. Война есть война, и жертвы на ней неизбежны. Но Удалой упорно не соглашался разорять села. Во-первых — считал эту землю уже своей, а к своему следует относиться по-хозяйски. И во-вторых, говорил, что народная молва о князе, который щадит простых людей, может им в этой войне оказать помощь не меньшую, чем несколько дополнительных полков.

Ну хорошо, не хочешь тревожить поселян — ладно. Но когда Мстислав Мстиславич не велел гнаться за встретившимися оружными людьми, возможно, что и за вражеским дозором, обнаружившим их войско, — Владимир Рюрикович даже рассердился. Узнает ведь враг! Но Удалой и этой беспечности нашел объяснение Незаметно к Галичу все равно не подойти, сказал он А брать его трудно и сил на осаду не хватит Пусть уж угры выходят в поле только так их и можно разбить одним ударом.

Теперь Владимир Рюрикович был зол из-за того, что князь Мстислав со всеми его хитростями оказался неправ Дождались, пока ляхи пришли! Вот и получается, вместо одного врага дерись с двумя, да еще так умело расставившими свои полки! Но что толку сейчас было доказывать свою правоту^?

Князь Владимир не угадал, если думал, что Мстислав Мстиславич, увидев удвоившиеся вражеские силы, хоть как-то — взглядом или намеком — даст понять, что недооценил полководческой прозорливости молодого союзника Когда мечник Никита привел их на то место, откуда хорошо были видны обе части войска. Мстислав еще больше повеселел И это вконец расстроило князя Владимира.

Опасно с Удалым идти в бой, размышлял князь Владимир он уверовал в свою непобедимость! Липицкая удача ослепила его. И теперь ему подавай противника побольше числом, а то биться с равными хотя бы по силе для него недостойно! Только ведь это не Липица, и полки, стоящие по разные стороны широкого поля, за которым лежит Галич, — это не поселяне, оторванные от своих забот и согнанные Георгием и Ярославом под свои знамена. Эти полки состоят из отборных воинов, и каждый из них умеет драться! Они Не побегут, испуганные чьей-то там славой.

Кроме того, Владимир Рюрикович не доверял половцам Ему приходилось иметь с ними дело, и он прекрасно знал, что поганые не будут стоять насмерть — они всегда спасаются бегством, как только видят что перевес хоть немного не на их стороне.

Мстислав Мстиславич не замечал дурного расположения духа князя Владимира Он внимательно рассматривал поле будущей битвы и уже начинал понимать, как все произойдет.

Поле было ровное, уже покрытое зеленой травой. По такой траве кони пойдут легко, размашисто, без задержки. Если ударить отсюда — а больше неоткуда, — то, дойдя до середины поля, как раз окажешься на одинаковом расстоянии и от угров и от ляхов.

— Князь Владимир! — обратился Мстислав Мстиславич к союзнику. — Хорошо стоят, а? Этак нам их и не взять!

— Говорил я — скорее надо идти! — Владимир Рюрикович безнадежно махнул рукой.

— Говорил, говорил, — успокоил его Мстислав. — Ну — теперь уж ничего не поделаешь. Делиться надвое станем?

— Зачем — делиться? Нас и так меньше, князь Мстислав! По одному они с нами легче управятся!

— Вот и поглядим. — Мстислав перестал улыбаться, глаза его стали непривычно строгими. — Делать будешь, князь Владимир, как я скажу. И не спорь! Мой поход. Я здесь главный.

Владимир Рюрикович пожал плечами:

— Разве я спорю? Хочется же, чтоб как лучше.

— Ну, коли хочется — тогда слушай. Войско делим надвое.

— А поганых куда?

— Им дело найдется. Ты, князь Владимир, Буркана не обижай, он крещеный, как и ты.

— Я и не в обиду. Просто говорится так.

— Ну и слушай. Ударим отсюда. Ты пойдешь на ляхов — вон, видишь, знамя? А я на угров пойду. До середины поля вместе дойдем, а там сразу делимся — твоих людей возьму сколько дашь — и вперед. Ты понял?

— А Буркан? — спросил Владимир Рюрикович. — Может, его и возьмешь себе?

— Он особо пойдет. Я ему сам скажу, что делать. Все.

Мстислав Мстиславич, заметив колебания своего молодого союзника, говорил голосом, не допускавшим возражений. На этом совет закончился.

Поехали к войску Если Удалой что и задумал, то поделиться с людьми этой задумкой не спешил Сказал коротко. что враг к бою готов, что часть смоленского полка на время переходит под его начало и что наступать следует немедленно.

После этой короткой речи Мстислав Мстиславич поехал к половецкому стану, расположенному на некотором отдалении от русских. О чем-то наскоро переговорил с Бурканом и вернулся к своим. В стане половцев тут же началась беготня и поспешные сборы. Отвечая на вопросительный взгляд Владимира Рюриковича. Мстислав только и сказал:

— Собираются. За нами следом пойдут.

И, больше ни на что не отвлекаясь, принялся осматривать свой сборный полк. Он состоял из собственной дружины и двух сотен смоленских воинов, пожелавших биться под рукой Мстислава Мстиславича. Они, в противоположность своему князю, не сомневались в действиях такого опытного военачальника, как Удалой. Все войско было уже на конях, ждать было нечего Князь сделал знак трубачам, они задудели в свои трубы пронзительно и вразнобой — и под эти тоскливые звуки войско тронулось.

Вышли на поле — и сразу услышали ответные трубные завывания — и справа и слева. Противник словно оповещал, что заметил их и тоже готов к бою.

Русские шли впереди, единым строем Половецкое войско двигалось позади, сохраняя расстояние в сотню шагов и не пытаясь его сократить.

Владимир Рюрикович, видя оживление во вражеском стане, все посматривал в сторону Мстислава — не будет ли от него какого-нибудь приказа дополнительного, который помог бы убедиться в осмысленности происходящего? Новых распоряжений не последовало.

Доведя войско до середины поля, Мстислав Мстиславич, как и обещал раньше, стал делить русских на две силы.

— Расходимся, расходимся, братья! — закричал он. — Князь Владимир! Иди на ляхов! Помогай тебе Бог!

Видя, что ничего другого делать не остается, Владимир Рюрикович повел свой полк туда, где над войском противника поднималось знамя с белым орлом. Уже можно было разглядеть, что ляхи начинают встречное движение, по ходу растягивая свои ряды. Понимая, что их больше, они решили поступить со всей возможной простотой — сблизившись с противником, охватить его спереди и с боков, отрезав все пути, кроме отступления.

Мстислав Мстиславич, отделив свой полк, направил его в сторону угорских знамен. Половцы, все так же держа начальное расстояние, приняли вправо, вслед за полком Удалого, словно давая всем, кому было видно, понять, что они отказываются поддерживать Владимира Рюриковича. Без сомнения, ляхи увидели это и оценили — их движение навстречу смолянам ускорилось, и торжествующий победный крик понесся над полем.

В полку Мстислава раздалось несколько недоуменных восклицаний. В самом деле — все выглядело так, будто князь Владимир брошен на произвол судьбы. Удалой резким окриком заставил всех замолчать.

Дальше он стал делать нечто совсем непонятное. Справа от его полка, удаленный от угорского войска, возвышался небольшой холм, поросший редким лесом, ограничивающий плоскую равнину. Если встать на этом холме, то можно увидеть перед собой как на ладони и угров, изготовившихся к нападению, а вдали — ляхов, все ближе и ближе подходящих к полку Владимира Рюриковича. Но встать на этом холме, с которого все так хорошо видно, значило уклониться от битвы. Тем не менее Мстислав Мстиславич именно туда повел свой полк, и вслед за ним пошли половцы.

Все так же не позволяя своим воинам выражать сомнения, Удалой велел двигаться к холму как можно скорее — для этого ему пришлось даже, покинув место впереди полка, заехать в тыл и, грозя мечом, гнать недоумевающий полк, словно стадо. Ему повиновались — так он стал страшен.

У подножия холма, приказав всем подниматься на него и выстраиваться в оборонительный порядок, Мстислав Мстиславич подозвал к себе Никиту. Сам смотрел туда, где вот-вот должна была произойти сшибка Владимира Рюриковича с белым орлом.

— Никитушка! — сказал он мечнику озабоченно. — Теперь на тебя моя надежда. Поезжай-ка ты к князю Владимиру, если не успеешь и бой у них начнется — все равно до князя доберись. И вот что ему скажи. Он, поди, гневаться станет, а ты скажи: князь, мол, Мстислав все видит, все знает, как ему тяжело одному. И скажи, чтоб не очень крепко стоял. Понимаешь меня?

— Что ж — сказать, чтоб бежал, что ли? — удивленно спросил Никита. — Он же меня мечом ударит, княже.

— А ты скажи так, чтоб не ударил. — Мстислав Мстиславич был спокоен, и его спокойствие понемногу передавалось мечнику. Князь знал, что делал! — Зачем — бежал? Не бежать, а скажи — пусть отступит немного. Главное — пусть у нас из виду скроется. Там, в бою, говорить долго некогда, вот ты и придумай, как ему сказать, чтобы он сразу понял. Сделаешь?

— Сделаю, княже. — Никита, кажется, начинал понимать, что задумал князь.

— Ну, а как сделаешь — назад возвращайся, — велел Мстислав Мстиславич, и мечнику даже почудилось, что он улыбается слегка. — Да скорей возвращайся. Без тебя ничего начинать не станем.

Никита, нахлестывая коня, помчался в сторону разгоревшейся битвы. Странно было ехать одному через широкое поле, чувствуя, что к тебе прикованы сотни глаз — и своих и чужих. Впереди уже шла сеча, слышался звон мечей, нестройные крики и испуганное конское ржание. Ехать туда одному, провожаемому взглядами, было как-то жутковато.

Впрочем, он был в поле не один. Ему навстречу, от места схватки смолян с ляхами, торопился всадник. Свой, определил Никита.

Поравнявшись друг с другом, они придержали коней. Смоленский дружинник был взбудоражен, растерян. Левую руку держал на весу — наверное, успел получить пару ударов, прежде чем его послали к Мстиславу Мстиславичу — выяснить, в чем же дело.

— Что вы там? — испуганно закричал на Никиту смолянин. — Что творите? Нас рубят, а вы что? Князь велел…

— Поехали! — оборвал его Никита. — Мне к твоему князю и надо. Поехали, покажешь, где он.

Вдвоем ехать было веселее. Уже ясно различались враги — всадники, у которых за спинами было приделано что-то вроде крыльев. Белые перья, казалось, горели в лучах утреннего солнца, и Никита, чувствуя рядом дыхание смоленского дружинника, вдруг словно забыл о князевом поручении и страстно захотел, вытащив меч, ворваться в ряды противника — и рубить, рубить по этим самым крыльям! Но вовремя спохватился.

— Где князь? — крикнул он смоленцу. — Куда ехать? Покажи!

Тот без разговоров подал знак: следуй за мной. И стал забирать влево, огибая дерущихся, стараясь заехать своим в тыл. Проскакав немного за дружинником, Никита и сам увидел князя Владимира. Тот о чем-то кричал двум совсем юным отрокам — видимо, прогонял их с поля. Никита узнал обоих — это были два Ростислава, племянники Удалого. Они пытались протестовать, но видно было, что оба испуганы. Немудрено было испугаться мальчикам в такой неразберихе!

Завидев подъезжающего Никиту, Владимир Рюрикович узнал его и забыл про юношей.

— Что князь думает? — заорал он. — Все войско так погубит! Почему не начинаете?

Никита приблизился. Оба Ростислава разглядывали его во все глаза. Среди общего отчаяния он поразил их своим спокойным видом.

— Князь Владимир! — сказал Никита, поднимая руку, будто останавливая князя. — Погоди сердиться! Князь тебе слово велел передать.

— Говори!

— Он велел, чтобы ты, князь Владимир, не крепко бился. Отступай понемногу, пожалуйста.

— Почему мне отступать? — Владимир даже ощерился.

— Погоди, князь Владимир. Вам — ляхов на себя выманить. Подальше их увести отсюда. Понимаешь? Увести ляхов туда. — И Никита махнул рукой в ту сторону, откуда сначала наступало все войско. — Отступай, пожалуйста, князь Владимир. Он так велел.

Владимир Рюрикович смотрел на Никиту, смотрел — и все вдруг понял. Он резко повернулся и стал пробиваться в гущу своего полка. Оба Ростиславича не решились последовать за ним. Они-то понимали только одно — враг превосходит числом, и если не побежишь, то можно погибнуть. А юношам погибать совсем не хотелось.

Никита тоже стал разворачивать коня. Пора было возвращаться к своим.

— Ну, прощай, брат! — крикнул он смоленцу, который все еще стоял тут же, рядом, и тоже, кажется, понял замысел Мстислава Мстиславича. — Прощай! Может — свидимся!

И кинулся через поле к дальнему холму, казавшемуся отсюда совсем маленьким и невысоким.

Оглядываться было некогда. Угорские стяги, поднимающиеся над войском — темной полоской вдали, — отчетливо двигались. Значит, угры, видя, что полк Владимира Рюриковича отступает, не выдержали и пошли. Следовало Никите торопиться, чтобы поспеть к князю до того, как начнется самое главное. Он безжалостно хлестал коня, надеясь, что конь не обидится и в бою станет слушаться его по-прежнему. По ровному полю гнедой летел как птица, словно догадываясь, что от его быстроты многое зависит.

Пригибаясь к холке, Никита мог лишь изредка взглядывать на холм. Но успел заметить, что войско еще не тронулось и многие ему машут призывно. Получалось так, как обещал Мстислав Мстиславич: они не начинали, пока он не подъедет.

Князь и вправду ждал. Ни о чем Никиту не стал спрашивать, лишь кивнул удовлетворенно. Только теперь, взобравшись на пригорок и став рядом с князем, Никита вгляделся и увидел, что задание он выполнить сумел: смоленский полк отступал. Не бежал в беспорядке, как это бывает, а именно отступал, оказывая противнику небольшое сопротивление и тем самым связывая его. Ляхи не могли отстать от князя Владимира и, оборотившись, прийти на помощь уграм, не опасаясь немедленного удара в спину. Бой уходил вдаль и вот-вот должен был скрыться из виду.

Теперь самое время было обратить внимание на угорские полки. Никита заметил, что князь Мстислав тоже смотрит в ту сторону. Не хватало терпения у них! Покинув свое место, на котором они, наверное, надеялись встретить русский удар, враги выбежали в поле и сильно растянули строй. То, что называется, захотели поймать двух зайцев — и ляхам-союзникам подсобить, и этих, что на холме рассчитывают отсидеться, тоже побеспокоить.

Обернувшись на половецкое войско, расположившееся возле холма со стороны, дальней от угров и, таким образом, ими не видимое, Никита даже присвистнул: половцы уже были готовы к удару, обнажили свои кривые сабли и хищно подобрались в седлах. Буркан во все глаза смотрел на Мстислава Мстиславича, ожидая от него знака.

Князь привстал на стременах.

— За мной, братья! — закричал он, выдергивая меч из ножен. — Покажем им, собакам, как биться надо!

Русские тоже были готовы к битве. Со страшным ревом полк ринулся вниз с холма. Никита старался не отставать от князя. Все его существо охватил неодолимый восторг причастности к могучей праведной силе, перед которой никто не устоит, не может устоять! Ощущение восторга было таким мощным, что впору не драться, а заорать во все горло и дать волю наплывающим изнутри горячим слезам.

В чувство Никиту привел многоголосый половецкий визг, оглушительно ударивший в ухо слева. Это воины Буркана, обогнув подошву холма, соединились с русскими и тем самым, несомненно, удвоили в глазах угров силу, на них наступающую. Теперь Никита знал одно — какое-то время будет только рубка, и ничего больше. Князю будет некогда оглядывать поле битвы и придумывать новые ловушки врагам. Дело было за русскими мечами и половецкими саблями.

Не отпуская князя от себя далеко, Никита напряженно всматривался в рушившийся на глазах вражеский строй. Обязанности мечника и охранителя княжеской жизни заставляли его определять — кого выбрал Мстислав Мстиславич жертвой в первую очередь и насколько это опасно. Князь ведь всегда желает сразиться с самым сильным врагом и когда-нибудь может наскочить на бойца, превосходящего его в умении драться. В таком случае Никита должен был хоть свое тело подставить, а князя закрыть.

Но это, видимо, должно было случиться как-нибудь в другой раз. Угорские воины были явно растерянны и уже перед схваткой больше думали о защите, чем о нападении. Они вдруг начали сбиваться в одну кучу, выставляя вперед копейщиков.

Несколько сверкающих золотом одежд баронов, среди которых, наверное, находился и сам Филя Прегордый, размахивали мечами и кричали что-то своему войску. Заставляли воинов двигаться навстречу наступавшим — а что же еще? Только так можно было поломать русский удар — сшибиться и остановить стремительно приближающуюся смерть. Правда, при этом неминуемо должны погибнуть первые ряды. И желающих оказаться в этих рядах в угорском воинстве не находилось.

Длинные тяжелые копья, протянутые навстречу русскому полку, не могли никого защитить. Просто воин, увидевший, что конец близок, непроизвольно пытается поставить хоть какую-то преграду перед смертью: щитом загораживается, шеей коня, копьем. Поздно!

С громоподобным криком, лязгом железа, сотрясающим землю стуком копыт, хрипом и ржанием коней русские как единый кулак вошли в вязкую и податливую плоть угорского войска.

Мстислав Мстиславич, умело отведя в сторону направленный ему в грудь наконечник копья — подставил щит косо, — в следующий миг сшиб копейщика на землю. Вслед за князем Никита нырнул в образовавшуюся брешь, отбиваясь мечом от беспорядочных и не очень сильных ударов. Сейчас, ворвавшись во вражеские ряды, надо было принять у князя меч, чтобы рука его освободилась для самого удобного теперь оружия — топора. Мстислав Мстиславич, зная, что Никита рядом, едва оглянувшись, сунул ему меч лезвием вперед. Мечник подхватил оружие, как ребенка, на согнутый локоть — так не обрежешься — и ловко вложил его в широкие кожаные ножны, привешенные к седлу. И сразу отвел коня вбок, потому что над головой князя взлетел, сверкнув на солнце, разящий топор.

Теперь следовало держаться у Мстислава Мстиславича за спиной. Никита тронулся было за ним, но тут его коня сильно толкнули. Он обернулся. И увидел вокруг себя только своих — они так мощно теснили врага, что Никита оказался у них на пути. Хорошо еще, что не зарубил его кто-нибудь по ошибке.

Никита бросился догонять Мстислава Мстиславича и в несколько скачков настиг его — позади князя, размашисто и равномерно работающего топором, не оставалось никого. Кони без седоков метались испуганно, пытаясь вырваться на волю и не находя для себя пути, а порубленные тела угорских ратников беспорядочно валялись на земле.

Враг побежал. Испуганной толпой угры кинулись прочь, разом показав спины. И тут же вся толпа шарахнулась влево, беспощадно давя и калеча друг друга, — это половецкий полк, обогнув угорское войско справа, начал резню отступающих. Как волки, напавшие на беззащитное овечье стадо, половцы валили угорских ратников наземь одного за другим — десятками, сотнями. Поднялся жалобный вой убиваемых.

Уже и слева были перекрыты все пути к отступлению — там трудилась дружина Мстислава Мстиславича. И точно такой же вопль плеснул оттуда. Никита успел мимолетно удивиться тому, что чужеземцы, оказывается, погибая, кричат совсем не так, как русские: без слов, но как бы на другом языке, чужом и непонятном.

Удары железа о железо и мягкую плоть, слышавшиеся спереди, звали Никиту к действию. Он рванулся туда, расталкивая своих, заранее отводя руку для рубки. Догнал одного, примерился к широкой спине и затылку под круглым, без шишака, шлемом. Мах рукой — мокрый стук железа о мясо — и угрин мотнулся в седле, теряя свой шлем, рассыпались длинные светлые волосы. Повис, медленно сползая с коня, вскидываясь при каждом его прыжке.

И был, кажется, последний. Остальных достать уже было невозможно — они мелькали разрозненными точками вдали. Никита бросил взгляд на князя. Мстислав Мстиславич тоже закончил работу, озирался.

Половцы спешивались, бегали по полю, кидаясь от одного трупа к другому, начинали обирать мертвых, попутно добивая тех, кто еще подавал признаки жизни. Никита заметил, что и Буркан не отстает от своих подчиненных. Только ему было проще грабить поверженных врагов: половцы почтительно отступались от добычи, если видели, что она приглянулась Буркану.

На половецкий полк можно было больше не рассчитывать Мстислав Мстиславич окликнул Буркана, но тот лишь осклабился в ответ и снова склонился над мертвецом в богатых латах Никита подъехал к князю, вспомнив, что еще не все кончено — остался ляшский полк, преследующий Владимира Рюриковича Радость победы сразу притухла в груди, сменившись какой-то сосущей пустотой.

Незнакомый молодой ратник ехал к князю, гоня перед собой человека в шитом золотом чужеземном кафтане с серебряными наплечниками и нагрудниками.

— Княже! Княже! — кричал он весело — Гляди, кого я поймал!

— Ого! — воскликнул Мстислав Мстиславич. — Да это, никак, сам Филя Прегордый? Так что ли?

Человек в золотом шитье ничего не ответил, только со злобой взглянул на князя и опустил голову.

— Он это, — удовлетворенно сказал князь. — Ты мне сохрани его, слышишь? — обратился он к молодцу И, тут же забыв про него, закричал: — Братья! Все ко мне собирайтесь! Ударим на ляхов!

Войско уже стягивалось. Ругали половцев, которые все разбрелись по полю, заваленному мертвыми телами. Те не обращали внимания добыча для них была сейчас важней всего.

— За мной! Ударим сзади! Поможем нашим! — еще раз крикнул Мстислав Мстиславич и потряс топором в воздухе.

Ему откликнулся дружный гул. Воины, разгоряченные сражением, тоже вспомнили о товарищах, оставшихся в беде. Князь ударил коня пятками в бока и с места помчался по полю — туда, где еще шел, наверное, отчаянный неравный бой. Войско, не разбираясь, пошло вслед за князем.

