Вот уж поистине чудо двадцать первого века: красавец, атлет, интеллектуал и при всем при том девственник в свои без малого сорок лет, хотя, видит бог, освоить секс — дело нехитрое. Природой так задумано. Воздержание ведет к вымиранию. Но если бы естество и воспитание объединили усилия против похоти, люди не ведали бы греха, ни один из нас. Во всяком случае, так считал Девственник. Я поверила ему, и не из любезности, а потому что прониклась идеей.

Моя мама не подвергала сомнению — эта ее уверенность передалась мне на уровне генов, — что с девичьей честью можно расстаться лишь на брачном ложе. Послушная дочь, я свято следовала материнскому завету — отсюда помолвка в юном возрасте, свадьба и скоропалительный (не думаю, что испорчу этой подробностью свой рассказ) развод. Мой супруг принадлежал мне всего год. Неудача тем не менее не выбила из меня мамину теорию. Вопреки явным доказательствам ее ложности, я еще долгое время не понимала (лабораторная крыса и та сообразила бы быстрее), что, мечтая о сексе со мной, о браке мужчины не думают вовсе. Теперь-то я отлично знаю — любая женщина рано или поздно приходит к этому выводу, — что секс возможен без брака, равно как и брак без секса.

Однако вернемся к Девственнику — моему первому, уточню, девственнику. Круг замкнулся, я пришла к тому, с чего начала: постель и новичок, только на сей раз в роли новичка выступала не я. Вот он наконец и объявился — человек, олицетворяющий качества, которые столь высоко ценила моя мама, мужчина, умеющий ждать, долго и без устали, встречи с Единственной. Когда мы познакомились, моя жизнь протекала под лозунгом «Даешь Единственного здесь и сейчас», а потому, встретив его взгляд, я не отпрянула с мыслью «зачем?», а шагнула вперед, воодушевленная «почему бы и нет?».

Понятно, мне было любопытно раскопать корни его терпения. Но вопросы я оставила на потом, первым долгом откликнувшись на мольбу: «Прошу-прошу-прошу, научи». Мне бы заметить, что он не произнес: «Прошу-прошу-прошу, выходи за меня». Нет, не произнес — а ведь должен был, иначе в чем смысл его ожидания?

Мы познакомились в день всеобщих выборов. Феба и ее муж Чарльз пригласили меня на благотворительную вечеринку, устроенную в обветшавшем, но все еще великолепном здании в Белгрейвии[2]. На нижнем этаже, под более пафосными залами, где, собственно, и проходила довольно нудная вечеринка, располагался бар, набитый нетрезвой публикой обоих полов, которой не было никакого дела до выборов на телеэкране. Посреди дымного гвалта лишь один человек арийской наружности, запрокинув голову к экрану, наблюдал, как тори теряют избирателей. Чарльз — я узнала об этом позднее — жаждал падения еще одной твердыни консерваторов.

— Позволишь представить тебя моему давнему приятелю? Мы вместе учились в университете.

Покачивая бокалом с шампанским, Чарльз подвел меня к Девственнику, тот пожал мне руку, улыбнулся самую капельку шире, чем принято, и придвинул стул. Его любезность восхищала. Об отсутствии у него опыта не возникло и подозрения.

Девственник был блестящ, как уже мало кто или что в наши дни, его манеры вызывали в памяти эпохи более галантные, чем наша. И облик безукоризнен: костюм с Сэвил-Роу — классика жанра, рубашка в полоску с расстегнутым воротничком и, наконец, притягательный штрих — каштановые волосы, ниспадающие на плечи в стиле времен Брайдсхеда.

В полночь объявили результаты: Тони Блэр на следующие четыре года. Хмельная толпа взорвалась овацией, а нам было все равно. Мы забыли о политике. Чарльз предложил еще шампанского, и, поднимая бокал за лучшее будущее, я краем глаза заметила, как Девственник пялится на мои голые ноги, перетянутые серебристыми шнурками босоножек.

Чуть позже под моим пристальным взглядом он распрощался с Фебой, бодро кивнул и поймал такси до дома — наверняка где-нибудь в Челси. Я повезла Фебу и Чарльза в нашу часть Лондона, Ноттинг-Хилл.

— Ну как? Понравился? — Взгляд Фебы, с заднего сиденья следившей за выражением моего лица в зеркале, горел настырностью биржевого маклера, который пытается всучить вам ценные бумаги.

— Симпатичный. Ага… По-моему, очень мил.

— Хочет с тобой встретиться, — сказала Феба.

— Серьезно?

— Только ради тебя сегодня и приехал.

— Но мы ведь не были знакомы.

— Я ему о тебе рассказывала. И нечего тут раздумывать. Классная фигура, умен, из хорошей семьи.

Чарльз не стал тянуть резину:

— Можно дать твой телефон?

Чарльз, собственно, плевал и на внешность приятеля, и на его происхождение, зато искренне желал Девственнику добра и был не прочь подыграть жене. Феба же считала своим призванием обустраивать счастье одиноких друзей, за что я отдавала ей должное, независимо от результатов. Большинство замужних женщин с одиночками не знаются, разве что в те редкие моменты, когда спроваживают куда-нибудь своих благоверных. Феба совсем другая. Она не упускала случая, чтобы не попытаться вытащить бессемейных друзей в свет или свести пару одиночек, и я стала ее последним проектом. Жаль только, она поздновато сообщила мне, что сватала Девственника долгих шестнадцать лет.

Девственник позвонил на следующий же день, пригласил в театр (билеты куплены заранее) с последующим ужином в ресторане (столик уже заказан). Парень знал, чего хочет, и это подкупало. Памятуя наказ Ральфа Уолдо Эмерсона «остерегаться любого мероприятия, требующего нового наряда», я выбрала для вечера любимое черное платье, давнишнюю пару босоножек от Шанель с закрытым носом и строгую сумочку, которую купила тем летом на рынке «Портобелло». Облик вышел достаточно сексуальный, а-ля Ральф Лорен, только без ценника с безумной цифрой. Но главное — не пришлось в спешке метаться по магазинам. Какой смысл дергаться из-за первого свидания, тем более если общалась с парнем всего-то час, да еще заторможенная шампанским и летней ночью. Не нужно нам новых нарядов, нервов, напряга. Такой любезный кавалер, как Девственник, казалось, не представлял опасности. Я почему-то заранее была убеждена, что он доставит мне меньше удовольствия, но и меньше боли, чем его предшественник из-за Атлантики, забыть которого я не могла слишком долго.

Тем вечером, нацепив знакомые одежки, я покрутилась перед зеркалом и решила, что явно не хватает пояса. Талия имеется — зачем же ее прятать? На часах шесть, кредитка есть, и времени в самый раз, чтобы сбегать в бутик на Ледбери-роуд. Через четверть часа, уже с широким, украшенным пряжкой ремнем на талии, я нырнула в такси и отправилась в Уэст-Энд. Итак, в отличие от всего прочего ремень был новый — ручной работы, стоимостью в двести фунтов, а значит, свидание предстояло не из будничных. Ставки повысились, и, как ни глупо, повысила их я сама.

Явившись с десятиминутным опозданием, в опустевшем фойе театра я нашла Девственника, облаченного в сшитый на заказ и явно не новый костюм. Он зашагал к бельэтажу, я следом. На нем были черные кожаные туфли на босу ногу, и, разглядывая соблазнительные завитки волос на лодыжках, я гадала, как он умудряется не натирать ноги до волдырей. Странно, что я сразу не распознала в нем противника носков летом.

Сорок минут спустя стало ясно, что наши места в первом ряду бельэтажа куда лучше самого спектакля. Я ерзала в кресле и, закинув ногу на ногу, ненароком толкнула Девственника. «Простите», — шепнула я, накрыв ладонью его колено — между прочим, крепкое и отличной формы.

Когда позднее, уже в ресторане, он снял пиджак, я смогла рассмотреть разрекламированную Фебой фигуру. Верхние пуговицы на рубашке были расстегнуты, и покрытая ровным загаром грудь будто случайно открывалась взору. В противовес этому впечатлению небрежного тщеславия вещи свои Девственник носил в прозрачном пластиковом пакете: одежду для спортзала, газеты, записные книжки, ключи от дома, даже бумажник. Только не ключи от машины, которых у него попросту не было. Питая неприязнь к автомобилям, Девственник и прав не имел.

Ужин близился к середине, бутылка вина к концу, и я уже испытывала симпатию к этой неординарной личности. Правда, мне не верилось, что на горизонте не маячит другая женщина, и, набравшись храбрости, я полюбопытствовала:

— Когда вы расстались с последней подругой?

— Гм… расстался?.. — промямлил он и умолк.

— Вы и сейчас встречаетесь?

Пауза затянулась.

— Подруга — это как раз то… в смысле — та… о ком я мечтал, сколько себя помню.

— Хотите сказать, у вас никогда никого не было?

Вопрос прозвучал как обвинение, и Девственник, густо покраснев, засмеялся. Я бы даже сказала — заблеял, точно агнец перед закланием. Впрочем, стушевался не он один: в свете его небывалого терпения я устыдилась собственного бурного прошлого. Мне не хотелось, чтобы он чувствовал себя ущербным, но куда больше — чтобы счел меня неразборчивой. Однако если подумать, партнеров мы искали совершенно по-разному, а результата добились схожего: одиночества. Как говорится, не судите, да не судимы будете.

— Похоже, мы ухватили одну и ту же проблему с разных концов, — попыталась я уравнять наши шансы. — Но как вам удалось до сих пор…

— Контроль качества. У меня он на высоте. Я — строгий судья.

Пропустив мимо ушей этот грому подобный предупредительный сигнал, я предпочла увидеть в Девственнике вызов для себя — мужчину, которого я должна убедить в своей неотразимости.

За ужином, подталкивая его к откровенности, я и сама разговорилась.

— У нас с сестрой три брака и два развода на двоих, — сообщила я и поспешно добавила: — Но сейчас она снова замужем, и очень счастлива.

Нисколько не успокоенный, Девственник растянул губы в улыбке маньяка и запил мою новость изрядным глотком вина. Слегка придя в себя, но по-прежнему не отрывая глаз от в меру прожаренного бифштекса на своей тарелке, он спросил:

— У вас дети есть?

— Нет. — Сомневаюсь, чтобы в моем ответе звучало сожаление.

— А ваши родители… в разводе?

— Жили в любви до самой папиной смерти. А ваши?

— Оба живы-здоровы, слава богу. На выходных как раз собираюсь их навестить.

После того вечера мы встречались еще несколько раз. Любительницей пустой болтовни я никогда не была, а потому навязывала Девственнику тему, которой он всю жизнь старательно избегал. Англичанин до мозга костей, сдержанный в проявлении чувств, он проводил выходные с родителями или друзьями — университетскими и армейскими — за развлечениями привычными и потому безобидными. Перспектива расширить горизонты его интересов меня и привлекала в немалой степени, но для начала стоило бы приглядеться и понять, с кем имеешь дело. Расширение горизонтов Девственнику было не по зубам. Его кругозор ограничивался нормами поведения в светском обществе, антикварным бизнесом да изредка — сочинением статей в путеводители для вояжирующих аристократов. Оглядываясь на прошлое, я понимаю, что эту затею следовало оставить сразу же. Нужно было мягко его отвадить: дескать, нам бы встретиться лет двадцать назад, когда наши биографии примерно совпадали. Я же сочла его полнейшую неопытность подкупающей и в ошибочном убеждении, что именно об этом он втайне и мечтал, решила помочь ему раскрыться (боюсь, сам он это выражение не уразумел бы — разве что в смысле «вскрыть при помощи скальпеля»). Заверив Девственника, что ожидание Единственной достойно восхищения, я убедила себя — о тщеславие! — что ждал он, возможно, именно меня.

— Ну и как вам удалось столько лет продержаться в одиночестве? — поинтересовалась я за очередным совместным ужином.

— Перед вами печальный образец того, что может сделать с человеком безответная любовь. К сожалению, девушки, которые мне нравились, не отвечали мне взаимностью. А теперь… смотришь на друзей… а у них жены, дети, жизнь кипит… — Он запнулся и добавил, помолчав: — Вся беда в том, что я застенчив.

Основательно застенчив, подумалось мне. Если, конечно, не гомик. Глядя на него через стол, в пламени свечей, я никак не могла поверить, что в добровольном целибате этого Аполлона виновата безответная любовь. Независимо от ориентации, Девственник был, мягко говоря, странноват, поскольку рано или поздно наступает момент, когда человек либо хочет секса, либо нет.

— Уверена, в вас влюблялось немало девушек.

— Так говорят. Но я, видите ли, не признаю компромиссов. Для меня существовали только девушки, которые нравились мне, а из них ни одна не ответила взаимностью.

Можно было сразу догадаться, что поп-музыку Девственник не слушал. Любимым его певцом был Ноэль Коуард[3] — в свое время, справедливости ради замечу, довольно популярный. Однако его задорные песенки заглушили мудрые советы Мика Джаггера, и Девственник не уяснил, что, когда желаемое недоступно, разумнее всего — элементарно удовлетворить потребности.

Спустя двадцать лет уставший от ожидания Девственник мог думать уже исключительно о потребностях. Недели через три после нашего первого свидания, по завершении еще одного благопристойного ужина, я остановила машину у белоснежного, с крыльцом, дома Девственника. Вот тогда-то мой визави и рассказал о девочках из Вегаса. За год с небольшим до того авиакомпания с соответствующим названием доставила его в Лас-Вегас на холостяцкую недельку. С целой компанией беззаботных приятелей и незнакомцев Девственник оказался в стриптиз-клубе, где смазливые девицы вертелись у него на коленях, опутывали волосами и терлись сосками о кончик его носа. А одна из красоток, вопреки всем правилам, пристроила твердый, сладкий сосок между губ Девственника, подарив тому незабываемые впечатления. Ближе к сексу Девственник в жизни не был, и воспоминания о том мгновении согревали его надеждой все триста девяносто пять дней, минувших с тех пор, как он сунул купюру в пятьдесят долларов за резинку ее алых, обсыпанных блестками трусиков.

До нашего знакомства Девственник даже подумывал вернуться в греховный оазис; он уже был готов отринуть мечту о вечном блаженстве с Единственной ради единственной ночи блаженства с пылкой барышней из Лас-Вегаса. Когда Девственник завершил наконец свою пикантную историю, стекла моей машины изрядно запотели. Вегасских девочек я не испугалась, точно зная, что Девственнику хочется пригласить меня в дом, — он просто не мог найти нужных слов.

— А вы, э-э-э… Сделайте одолжение, э-э-э… Не могли бы вы… — промычал он и сдался: откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза, вздохнул. Миг спустя неуверенно глянул на меня и робко улыбнулся: — Не возражаете против чашки чая?

Не сказать чтобы очень романтично, зато подкупающе и эффективно. Через пару секунд я уже поднималась по ступенькам, совершенно не сомневаясь, что Вегас отошел на задний план.

Открыв дверь, Девственник был обескуражен и смущен: мы словно попали в прачечную. Неглаженые рубашки свисали с дверей и спинок всех стульев.

— Э-э-э. Прошу прощения. Видимо, Мария сегодня не приходила.

Марией звали домработницу, его «испанского ангела». Ей Девственник поверял свои секреты, насколько позволяло воспитание, она убирала в доме и гладила его белье раз в неделю, но по невыясненной причине в тот знаменательный день не появилась.

Девственник нажал кнопку кассетника, и Нина Симоне завела свою мрачноватую песню «Странный фрукт».

Пока Девственник, мурлыча под нос мелодию, собирал рубашки и ставил на огонь чайник, я опустилась на краешек дивана и оглядела гостиную. Голый паркет, унылые гравюры, изображающие убитых животных и воюющих солдат, антикварный письменный стол.

— «Эрл Грей»? — крикнул из кухни Девственник, с головой нырнув в обшарпанный сосновый буфет, набитый кульками с крупами. — Или «Дарджилинг»?

— А травяного нет?

— Ох, нет. Вам с молоком? — Освещенный лампочкой холодильника, Девственник принюхивался к открытому молочному пакету. — Гм. Боюсь, и молока нет. — И вылил скисшее содержимое в раковину.

К чести Девственника, он сам ощутил, что и эта сцена далека от романтики.

— Не желаете ли совершить экскурсию по дому? — спросил он, словно речь шла о старинном замке, а не стандартном здании в Фулхеме.

Не дождавшись, пока закипит чайник, мы поднялись на второй этаж. Перила лестницы тоже были увешаны рубашками; по пути стащив их, Девственник зарылся носом в хлопчатобумажную ткань.

— Такого хлопка больше не ткут. Это еще дедушкины.

Спальня оказалась белоснежной, с низким ложем, комодом и жестким деревянным креслом. Если бы не апельсинового цвета покрывало — единственное яркое пятно в комнате, — я бы определила стиль декора как монашеский.

— Из Таиланда, — сообщил Девственник, складывая покрывало. — Это мое самое любимое место на Земле, за исключением Англии в июне.

Как были, в одежде, мы оба пристроились на краешке кровати. И поцеловались. Точнее сказать, прижались губами друг к другу. Я попыталась закрыть глаза, но ощущение было странным, и, вновь открыв их, я встретилась взглядом с карикатурно выпученными глазами Девственника. Мы отлепили губы, чтобы сделать вдох.

— Не знаю, чувствуешь ли ты, но я немного волнуюсь. Двенадцать лет здесь живу, а ты первая девушка в моей спальне.

Ему определенно требовалась поддержка.

— Ты мне нравишься, — сказала я, понимая, что фраза не вписывается в ситуацию. Что-то явно шло не так, если у меня не нашлось иных слов для такого момента.

Я сочувствовала этому человеку с незаурядным интеллектом и телом не хуже, застрявшему в колее, которую следовало преодолеть в семнадцать, а не тащиться по ней невообразимо долго. Роковая смесь тщеславия, надежды и жалости родила во мне упорство. Я сочла своим долгом ему помочь — не сомневаясь, что при верном руководстве из Девственника можно вылепить чуткого любовника. Главное — внушить ему уверенность в себе, вот только каким образом, я точно не знала, а уж мой подопечный тем более. От перспективы впервые в жизни оказаться в койке его разбил паралич: на лице застыла ухмылка, руку будто намертво приклеило к моей груди.

Я оторвала его увесистую ладонь и вздохнула. Девственник воспринял это как сигнал к действию: поднялся, снял пиджак и туфли (носки, понятно, уже отсутствовали). Начало никуда не годилось. Все это было не по мне, о чем я и собиралась уже сообщить Девственнику, когда он избавился и от рубашки. Приверженность к спортзалу, бегущей дорожке и гантелям даром не пропала, изваяв из Девственника истинное совершенство. Он блистал красотой, силой и свежестью.

После второго поцелуя — сравнительно более удачного — Девственник вновь поднялся, на этот раз чтобы снять брюки. Наблюдая, как на свет божий появляются синие «боксеры» в горошек, я наслаждалась каждым движением идеальных мышц. Лондон открывал передо мной свою самую заветную тайну — тело Девственника.

Он возился с моим лифчиком добрую минуту, но в конце концов осилил застежку, и моя грудь легла ему в ладонь. Вид у него был — и долго таким оставался — совершенно потрясенный. Я коснулась его, и он откинулся на спину; ухмылка, до сих пор сковывавшая его черты, сменилась изумлением в распахнутых глазах. Его боевая готовность не могла не восторгать. Быть может, подумала я… быть может, невинность себя все же оправдывает — независимо от пола и возраста человека?..

И тут он взорвался. Вмиг, без мало-мальского предупреждения. Сперма брызнула во все стороны; его шея, мое лицо, даже стена в пяти футах были в пятнах. Вот и все. Первый раз с женщиной ознаменовался для Девственника преждевременным финишем.

Полным разочарованием для меня та ночь, впрочем, не стала. Существует множество разновидностей семени — от «суперспермы» с максимальным созидательным потенциалом до жидкости куда менее приятной, цветом и консистенцией смахивающей на воду после мытья посуды. Сперма Девственника до некоторой степени возместила мне начальное разочарование: густая, как жирные сливки, она даже пахла свежайшим продуктом. При всем желании женщина вряд ли нашла бы лучший экземпляр, чтобы забеременеть, и если в мое сознание эта мысль не сразу нашла дорогу, то мое женское естество прониклось ею моментально.

Все лето мы с Девственником часто встречались. Ничто не могло сравниться с завтраком в его саду, с просмотром утренних газет и обсуждением новостей. Девственник был эрудирован, остроумен, и поначалу меня забавляла его чисто английская мания величия, свойственная человеку, которого отправили в частную школу прежде, чем он научился завязывать шнурки. Однако со временем Девственник, не подвергавший сомнению ни собственные взгляды, ни интеллект, стал сомневаться в моих.

— Разумеется, я не считаю тебя глупой, — говорил он. — Жаль только, что у тебя не было такого учителя, как мой преподаватель в Итоне. Ах, если бы ты закончила привилегированную школу. Какое несчастье, что ты не училась в университете.

— Я училась в университете. Не в твоем — только и всего. Что же касается частной школы…

— Привилегированной, дорогая. Частная школа — слишком по-американски.

— И что?

— Мы англичане, дорогая.