Пришлось пересечь все поле, прежде чем увидели ляхов. Те уже возвращались, далеко прогнав Владимира Рюриковича. Шли весело, с поднятым знаменем. Даже песня звучала — чужая, режущая слух.

Она сразу прервалась, эта победная песня, когда перед ляшскими ратниками, свободно развалившимися в седлах, уже вложившими оружие в ножны, появился на невысоком взгорке разъяренный и страшный русский полк. И страшнее всех показался ляхам передовой всадник — русский князь с занесенным над головой топором. Это был, без сомнения, тот самый Мстислав, о котором ходило столько слухов и над пресловутой храбростью которого они только что весело смеялись, прогнав русский полк, не оказавший им почти никакого сопротивления. Ловушка! Ляхи поняли это, но изменить уже ничего не смогли.

Мстиславов полк врубился в них, смял и погнал. Как всегда бывает при неожиданном нападении, передние ляхи бросились спасаться и налетели на задних, еще ничего не понимавших. Смертная давка, свалка человеческих и конских тел. Почти никому из ляхов не пришло в голову кинуться вправо или влево — в открытое поле. А когда некоторые, выбиваясь из страшной кровавой каши, все-таки пытались уйти в поле, со всех сторон они встречали русские мечи и смерть. Оставалась одна дорога — назад. Но тут сзади ударил вернувшийся полк Владимира Рюриковича.

В этот раз все закончилось еще быстрее. Полк, посланный герцогом Лешком, был уничтожен почти сразу. Большая часть полегла в самом начале боя, после сшибки, а для того, чтобы не упустить оставшихся, князь Мстислав распорядился установить на взгорке захваченное знамя с белым орлом и трубить в рог. Немногочисленные ляхи, занятые поисками и дележом добычи, собрались к своему знамени — и находили там свою смерть.

Дорога на Галич была открыта.

Русские подсчитали свои потери. Больше всего досталось, конечно, полку Владимира Рюриковича. Убитыми насчитали не больше сотни человек. По сравнению с полностью вырубленными полками угорскими и ляшскими такие потери можно было признать малыми.

Тем же днем князь Мстислав подошел к Галичу В го роде оставалось войска немного, но вся угорская знать — бароны с семьями, а также юный королевич Коломан Поэтому ворота Галича были накрепко закрыты — защищая королевича, угры приготовились выдержать осаду.

Мстислав Мстиславич, знавший уже что князь Даниил не скоро придет на помощь, мог рассчитывать только на свои силы Даниил Романович был заперт во Владимире Волынском войсками герцога Лешка Белого — по договоренности с королем Андреем герцог препятствовал соединению князя Даниила с тестем Впрочем, даже с небольшой Данииловой дружиной — большую ему король и герцог держать не позволяли — сил для приступа у Мстислава Мстиславича все равно было бы недостаточно К тому же не хотелось губить людей на высоких галицких стенах Зачем людям умирать, если победа уже обеспечена?

Но длительной осады тоже не хотелось Галич был близко — вот он, на невысоких холмах, окруженный многочисленными посадами, утопающими в цветении яблоневых деревьев, возвышающийся над широкой излучиной Мозлева Потока, который где-то там. за ближним лесом, впадает в Днестр. Он был как подарок, он был как добыча, уже завоеванная. оплаченная пролитой кровью, и топтаться под его стенами, день за днем ожидая, когда у осажденных закончатся припасы, было невыносимо. Город надо было брать немедленно.

Тем более бессмысленной представлялась осада Галича князю Мстиславу, когда он видел, как радуется его победоносному приходу вся галицкая земля К войску, расположившемуся станом напротив городских ворот, отовсюду стекались окрестные жители Кто пригонял пленных угорских воинов, изловленных по лесам. — продать или просто так отдать какому-нибудь дружиннику, кто в благодарность за освобождение от проклятых чужеземцев привозил припасы для войска, но в основном люди приходили, чтобы только посмотреть на сильного сокола, на красное солнце русской земли — на князя Мстислава Мстиславича Удалого. Целыми деревнями приходили и, расположившись где-нибудь неподалеку, кричали князю славу, махали руками и кланялись, когда он появлялся в поле зрения. При таком веском всеобщем ликовании как-то унизительно было возиться с осадой, не умея справиться с жалкой кучкой захватчиков, закрепившихся в городе.

Тогда в дело пошел Прегордый Филя. Его подвели к воротам и заставили покричать своим, чтобы сдавались. Если сдадутся без всякого боя, то Мстислав Мстиславич обещает всем жизнь и свободу. Князь справедливо предполагал, что слова Фильния, который имел большое влияние на угорских баронов, подействуют на осажденных. Немного огорчало то, что угров придется отпустить восвояси — а ведь там, в городе, собрались самые злодеи, и им-то и приходилось предлагать свободу и жизнь. То, в чем они так долго отказывали невинным жителям галицким.

Действительно — вскоре ворота начали открываться. Но увы — это была не сдача города. Из ворот стали выходить горожане: целыми толпами выбегали — и стар и млад. Их выгнали, не дав захватить с собой ничего — ни скарба, ни еды. Скупые объяснения жителей сводились к тому, что осажденные не желают даром тратить корм, столь нужный воинам при осаде, да к тому же опасаются, что русские в городе начнут помогать князю Мстиславу. Жители рассказывали, что захватчики, разозленные победой Удалого, все же надеются на то, что им из Угорщины или от герцога придет помощь, и осаду собираются держать сколько возможно. Некоторые храмы в Галиче превращены ими в крепости, в которых они уж точно надеются отсидеться — ведь русские не станут брать приступом свои святыни.

Мстислав Мстиславич был взбешен. Опять пришлось гордому бану Фильнию кричать у городских ворот, умолять своих соплеменников не гневить русских сверх меры. Прегордый Филя кричал долго и — на взгляд Мстислава Мстиславича — убедительно. Но ни в чем своих угров не убедил — те со стен ему отвечали что-то обидное, судя по тому, как Филя краснел, бледнел и подергивался.

Ничего не поделаешь — пришлось на том и закончить день. Разложили стан, развели костры. С городским населением пришлось поделиться припасами и вообще — оказать гостеприимство. Странный получился стан, сборище какое-то: тут тебе и ратники, грубые голоса и звон оружия, здесь же младенцы пищат, и бабы лопочут, и попы галицкие кадилами машут, молясь о ниспослании победы на иноземных языцех. Мстислав Мстиславич позвал князя Владимира и нескольких опытных своих дружинников на совет. Надо было что-то придумывать, раз от приступа отказались.

Придумать хитрость оказалось несложно. Все галичане, вышедшие из города, в один голос рассказывали, что сторожевой отряд угров стоит только возле ворот, а на стенах, скажем, с противоположной стороны их вовсе нет. Решено было: проверив, действительно ли это так, делать подкоп или иное что, но чтоб еще до рассвета в город войти отряду, который нападет на воротную стражу. Добровольцев решили не выкликать: в стане мог найтись среди бежавшего населения кто-нибудь, кто захочет передать уграм весточку. Когда стемнело и становище угомонилось, потихоньку вывели десятка три человек, коим и было поручено искать или проделывать в стене проход. Старшим над этим отрядом князь Мстислав поставил мечника своего Никиту.

Под покровом темноты отряд ушел. Никита вскоре вернулся и рассказал, что удобное место найдено и уже копают. Там слегка просел земляной вал, на который опиралась бревенчатая стена, и под бревнами образовалась длинная и глубоко уходящая под стену щель. Земля там мягкая, почти без глины — чистый чернозем, и работа продвигается быстро. Да и лаз требуется проделать небольшой — только чтобы человеку с оружием пролезть. Никита обещал, что к утру он нападет на воротную стражу и с ней разделается. И хорошо бы войску быть готову войти в открытые ворота, пока к страже не прибежала подмога Мстислав Мстиславич обещал, отпустил Никиту и стал ждать.

Перед утром он велел поднимать свою дружину — без шума Не хотелось лишним движением в стане привлекать внимание стражи А когда в городе за воротами послышался шум внезапного боя. приказал будить все войско.

Ворота открылись, и счастливый Никита вышел на встречу князю и его дружине Стража вся была перебита — не ожидала нападения изнутри города Двоим или троим все же удалось удрать, и угры, наверное, уже были предупреждены Но было поздно — надменные захватчики проспали свое воинское счастье Войско Мстислава Мстиславича. встречаемое радостными криками галичан, входило в город.

Враги, однако, успели закрыться в церкви Богородицы — одном из самых больших галицких храмов — и обратить ее в неприступную крепость. Тяжелые, обитые медью церковные врата были закрыты изнутри, да к ним и не подойдешь — взобравшиеся на самые закомары угорские воины метко били сверху стрелами и камнями. Войско Удалого обложило храм со всех сторон.

Юный Коломан с такою же юной супругой своей, Соломеей, младшей дочерью герцога Лешка, тоже был там, в церкви Или его присутствие вдохновляло угров, или же сам королевич велел им стоять до конца — они не сдавались, несмотря на отчаянное свое положение Отбили несколько приступов разъяренных русских, которым надоело возиться с противником и скорее хотелось вкусить сладких плодов победы Приступы были отбиты с уроном — среди нападавших оказались убитые и много раненых Мстислав Мстиславич запретил брать церковное укрепление силой и объявил уграм — через того же Филю Прегордого — что если те не сдадутся, то будут взяты на измор.

Беспечности противника можно было только изумляться Мало того, что угры не позаботились об охране городских стен — они, готовые отсиживаться в храмах, как в крепостях, не позаботились о том, чтобы заранее доставить туда не только пищу, но хотя бы воду. Наверное, господствуя над беззащитным мирным населением, так уверовали в свое могущество и непобедимость, что не думали о мелочах. Ну, еще бы — ведь один камень много горшков побивает, значит — малая сила угорская без труда победить должна огромную русскую силу. Вот и вышло, что сами горшками оказались.

Через день начала мучить жажда. Через два дня муки стали непереносимыми. Угры попросили воды у осаждающих! И Мстислав Мстиславич, весь кипя от злости, велел послать осажденным один небольшой кувшин на всех. Да еще распорядился, чтоб вода была повкуснее, родниковая, ломящая зубы! Думал, что малое количество целительной воды приведет осажденных в уныние и они скорее сдадутся! Не помогло. Угры разделили воду по глоткам, передали благодарность от королевича и продолжали держаться.

Тогда Мстислав Мстиславич велел все тому же Филе передать своим, чтоб теперь не ждали пощады! К этому времени Удалой успел много наслушаться о зверствах угров в Галиче, и сердце его тронуто было жалобами местных жителей и их просьбами отомстить за свои несчастья.

Осада продолжалась. Еще два дня угры сидели в захваченном храме, но больше не выдержали. Открылись врата, и к князю Мстиславу вышел измученный и бледный, но надменный королевич Коломан. Он потребовал, чтобы в знак почтения к стойкости его подчиненных им была дарована свобода и позволено уйти из города с имуществом, нажитым здесь за три года.

Дрожащий от бешенства Мстислав Мстиславич не стал разговаривать с Коломаном. Приказал бросить юного королевича вместе с супругой в телегу и везти в Торческ, где содержать как преступника — в темнице. Всех остальных, кто с Коломаном держал осаду — в том числе и знатных баронов, и их жен, — отдать в награду своему войску и половцам, пусть по справедливости разделены будут, а те, кому достанется знатная добыча, вольны поступать с ней по своему усмотрению Поначалу такая добыча, кроме хлопот. ничего своим владельцам не принесла — ибо пришлось этих злосчастных баронов защищать от народного гнева двоих-троих галичанам удалось отбить и разорвать на куски.

Галич был взят, и вся земля галицкая завоевана. В городе несколько дней, казалось, шел непрерывный пир. В каждом доме считали за честь принять и хорошо угостить любого Мстиславова дружинника. Из всех храмов изгонялись признаки латинской веры. Горожане сетовали, что краковскому архиепископу Каддубеку удалось бежать из Галича, иначе привелось бы им увидеть, как латинский поп раскаивается в своих заблуждениях, на колу сидючи. Но эта беда была небольшая по сравнению с той радостью, что испытывали люди. Сброшено проклятое иго! В один голос все требовали, чтобы князь Мстислав Мстиславич Удалой сел на галицком столе.

Любо это было князю Мстиславу. Справедливость в этом была — взял он Галич честно, своим мечом изгнал из галицкой земли ненавистных чужеземцев, восстановил веру православную. Кто больше его был достоин галицкого стола? Если не считать князя Даниила Романовича.

А он вскоре после победы Мстислава прибыл к тестю в Галич с малой дружиной — поздравлять и радоваться. Войско герцога, удерживавшее Даниила во Владимире Волынском, узнав о том. что случилось, поспешно сняло осаду и удалилось в свои пределы. Это было окончательным известием о конце войны.

Даниил был искренне рад удаче своего тестя. Галича он не просил, согласен был получить его когда-нибудь в наследство и при этом желал Мстиславу Мстиславичу долгах лет жизни. Единственная размолвка Удалого с зятем касалась боярина Судислава, которого захватили в плен, когда он пытался убежать из Галича. Даниил требовал казни предателя и пособника угров, а Мстислав — неожиданно для всех — помиловал его. Одного Судислава только и помиловал. И вдобавок дал ему в управление Звенигород — городок, который можно было считать пригородом Галича!

Случай с Судиславом поверг многих в изумление. Мстислав Мстиславич приласкал злодея, приспешника Бенедикта Лысого и Прегордого Фили! Словно в один миг забыл, что сей Судислав злодействами превосходил своих покровителей. Забыл князь Удалой и о том, что сам немало претерпел от переветника — в том первом галицком походе. Если бы Судислав и подобные ему не поддерживали угров, то Галич давно был бы за Мстиславом!

Можно было предположить, что на радостях у князя помутился рассудок, можно было думать что угодно, но о своей милости к злодею Мстислав Мстиславич объявил открыто и решения своего менять не собирался. Значит, оставалось только одно объяснение — хитрый Судислав сумел оплести князя какими-то колдовскими чарами.

В нем не было ничего такого, что наводило бы на мысль о его способностях к волшбе. Роста Судислав был среднего, лицо имел обыкновенное — красивое, но в меру. И не подумаешь, глядя на такого, что по его наветам казнены многие и многие — самый цвет галицкого боярства и купечества!

И судьба боярина могла сложиться совсем по-другому — так же, как и пленные угорские бароны, он мог достаться в добычу какому-нибудь половцу, тому же Буркану, и пошел бы пешком в степь, с веревкой на шее. Впрочем — кто знает, может, и Буркана сумел бы околдовать Судислав, и глядишь — через год сам бы встал во главе большой орды. Но так не случилось, потому что Мстислав, наслышанный о делах боярина, когда ему доложили, что Судислав пойман, пожелал лично его увидеть и поговорить с ним. Почему он это сделал? Мстиславу Мстиславичу, переживавшему тогда острое чувство победы, было ли дело до еще одного плененного злодея?

Или это сам Судислав смог внушить князю — на расстоянии — мысль о том, что им необходимо встретиться, прежде чем наденут боярину веревку на шею? Неизвестно, как это получилось, но Судислав был допущен до князя, упал, обнял его ноги и зарыдал.

Может быть, он лучше других понял душу Удалого? Скорее всего, так оно и было. Судислав знал о жизни Мстислава Мстиславича все. Но кто не знал? Каждый русский знал. Но именно Судислав сумел разгадать то, что не удалось никому: у князя, прославленного победами, могучего и непобедимого, была душа ребенка, чистая душа ребенка, болью отзывающаяся на всякую несправедливость. Только человек с такой душой мог отказаться от Великого княжения владимирского, когда оно было в его руках, и посадить на столе совсем чужого ему человека, болезненного и никудышного князя Константина — и лишь на том основании, что стол этот неправильно был отнят у Константина братом! Только юное и горячее сердце могло заставить князя заступиться за дочь — и лишить ее мужа, обрекая Елену на монастырское заточение! Только юноша, вспыхивающий от любой незначительной обиды, мог оставить Новгород, потому что кому-то там его княжение не нравилось — вместо того чтобы взять недовольных и спокойно пустить их в прорубь, под толстый волховский лед! Огромную власть, огромные богатства князь Мстислав отбрасывал в сторону, как надоевшие игрушки отбрасывает ребенок, внимание которого вдруг привлек отцовский меч, висящий на стене, — и, отбросив привычные цацки, старается он дотянуться до недостижимого, падает и больно ударяется об лавку, об пол, но все-таки дотягивается. И трогает и гладит тяжелый меч, пока не отвлечется на что-нибудь другое.

Это Судислав давно понял и твердо был уверен, что с князем надо говорить именно как с ребенком. Самому его приласкать! На это есть много способов — и Судиславу ли, поднаторевшему в хитростях дворцовой жизни, было этих способов не знать? Припав к ногам Мстислава Мстиславича, он просил его о защите, как слабый просит сильного, как младший брат просит старшего. И получил защиту. И был удостоен чести немного поговорить с Удалым. Небольшого разговора хватило для того, чтобы князь захотел и в дальнейшем беседовать с Судиславом как можно чаще.

И именно от Судислава исходило предложение Мстиславу Мстиславичу не просто сесть на галицком столе, венчаться венцом Коломана на царство. Не князем сидеть, уподобляясь другим князьям, коих множество, — царем галицким!

Это было для бесстрашного и непобедимого князя новой игрушкой, каких у него еще не имелось никогда. Царское звание казалось ему особенно заманчивым еще и потому, что обещало охранить от многих случайностей в будущем. С царями ничего плохого не происходит! И разве он не был достоин называться царем?

Так и сделали. Венец, отобранный у Коломана, при большом скоплении народа епископами был возложен на седую голову Мстислава Удалого. Радость была великая! Пиры закатывались широкие, и вместе со всеми галичанами радовался такому возвышению князя и новый друг его — боярин Судислав.

Посол короля Андрея угорского, боярин Ярош приехал в Галич с грозным поручением от своего владыки. Только-только отшумели тогда празднества по случаю царского венчания, и казалось — никакая сила не может возмутить спокойствия Мстислава Мстиславича и никакая угроза не может омрачить его душу. Зять, Даниил Романович, князь во Владимире Волынском, во всем был послушен новому царю. Он уже сделал тестя дедом и обещал тому еще много внуков и внучек. Живи и радуйся, царь галицкий!

И вот в это благословенное время появился Ярош и передал требования короля Андрея немедленно отпустить домой плененного Коломана, а также всех остальных. Ну, Коломан еще ладно, — испугавшись угроз, можно было его привезти из Торческа, где он понемногу привыкал к простой мужицкой пище — хлебу и ячменной каше. Но где найти остальных? Угорскими баронами давно уж торгуют на рынках полуденных стран; персидские купцы купили их у половцев и теперь перепродают подороже. Ярошу было отвечено, что царь галицкий ждет его короля в гости, и если тот захочет прийти с войском, то пусть приходит с войском, пока рука князя не забыла опыта общения с угорскими ратниками. С тем Ярош и удалился, но из Галича уехал не сразу, с неделю жил в доме старого своего знакомого — боярина Судислава.

Кстати сказать, передавая послание королю Андрею, Мстислав Мстиславич едва ли не в последний раз поименовал себя царем — то ли новая игрушка начинала надоедать, то ли не чувствовал в себе должного царского величия. Как-то быстро забылось, что он царь — и сам забыл, и все другие забыли. Венец Коломана лежал без употребления, и Удалой как был князем, так им и остался.

Потянулись дни и месяцы тихой и размеренной жизни. Скрашивать это время приходилось, выдумывая себе занятия. Порой Мстислав Мстиславич, на которого иногда находили приступы злой тоски, с горечью думал о том, что, кроме войны, так ни к чему и не прикипел. Только в походе чувствовал себя непраздно, знал, что занимается делом, на которое не стыдно тратить силы и жизнь. В мирное время, по утрам, прерывая веселые боевые сны, он всегда первым делом сожалел о том, что сон не имеет продолжения, что проснулся он не в шатре, а во дворце, что никакой войны нет, все враги побеждены и новых долго не предвидится. Ничего не поделаешь — приходилось вставать, заниматься какими-то делами: выслушивать просителей, решать судебные споры, если лето — ехать в лес на оленей и буйволов, если зима — на зайцев, лисиц и соболей. За завтраком думать о том, что будет на обед, за обедом — размышлять об ужине. Такая жизнь ему была, впрочем, знакома. Только вместо богатого и славного Галича был небольшой и ничем не примечательный Торопец.

Жизнь была известная, привычная. Но сам-то князь стал за прошедшие годы другим! И если даже он захотел бы стать прежним, то его громкая слава не позволила бы ему сделать это. Он был Мстислав Удалой, надежда и гордость всей русской земли!

И русская земля могла в любой день позвать князя Мстислава: приди, помоги! Защити от раздоров и распрей, установи мир! Ибо в русской земле, даже в тех ее областях, где Мстислав Мстиславич установил порядок, снова было неспокойно.

Умер во Владимире князь Константин, и на его место снова сел Георгий. Младшие Всеволодовичи набрали прежнюю силу и стали, пожалуй, еще более опасными, потому что помнили недавнюю обиду. Пока, правда, не угрожали Мстиславу Мстиславичу, но если бы возникла необходимость призвать их к порядку, то одного слова Мстиславова, не подкрепленного силой оружия, Всеволодовичам было бы уже недостаточно.

И кто мог поручиться, что новый великий князь Георгий не ознаменует свое правление каким-нибудь злодейством? Ведь он охотно позволяет гнездиться злодейству рядом с собой — не наказал, например, как подобает великому князю, рязанского Глеба, хладнокровно зарезавшего шестерых своих родственников, среди которых были его родные братья и даже брат Изяслав, тихий, добродушный, никого никогда не обидевший человек — и не только не наказал, а числит Глеба в союзниках! А князь Ярослав — он вовсю собирает и укрепляет новую дружину. Куда он ее поведет? Чтобы насытить свою алчность — сколько детей осиротит?

Приходилось держать события, происходящие в суздальских и владимирских землях, в поле зрения. Не пришлось бы опять становить войско напротив войска Всеволодовичей!

Беспокоили Мстислава Мстиславича и новгородские неурядицы. После его ухода граждане Великого Новгорода словно забыли про то, чему недавно радовались и чем гордились, — забыли про свое единство, ставящее их над всеми народами и землями. Новгород разделился на две части: одна стояла за посадника Твердислава, вернувшегося в город после изгнания Ярославовых людей, вторая часть поддерживала боярство, тяготеющее к суздальской власти. Взошли сорняки, что посеяны были еще при Мстиславе Мстиславиче! Князем в Новгороде сидел малолетний сын Мстислава Романовича Киевского, Святослав, и — как многие думали, по наущению отца — не делал ничего, что могло бы прекратить распрю. А она разгоралась не на шутку! В городе шли настоящие сражения — одна половина города сходилась с другой, и все в бронях, с мечами и топорами. Убитые плыли по Волхову, словно на город напали чужеземцы! В конце концов Святослав попытался сменить посадника своей властью, но новгородцы не дали ему — даже те, кто стоял против Твердислава, вспомнили, что по договору князь таких прав не имеет, — и Святославу пришлось уехать из Новгорода. Его заменил на столе брат Всеволод, который первым делом решил посадника убить. Но не мог — слишком много друзей поддерживало Твердислава.

Потом эти же друзья помогли-таки скинуть посадника. Войско новгородское, посланное в северные земли за данью, вернулось ни с чем. Рассказали, что возле Белоозера их остановили оружные люди Георгия и Ярослава Всеволодовичей. И будто бы те люди объяснили новгородцам, что не пускать их в Заволочье Всеволодовичам посоветовал именно Твердислав. Весь Новгород сразу поверил в это. Забыли, что Твердислав всю жизнь был противником суздальских князей, — и поверили клевете. Твердиславу пришлось спасаться — едва ушел. Через некоторое время новгородцы вспомнили, что посадник их сам пострадал от Ярослава, и позвали его обратно.

Теперь князь Всеволод Мстиславич, возмущенный тем, что Твердислав вернулся, потребовал его смерти. И послал вооруженных людей за головой посадника. Но тут уже весь Новгород вооружился в ответ — и приготовился к сражению. Хорошо, что Твердислав, не желая больше крови, сам сложил с себя должность и удалился от дел. Узнав об этом, Мстислав Мстиславич, сохранивший о Твердиславе хорошие воспоминания, решил, что тому просто надоела эта вечная новгородская неразбериха, в которой сам черт ногу сломит. А ведь Твердислав был новгородский уроженец, знал и понимал своих людей, как никто. Но даже он не выдержал.

На этом несуразности новгородские не закончились. Вспомнили вольнолюбивые граждане изгнанного ими несколько лет назад епископа Митрофана, живущего теперь в Торопце. И призвали его назад. Митрофан приехал, но епископ Антоний, заместивший его, отказался место владыки покинуть. Опять Новгород поделился надвое — одни за Митрофана, другие за Антония. Двое владык в одной епархии! К их чести сказать — кровопролития не допустили они, все-таки пастыри душ, миротворцы. Обратились к митрополиту киевскому, чтобы рассудил. Митрополит восстановил в Новгороде епископа Митрофана, а Антония послал поближе к Мстиславу Мстиславичу, епископом в Перемышль галицкий. Удалой был рад этому.

Не было мира и на окраинах новгородских владений. Орден снова оживился — и новгородцы обратились к великому князю с просьбой о помощи. К Георгию обратились, словно забыв, что есть у них другой заступник. Забыли, под чьими знаменами стяжали себе славу в войне против того же Георгия! Совсем, видимо, решили отдаться под владимирскую власть, которая еще недавно с таким упорством их душила! Мстиславу Мстиславичу узнать об этом было уж так обидно, что просто слов не находил для бывших своих подданных! И чего добились новгородцы от щедрот великого князя? Отправил Георгий им в помощь своего брата Святослава, хотя всем было известно, что он за военачальник. Святослав осадил немецкий город Кесь, постоял под стенами и через несколько дней бежал от магистра Вольквина. И с большими потерями.

И как всегда бывает — одно глупое поражение затмило их воинскую славу. Соседи, зная о бегстве Святослава с новгородским ополчением, больше не боялись военной мощи Новгорода. Литва, латыши, рыцарские отряды ордена зачастили в новгородские пределы как к себе домой. Усмиренные в свое время Мстиславом Мстиславичем, они теперь оправились и обнаглели. Дня не проходило, чтобы где-нибудь не сожгли городок, не вырезали село, не разбили купеческий обоз. Влияние ордена на севере усиливалось, влияние русских — падало. До самых окрестностей Новгорода доходили хищные разбойные отряды! Добычи брали столько, сколько могли унести, остальное уничтожали — лишний вред русским. Даже скот убивали, забирали лишь быстроногих коней.

Мстиславу Мстиславичу все это было известно. Сердясь на новгородцев, он все же не мог их выкинуть из сердца. И не упускал случая расспросить какого-нибудь очевидца о тамошних делах. Было время — хотел даже как-то отправиться к Новгороду, помочь расправиться с немцами и литвой. Но передумал. Или советники отговорили. У Мстислава Мстиславича теперь были такие советники, что умели советовать чрезвычайно тонко: скажут что-нибудь и тут же тебя уверят, что это твоя собственная мысль — и какая удачная мысль!

Дружина Мстиславова оседала в Галиче, строила дома, обзаводилась хозяйством, укоренялась. Что еще делать, когда нет войны? И все реже князь собирал своих боевых товарищей в гриднице дворцовой, за пиршественным столом. Собеседниками Мстислава Мстиславича теперь по большей части были люди мирные, много понимающие в государственных делах, в хитром и тонком умении влиять на людей Боярин Глеб Зеремеевич. например. — самый богатый изо всех бояр галицких, владелец обширных пахот, пастбищ, соляных копей. Или Судислав. Умнейший человек. разговаривать с которым для князя всегда было большим удовольствием.

Чем они оба еще нравились Мстиславу Мстиславичу — так это тем. что не держали никакого зла на князя Даниила, хотя тот, называя их главными виновниками галицких бедствий, несколько раз просил тестя расправиться с предателями или выдать их ему, Даниилу, и он сам придумает, как посчитаться за старые обиды. Нет — ни слова жалобы не услышал от них Мстислав, несмотря на то что Даниил предупреждал его. что главным и самым страстным желанием Глеба и Судислава будет поссорить Мстислава и Даниила и тем обезопасить себя и упрочить влияние на князя галицкого. И Глеб Зеремеевич, и Судислав многое прощали молодому пылкому Даниилу. Часто о нем беседовали с князем Мстиславом — восхищались храбростью Романова сына, предсказывали ему великую судьбу, высокий полет, огромную силу и могущество, которые он приобретет, становясь годами старше.

Даниил Романович и впрямь мужал на глазах. И становился сильнее и решительнее. Он принялся устанавливать справедливость в своих и соседственных землях. Гордое сердце Даниила никак не хотело мириться с тем, что после долгих унизительных лет иноземного господства продолжают оставаться ненаказанными худшие злодеи — пособники иноземцев. К таким пособникам относился князь Александр, владетель близкого к Владимиру-Волынскому города Бельза. Александр Бельзский был союзником и угров и ляхов. Особенно последних, так как являлся тестем герцога Лешка Белого, отдав за него дочь Гремиславу Александр вредил Мстиславу Мстиславичу во время его первого неудачного галицкого похода. А в последний раз вместе с войском герцога осаждал Владимир-Волынский, препятствуя Даниилу Романовичу прийти тестю на помощь.

Это было для самолюбивого Даниила самой большой обидой. Подумать только — Галич, его законная вотчина, город, о котором он мечтал всю жизнь, был освобожден без его участия! Что с того, что Мстислав Удалой и в мыслях не держал ставить в вину Даниилу его отсутствие в галицком сражении и последующей кратковременной осаде? Даниилу Романовичу было от этого не легче нисколько. Да еще ко всем душевным мукам добавлялись страдания, вызванные безнаказанностью смертельных врагов — бояр Глеба Зеремеевича и Судислава, — ведь они пытались убить Даниила и брата его Василька, когда те были еще младенцами! Мать спасла их чудом, вынеся ночью из Галича на руках! Неотмщенные обиды огнем палили душу Даниила, и он вскоре решил облегчить свои страдания, покарав хотя бы одного из виновных, до кого мог достать — князя Александра Бельзского.

С крепкой дружиной Даниил и Василько подошли к Бельзу и осадили город. Князь Александр отбивался как мог, но принужден был спасаться — еле-еле ушел, пользуясь темнотой. Разъяренные Даниил и Василько, узнав о том, что врагу удалось скрыться, выместили гнев на его владениях — всю ночь дружина жгла город Бельз и пригороды, не желая оставлять камня на камне. Это, однако, не удовлетворило братьев, и они начали поиск князя Александра. Разгоралась целая война — пришлось вмешаться Мстиславу Мстиславичу, которому Судислав посоветовал — для Данииловой же пользы, чтобы тот не дразнил зря сочувствующих Александру ляхов, — остановить боевые действия и примириться с существованием князя бельзского.

Даниил Романович и брат его Василько возвратились во Владимир-Волынский, недовольные заступничеством князя Мстислава, но не считающие себя вправе ему перечить. Мстислав же Мстиславич — наоборот, мог быть весьма доволен, поскольку одной лишь своей просьбой восстановил мир в близких к Галичу землях. Жизнь опять пошла своим чередом.

Огорченная тем, что сыновья не смогли как следует отомстить за свои обиды мать их великая княгиня Романова. постриглась в монахини и навечно удалилась в монастырь Она была достойной супругой Романа Галицкого, ее уважали многие сильные государи — и уход ее от мира был событием значительным Даже Судислав. бывший од ним из главных противников княгини, жалел о ее необратимом поступке Малоумная, говорил он Мстиславу Мстиславичу. зачем она оставила детей своих, будучи еще не старой женщиной? Ведь юным Даниилу и Васильку, несмотря на их кажущуюся взрослость, так еще нужна материнская опека и любовь! Как могла она сделать такое, сокрушался. едва не плача. Судислав. — что. если теперь Даниил Романович, тоскуя по матери, начнет винить в том что лишился ее, Мстислава Мстиславича, станет думать об этом неотступно? Не хотел этого Судислав! Он желал только одного — чтобы Даниил считал князя Мстислава вторым отцом, не хуже великого Романа Мстиславича.

Даниил, однако, опасений Судислава не оправдывал, чему боярин был душевно рад. Он не уставал восхищаться мудрой миротворческой деятельностью Мстислава Удалого И вправду — разве нашелся бы где-нибудь государь, сделавший столько добра и своим и чужим подданным? Светоч христианского милосердия, говорил Судислав, ты словом своим гасишь огонь войны, а грешников прощаешь, как за вещал нам прощать их Господь наш Иисус Христос! Нет большей чести, нет большей благодати, чем служить такому великому господину, как князь Мстислав Удалой.

И Мстислав Мстиславич понемногу учился ценить свое мудрое миролюбие и радоваться ему. Душа просила еще и еще подвигов во имя мира и общего спокойствия.

А самым решительным шагом, конечно, должно было стать установление и закрепление мира с соседями. И в первую очередь — с угорским королем Андреем. Такой мир мог составить честь сильному князю Мстиславу. Ведь он не попросит о нем, а предложит сам! Судислав был такого же мнения. Угры никуда не уйдут, говорил он, и они всегда будут жить по соседству. Так уж лучше жить с ними в любви — первым делом отпустить Коломана к отцу; благодарный Андрей никогда не забудет этой милости. И хорошо бы с королем породниться, это самое испытанное средство. У Мстислава Мстиславича подрастает младшая дочь Марья, у короля — сын Андрей. Поп, который их повенчает, сделает неизмеримо больше, чем самое большое войско.

Поначалу странно было слышать о таком браке: Марье едва пять лет исполнилось, да и с королем только что закончили воевать. С ним бы самим, с Андреем, сойтись в поле, поучить его немного, показать, что русские не такой народ, который он может считать подданными своей короны. Он же об этом говорил во всеуслышание и сейчас еще продолжает говорить. И вдруг — сделаться с королем свояками, почти братьями! Невозможно.

Судислав же рассеивал сомнения. Во-первых, говорил он, не женить детей сразу, а лишь помолвить их. Подо-ждать, пока вырастут. Когда люди будут знать, что дочь их князя помолвлена с угорским королевичем, враждебное отношение их к уграм быстрее затихнет. Пройдут годы, прежде чем дело дойдет до брака, — и все эти годы будут мирными. И во-вторых, опять же, помолвка — это еще не женитьба. Она будет как поводок на Андреевой шее, а конец поводка — в руках Мстислава Мстиславича. И если угры в чем-то провинятся, то поводок этот можно будет выпустить, и честь княжеская от этого не пострадает. И не только угорского короля можно приручить таким образом. Это и Даниила Романовича, мужающего и набирающего силу, заставит к тестю относиться с большим почтением: хочешь сесть когда-нибудь в Галиче — будь послушным и угождай, а то и кроме тебя найдется, кому отдать древний город.

Мысль о помолвке дочери с угорским королевичем нравилась Мстиславу Мстиславичу все больше. Наконец он решился — и известил Андрея о том, что задумал. Король отозвался с радостью! Воевать с галицким князем ему тоже было не с руки: незадолго до этого король ходил с войском в Святую землю, навоевался там вдосталь, истощил силы, и угрозы его, когда требовал освободить Коломана, были пустым звуком. Теперь Андрей передавал князю, что скрепить с ним дружбу считает благим делом. Немедленно Коломан с супругой были выпущены из Торческа, привезены в Галич, обласканы и отправлены в Угорщину. О помолвке Марьи и королевича Андрея было объявлено всем. На этот брак, правда, королю не дал согласия Папа Гонорий, потому что юный Андрей уже был помолвлен с армянской царевной. Но дело удалось уладить. Судислав посоветовал князю чем-нибудь задобрить угров, и тогда о прошлой помолвке будет забыто. Так и сделал Мстислав Мстиславич: в знак своего расположения подарил королевичу Перемышль — город, находящийся недалеко от угорских рубежей. Юный жених приехал в Перемышль со своей дружиной и двором.

Мир был установлен настолько крепкий, что Мстислав Мстиславич мог не надеяться когда-нибудь сесть на боевого коня. С кем было воевать? Кругом — одни добрые соседи и родственники.

Новгород, казавшийся беззащитным, правда, какое-то время беспокоил Удалого. Все мечталось пойти туда с дружиной, поклониться Святой Софии и могиле отца, поплакать над гробом сына Василия — а потом разогнать врагов с новгородских земель, приструнить орден, установить справедливый порядок и с честью вернуться в Галич. Но тут Мстиславу Мстиславичу стало известно, что любимые его новгородцы пригласили к себе нового князя, прогнав молодого Всеволода, не оправдывавшего надежд. Пригласили в здравом уме, после единодушного решения на вече. И кто же был этот новый князь, которого так возжелали граждане новгородские? Да не кто иной, как Ярослав Всеволодович! И он еще не сразу согласился сесть в Новгороде, пришлось его поуговаривать, попросить содействия великого князя. Все же уговорили — Ярослав приехал.

Мстислав Мстиславич сначала не поверил: не может быть такого, чтоб Ярослав. Не укладывалось в голове. Еще под Новгородом на обочинах дорог кости белеют — мертвые кости тех, кто задушен был голодом! А те полтораста купцов новгородских, закопанных в яме живыми? Про них уже забыл Новгород? Звать на княжение Ярослава! Немного в городе таких семей, где хоть одного человека, да не убил Ярослав Всеволодович.

Однако вести подтверждались. И Мстислав Мстиславич почувствовал, что даже не рассержен — просто усталость какая-то появилась в душе. Ведь не только свою честь новгородцы уронили — они и его труды и ратные подвиги свели на нет. Зачем все это было?

Отныне Удалой больше не думал о новгородских делах — будто брезговал. Пусть сами разбираются, суждено им пропадать, блядиным детям, — так пусть пропадают.

Не на Новгороде свет клином сошелся. Через год после вокняжения Ярослава стали появляться слухи о новой опасности, которая могла угрожать уже всей русской земле, да и не только ей. И чем больше таких слухов появлялось, тем труднее становилось им не верить.

Рассказывали, что далеко на востоке, за половецкими бескрайними степями, появился будто новый народ, столь многочисленный, что покрывал огромные пространства. И состоял этот народ будто бы из одних воинов, и желал одного — весь мир покорить. Про такие народы будто бы слышно было раньше. В писаниях епископа Мефодия Патарского говорилось, что когда-то давно царь древний Гедеон победил это неисчислимое племя и загнал его на долгие века в пустыню Патарскую, между Востоком и Севером. И, загнав, повелел этому племени оставаться там до скончания света. Что ж, в такое поверить было нетрудно Мстиславу Мстиславичу: когда вся твоя жизнь кажется прожитой впустую, тогда поверишь и в близкий конец света. Грех и бесчестие повсюду, словно напоследок грешат люди!

Кто-то называл новое воинственное племя печенегами, так было привычно. Другие говорили: называются они, эти народы, таурменами, что означает — темные люди, из бездны вышедшие. Но чаще всего про них говорили: татары, и это режущее слово, казалось, больше всего подходит к загадочной огромной силе, которая собралась где-то далеко и готовит всем погибель. Конечно — никакие не печенеги, а именно татары.

Когда Мстислав Мстиславич уверовал в эту новую угрозу, ему стало ясно, что все войны, в каких он участвовал и побеждал, могут отныне считаться детскими играми в сравнении с грядущей войной, если она, конечно, придет. А что может помешать ей прийти?

Торговые гости, прибывшие в Галич из восточных стран, рассказывали о страшной опасности все подробнее. Татары, оказывается, уже давно начали завоевывать мир и половину успели завоевать. Покорились им и Персия, и Бухарское царство, и большая часть половецких степей, и аланские земли, и даже великая страна Синь, отделенная от прочих стран и народов неприступной и длинной стеной. Во главе татар стоял царь по имени Чингис или Чингисхан, что значит просто — великий хан. И мощь Чингисхана все росла, и властолюбие его требовало новых и новых завоеваний. Перед татарами лежала незавоеванной только Русь.

Князь Мстислав потерял покой. Ему было совершенно ясно, что войны с татарами не избежать. А если так, то именно он станет главным противником Чингисхана. Он, Мстислав Удалой, — самый сильный и славный воин среди всех русских князей.

Но он чувствовал, что даже ему не справиться в одиночку с грядущим небывалым нашествием. Против татар надо было поднимать всю русскую землю.

В начале весны Мстислав Мстиславич узнал, что в киевских землях стали появляться половцы — целыми ордами бежали из своих степей, спасаясь от смерти. Враг уже был близко! Нападения на Русь следовало ожидать уже этим летом. Князь отправился в Киев посмотреть, что к чему, посоветоваться с другими, с Мстиславом Романовичем, например, о том, как можно спастись от общей беды.

По дороге в Киев Удалой встретил своего тестя — хана Котяна, который ехал к нему в Галич — все с теми же рассказами о нашествии. Котян тоже понимал, что на татар нужно поднимать всю русскую землю, и уж если кто и может ее поднять, так это Мстислав Мстиславич. И больше никто.

То, что рассказал Котян, было еще страшнее, чем все слухи, которые доходили раньше. Надвигается враг невиданный, его нельзя было испугать, нельзя было с ним договориться. Можно было только уничтожить его. Но легко сказать — уничтожить, когда воинов у Чингисхана насчитывалось больше, чем звезд на небе, — так рассказывал Котян. И не только числом сильны татары. Славятся они своим боевым искусством — ловко рубятся на саблях, метко стреляют из лука на полном конском скаку. И еще — они не знают страха смерти и жалости к врагу. Если берут город, то убивают всех до единого. И полона не берут — зачем им рабы, когда целые страны у них в рабстве.

Котян был в степи влиятельным человеком, имел свое войско сильное, мог всегда удесятерить свои силы, позвав на помощь родственников. Всю степь мог поднять. И его воины тоже были не из последних — с конца копья вскормленные, выросшие в седлах, с юных лет познавшие вкус битв. Да и сам хан Котян был отважным воином — иным просто нельзя ему было быть, иначе недолго он оставался бы ханом. И вот теперь храбрый Котян был испуган — до того испуган, что руки у него тряслись и голос прерывался, когда он рассказывал о татарах.

Можно было вместе с ним испугаться. Но Мстислав Мстиславич, понимая всю опасность надвигающейся грозы, ощущал в душе вместе с тем какой-то молодой восторг. Словно Бог в награду за труды его долгой жизни наконец послал ему то самое испытание, преодолев которое он исполнит свой высший долг, свое предназначение. Надежда на этот подарок судьбы все время была жива в его сердце.

Мстислав Мстиславич отправился с тестем в Киев.

Там уже было неспокойно — весть о татарах всполошила всех. Люди приходили и приезжали в Киев отовсюду. Всем хотелось получше разузнать — верны ли слухи, затопившие всю Русь, как вода в половодье. Древняя столица в эти дни стала как никогда многолюдной. Все расспрашивали всех. За половцами народ ходил толпами — они были самые осведомленные, они уже видели татар. Те из степняков, что могли кое-как объясняться, косноязычными словами расписывали всякие страсти, в которых, однако, правды было не очень много. Половцам хотелось и русских посильнее напугать, чтобы дали помощь, и самим не уронить свое достоинство, чтобы о них никто не подумал как о воинах, легко бегающих от врага. В конце концов образы татарских ратников обросли невообразимыми подробностями: и по три руки у них оказалось, и по две головы, и питались они одной только кровью человеческой, и так далее.

Мстислав Мстиславич, успевший хорошенько расспросить обо всем Котяна, имел, наверное, самое правильное представление о татарах. И прибыл он в Киев к Мстиславу Романовичу с давно созревшим решением: созывать всех князей на большой совет.

Не просто большой совет, а именно — всеобщий. Какого никогда еще не было на Руси. Забыть все обиды и междоусобицы перед лицом единой для всех опасности — и собраться под одной крышей, чтобы приготовить всенародное ополчение. И немедленно выступать в небывалый поход — только так можно остановить надвигающуюся с востока смерть.

Князь киевский Мстислав Романович, прозываемый Добрым, выслушал предложение Мстислава Мстиславича и первым делом усомнился. Собрать-то князей можно, и если кто не захочет идти добровольно, то пригрозить — в крайнем случае. Но Удалому ли не знать, что среди потомков Рюрика так много князей — смертельных врагов друг другу! И, собравшись в одном месте с дружинами, как бы они тут же и не начали войну, только друг с другом. Не начнут, убежденно говорил Мстислав Мстиславич. Во-первых, от свары удержит их страх, который один на всех. А во-вторых — мы-то на что? Не дадим князьям собачиться.