Девственник не жалел сил и времени на выявление моей политической наивности и умственной неполноценности, в то время как я столь же усердно старалась не напоминать ему о его сексуальной неопытности. В спальне же мы сравнивались — в усилиях, правда, но не в мастерстве. Девственник долгие годы мечтал об абстрактной женщине, а когда дело дошло до живого женского тела, в процессе перевода что-то потерялось. Проблема была не в том, что желанное сокровище, упав в руки, утратило свой блеск; скорее Девственник был не готов к реальности.

Освобожденная от мистики, женская плоть во всем своем великолепии для Девственника оказалась чересчур плотской. А его представление о сексе — чересчур изощренным для меня. Он желал иметь в постели богиню секса, манящую и дразнящую. Короче говоря, он желал стриптизершу. Я приобрела «шпильки» и кружевное белье, но натягивать все это ради того, чтобы заняться любовью, — тяжкий труд, и я невольно начала задумываться, почему нагота вдвоем недостаточно сексуальна.

Пока мы вели битвы в спальне, в свете прошел слух: у Девственника появилась подруга. Нас засыпали приглашениями на отдых в самых шикарных уголках мира, что, разумеется, отвлекало от наших проблем, однако и новые создавало. Под конец долгого лета развлечений на Средиземноморье под парусом, в Швейцарии на светских вечеринках и в Шотландии на охоте Девственнику было поручено написать статью о старинных гостиницах Корнуолла. Нам выпал прекрасный шанс побыть наедине.

— Места моих командировок зачастую непристойно экзотичны, — сострил Девственник, — но все же будь умницей, составь мне компанию.

Сам он отправился чуть раньше, чтобы успеть немного поработать, я же приехала через два дня. Гостиница, где мы договорились встретиться, с фасада выглядела древней, и сохранившиеся в первозданном виде комнаты были темны, как три века назад, но в пристроенных с тыла спальнях старая добрая Англия сдавала позиции янки. Миновав длинный стеклянный коридор, я обнаружила своего теперь уже бывшего Девственника в зимнем саду за беседой с владельцем гостиницы, нуворишем-мультимиллионером из Австралии. По завершении процедуры знакомства мы долго внимали сказке хозяина о превращении нищего в принца, а затем он вдруг повернулся ко мне с вопросом:

— Вы откуда?

— Из Англии.

— Но вы ведь не всегда здесь жили?

— Еще в Нью-Йорке жила. И в Париже.

Париж был преувеличением, зато я угодила австралийцу.

— Точно. Понятно. Интернациональная девушка!

Я улыбнулась явной попытке отпустить комплимент.

Несколько минут спустя Девственник провел меня в отведенный нам номер, где немедленно вооружился ручкой и блокнотом.

— Что здесь не так? — спросил он.

Я огляделась и предположила, падая на ложе королевских размеров:

— Кровать великовата?

— Мусорная корзина! В этом углу должна находиться мусорная корзина! — сообщил он и тут же внес данный пункт в блокнот. — Гостиницы обязаны предугадывать все нужды клиентов. И заметь, речь не о розетках для электробритв. Вместо них как раз следовало бы выпускать клей или что-нибудь иное столь же полезное.

Приверженец бритья станком, Девственник делил мужчин на таких же фанатов лезвия и на вульгарных любителей электробритв.

Пока он описывал картины — копии с гравюр девятнадцатого века на тему охоты, — стратегически представленные на кремовых стенах, я подкралась со спины и закрыла ему глаза.

— Дорогая, я работаю!

Я поцеловала его в шею, он дернулся, выронил блокнот, и мы рухнули на широченную кровать.

— Нельзя так делать, дорогая. Через двадцать минут у меня встреча с хозяином, он покажет свои владения.

— Значит, успеем развлечься. — Я снова поцеловала его в шею.

— Горю желанием осмотреть оригинальную часть дома, ту, что датируется шестнадцатым веком. И почему хозяину вздумалось затолкать нас в эту чудовищную спальню в пристройке?

— А он назвал меня интернациональной девушкой! — Я расстегнула рубашку Девственника и прижалась губами к его груди.

— Интернациональной шлюхой было бы точнее.

— Что?

— Шучу, дорогая.

— Не смешно.

— Бог мой. У нас проблемы с юмором.

Намеками на мой чересчур богатый сексуальный опыт Девственник пытался маскировать собственное чувство неполноценности, но я упорно не желала воспринимать его остроты по этому поводу.

— Я всего лишь пошутил, — настаивал он. — Мы должны уметь смеяться вместе. Это чрезвычайно важно для пары.

Разумеется, он был прав, однако в те выходные поводов для смеха почти не нашлось, и не только потому, что меня взбесила его реплика в мой адрес, но и из-за поведения Девственника. Куда бы мы ни отправились, он утыкался носом в блокнот: фиксировал расположение осветительных и прочих приборов, отмечал наличие или — не дай бог — отсутствие мыла и текстуру ткани наволочек, перечислял поставщиков джема, хлеба, свечей, постельного белья и даже фирменной писчей бумаги гостиницы; до минуты подсчитывал скорость обслуживания номеров и прикидывал, насколько расторопность хорошеньких официанток соответствует их прелестям. Список длился бесконечно, поскольку взглядом Девственник обладал острым и критическим, но чем ближе маячил конец выходных, тем более склонен был Девственник обращать этот самый взгляд на меня. В результате обиды множились у обеих сторон, но меня даже это не отпугнуло. Скажу больше: на обратном пути из Корнуолла я обнаружила, что вот-вот познакомлюсь с Родителями. Еще одна ошибка.

Дорога к Лондону вела через Уилтшир, родное графство Девственника.

— Позвоню им, пожалуй. — Он выудил из кармана мобильник.

— Кому?

— Маме и папе. Они живут поблизости, — отозвался он, тыча в кнопки телефона. — Привет, мам. Нет. Я, собственно, рядом. Как раз собирался заглянуть. Насчет ужина не переживай. Сосиски? Великолепно. Ах да, мам… я не один. Хочу кое с кем тебя познакомить. Сосисок хватит, она их не ест. Вегетарианка. Из меню многое исключено, в том числе и масло. — Он хохотнул. — Ну, пока. — И вновь обратился ко мне: — Гладко прошло. Боюсь, на ужин у нас сосиски. Зато домашние и вкуснейшие на свете, поверь мне.

Юбка меня волновала куда больше сосисок.

— А что не так с юбкой? — поинтересовался Девственник.

— Очень короткая.

— Именно.

— Может, переодеться во что-нибудь более подходящее?

— Нет ничего более подходящего, чем твои ноги в сочетании с этой юбкой.

Я сосредоточилась на дороге, и мы в молчании ехали мимо старомодных, изящных деревенек и вспаханных полей, пока Девственник не велел свернуть с шоссе.

— Почти приехали. Но ты не волнуйся. Крайне важно, чтобы ты не волновалась.

Для меня церемония была не нова, я и не думала волноваться, в то время как Девственник буквально взмок. Он уже приводил домой девушек — сокурсниц из университета, близких знакомых, — но никого Особенного.

— По-моему, это ты волнуешься, — невозмутимо сказала я.

— Со мной все в порядке.

Створки ворот, каждая в пять железных прутьев, были открыты; под колесами зашуршал гравий подъездной дорожки. Мы обогнули дом и затормозили у клумбы с розами. Стоял конец сентября. Дождя уже с неделю не было, в воздухе разливался дивный аромат. Здание оказалось георгианским, как я и ожидала, однако существенно меньше и скромнее, чем мне расписывали. Его строгую простоту компенсировали английский садик и великолепные деревья вокруг.

В предвкушении события, которого ждали много лет, Родители объявились прежде, чем мы вылезли из машины. Младшее дитя привезло в дом девушку, и их ожидания вознеслись почти так же высоко, как подол моей джинсовой мини-юбки. (К слову сказать, мини было не лучшей идеей, что я ощутила моментально, аккуратно выбираясь с водительского сиденья и пытаясь натянуть край юбки на колени — надежда умирает последней.)

Мать протянула руку. Узкий рот, широкая юбка, красный кардиган, мазок неоново-розовой помады. Губы оцепенели в ледяной улыбке. Мне подумалось, что она приняла решение невзлюбить меня еще до того, как наши ладони встретились. Ее супруг пока колебался, любезно морща губы и пряча блеск в глазах. Отец, как и наследник, был в летней униформе: белые хлопчатобумажные брюки и легкий джемпер цвета беж — классика мужской моды точнехонько из пьесы Ноэля Коуарда. И в точности по Коуарду все мы были кошмарно вежливы.

Покончив с рукопожатиями и первыми оценками, мы на миг замерли, не совсем представляя, что делать дальше. Инициативу вновь проявила Мама.

— А не прогуляться ли вам двоим по саду? — предложила она, обратив взор на мужа. После чего повернулась к сыну: — Я бы не отказалась от помощи с чаем, дорогой.

Мы с Папой в молчании двинулись через вытянутую лужайку, наметив себе целью ряд высоких деревьев. Мой спутник не пытался ни кавалера из себя изображать, ни беседу навязывать, и я была ему благодарна.

— Я вырастил каждое дерево из семечка. Сорок с лишним лет назад, — сообщил он, шагая по коридору из тополей, где эхо напоминало о сводах церковного собора.

Под сенью густых крон мы шли навстречу синеющему на выходе из аллеи небу, навстречу простору, и я понимала, что ни одному архитектору не под силу создать что-либо более грандиозное.

После прогулки мы зашли в дом, обставленный тесновато, но с неброским вкусом. Мама и сын встретили нас новостью: мы с Девственником остаемся до завтра. Мне отвели гостевую комнату, а сыну предстояло провести ночь этажом выше — на приличествующем от меня расстоянии и по соседству с родительской спальней.

За ужином с сосисками (я уплела четыре) Мама с сыном делились восторгами по поводу недавно прочитанных книг, разочарованием от политических обзоров и вдрызг разнесли «Арчеров» как чистейшую пародию на радиоспектакли: провинциальные проблемы, слабые сюжетные линии, мещанские сплетни.

Посреди этого оживленного диалога Мама обратилась ко мне с просьбой передать соль.

— Вот, возьмите. — Я протянула солонку.

Девственника передернуло. «Вот, возьмите», как объяснил он мне позднее, — выражение вульгарное и потому занесенное в семейный черный список.

— Итак, если не ошибаюсь, вы жили в Америке? — Вопрос Мамы, без сомнения, был спровоцирован моим вульгарным сленгом.

— Да, в Нью-Йорке.

— И вам понравилось?

— Отличный город.

— Один из тех, куда мы подумывали съездить, не правда ли, дорогой? — Она взглянула на мужа. — Вот только уж очень он американский.

— А я все равно хочу когда-нибудь съездить, — отозвался Папа.

— Учитывая, насколько американизирована наша страна, бессмысленно утруждать себя перелетом. Все, что можно увидеть в Америке, и здесь в избытке.

— Офигенный отстой, — хмыкнул Папа.

— Не начинай, дорогой, — сказала Мама.

— Офигенный отстой? — переспросила я.

— Американизмы — папино проклятие, — объяснил Девственник. — Но мы все это уже слышали, так что не надо, не начинай, пап.

— Безобразные фразы отражают безобразные мысли. Офигенный отстой! А «чинос»? Что это значит, позвольте спросить? — раскипятился Папа, надеясь с моей поддержкой разбить оппозицию.

— Летние брюки особого покроя. Недурной экземпляр надет на вас. — Я улыбнулась.

— Неужели? — Похоже, я его развеселила. — Уж эта мне Америка. Лучшая страна в мире. И худшая. Не умру, пока не побываю.

— Не стоит драматизировать, дорогой. — Вновь наполняя свой бокал красным вином, Мама подмигнула сыну поверх очков.

По окончании ужина Девственник предложил прогуляться. Я решила, что без компании Мамы нам не обойтись, но, убрав, как положено воспитанным детям, со стола, мы выскользнули из дома вдвоем. И какое же это было облегчение — вдохнуть свежий ночной воздух позднего лета. Посреди лужайки, куда не доставал свет из окон, Девственник рассмеялся и в упоении закружил меня, закружил. Освещенный луной сад стал пасторальным эдемом, где влюбленные, скрываясь от родителей и всего света, дарили друг другу невинные поцелуи. Девственник был воодушевлен.

— Я столько ждал этого момента! И они от тебя в восторге! — Он раскраснелся, как подросток при встрече с первой любовью.

— Ты уверен, что я понравилась твоим родителям? — Сама я ничего, кроме осуждения, не ощутила.

— Дорогая, они тебя уже обожают, я-то вижу.

Мы снова поцеловались. Ему все было внове: не просто поцелуи, а поцелуи дома, в саду под луной, под боком, но не глазах у родителей.

— Представляешь, как будешь жить здесь со мной? — спросил он.

Мы стояли лицом друг к другу, держась за руки.

— Думаю, сюда можно будет переехать… когда-нибудь. После смерти родителей. — Моя попытка проявить такт провалилась.

— Дорогая, что за мысль! — У Девственника вытянулось лицо. — Маме с папой еще жить да жить, дай им Бог. Они замечательные!

— Не спорю. Но не настолько, чтобы жить вместе с ними.

— Я хочу жить здесь с ними и с тобой, — возразил он.

— Мы все свихнемся.

Я отняла руки. Какую-то долю секунды Девственник выглядел потрясенным, словно его ограбили, но моему практицизму было не под силу разрушить его голубую мечту.

— Вот погоди, сама увидишь. С каждой встречей ты будешь любить маму с папой все больше, — пообещал он и, пристроившись рядом, зашагал вместе со мной к густой черноте тополиной аллеи.

Утром я спустилась к завтраку и, заслышав на подходе к кухне приглушенные голоса, навострила уши.

— Она просто чудо, правда? — В голосе Девственника звучала гордость.

— Она не совсем то, чего мы ожидали, дорогой, — отозвалась Мама.

— Я понимаю. Жизнь в Америке отразилась на ней не лучшим образом. Она не совсем такая, как мы. Но посещает психоаналитика, — зачем-то добавил сын.

— Боже милостивый. Психоаналитик! Хвала Создателю, ни одному из моих детей эта галиматья не требовалась.

— И все-таки — что ты о ней думаешь?

— Как и ты, я в ней сомневаюсь.

— Как и я?

— Ты колеблешься, дорогой, я это вижу. И вот еще что…

— Да? — в нетерпении поторопил сын. — Продолжай!

— Связав с ней свою жизнь, ты не сможешь продолжить наш род. Очень скоро она будет слишком стара, чтобы иметь детей.

— Мы с ней тоже обсуждали нашу дряхлость.

— Речь о ее дряхлости, дорогой, не твоей. Мужчина в тридцать восемь куда как моложе своей ровесницы.

За дверью воцарилось молчание, и я уже собиралась улизнуть к себе — залить слезами белоснежную крахмальную наволочку, когда мать вновь подала голос:

— А куда исчезла эта прелестная девочка, леди Аннабелла Пилкингтон-Понсоби?

— Что? Леди А.?

— Я держу фотографию, где вы с ней сняты вместе в поместье ее родителей, на столике у своей кровати. Вы буквально светились от счастья, дорогой, и она тебя безумно любила. Я каждый день молилась, чтобы ты взял ее замуж.

— Мам, мы всего лишь друзья.

— Как раз друзья и дарят нам счастье, дорогой. Не стоит заблуждаться, думая, что найдешь счастье с девушкой только потому, что она не такая, как мы, и у нее длинные ноги.

За месяц до моего знакомства с Родителями, вопреки нашим очевидным разногласиям, Девственник заговорил о семейном союзе и четырех наследниках (напрочь забыв о том факте, что в мои почти сорок и один ребенок стал бы чудом). Замечу, Девственник тогда не дал мне понять, что пока не готов воплощать слова в действия. Напротив, он даже спросил, где бы мне хотелось устроить свадьбу.

— Смотря с кем жениться, — ответила я.

— За кого выходить замуж, — исправил Девственник. Долг по отношению к языку был исполнен, и Девственник добавил: — Предположим, за меня.

Да ну?

После визита к Родителям, однако, он ни разу не упомянул ни о свадьбе, ни о детях, ни о переезде в отчий дом. Зато склонность к исправлению моей речи постепенно превращалась в манию. Но чем настойчивее он толкал меня к идеальному языку, тем упорнее я сопротивлялась, особенно если послушание придало бы мне сходство с героиней пьесы времен короля Эдуарда. Неотступное соблюдение Девственником традиций доводило меня до бешенства. Теперь эта несгибаемость казалась мне не очаровательной чудинкой, как прежде, а верностью мировоззрению его матери. Девственник был противоречив по натуре: всегда готов проявить инициативу, но не способен завершить начатое. Со временем мы стали довольствоваться в постели быстрым объятием и подобием поцелуя, лишь бы не смотреть в лицо страшной правде: быть на высоте положения Девственнику не под силу. И, засыпая рядом с ним, спиной к спине, я всякий раз вспоминала слова его матери: «Как и ты, я в ней сомневаюсь».

Случалось, что у меня с языка рвался вопрос, не влияет ли мнение матери на его эрекцию, но уже в следующую минуту брал страх, что подобный разговор станет пресловутой последней каплей для Девственника, а значит, и для наших отношений. И я прикусывала язык.

Проезжая однажды по Вестминстерскому мосту на обратном пути из театра, я собиралась выразить свое восхищение ночным Лондоном, но поняла, что мои восторги пропадут даром. Девственник присутствовал в салоне машины материально, но не духовно.

— Ты в порядке? — Мне пришлось повторить вопрос дважды.

— Со мной все хорошо, дорогая.

— Такое впечатление, что ты где-то далеко.

— Дорогая, со мной все хорошо.

Он был мрачен и, вперив невидящий взгляд перед собой, не обращал внимания на широкую темную ленту воды под нами, мерцающую бликами от фонарей.

— Это все спектакль. Не пьеса, а чистейший депрессант. Космическая черная дыра. — Уныние не повлияло на его безупречный выбор слов.

— Уверен, что это никак не связано с замечанием твоей мамы?

— Каким замечанием? — рассеянно отозвался он и продолжил, будто и не слышал вопроса: — Думаю, дело в не…

— Несварении? — встряла я, поскольку ресторанный ужин тем вечером переварить было не проще, чем пьесу.

— Нет, диспепсия меня в последнее время не беспокоила.

— Тогда в чем дело?

— В неуверенности, — бесцветно отозвался он.

Одно из двух: либо Мама вычислила колебания сына по отношению ко мне раньше, чем он сам, либо посеяла зерно сомнения. В любом случае я заполучила рохлю вместо мужчины. Остаток пути мы проделали в молчании, и едва входная дверь закрылась за нами, его руки тисками сжали мои плечи, а лицо вмялось в мою шею. Повисшее на мне мертвым грузом тело давило к земле.

— Ты расстроен? — спросила я, пытаясь приподнять его голову. Мне нужно было увидеть его глаза, но он отводил взгляд.

— Я что-то сам не свой. — Он наконец отклеился от меня и, упорно глядя в пол, примостился на краешке дивана.

Я вдруг поняла, что в моем присутствии Девственник иначе и не садился. Я связалась с человеком, решительности которого не хватало даже на то, чтобы устроиться поудобнее.

— Чаю хочешь?

— С удовольствием, дорогая. — Он поднял голову, не иначе как из благодарности за смену темы, но тут же уронил вновь.

— И давно это у тебя? Чувство неуверенности?

— Не знаю. О чувствах я не думаю.

— Никогда?

— Во всяком случае, намеренно. Чувства не настолько важны. По-моему, твоя вера в важность чувств ошибочна. Чувствами наслаждаются те, кому больше не о чем переживать. — Он обжег меня взглядом.

— Если этим ты хочешь сказать, что чувства — это отличительный признак развитой цивилизации, то их можно назвать достижением человечества.

Мы замолчали. Он снова уставился в пол. Ей-богу, создавалось впечатление, что кто-то умер.

— Ты несчастлив, верно? — сказала я, констатируя очевидное.

Ответа пришлось подождать.

— Я помню, когда был счастлив в последний раз. Я шел от дома к метро, — наконец сказал он тихо, задумчиво.

— Когда это было?

— Во вторник исполнилось ровно четыре недели.

— Предположим, сейчас ты очутился бы дома и тебя ждала бы прогулка к метро. Ты был бы счастлив?

— Не знаю.

Я протянула ему чашку с чаем (почти кипяток, без молока, лимон нарезать потолще).

— Спасибо, дорогая. — И вдруг: — Возможно, я был бы счастлив, если бы мы просто встречались.

— То есть?

— Ну… встречались. Скажем, раз в неделю.

— Раз в неделю?

— Ну… или два. Откуда мне знать, как часто положено приглашать девушку на свидание?

Он поставил меня в тупик. Похоже, все было сказано. Без единого слова мы отправились в постель.

Назавтра, открыв глаза, я прижала ладони к животу под простыми белыми трусиками. Без двадцати шесть утра я была разбужена толчком из самых глубин моего тела. Впервые в жизни. Глядя на лицо Девственника в неярком свете утра, я вспоминала вчерашний разговор. Достойный экземпляр давал задний ход. Его устраивали еженедельные свидания, не более того. А мои яичники взбунтовались, распаленные мучительной близостью идеального семени.

«Слышать ничего не желаю ни о каких свиданиях», — взывало ко мне мое чрево. Оно ведь безжалостно, ему плевать на приличия, брак, даже на Любовь. Ему и на Девственника, собственно, плевать — за исключением спермы.

Но как ни стремилось мое чрево к исполнению биологического долга и как ни услаждали слух речи Девственника о наследниках, мне требовался лишний довод. Накануне вечером, во время ужина перед театром, пока Девственник набирался негатива для грядущей депрессии, я наблюдала за прелестным ребенком: по уши в желтом фруктовом пюре, он азартно жевал бумажную скатерть. Материнский инстинкт — на поводу которого я не пошла — подсказывал мне схватить дитя, умыть, расцеловать и вручить маме.

«У тебя может быть такой же», — нашептывала первобытная частичка моего мозга, страдавшая по таким моментам, да чтобы длились они не пять минут в ресторане, а пока ребенок не научится есть, не размазывая пюре по лицу.

Девственник шевельнулся во сне. Мне хотелось поговорить, но было страшно представить, что мы можем сказать друг другу.

— Прошлой ночью ко мне не шел сон, — произнес он вдруг, не открывая глаз. — А ты спала как младенец, и от этого было еще хуже.

— Зато сейчас я не могу уснуть. — Невесть откуда взявшиеся слезы заструились по моим щекам.

— О-о! Не плачь, лапуля, — сказал он и обнял меня.

Несмотря на рыдания, сотрясавшие мое тело, на задворках сознания зудело недоумение насчет «лапули». Ничего подобного я от Девственника не слышала, это было слово не из его словаря.

— Знаешь, я подумала… Дальше так продолжаться не может. Ты прав. Давай будем просто встречаться. Раз в неделю.

— О-о, дорогая.

Он пододвинулся, согревая меня мягким теплом. Мы поцеловались, слившись губами, его руки заскользили по моему телу, и мы занялись любовью в первый раз за месяц: наилучшее начало конца. А потом, когда мы переводили дух, соприкасаясь щеками, плывя на волнах дремы, между нами словно возникла связь, какой прежде не было.

— Может, тебе пристроить крыло к дому родителей? Мы проводили бы там выходные… — мечтательно протянула я.

Мне хотелось, чтобы он почувствовал: я смогу перевоплотиться в его мечту. Предвкушая радостное согласие, я повернула голову. Устремив немигающий взгляд в потолок, Девственник вновь меня покинул.

— Ты в порядке? — И вдруг услышала свой голос: — Ты мечтаешь о другой?

— Да, — ответил он.

Вот так просто.

Я перевернулась на живот, приподнялась на локтях и приступила к расспросам, неизбежным и необходимым, когда человек в смятении и это смятение касается тебя. Голос мой звучал ровно, бесстрастно.

— О ком?

— О тихой, спокойной американке.

— Ты таких встречал? (Лично мне не доводилось.)

— Один раз. Я общался с ней всего десять минут, в баре. Она смеялась так, что и меня заражала своим смехом.

— Как вы познакомились?

— У общих приятелей.

— Когда?

— Полтора года назад.

И десяти минут не прошло, как мы занимались любовью, — а он вспоминает девушку, которую мельком увидел полтора года назад в баре. К тому же американку. Как насчет ее лексикона? Да он ее уморит своими придирками. Нет, картинка не складывалась.

— Я всегда был во всем уверен. Теперь же во всем сомневаюсь. — Его взгляд не отрывался от потолка.

— Ты уверен, что хочешь заниматься антиквариатом и писать статьи в путеводители? — спросила я безучастно — и вдруг похолодела. Я задавала вопросы таким тоном, словно ответы меня не касались.

— Да.

— Уверен, что когда-нибудь захочешь иметь детей?

— Да.

— Ты твердо веришь, что дети должны рождаться в браке?

— Да.

— Значит, ты собираешься жениться?

— Да.

— Итак, единственное, в чем ты не уверен, — это я.

— Да.

На миг замялся, и на том спасибо.

Я выбралась из постели. Он больше не был «Девственником». Теперь при желании он мог стать Идеальным Любовником. Я приняла ванну, заварила чай, спалила тост, намазала его маслом и джемом — магазинным джемом, не домашним. А когда бывший Девственник умылся и позавтракал, я показала ему, где выход.

— О-о, дорогая, — сказал он на пороге, обеими руками вцепившись в фирменный саквояж. И припал бы покаянным лбом к моему плечу, да только я отступила.

— Привет. — Я закрыла дверь с твердым намерением больше его не видеть.

Все мы когда-то были девственниками, нетронутыми и несовершенными, и мало кто забывает миг, когда была сдернута вуаль непорочности. Я предвкушала этот миг с радостным трепетом, однако расставание с невинностью оказалось событием более мрачным и опустошающим, чем я себе воображала. На коленках, зажмурив глаза, утопая локтями в мягком матраце узкой кровати, балансируя на кромке первородного греха, я беззвучно молилась:

— Отче наш, сущий на небесах.

Средство обращения мечтательной девочки в женщину — иными словами, мой первый мужчина — обшаривал ванную в поисках презерватива.

— Да святится имя Твое.

Мог бы заранее позаботиться, сунуть эту штуку под подушку. Пока мы целовались, я была готова, а теперь…

— Да придет Царствие Твое. Да будет воля Твоя.

А теперь даже не знаю… Господи? Ответь — такова Твоя воля?

— На земле, как на небе.

Мама говорит, что мужчины женятся только на девственницах.

— Хлеб наш насущный дай нам на сей день.

Но он меня любит.

— И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим.

Долги, грехи… Мы ведь поженимся, значит, это грехом не считается.

— И не введи нас во искушение.

О, Боже мой! Прошу, прошу, прости меня.

Прежде чем дойти до «аминь», я услышала шаги в коридоре, быстро растянулась на постели и сквозь ресницы увидела, как он входит в комнату.

— Нашел! За шампунем, — хохотнул он, победно потрясая пакетиком.

Я сделала глубокий вдох и задержала дыхание, будто силясь остановить время.

Мой мужчина стащил через голову синюю футболку и обнаженный застыл у изножья кровати. Даже если бы он двигался как в замедленной съемке, для меня все происходило бы слишком быстро.

Он зубами разорвал серебристую упаковку, свободной рукой приводя себя в боевую готовность. Мошонка резко подобралась, член напрягся; от удивления и любопытства позабыв все свои страхи, я села на кровати, следя за действом во все глаза. Он раскатал полупрозрачный диск вдоль члена, и в луче солнца, пробившемся между неплотно сдвинутыми шторами, тот блеснул, точно лезвие штыка. Частички пыли плясали в воздухе, и, завороженная их танцем, я не заметила, как мой мужчина оказался совсем близко. Он прижался ко мне, шепнул мягко, согревая дыханием плечо:

— Я осторожно.

Кровать была настолько узка, что его член некуда было пристроить, кроме как в меня, — куда тот и проник без особого труда. Сначала я даже была готова внести свой вклад в процесс, но, пришпиленная к матрацу, не смогла поддержать ритм. А потом от наждачного трения у меня перехватило дыхание — и я словно исчезла с места событий.

Не может быть, чтобы все это происходило на самом деле. Со мной. Отче наш, сущий на небесах, прошу, прошу, пусть это поскорее закончится. Да святится имя Твое и… на земле… Отче наш, прости мне этот грех, я и так наказана.

Защищаясь от боли, я стала вспоминать о вчерашнем счастье: мы гуляем по цветущим полям, и мой парень, захватив меня врасплох, падает на колени, задирает мне юбку и целует между ног, и мой восторженный вопль срывает галдящих сорок с деревьев близкой рощицы, и мы с хохотом валимся в траву и никак не можем нацеловаться. Вот так бы всегда…

Молитва сработала — трение прекратилось. На меня давила вся тяжесть мужского тела, потом губы коснулись моей щеки — и он вытянулся рядом, наполовину свесившись с кровати.

— Да ты плачешь! Прости, — сказал он. — Я сделал тебе больно?

— Нет… почти, — соврала я, потому что знала — он не нарочно.

— Понимаешь, я так давно этого хотел, что был сейчас не на высоте. В следующий раз будет лучше, обещаю.

«Аминь», — подумала я и, повернувшись на бок, прижалась к нему спиной — просто потому, что ничего другого не придумала. Его рука обвилась вокруг моей талии, он втиснулся в меня, чтобы мы во сне не свалились с кровати. В такой позе и заснули, и мне снилась наша свадьба.

Сколько себя помню, брак был моим Граалем. Понятие о браке, однако, было довольно туманным, поскольку семейный союз родителей сохранился в памяти плохо. Мой папа умер, когда мне исполнилось семь. Мама, француженка и добрая католичка, хранила верность мужу и после его смерти. Достатком жизнь нас никогда не баловала, но после папиной смерти страшило лишь отсутствие денег. Мама вырастила нас с сестрой одна, без чьей-либо помощи. В доме моего детства царил матриархат; мужчина нам был не нужен: мы помнили отца земного, чтили Отца Небесного и молились в церкви о том, чтобы когда-нибудь соединиться с обоими. Школа при монастыре позаботилась, чтобы мальчики оставались тайной за семью печатями вплоть до восемнадцати лет, когда мы ступили в большой мир. Во всяком случае, таков был мамин план.

После смерти папы мы ходили в церковь ежедневно, устремляя мысли к вечной жизни и тем самым ограждая себя от напастей жизни земной. Монашки накрепко вбили в нас идею всевидящего ока Господня, и, будучи примерной ученицей, я не подвергала их кредо сомнению, но все эти «святые Марии», вместе взятые, не могли избавить меня от тоски по мужчине в доме. В четырнадцать я украсила дверь своей спальни постерами — сначала с изображением Джека Кэссиди, затем и теннисиста Артура Эши. Приколотые так, чтобы звездные губы находились чуть повыше моих, постеры были скрыты от глаз мамы халатом, и под наблюдением Господа (оказавшегося, по моему мнению, более великодушным, чем уверяли монашки) я практиковалась в поцелуях с бумажными губами. Односторонние поцелуи с плакатными мужчинами помогали слабо — я страдала в силках матриархата и никак не могла взять в толк, почему ни маме, ни сестре мужчина из плоти и крови как будто вовсе ни к чему. День за днем я подбивала сестру помочь мне отыскать пару для мамы, но все возможные кандидаты из нашей деревни либо были женаты, либо одной ногой в могиле. «Зря стараешься, — твердила сестра. — Раздобудь хоть самого Пола Ньюмана — наша дорогая мамочка все равно не уступит». Я не сдавалась, подогреваемая желанием узнать мужчин (одного вполне хватило бы).

Искомый кандидат был ближе, чем я думала, — до того близко, собственно, что дважды в неделю стучал в дверь нашего дома. Среди постоянных визитеров числились молочник, почтальон, продавец стиральных порошков и всяких чистящих средств и точильщик ножей, но мое внимание привлек зеленшик мистер Ти со своим фургончиком, полным овощами прямо с грядки. Впрочем, внимание мамы он, кажется, привлек еще раньше. Словно бы ненароком, без капли самолюбования, но два раза в неделю она красила губы. Я не сразу связала этот штрих с появлением мистера Ти. Если его по-романски приятная внешность напомнила маме о косметике, то мой прямой долг состоял в том, чтобы вдохновить ее на более близкое знакомство. Мистер Ти был темноволос, худощав и в моих глазах эффектен, как католическая церковь. Он всегда носил черные брюки и черную рубашку, расстегнутую до середины груди, на шее поблескивала серебряная цепочка. В попытке завлечь к нам мистера Ти я однажды вытащила маму к его фургону поболтать, и три недели спустя в пакете среди овощей мы обнаружили три билета на спектакль местного любительского театра.

Мама тщательно изучила билеты.

— А мистер Ти, оказывается, трагик, — произнесла она наконец тоном, не позволявшим судить, одобряет она этот факт или нет. — «Моя прекрасная леди». Любопытно, кого он играет.

— Сходим и узнаем! — сказала я.

— Не пойти просто невежливо, — поддержала сестра, забрала у мамы билеты и сунула под Библию на холодильнике, словно обеспечивая им благословение Господа.

Настал день спектакля, и мы отправились на «Мою прекрасную леди». Мистер Ти играл отца Элизы. Он был ненамного старше самой Элизы, но играть и петь умел, решили мы. Затем был «Отелло» с мистером Ти в заглавной роли; нам выпало увидеть его с обнаженным торсом и убедиться, что он смугл не только лицом. После его впечатляющего выхода в облике мавра я решила, что маме больше не потребуется поощрения, дабы оценить достоинства нашего зеленщика. Увы, у меня не вышло уломать ее пригласить его даже на чашку чая — а усердствовала я в течение трех лет.

Тем летом, когда мне исполнилось семнадцать, жара распалила жажду мужской компании. Долгие горячие дни смягчили даже маму, она разрешила нам прогуливать мессы и часами жариться голышом на плоской крыше террасы позади нашего дома. Уроженка Средиземноморья, мама обожала тепло почти так же, как Господа. Я готовилась к выпускным экзаменам, сестра — к вступительным на курсы медсестер, и мама, устроившись между нами, проверяла обеих по очереди. Поначалу сестра выбрала колледж искусств, но столь ненадежный способ заработать на хлеб насущный сильно тревожил маму. Медицина оказалась подходящей альтернативой: сестра была терпеливой и чуткой сиделкой для умирающего отца. Восхищаясь сестрой, так стойко принявшей путь, далекий от ее истинного призвания, я мучилась страхом, что и мне будет заказана театральная стезя.

— Секретарши нужны всегда, — говорила мама, стоило только упомянуть при ней слово «актриса». — Если девушка умеет печатать на машинке, она без работы не останется.

Я подала заявление на курсы секретарш, но меня постоянно преследовал образ одной моей рыжей соученицы из школы при монастыре. Все знали, что она готовится к поступлению в Оксбридж. В гордом одиночестве она проводила вечера за учебником и бесчисленными пакетами чипсов. Я знала, что мое место рядом с ней.

Мне нечего было возразить маме, настаивавшей, чтобы я получила профессию, которая обеспечит стабильный доход. Конечно, ей хотелось, чтобы дочери не нуждались, а заработки секретарши и медсестры и впрямь позволили бы не позорить себя покупкой ношеных туфель, не позволяя, однако, вести жизнь декаданса и греха. То дивное лето, казалось, нам послали в качестве утешения за уготованное будущее. Каким блаженством было валяться бок о бок с мамой и сестрой, болтать обо всем на свете и впитывать солнце обнаженным телом. Жаль только, что в остальном наша жизнь мало чем изменилась: литургия по воскресеньям, мистер Ти дважды в неделю.

Он стучал в заднюю дверь, и еще раз стучал, и лишь затем окликал с театральным пафосом:

— Леди? Девочки?

Прикрыв полотенцами грудь, мы подтягивались к краю крыши, и наступал мой самый любимый момент, когда мистер Ти еще не знал, что мы его видим. Секунду спустя мама отзывалась со своим певучим французским акцентом:

— Мы здесь, наверху, мистер Ти. Я возьму у вас все самое свежее.

Мистер Ти улыбался, и к блеску его темных глаз добавлялась вспышка от золотой коронки. Я смотрела как завороженная.

Вместе с грозами пришел конец лета, но прежде мы получили от мистера Ти три билета на «Как вам это понравится». Он всегда обеспечивал нам места в первом ряду, а «Как вам это понравится» мы смотрели с самых лучших мест. Соседнее со мной место занял высокий парень с открытым лицом, сидевший так близко, что я ощущала запах его кожи — чистый, как аромат земли после дождя. А еще я заметила два торчащих на его шее волоска, показавшиеся мне одновременно забавными и неприятными. Его пожилая соседка с другой стороны, вероятно мать, принесла ему рожок шоколадного мороженого, с которым он управился раньше, чем в зале погасили свет. Зрителем симпатичный парень оказался беспокойным. Ерзая в кресле, он задел мою руку своей, и это случайное прикосновение породило волну дрожи в моем теле и видение моего будущего в мозгу. Я навсегда излечилась от стремления выдать маму замуж за мистера Ти.

В антракте симпатичный сосед поймал в толпе мой взгляд и предложил угостить нас с сестрой «одним апельсиновым соком и двумя соломинками» — пошутил, как выяснилось позднее, когда он принес по порции сока каждой из нас и чай для мамы. Его собственная мать стояла рядом, с молчаливой враждебностью позвякивая льдинками в бокале с «джин-тоником». Игнорируя ее настрой, сын перечислял мне изъяны спектакля, которые мой неопытный глаз не уловил.

— Актеры переигрывают, — сказал он.

— А мне нравится! — воскликнула я в обиде за страстное актерство мистера Ти.

— Примите мою программку в качестве сувенира. — На глазах у наших матерей он написал на программке номер телефона. — Будем на связи.

Сестра подмигнула — осторожно, но понимающе, — вызвав во мне подозрение, что о мужчинах ей известно больше, чем кажется. Тем же вечером, когда мы с сестрой уже устроились в наших кроватях-близнецах, я прошептала в темноту:

— У тебя есть парень?

— Есть, — спокойно признала она.

— Кто?

— Ты его не знаешь.

— Само собой. А давно?

— Не твое дело.

— Мама в курсе?

— Нет. И не смей ей говорить.

— Ты еще девушка?

— Конечно, нет.

Конечно, нет? Потрясенная, я села в постели, сгорая от желания услышать детали.

— Когда это случилось?

— Год с лишним назад.

— А когда вы поженитесь?

— Кто говорил о женитьбе?

— Хотя бы мама. И Библия.

Я поверить не могла, что моя послушная сестра, будущая сиделка и с виду примерная мамина дочка, тайно встречалась с парнем, за которого она может и не выйти замуж. Оставалось лишь предполагать, что медицинские курсы навеяли свободомыслие в отношении физической любви (слово «секс» мы не употребляли). Небрежное ночное признание потрясло сами основы моей жизни. Родная сестра бросила вызов авторитету матери и Католической церкви и, что еще хуже, сделала это втайне от меня. От шока я оправилась уже достаточно взрослая, чтобы понять: если у моей сестры есть парень, у меня тоже вполне может появиться, причем в ближайшем будущем. Каждый вечер, лежа в постели, я вспоминала театральный спектакль, симпатичного соседа и его прощальные слова: «Будем на связи». Я так страдала по мужской ласке, что выучила телефонный номер назубок, а программку припрятала под матрацем — на всякий случай.

Позвонила я не скоро. И останавливала меня нехватка не мужества, но темы для беседы. О чем я могла поговорить, кроме разве что своего секретарского дела да церкви? Набрав наконец телефонный номер, я с удивлением услышала на другом конце мальчишеский голос, сообщивший, что «сэр где-то рядом, сейчас подойдет». Как выяснилось, мой новый знакомый учительствовал в школе-интернате для мальчиков, на острове у побережья Франции. Картинки из его островной жизни замелькали у меня перед глазами, и к моменту прощания, когда он повторил «Будем на связи», я была влюблена.

Порядок в моем мире восстановился с помолвкой сестры; она выходила замуж за служащего местного зоопарка, который заведовал змеями. Он до того обожал этих гадов, что держал их даже у себя в спальне, а когда одна из любимиц его укусила, загремел по «скорой» в больницу, где и познакомился с моей сестрой. Свадьба состоялась в нашей церкви, по всем правилам, с белоснежным платьем и прочим. Деревня была в восторге. Меня же восхитили снимки их медового месяца в приморском городке с марокканскими пейзажами. Моя родная сестра не только видела Африку, она теперь жила с собственным мужчиной — пусть даже в каких-нибудь пяти милях от отчего дома, — и ее полная событий жизнь усиливала мою жажду открытий.

Я сдала экзамены, и вновь потянулись скучные дни: учеба на секретарских курсах, ежедневные мессы. Однако стенографии с машинописью и свиданий с Господом мне не хватало. Единственной моей радостью было телефонное общение с Учителем, получившее неожиданное развитие, после того как он попросил меня прислать фотографию. «А то уж забываю, как ты выглядишь», — пожаловался он. И через несколько недель пригласил меня провести на острове выходные.

Добившись (на удивление легко) маминого согласия, я потратила все свои субботние заработки на первый в жизни авиабилет и отправилась на первое в жизни свидание с мужчиной.

Десять месяцев спустя мы с Учителем стояли у алтаря и я произнесла «согласна» — по крайней мере на ту часть клятвы, что звучала «и пока смерть не разлучит нас». На волне веяний времени я исключила «подчинение супругу», но была так счастлива замужеству, что любое желание Учителя все равно звучало для меня приказом. Мы еще не шагнули с порога церкви в дождливое октябрьское утро, а я уже приняла как данность, что моя жизнь с этой секунды принадлежит ему.

Сразу после свадьбы мы улетели на остров, где жил и работал мой муж, и устроились в шикарном отеле. Той ночью мы любили друг друга в полумраке гостиничного номера, на громадном ложе с парчовым пологом. Утром нам подали завтрак в постель, и я тайком припрятала меж страниц Библии розовый бутон из букета на столике.

— Нам будет весело вместе, правда? — сказала я, разливая кофе по чашкам.