Прямо из Киева отправились сотни гонцов — во все уделы и княжества русской земли.

Каждый прибывший в Киев князь был встречен с большим почетом. Не всем, конечно, доставались одинаковые почести, но для многих захудалых отпрысков славного Рюрикова рода, мелких поместных князьков, и тот прием, что им оказывали, был никогда ранее не виданной честью. Особенно старались приветить каждого из будущих союзников половецкие ханы Котян и Бастый — они, хорошо знавшие о взаимной нелюбви многих Рюриковичей, понимали, что происходит событие, выходящее из ряда обычных. Любой князь, даже такой, что мог выставить в общее войско всего десятка два-три вооруженных дружинников, одаривался щедро. Кто получал пару коней, кто — редкого зверя вельблюда, украшенного упряжью с серебряной насечкой, кому дарили богатое оружие, захваченное, может быть, когда-то в разбойном набеге на русскую землю, а кому — черноокую невольницу с насурьмленными веками, кольцами в ушах и бесстыдно открытым пупком.

Владетели большие и малые все съезжались — каждый день кто-нибудь прибывал. Ни разу в жизни они вместе не собирались и, видя вокруг такое количество Рюриковых потомков, впадали в состояние тихого изумления. Ни о каких старых спорах и обидах здесь и речи быть не могло.

Старшими в совете были, по общему признанию, Мстислав Мстиславич Удалой, князь галицкий, Мстислав Романович, князь киевский и брат покойного Всеволода Чермного, князь черниговский Мстислав Святославич. Последний представлял в совете ветвь Ольговичей.

В просторной гриднице княжеского дворца в Киеве начался совет. Здесь когда-то пировали дружины великих князей Всеволода, Изяслава и Святослава. И теперь было тесно от множества собравшихся. Был тут князь смоленский Владимир Рюрикович, были братья Мстислава Удалого Владимир и Давид. Были зятья Мстислава Романовича князья Андрей и Александр Дубровецкий, и сын его, бывший новгородский князь Всеволод Мстиславич. Был, конечно, Волынский князь Даниил Романович — он приехал одним из первых, пылая жаждой сражения. Были сыновья Всеволода Чермного, и старший из них, Михаил Всеволодович. Был Мстислав Немой, брат Ингваря Луцкого. Был сын Ингваря, молодой князь Изяслав Ингваревич. Были князья Святослав Яновский, Святослав Шумский, Юрий Несвижский — и еще многие и многие.

И только сыновья Всеволода Большое Гнездо не приехали на совет! Ни великий князь Георгий Всеволодович, ни Ярослав, ни Святослав — ни один не приехал. Из уст в уста передавали на совете надменный ответ князя Георгия: он-де в общем сборе большой пользы не видит, земля его защищена крепко, и если придет враг, то как-нибудь великий князь и братья его с врагом справятся — так всегда бывало, так будет и впредь! Говоря по правде, суздальская военная мощь не была бы лишней, и на нее рассчитывали. Больше всех — Мстислав Мстиславич Удалой.

Он знал, почему великий князь отказался приехать. Для Георгия Всеволодовича мысль о том, что придется стать под начало Мстислава Удалого, была невыносима. А в том, что Мстислав Мстиславич возглавит поход, великий князь не сомневался. Кому же еще возглавить?

И даже если Удалой ради общего дела наступил бы на свою гордость и предложил Георгию быть старшим — то пошли бы за великим князем остальные? В этом владетель половины всей русской земли уверен не был. Он сидел во Владимире и злился: опять получалось так, что князь Мстислав Удалой всех опередил, опять вышел в главные спасители и защитники Руси. Ни одного дружинника не получит союзное войско!

Совет шел долго, почти целую неделю.

— Сегодня татары нашу землю взяли, — говорил Котян. — А завтра — вашу возьмут! Не остановятся! Мы с вами соседи давние, друг друга знаем. Собирайте войско на татар! Наши воины все с вами пойдут!

— Слушайте, братья, — сказал Мстислав Удалой. — Слушайте его. Нынче половцы нам друзья и союзники. Помочь им надо! Им поможем — и себе поможем!

— Так-то оно так, — с сомнением проговорил Мстислав Святославич, князь черниговский. — Поверить им можно. Почему не поверить? А все же я думаю: не хотят ли друзья наши половцы нашими руками своих врагов побить?

— Именно! Именно! — раздалось несколько голосов.

— Дело непростое, большое дело, — продолжал Мстислав Святославич. — Всю землю поднять — не шутка. Да только на кого поднимать? Что-то я про татар этих не слыхал никогда. Где они, эти татары? Я так рассуждаю: пусть придут сначала, а там поглядим, что делать. Может, они и не придут.

Некоторые были согласны с черниговским князем. На совете таких высказываний было достаточно: несмотря на богатые половецкие подарки, многим трудно было преодолеть в себе вековую недоверчивость к поганым. Хан Бастый, чтобы убедить сомневающихся, даже отказался от своей веры языческой, приняв православное крещение, и теперь, убеждая русских, осенял себя крестным знамением столь усердно и часто, что рука уставала.

И все же много было колеблющихся. Мстислава Мстиславича, который председательствовал в совете, это начинало раздражать. Приговор собирать общее войско должен быть единогласным! Но время шло, а разговоры все не кончались.

Он понимал, что кое-кто возражает против общего согласия для того только, чтобы придать себе в глазах окружающих больше веса и значительности. Князю, ранее жившему в безвестности и располагавшему ничтожной военной силой, было лестно, что его голос звучит наравне с голосами таких великанов, как Удалой или Мстислав Романович, и в ответ на него не цыкают, а принимаются еще и еще раз убеждать в том, в чем сам князь давно для себя уже убедился. Порой, устав разговаривать, Мстислав Мстиславич сердился на себя: зачем было непременно собирать всех? Хватило бы одних стольных, скорее бы договорились. А те уж пускай сами собирают свою меньшую братию — кто их ослушается?

Но приступы раздражения были краткими и быстро проходили. Мысль созвать именно всех как-то соответствовала торжественному состоянию души Мстислава Мстиславича. Он запасался терпением и снова принимался доказывать.

Ему сильно помогали молодые. Даниил Романович, Олег Курский, Изяслав Ингваревич — для них сомнений не существовало! Сердца юношей кипели восторгом. Еще бы — в самом начале жизни им давалась возможность покрыть себя славой в величайшем сражении, какого еще не знала русская земля!

— Не надо врагов ждать! — кричал Даниил Романович, не смущаясь тем, что говорить приходится в присутствии старших. — Зачем их допускать сюда? Надо идти в степь и там их встретить! Приговаривайте скорее, братья!

Шуму было много. Но в конце концов закончилось все так, как и должно было закончиться. В самом деле — у кого хватило бы духу отказаться от участия в походе на глазах у всей русской земли? Приговорили единогласно: самое большее в месяц собрать полки у Варяжского острова на Днепре, за порогами — и оттуда двигаться в степи. Искать врага, найти его и разбить.

На этом съезд еще не закончился. Чтобы представить себе размеры будущего войска, надо было урядиться со всеми — кто сколько людей может привести.

Мстислав Мстиславич вместе с Даниилом обязался привести сухим путем не менее тысячи человек конных да еще — через Днестр спустив к морю и подняв по Днепру — доставить к Хортице тысячу ладей с ополченцами.

Столь крупное войско могли выставить немногие: киевский князь, черниговский, смоленский. Луцкий Изяслав Ингваревич обещал около того.

Всем остальным было положено приводить с собой каждому не менее сотни вооруженных ратников. Не хватает до этого числа дружины — набирать ополчение и, конечно, принимать всякого, кто добровольно захочет вступить в войско.

Когда князья, уговорившись, наконец разъехались по своим уделам — собираться и готовиться, — весна уже была в самом разгаре.

Отсюда, с высокого днепровского берега, казалось, что в Днепре совсем не осталось воды — ладьи и наседы галицкие, теребовльские, киевские, черниговские, собравшись вокруг Варяжского острова, покрыли поверхность реки полностью. Над Днепром и речкой Хортицей в зеленых цветущих лугах раскинулось великое множество шатров. С каждым днем их становилось больше: дружины, прибывавшие со своими князьями к месту общего сбора, разбивали новые становища. Во всем войске царило некоторое возбуждение — и вновь прибывавшие, и те, кто уже давно здесь дожидался, только сейчас, увидев воочию эту огромную силу, начинали осознавать размеры опасности, для защиты от которой такая сила понадобилась. Даже по вечерам, когда душе положено расслабляться, над притихшими стенами не поднимался привычный гул — раскаты многоголосого смеха, сопровождаемые звоном котлов, гусельными переборами и резкими стонами рожка, не то зовущего ко сну, не то приглашающего сплясать, пока есть еще на это время.

Войско вот-вот должно было выступать, так решили князья, согласившись с предложением Мстислава Мстиславича. Продвинуться по степи как можно дальше от русских рубежей было важнее, чем потерять еще неделю, дожидаясь, пока подойдут из самых отдаленных уделов последние полки.

Дозоры, посылаемые в степь — и русские и половецкие, — возвращались с одними и теми же известиями: никого не встретили за два дня пути, все дороги были свободны, татарами и не пахло. Эти известия не успокаивали, а почему-то тревожили Мстислава Мстиславича, и тревога эта заставляла его торопиться с выступлением. Отсутствие врага в обозримой близости походило на воинскую хитрость: ведь половцы рассказывали, что зимой видели татар недалеко отсюда. А что татары знали о собравшемся на них русском войске — в этом никто не сомневался. Почему же они не приближаются, если их сила столь велика, как ее расписывают?

Они не приближались — их словно и не было в степи. В этом случае Мстиславу Мстиславичу казалось еще опаснее ждать и бездействовать: татары могли воспользоваться тем, что Русь стянула все войска в одном месте — и напасть на беззащитные города, обойдя противника стороной. На самом деле, конечно, не могли — движение их не осталось бы незамеченным. Но Мстислав Мстиславич такие опасения высказал — а на князей подействовало.

В самом начале мая громадное ополчение начало сниматься. На ладьях по воде и сухим путем вдоль берега Днепра решили идти к Олешью, последнему русскому городу, стоящему уже почти на берегу моря. Там ставить еще один стан и от Олешья выдвигаться на восток, в степь. И когда уже почти снялись, произошло непредвиденное. Появившись неизвестно откуда, к войску подошло татарское посольство.

Мстислав Мстиславич был в это время на берегу — обговаривал подробности похода с галицкими воеводами Юрием Домажиричем и Держикраем Володиславичем — те привели сюда ладьи и должны были ехать на них до Олешья вместе с пятью тысячами ополченцев. Непросто было управлять такой громадой, а Мстислав Мстиславич хотел, чтобы его ополчение достигло Олешья первым. Он еще не закончил давать всех наставлений, когда Держикрай Володиславич прищурился поверх его головы и сообщил:

— Бежит кто-то. Никак до тебя, княже.

Мстислав Мстиславич оглянулся, с крутизны к воде бежал незнакомый человек. Судя по одежде — зеленому кафтану нараспашку и зеленым же портам, заправленным в красные козловые сапожки, — из окружения Мстислава Романовича. Его люди вроде бы так были одеты. Еще не добежав, человек начал звать:

— Князь Мстислав! Князь Мстислав!

— Ну? Чего шумишь, людей пугаешь? — спросил Мстислав Мстиславич, дождавшись, пока гонец добежит, остановится и махнет поклон.

— Там… Наш князь тебя зовет. Татары!

— Что? Где? — сразу напрягся Удалой. Ополченцы в ближних ладьях, слышавшие, что сказал человек, начали привставать, словно готовясь выскакивать из лодок на берег. — Сколько их? Далеко они?

— Человек десять, княже. Говорят — приехали слово сказать. Наш князь тебя просил прийти скорей.

— Тьфу ты, — плюнул Мстислав Мстиславич. — И чего так орешь? Я уж подумал — войско.

— Нет, не войско. Пойдем, пожалуйста.

— Никита! — позвал князь.

Мечник был, как всегда, недалеко. Тут же отозвался:

— Здесь я, княже.

— Со мной пойдешь. А ты погоди пока, — обратился князь к Держикраю Володиславичу. — Не трогайтесь, дождитесь, что там получится.

Вместе с Никитой они полезли за гонцом вверх по крутому откосу. Мстислав Мстиславич молчал и ни о чем больше человека в зеленом кафтане не расспрашивал. Никита догадывался, что сейчас думает князь: наконец-то наяву предстанут перед ним загадочные татары. Удалой увидит своих врагов.

Все они — десять человек, как насчитал Никита, — стояли, окруженные плотным кольцом русских — в основном князей и их приближенных. Все начальные люди сбежались посмотреть на татарское посольство.

Послы, ничуть не смущенные таким обилием знати, что окружала их, держались уверенно и смело. При первом же взгляде на них можно было заметить, что народ действительно не похож на все известные прежде народы. Татары были все как на подбор низкорослыми, на кривоватых ногах, слегка расставленных в стороны. Такие ноги бывают у человека, если он проводит всю жизнь на коне, прямо из пелен пересаживаясь в седло. Чем-то татарские послы напоминали половцев, но лица их были пошире, глаза поуже, скулы поострей, и кожа сильно отдавала желтизной, которую, наверное, никогда не скрывал даже вечный степной загар. Жидкие, но черные как смоль усы у каждого обрамляли рот словно подковой. И взгляд у них из-под припухших век был какой-то особенный: взгляд победителей и завоевателей. Глазами этих послов неведомая татарская мощь словно впервые глядела на Русь и оценивала ее. И не только разглядывала, но и русским предлагала оценить себя: смотрите и навсегда запоминайте.

Одеты татарские послы были как воины — в длинных кожаных рубахах, сшитых из отдельных твердых пластинок, находящих одна на другую. У всех были еще кожаные наплечники, отделанные серебром. Такой наряд выдерживал, наверное, удар стрелы, да и мечом зароговевшую кожу разрубить было трудно — такой твердой она выглядела. На головах у всех — железные круглые шапки с богатой меховой выпушкой, и на каждой шапке вместо шишака — серебряный полумесяц, прикрепленный к тонкой ножке. На поясе у каждого висел кривой меч в широких ножнах — слева, а справа прикреплена была сулица, тисненная затейливым узором и плотно набитая стрелами с черным оперением. Луки у послов свободно висели за спинами.

Мстислав Мстиславич, подходя к толпе, окружившей татар, жадно всматривался в них — настолько ли они неуязвимы, как он слышал. С виду выходило, что не особенно. Непривычные немного — это да, но привычка в бою быстро обретается. Перед князем Мстиславом почтительно расступились, и он, подойдя поближе, важно остановился и как следует осмотрел послов и их татарское знамя, которое держал самый молодой из них, — обычное копье с остро выкованным наконечником, конским хвостом и белым бахромчатым полотнищем с изображением какой-то хищной птицы.

Послы сразу догадались, что перед ними старший. Один из татар, имевший кроме серебряных наплечников золотую пластину с непонятными знаками, висящую на тонком кожаном ошейнике, сделал шаг к Мстиславу Мстиславичу, коротко кивнул ему, хлопнул себя по груди.

— Ты — коназ Мистаслав, — не то спросил, не то утвердил он.

— Ну, я, — ответил князь, сложил на груди руки и встал. Татарин, заговоривший с ним, сначала показался ему глубоким стариком, но, пожалуй, первое впечатление было ошибочным. Не поймешь, сколько им лет — судя по лицу. Не старик, а скорее всего ровесник самому князю. Хорошо, что не мальчишку прислали.

— Зашим идешь? Зашим воискам, коназ? Давай говорим!

Мстислав Мстиславич оглядел своих. Зловещая усмешка Мстислава Романовича. Когда бы это он так улыбался? Бледное лицо Даниила — губы сжаты, глаза сузились в щелочки. Полуоткрытый рот Изяслава Ингваревича, округлившиеся его глаза. Все молчали.

— Ну, что же, давай поговорим, — согласился Удалой.

Посол переступил ногами и сделал какое-то, как показалось князю, вопросительное движение. Удивляется, почему сиденья не приносят, понял Мстислав Мстиславич.

— Давай стоя говорить, — бросил он послу. — Разговор у нас будет короткий.

В татарских глазах мелькнуло что-то вроде усмешки.

— Зашим война? Война не нада! — Он развел руками, обращаясь ко всем присутствующим. — Мой коназ, батур Субудей, — храбри аскер. Мистаслав коназ — храбри аскер. Нада харашо жит. Война не нада. Тебе куманы говорил — нада? Зашим куманы слушал?

Окружающие зашумели. Михаил Всеволодович, сын Чермного, злобным голосом выкрикнул:

— Мы им верим! Мы половцев давно знаем! А вы откуда пришли? Кто вас звал?

Шум усилился. Многие хватались за мечи, делали угрожающие движения в сторону послов. Те стояли, невозмутимые. Их старший смотрел на Мстислава Мстиславича, явно дожидаясь, когда он прекратит шум и позволит говорить дальше. Удалой поднял руку — крики стали утихать. Наконец можно было слушать, что еще хочет сказать татарин.

— Мы куманы бьем, с ним не разговариваим! — продолжил посол, словно ничего не случилось. — Они вам плохо делал! Нам тоже плохо делал! Зашим слушат? Мы вам плохо не делал, война не хочет. Куманы наказат надо. Давай, коназ Мистаслав, куманы наказыват! Потом харшо жит будим! Субудей-батур тебе так хотел сказат.

Мстислав Мстиславич вспомнил, что говорили Котян и Бастый о татарском коварстве. Сначала поманят дружбой, а потом в спину ударят. Так они не одно племя с лица земли стерли. Разумеется — это посольство прибыло с той же целью: постараться внушить русским мысль о своем миролюбии. Испугались такого большого войска — и решили сначала попросить о дружбе. А потом, когда русские полки разойдутся по своим уделам и отдаленным княжествам — расправляться с князьями поодиночке.

А даже если и вправду хотят дружбы — поздно уже договариваться. Не для того вся русская земля поднялась, чтобы просто напугать кого-то. Не для того трудился Мстислав Удалой, чтобы сейчас, став во главе всей земли, отказаться от битвы.

— Скажи своему Субудею, — начал Мстислав Мстиславич говорить среди мгновенно наступившей тишины, — скажи ему, чтобы ждал нас. Мы в вашу дружбу не верим! И с кем нам дружить — сами знаем. А в поле нас один Бог рассудит!

Он еще раз посмотрел на неподвижное лицо посла, круто повернулся и зашагал к обрыву — спускаться к ладьям. Никита последовал за князем. Сзади снова начался шум — наверное, все спешили высказать татарам что-нибудь пообиднее, пока послы не уехали. Князь и мечник, пройдя до обрыва сто шагов, уже приготовились сойти на крутой песчаный откос, когда вдруг шум за спинами изменился: теперь это были не звуки общей ругани, а вопль и визг, перемежаемые глухими ударами.

Князь остановился, обернулся.

— Никита! — сказал он удивленно. — Что это? Бьют их, что ли?

— Бьют, — подтвердил Никита, вглядываясь. Там, где только что стояло гордое посольство, окруженное плотной толпой, была видна та самая сутолока, что бывает при драке. Исчезло куда-то и татарское знамя. Совершенно ясно было — послов бьют. Мстислав Мстиславич, вынимая меч на ходу, побежал к месту драки.

— Стой! Стой! — кричал он. — Не трогайте их!

Никита бежал за князем и понимал, что бегут они напрасно — ничего уже не остановишь и не исправишь. Слишком знакомыми были крики, раздававшиеся из толпы, — так кричат, только когда смерть приходит.

И точно — все послы лежали уже убитыми. Немногие из татар успели вытащить оружие, а воспользоваться им не удалось никому из них. Когда Мстислав Мстиславич подбежал, над побоищем нависла растерянная тишина, князья и дружинники, принимавшие участие в убийстве, убирали мечи, переглядывались. Перед князем Мстиславом расступались, опускали глаза.

Он подошел к самому старшему здесь — Мстиславу Романовичу, гневно приступил к нему:

— Ты куда смотрел? Почему не остановил?

— А что с ними — обниматься надо было? — чересчур громко закричал Мстислав Романович. — Они соглядатаи, а не послы! Насмехаться приехали!

Мстислав Мстиславич махнул рукой, повернулся и пошел обратно. Злился на себя: послов надо было проводить, подождать, пока не уедут. При нем не решились бы на такое беззаконие. Послов убивать — последнее дело. И Мстислав Романович хорош — не сам ли отдал приказ начать резню? Теперь, однако, война уже может считаться начавшейся. Проходя мимо лежащих на земле трупов, он не удержался и внимательно рассмотрел: куда им попало. Раз уж предоставился такой случай — надо было узнать, где у татарских доспехов уязвимые места. Это пригодится.

Даниил Романович догнал тестя.

— Не сердись, князь Мстислав. Так уж получилось. — сказал он виновато. — Разозлились все. Ну и я тоже не выдержал — уж очень они на нашей земле по-хозяйски разговаривали. Коня татарского — хочешь?

— Не хочу. Конь у меня свой есть, — Мстислав Мстиславич все еще был рассержен — Передай князьям, что выступаю, не стану ждать никого. Пусть тоже не мешкают Сейчас ладьи отправлю — и пойду. Возле Олешья буду всех ждать. Князья-то, поди, победу будут праздновать? — язвительно сощурился он на Даниила. — Как же — вон сколько врагов одолели! Ты не с ними ли?

— Нет, — смутился Даниил Романович. — Я лучше с тобой пойду.

— А пойдешь, так собирайся, князь Даниил. Коней татарских еще добудешь А этих не бери.

Даниил Романович, кивнув, убежал к своему стану. Мстислав Мстиславич спустился к ладьям. Там уже все было известно об избиении татарских послов и шел горячий спор — правильно их убивать или нет. Откуда узнали? Во всяком случае, разговоры следовало прекратить и трогаться. В пути договорят. Все же Мстислав заметил, что большинство осуждает этот неблагородный поступок, как и он сам А поскольку осуждать действия князей можно было только князьям — то он тут же прекратил разговоры и строго приказал воеводам начинать движение Тысяча ла дей с ополченцами, отдаваясь течению реки, под возбужденный гомон множества голосов медленно и тяжело двинулась с места.