Мой муж, симпатичный кроткий великан, любитель игры в регби и на виолончели, моего вопроса не понял. Жизнь и радость были для него понятиями взаимосвязанными, для меня же сама эта идея слишком отдавала грехом, чтобы принять ее без чувства вины.

— Лучше развлекаться здесь и сейчас, чем надеяться на будущее. — Учитель схватил меня в охапку и вернул в постель.

Вопреки представлениям, которые мне внушали с детства, брак оказался далеко не нирваной. Не так уж долго мы прожили вместе, а я уже стала для мужа скорее любимым учеником, чем юной женой. Эрик и Хельга видели во мне порочную искусительницу, проникшую внутрь Крепости Гормонов, зато мой собственный муж будто ослеп. Я мечтала о свободе и дальних странах, но при двух неделях оплачиваемого отпуска далеко не уедешь.

Пока Учитель разбирал книги, я у него за спиной изучала календарь, забитый спортивными мероприятиями и всевозможными отчетами. Я все их знала наизусть: крикетные схватки, водные битвы, дружеские встречи, финальные — в конце семестров. Жизнь моего мужа была расписана, его положение в пансионе и его цели стабильны, однако меня, как лишенную прав «госпожу учительшу», такое положение дел не устраивало.

— У тебя все каникулы сплошные тренировки. Так мы никогда никуда не съездим, — вздохнула я.

— Деньги-то нужны, — отозвался Учитель, придвигая к себе стопку снимков, подготовленных для школьного журнала.

— Спорт и школа — вся твоя жизнь, — сказала я.

— А ты чего ждала, черт побери? Я школьный учитель и тренер. Глупо рассчитывать, что я буду тебя развлекать. Или сделаю счастливой.

— Я и не рассчитываю.

— А похоже. Вот что я называю счастьем! — Он протянул мне снимок пятерки ликующих мальчишек, победно потрясающих хоккейными клюшками. — Это были самые счастливые дни в моей жизни.

— Что?! В двенадцать лет?

— Точно.

Теперь стало ясно, откуда у моего мужа такая любовь к младшим из подопечных: они напоминают о днях его триумфа.

— А если меня твое счастье не сделает счастливой?

— Сделает. Как только перестанешь сопротивляться.

— Все равно что покрывать глазурью фальшивый торт, — надулась я.

— Милая, чтобы стать счастливой, нужно набраться терпения. Вот погоди — пойдут дети, и все сразу наладится.

Счастье было единственной эмоцией, доступной моему мужу, а я в итоге осталась наедине с разочарованием и смятением. Удобная философия оберегала Учителя от любой угрозы его мировоззрению, и диалог между нами не получался. С каждым днем я чувствовала себя все более одинокой, и в моем поведении появились странности, которых я никак не ожидала.

Проснувшись среди ночи, я в сорочке бродила по комнатам и коридорам первого этажа, откуда была изгнана. В безмолвной темноте здание пансиона казалось домом. Я обшаривала школьный холодильник и уплетала клубничное мороженое в голубоватом неоновом свете электрической мухобойки, под шорох сшибленных током мух. В библиотеке, свернувшись калачиком позади книжного шкафа, подсвечивала фонариком страницы университетских проспектов и мечтала о будущем, где ни остров, ни «пока смерть не разлучит нас» просто не существовали. Теплыми ночами я плавала в бассейне обнаженной, а в полнолуние прогуливалась по аллеям вокруг «Соун-Хаус». Сидя у ворот и вглядываясь в пустое поле для крикета, я представляла себе Старосту: на залитой лунным светом линии подающих он подавал и бил только для меня. С тех пор как отсек старшеклассников попал для меня под запрет, я больше не могла пить со Старостой чай, но мои чувства были неподвластны ничьей цензуре, и все те долгие летние дни Староста был со мной. Я вспоминала зимние вечера, которые мы проводили в его комнате за чаем, и изумлялась, до чего свободно чувствовала себя рядом с ним. Я предавалась мечтам о наших поцелуях, о слиянии моих губ с его мягкими губами, в вечернем полумраке, когда глаза так ярки. Эти бархатные грезы зажигали пожар внизу живота, и даже сидя на холодных каменных ступенях, я чувствовала влажное тепло между ног.

Дорогая мамочка,

Прости, что так долго не писала. В последнее время жизнь складывается как-то странно. Я каждый день умоляю К. поискать работу на материке; думаю только о том, чтобы сбежать отсюда. Вчера вечером на мой вопрос, что бы он выбрал — работу на острове или жизнь со мной, К. без запинки ответил, что работу на острове. Вопрос глупый, я сама понимаю. Нужно срочно чем-нибудь отвлечься, а то совсем плохи дела. На прошлой неделе Хельга закрыла кондитерскую и на выручку купила гигантскую жаровню. Теперь будет каждое воскресенье устраивать семейные пикники с барбекю.

В «Соун-Хаус» заниматься мне совершенно нечем, кроме как держаться подальше от Эрика с Хельгой да помогать Дэвиду с французским. Парень делает успехи: в классе был худшим, а вчера в тесте не сделал ни одной ошибки. К. сказал, что целый час занятий — слишком долго для пятнадцатилетнего мальчика, а я возразила, что в шахматы он и дольше с Дэвидом играет. Выговор от собственного мужа за помощь ученику — лишнее доказательство, что я ничего не могу сделать по-человечески.

Работа в конторе отупляет: сплошная машинопись и возня с документами. Пора подыскивать другое место. К. говорит, это у меня просто хандра и что надо взять себя в руки. Знаю, ты посоветуешь то же самое, да только как это сделать?

Напишу, когда настроение будет получше. В церкви давно не была. Может, на исповедь сходить — полегчает? Хотя Бог свидетель, жизнь здесь так скучна, что мне и исповедоваться-то не в чем, а хотелось бы.

Извини, мамочка…

Твоя любящая дочь.

Если жизнь среди мальчишек была полна проблем, то и работа на мужчин легкостью не отличалась. Положение ухудшалось тем, что меня нигде не оставляли в покое, и в пансионе, и в офисе я была под прицелом любопытных глаз. Офисная банда — активное женское ядро коллектива, основным интересом в жизни которого были сплетни, — в перерыв оккупировала кухню. Дамочки собирались вокруг стола, запасшись сигаретами, обедами, подогретыми в микроволновке, и ножами, готовыми вонзиться в очередную жертву. Моя самая большая врагиня и самая злостная сплетница была и самой толстой в нашей конторе. До того толстой, что однажды она явилась на работу с подвязанным подбородком, что, однако, не помешало ей бесконечно есть и трепаться. Наружу сквозь стиснутые зубы беспрерывно сочился сарказм, а внутрь по соломинке текло растаявшее мороженое.

Отдел, где работала я, заказывал обеды в офис, но иерархия соблюдалась и здесь: чем выше должность, тем дольше обед и тем лучше ресторан. Помимо рядовых клерков и адвокатов мужскую часть отдела составляли юристы узкой специализации, в обязанности которых входило открывать для состоятельных клиентов офшорные компании для уклонения от налогов. Эти юристы занимали привилегированное положение, поскольку, уступая адвокатам в квалификации, нередко больше зарабатывали. Офшор был связан в основном с Францией, а французским, кроме самого владельца фирмы, владел лишь Терри, которого рвали на части, донимая просьбами о переводе.

— Где Терри? — спросил Энтони, один из наших «офшорных» юристов, известный педант, до того спесивый, что смахивал на гнома.

— У вас за спиной, — ответила я.

Энтони обернулся: с полным подносом дымящихся чашек в кабинет вошел Терри.

— Ты мне нужен, Терри!

— Позже. Я занят.

— Чем это? Подаешь секретаршам кофе? — возмутился Энтони. — Мои самые крупные клиенты в данный момент торчат в зале заседаний! Все французы, и никто не говорит по-английски.

Терри открыл папку, закурил.

— Извини, не могу. Занят. — И в качестве доказательства щелкнул кнопкой диктофона.

Багровый от злости Энтони протопал вон из кабинета, что-то бурча о никчемных делишках, никотине и кофеине.

— А если я ему помогу с переводом? — сказала я.

— Сколько угодно, — бросил Терри.

Я была очень молода, к тому же женщина, к тому же простая машинистка, а мои сослуживцы-мужчины широтой взглядов не отличались. Энтони ушам своим не верил, не желая понимать, что я свободно говорю по-французски. Но клиенты пришли в восторг, а Энтони, пусть и с прохладцей, выразил благодарность. Час спустя, когда мы покинули зал заседаний, десяток секретарш отлепились от экранов компьютеров, чтобы пригвоздить меня взглядами. Французы же расцеловали в обе щеки и вообще устроили такой концерт, что поучаствовать в прощании вышел сам босс.

Вернувшись за свою раздолбанную машинку, я сразу ощутила перемену: работа впервые доставила мне удовольствие.

Вскоре я стала неофициальным переводчиком фирмы и вечно засиживалась допоздна, печатая документы для отдела недвижимости и переводы для кого угодно.

— Вас бессовестно эксплуатируют, — заявил Терри как-то вечером, когда мы оба задержались на работе.

— Но я по крайней мере учусь…

— …выполнять двойную нагрузку за зарплату секретарши. Попросите прибавки. Фирма не обеднеет, если заплатит вам за работу, которую вы делаете.

На следующий день я вошла в просторный кабинет кадровика — чванливого типа с чудовищными усами, загнутыми кверху.

— Удивлен, что ты так и киснешь в своем углу, — хмыкнул он.

— Именно об этом я и собиралась поговорить.

— И чего бы ты хотела? — вопросил он, с напыщенной важностью покручивая ус.

Чтобы меня воспринимали всерьез — вот чего мне хотелось до смерти. Но моя молодость, блондинистость, наличие бюста и отсутствие солидной профессии никак не вписывались в мужское понимание «серьезности». Офисные умницы умудрялись обращать патриархат себе на пользу, зная, что легкий флирт с начальством немедленно отразится на зарплате. Я в эту игру играть не желала — впрочем, мне бы и талантов не хватило.

— Я подумала…

— Момент! Сам догадаюсь. Хочешь уйти из отдела недвижимости? — Он откинулся в кресле, выпятив грудь в потолок, но не сумев этим маневром скрыть отрыжку.

— Потому к вам и пришла.

— Уж извини, красавица, секретарши больше нигде не требуются.

— Я и не хочу работать секретаршей.

— А кем же тогда ты хочешь работать? — поинтересовался он.

Я не удивилась бы, услышав продолжение «…когда вырастешь», и вдруг поняла, что просьба о честной оплате моего труда требует немалого мужества.

— М-м-м… переводчиком. На официальной основе, — выдавила я.

— В нашей фирме нет должности переводчика.

— Я уже месяц перевожу для клиентов! — Возмущение пересилило робость.

— Без инструкции мы не имеем права создавать новые должности. Извини, красавица.

Скорее всего, мои мольбы его смягчили бы и он удовлетворил просьбу, но я была вне себя от злости и, сама не заметив как, оказалась у двери. Обернулась, чтобы попрощаться — и решила не утруждаться: завороженный взгляд кадровика был прикован к моему заду.

В моем закутке меня поджидал Терри.

— Ну и как прошло?

— Другой работы для меня нет. — Я давилась слезами.

— Топай выше. Обратись к самому шефу. Лучше всего — в пятницу после обеда.

В пятницу я надела костюм, намекающий на мой деловой потенциал, и едва дождалась возвращения Юриста с обеда. Терри не ошибся: трапеза Юриста длилась долго, в соответствии с его положением в фирме. В половине четвертого он ввалился в офис и двинул прямиком в туалет. Я заняла пост у шкафа с картотекой, откуда было удобно преградить Юристу дорогу.

— Ой, извините, — сказала я, столкнувшись с ним лицом к лицу.

— Ничего страшного. — Продолжать путь Юрист не торопился.

— Можно отнять у вас минуту? Хотелось бы поговорить.

Юрист улыбнулся. Он любил беседы с глазу на глаз.

— Через десять минут жду вас у себя в кабинете.

Я постучала, дождалась разрешения войти и закрыла за собой дверь. Юрист восседал в дизайнерском кресле за бескрайним столом, на хрустальной пепельнице дымилась сигара, сквозь тонкие белые занавески у него за спиной в кабинет проникало солнце. Юрист вскинул брови:

— Итак? Чем могу помочь?

За десять минут я убедила его, что достойна продвижения по службе, но предложить он мог лишь место заместителя наглеца Энтони.

— Он не так плох, как кажется, — заверил Юрист при виде моего вытянувшегося лица. — К тому же в дальнейшем, если все пойдет хорошо, я предоставлю вам отдельный кабинет и секретаря. Надеюсь, вы меня не подведете. Я на вас рассчитываю. — Его губы дрогнули, обхватывая влажный кончик сигары.

Уже через несколько месяцев количество моих клиентов обеспечило мне собственного секретаря и отдельный кабинет со стеклянной стеной — напротив кабинета кадровика, отчего у того наверняка давление зашкаливало. Последним, однако, смеялся именно он: зарплата сотрудников была в его ведении, и мне он начислял ни фунтом больше, чем старшей секретарше.

В помощники для меня Юрист нанял девочку-секретаршу, и враждебность со стороны коллег нас быстро сблизила. Обе молодые, неопытные, мы и работали одинаково сумбурно. И если я ей дала шанс, то она мне — не один, пока я училась руководить подчиненным. Конечно, я гордилась своими достижениями, но в душе мечтала о большем: о командировке в Париж. В любой беседе с французскими клиентами я расписывала, как восхищаюсь их городом (который ни разу не видела), и предлагала облегчить им жизнь, лично приезжая в Париж по первому их требованию. С каждым днем я все больше вникала в не отличающуюся особой сложностью процедуру открытия офшорной компании, и мне не слишком долго пришлось ждать вопроса, которому суждено было изменить мою жизнь.

— А не слетать ли вам мухой в Париж? — спросил Юрист. — Там парочка клиентов хочет открыть компанию.

Я не колебалась ни секунды.

Довольно скоро деловые поездки в Париж стали регулярными, а работа заняла верхнюю строчку в списке жизненных приоритетов. Я была счастлива. В «Соун-Хаус» я появлялась все реже и сразу же исчезала в нашей квартирке, дожидаясь возвращения мужа. С Эриком и Хельгой почти не сталкивалась и потому особенно удивилась, когда однажды вечером заведующий пансионом возник у меня на пороге.

— Только что сообщили, что ваш муж сегодня не вернется. Сильный туман. Рейс задерживают, — сказал Эрик, скверно изображая сочувствие.

Два-три раза в год Учитель возил группу ребят во Францию на спортивные мероприятия. Тем вечером он обещал вернуться, чтобы отпустить Эрика и Хельгу на званый ужин у главы пансиона — престижнейшее мероприятие учебного года. Однако Учитель неожиданно застрял в аэропорту, Экономка, по своему обыкновению, испарилась — и Эрик с Хельгой рисковали лишиться развлечения, если быстренько не найдут замену моему мужу.

— Вы сегодня… дома? — начал Эрик, словно канатоходец, делающий пробный шаг.

— Дома.

— Мы были бы крайне признательны… (Вторую ногу на канат, балансирует над пропастью.) Признательны, если бы вы сегодня подежурили вместо мужа.

— Ладно, — сказала я, великодушно закрывая глаза на его лицемерие и взваливая на свои плечи ответственность за семьдесят мальчишек.

— Разумеется, им незачем сообщать, что кроме вас в пансионе никто не дежурит. И пожалуй, можно обойтись без обхода спален, — через плечо крикнул Эрик, уже семеня по коридору.

Младшие желали смотреть телешоу, заканчивающееся после официального отбоя, а старшие отпросились на вечеринку, с обещанием к полуночи вернуться. В девять часов я решила, что с проблемами покончено, как вдруг раздался стук, дверь открылась и вошел Староста. Я думала, он ушел с остальными на вечеринку, и от неожиданности не справилась с волнением; сердце ухнуло на дно желудка.

— Отпроситься можно? — спросил он.

— Куда собрался? — поинтересовалась я как можно безразличнее.

— В «Тратторию». У приятеля день рождения.

— Давно мечтаю сходить в этот ресторан.

— Я вас свожу, — пообещал он и добавил как нечто само собой разумеющееся: — Я задержусь до часу, ладно?

Протягивая ему листок увольнительной, я отметила и белизну свежевыглаженной рубашки, и небрежную элегантность «тертых» джинсов, едва державшихся на бедрах. Передо мной стоял юный мужчина, широкоплечий и длинноногий, с узкими бедрами, подчеркнутыми ремнем из Аргентины, куда Староста ездил играть в поло.

Ни один педагог не стал бы до часу ночи дожидаться ученика. Я дождалась, свернувшись на пуфике перед телевизором. За пять минут до назначенного времени дверь приоткрылась и голос Старосты произнес:

— Я вернулся.

— Отлично, спасибо. Спокойной ночи.

Я не хотела ни видеть его, ни слышать о том, как он развлекался, но в коридоре раздались шаги, и Староста замер на пороге, словно прикидывая, что делать дальше.

— Обожаю этот фильм. Можно посмотреть?

Он опустился прямо на пол, опираясь на пуф, — так близко, что у меня сердце заколотилось с удвоенной силой. К счастью, свет я не включала, так что Староста не мог увидеть волнения на моем лице. Сам же он был совершенно спокоен, сидел расслабленный, обхватив руками колени и сцепив ладони.

— Такая девушка не должна оставаться одна в субботний вечер, — сказал он.

Повернув голову, я поймала его взгляд.

— Я уже привыкла к положению спортивной вдовы.

— Вы для этого слишком молоды.

— Иногда я чувствую себя гораздо старше своих двадцати. — Мне захотелось открыть ему свой настоящий возраст; захотелось поделиться секретом.

— У меня были подруги и старше. — Подтекст его признания повис между нами, словно спелый фрукт на ветке.

— Я замужем. — Надеюсь, мне удалось изобразить смирение.

— Странно, что он выбрал такую девушку, как вы. Я его знаю десять лет, в детстве считал его классным. Только он скучный. А вы — нет.

Невыносимо. Невыносимо, что этот мальчик понимал меня так, как собственному мужу не удавалось. Я не имела права раскрыться еще больше или позволить ему ощутить, насколько я близка к падению. Безопасным было лишь одно решение — отправиться по кроватям поодиночке. Что я и сделала: поднялась и, не прощаясь, оставила его в мутном свете телевизионного экрана. И ключ в двери спальни повернула. На всякий случай.

Жизнь в «Соун-Хаус» была так скучна, присутствие Старосты так мучительно, а мой муж так равнодушен, что я радовалась каждой поездке в Париж. Поскольку количество французских клиентов росло, я бывала в их столице минимум дважды в месяц и планировала дни так, чтобы хватало времени на осмотр города. Я ходила по музеям, книжным лавкам, заглядывала в мое любимое «Café de Flore»: мне казалось, что Сэмюэл Бекетт все еще живет за углом и в любую минуту может присесть за соседний столик. На остров я всегда летела самым поздним рейсом и до «Соун-Хаус» добиралась в полночь, чтобы вопреки всем запретам, цокая каблучками и помахивая портфелем, пройтись по коридорам в отсеке для старших. Свет в спальнях давно был потушен, все в постелях, так что моя бесцеремонность ничем не грозила, пока однажды ночью, завернув за угол, я не налетела на Старосту.

— Ты что здесь делаешь? — шепотом завопила я.

— Услышал, как подъехала ваша машина…

По стенам коридора заплясал луч фонаря.

— Этто кто сдесь?

Хельга!

Староста толкнул меня к двери своей комнаты.

— Этто кто сдесь?

Пятно света приближалось.

Вылазка в коридоры старших была скверной штукой, но ничто в сравнении с тайным свиданием в темном углу. Староста безмолвно кивнул на дверь своей комнаты, повернул ручку, и мы как мыши юркнули внутрь. Хельга была совсем рядом; у меня едва сердце не остановилось, когда, посветив фонариком под дверь, она просвистела тяжеловесным шепотом:

— Сдесь кто-то есть?

Я до боли зажмурила глаза, а Староста, сорвав рубашку, нырнул в постель и протянул сонно:

— Что случилось?

Мечтая впечататься в стену, я перестала дышать и только молилась, когда Хельга медленно приоткрыла дверь. Она направила луч на совершенно невинное лицо парня, и тот сощурился, словно вырванный из глубокого сна.

— Исфини, что распутила. — Она спешно закрыла дверь.

А я сползла по стене на пол, ослабев от облегчения. Староста выбрался из постели, опустился на корточки рядом со мной, и мы беззвучно хихикали до изнеможения — пока до меня не дошло, что я нахожусь в одной комнате с полуобнаженным мужчиной.

— Пойду! — Я выпрямилась, но Староста меня удержал.

— Еще рано. Она может стоять в коридоре. — Его губы были у самого моего уха.

— Нет же, она наверняка ушла.

Разнос Хельги страшил меня меньше, чем воплощение в жизнь моих фантазий.

— Подождите. — Он взял мою руку. — Я хочу…

— Ну, что? — рявкнула я, в ужасе и от его самоуверенности, и от собственной тяги к нему.