Проводив плавучее войско, Мстислав Мстиславич незамедлительно выступил вслед за ним со своей дружиной, галицким конным полком и обозом Даниил Романович, чей стан тоже был свернут, присоединился к тестю Они вдвоем были первыми Другие пока оставались на месте, но ни к кому из князей Мстислав перед выступлением не стал подходить: что сразу за ним начнут трогаться — он и так знал, а больше разговаривать было не о чем.

Даже с Даниилом не хотелось поначалу говорить. На душе у Мстислава Мстиславича было сумрачно. Вместо радостного подъема он чувствовал только желание уйти подальше отсюда. Нехорошо начался поход — с низкого дела. Как его ни оправдывай, как ни объясняй, что убийство послов вызвано справедливым гневом, — ничем не оправдаешь.

Он знал, что вскоре чувство стыда уйдет, вытесненное другими заботами. На войне случается много такого, о чем хочется поскорее забыть — и забываешь.

Так и получилось. Постепенно Мстислав Мстиславич вновь ощутил себя бодрым и готовым к справедливой битве. Много помог этому Даниил Романович — глядя на него, Удалой словно заражался молодым желанием боя, нетерпением встречи с татарским войском. В самом деле — скоро грянет невиданное сражение, и что тогда будут эти десять убитых татар по сравнению с бескрайним полем, устланным трупами? Никто о них и не вспомнит.

Полки галицкие и волынские двигались без особой торопливости — чтобы не слишком отрываться от остальных. Но в то же время старались не задерживаться в пути, и через два дня нагнали воевод Держикрая и Юрия Домажирича: течение Днепра, словно вдосталь набушевавшись на порогах, здесь уже было слабым, почти неподвижным, и ладьи шли медленно. От воевод узнали, что несколько раз на берегу появлялись татарские отряды — небольшие, судя по всему — разведывательные. До стычек с ними не доходило, хотя у многих галичан чесались руки. Пустив несколько стрел, татары пропадали в степи.

Дальше решили двигаться вместе — для надежности. Мстислав Мстиславич велел обозу тоже подтянуться и быть все время на виду. Отставший от войска обоз — легкая добыча для татар, которые, судя по рассказам, умели появляться из степи внезапно.

Больше их не видели — в течение нескольких дней, что войско двигалось вниз по течению Днепра, в степи ему не встретился никто. До самого Олешья степь казалась пустой — только изредка взлетит из травы стая журавлей да промелькнет вдали кем-то потревоженное оленье стадо. Два или три селения, встретившихся войску, тоже оказались пустыми. Небольшие поля и огороды вокруг них были засеяны. но люди ушли, забрав с собой весь скот и утварь. — спасались от надвигающейся беды. Вид брошенных селений подействовал на Мстислава Мстиславича: он приказал разбивать стан и дожидаться подхода основных сил. В ночь выставил усиленные дозоры, спать велел не раздеваясь и при оружии.

На следующий день пришли смоляне с Владимиром Рюриковичем. Потом — Мстислав Романович, а вслед за ним войска стали подходить густо Через три дня снова появился над Днепром целый город, а скопления лодей и насадов на воде напоминали большие острова. Отсюда надо было ходить в степь и искать противника.

На совете право первым начать поиск Мстислав Мстиславич выговорил себе и Даниилу, как прибывшим на место раньше всех. Остальное войско решили просто держать в готовности и двинуть, когда придет пора. Не шутка поднять такую громадину — более восьмидесяти тысяч воинов насчитывало союзное ополчение.

Все шло хорошо. Немного огорчала, правда. Мстислава Мстиславича размолвка с Мстиславом Романовичем — ее пока не удавалось преодолеть Киевский князь дулся на Удалого, сердился за тот небольшой, но строгий разнос, учиненный ему при всех после убийства послов. Считал, что его честь задета. А Мстислав Мстиславич так не думал: о чести надо было раньше заботиться, когда на твоих глазах творится постыдное дело, а ты ему не препятствуешь.

И они, два пожилых уже человека, сидели на советах подальше друг от друга, гордо встряхивая головами, если приходилось встретиться взглядом. Что вызывало у молодежи неуважительные смешки и улыбки, скрываемые, однако, от обоих старших князей.

Последнее перед началом военных действий совещание решили закончить товарищеским — не пиром, конечно, а обедом на открытом воздухе. Многие думали, что, выпив слегка, оба князя помирятся — неладно начинать общее дело, будучи в ссоре. И уже челядь забегала, уставляя расстеленные на траве скатерти блюдами и кубками, когда прискакал из степи дозорный.

С коня слезать, падать в ноги — не стал, в походе такое разрешалось. Крикнул сразу всем:

— Отряд едет! Татарский! Опять посольство!

И, поскольку его больше ни о чем не спросили, хлестнул коня и ускакал обратно — не то любопытствовать, не то показывать послам дорогу.

Они вскоре подъехали на своих коротконогих мохнатых лошаденках. Пятеро, снова при белом знамени с птицей и конским хвостом. Один из послов, ко всеобщему удивлению, выглядел совсем не по-татарски, да и одет был не так: лазоревый, шитый золотом кафтан его, переливавшийся на солнце, был этому человеку явно мал — распахнут и лишь на толстом животе стянут простым кожаным поясом. Сапоги были тоже явно чужие, с сильно загнутыми вверх носами, а вместо шлема или шапки — колпак из сыромятины с двумя крыльями, закрывающими уши.

И когда посольство спешилось, именно этот человек заговорил совершенно отчетливо по-русски.

— Поклон вам привезли, князья. От ихнего князя, батура Субудея, — сказал человек и, сняв колпак, действительно поклонился — один из всего посольства.

— А ты-то кто такой? — спросил его Мстислав Мстиславич. Не ожидал увидеть русского среди татар.

— Мы местные жители, степные, — ответил человек. Уважительно показал рукой на других послов. — С ними вот мирно живем. Ихнюю дружбу приняли. Меня с собой взяли, чтобы я, стало быть, передал.

— Погоди со словом. Вы что — русские? Что за такие степные жители? — не успокаивался Мстислав Мстиславич. — И сколько вас, что с татарами дружите?

— Не все русские, конечно. Разный народ, — бойко, бегая по сторонам глазками, ответил человек. — Всякие есть. Мы всех принимаем. А что сколько — так разве сосчитаешь? Мы и грамоте не учены. Живем тихо, мирно. Вот теперь, — он снова почтительно повел рукой на посольство, — с ними будем дружить.

— А имя есть у тебя?

— Есть имя. Плоскиня. Да по-разному зовут. Ты, князь, — прости, что спрашиваю, — не тот ли, Удалой по прозванию, будешь?

— Ну — тот, наверное.

— Ага. Так вот не поверишь, князь, — меня ведь тоже Удалым называют! Не сочти за обиду — а смешно ведь? У нас народ смешной такой.

Мстислав Мстиславич усмехнулся, отметив, что некоторые из князей отвернулись или прикрылись ладонями. Понравилось, значит, что князь Мстислав тезку встретил.

Татары, кстати, тоже еле заметно переглянулись с усмешками. Или понимали, что Плоскиня этот говорит, или заранее договорились с ним, чтобы подразнил князя.

— Ну ладно… Удалой… говори свое слово — да поезжайте отсюда, — сказал Мстислав Мстиславич. Хотел присовокупить угрозу, но сдержался, вспомнив недавно убитых татар.

— Ага. Так вот — они, Субудей то есть, велели передать, что вы ихних людей зря побили. Они к вам тоже с дружбой, как и к нам. А то, что вы куманов слушаете, — так это, мол, неправильно. Если битвы хотите — пусть будет. Они, Субудей то есть, вам зла не сделали. Так что Бог всех рассудит, — закончил Плоскиня и оглянулся на послов. Те согласно кивнули головами. — Ага. Ну вот, — развел руками Плоскиня. — Если хотите, значит, битвы, то пусть будет. Такое слово.

Русские князья стояли в молчании. Но Мстислав Мстиславич видел — понемногу закипают. Раздражал их Плоскиня, но еще больше, конечно, раздражала татарская угроза, высказанная чистым русским языком. Но смелость послов, решившихся отправиться туда, где убивают, все же внушала уважение и удерживала от необдуманных поступков.

— Ну-ка, забирай своих друзей, — рассердился Мстислав Мстиславич, — да поезжайте-ка! Садитесь на коней, говорю!

Посольство и само понимало, что искушать судьбу достаточно. Они ловко вскочили на своих лошадок, которых, не отпуская от себя во время разговора, держали за поводья, и отправились туда, откуда пришли. Когда отъехали совсем недалеко, один из послов, не Плоскиня, а татарин, вдруг обернулся и прокричал:

— Князь Мстислав? Зачим наших людей побить велел? — и укоризненно покачал головой: — Ай, ай, ай!

Тоже по-русски говорил почти чисто. Это возмутило по-чему-то всех. И первым Мстислав Романович выкрикнул, хватаясь за меч:

— И этих убить всех! Эй, люди!

— Стой! Стой, князь Мстислав! — надвинулся на него Удалой. — Хватит беззакония! Послов никто не трогает! Пусть едут!

И тоже схватился за меч.

Тут все вокруг, словно опомнившись, зашумели, полезли разнимать князей, которые и не собирались драться. Просто погорячились оба. Мстислав Мстиславич махнул рукой, ушел к себе в шатер. Ни о каком общем обеде и думать не хотелось.

Немного погодя послал мечника за Даниилом Романовичем.

Тот пришел возбужденный. Глаза блестели. Рассказал, что немного все полаялись из-за послов, но не до ссор. Уже разошлись по своим шатрам.

— Еще дольше здесь просидим, так все перелаемся, — сказал Мстислав Мстиславич. — Давай-ка ты, князь Даниил, собирай завтра охотников — и поезжайте. Поищите татар. Как найдете — сразу возвращайтесь. И ты — прямо ко мне, ни к кому больше. Понимаешь, чего хочу?

— Понимаю.

— Надо мне первым с татарами встретиться, — твердо произнес Мстислав Мстиславич, — а то уже кое-кто косо поглядывать стал: кого, мол, над нами поставили? Только со своими ругаться горазд.

— Никто так не думает. Зря ты, князь Мстислав.

— Думают. Я знаю. А не думают — так скоро начнут. Вот завтра поутру и поезжай. Я готов буду.

Даниил ушел — улетел как на крыльях, довольный поручением тестя. Перед уходом еще обговорили, что возьмет он с собой только молодых — Олега Курского, Всеволода Мстиславича, Михаила — сына Чермного, еще кого-нибудь, но не стариков. Удалой посоветовал еще прихватить воеводу Юрия Домажирича — опытный глаз старого воина будет в разведке не лишним; он заметит такое, что, может быть, покажется недостойным внимания молодым князьям.

Утром галицкий отряд из сотни человек во главе с Даниилом, его молодыми товарищами и воеводой Юрием ушел в степь. Вышли рано — еще не рассветало даже. Отправились налегке, без тяжелых броней — для быстроты передвижения. Мстислав Мстиславич, рано легший спать с вечера, проводил их и стал ждать, надеясь на скорое возвращение.

Чтобы время летело незаметнее, он с самого утра начал тормошить свою дружину — заставлял проверять и перепроверять оружие, снаряжение, коней. В любой миг должны все быть готовы! Обедать велел тоже рано — раньше времени, и, наевшись, всем сидеть в полном облачении и ждать.

Было уже далеко за полдень, когда увидели вдалеке возвращающийся отряд. Даниил Романович спешил — не терпелось, наверное, рассказать о том, что увидели в степи. Мстиславу Мстиславичу тоже не терпелось, но все-таки ненадолго забыл о татарах, не упустил возможности полюбоваться зятем: хорош был князь Даниил! Повезло дочери, что такой муж ей достался. И красив, и храбр, и достоинства сколько у него — с тестем ведет себя прилично, уважительно, признает за отца, никогда не спорит и ничего себе не выпрашивает, пользуясь правом зятя. Другой бы у такого могущественного тестя уж половину владения выпросил для внуков! Даниилу же гордость не позволяет, да к тому же он уверен в Мстиславе Мстиславиче и знает, что все будет по справедливости. Это приятно.

Даниил, разгоряченный долгой скачкой, подъехал к шатру Удалого раньше всех. Слез с коня, бросил поводья подбежавшему человеку. Мстислав Мстиславич подождал еще воеводу и молодых князей — войти в шатер с Даниилом, их не дожидаясь, было бы для них обидой. И даже не позволил зятю ничего рассказывать, пока все не соберутся. А по Даниилу было заметно, что ему есть что рассказать. Удачной получилась разведка.

Вошли в шатер, расселись. Стола по-походному не было, а просто на полу навалены шкуры и поверх них — подушки. И сидеть можно, и лежать.

— Видели стан татарский, — сообщил торжественно Даниил Романович, — большой стан! Шатров стоит сотни две, а то и больше! На колесах у них шатры-то, как у половцев. А скота вокруг пасется! — Он даже руками развел, не в силах описать количество татарского скота.

— Скота много — это ладно, — перебил его Мстислав Мстиславич. — Это хорошо. А сами-то татары? Войско-то их вы видели?

Молодые князья заговорили все разом:

— Да что нам их войско? Их на одного нашего — десять нужно!

— Чего нас пугали? Татары, татары. С хвостами! Ничего в них особенного.

— Они вроде как половцы. Только хуже! Враз их одолеем!

Мстислав Мстиславич кивал головой, слушая. Чего-то подобного он и ожидал от юношей. Нет, не такие уж плохие воины татары, раз от них весь мир содрогнулся. Он посмотрел на хмурого воеводу Юрия Домажирича.

— А ты что, воевода, скажешь? Верно ли князья говорят?

— Вот что скажу. Ничего они не хуже половцев! — ответил Юрий Домажирич. — Смотрели вы, князья, не в обиду вам будь сказано, а ничего и не усмотрели. Они воины хорошие, это сразу видно. И кони у них — нечего глядеть, что мелкие против наших. Они наших побыстрее будут. Быстрый конь в степи большое дело! А стреляют татары лучше наших. Наши что? Топорами да мечами махать. Эти до себя еще не допустят, с топорами-то. Ох и ловко стреляют, княже!

— Так. Однако я вот что думаю, — произнес Мстислав Мстиславич. — Какие они там воины — это надо не издалека смотреть. Завтра поедем к тому стану.

— Половцев возьмем? — спросил воевода.

— Возьмем половцев. Правильно рассуждаешь, воевода, — усмехнулся Мстислав Мстиславич. — Поглядим, какие они нам союзники.

Еще немного посовещавшись, решили завтра с утра выступать в степь с большим отрядом. Для всех остальных это будет приглашением сниматься и двигаться следом.

О завтрашнем выступлении Мстислава Мстиславича все к вечеру были оповещены. Никаких советов больше он собирать не стал: разговоры кончились и начиналась война. В этот день опять легли раньше обычного. Кто знает — когда удастся в походе выспаться вволю? Не считая тех, конечно, кто уснет навсегда.

Перед утром Удалой проснулся, чувствуя себя удивительно бодрым и полным сил — совсем как в молодости. Как прекрасна была жизнь! Как хороша была предутренняя степь — еле видимые вдали холмы должны были вот-вот зарозоветь под первыми лучами солнца, запахи трав и цветов были еще не столь сильными, как днем, а нежными, влажными, будто напитанными легкой росой. Как славно было выйти из душного шатра на волю, где уже собралось готовое к походу войско. Как вдруг захотелось поскорее закончить войну победой, с почетом и радостью вернуться домой! А то и не сразу домой, а заехать сначала во Владимир, повидать тамошнего великого князя, спросить его: что, мол, князь Георгий, хорошо было за чужими спинами отсиживаться? Да и сесть самому во Владимире, а Галич — Даниилу. Впрочем, эти мысли были уж совсем преждевременными. Ничего, придет и для них время.

Весь огромный стан, оказывается, тоже не спал. Это князья, чтобы не слишком отставать от Мстислава Мстиславича, поднимали своих и начинали сворачиваться. Хорошо. К полудню, надо думать, тоже и они выступят.

Полк в тысячу человек, из которых почти половина половцев, выйдя со стана, пошел на хорошей рыси. Так что, когда взошло солнце, уже никого не было видно кругом — одна степь, кое-где оживляемая лишь невысоким, но густым кустарником. Скучно здесь жить, думал Мстислав Мстиславич. Поглядеть не на что. Разве что лиса пробежит вдали или волки застынут в траве, провожая глазами войско. А половцы — живут, ничего. Им, наоборот, кажется тесно среди лесов. Им простор подавай. Ладно, вот разобьем татар — будет вам простору сколько угодно.

Ехали без происшествий. Когда солнце поднялось уже над самой головой — к Мстиславу Мстиславичу приблизился воевода.

— Еще немного осталось, княже. Вон, видишь? — Он показал рукой. — Оттуда их видно будет.

— Как думаешь — сразу ударим? — спросил Мстислав. — Или на первый раз дадим приготовиться?

— Успеют они приготовиться, княже, — с какой-то злостью произнес Юрий Домажирич. — Они скоро собираются.

И Мстислав Мстиславич решил больше ни о чем не спрашивать. Вперед — и все.

— Лучников! Лучников на оба крыла! — крикнул он, вспомнив о том, что татары меткие стрелки. — Воевода!

Юрий Домажирич уже распоряжался в гуще войска — распределял, кому куда становиться. Полк перестраивался на ходу. В середине шла основная сила — ратники в тяжелых бронях и с копьями. Здесь были и князья Мстислав, Даниил и Олег Курский. Рядом с Удалым, как и положено, находился мечник Никита.

Правое крыло войска было русское. Левое, оттянувшееся далеко в сторону, — половецкое. Едва только перестроились из походного порядка в боевой — увидели татарское становище.

Все там было так, как рассказывали князья, — и шатры на колесах, и скота множество. Только еще к этому вдобавок — на глазах собирающаяся татарская конница.

Они и вправду умели быстро готовиться к битве. Еще и половины пути не прошло войско Удалого от того места, с которого увиделся стан противника, а уже, разворачиваясь полумесяцем, татары с визгом двигались навстречу. Числом их было, пожалуй, поменьше, чем русских и половцев, но их это не смущало. Да, прав был воевода, успел подумать Мстислав Мстиславич. Сблизившись на расстояние выстрела, татары ударили стрелами — все враз.

Появились первые потери. В серединной части наступающего русского полка упало несколько коней, закричали люди. Мстислав Мстиславич, пригнувшись к конской шее, с дрожью сердца ожидал, что и его конь сейчас дернется от боли, споткнется и рухнет. Но обошлось — лишь звякнуло вскользь по шлему. И мечник Никита запоздало попытался закрыть князя щитом.

И тут же засвистело и слева и справа — то оба крыла метнули стрелы в татарский полумесяц. Татары ответили визгом, кувыркались с коней на землю и разрушили строй. И в этот разрушенный, визжавший строй врубился срединный полк с князьями во главе.

Полетело на землю множество ненужных уже копий — на концах некоторых визжали и извивались татарские ратники, иные были проколоты вместе со щитами. Тяжелые копья сделали свое дело! Наступала пора мечей и топоров Мстислав Мстиславич с неожиданной легкостью зарубил первого противника — тот открылся навстречу удару, то ли нечаянно, то ли в приступе воинского безумия, отведя руку для лучшего замаха. Рука с саблей безвольно упала, и на разрубленное плечо послушно легла голова с длинными черными косицами. Следующего пришлось сшибать с коня, несколько раз приложившись к щиту, пока топор не дорубился до тела. Сбоку Никита отчаянно бился с большим татарином, не подпуская его близко к князю. Мстислава Мстиславича вынесло немного вперед, и он. полуобернувшись, вбил лезвие топора большому татарину в спину Никита сразу освободился и, крикнув что-то неразборчивое, налетел на следующего, едва закрывшись щитом от сабли.

И справа и слева теперь слышался истошный вой окончательно сломав татарский полумесяц, оба крыла охватили сбившуюся в беспорядке конницу — и ее вырубали теперь со всех сторон, и с каждым ударом она становилась все разрозненнее и податливей.

Скоро она истаяла почти совсем — лишь два немного численных отряда в плотном окружении спешно добивались да около двух десятков конных сумели вырваться из боя уводя своего начальника. Вдогон этим кинулся горячий Даниил Романович, с ним Олег и до сотни дружинников Победа была полная, такая, о какой мечталось Весь татарский полк погиб, не пожелав покинуть место сражения. Добычи взяли великое множество — и скота, и оружия, снятого с убитых, и диковинной чужеземной утвари, и даже женщины оказались в стане — их, одну за другой, находили в шатрах и вытаскивали наружу хозяйственные половцы, что занялись грабежом становища раньше всех.

Через некоторое время вернулись Даниил Романович и Олег — и тоже не с пустыми руками. Вели с собой захваченного татарского начальника. Звался он странно — мурза Гемябек. Наверное, мурза означало нечто вроде боярина. Даниил со смехом рассказал, что нашли этого мурзу совсем случайно: татары, за которыми они гнались, забежали в разрытый половецкий курган — сами же и разрыли его, поди, незадолго — и, пока отбивались от наседавших русских, выкопали ямку, посадили туда своего мурзу, кое-чем прикрыли и землицей присыпали. Думали, что на свежую землю никто внимания не обратит. Ну, а когда стали убитых татар обдирать, то на это укрывище и наткнулись.

Не успел Даниил Романович дорассказать до конца, как начало совершаться невиданное дело: половцы, узнав, что приведен мурза Гемябек, побросали грабеж и всей толпой прибежали смотреть на него. Видимо, мурза этот был половцам хорошо знаком — они стали просить Даниила Романовича, чтобы выдал им Гемябека.

Даниил колебался. Видно было, что мурзу, если выдать его, не просто убьют, а замучают. Половцы, видя нерешительность молодого князя, обратились тогда к Мстиславу Мстиславичу. Говорили, что мурза этот разорил несколько их веж, причем — с особой жестокостью. Рассказали, что будто бы Гемябеку подносили младенцев, подбрасывали — а он рубил их на лету пополам. После такого рассказа Мстислав Мстиславич велел Даниилу отдать мурзу беспрекословно. Даниил не спорил.