Я не желала слышать, чего он хочет… не дай бог, не смогла бы устоять. Выпустив мое запястье, он медленно раскрыл ладонь и сплел свои пальцы с моими. Нежность этого жеста наполнила меня мучительным желанием. Не в силах видеть его лицо, его сочный рот, я опустила глаза, да только и это не помогло. У него оказались потрясающе красивые плечи и ключицы. Я зажмурилась, и в этот миг слабости он подвел меня к кровати.

— Я буду скучать по тебе, — сказал он.

После экзаменов, меньше чем через неделю, Староста покидал пансион. Я могла поставить под угрозу свой брак и карьеру своего мужа ради мальчика, которого, скорее всего, больше никогда не увижу. Я застыла, будто приклеилась к полу.

— Нет. Не могу. Прости. Я замужем.

Он долго молчал, такой красивый, высокий и такой близкий.

— Если я оставлю тебе свой телефон, — произнес он, скользнув пальцем по моему носу и задержавшись на губах, — обещаешь позвонить, когда доберетесь до кризиса семи лет?

Я приоткрыла рот ровно настолько, чтобы коснуться языком его пальца. Староста придвинулся, и еще чуть-чуть, и, наконец, прильнул ко мне долгим, мягким поцелуем. А потом я развернулась и выскочила из его комнаты, чтобы помчаться по коридорам в убежище супружеской спальни, где свет, без сомнения, уже был погашен.

После отъезда Старосты «Соун-Хаус» стал совсем не тем, что раньше. Присутствие Старосты и фантазии, что он во мне возбуждал, давали силы как-то терпеть жизнь в пансионе. А без него мне осталась лишь предсказуемость брака да офисная рутина. Работа с французами все чаще сводилась к перечислению наличных средств для уклонения от налогов. Я едва ли не ежедневно умоляла мужа бросить остров и уехать вместе со мной. Но он только отмахивался, твердя, что я его пилю не по делу, и я уже готова была сдаться, когда его бывший коллега, дослужившийся до директора школы в Англии, пригласил нас посмотреть его новую школу, где нашлось бы место и для моего мужа. Подогретый моим энтузиазмом, Учитель подтвердил коллеге, что заинтересован в работе на материке, а я тут же подала заявление в ближайший университет. Получив приглашение на собеседование, я решила, что наша жизнь наконец стартовала в нужном направлении.

Мы вылетели в Англию, затем неимоверно долго катили до места назначения. На следующий день я отправилась на собеседование, без заминки поступила на факультет права, а моему мужу тем же вечером предложили должность заместителя заведующего. Я была счастлива как никогда — вплоть до того момента на обратном пути, когда мой муж обернулся ко мне в салоне самолета и сказал:

— Для повышения самооценки неплохо. Но на самом деле нам всего этого не нужно, правда?

— Мне нужно!

— Мы же не хотим уезжать с острова, так?

— Я хочу!

— Ну а мы не уедем.

— Что?!

— Мы остаемся в пансионе. Разговор окончен.

Иной способ решения проблем моему мужу был неведом. Справедливый педагог, гордо несущий звание самого либерального среди своих консервативных коллег, в супружеской жизни Учитель навязывал свою волю, как истинный тиран. Нечего было и пытаться уговорить его переменить мнение. Словно мальчишке-младшекласснику, мне полагалось лишь уважать его запреты и подчиняться им.

«Соун-Хаус» ограничивал мое настоящее, а Учитель, при всем своем внешнем благодушии, в безапелляционном порядке создавал мое будущее. Я не знала, как ему объяснить, чтобы он понял: оставшись на острове, я сойду с ума. Все, что я знала, — это как быть хорошей, что неким извращенным образом означало: я в курсе, как быть плохой. Я сожалела об отъезде Старосты. Задержись он в пансионе, можно было бы угодить в скандальную историю — и с треском вылететь с острова.

Начать учебу в университете и осуществлять свои планы в одиночку мне в голову не приходило. Я жаждала ускользнуть из ловушки брака, но и вообразить не могла, как это сделать без помощи другого мужчины. Поскольку на Старосту рассчитывать больше не приходилось, я обратила свои надежды на единственного реального претендента.

Недели через две после поездки в Англию мы с Юристом случайно встретились на борту рейса во Францию, и он мимоходом предложил мне ужин в «Tour d’Argent», как только я вновь буду в Париже. Приглашение откровенное: ясно же, что после ужина придется провести ночь в отеле.

— Я замужем, да и вы женаты, — промямлила я, игнорируя холодок ликования, пронзивший меня до пят.

— Допустим, женат. Но супруга меня не понимает, — отозвался Юрист.

Разумеется, я выразила сочувствие. Не в силах противостоять милой лжи Юриста, да и своей собственной, я убедила себя, что стать содержанкой мне не грозит, поскольку я замужем, — и приняла приглашение.

Купаясь во внимании Юриста, я ощутила себя женщиной. Я восхищалась тем, что вместо молока он пил водку, одевался в дорогих магазинах, водил «астон мартин» и не возражал сбить меня с пути истинного. Гедонист и эгоист до мозга костей, Юрист оказался как раз тем, кто мне нужен. Я быстро уяснила, что основной его талант — быть плохим, и талант этот он развил настолько, что даже любовником был дрянным.

Впервые мы занялись любовью в Париже, точнее, в «Хилтоне» аэропорта Орли (что не совсем одно и то же), и этот первый постельный опыт невнятностью был вполне сравним с номером отеля. Картины на стенах — копии импрессионистов, от белья несло табаком, а за окном доисторическими птицами ревели самолеты. Наутро Юрист вылетел на остров первым рейсом, убедив меня, что возвращаться вместе было бы неблагоразумно. Следующего рейса я дожидалась в номере и в отсутствие отвлекающего момента (Юриста, иными словами) страдала от тоски, тошноты и стыда. Только там мне пришло в голову, что теперь я неверная жена. Я нарушила одну из заповедей и все же согласилась вновь встретиться с Юристом, ведь он сказал, что хочет меня, а мне так хотелось, чтобы меня кто-то хотел.

Поиск мест для свиданий был приключением, перед которым я не могла устоять, но если отели с каждым разом становились все лучше, о сексе я бы такого не сказала. Однако это не мешало мне искренне верить, что раз мы с Юристом любовники, значит, любим друг друга, и наша связь набирала обороты. Учитель ни разу не поинтересовался причиной моих долгих отлучек, хотя и отметил, что я перестала ныть. Как-то вечером он оторвался от телевизора, чтобы притянуть меня к себе на колени и шепнуть, покусывая ухо:

— Я тебя люблю. Ты так счастлива в последнее время. Слава богу, что ты образумилась.

Я в первый, но, увы, не в последний раз изумилась, что самый близкий мне человек воспылал ко мне любовью, когда моя уже прошла.

Тайному роману было несколько месяцев от роду, когда Юрист пригласил меня поужинать с его друзьями в ресторане, куда он нередко захаживал с женой. Он желал выйти из тени.

— А это не слишком смело? — засомневалась я.

— Плевать мне, что все откроется. Я тебя люблю.

В глубине души я понимала, что этот роман и преследовал целью именно «чтобы все открылось», а значит, надо быть безрассудной. Тем вечером шампанское лилось рекой, и из ресторана мы с Юристом отправились на его яхту. Мы шлепали босиком по гладким доскам трапа, уцепившись за руки и размахивая туфлями, страшно довольные своей отвагой. Ступив на палубу, Юрист жестом направил меня к каюте, а сам пошел за шампанским. Я осторожно спустилась по узкой лестнице, открыла дверь в каюту и окаменела. Мгновенно протрезвев, неслышно попятилась и рванула вверх по лестнице к Юристу.

— Там… какая-то женщина!

Юрист и бровью не повел.

— Должно быть, моя жена, — сказал он и повернулся как раз в тот момент, когда с бутылкой в руках она появилась на палубе.

Жена Юриста была мужеподобна, раза в два меня старше и жутко пьяна. Мы застыли, словно отмечая углы кривоватого треугольника. В надежде предотвратить насилие (винная бутылка — грозное оружие) я произнесла с достойным восхищения хладнокровием:

— Давайте поговорим.

К моему удивлению, все мы опустились в кресла. Юрист с женой — напротив друг друга, я рядом с ней. Меня внезапно обуял стыд.

— Простите. Пожалуйста, простите. — Я протянула к ней руку.

— Не прикасайся! — сказала она, словно плюнула. — И не думай, что ты какая-то там особенная! Ты у него не первая!

Я перевела взгляд на Юриста, ожидая возражений, но он на глазах сник.

Зато его жена продолжала бушевать:

— Ей известно, что у тебя дети — ее ровесники? А о твоих других интрижках известно? А о том, что болен, ты ей сообщил?

Болен?

— Дорогая, стоит ли начинать все заново? — пробубнил Юрист.

Жена будто оглохла.

— У моего мужа тебе после этого не работать. Вон с острова первым же рейсом — или ославлю во всех газетах!

— Она замужем, — слабым голосом сказал Юрист, как будто это некоторым образом искупало мой грех.

Юрист утверждал, что жена его не понимает, но та сцена убедила меня в обратном: она понимала его слишком хорошо. Также было ясно, что она его любит и без боя не отдаст. Пусть странный, но это был брак, и мне в нем не было места.

— Думаю, вам нужно поговорить наедине, — сказала я, изображая мудрость не по годам, и подхватила свои туфли.

— Завтра приходи. Я приму решение. — Такими глазами мог смотреть обмочивший штанишки малыш.

Я поймала такси до «Соун-Хаус» и прокралась в дом через заднюю дверь. Пустила горячую воду в ванну и долго отмокала в темноте, закрыв глаза. Голова шумела от шампанского и откровений последних часов. Особенно огорошили слова жены о болезни Юриста. Что за болезнь? Неужели и я подхватила? Я лежала в ванне целый час, пытаясь убить микробы, после чего в наглухо застегнутой пижаме, чтобы оградить от заразы мужа, легла в постель.

Мой муж едва шевельнулся, когда я устроилась рядом. Я чувствовала его тепло, слышала размеренное дыхание. Я все еще хотела его. Но больше мы никогда не будем заниматься с ним любовью, потому что я больше не могла притворяться, что у нас с ним общее будущее.

На следующее утро мы не сказали друг другу и двух слов. Он не спросил, почему я так поздно вернулась, а я ничего не объясняла, не приемля даже мысли о покаянии. Слишком велик был риск получить прощение.

— Выше нос. Постарайся не слишком устать на работе, а вечером, может, прогуляемся по берегу, — сказал Учитель и, скользнув губами по моей щеке, отправился в школу.

Прогуляемся по берегу? Он никогда такого не предлагал. Я даже подумала, не остаться ли, однако прогулка по берегу ничего не могла изменить. Я написала мужу прощальное письмо и положила на кровать, где оно сразу бросилось бы в глаза.

Перед лицом Господа (и кое-кого из смертных) я поклялась оставаться в браке до последнего вздоха; тем удивительнее было оформлять развод — и ощущать себя очень даже живой. Я поставила знак равенства между свободой и счастьем, но каждый день моей независимости увеличивал пропасть моего одиночества. Оказалось, что свобода имела смысл исключительно в сочетании с моей любовью к Юристу. Уверенная, что пылаю любовью, я подыскивала в Лондоне гнездышко для наших свиданий. В Найтсбридже нашлась милая квартирка, и Юрист прислал чек, чтобы внести задаток и месячную ренту. Поскольку предыдущие жильцы собирались съехать лишь через пару дней, моя сестричка, только что получившая свидетельство о разводе со Змееловом, пристроила меня к своей лучшей подруге Анне.

Известный тренер по верховой езде, Анна снимала домик в огромном поместье, где и приняла меня с распростертыми объятиями. Мое семейное положение ее ни в малейшей степени не волновало. День стоял сентябрьский, жаркий, и залитые солнцем поля вокруг ее коттеджа казались декорациями к художественному фильму: вековые деревья, шелк высокой травы, пляшущая над рекой в предвечерних лучах мошкара. Анна устроила вечеринку для своих подопечных, наездников мирового класса, которых она тем летом готовила к олимпиаде, и границу ее владений отмечали «рейндж-роверы» и открытые авто. Мне и в голову не пришло присоединиться к их празднику жизни; я издали смотрела, как они готовились к гонкам на дряхлых весельных лодках.

Спортивного вида, хотя и заметно зрелых лет мужчина в плоской твидовой кепке уже забрался в лодку и держал весло на манер гондольера. Женщины-наездницы тоже попрыгали в лодки и схватились за весла, демонстрируя боевой дух. На полпути к противоположному берегу лидировал хохочущий гондольер. Собственно, хохотали уже все участники любительской регаты, но своего пика хохот достиг в тот момент, когда лидер начал тонуть. Его лодка медленно наполнялась водой, а что-либо сделать он был бессилен.

Моя сестричка, одиноко сидевшая на стоге сена, как и я, не принимала участия в общем веселье. Неделю назад она оставила место няни в каком-то титулованном семействе и сейчас выглядела такой грустной, что я уж было кинулась к ней — утешить, да только меня опередили. При виде изысканного молодого человека в потрепанном кашемировом свитере моя сестра ожила, засветилась и засмеялась, откинув голову, а незнакомец осторожно убрал ей за ухо прядь золотистых волос. Сцена слишком напоминала любовную, чтобы вторгаться, и я вернула внимание цирку на воде.

— Вы кто? — раздался голос у меня за спиной.

Голос принадлежал гондольеру в промокших до бедер брюках. Я назвалась и повторила тот же вопрос.

— С Анной работаете? — продолжил он вместо ответа.

— Нет. Я не езжу верхом.

Это было смелое признание, учитывая, что слово «наездник» разве что не было написано на лбу у моего собеседника. Даже ноги он ставил так, словно сидел в седле.

— Ну а шоколадный торт, надеюсь, едите?

— Конечно, — кивнула я, и мы пошли в конец очереди за тортом.

— Дорогой! Да ты насквозь промок! — Женщина из очереди, с длинными светлыми волосами и скрежещущим смехом, обняла гондольера за плечи, ладонь ее приклеилась к шее, где у него кончались волосы, и комаром присосалась к его щеке.

Оказавшись третьей лишней, я попятилась от парочки с их фамильярностью, щедро наполнила тарелку клубникой и тортом и отправилась на поиски сестры. Обнаружив ее в обществе все того же высокого мужчины, я устроилась прямо посреди луга и занялась ягодами — наверняка последними в сезоне, судя по их медовой сладости.

— Куда вы исчезли? — Гондольер Без Имени вновь высился надо мной.

— Не понравилась вашей жене.

— Она мне не жена. Как насчет вас? Вы — жена?

Один вопрос без ответа был за мной. Кивнув в сторону своей сестры, я спросила:

— Знаете этого парня?

— Знаю. А вы — эту девушку?

— Знаю.

Спустя десять минут мы вчетвером ехали в «лендровере» — сестра на переднем пассажирском месте, рядом со своим приятелем Гарри, а я сзади, с гондольером, пытавшимся завладеть моими ладонями — жестом одновременно очень интимным и до странности официальным. Ухабистая проселочная дорога сменилась ровной: мы катили по выложенной каменными плитами подъездной аллее к родовому замку из тех, за вход в которые туристы платят деньги, а на осмотр тратят целый день.

Через боковую дверь Гарри провел нас в темно-бордовую комнату, где столик на колесах ломился от бутылок с напитками на любой вкус. Я бы предпочла шампанское, но сестра захотела джин с тоником, и я присоединилась. Мужчины выбрали водку со льдом и уже нарезали последний лимон, когда в комнату вплыл дворецкий.

— Добрый вечер, ваша светлость, — приветствовал он хозяина замка. Гарри, как ни парадоксально, оказался герцогом.

— Благодарю вас, Руперт, мы справимся сами. Можете быть свободны до утра.

Мы перешли в бескрайнюю гостиную, и я устроилась на круглом диване у камина: шорты вдруг показались слишком куцыми и перепачканными травой, чтобы валиться в шикарное кресло. В то время как гондольер держал дистанцию чересчур, на мой вкус, короткую для человека, не желающего называть свое имя, Гарри окружил мою сестричку почтительным вниманием. Их нежность и явная тяга друг к другу создавали атмосферу страсти, которая накрыла нас всех. Момент редкостных возможностей мог увести куда угодно, если бы не был прерван: входная дверь хлопнула, и в гостиной появились три девочки-подростка.

— Папочка…

— Девочки! Уже вернулись из школы? — Гарри поднялся им навстречу. И тут же обернулся к гондольеру: — Нашим гостьям, пожалуй, пора возвращаться. Их наверняка заждались.

Магия момента была утрачена, но гондольер по крайней мере спас меня и сестру от унижения.

— Вперед, девушки! — воскликнул он, хлопнув в ладоши. На его лице сияла дружеская улыбка, в глазах заплясали смешинки. — Вернуть вас к Анне на пикник — мое самое горячее желание.

Следующим утром гондольер позвонил Анне, чтобы поблагодарить за радушный прием. Он также поинтересовался, не сможет ли «одна из тех девушек» взять на себя запись результатов отборочных соревнований, назначенных на середину дня.

— Ваша сможет, — ответила Анна, давая понять, что его мотивы очевидны.

Три часа спустя я вела машину к полю для выездки, где меня представили тренеру. Вдвоем с ним мы устроились в «рейндж-ровере», припаркованном у короткой стороны прямоугольного поля, тренер следил за успехами наездников и лошадей, а я записывала его комментарии. Гондольер внимал нашей беседе, заняв пост у дверцы с моей стороны.

— Верхом ездите? — спросил тренер.

— В шесть лет каталась на осле и еще как-то раз на верблюде, в зоопарке. — Причастность к конному спорту в этом обществе ценилась очень высоко, но вранье было чревато.

Гондольер пригласил меня на обед, поданный в бывшем амбаре неподалеку от элегантного особняка. Сам он предпочел сесть отдельно, оставив меня в компании участников выездки, но, несмотря на дружелюбие моих сотрапезников, я очень скоро устала от главенствующей в их беседе лошадиной темы и собралась уходить. Прощание с гондольером показалось излишним: он был поглощен застольной дискуссией. Я уже села за руль и повернула ключ зажигания, когда гондольер прибежал на парковку.

— Вы куда?

— Обратно, к Анне.

— А я хотел пригласить вас на чай. Там будет парочка моих друзей. Пожалуйста, соглашайтесь!

Я согласилась. Я только счастлива была отвлечься от хаоса в моей жизни.

— Поедем вместе на моей машине? Сможем пообщаться, — предложил он, однако равноправия в общении не принял, немедленно перехватив право на вопросы.

— Где вы живете?

— В Лондоне, — нарочито туманно отозвалась я.

— Где именно в Лондоне?

— На Чешем-Кресчент.

— Вы что же, родом из Лондона?

Вполне оправданное недоверие: район я назвала самый дорогой и машину водила соответствующую, зато туфли в эту картину не вписывались.

— Из Шропшира.

Я прочитала его мысли: ага, нашлось объяснение не столичному налету в выговоре. Вероятно, он и прочие детали дорисовал: небольшая частная школа, собственный теннисный корт, однако пони не держали, поскольку верхом она не ездит.

Мой спутник вел машину, а я незаметно изучала его профиль. Гондольер был классически хорош собой.

— Вы так и не представились, — сказала я.

Он назвал только свое имя и тут же попросил номер моего телефона. Я улыбнулась, покачала головой, и остаток пути мы проехали молча.

Чаепитие происходило в студии у известной скульпторши, в обществе мраморных и бронзовых лошадей, ожидающих отправки во все концы света. Несколько экземпляров, сообщила хозяйка, займут свои места во дворцах владык Ближнего Востока, а одна лошадка предназначена для «домишки Твинки на Багамах». Неожиданно глаза дамы загорелись:

— О-о, дорогой! Хочешь сплетню? Нянька нашей старушки Ф. влюбилась в Гарри! Он ведь в их дом частенько заглядывает — а нянька решила, что он к ней приходит. Совсем ошалела, пришлось ее уволить, так что они остались без няни и разрываются на части. Как думаешь, Гарри способен увлечься нянькой?

Я стояла у окна с видом на лужайку, где дети скульпторши играли в крикет. Чаем меня угостили, однако из беседы исключили — и слава богу. Няня, о которой шла речь, была моей родной сестрой, и гондольер об этом знал. Он рассмеялся скованно, но тему не развил, ограждая нас всех от неловкости. Почему, спрашивается, эта дама считала таким уж невероятным, что одинокий мужчина, пусть даже герцог, влюбился в мою рыжеволосую красавицу сестру, пусть даже она всего лишь няня? Гондольер вернул беседу в прежнее русло творчества, а я ушла в свои мысли: мальчишки на лужайке напомнили о счастливых днях островной жизни, сейчас казавшейся такой привычной.

Далекий голос окликнул меня по имени. И еще раз. Я очнулась — гондольер протягивал мне егерские боты:

— Мы решили прогуляться. Хотите с нами?

Сентябрьское солнце висело совсем низко над горизонтом и только светило, но не грело, пока мы шли по узкой тропинке, что вилась вдоль реки и убегала в поля. Оставив своих спутников далеко позади, за беседой об общих знакомых, я подобрала юбку, чтобы голыми ногами ощутить шелковистость высокой травы. Я наслаждалась безмятежностью золотых полей в предзакатных лучах, когда пушистый колосок защекотал мне шею. Я обернулась. Сзади стоял гондольер, и две наши тени вытянулись бок о бок на земле.

Поле для выездки мы, вернувшись, обнаружили пустым. Все уже разъехались. Я тоже собралась в обратный путь, но была остановлена вопросом:

— Вы точно запомнили мой номер телефона? — Гондольер продиктовал его вторично; я кивнула, не слишком, впрочем, напрягая память. — Позвоните, пожалуйста. (Я кивнула еще раз.) Лучше запишу. — Он вручил мне листок с аккуратными, четкими цифрами. — Вот, положите в карман. Не потеряйте!

Обосновавшись в квартире на Чешем-Кресчент, я жила в ожидании звонка Юриста. Через неделю молчания забеспокоилась, что он меня больше не любит. Через две недели засомневалась — а любил ли когда-нибудь? Через три недели мысли о любви испарились, осталась лишь тревога о ренте. Интерес ко мне, возможно, потерял Юрист, но отнюдь не домовладелец, который названивал ежедневно с вопросом о дате следующего платежа. Я долго потчевала его известной мантрой должников «теперь уже точно со дня на день», однако рано или поздно наступает момент, когда тянуть некуда. Мы договорились встретиться.

— Похоже, у вас неприятности, — сказал домовладелец, увидев смятение на моем лице. — Не хотелось бы осложнять вам жизнь, но мне и вправду очень нужны эти деньги.

Похожий на музыканта или писателя, он был полон сочувствия, и я решилась рассказать ему о Юристе.

— Негодяй он, этот ваш… но вы не первая и не последняя, кого обманул женатый приятель. Учитывая задаток, немного времени у вас еще есть. Не забывайте только за телефон платить, да не бейте там ничего. — Это была шутка, но никто из нас не улыбнулся. Поправив очки на носу, домовладелец виновато моргнул: — Видите ли, я пишу… а все эти долги так отвлекают.

Он напомнил мне Тома Стоппарда, только в очках, и так явно страдал от проблем с рентой, что я проглотила гордость и набрала номер секретарши Юриста.

— Кто его спрашивает? — проскрипела секретарша.

— Подруга.

Она прекрасно знала, с кем разговаривает.

— Его нет. Он отдыхает на Бермудах. С женой.

Последнее было излишним, но секретарше доставило удовольствие уточнить.

Одно дело — подозревать, что роман подошел к концу, и совсем другое — узнать наверняка. Одиночество накрыло меня с головой, а тут еще сестричка подсыпала соли на мои раны: вечером она позвонила, чтобы сообщить, что сгорает от любви.

— Я без ума! Он француз, он замечательный, и мы будем жить в его домике на западном побережье Франции! Там нет ни телефона, ни электричества!

— И чем же вы будете заниматься?

— Выращивать овощи и делать ребятишек.

Я постаралась изобразить радость за нее, но, положив трубку, еще больше расстроилась. С приближением вечера мне стало совсем тоскливо. Нужно было поговорить с кем-нибудь, кто просто выслушал бы и посочувствовал, да только с кем?.. Неожиданно на память пришел гондольер. Скомканный листок с номером нашелся в кармане юбки.

— Алло? — выпалил он так резко, что я едва не бросила трубку.

— Это я… помните, мы с вами познакомились…

— Дорогая, я уж и надеяться перестал.

Он был так счастлив, что мне пришлось закусить губу, чтобы удержаться от слез.

— Дорогая, вы слушаете? Можно я заеду за вами, поужинаем «У Аннабель»?

— Нет, только не сегодня. — Я представления не имела, кто это — и что это — за Аннабель.

— Тогда завтра?

— М-м-м… нет, пожалуй.

В трубке зашелестело — гондольер листал ежедневник. Я сама себя загнала в угол. Мне ведь всего лишь нужен был голос в трубке. И что было не позвонить «Добрым самаритянам»?

— В четверг в восемь, согласны?

Я услышала скрип кресла — гондольер подался вперед, чтобы записать мой адрес и телефон. Все. Я внесена в его ежедневник. Он пригласил меня на свидание.

На следующий день в почте оказался пакет от моей сестры, внутри я нашла небольшую книжку ливийского философа Джибрана под названием «Пророк». Сестричка заложила двадцать девятую страницу и подчеркнула строчки:

Отличный совет для тех, кто выращивает овощи, а как прикажете идти в ногу с землей мне, живущей в сплошь заасфальтированном городе?

«Я имею в виду, — приписала сестричка, — что труд полезен и что тебе станет гораздо лучше, как только ты пойдешь работать».

Чистая правда. Мне нужно было не только чем-то занять свои дни, но и найти средства на пропитание: выходное пособие Юриста таяло на глазах. Не далее как вчера, оказавшись на узкой улочке позади «Харродз», я не сдержала тяжкого вздоха при виде вывески «Секретари Найтсбриджа» в окне над кафе-бутербродной. Не долго уж мне осталось до встречи с ненавистной пишущей машинкой.

Я нажала кнопку звонка, и замок двери щелкнул, открывая путь. Узкая лестница спиралью поднималась к офису величиной с коробку от обуви. Спиной ко входу, прямая как палка, за единственным столом сидела женщина с туго стянутыми гладкими черными волосами и крупными жемчужными серьгами в ушах. Элегантность ее облика бросала вызов жалкой обстановке. Женщина крутанулась в кресле лицом ко мне — и у нее отвисла челюсть, блеснули золотые коронки, которых в наши школьно-монастырские дни не было.

Хелен была тогда моей единственной подругой, а после экзаменов мы как-то потеряли связь. Ее отец, известный психоаналитик, поощрял «всестороннее самовыражение» дочери, и Хелен, кажется, наивной не была никогда. Семнадцатилетней девчонкой она встречалась с приятелем гораздо старше себя (точный возраст она держала в секрете), который возил ее на выходные в Париж и Рим. Каждый понедельник я изумленно таращила глаза, когда он высаживал ее у ворот монастыря из синего «астон-мартина».

Хелен уже в школе знала, что будет жить в Лондоне, но заточить себя в четырех стенах секретарского агентства над бутербродной («деликатесная, дорогая, это называется деликатесная»)?! Странный выбор для девушки, в которой дух свободолюбия воспитывали с пеленок. Нет, определенно в ее жизни что-то пошло не так, но, зная Хелен, я отказалась от расспросов. Для дочери психоаналитика моя подруга была на изумление скрытна. Зато сигаретами заядлая курильщица всегда готова была поделиться.

— Кури. — Она протянула мне пачку легких «Мальборо».

Я покачала головой.

— Хорошая девочка. Как насчет «Марса»?

Мы как-то целое полугодие ужинали исключительно «Марсами», разрезая батончики по горизонтали, чтобы избавиться от фальшивой нуги и оставить только карамельный верх: больше вкуса, меньше калорий.

— «Марсы» теперь под запретом, — сказала я, и мы, вполне логично, переключились на тему мужчин. О Юристе я, однако, не упомянула и насчет развода не распространялась. — На первом месте у меня работа, поскольку Лондон — город дорогой.

— Неужели? Долго вычисляла? — Хелен выдвинула ящик с бланками. — Вот, заполни, и через неделю работа у тебя будет. — Она протянула мне анкету с огромным количеством пунктов, озаглавленную «Психологический портрет работающей женщины» и составленную, к слову сказать, самой Хелен.

Свое обещание Хелен сдержала. Уже в следующий понедельник я стала секретарем владельца империи недвижимости, у которого секретарши, как меня предупредили, не задерживались, поскольку он регулярно доводил их до слез. Однако из моего «психологического портрета» следовало, что скверный характер магната меня не слишком пугал — при наличии в кабинете естественного освещения и красивого вида из окна. Окна офиса магната выходили на Гайд-парк; вековые деревья оберегали мое душевное равновесие. Платил крез щедро (в соответствии с еще одним важным пунктом моей анкеты) и оказался в достаточной степени оригиналом, чтобы вызывать интерес (опять же, отвечая моим требованиям). Машинописью он меня не загружал, стенографией и того меньше, что не могло не радовать. Откровенно говоря, на основе моих ответов Хелен сделала вывод, что я «не гожусь для секретарской работы», однако закрыла на эту мелочь глаза, объяснив позже, что «поиски идеальной для тебя работы заняли бы вечность, а квартплата не ждет».

Хелен пригласила меня к себе и завалила полезными сведениями о жизни в Лондоне: лучшие бары, лучший фитнес-клуб, лучшие места для прогулок в парке, лучший в Челси магазин секонд-хенд («только дизайнерские вещи, некоторые даже не ношеные»). Все рекомендации преследовали единственную цель: найти мужчину, причем в идеале Мужчину как такового, а не идеального мужчину, так как, по уверению Хелен, «идеального мужчины не существует».

— И не вздумай воротить нос, если не придешь в экстаз от первого же приятеля, — у него ведь друзья есть, кто-нибудь да понравится. Уж поверь, так оно и бывает, — уронила она устало.

— А я уже познакомилась! — сообщила я, сама себе дивясь: меня послушать, так эта встреча была неизбежна.

— Гляди-ка, какая шустрая. И кто он?

Я назвала имя гондольера.

— А фамилия?

— Не говорит.

— Странно. Куда водил?

— Пока никуда, но на следующей неделе ужинаем у какой-то Аннабель.

— «У Аннабель» — это шикарный ночной клуб на Беркли-сквер. — Из шкафа позади дивана Хелен достала черное платье с длинными рукавами. — Можешь надеть, только дай самое честное слово привести в порядок голову. С такой прической в этот клуб не пускают. — Хелен трещала, стоя кверху задом — подыскивала в шкафу сумку под платье. — Вот! — Она выпрямилась с изящной шелковой сумочкой в руках, сплошь расшитой перламутровыми бусинами.

Я сложила вещи Хелен и уже записывала телефон ее парикмахера, когда раздался звонок и Хелен открыла дверь гиганту с лицом эльфа и робкой улыбкой, от которой в уголках глаз за стеклами очков в золотой оправе разбегались морщинки-лучики. Гость протянул Хелен тщательно упакованную книгу:

— Вы не могли бы отдать это Лидии? Сто лет уже обещаю вернуть.

Лидия и Хелен вместе снимали эту квартиру, хотя она была немногим больше моей.

Гигант улыбнулся мне (губы узкие, а рот широкий) и протянул руку. Взгляд Хелен метнулся от него ко мне и обратно.

— По глотку вина — не возражаете? Мы как раз собирались открыть бутылку.

— Нет-нет, мне надо бежать! — выпалила я.

В глазах Хелен читался вопрос: «Это куда же, дьявол тебя побери?» Очевидно, вино должно было удержать гостя — для моего же блага, — но меня обуяло желание сбежать, едва я увидела этого парня. Чем-то он меня тревожил, и нисколько не хотелось задерживаться, чтобы выяснить, чем именно. Поблагодарив Хелен за платье, я выскочила за порог и рванула по улице. Пакет с платьем хлопал по ногам и лип к коже. Прохожие жались к краю тротуара, а я все летела, летела, пока легкие не свело от боли, пока всю меня не скорчило от боли. Дома я приняла очень горячий душ, поставила чайник на огонь и, кажется, начала приходить в себя, когда зазвонил телефон.

— Он просит твой номер. Можно дать? — пробормотала в трубку Хелен; гигант все еще был у нее.

— Но у меня и так свидание, ты же знаешь. Мало мне одного таинственного незнакомца?

— С тем свидание через неделю. А этот вот он, рядом. Молодой, интересный, с кучей друзей. — Ее голос упал до едва слышного шепота: — И говорят, бесподобен в постели.

Через пятнадцать минут вновь раздался звонок.

— Я попросил ваш телефон у Хелен, вы не против? Можно вас сегодня куда-нибудь пригласить? Чаю выпить или вина… неважно. — Помолчав, он добавил твердо: — Я бы очень хотел вас увидеть.

Его прямота меня покорила. Парня можно пригласить на чашку чая, решила я, что тут же и сделала. До его появления времени оставалось в обрез. Предстояло решить: вымыть посуду или сменить пижаму на что-нибудь не столь уютно-домашнее. Я выбрала чистоту и к тому моменту, когда зажужжал домофон, перемыла двухдневную гору тарелок. По дорожке тициановского оттенка синего гость спустился в мой подвал, где за чаем с медом мы проговорили до полуночи. Волнистые светлые волосы, острый взгляд небольших глаз и очки придавали ему сходство с ученым, однако сам он назвал себя «человеком физического труда». Год назад он оставил работу в Сити, купил дом и теперь отделывал его собственноручно, чтобы прибыльно продать.

— Отказ от прекрасного жалованья и карьеры в Сити ради свободного плавания стоил мне дороже денег, — вздохнул он. И пустился в рассказ о девушке по имени Кандида, которую он любил и потерял.

Кандида стала основной темой нашей беседы на следующие два часа, и все же мы решили встретиться завтра. И послезавтра. И еще через день. К пятому дню он перестал бесконечно вспоминать Кандиду и сделался моим Любовником. У него были длинные руки, длинные ноги, длинный нос, длинное все. Признаться, он меня сразил.

К четвергу ужин «У Аннабель» показался мне тяжкой повинностью — но лишь до момента, когда мой новый друг, в темно-синем костюме и мокасинах от Гуччи из жатой, начищенной до черного глянца кожи, возник на моем пороге. В руках он держал букетик душистого горошка нежнейших оттенков.

— Из собственного сада. — Склонившись в легком поклоне, он протянул мне цветы. И скользнул губами по уголку моего рта.

Широко распахнутыми глазами я следила за дорогой: Найтсбридж, Мэйфер, вверх по Парк-лейн, вкруг Беркли-сквер. Меня, едва знакомую с Лондоном, очень впечатлила уверенность, с которой он лавировал по улицам. На Беркли-сквер он остановил машину, бросил ключи слуге в зеленой ливрее и цилиндре, взял меня под руку и повел вниз по ступенькам, в обеденный зал ночного клуба, где нас приветствовал обходительный итальянец.

— Добрый вечер, милорд!

От потрясения, что гондольер носит титул, я метнулась в дамскую комнату, которая оказалась вовсе не дамской комнатой. Еще одна обходительная личность в серо-черных полосатых брюках дворецкого направила меня дальше по коридору. Дежурная старушка в золоченом кресле едва взглянула на меня — и все поняла. И я тоже поняла — мое платье ее не обмануло. На мне не было ни манто, ни шали, а значит, ей нечего было ждать, кроме вежливой улыбки. Под ее колючим враждебным взглядом я освежила помаду, чтобы оправдать свое здесь присутствие, и замерла, глядя в зеркало. Что я тут делаю? В платье с подружкиного плеча, в обществе старого лорда? И почему он внушает такое почтение?..

В тот миг я решила, что этот мужчина, кто бы он ни был, мне подходит, а приняв это решение, вернулась в зал, где он меня, к моему облегчению, терпеливо ждал. Лорд или не лорд, он пугал меня меньше старушки на троне в уборной.

Нас провели к столику в углу зала, где было так темно, что мы с трудом видели друг друга, не говоря уж об остальных посетителях. Надев очки со стеклами полумесяцем, Лорд придвинул к себе горящую свечу и открыл меню. Заказал он паштет «триколор», запеченную рыбу и белое бургундское, а я доверилась его вкусу — меню в сравнении с Лордом меня мало интересовало. Я пыталась рассмотреть его получше, но освещение не позволяло. Собственно, это был фирменный знак «У Аннабель» — здесь искусители трудноопределимого возраста пускали пыль в глаза своим жертвам, и только обслуге дозволялось сохранять ясность видения.

Отрезав ломтик масла, Лорд пристроил его на хлеб и добавил такой слой соли, что я невольно обеспокоилась его давлением. Однако во время танца, чувствуя уверенную ладонь у себя пониже талии, я и не вспомнила о его летах.

После ужина Лорд отвез меня обратно и вышел из машины, чтобы проводить до входа. Мы остановились в круге желтого света от уличного фонаря; я медлила с прощанием.

— Пригласите? — спросил Лорд.

— Нет, не могу.

— Даже на чашечку кофе?

— Не думаю.

— Радость моя, это да — или нет?

— Это нет. Но за вечер огромное спасибо.

Я думала, Лорд тут же развернется в гневе и обиде, а он опустил ладонь на мое бедро и оставил на моих губах невесомый поцелуй, надолго сохранившийся в памяти.

Интуиция свойственна мужчинам в гораздо меньшей степени, чем женщинам, однако мужчина всегда чувствует, что женщина к нему охладела. Как правило, он выбирает этот день, чтобы заявить о своей непреходящей любви. Или хотя бы наносит визит с расчетом на вспышку страсти. Теперь, когда мое свободное время было поделено между Любовником (шесть ночей в неделю) и Лордом (вечера по четвергам — рестораны, театры, «У Аннабель»), Юрист всплывал в памяти лишь в связи с месячной рентой или БМВ. Продажа машины положила бы конец и неприятным воспоминаниям, и финансовым трудностям. Я поместила объявление в местную газету и очень скоро вручала ключи новому владельцу — с чувством, что одновременно говорю «прощай» и черным дням моего прошлого. И плевать, если я больше ни разу в жизни не услышу голос Юриста. Естественно, он позвонил на следующий же день.

— Я по тебе скучал, красавица. Завтра буду в Лондоне. До встречи в шесть.

Он был явно доволен собой, и я оставила его в заблуждении, что горю желанием увидеться. Я даже встретила его улыбкой, когда он спускался по лестнице, демонстрируя загар Бермуд, особенно выразительный на фоне яркой рубашки.

Это был абсолютно чужой человек, который почему-то взял меня за руку и повел в спальню.

— Жена ждет в отеле, так что давай быстренько.

— Быстренько — что?

— А ты изменилась, — равнодушно хохотнул Юрист, словно я нынешняя, как и я прежняя, была ему совершенно не интересна.

— Мы бог знает сколько не виделись, а жизнь здесь, между прочим, дорога, — сказала я.

— Ренту оплачу, обещаю. Вот только жена меня ни на шаг не отпускает. Сбросила двадцать фунтов, выглядит шикарно, и требует секса каждую секунду. — У него получилось на выдохе, в одно слово: «секса-каждую-секунду», и Юрист всплеснул руками: мол, ну что я могу поделать?

Он снял пиджак в микроскопическую полоску, расстегнул рубашку, почесал живот, загорелым валиком нависший над ремнем от Гуччи, и успешно проигнорировал мою неподвижную позу — скрестив руки на груди, я и не думала разоблачаться. А затем жестом, который я не так давно сочла бы игривым, опрокинул меня на постель и рухнул сверху.

— Не хочу! — Я уперлась ладонями в его плечи.

Задыхаясь под несносной тяжестью, я пихалась что есть сил, извивалась, морщилась и уже готова была заорать, когда он вдруг отпрянул, словно от дурного запаха. Без единого слова Юрист застегнул рубашку, надел пиджак и шагнул к двери.

— Ты все понял, не так ли? — Кажется, мне захотелось его утешить.

— Понял, — бросил он через плечо. — Надеюсь, ты тоже.

На верхней ступеньке он все же обернулся, чтобы пригвоздить меня тяжелым взглядом, — и ушел, неторопливо и с достоинством, которым не обладал.

Вечером пришел Любовник, и мы отпраздновали кончину Юриста в моей судьбе. Чуть позже, лежа в постели, Любовник смотрел, как я раздеваюсь.

— Ты должна вызывать в мужчине страх, когда снимаешь перед ним одежду, — сказал он.

— Это еще почему?

— Таковы женщины. В этом их власть над нами. Никогда не отворачивайся, чтобы раздеться. Будь уверена в себе. — Он забросил руку за голову. — Почувствуй свою силу.

Я нырнула в постель и обвилась вокруг него — мои комплексы испарялись, стоило мне оказаться в горизонтальном положении.

— Смешная девочка. Смешная взрослая девочка.

Любовник погладил мои волосы и нашел губами мой рот, приглашая к сексу. Рядом со мной секса он хотел всегда. Отдыхая после третьего раза за ночь, он пообещал назавтра приготовить ужин на основе афродизиаков.

— Мне с тобой допинг излишен, — возразила я. — К тому же завтра вечером меня не будет.

— Куда ты идешь?

— В театр.

— На что?

Спросить напрямик «с кем?» было небезопасно: ответь я, что с Лордом, моему Любовнику пришлось бы возмущаться, а это было не в его духе.

— «Моя прекрасная леди».

— Мюзикл?

Брови Любовника горестно сошлись на переносице. Мюзиклы предпочитают старики, а значит, я приглашена Лордом. Хорошо еще, выбор пал не на любимый Любовником Национальный театр, иначе он совсем скис бы.

Мы с Любовником никогда никуда не выбирались. Готовили дома и не вылезали из постели. Лишь однажды в субботу поехали вместе в бассейн, где Любовник утащил меня подальше от женщин с целлюлитными бедрами и ныряющих «бомбочкой» мальчишек.

— Когда-нибудь занималась любовью в воде? — Он убрал прилипшие к моему лицу мокрые волосы, и этот простой жест так меня вдохновил, что идея секса в хлорированной воде бассейна, в окружении полуобнаженных красоток Южного Лондона, не показалась такой уж нелепой.