Половцы не стали все же огорчать русских князей излишней мучительностью расправы. Перебив мурзе обе руки, они подвели к его корчащемуся телу двоих коней, привязали к каждому коню по одной ноге Гемябека — и дернули в разные стороны Ужаснувшимся молодым князьям такая казнь была в диковинку, а Мстиславу Мстиславичу уже доводилось ее видеть. Его всегда удивляла быстрота, беспощадность и какая-то окончательность подобного решения участи преступника: вот только что был живой и целый человек, и вдруг кони волокут за собой по траве багрово-белые лохмотья ничем уже человека не напоминающие.

Совершив казнь, половцы снова разбежались по становищу. До самого вечера шел дележ добычи Мстислав Мстиславич не хотел двигаться дальше — до подхода кого-нибудь из основного войска. Например — Мстислава Романовича с киевскими полками Надо было обговорить поря док дальнейших действий. И, разумеется, в глубине души хотелось похвастать первой блистательной победой.

Первыми пришли — почти в полной темноте — не киевские полки, а смоленские, и с ними — Владимир Рюрикович. Он сообщил, что войско благополучно снялось и движется сюда — и конные, которых надо ждать завтра с утра, и пешие. На Днепре оставлен небольшой отряд — охранять ладьи. Князь Владимир искренне обрадовался узнав о победе.

Воодушевившись, он захотел завтра же двигаться дальше. соединив свой полк с войском Мстислава Мстиславича И был немного разочарован, когда узнал, что придется подождать подхода остальных.

Удалой хоть и был горд победой над доселе неизвестным противником, но. увидев, как бился захваченный врасплох татарский отряд, не спешил заблуждаться относительно об щей слабости татарского войска. С малым количеством воинов заходить далеко в степь было опасно.

Через два дня. когда к разбитому становищу стянулись достаточные, на его взгляд, силы он позволил войску двигаться дальше. И сам, конечно, со своим полком пошел впереди.

Русское войско двигалось медленно — вместе со всем хозяйством. Тележный скрип от множества обозов, ржание коней, железный лязг — далеко, наверное, разносились по степи. Но татары не беспокоили войско и даже не показывались. Не было видно ни отрядов, ни одиноких всадников. И половцы с их острыми глазами степняков никого не могли разглядеть — степь была пуста.

Вечером, на остановках, войско окружало себя сотнями дозорных — князья опасались, что татары, скрывающиеся днем, нападут ночью. Но дозоры спокойно разъезжали по степи вокруг стана и возвращались с одной и той же вестью — никого не видели.

Закончился восьмой день такого похода. Наступил девятый.

Утром отряд Мстислава Мстиславича и Даниила, как обычно вышедший вперед, обнаружил наконец противника. Сотни три татар, построившись как для боя, стояли вдалеке, на берегу небольшой речки — и словно предлагали: нападайте, мол. Мстислав Мстиславич не успел еще обдумать, что значит такое поведение, как Даниил, не спрашивая позволения, устремился на врага. С ним ринулся и весь полк. Пришлось и Мстиславу Мстиславичу догонять зятя — он считал, что в бою они должны находиться рядом. В случае чего можно будет уберечь Даниила от неосторожных и необдуманных поступков.

Татары, как и в прошлый раз, выпустили разом стрелы навстречу наступающим русским — и начали уходить вдоль берега речушки. Отстреливались. И Мстислав Мстиславич чувствовал, что движется татарский отряд гораздо медленнее, чем может. Это означало только одно: передовому татарскому отряду дана задача заманить русских в степь.

Заманивали татары искусно. Как только Мстислав Мстиславич велел Даниилу и всему полку остановиться — убегающий отряд тоже замедлил движение и стал поворачивать. Опять посыпались стрелы. Татары будто дразнили: вот же мы, совсем близко, берите нас! И как ни остерегал Удалой зятя, как ни убеждал его во вражеской хитрости — Даниил Романович не выдержал такого обидного стояния под дождем стрел. И снова кинулся вперед. За ним пошел весь полк. А татары, тут же прекратив тратить стрелы, снова побежали, оставаясь при этом в дразнящей близости.

Наконец-то ли им надоело бегать, то ли они уже заманили русских куда следует, но татары вдруг разом повернули к речке, вошли в нее, через несколько мгновений оказались на том берегу, метнули еще раз стрелы в остановившийся русский полк и скрылись за холмом.

Мстиславу Мстиславичу все было понятно. Большая татарская сила была где-то неподалеку. Он сам перебрался через речку — здесь было мелко, — осторожно въехал на взгорок и глянул. Ничего, лишь уходящий вдаль татарский отряд. Они шли спокойно, словно уже успели забыть про русских. Озадаченный, Мстислав Мстиславич вернулся к своему полку.

Все же неспроста была эта стычка. В любом случае надо было готовиться к битве. За восемь долгих дней бесцельного хождения по степи войско расслабилось, заскучало. Многие стали думать, что никакой татарской силы не существует. Одна-единственная встреча с татарским становищем эти догадки только подтверждала. Почему избиваемым никто не пришел на помощь? Почему на много дней ходу степь пуста и даже следов не видно?

Мстислав Мстиславич решил вернуться к войску. Пора было взбодрить князей и их сомневающееся воинство.

В большом стане собрали совет. Кроме Удалого, никто не имел определенного плана, поэтому его слушали внимательно. Он предложил князьям сниматься и идти к той самой неширокой речке — и укрепляться там. Кстати, уже стало известно, что речка эта называется Калка. За ней, без всякого сомнения, находится татарская сила, которую они давно ищут А пока войско будет становиться на берегах Калки, сам Мстислав Мстиславич с отрядом перейдет речку и углубится в степь Как только татары будут обнаружены. он тотчас даст знать всем.

Это решение одобрили без возражений. С Удалым в передовой отряд помимо Даниила Романовича напросились молодые князья — каждый со своей отборной дружиной. — и князь курский Олег, и Мстислав Немой, и другие.

Брал с собой Мстислав Мстиславич и половцев. Только своим повелением поставил начальником над половецким отрядом сотника Яруна, возвысив его, таким образом, до положения воеводы. Ярун был старый и опытный воин, а во время боя с татарами половцев надо было держать в крепкой руке.

День еще только начинался. Закончив совет, князья разошлись по своим полкам — поднимать их, а Мстислав Мстиславич с молодежью и дружинами, составляющими передовой отряд, отправился к Калке. Далеко оторвавшись от войска, они вскоре снова подошли к тому самому месту где переправился через речку противник. Оценив взглядом окрестности, Удалой нашел их вполне пригодными для того, чтобы ставить здесь общий стан и ждать нападения врага. Место было удобное. Речка Калка тихо извивалась между невысоких холмов, противоположный берег поднимался от воды пологим откосом и. став на нем, можно было видеть перед собой всю степь как на ладони.

Приказав Яруну стоять с половцами пока здесь, Мстислав Мстиславич с молодыми князьями перешел реку. Да, степь была открыта, но до самого края пуста. Хоть бы один татарин показался вдали! И за ним бы погнались — такое уже у всех было нетерпение. Даниил Романович настаивал надо идти и идти вперед. За тылы можно не беспокоиться — ведь общее войско вскоре будет здесь. Надо идти и найти противника. Должен же он где-то быть! Поколебавшись немного, Удалой согласился. Решили двигаться так Даниил с товарищами и частью отряда выдвинется немного вперед, а Мстислав Мстиславич пойдет чуть сзади и в стороне. Это была мера против неожиданного появления татар откуда-нибудь сбоку. Они ведь могли всегда появиться неожиданно.

Разделились и тронулись. Все время держа зятя в виду, Удалой посматривал в его сторону — не заметил ли чего? Но время шло, а Даниил с друзьями и дружиной все так же спокойно двигались в отдалении, и можно было даже разглядеть, что они о чем-то весело переговариваются. Смотрел Мстислав Мстиславич и по сторонам — и тоже, как и Даниил, не видел ничего подозрительного. Правда, никакой живности сегодня почему-то вовсе не попадалось — ни волков, ни лисиц, ни оленьих стад.

Среди плоской степи радовала глаз только красивая гряда изумрудно-зеленых холмов вдали. Легкий ветерок колыхал траву, по ней катились ленивые волны, и, приближаясь к этим холмам, занятно было представлять себя плывущим на ладье по морю к близкому и желанному берегу.

Наблюдая за травяными волнами, Мстислав Мстиславич чувствовал, что они словно убаюкивают его душу такими же ласковыми волнами тихой грусти. Уходит, утекает время, отпущенное Богом для жизни. Вот и голова стала совсем уже седая, и сына единственного похоронил. Когда успела пролететь жизнь? Кажется — только вчера еще был совсем молодым, радовался предстоящей женитьбе на красавице половчанке, без страха расхаживал под пение стрел по высоким стенам осаждаемого города, душевно пировал с молодой дружиной! А теперь уж и внуки. Не верится в то, что стал дедом, но если захочешь в этом убедиться, то — вон оно, доказательство: молодой зять, князь Даниил Романович. Отец твоих внуков, и славный воин, и умелый управитель своих владений.

Задумавшись, Мстислав Мстиславич некоторое время глядел на Даниила, уже взобравшегося на холм, и не сразу понял, отчего тот рвет отчаянно меч из ножен и все не может вырвать. Наверное, что-то там зацепилось, защелку не отогнул. Тут конь Удалого и его вынес на плоскую вершину.

Насколько хватало глаз — все поле было покрыто татарскими полками. Они стояли в боевых порядках, изготовившись к битве. Их было столько, что не приходило и в голову считать. Как не приходит в голову считать колосья ржи на поле перед жатвой.

— К оружию! К оружию! — закричал Мстислав Мстиславич. Краем глаза, оборачиваясь к своему полку, он успел увидеть, как отряд с Даниилом и молодыми князьями уже устремился на эти необозримые вражеские полчища. И сам бросился вперед, одновременно сближаясь с отрядом зятя.

Словно гром грянул над степью — это все татарское войско разом издало боевой клич и потекло навстречу. Через короткое время — сшиблись.

Впервые в жизни вместо опьяняющего восторга битвы Мстислав Мстиславич. бешено работая привычным топором. прорубаясь к отряду Даниила Романовича, чувствовал какую-то безнадежность этой работы. Бывалый воин уже по первым мгновениям боя может себе представить, что будет дальше — побежит ли противник сразу или его упорства хватит надолго.

Татары не побегут — это понятно было сразу.

Любого ратника можно было хоть на миг испугать — криком ли. замахом ли. Человек есть человек, он хочет жить, и даже самый храбрый, спасая себя, отпрянет, закроется щитом, загородится конем. И даже мимолетный испуг оказывается заразителен для тех. кто сражается рядом. Увидев, что отпрянул один, другие тоже вспоминают, что надо беречься И кто первый об этом вспомнит, тот и проиграл: он уже не забудет, как дорога ему жизнь.

Ни один татарский воин, казалось, этого не помнил. Можно было убивать их. косить налево-направо, но чем больше их падало под ударами, тем сильнее становилась ярость других, тем отчаяннее они нападали. К тому же их было в десятки раз больше, чем русских.

Дружина Мстислава Мстиславича давно смешала свои ряды и постепенно расчленялась под татарским натиском на небольшие отряды — так бурное половодье ломает лед и вода разносит друг от друга обломки льдин. Каждый такой отряд мгновенно окружался, и начиналось его истребление.

Только что завязался бой, а уже многих дружинников Мстислава Мстиславича не стало. Ему самому в невиданной горячке сражения некогда было оглядываться по сторонам и не было возможности собрать оставшихся своих в единый кулак. Все труднее становилось заставлять себя бросаться на врагов и наносить им удары. Все ярче в душе вспыхивало отчаяние оттого, что врагам не будет конца, как ни рубись и ни кричи. Они давили все мощнее — а русских делалось все меньше. Погибли уже самые лучшие. Вот Бакунец Власий, будто задумавшись о чем-то, со стрелой, торчащей из уха, склонился на конскую гриву. Вот пожилой сотник Ларион, дергаясь в седле, заколотил мечом по копьям, вонзающимся ему в грудь, — и тут же бросил меч, словно ему надоело все, опустив руки, мягко соскользнул с седла вниз. Вот весельчак Онисим, размахивая обрубком правой руки, из которого брызгала кровь, левой рукой попытался вцепиться в близкого татарина, но лишь схватился за перебитое горло и замотал головой.

Рядом с князем рубился Никита. Шлема на нем не было, лицо залито кровью, щит расколот на две половинки, и они болтались под ударами. Вид раненого мечника отчего-то показался Мстиславу Мстиславичу невыносимым. Никита всегда оставался при нем цел! Погублю, всех погублю, в ужасе подумал князь. Надо уводить тех, кто еще остался!

Мстислав Мстиславич быстро посмотрел по сторонам. Оказывается, он уже снова был на том холме, с которого недавно увидел татарское войско. Его отнесло сюда потоком сражения, а он и не заметил! А недалеко в стороне, сбежав с холма, поспешно удалялось в степь несколько всадников. Один из беглецов был Даниил Романович.

— Отходим! — закричал князь. — Отходим, братья!

И, прежде чем броситься в отступление, глянул на Никиту. Мечник услышал приказ, и на лице его, залитом кровью, можно было прочитать дикую радость. Наверное, он уже приготовился умирать, но Мстислав Мстиславич своим приказом вернул ему надежду на жизнь.

Все, кто мог, бросились за князем. Вслед убегающим полетели стрелы, которые нашли еще несколько жертв: упал всадник, покатился конь, еще один. Но впереди была степь, свободная от врагов и неизбежной смерти!

Отъехав от места битвы, Мстислав Мстиславич оглянулся. Никита догонял его, держась обеими руками за гриву своего коня. А с холма катилась татарская лава. Неумолимым, безжалостным строем шла она, и ветер трепал над ней знамена с конскими хвостами.

В это время ни о чем не подозревавшее русское войско как раз остановилось на берегу Калки — как и велел Мстислав Удалой.

Снова разложили общий стан в степи, не переходя реку. Было уже за полдень, никаких тревожных известий не поступило, поэтому все сошлись на одном — войску придется здесь ночевать. Раскидывали шатры, разводили огонь — разрешено было варить пищу. Расседлывали коней, отводили их подальше в степь — попастись на густых травах.

Киевский князь Мстислав Романович, все еще сердясь на Удалого, отошел от всех в сторону, поставил свой полк на берегу, причем выбрал место повыше, и не стал раскидывать стан, как другие, а послал своих воинов в прибрежные заросли кустарника — рубить колья и огораживаться. Недавний успех Удалого, почти без потерь разбившего татарский отряд, не давал покоя Мстиславу Романовичу. И если противника им больше не суждено встретить, то он, Мстислав Романович, не имея возможности всем доказать в бою, что в храбрости и умении не уступает Удалому, хотя бы должен выглядеть самым воинственным, всегда готовым к сражению. За тем, как вбивались и оплетались ветками колья, следил сам и не спускал глаз с воинов, пока работа не была закончена. И только потом разрешил усталым ратникам отдыхать.

Ярун же с половцами, как и было обговорено, перешел реку и выдвинулся подальше в степь. Послал дозорных в том направлении, куда ушли полки Мстислава Мстиславича.

Дозорные скоро вернулись, опять ни с чем. Рассказали, что долго шли по следам Мстислава Мстиславича, глядели внимательно вдаль, но ничего, кроме этих следов, не видели. Рассудив, что в случае опасности Удалой обязательно прислал бы гонца — он ведь знал, что войско движется к Калке, — Ярун тоже решил, что к вечеру надо ждать князя обратно, потому что сегодня, как и в другие дни, ничего не произойдет.

Татары появились неожиданно. Раньше всех их приближение почувствовали кони: запрядали ушами, прислушиваясь к еще не различимому для людского слуха дальнему топоту множества копыт. Потом, когда топот стал слышнее, заволновались и половцы, падали на траву, прикладывали ухо к земле. Можно было подумать, что это возвращается князь Мстислав, но они в один голос говорили, что стук копыт какой-то чужой, да и зачем князю, возвращавшемуся в свой стан, гнать людей с такой скоростью? Некоторые из половцев поспешили к коням, забирались в седла. Ярун обеспокоился — надо было что-то приказывать, но что? И тут из-за пологого взгорья, поднимавшегося неподалеку, вылетел и сразу огласил окрестности визгом огромный татарский отряд.

Ярун страшно закричал, стал собирать свой полк, пытаться вести половцев навстречу врагу. Его послушалось лишь несколько десятков человек, да и то, поскакав за своим начальником, они и полпути не доехали до татар — повернули и кинулись бежать. Им удалось оторваться от преследователей, потому что татарское войско ненадолго остановилось — позабавиться. С татарами съехался лишь один воевода Ярун.

Его окружили, кричали ему что-то, смеялись, а он, озираясь, крутился на коне с зажатым в руке мечом — и не знал, почему вдруг остался совсем один среди множества врагов. Видел только чужие, оскалившиеся в смехе лица. Ему казалось, что весь мир внезапно куда-то исчез, и ничего больше не было, кроме раскосых татарских лиц. Ему махали приглашающе: что же ты, нападай! Науськивали — сами на себя. Сужали постепенно круг, уже дотягивались кончиками копий до коня, подкалывали его, чтобы шибче подпрыгивал. В конце концов Ярун выбрал из всех смеющихся лиц самое ненавистное и, сжав зубы, бросился на него, движимый одной только надеждой — что сможет в последнем смертном броске дотянуться.

Но не дотянулся. Сразу три коротких копья проткнули ему грудь и шею. Он даже боли не почувствовал — одно бессилие, видя, как меч выпадает из непослушных пальцев, а хохочущее лицо татарина, закидываясь в смехе, уходит куда-то вверх, вверх — и, наверное, навсегда.

Добив безрассудного русского, татары пошли дальше. Они лавиной пронеслись мимо брошенного половецкого стана — вдогон бежавшим половцам.

Если бы половецкий полк, бросивший своего воеводу, не обезумел весь от страха, то он мог бы еще спастись. Отступая, куманы могли взять немного в сторону, чтобы подойти к Калке не в том месте, где расположился русский стан. Могли дать русским, увидевшим, что татары преследуют их союзников, возможность хотя бы взять в руки оружие и успеть собраться. Русские, ведомые князьями, ударили бы на татар сбоку, и битва могла сложиться совершенно по-другому.

Но половцы, со страху не разбирая дороги, на полном ходу влетели в ничего не ожидающий русский стан. Поднялся переполох — никто не понимал, что происходит, все метались беспорядочно, натыкаясь друг на друга. В оглушительном шуме нельзя было расслышать приказов воевод, — в сутолоке нельзя было найти своих. Все перемешалось.

Половцы, лучше других понимающие суть происходящего, отбивали у русских коней, попутно грабили все, что попадалось под руку. Это еще больше усилило суматоху — по всему становищу завязывались драки, озверевшие и испуганные люди не понимали — на кого нападать, от кого обороняться? Очень многие, не найдя в толчее своего оружия, бежали из стана в степь — хоть со стороны поглядеть, что делается. И тут, подойдя к реке и одним махом перескочив ее, на разоренный стан налетела татарская конница — и началось безжалостное избиение.

Смоляне, черниговцы, переяславцы — воины, собравшиеся сюда со всех концов русской земли, гибли сотнями, не успевая даже нанести врагу и одного удара. На своих маленьких вертких конях татары носились по стану с такой же легкостью, с какой рыбы плавают в воде. Они не встречали почти никакого сопротивления, и русские воины, мечущиеся как зайцы в загоне, падали и падали с разрубленными головами, утыканные стрелами, раздавленные копытами коней. Часть татар выехала в степь — и принялась рубить безоружных спасающихся людей — всех до единого. Скрыться удавалось лишь тем, которые сумели поймать испуганных коней и влезть в седла. Пешие же погибли все.

В короткое время перестало существовать войско, столь долго и тщательно собираемое. Великая сила русской земли за считанные мгновения превратилась в беспорядочную, гонимую страхом толпу, и толпа эта ничего не могла противопоставить татарскому войску. Быстро и неотвратимо она погибала.

Все же отдельным отрядам удавалось вырваться из кровавой сутолоки. Немногочисленные, они крошили татар, вставших у них на пути, и уходили в степь, бежали туда, откуда пришли, — к Днепру. О, до него еще надо было добраться! Скакать несколько дней, не имея возможности сменить усталого коня. Но за Днепром было единственное спасение.

Татары, похоже, понимали это не хуже русских. Конница их пошла вдогон беглецам. В растерзанном стане больше не оставалось живых воинов, убивать было некого. А добыча, которая в изобилии осталась лежать без хозяев, никуда не уйдет.

Русское войско было уничтожено — но не все! Победа еще не была полной: стоящий со своим полком в стороне от разбитого стана, отчаянно и дерзко сопротивлялся татарам киевский князь Мстислав Романович.

На высоком берегу, на холме, укрепленном снизу густыми дебрями, вместе с зятем, князем Андреем, и князем Александром Дубровецким он удачно, нанося большой урон, отражал все наскоки визжащих от злости татар. Занявший круговую оборону, полк Мстислава Романовича единственный встретил врага как положено. И сам князь не растерялся, когда увидел, что русское войско бежит. Он понимал, что в степи от татар не скроешься, и решил стоять в своем укреплении до конца. И кроме того, он надеялся, что вот-вот вернется Мстислав Мстиславич с молодыми князьями. Пора бы ему уже было вернуться. Он издалека услышит шум побоища, кинется своим на выручку и ударит по татарам с тыла! Вот тогда Мстислав Романович выведет свой полк из дебрей — и боковым ударом по татарской коннице сильно поможет своему двоюродному брату. А после боя они помирятся. И Удалой признается, что был виноват, когда кричал на Мстислава Романовича в присутствии всех.

Но время шло, а отряд Удалого не возвращался. Уже отбили не меньше десятка приступов, уже татарскими телами завалено было все подножие холма, а от крови поганых покраснела вода в Калке — а в степи, там, куда ушел утром Мстислав Мстиславич, не было видно ни одного человека. Солнце стало клониться к закату. Мстислав Романович начал понимать, что Удалой не придет. Они остались одни против огромного вражеского полчища.

Теперь и все его люди это понимали. Но продолжали сражаться, глядя на Мстислава Романовича — он бросался туда, где, на его взгляд, было всего труднее и где татары налезали гуще. Мечом рубил как молодой, подавая пример всем остальным. Не уступали в боевом рвении ему и молодые князья Андрей и Александр. Им обоим еще не приходилось участвовать в сражениях, это было первое — и такое несчастное! И может быть, мстя врагу за то, что первая битва будет для них и последней, они быстро побороли юношеский страх и, мало заботясь о сохранении жизни, дрались яростно и самозабвенно.

Татары наконец уяснили, что лобовые приступы им ничего не дадут, кроме еще одной кучи трупов. Они принялись обстреливать холм. Но Мстислав Романович, когда устанавливался здесь, велел втащить наверх и свой обоз. За телегами, составленными в ряды, воины русские были неуязвимы для стрел. Постреляв какое-то время, татары бросили всякие попытки сбить Мстислава Романовича с холма и даже отъехали в сторону — совещаться. Потом стали устраиваться на ночлег — наступил вечер, и, видимо, им тоже, утомленным за день, требовался отдых.

Ночи здесь, в половецких степях, в это время года были гораздо темнее, чем в Киеве или Смоленске. Можно было не сразу увидеть подползающих татар. Правда, и татарам было так же темно, как и русским, и они могли не отважиться лезть на холм ночью. Все же Мстислав Романович назначил своих людей в усиленную охрану, которая должна была постоянно сменяться и не спать. Пока не забрезжила полоска рассвета, воины вглядывались в темноту до боли в глазах. Ночного приступа не случилось.

Случилось другое. Новый день начался вроде бы, как и ожидалось, с очередных татарских наскоков и града стрел. Но Мстислав Романович стоял твердо, как и вчера, и попытки прекратились. До полудня ничего не происходило, и киевский полк, обложенный со всех сторон, мог только наблюдать, как победители грабят разоренный стан большого войска, которого не было больше в живых.

После полудня к холму, к самым укреплениям, подъехал одинокий всадник. Махал руками, показывая, что оружия при нем нет и прибыл он для переговоров. Это был не татарин.

Мстислав Романович узнал его сразу: Плоскиня, тот самый татарский друг, предводитель вольных степных людей, или, проще говоря — сволочи.

И еще раз Мстислав Романович вспомнил Удалого, который не позволил убить тогда второе татарское посольство. Почему-то Мстиславу Романовичу казалось, что именно он зарубил бы тогда этого Плоскиню — и рука бы не дрогнула. Он и в тот раз вел себя нагло, и сейчас стоял такой весь приветливый, что так и хотелось рубануть мечом по гладкой роже. Впрочем, любопытно, зачем он пришел. И жить, жить все-таки хочется! Мстислав Романович чувствовал эту жажду жизни, даже зная, что спасаться не станет — честь не позволит.

Плоскиня все махал руками, звал. Мстислав Романович велел своим людям провести татарского друга через дебрь и представить для допроса. Несколько дружинников кинулись — и привели.

— Говори, зачем пришел! — Мстиславу Романовичу не хотелось даже и тени страха за свою жизнь показывать этому перебежчику.

— А, ты, князь, узнал меня? — обрадовался Плоскиня. — И я тебя помню. Вот — снова к тебе пришел, с поручением.

— Гад ты ползучий! — гневно сказал Мстислав Романович. — Погляди, сколько бед нам татары наделали! А ты, русский, им служишь! Платят тебе, что ли?

— Ой-ой, — сразу огорчился Плоскиня. — Правильно, князь, говоришь. Такое горе, такое горе, что и сказать нельзя. — И, тут же забыв о горе, продолжил: — А я что вам говорил? С ними надо в дружбе жить, с татарами-то Вы же так их рассердили! Уж так рассердили!

— Это что! — надменно проговорил Мстислав Романович. — Мы их не так еще рассердим, погоди! А ты чего пришел? — спросил он, стараясь, чтобы вопрос прозвучал не слишком вопросительно, чтобы Плоскиня не догадался, как может хотеться человеку жить, даже когда он обязан умереть.

— Так я опять с тем же самым! — оживился Плоскиня — Велели тебе, князь, передать, что хотят отпустить тебя и дружину твою.

Радость толкнулась в сердце Мстислава Романовича. Однако виду он не подал, сидел по-прежнему неподвижно и не обратил внимания на возбужденно-недоверчивый гул, что прошел по его войску. Подумалось только: а вот Удалой — обрадовался ли бы он. если ему враги жизнь подарили?

Плоскиня между тем все говорил:

— Уж они тебя, князь, уважают — сил нет! Понравился ты им. Они, татары-то, любят, когда с ними отважно. Это у них, слышь-ка. — он понизил голос, как будто сообщал нечто ценное, — за самую большую честь считается, если кто отважный. Ну! Что ты! Страсть как любят. Если храбрый — они не глядят, какого рода, знатного или низкого, к примеру. Ставят темником! Ты. князь, уж им очень понравился.

Мстислав Романович напряженно думал, но старался, чтобы на лице не отражались его думы. Слабо верилось татарскому прихвостню А даже если и отпустят — каково будет возвращаться? Что это — спросят. — всех, значит, побили. а ты один уцелел и людей сберег? Отсиделся где-то? Впрочем, эта мысль была невнятной. Никто так не спросит А самая могучая мысль, которая все громче звучала в голове, была: жить! жить!

Он не был трусом, князь Мстислав Романович. Если бы татары продолжили попытки взять его холм, он отбивался бы, пока хватило сил. Он погиб бы — но не побежал бы и не сдался! Это он о себе знал твердо. И если не хочется умирать, то это не значит, что ты трус. Никому не хочется.

— Отпустит, говоришь? — переспросил Мстислав Романович, оборвав поток словес нежданного посланца. — И войско мое? Я без войска отсюда не уйду!

— И войско. А как же? И войско тоже, — зачастил Плоскиня, почуяв, что князь поддается. — Говорю же — они храбрых отпускают! Всех, кто им понравился, отважных, всех отпускают!

Тут Плоскиня слегка запнулся, поняв, видно, что чересчур загнул. Но Мстислав Романович не заметил оговорки.

— Вот ты, — смотрел он Плоскине в глаза. — Вот ты — русский ведь. Тебя русская мать родила! Вот мне скажи, им скажи — русским людям, — он кивнул на свое войско, застывшее в молчании. — Не обманут татары? Отпустят нас?

Плоскиня облегченно улыбнулся.

— Да что ты, кня-азь, — протянул он. — Они никогда не обманывают. Так и велели передать: выходите, мол, и поезжайте на все стороны.

— Ты крест носишь? Перекрестись!

Плоскиня живо омахнулся знамением, честно глядя на князя.

— Целуй теперь! Крест целуй!

Плоскиня не моргнув глазом вынул из-за пазухи крест на тонком кожаном шнурке и истово впился в него губами.

Услышав вздох, пронесшийся по его войску, Мстислав Романович поверил в то, что Плоскиня говорит правду. Он велел посланцу возвращаться к татарам и сказать, что пусть они дадут знак — и он сразу начнет разбирать укрепления и выводить людей. Плоскиня убежал.

Через некоторое время татары начали махать знаменем. Князь приказал всем выходить. Пожалел еще, что татары вряд ли разрешат взять с собой обоз, посчитав, что жизнь и без того ценный подарок, чтобы добавлять к ней что-то еще. Дебрь быстро разобрали. Мстислав Романович подозвал к себе князей Андрея и Александра — и вышел первым, с ними. От кучки татар, где развевалось их знамя, ему призывно махали. Там был. наверное, начальник татарского войска, тот самый Субудей, про которого тогда рассказывали послы.

Трое князей подошли к кучке начальников. Один из них, самый главный, как понял Мстислав Романович, ласково кивал, словно встречая дорогих гостей. Плоскиня стоял поодаль.

Князь обернулся к холму, чтобы посмотреть, как выходит из укрепления его полк. И в этот самый миг почувствовал. что его крепко схватили сзади, прижав локти к туловищу. Он дернулся — и увидел, что оба молодых князя тоже схвачены.

А на его полк, уже сошедший с пригорка вниз, налетела, будто из-под земли выскочив, татарская конница. Началась рубка.

Несколько мгновений Мстислав Романович смотрел, как гибнут его воины, потом заворочался в руках тех, кто его схватил и держал. Нашел взглядом Плоскиню. Тот, виновато ухмыляясь, развел руками, я-де ни при чем. И тут князь почувствовал не страх близкой смерти, в которой теперь не сомневался, а жгучий стыд.

Он прожил долгую жизнь. На его веку случалось всякое. Однажды вместе с князем Рюриком Ростиславичем разорил дотла Киев, напустив на древнюю столицу половцев. Всю жизнь потом раскаивался в этом поступке, замаливал грех как мог. Но такого давящего на душу и сердце стыда, как сейчас, никогда еще не испытывал.

Этот стыд не жег щеки, не выжимал из глаз слезу. Мстислав Романович был бледен. От этого стыда одно было спасение — смерть, и он умер бы, если бы встретился взглядом с одним из молодых князей или даже с каким-ни будь татарином. Он опустил глаза и молчал.

Он молчал, когда испуганные и возмущенные Андрей и Александр взывали к нему, говорили что-то. Он молчал, пока вырубали обманутое — им обманутое, а не татарами — войско. Вокруг звучал довольный татарский смех. Несколько воинов принялись копать рядом три неглубокие продолговатые ямы — как раз чтобы уложить в них троих людей с расчетом не закопать их, а придать телам устойчивую неподвижность. Его, связанного, уложили в среднюю из этих ям — самую широкую, ибо телом он был грузнее, чем оба молодых князя. На них, всех троих, наложили доски. Сквозь щели между досками смотрел он на небо и молчал. Потом небо исчезло — сверху постелили ковры. И потом, когда тяжесть стала усиливаться, давить и давить на лицо, на туловище, на пах и когда закричали и заплакали от боли оба молодых князя — он тоже молчал, лишь кряхтел, натуживаясь, пытаясь поскорее выдавить жизнь из тела.

Татарские начальники, севшие пировать на этих досках, веселились до вечера. И хотя стонов и криков из-под досок давно уже не доносилось, им все равно было весело. Они одержали великую победу! Они вообще были непобедимы.

Даниил Романович, убежавший от погони, заметил, что ранен копьем в грудь, только тогда, когда, мучимый жаждой, остановил коня возле ручья и, спешившись, стал черпать ладонью воду. Вода была красная, и, наклонившись над ручьем, Даниил увидел, что из груди его падают кровавые капли. Он подозвал двух своих дружинников, пивших из ручья немного ниже, и попросил их себя перевязать. Пробитый доспех сняли, разорвали князеву сорочку, спереди всю пропитанную кровью, на полосы, прополоскали их в воде и этим тряпьем кое-как перетянули князю грудь. Она сразу заболела.

Даниил осмотрелся. С ним было немного войска — всего двенадцать человек, не все и с оружием. Удивительно было, что и эти спаслись, и он сам. Видно, татары отвлеклись от погони. Уж не на большое ли войско они налетели?

К вечеру Даниилу Романовичу и его людям встретились еще спасшиеся беглецы. Это были люди из разбитого стана. Они рассказали князю о том, что все войско погибло и татары до сих пор продолжают рыскать по степи и преследовать тех, кому удалось вырваться. Даниил Романович не поверил сначала: как же так? Не может быть, чтобы так легко было уничтожено великое войско! Но потом на отряд Даниила выехал князь Владимир Рюрикович с десятком людей — и подтвердил. Решение можно было принимать только одно — бежать к Днепру. Уходить за Днепр — и дальше, к своим.

Пока добирались до Днепра, к ним по пути приставали еще ратники — и одиночные, и небольшими отрядиками. На второй день встретили самого Мстислава Мстиславича Удалого. С ним был мечник Никита, еле державшийся в седле от слабости — ранен, голова рассечена, — и еще десятка три воинов, тоже из разных полков. Удалой даже вроде и не обрадовался, когда увидел зятя, которого мог считать погибшим. Даниил Романович, в отличие от тестя, очень обрадовался, с болью и огорчением отметил про себя, что Мстислав Мстиславич за эти два дня постарел словно на двадцать лет — глаза потухли, руки подрагивали, на коне уж не сидел соколом, а горбился, как будто тяжело ему было голову держать.

На следующий день, когда до Днепра уже не так много и оставалось бежать, Удалой чуть-чуть оправился, пришел в себя. Даниил Романович, жалея тестя, понимал, каково ему было: славный победами князь, знаменитый на всю русскую землю, первый раз в жизни ушел с поля боя, трусливо бежал. Опытнейший воин — отправился один искать противника, будто хвастаясь своей удалью, полетел навстречу татарам, которых надо было выслеживать, скрадывать со всей тщательностью. Погубил всех! Скольких друзей своих погубил напрасно. Русская земля доверила ему свою силу, сыновей своих — а он, как мальчишка, испугался, бросил всех и погубил!

Вместе с тем Даниил не мог не признать и свою вину. Ведь это молодые князья подзадоривали Мстислава Мстиславича, и Даниил среди них был первым. Все славы хотелось небывалой! Рад был, когда поссорился Удалой с Мстиславом Романовичем, — думал, что тесть перестанет слушать стариков с их норовом и причудами и примкнет к молодежи. Так оно и вышло.

Пока ехали до Днепра — разговаривали мало. Каждый думал о своем. Разгром был таким неожиданным и полным, что даже спустя три дня не все еще опомнились — не укладывалось в головах. Ехали — переглядывали назад: не видно ли татарской погони? Пронесло, Бог миловал. Наверное, татары посчитали недостойным для себя гоняться за жалкими остатками русского войска и занялись сбором и дележом добычи. Сколько им всего досталось!

Но даже и то не беда, что имущество огромного русского войска взяли татары. Теперь, когда войска того уже нет — вся русская земля лежала перед ними легкой добычей, и некому было ее защищать. Неужели скоро придется увидеть татарские тьмы под Переяславлем, Черниговом, Киевом, Галичем?

На Днепре, там, где оставлены были ладьи и сторожевой отряд, Мстислав Мстиславич снова стал почти прежним — бодрым и деятельным. Сюда стекались все, кто остался в живых и избежал погони. Война была еще не закончена. И Удалой начал поговаривать о том, чтобы собирать новое ополчение. Ему не возражали, но и горячей поддержки он не встречал. Угасло что-то в людях. Ужасались потерям, с горестью вспоминали убитых князей: Мстислава Святославича черниговского с сыном, Святослава Яновского, Святослава Шумского, Изяслава Ингваревича, Юрия Несвижского. О Мстиславе Романовиче еще не знали.

Подождав еще день, Мстислав Мстиславич приказал всем перебираться через Днепр, а все лишние ладьи пожечь и пустить вниз по течению — хоть рекой оборониться от татар. Так и было сделано.

На том берегу все уцелевшие князья со своими людьми разошлись по домам. Распрощавшись со всеми, и Мстислав Мстиславич с Даниилом отправились к Галичу.

Русская земля содрогнулась, узнав о поражении своего войска. Над всеми городами и селами стоял великий плач — словно все стали готовиться к концу света. Только во владимирских и суздальских землях, не поставивших в войско ни одного человека, было спокойно. Великий князь Георгий с братьями мог торжествовать, видя посрамление Удалого. Все же и он, понявший, что с татарами шутки плохи, принял меры для своей безопасности — начал вооружаться. Все лето ждали нашествия.

Но, видимо, Матерь Божия помогла, отведя от Руси поганые полчища. К концу лета стало известно, что татары ушли. Не переходя Днепра, повернули назад — туда, откуда появились. После напряженного ожидания эта весть отозвалась по всем русским городам радостным колокольным звоном. Все говорили, что Русь, заплатив такую огромную цену, искупила вину за свои грехи. И теперь можно жить и радоваться, потому что татары ушли навсегда.

Князь Мстислав Мстиславич был болен. Что-то в груди жало, давило, мешало дышать. Дышал тяжело, с хрипом, все время хотелось разорвать ворот сорочки, хотя он и так был распахнут — дальше некуда. И руки не слушались, словно налились свинцом.

Здесь, в Торческе, он хотел пересидеть неспокойную пору, обдумать многое, собраться с силами и, может быть, напоследок, перед уходом, попытаться исправить ошибку, которую совершил. Еще казалось, что сил на это хватит. Их всегда хватало. Но вот — проклятый недуг напал, скрутил и уложил в постель, лишив способности двигаться. Только одно и оставалось князю Удалому — лежать, похрипывать и предаваться воспоминаниям.

Самой большой ошибкой, грехом своим, Мстислав Мстиславич считал то, что не выполнил своего долга перед зятем — Даниилом Романовичем: не дал ему Галича, добровольно уступил город со всеми окрестными землями угорскому королю. Сейчас уже и сам не мог поверить в то, что такое случилось.

Недавно от зятя, изумленного и огорченного этим, приезжал посол, боярин Демьян. Мстислав Мстиславич велел передать Даниилу, что раскаивается и просит не держать зла на него, на старости лет потерявшего разум. Велел сказать, чтобы Даниил не отчаивался, лишь подождал немного. Сия ошибка обязательно будет исправлена. Он все обдумает и даст знать зятю во Владимир-Волынский — когда и как отнимет Галич у короля Андрея. Уехал боярин Демьян обнадеженный, повез господину своему хорошую весть. А Мстислав Мстиславич возьми да и свались. Лежа на постели, трудновато будет взять Галич обратно.

Скорее бы выздороветь, встать на ноги! Ничего еще не потеряно: он соберет войско, соединится с Даниилом и Васильком — и не только город, но и вся Галичина будет от угров освобождена. А Даниила Мстислав Мстиславич сам посадит на галицкий стол.

От таких мыслей сразу сделалось будто легче — дышать, что ли, свободнее? Мстислав Мстиславич попробовал подняться, но не смог — никуда болезнь еще не делась, слабость во всем теле была, темные круги плыли перед глазами.

— Эй. Кто там, — позвал князь. Голос звучал тихо. Услышат его или придется напрягать горло? Не хотелось кричать.

Дверь сразу скрипнула, словно тот, кто за ней стоял, только и дожидался, когда его позовут. Мстислав Мстиславич удивленно покосился на вошедшего. Это был галицкий знатный муж, боярин Глеб Зеремеевич. Когда успел сюда приехать? И зачем?

— Доброго здоровья, князь, — ласково произнес боярин и весь пошел морщинами от сострадания. — Не сердись на меня, что приехал. Как мы узнали, что занедужил ты, — я сюда скорей. Дела все бросил. Сам ведь знаешь — ты не чужой нам.

Мстислав Мстиславич все-таки сумел приподняться повыше и от сделанного усилия отдыхал, слушая боярина и наблюдая за черными кругами, что медленно уходили куда-то. Чтобы не выглядеть перед боярином совсем беспомощным, собрал все силы, протянул руку к небольшому столику у изголовья, взял чашу с питьем, глотнул немного и поставил обратно, сумев не пролить ни капли. Едва ли не с гордостью посмотрел на Глеба Зеремеевича.

— Не чужой вам, значит… Погоди, скоро совсем своим стану, вот только поднимусь. Простудился я, видно.

— Дай-то Бог, дай-то Бог… Поднимешься, князь, не сомневайся. Уж так все рады будут, уж так рады… А ты не приехать ли к нам хочешь?

Последние слова боярина были не такими уже ласковыми. Мстислав Мстиславич это заметил и был доволен, что заметил. Беспокоится Глеб. Это Судислав его сюда послал. Друзья задушевные — все вынюхивают, все выведывают. Обвели вокруг пальца, а теперь боятся, как бы им отвечать не пришлось.

— Скоро все узнаете, — как бы небрежно бросил князь, желая показать, что разговора, нужного Глебу Зеремеевичу, не будет. — Ты вот что, боярин… Пойди-ка, найди мне Никиту, мечника моего. Пришли сюда. А сам ступай. Устал я что-то, посплю, наверное. Сейчас что — утро или вечер?

— Утро, князь. До полудня далеко еще.

— Никите скажи: если спать буду — пусть разбудит меня. Все, иди, боярин. Слышал, что тебе говорю? Сам найди Никиту или вели кому-нибудь.

— Слышал, слышал. Все исполню, княже.

Откланявшись, Глеб Зеремеевич ушел, закрыл за собой дверь. Мстислав Мстиславич с облегчением откинулся на подушки. Беседа с хитрым боярином, казалось, пробудила в нем какие-то дополнительные силы, и он почувствовал себя лучше. Кто знает — может быть, ему и нужно черпать силы в борьбе со злом? И с постели его поднимут не припарки и травяные настои, а новая война, которая будет вестись за установление справедливого порядка?

Много глупостей успел наделать Мстислав Мстиславич за эти годы, много несправедливостей.

После того позорного поражение на речке Калке будто вся жизнь поломалась. Уезжал на войну полным надежд, бодрости, силы. Вернулся искалеченным — да не телом, что можно было еще простить себе, а — душой. Какая-то часть души — может, и лучшая — осталась навеки там, в приднепровских степях.

Вернулся — на людей смотреть не хотелось. Все казалось Мстиславу Мстиславичу, что над ним посмеиваются. Да что там — так оно и было, конечно. И смеялись у него за спиной, и презирали его. Вынести такое ему было еще, пожалуй, тяжелее, чем поражение в битве. Неделями из дворца никуда не выезжал, по улице проехать — и то было стыдно.

Когда знаешь, что стал всеобщим посмешищем, поневоле сделаешься подозрительным. И, как обычно бывает, подозреваешь не тех, кого следовало бы.

С любимым зятем, князем Даниилом Романовичем, другом и боевым соратником, едва-едва не поссорился насмерть. Даже и поссорился, и до небольшой войны дошло дело, но тут у Мстислава Мстиславича хватило ума понять, что затеял он дело неправедное, поддался клевете, — и помирился. Даниил с радостью раскрыл Мстиславу Мстиславичу объятия. Не зять, а чистое золото. Все простил тестю, всю его глупость старческую — все, что другой на его месте не простил бы никогда.

А ссора та вышла по такому глупому поводу, что и вспоминать стыдно. Князь бельзский, Александр, отчего-то зачастивший в Галич, стал напевать на ухо князю Мстиславу Удалому, что, мол, зять его, сговорившись с ляхами, замышляет убийство тестя. Ни больше ни меньше как именно убийство.