Любовник никогда не приглашал меня к себе, хотя я и давала понять, что не прочь провести вечер в его владениях. Мои намеки он либо игнорировал, либо находил отговорку. Я решила, что он живет или в машине, или в том самом доме, который отделывает, потому и проводит у меня почти все ночи.

— Зачем тебе этот старик? — равнодушно, как бы между прочим, поинтересовался Любовник.

— Не знаю. Не очень-то он и нужен. Не расстроюсь, если больше его не увижу.

— Тогда зачем идешь с ним в театр?

— Он ведь пригласил.

— Всегда можно отказаться.

Я умолкла; от этих слов почему-то захотелось плакать. Возможно, Любовник и рад был моим страданиям, но все же через несколько минут привлек меня к себе и качал в объятиях, как маленькую, пока я не уснула.

Мне не приходило в голову разорвать отношения с благородным Лордом. Думаю, причина крылась в его манере: он не просил, он требовал, а мне это нравилось — хотя и не должно было. Позже я сама стану себя презирать, а тогда послушание давалось мне без труда. К тому же достоинства Лорда существенно превосходили его властность. Я была счастлива проводить время со светским человеком. Восхищаясь его знанием жизни, я закрывала глаза на тот факт, что меня он совершенно не знал и узнавать не стремился.

Спустя примерно неделю после нашего театрального вечера Лорд позвонил мне в офис.

— Поедем в субботу на Аскот? А потом в мое имение?

Я в жизни не была на скачках и согласилась не раздумывая. Вдобавок меня терзало любопытство насчет «поместья». Лорда, отшельника по природе, трудно было представить хозяином бескрайних угодий и громадного замка с целым штатом слуг. Скорее всего, он просто сострил, потешаясь над моими великими ожиданиями, ведь я и впрямь в душе надеялась, что он окажется владельцем грандиозного, но приходящего в упадок от недостатка средств имения.

— Ах да, и вот еще что. Не опаздывай, радость моя, — добавил Лорд. — Мы не должны пропустить ни ленч, ни первый заезд.

Инструкции его были по-военному точны. Я обещала успеть на поезд в десять тридцать.

Любовник пришел ко мне в пятницу, как всегда, остался на ночь, и наутро мы, как всегда, занялись любовью. Вот только в ту субботу он, ломая традиции, без передышки продолжил. Не сразу, но я извернулась так, чтобы взглянуть на его часы. И ахнула:

— Пятнадцать минут до отхода поезда!

Любовник осыпал меня поцелуями, и хотя целовался он бесподобно, его настырность меня здорово разозлила.

— Я тебя сам отвезу, — пообещал он.

И отвез. Мой Любовник сам отвез меня к Лорду, чтобы я провела день среди людей, которых не знала, наблюдая за скачками, о правилах которых не имела представления. Но стыдно мне не было. Скажу больше, я хохотала от души, мчась по дорожке к распахнутой двери беленого коттеджа Лорда, — «имение», конечно, оказалось шуткой. Лорд обитал в очаровательном загородном домике с розовым вьюном в саду и клюшками для поло в прихожей.

На Аскоте Лорд был гостем арабского шейха, обладателя собственной ложи и туфель ручной работы от Джона Лобба. В разговоре шейх сообщил, что бегает в Гайд-парке, я радостно ответила, что бегаю там же. Лорд помрачнел, позже объяснив мне, что дружеское внимание со стороны женщин шейх имеет обыкновение толковать не совсем верно. А я-то всего лишь проявила вежливость по отношению к этой пародии на правителя времен короля Эдуарда и была счастлива избавиться от общества капризного до мозга костей восточного принца.

Прогуливаясь по Аскоту, Лорд время от времени представлял меня своим друзьям. Все до единого звались Лорд Такой-то или Леди Такая-то, а изъяснялись до того шаблонно, что тоже смахивали на ходячие карикатуры. Одна Леди Такая-то, отворотив от меня лицо, терновыми ягодками-глазками уколола Лорда, как это может сделать только любовница. Тот подмигнул ей, но более ничем себя не выдал. Однако я отметила, что меня он представлял полностью — имя, фамилия, — а своих настоящих друзей величал лишь по именам в сочетании с титулом. Позже я догадалась, что тем самым Лорд давал понять аристократам, чтобы не принимали меня всерьез. Аскот, как и все в мире Лорда, представлял собой один сплошной «этикет» — по сути, просто-напросто способ удержать каждого, от конюха до герцога, на отведенном ему месте.

Мы с Лордом уехали, не дожидаясь последнего заезда, и я была рада вернуться в его безыскусный домик. Мой благородный друг достал из холодильника бутылку шампанского, наполнил два бокала и предложил остаться на ужин. Услышав мое «да», восторженно хлопнул в ладоши и заявил, что «запустит джакузи».

Тем вечером мы наслаждались ледяным шампанским, пляшущими на коже горячими пузырьками джакузи и ароматом вьющихся роз, что белели в лунном свете. Ежась от ночной прохлады, мы вытирали друг друга грубыми полотенцами и заворачивались в длинные банные халаты, видавшие лучшие дни. И, облачившись в обтрепанный халат, я почувствовала себя счастливой впервые за весь этот день, впервые за много-много дней.

— Моя подмога оставила рыбный пирог! — крикнул Лорд из гостиной, где он занимался столом и куда лился свет из открытого на кухне холодильника — пустого, если не считать двух бутылок шампанского и пирога с щедрым слоем картофеля сверху.

«Подмога» — полагаю, приходящая прислуга — испекла пирог на противне из нержавейки, что напомнило мне о пансионном периоде моей жизни. Я отварила немного горошка, и в качестве завершающего штриха школьной темы мы разыскали кетчуп. Все остальное тем вечером было очень даже взрослым.

За ужином при свечах Лорд расспрашивал меня о браке с Учителем и моей жизни на острове. Он сам учился в пансионе и, по его словам, живо представлял мысли обо мне мальчишек:

— С воспитательницей девятнадцати лет от роду не очень-то заснешь.

— Я была всего лишь женой их педагога, да и то недолго. Под конец вообще болталась без дела.

— Тем больше загадки. В глазах мальчишек, живущих вдали от дома, женщина полна тайн.

Лорд помолчал, весь во власти воспоминаний.

— Останься, — вдруг сказал он, глядя мне в лицо.

Я отвела глаза, чтобы не поддаться искушению его неподвижного, пронзительно синего взгляда — и посмотрела на часы. Время близилось к одиннадцати, но я не собиралась оставаться: меня ждали Любовник и работа.

— На помощь! Ну можно ли дважды за день опоздать на поезд?! Вы меня отвезете?

— Как скажешь, радость моя.

Я ринулась наверх и спешно натянула свою одежду, в сравнении с халатом вдруг показавшуюся пошлой. Когда Лорд домчал меня до станции, поезд уже отошел, но Лорд и не подумал сдаться.

— Передайте, чтобы на следующей станции поезд дождался мою подругу! — крикнул он одинокому дежурному на платформе.

На бешеной скорости мы пролетели пять миль до следующей станции, и я с изумлением увидела лондонский поезд. Ожидающий меня.

Если с каждой встречей я чувствовала себя все свободнее с моим благородным другом, то в постели с Любовником становилось все сложнее. Только потому, что Любовник стал моим возлюбленным, я решила, что люблю его, но его вечное присутствие в моей квартире начинало меня раздражать. Наши отношения своей предсказуемостью все больше напоминали брак, с разницей лишь в фантастическом сексе. Мне бы испытывать благодарность, но уж очень свеж был мой развод, чтобы я увидела в этих отношениях милость Божью.

Во мне обострялась борьба между частью, влюбленной в Любовника, и той, что тянулась к Лорду. Я не знала чувств Лорда ко мне, как не знала и своих чувств к Лорду, и порожденная этой раздвоенностью драма уже входила в привычку. Однако была еще одна часть меня, которой просто очень хотелось домой. Сильнее, чем я готова была признать, я мечтала оказаться в маминых объятиях и услышать от нее, что моя жизнь не обречена на неизвестность, что настанет конец смутным временам. Увы, рассчитывать на мамино благословение вряд ли приходилось, а потому я врала самой себе, что мне оно не требуется, — и сломя голову неслась по жизни. Все дни я проводила либо на работе, либо в обществе напористого Любовника или загадочного Лорда, ни на секунду не останавливаясь, чтобы обдумать, какую паутину я плету.

И вот однажды утром, когда я мчалась в офис после ночи с Любовником, вся в мыслях о Лорде, я споткнулась на тротуаре. С изумлением обнаружив, что ткнулась носом в асфальт, я не сразу осознала произошедшее. Лишь через несколько мгновений до меня дошло, что я больше никуда не бегу. Я не спеша, с удовольствием изучала мозаику из жвачки, раздавленной подошвами, и неизвестно, как долго любовалась бы этими узорами, если бы не прохожий в полосатом костюме и выглядывающим из-под банданы хвостиком. Парень помог мне подняться и растворился в утренней толпе.

Прислонившись к газетному киоску, я разглядывала Найтсбридж — магистраль, ведущую прямо в сердце Лондона, запруженную автомобилями, тряскими такси и автобусами, люди в которых расплющивали лбы о стекло, сальное от тысяч других лбов. Душа земли была слишком далеко отсюда. Словно в тумане, я возобновила путь к офису.

Там реальность вновь напомнила о себе: шеф взревел, что я опоздала, и пожелал немедленно знать, кто посмел покуситься на его тайный запас органических фиников. Я отчитала себя за то, что вовремя не возместила съеденные финики, и засела за диктовку.

О падении я не вспоминала неделю, до того утра, когда, распахивая шторы, потеряла сознание и рухнула вновь. Миг спустя я уже была на ногах и вся в делах — отмахнувшись от очередного сигнала, что моя рваная жизнь медленно, но верно опускает меня на колени.

Обнаженный, теплый Любовник во сне прильнул ко мне. А вот мой сон был не так безмятежен: аккомпанементом к нему служил колокольный звон. В три часа ночи я проснулась от настойчивого телефонного звонка и с трудом оторвалась от Любовника.

— Алло?

— Это я.

Я? Кто — я? — пытался сообразить мой заспанный мозг.

— Дорогая?

Так мог произнести только Лорд.

— У вас все в порядке? — пробормотала я, прежде чем сообразила, что по его голосу этого не скажешь.

— Да. Хм. Нет. Мою машину забрали.

— Кто?

— Полиция. Мне нужно где-то переночевать.

Я молчала.

— Дорогая?

— Да…

— Отлично. Буду через пять минут.

— Вообще-то я не соглашалась…

— Радость моя, пожалуйста. — Просить он не привык.

— Можете лечь на диване.

— О? — выдохнул он, словно получил пощечину.

Глаза Любовника закрыты, руки заброшены за голову. Я окидываю взглядом линию бицепсов, прозрачную кожу на внутренней стороне рук, волоски на груди, отливающие золотом в свете уличного фонаря. Окликаю — шепотом, хотя и собираюсь разбудить. Он открывает глаза, и я понимаю, что он слышал разговор. Я делаю шаг вперед, спотыкаюсь о каркас кровати. Мы с Любовником оба знаем, что легко не будет.

— Лорд в полиции. Ему негде переночевать.

Любовник не сводит с меня глаз.

— А у него что же, в Лондоне никого нет, кроме тебя?

В самом деле. Мне не пришло в голову, что Лорд мог позвонить любому из своих друзей-аристократов или отправиться в отель. Ему удалось вызвать у меня чувство, будто помочь могу лишь я.

— Ты прав. Я не сообразила… но теперь уже поздно. Он будет с минуты на минуту. В этот момент у тротуара над моим подвалом тормозит машина. Хлопает дверца, ни голосов, ни слов прощания, лишь стук каблуков по асфальту. Единственный звук в ночной тиши подталкивает Любовника к действию. Он отбрасывает покрывало, и на фоне простыни передо мной предстает его обнаженное тело, столь совершенное, что я впервые понимаю смысл тех давнишних слов о красоте, рождающей страх. Опустив глаза, я слежу за голыми ступнями — Любовник направляется к ванной, открывает дверь, и я вдыхаю затхлый воздух вечно влажного помещения.

В спальню Любовник возвращается одетым: белая рубашка, у воротничка порванная, синие джинсы, черный свитер и куртка, из-под которой по дороге к выходу он вытягивает волосы. Он уходит молча, как опечаленный, но послушный пес. Я провожаю его до лестницы. Он открывает входную дверь, сквозняк хлещет меня по лицу и поднимает вихрь в моих мыслях. Я уже готова вернуть Любовника, сказать, что устрою Лорда на диване, а утром отправлю восвояси, а потом мы займемся любовью, как всегда… Дверь за Любовником захлопывается. Я падаю на диван и молюсь, чтобы он на крыльце не столкнулся с Лордом. Но я еще полчаса сижу в темноте в ожидании ночного гостя и думать могу только о том, что подать Лорду на завтрак.

Следующим вечером Любовник ни словом не обмолвился о визите Лорда, но за его внешней уступчивостью скрывалось растущее недовольство. Что-то между нами не ладилось, и причина была во мне. А Лорд тем временем все смелел. Наступил октябрь — недолгое межсезонье между поло и охотой, а Лорд, вместо того чтобы отправить всех пони на конюшни, оставил нескольких у себя в загоне и пригласил меня покататься верхом. Для меня он выбрал самого крупного и быстрого пони. Я была в ужасе.

— Ну же, радость моя! Сезон закончился, они все устали. Далеко он с тобой не убежит! — подбадривал меня Лорд, которому все было нипочем: сам он будто сливался с седлом.

Мои мольбы и страх его только заводили, но меня спасла хромота одной из лошадей. Пускать вскачь ее теперь было нельзя, только шагом. Шли недели, лошадка выздоровела, я привыкла к седлу, и когда Лорд приглашал к себе, мы чудесно проводили дни: верхом объезжали желтеющие поля и говорили, говорили о его жизни, о моей жизни.

В калейдоскопе событий легко было забыть, что мои дни на Чешем-Кресчент сочтены, но мысль о необходимости подыскивать квартиру меня постоянно точила, а с приближением крайнего срока буквально парализовал страх. Лондон означал для меня только Найтсбридж и Мэйфер, районы недоступные для девушки с моими средствами. В конце концов я все же купила карту города, вечернюю газету и за ужином с Любовником отважилась посмотреть в лицо будущему.

— Клэпем-Джанкшн. Одна спальня. Все необходимое рядом, — читала я объявления. — Как это — все необходимое рядом?

— Ну, прачечная, станция метро и все такое. Будем соседями. Это недалеко от дома, который я переделываю, — воодушевился Любовник.

— А где это?

— В Клэпеме, само собой. — Он ткнул пальцем в место на карте к югу от реки, где удручающе плотно змеились железнодорожные пути. Челси в поле зрения не было. О Найтсбридже и говорить нечего.

— А мне нравится вот здесь. — Я открыла другую страницу, всю в зеленых прямоугольничках. Может, вид из окна на парк примирит меня с чужим районом города?

— Это Клэпем-Коммон. Тебе по карману снять комнату. К тому же остановка 137 автобуса прямо у твоего офиса.

Слишком далеко. На целую автобусную поездку дальше, чем мне хотелось. Я закрыла карту.

— Давай ужинать.

Любовник купил копченых устриц, подогрел на сковороде со специями и выложил на тосты из бриошей. Запили мы все это бутылкой вина, а на десерт был бельгийский шоколад и отличный секс.

Посреди ночи я проснулась вся в поту. Мне приснился кошмар: золотые шнуры прочно удерживали меня на рельсах, я извивалась, пытаясь вернуть себе свободу, а на путях уже грохотал поезд. Машинистом был Любовник. Я умоляла остановиться, но поезд все надвигался и через миг задавил бы меня, если бы я не проснулась. Внизу живота разлилась тупая боль; я легла на бок и притихла, думая, что боль вызвана кошмаром и скоро пройдет. Час спустя боль стала невыносимой. Подвывая как кошка, я растолкала Любовника. Он помог мне одеться, на руках дотащил до машины и отвез в больницу, где в ожидании врача я лишилась чувств.

В шесть часов следующего утра к моей кровати с бряцаньем подкатила тележка.

— Чаю, котик? — Нянька в когда-то белом халате протягивала мне чашку с бесцветной бурдой.

— Нет, спасибо. — От слабости я даже голову не могла приподнять. Бумажная наволочка пропиталась потом и прилипла к щеке. — У вас другого белья нет?

— Только бумажное. — Нянька забряцала дальше со своим «Чаю, котик?».

Ночная боль исчезла столь же загадочно, как и появилась, но меня держали на капельнице, пока доктора выясняли, что же в моем организме дало сбой. На выходные Лорд ждал меня к себе, поэтому ближе к вечеру, собравшись с силами, я подтащила капельницу к телефону и оставила на автоответчике Лорда поток слезных извинений. После чего вернулась в постель — слишком слабая, чтобы даже думать, и благодарная, что выбора у меня нет: поневоле приходилось наблюдать, как жизнь (и больничная еда) идет мимо.

Вечером пришел Любовник с виноградом и букетиком розовых тюльпанов. Сидя у моей кровати, он сдирал пластырь с пальцев и делился успехами в ремонте дома. Лорд, второй из моих посетителей, появился в понедельник после обеда. Заверил, что все равно собирался в Лондон на ужин с приятелями, и вручил флакончик «Шанель № 19», который столкнулся с мощной конкуренцией, зато сотворил чудо с палатой, полной кишечных больных.

— Завтра я тоже в Лондоне, так что опять загляну. — Лорд наклонился и звучно поцеловал меня в губы.

В свой второй визит Лорд принес чудесные хлопчатобумажные сорочки — в качестве компенсации за больничные простыни — и пообещал прийти завтра. Так всю неделю и шло: Лорд сразу после обеда, Любовник перед ужином. Через шесть дней врачи сообщили, что ничего серьезного у меня нет, могу отправляться домой. Вот только куда — домой? Жилье я не нашла, а квартирка в подвале уплывала через два дня.

— Ты могла бы распрощаться с дымом и гарью, переехать ко мне, а на работу добираться электричкой. Подумай, — предложил Лорд.

Тайный расчет им двигать не мог, наше давнее знакомство должно было убить в Лорде надежду на секс со мной. К тому же его домик я обожала, а сил на то, чтобы мотаться по Лондону в поисках квартиры, у меня не было. Стоило принять предложение хотя бы из соображений здоровья — тем более что именно так оно и прозвучало.

Однако Любовник выступил с собственным предложением «отнестись наконец друг к другу серьезно и подыскать совместное жилье». Согласиться мне и в голову не пришло, однако и отказать наотрез я тоже не могла.

Двое мужчин ждали моего решения, которое я никак не могла принять.

— Ну и который из них? — спросила соседка по палате, старушка с глазками-бусинами, всю неделю следившая за моими визитерами.

После обеда она снимала наушники, настраиваясь на мои беседы с Лордом. После его ухода наушники возвращались на место — до появления Любовника, когда старушка вновь тянулась ко мне, напрягая слух. Саму ее навещали нечасто, так что она обходилась моими гостями, без малейшего стеснения следя за разворачивающейся интригой.

— Быть того не может, что ты еще сомневаешься, милочка, — не унималась она.

— Понимаете, стоит выбрать одного, как сразу кажется, что лучше бы другого. А вы бы кого предпочли?

— Джентльмена, — немедленно последовал ответ. — Который с синими глазами.

Вот так я и приняла решение переехать к Лорду — если, конечно, это решение можно назвать моим.

Освоиться у Лорда оказалось несложно: он вообще редко бывал дома, все больше по гостям или с друзьями-наездниками. Как-то вечером, оставшись одна, я нашла в шкафу «Пигмалион» Шоу и, листая страницы, вспомнила, что на прогулках Лорд в шутку звал меня «своей цветочницей». А следующим утром, когда Лорд разбирался со своим ежедневником, я принесла ему кофе и услышала, как он мурлычет «Я привык к ее лицу» — мотив из «Моей прекрасной леди». Уж не мое ли лицо он имеет в виду, подумала тогда я, а Лорд вдруг обернулся и сказал:

— Я видел лица и красивее, но твое преле-эстно, преле-эстно.

За несколько дней моей жизни у Лорда мы оба поняли, что кое-что делаем по-разному, оба же и сошлись на том, что его варианты лучше. Заимствуя водолазки Лорда, я подхватила неизлечимую страсть к кашемиру, а очень скоро стала заимствовать и его словечки. Лорд всегда говорил «софа» — не «кушетка»; женский гарнитур из трех предметов считал комплектом мебели; посещал «клозет» — не «туалет», а в тех редчайших случаях, когда падал с лошади, он не падал, а «приземлялся».

Пока я разбиралась в наших отличиях, Лорд выискивал сходства. Так мы обнаружили, что оба попробовали авокадо в пятнадцать лет, а самолетом полетели в восемнадцать.

— Видишь, дорогая, детские годы у нас были схожи. Обоих ограничивали в радостях жизни.

— Ограничения-то слегка разные, — уточнила я.

— Верно, зато эффект тот же. Нам любопытно открывать мир.