Мстиславу Мстиславичу плюнуть бы в бесстыжие глаза князя Александра. Не плюнул — поверил ему! Потом, уже вспоминая, как все было, удивлялся: ведь видно же было, что врет! И поверил.

Во-первых, Александр был давним врагом Даниила. И, зная лукавую душу Александра, нетрудно было догадаться, что мысль отомстить Даниилу Романовичу не могла не сделаться главной в его жизни. Ляхов приплел! Ну да, с герцогом Лешком Даниил поддерживал дружеские отношения. Ну, а как иначе? Соседи ведь. И от Мстислава Мстиславича зять этого союза не скрывал. А дружба с герцогом, по сути дела, и была в лживых устах Александра единственным доказательством того, что Даниил замышляет убийство.

На Калке, между прочим, князя Александра не было. Не пошел тогда в поход, отговорившись болезнью. Отделался небольшим отрядом под началом старенького сотника. Весь этот отряд, конечно, лег костьми — никто не вернулся.

Мстислав Мстиславич, поверив Александру, ничего не придумал лучшего, как отнять у зятя часть его владений. Вместо того чтобы вызвать Даниила к себе и расспросить хорошенько — отправил полк к Владимиру-Волынскому: договорились тогда с Александром вдвоем действовать против Даниила Романовича.

Зять оказался молодец! И Мстиславов полк прогнал, и Александру досталось. Князь бельзский, однако, все не успокаивался, требовал от Удалого новой поддержки. И Мстислав Мстиславич, подогреваемый клеветой, а также обидой за поражение своего полка, подумывал уже о том, чтобы нанять половцев и устроить с Даниилом настоящую войну — с осадами, с битвами в широком поле. Но тут приехал в Галич от князя Александра приближенный его боярин Ян якобы с новыми сведениями о злоумышлениях Даниила — и такую понес ложь, такую несуразицу, что, слушая его, Мстислав Мстиславич сразу понял: врет. И если сейчас врет князь Александр, то неужели раньше правду говорил? Прямо глаза раскрылись.

Послал Удалой гонцов к зятю, позвал его к себе. Даниил приехал — без дружины, без войска. Повинился перед ним Мстислав Мстиславич, и с тех пор никаких разногласий у них с зятем не было.

А ту обиду, которую Удалой нанес Даниилу, не дав ему по закону принадлежащего Галича, он исправит. Вот встанет на ноги — и исправит. И все опять будет хорошо.

Князь прикрыл глаза, представляя себя, какой радостный день будет, когда он посадит зятя на столь желанный ему галицкий стол. Праздник будет — на всю землю. Надо и князей отовсюду позвать — пусть знают, что на галицкой земле появился новый могущественный владетель. Заодно можно будет и недругов своих поточнее определить: кто на праздник не приедет — от того в будущем и ждать всяких козней.

Времени после ухода боярина Глеба Зеремеевича прошло достаточно, а мечник Никита все не появлялся. Князь ждал его. Он хотел отправить Никиту во Владимир-Волынский с поручением. Здесь, в Торческе, Никита был, наверное, самым надежным для Мстислава Мстиславича человеком. Ему одному мог доверить князь тайное поручение: передать Даниилу, что собрался готовить поход на Галич. И еще лучше — позвать бы Даниила сюда, в Торческ. Об этом замысле до поры, кроме них двоих, никто не должен знать.

Уж Даниил-то Романович с Галичем справится, сумеет Тамошних бояр поприжать. Мстислав Мстиславич вот не смог. И зла им никакого не чинил, и за то, что уграм помогали в свое время, не наказывал. Что там — не наказывал, не поминал даже никогда об их вине. Какого им еще рожна надо было? Жилось им под князем не хуже, чем под королевичем Коломаном, а вот — зачем-то пустили слух промеж себя, что хочет, мол, Мстислав Мстиславич их всех схватить и продать половцам! Даже цену называли, сколько-то там за голову. Боярин Жирослав этот слух пустил, а все остальные поверили. А разве кто из них не знал, что Удалому всю его жизнь ни золота, ни серебра не нужно было? Военную добычу — и ту делил между дружиной своей да жителями. И, зная это, поверить, что хочет Удалой обогатиться, продавая их боярские головы? В бреду пьяном могло такое в их головы прийти.

Тем не менее в один прекрасный день все бояре покинули Галич, ушли в горы карпатские с семьями, со скарбом, с челядью. Изумленный Мстислав Мстиславич не знал, что и делать. Спасибо — духовник его выручил, отец Тимофей. Сам пошел за боярами в горы, нашел их, разоблачил клевету Жирослава, привел всех обратно. Чтобы их совсем успокоить, Мстислав Мстиславич и лживого боярина трогать не стал — черт с ним, пусть живет. Он и живет! Кто другой от стыда, может, и уехал бы куда-нибудь, а Жирославу как с гуся вода.

Бояре после этого случая утихомирились. Но ненадолго. Теперь нового врага придумали Мстиславу Мстиславичу — угорского королевича Андрея, которому когда-то в знак дружбы Удалой пообещал в жены младшенькую дочь Марью и отдал, а вернее сказать — подарил Перемышль. По доброй воле подарил, желая мира с уграми! А ведь мог тогда, после победы под Галичем, всю Угорщину завоевать и к своим владениям присоединить. Захотел, чтобы все было как лучше. Подрастай, королевич Андрей, женись на Марье — и живите в любви, дарите старому князю Мстиславу внуков!

Добрались бояре галицкие и до королевича. Стали ему старую песню напевать, которой он еще не слышал: галицкий князь против тебя, королевич, зло замышляет, хочет тебя убить, на отца твоего пойти войной. Королевич по малолетству им поверил. Бросил Перемышль, убежал к отцу, давай ему жаловаться на Мстислава Мстиславича.

Ну ладно — несмышленый еще юноша, мальчик. Но король-то должен был догадаться, что тут нечисто? Зачем бы галицкому князю строить козни против своего будущего зятя? Для того, что ли, он обручал его с младшей дочкой, чтобы убить? Сами же тогда этому обручению радовались, помолвку королевича с армянской царевной скоренько расторгли. Думать-то надо. Нет, не захотел думать король Андрей, вошел с войском в галицкую землю.

Мстислав Мстиславич, желая уладить недоразумение, все слал к королю гонцов. Тот и слышать ничего не хотел. Брал город за городом. Теребовль взял, Тихомлю. От Кременца отошел — не смог взять. Не пошел и к Галичу. Говорили, что наколдовали королю волхвы: мол, как увидишь Галич, так и умрешь на месте. Только в эти разговоры Мстислав Мстиславич не верил. Просто боялся его король Андрей, боялся до сих пор, хотя, конечно, после поражения на Калке трепета перед воинской славой и счастьем Удалого у всех поубавилось.

Не пойдя к Галичу, король пошел на Звенигород. Тут уж Мстислав Мстиславич решил сам его встретить. И встретил — показал королю, что такое Мстислав Удалой! Едва Андрей жив ушел с поля, с остатками войска бежал к себе в Угорщину. Не преследовал его, князь галицкий вернулся в Галич.

Но жить спокойно ему уже не дали. Видно, отчаявшись скинуть Мстислава Мстиславича чужими руками, бояре принялись за него сами. Тот же Судислав, тот же Глеб Зеремеевич стали с ним говорить от имени всей галицкой земли! И что с королем-де надо помириться, и что помолвку королевича с Марьей надо возобновить, да что там возобновить — женить их, и все. И самое лучшее будет, если королевич сядет в Галиче. Подумай, князь Мстислав! Земля галицкая тебя не хочет. Даниила не хочет. Отдашь Галич Даниилу — навек его потеряешь, он обратно не отдаст. Отдашь королевичу — в любое время возьмешь обратно.

Стыд вспомнить — но Мстислав Мстиславич тогда согласился с их доводами! Ни с зятем не посоветовался, ни с кем. Оставил за собой одно Понизье — и уехал в конце концов в Торческ.

Бояр послушать — так вроде все правильно. А как сам подумаешь — волосы на голове топорщатся от стыда. Воевал, воевал — и довоевался: обделил зятя Даниила, нанес ему обиду. Неоднократно битых угров сам допустил до Галича — и дочку свою, любимицу, им в придачу отдал. У-у.

Стукнула дверь. Мстислав Мстиславич открыл глаза, посмотрел. Это вошел Никита. Ну вот, слава Богу.

Никита-мечник тоже был уже не тот, что прежде. Не постарел, а изменился сильно. Шрам, что остался у него от татарского удара, испортил ему лицо. Что-то повредилось с левым веком у Никиты, оно до конца не открывалось, только наполовину. И из-за полузакрытого глаза лицо Никиты казалось всегда перекошенным.

— Подойди-ка, — позвал его князь.

Никита подошел, поклонился.

— Помоги приподняться. Подушку мне повыше подложи, — попросил Мстислав Мстиславич.

Никита ловко приподнял его, подбил под спину подушек. Стало по легче говорить.

— Никита. Там боярин Глеб зачем приехал?

— Тебя проведать, княже. И еще дела у него здесь, — сказал Никита. — Он ведь с обозом. В Галич товар повезет — кожи, рогожи, Бог его знает, я не спрашивал — что.

— Ладно. Ты вот что, Никитушка. Хочу я тебя к князю Даниилу послать. Поедешь?

— Приказывай, княже.

— Хорошо. Скажи ему, Даниилу, что я Галич ему верну.

При этих словах Мстиславу Мстиславичу показалось, что лицо мечника выразило сочувствие и жалость к нему. Не верит, подумал князь. Не верит, что встану.

— Я поднимусь! — упрямо сказал он. — Не хорони меня раньше времени. И Даниилу передай, что скоро поднимусь. Угров из Галича вместе выведем. И город ему отдам — скажи. И вот что. Попроси — если может, то пусть сам сюда приедет. Здесь обо всем договоримся. Передашь?

— Все, как ты сказал, передам, княже.

— Ладно. Но помни — это все тайно. Ты, чтобы у Глеба подозрения не было, поезжай отсюда с ним, с обозом его. Будто бы в Галич едешь, с поручением к королевичу. А станет боярин спрашивать, что за поручение да почему я через него не передал, то ты отговорись как-нибудь. Скажи, что, мол, сам не знаешь почему. Дурит, мол, князь, прихоти свои тешит. А ты, мол, человек подневольный.

— Все исполню, княже.

— А там где-нибудь отстанешь от них — и скачи ко Владимиру.

— Так и сделаю.

— Ну — прощай. Надеюсь на тебя.

— Прощай, князь Мстислав Мстиславич.

Никита, пытаясь подавить в себе порыв жалости к князю и не пустить при нем слезу, быстро вышел.

Он видел, что Мстислав Мстиславич умирает. Уж что-что, а смерть Никита ни с чем не мог спутать — навидался ее за свою жизнь достаточно. Тот человек, который лежал в постели и еле слышным хриплым голоском говорил о том, что собирается отбить Галич у короля, — тот человек уже не был князем Мстиславом Удалым. То был старик, отживший свое, и как бы он ни храбрился, прежний огонь не разгорался в его взгляде, уже давно потухшем. Может быть, он начал умирать еще там, в приднепровских степях?

Как бы то ни было, приказ следовало исполнять. Кто знает — может, и встанет князь ненадолго, может, и Галич отвоюет. Удалому и не такие чудеса приходилось совершать.

Никита быстро собрался, чтобы быть готовым выехать, как только обоз боярина Глеба тронется из Торческа. Чего там было собирать? Время летнее, одежда вся на нем подходящая, нагрудник, наплечники да шлем в мешок положить, меч к поясу приладить. Конь оседланный. Второго оседлать да взять с собой на всякий случай — вот и все сборы.

Переговорил с Глебом Зеремеевичем. Боярин хоть и был очень занят, а мечнику Мстислава Мстиславича время уделил. Сказал, что рад будет в дороге до Галича иметь такого попутчика. Так и уговорились.

Отъезд назначен был на завтрашнее утро. Дел у Никиты больше никаких не было, он побежал — да и лег пораньше спать, чтобы завтра чуть свет быть на ногах.

Дорога особенно хороша, если едешь по ней летом, в сухую погоду, с попутчиками, и к тому же не летишь сломя голову, а движешься не спеша, покачиваясь в седле, и поглядываешь по сторонам, не выискивая с напряжением опасность, а с удовольствием любуясь красивыми видами.

Хорошо было и то, что к Никите не лезли с разговорами и расспросами о здоровье князя. Челядь у Глеба Зеремеевича была немногословная, большей частью на вид — хмурая и деловитая. Крепко держал боярин своих людей! Если замечал какую провинность, то не ругался, не грозился, а просто подъезжал — и перетягивал виноватого плетью. Это очень хорошо помогало: в пути никаких задержек, поломок и отставаний не случалось.

Нынче вечером Никита хотел потихоньку отстать от обоза. Никто на него не пялится, привыкли уже. Он два раза пробовал отставать, потом догонял обоз — видел, что оба раза его не хватились. Ну и в третий не хватятся. А если даже боярину захочется, чтобы его люди Никиту догнали и вернули — пусть догоняют. Ничего у них не выйдет. У охраны обозной кони — добрые, но на ходу тяжеловаты. А у Никиты жеребец — как птица. И второй жеребчик не отстанет. Правда, у самого Глеба Зеремеевича хороший конь, но вряд ли боярин поедет вдогонку. Махнет рукой, пожмет плечами — и забудет про мечника своего бывшего князя.

Да, бывшего. Все прошло. Прошло время Мстислава Мстиславича Удалого. Значит, и его, Никиты, время тоже кончается?

Он старался не думать, куда подастся, когда князя не станет. Да что было думать? В Новгород поедет, конечно. Поселится в своем доме, если, конечно, он цел. В то, что вернутся жена и сын, Никита давно уже не верил.

А если дом сгорел или, скажем, люди князя Ярослава Всеволодовича не захотят, чтобы Никита жил в родном городе? Тогда он уедет в Торопец, к Давиду Мстиславичу, или в Псков, к Владимиру. Оба брата Удалого примут Никиту с удовольствием. Найдется для него, опытного воина, служба.

И новая жизнь начнется. Какая по счету — третья? четвертая? Первая была — в доме отца. Вторая — самая короткая — после смерти Олексы. Третья, самая длинная и дорогая сердцу, — возле Мстислава Мстиславича. Думалось ли, что она когда-нибудь закончится?

Все равно придется продолжать жить. Память об Удалом останется в сердце, любовь к нему — в душе, опыт, приобретенный под его началом, — в голове и руках. С этим всем жить вполне можно. Да и сорок лет — не такой уж возраст. Кто знает — может, у Никиты и появится новая семья? Ребеночек? Не то чтобы этого очень хотелось, но иногда помечтать было приятно.

Поручение, что дал ему Мстислав Мстиславич, — наверное, последнее. Как ни обманывал себя, а на еще одну войну его уже не хватит. Что война! Успеть бы, вернувшись от Даниила, застать князя живого. Поговорить с ним напоследок, попрощаться. Зря Никита, прощаясь вчера, назвал его Мстиславом Мстиславичем — по полному имени. Сказал бы: прощай, княже, как обычно. Только так ведь к нему всегда и обращался. Может, зря так назвал, может, это примета плохая?

Никита расстроился.

Но тут пришлось слегка отвлечься от дурных мыслей: обоз почему-то остановился. Едущему позади Никите не было видно, чем вызвана остановка. Он тронул коня и поскакал в голову обоза — спросить у Глеба Зеремеевича, что случилось.

Там вся челядь столпилась вокруг кого-то. Какой-то человек лежал на- земле, а его все окружили. Подъехав ближе, Никита увидел, что это лежит сам Глеб Зеремеевич. Что такое с ним?

Никита спешился. Протиснулся между широкими спинами челядинцев.

— Что с тобой, боярин? Болит что-нибудь?

Боярин поглядел на Никиту усталым взглядом:

— A-а, Никита. Вот — в груди схватило меня и не отпускает.

— Помять надо, — предложил Никита. — Так делают. Помнут маленько — и пройдет. Твои люди не умеют, что ли?

— Ничего они не умеют, — слабо махнул рукой Глеб Зеремеевич.

— Ну — давай я попробую.

— Попробуй, попробуй, — сказал боярин. И улыбнулся.

Никита подошел к нему поближе, нагнулся, собрался стать на колени.

Последнее, что запомнилось ему, — это трезвый и злой взгляд Глеба Зеремеевича, направленный прямо ему в глаза. И — сухой хруст, от которого все сразу закрылось тьмою.

Он еще очнулся, когда его тормошили. Слышал голоса, слабо чувствовал чьи-то руки, шарящие по его телу.

— Ну что там? Что там? — спрашивал кто-то сверху. А может быть — снизу. Непонятно, откуда голос шел. — Грамотку ищите. Должна на нем грамотка быть.

«A-а, они ищут что-то, — догадался Никита. — А грамотки же нет, я знаю. Они не знают, ищут. Нет грамотки. Они, видно, испугались. Вот и ищут. А чего испугались? A-а, это я знаю. Это умер кто-то. А кто умер? А-а, — вдруг понял Никита, — это же я умер». И он умер.

Через неделю Мстиславу Мстиславичу стало совсем плохо. Он почти не приходил в сознание. И конечно, не помнил уже о своем мечнике, которого послал с поручением.

Во время одного из редких просветлений он сумел сказать, что хочет, по обычаю, принять на себя иноческий чин и схиму. Его вымыли, переодели и постригли. Но, снова впав в беспамятство, он так и не узнал, каким новым именем нарекли его в монашестве.

Известно было, что завещал он себя похоронить в Киеве, в церкви Святого Креста, которую велел там когда-то построить. Его без промедления повезли в Киев.

Но живым не довезли. По дороге князь Мстислав Мстиславич Удалой скончался. Его похоронили. Весь Киев собрался проводить его. Тысячи людей со всех концов города стекались, чтобы увидеть, как знаменитый и славный воин, князь торопецкий, новгородский, галицкий, военачальник и заступник всей русской земли, лежит совсем-совсем мертвый.

И все о нем плакали, потому что понимали, что с его смертью на Руси наступают другие, может быть очень страшные, времена.

ФИЛИМОНОВ АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ родился в 1956 г. в Челябинске. После окончания школы учился в политехническом и сельскохозяйственном институтах, служил в армии, был рабочим на стройке, стрелком охраны, дворником, грузчиком, лаборантом.

В 1980–1985 гг. учился в Литературном институте им. Горького. По окончании института сотрудничал с издательствами и журналами в качестве рецензента.

В 1987–1992 гг. работал редактором отдела прозы журнала «Октябрь». В 1994–1995 гг. был редактором программы «Ждите ответа» на ОРТ. Александр Филимонов — член СП России. Лауреат премии им. Б. Полевого (журнал «Юность»), В 1996 г. в издательстве АРМАДА вышел первый роман А. Филимонова «По воле твоей», рассказывающий о великом князе Владимирском Всеволоде Большое Гнездо.

Новый роман А. Филимонова «Приди и помоги» переносит читателя в начало ХIII века, время распрей князей, междоусобных кровопролитных войн и постоянных набегов немецких и ливонских рыцарей, а также наступления татаро-монгольских завоевателей.

Текст романа А. Филимонова «Приди и помоги» печатается впервые.

До 1193 года

Мстислав Мстиславич жил в наследных уделах Ростиславичей — Смоленске и Овруче.

1193–1203 годы

Мстислав Мстиславич участвовал в походах на половцев.

1206 год

Мстислав Мстиславич принимал участие в войне князей Ростиславичей с князем Всеволодом Чермным за Великое княжение в Киеве. За удачную защиту Торческа получил от дяди, князя Рюрика Ростиславича, Торопецкий удел.

1206–1208 годы

Мстислав Удалой прожил в Торопце.

1209 год

Мстислав Мстиславич с дружиной вышел против князя Всеволода Большое Гнездо по просьбе новгородцев. Замирение с Всеволодом Большое Гнездо. Мстислав Мстиславич вернул Новгороду Торжок и был провозглашен их князем.

1212–1213 годы

Мстислав Удалой с дружиной ходил на Чудь и брал дань с жителей.

1214 год

Мстислав Мстиславич вместе с князьями собрал войско и отправился к Киеву. Война с Всеволодом Чермным, изгнание его из Киева. Мстислав Мстиславич посадил на Киевский стол Ингваря Луцкого. Возвращение в Новгород.

1215 год

Мстислав Удалой покинул Новгород и отправился в Южную Русь, в Галич. Дружба с князем Даниилом Романовичем. Войско Мстислава Удалого и князя Даниила потерпело поражение от объединенного войска венгерского короля Андрея и краковского герцога Лешка на реке Збруче. Неудача 1-го галицкого похода Мстислава Удалого.

1216 год

Мстислав Мстиславич возвратился в Новгород по призыву новгородцев, жестоко притесняемых князем Ярославом Всеволодовичем. Выход Мстислава Удалого с дружиной из Владимира-Волынского.

21 апреля — Липицкая битва. Мстислав Мстиславич с дружиной одержал победу над войском Ярослава Всеволодовича и Георгия Всеволодовича.

Мстислав Мстиславич навестил Торжок, затем отправился в Новгород.

1216–1218 годы

Мстислав Мстиславич проживал в Киеве у князя Мстислава Романовича. Узнав о смертельной болезни сына Василия, возвращается в Торжок, Едет в Новгород, где окончательно прощается с новгородцами.

1219–1221 годы

Мстислав Удалой приехал в Галич. 2-й галицкий поход. Мстислав Мстиславич вместе с князем Владимиром Рюриковичем взяли Галич. Мстислав Мстиславич стал князем галицким. Венчание венцом Коломана на царство галицкое.

1223 год

Мстислав Мстиславич дал согласие на помолвку дочери Марьи с венгерским королевичем Андреем.

1224 год

Мстислав Мстиславич собрал совет князей в Киеве перед надвигающейся угрозой татарского нашествия. Создание ополчения. Мстислав Удалой и южнорусские князья во главе ополчения выступили в поход.

31 мая — сражение на реке Калке. Поражение русских войск.

Возвращение Мстислава Мстиславича в Торческ.

1228 год

Болезнь Мстислава Мстиславича. Принятие иноческого чина и схимы. Смерть по дороге в Киев.