И друг друга нам тоже было любопытно открывать. Я прежде не встречала таких, как Лорд, а он впервые встретил такую, как я. Отсюда и долгие беседы по вечерам, ставшие традиционными и потому требующими определенного ритуала. Мы принимали душ в отдельных ванных, облачались в халаты и, благоухая розовой геранью, ужинали при свечах и за беседой.

— Это когда было? — звучал один из самых частых моих вопросов.

— М-м-м… примерно… — Лорд умолкал, прикидывая в уме, — лет пятнадцать назад. Или чуть больше.

— Когда мне было семь.

Со временем многие из отличий сошли в моих глазах на нет, но возрастная пропасть осталась непреодолимой. Утешением служил тот факт, что я была не единственной юной подругой Лорда: молоденькие принцессы, модели и актрисы мелькали в его жизни не реже красавцев-скакунов.

Итак, я хозяйничала в коттедже Лорда и моталась в Лондон на электричках, а сам Лорд блистал на светских вечеринках и по выходным гостил у друзей за городом. Отклонить ради меня приглашение или взять меня с собой ему не приходило в голову. Но однажды за ужином он признался, что, возвращаясь домой, обнаруживает в своей постели девушку, которую ему больше всего хочется видеть, и какой, мол, тогда резон вообще куда-то ехать?

Сразу после моего переезда из больницы Лорд предложил спать в одной кровати. Я согласилась — с условием, что заниматься сексом мы не будем. Лорд принял эту оригинальную идею, и с тех пор мы каждую ночь делили постель, перед сном подолгу беседуя в темноте. Словом, мы становились ближе друг другу, наши отношения развивались — но без проблем секса, без надежд с моей стороны, без любовной горячки.

Все изменилось вмиг — тем вечером, когда Лорд покинул дом при черном галстуке и в такой спешке, что я заподозрила свидание. И воспылала ревностью. Я жаждала узнать, кто эта женщина, и, отлично понимая, что поступаю гадко, обратилась за помощью к ежедневнику Лорда. На тот вечер был назначен ужин в каких-то казармах где-то на краю земли. Ревность улетучилась, освобождая место любопытству. Допустим, сегодня Лорд не с женщиной, а как насчет других вечеров, когда он тоже выглядел голливудской суперзвездой? Мне необходимо было выяснить, есть ли у него возлюбленная. Однако ежедневник пестрел именами, названиями и мероприятиями, разобраться в которых не представлялось возможным. Ключом к разгадке стало мое собственное имя. После знакомства каждую нашу встречу Лорд отмечал первой буквой моего имени. С середины февраля по июнь я обнаружила еще только одну заглавную букву, а с сентября в ежедневнике значились лишь мои инициалы. Похоже, что если в жизни Лорда и имелась женщина, то это была я. Закрыв блокнот, я аккуратно пристроила ручку в точности на то место, где она лежала, и поклялась больше никогда не заглядывать в чужие записи. Увы, искушение оказалось сильнее меня, а Лорд был настолько скрытен, что, оставшись одна, я всякий раз обращалась к ежедневнику. Я уверяла себя, что никому не приношу вреда, однако с течением дней сроднилась с тонкими блокнотными страничками. А потом настал вечер, когда, проводив Лорда, я привычно побежала на свидание с ежедневником — и не нашла его. Лорд ни словом не упомянул о вторжении в его частную жизнь, но с тех пор ежедневник покидал дом вместе с хозяином.

Сестричка исправно слала мне открытки из своего любовного эдема во Франции, и я пребывала в уверенности, что жизнь ее прекрасна. Тем больше было удивление от ее внезапного звонка с просьбой навестить меня в коттедже Лорда.

— А я увижу мужчину всей твоей жизни? — спросила я.

— В моей жизни нет мужчины, — отозвалась она глухо.

Сестричка приехала на следующий вечер. Я приготовила коктейль из шампанского с коньяком, с бокалами в руках мы устроились у камина, и она поведала мне о крахе любовной идиллии:

— Мы превратили домик в уютное гнездышко, я копалась на грядках, он продавал овощи на рынке. Дни были заполнены работой, а ночи — любовью. Для полного счастья мне не хватало только подруги. И вот однажды к нам заглянула соседка. Хорошенькая, милая такая. Я думала, что мне и желать в жизни больше нечего. А через несколько недель она мимоходом заметила, что мы с ней не случайно так подружились, «ведь у нас очень много общего».

— Не может быть, чтобы…

— Именно. Мистер Совершенство у нас был один на двоих. Дни он проводил с ней, а ночи со мной, какой уж там рынок. Неудивительно, что вечно жаловался на усталость. — Сестричка вздохнула. — Я должна была догадаться, что он чересчур хорош…

— И что теперь?

— Возвращаюсь к реальности. Устроилась медсестрой в больницу Черинг-Кросс. Сняла жилье в Баттерси.

Нашу беседу прервал Лорд, появившийся в гостиной в костюме и при галстуке.

— Он великолепен! — беззвучно оценила сестричка, когда Лорд ушел на поиски шейкера для коктейля. — А как он в постели?

— Не прочь поговорить.

— Во время секса?

— Чего нет, того нет.

— Секса нет? То есть как? Я думала, ты его любовница.

— Я не могла бы считаться любовницей в любом случае: он ведь не женат.

— Держу пари, никто из его друзей не знает, что ты здесь живешь. И с собой он тебя никуда не берет.

— Раньше брал…

— Но не теперь. Значит, любовница. Не волнуйся, переспит с тобой — и в свет начнет выводить.

— Думаешь?

— Уверена.

Лорд и моя сестричка уехали, оба в Лондон, но каждый своей дорогой, а я, оставшись в полном одиночестве, даже без его дневника, погрузилась в раздумья. Сестричка думала, что мы с Лордом любовники. Она словно позволила мне признать, что я все-таки хочу переспать с Лордом, всегда хотела. Через несколько часов, устроившись рядом со мной в постели, Лорд меньше всего ожидал, что я прижмусь к нему с шепотом: «Давай займемся любовью». От удивления он сначала рассмеялся, но, увидев мое лицо, притянул к себе и поцеловал. Я впервые не оттолкнула его ладони, обхватившие мое лицо, а Лорд вдруг застыл.

— Ты могла бы быть моей дочерью, — сказал он.

Мы и раньше прикидывали, что будь я даже вдвое старше, все равно не сравнялась бы в возрасте с Лордом, но этот его вывод прозвучал впервые — и положил конец любовному угару. Уже засыпая, я пыталась смириться (как это сделал Лорд) с тем, что любовниками нам не быть.

Назавтра Лорд ужинал дома, и мы вновь говорили целую вечность — обо всем, кроме вчерашней неудачной попытки. В постели я ждала дружеского поцелуя на сон грядущий, но Лорд привлек меня к себе, и мы любили друг друга, словно ничего естественнее и быть не могло. Годы и все иные различия исчезли в темноте.

С тех пор все ночи, которые Лорд проводил дома, мы занимались любовью. Днем он был сдержан по-прежнему, но это лишь подогревало желание, а секс, казалось, объединял не только наши тела, но и души. И настал тот вечер, когда лорд крепко обнял меня, вытянувшуюся на его великолепном теле, и прошептал:

— Я люблю тебя.

Наконец он пришел, момент откровения. Мне позволено открыть свое сердце.

— Я тоже тебя люблю, — сказала я.

И это была ошибка.

Правила дворцовой любви — а иных Лорд не ведал — предписывали ему являть свою любовь, мне же подобало скрывать чувства. Соблазняя даму сердца, рыцарь мнит ее недоступной (поскольку рука дамы, как правило, уже обещана другому), что и толкает его на подвиги во имя любви. Мой Лорд исключением не был. Одно дело, когда в любви ему признается чужая жена, и совсем другое — признание женщины, которая живет в его доме и спит в его постели. В ответ Лорд сделал единственное, что позволило ему сохранить в неприкосновенности образец рыцарской любви и себя, рыцаря без упрека. Он ретировался.

До Рождества оставалось меньше трех недель, а значит, и до приезда из пансиона на каникулы семнадцатилетней дочери Лорда. Мне корректно напомнили, что пребывание в этом доме было лишь временным решением моей бесприютной ситуации.

— Полагаю, на следующей неделе ты уже переедешь в Лондон? — сказал Лорд.

В панике я бросилась звонить сестре.

— Спокойно, — отозвалась она. — Ты очень вовремя. Жизнь в столице не для меня.

И месяца не прошло, как сестричка устроилась в Южном Лондоне, а город успел вытянуть из нее и силы, и деньги. Решившись на поворот в судьбе, она сменила Баттерси на Техас, а работу медсестры в Черинг-Кросс на место няни в семье американского миллиардера. Поворот и впрямь круче не бывает, подумала я.

Итак, я унаследовала ее односпальную квартирку и домовладельца, майора королевской гвардии, которого впечатлило знакомство со мной, так как он был наслышан о моем «дружке». Я его разочаровала, объяснив, что Лорда с его ледяными манерами никак не отнесешь к категории «дружка». В день моего отъезда Лорд ходил за мной по пятам — следил, чтобы в доме не осталось и намека на мое присутствие, а распрощавшись со мной, столь же тщательно стер и память обо мне. Пришло и прошло Рождество, промелькнул Новый год, а от Лорда ни звука. Я страдала, я жаждала хоть мизерного знака, что он не забыл меня, и с каждым днем все глубже увязала в любви.

Холостяк-домовладелец стал моим наперсником, и я часами беседовала с ним о мужской любви. Он посоветовал мне набраться терпения.

— И не сиди ты день-деньской сложа руки. Найди какое-нибудь занятие, тогда и уверенность в себе появится. Слово даю — позвонит он. Не так скоро, как тебе бы хотелось, но позвонит точно.

Я купила абонементы в спортивный и концертный зал — и плакала от мощи симфоний. Я читала запоем и ходила в кино на ночные сеансы, оттягивая момент, когда придется лечь спать в одиночестве. Наконец одним промозглым субботним вечером в середине января по коридору протопал хозяин и с хитрой ухмылкой заглянул ко мне: Лорд на проводе!

На следующий день мы ужинали в итальянском ресторане на окраине Баттерси («У Аннабель» я что же, ко двору не пришлась?), где Лорд сообщил, что хотел бы вернуть все «как было». «Было» у нас по-разному, но уточнить я не рискнула. Что бы он ни имел в виду, я была счастлива и, конечно, согласилась встретиться в эти же выходные, по возвращении Лорда с охоты.

Потом мы с домовладельцем обсудили вновь вспыхнувший интерес ко мне Лорда.

— Если не хочешь ему наскучить — будь более независимой, — услышала я еще один совет.

— Пожалуй, вы правы. Когда он встречает меня на вокзале, я себя чувствую школьницей.

— А машина тебе не по карману?

— Разве что кто-нибудь даром отдаст.

— Один мой друг продает свой фургончик почти даром. Может, взглянешь?

Темно-красный «форд-транзит» был очень старым, ржавым и дешевым. И к концу недели он стал моим.

Воскресные ночи мы с Лордом проводили вместе, а учитывая обретенную мною мобильность, он иногда звонил и в будни, если неожиданно оставался дома и желал поужинать в компании. Друзьям он меня по-прежнему не представлял, а напрашиваться я не смела.

К весне воскресные ночевки все чаще захватывали половину понедельника — чтобы мы с Лордом могли вместе прокатиться верхом, а с наступлением лета верховые прогулки стали заканчиваться купанием в бассейне. Как-то в воскресенье мы загорали во дворе с газетами в руках, когда раздался звонок. Лорд с телефоном ушел в дом, а закончив разговор, вернулся, и рядом со мной легла его длинная тень.

— Дочь звонила. У нас ленч с друзьями, затем поло. Она будет с минуты на минуту, так что поторопись, чтобы с ней не столкнуться.

Утром мы занимались любовью, потом катались верхом. Наши лошади шли бок о бок, Лорд перегнулся в седле и поцеловал меня, я почувствовала себя такой любимой… что сейчас растерялась от этой неприкрытой грубости.

— Дорогая?

— Да?

— Отнести твою сумку в машину?

Сумку я отнесла в фургон сама и вернулась в дом, чтобы попрощаться. Лорд в спальне натягивал высокие, до колен, сапоги для поло поверх белоснежных бриджей.

Только дураки играют в игру «полюби то, что тебе недоступно»…

— Я поехала.

— Радость моя, не плачь. Прошу тебя, не надо расстраиваться. На ленч я тебя пригласить не могу, зато на матч ты можешь приехать.

— В этом наряде?

— Разумеется, — бросил он, поправляя перед зеркалом рубашку.

Джинсы, что я надела тем утром на прогулку, были отличной маскировкой. Никому не пришло бы в голову связать Лорда с девушкой в джинсах, если в этот первый по-настоящему жаркий летний день на великом для лондонского света спортивном мероприятии все Леди будут в шелках и шпильках от Джимми Шу.

— Если все же решишь посмотреть матч, возвращайся к половине третьего. — Лорд обошел меня и направился к лестнице.

Прежде чем догнать его на выходе, я стащила из шкафа шорты и рубашку для поло.

В ближайшей деревне я затормозила у прачечной и, воспользовавшись одеждой Лорда, выстирала и высушила свои джинсы с рубашкой. Вернувшись в коттедж, я обнаружила дочь Лорда в шезлонге, где еще пару часов назад загорала сама. Лорд нас представил; его дочь, щурясь и прикрывая глаза от солнца, оторвалась от журнала ровно на короткое «привет». Разговор не клеился, так что отъезд на матч я встретила с облегчением. Решено было всем ехать на машине Лорда, я уже направилась к передней дверце, однако дочь меня обошла, заняв законное место рядом с отцом. Изгнанная за их спины, я всю дорогу молчала, как, впрочем, и мои спутники.

Доставив нас на место, Лорд тут же сопроводил меня к бару и усадил за столик с двумя аргентинцами.

— Эти ребята составят тебе компанию, — сказал он.

— А с тобой нельзя?

— Здесь тоже неплохо, дорогая.

— А кто они такие?

— Старые игроки.

Он хотел сказать — старые игроки в поло, решила я.

— Присмотрите за ней. — Лорд пообещал и аргентинцам, и мне, что не задержится, и удалился.

Я провожала его взглядом, а когда они с дочерью исчезли в толпе, повернулась к своей страже и лишь теперь по-настоящему их рассмотрела: крашеные угольные волосы, перстни из золота.

— Давно его знаете? — спросил один из аргентинцев.

— Да. — Я изобразила возмущение.

— Тогда вы ему или дочь, или конюх?

Оба расхохотались и осушили бокалы, позвякивая золотыми цепочками на запястьях о золотые браслеты своих «ролексов».

Меня так часто обижало непрошибаемое равнодушие Лорда, что любовь к нему уже не ощущалась счастьем. Когда он отправился за границу по какому-то чрезвычайно важному, связанному с лошадьми делу, не сказав мне, когда вернется, я задалась вопросом, почему, собственно, держусь за него. Работа тоже удручала. Теперь даже шефу удавалось доводить меня до слез. От чего-то надо было отказываться.

— Нет!!! Опять ошибка! — взревел шеф. (Провалилась моя третья попытка напечатать письмо его бывшей жене в связи с круизом по свету их дочери.) — Монтерей! Через «о»! И через «е»! Это в Калифорнии, что в Соединенных Штатах Америки, если вам о чем-то это говорит!

— Я знаю, что такое Америка. Между прочим, еду туда на следующей неделе, — соврала я и, швырнув на пол кипу бумаг, гордо прошествовала на выход.

— Остановите ее! Не выпускайте! Скажите, я буду хорошим. Скажите, я буду больше платить! — орал он шоферу.

Я же спустилась на лифте — и вышла вон из офиса. Навсегда.

С секретарской работой пора было прощаться, она угрожала моему рассудку. Шефу я заявила, что еду в Америку, — так почему бы и нет? Время пришло, я была готова к приключениям.

Несколько недель назад, на вечеринке у скандально известного светского льва и приятеля моего домовладельца, я познакомилась с сыном великого киноактера, легенды Голливуда. Парень был самым молодым среди присутствующих, единственным, не сверкавшим латунными пуговицами на клубном блейзере, — и понравился мне с первого взгляда. Его не обмануло мое платьице в горошек и туфли с бантиками — он умел видеть глубже. Избавив меня от какого-то блейзерно-латунного юноши, он предложил турне по лондонским клубам.

— Вы какие любите? — поинтересовался мой новый знакомый, уводя меня с вечеринки.

— «У Аннабель».

— Лажа для стариков.

Он возил меня по своим любимым клубам, мы танцевали до четырех утра. Приехав к нему в квартиру, мы умирали с голода и налегли на хлопья, потому что холодильник был пуст, а за окнами Лондон, где все закрыто.

— В Санта-Монике «фатбургеры» работают круглосуточно, — недовольно сказал Брэд, набив рот хрустящей сладостью.

— А я никогда не была в Америке.

— А я никогда не встречал человека, который мог бы такое сказать. Давай-ка, заваливай как-нибудь. Места в доме полно.

И я поехала. Брэд встретил меня в аэропорту Лос-Анджелеса, а на пороге дома его знаменитого отца меня приветствовал сам хозяин.

— Для вас — мистер Эм Джи, — представился Легенда Голливуда, — ну а вы, полагаю, мисс Принимайте в Гости.

Великий актер видел меня насквозь, но радушно предложил крышу над головой в своих владениях: гостевой домик у бассейна. Несмотря на его гостеприимство, я решила держаться от Легенды подальше, что оказалось несложно: поднимался он не раньше полудня, завтракал в постели, и безо всякой спешки. Узнав, что я не видела его любимый фильм, Легенда Голливуда пригласил меня посмотреть видеозапись.

— С такими ногами, — заметил он, жестом направляя меня от своей кровати к приставной лестнице, что вела к его коллекции кассет, — вам бы на экране блистать.

Брэд ввел меня в круг своих друзей. «Захвати и ту девушку», — напоминали ему всякий раз, приглашая на серфинг при полной луне, в джаз-клуб, на ночные вечеринки в студии какого-нибудь художника или в предрассветный набег на «фатбургер».

К концу шестой недели моей жизни в стиле Родео-драйв, за традиционным семейным ужином, Легенда Голливуда назвал меня их «самым долгим гостем».

— Не сочтите только, что мы вас выгоняем, — добавил он, в душе наверняка сомневаясь, удастся ли от меня вообще когда-нибудь избавиться.

Пора было возвращаться в Лондон и подыскивать работу, но не раньше, чем встречусь с сестрой. Я позвонила ей в Техас и уговорила составить мне компанию в поездке по Тихоокеанскому хайвею. Мы отправились в Сан-Франциско, однако сделали остановку в Монтерее, и по пути на пляж я отправила бывшему шефу открытку с единственным грамотно написанным словом, кроме «спасибо». Его буйный нрав выставил меня из офиса и отрядил в места такой головокружительной красоты, что даже моя сестричка, полюбовавшись на тихоокеанские пляжи и горы Санта-Моники, решила, что безводных равнин Техаса с нее довольно. Она была готова перейти последний рубеж. Она созрела для Калифорнии.

Ну а я вернулась в старую добрую Англию, к стопке корреспонденции, аккуратно собранной моим другом-домовладельцем. К счастью, первым я открыла письмо от Ребекки, подруги моей подруги, которая буквально погибала у себя на фирме без помощницы. Я позвонила немедленно, и мы договорились о встрече. Шанс заработка, пока еще не реализованный, вселял надежду, поскольку далее следовали всевозможные счета. А последним оказалось письмо от Лорда, оставившего, кроме того, и пять сообщений на автоответчике.

Лорд вернулся в Лондон, не сомневаясь, что я тут изнемогаю от тоски, и три недели ждал ответа на свои звонки. Когда я наконец позвонила, стало ясно, что баланс сил (или любви?) сместился. Лорд предложил тем же вечером приехать к нему, но в Америке я ощутила себя самой собой и такой свободной, что не горела желанием возвращаться в наши с Лордом «пигмалионные» дни.

— Пожалуйста, радость моя, — взмолился он. — Приезжай на выходные.

— На все выходные?

— Конечно.

Заканчивался сентябрь; день мне Лорд устроил великолепный. Мы скакали по полям, заглянули во все наши тайные уголки парка, ужинали на свежем воздухе, купались под луной — словом, повторилось все, благодаря чему я влюбилась в Лорда. И я влюбилась снова. Наш роман возобновился, только теперь Лорд не бросал меня на выходные в одиночестве, а брал с собой.

Он наконец познакомил меня со своими друзьями — обладателями загородных особняков и лондонских квартир, имеющими любовников и в столице, и в деревне и красивых детей, разбросанных по школам-пансионам. И чем больше я с этими людьми общалась, тем отчетливее понимала, что меня приняли в члены «Клуба Лордов», а не Леди. Друзья Лорда были неизменно сердечны и принимали меня как доброго друга, но кое-кого из их женщин, в отличие от мужчин, сильно беспокоил тот факт, что я была чужаком в их мире. Я не так, как они, говорила, не так думала, не так одевалась, а главное, я была на два десятка лет моложе. Леди предпочитали одинокого Лорда и не жалели сил на то, чтобы я чувствовала себя недостойной не только их, но и его общества.

— Мы из разных классов, в этом все дело, — пожаловалась я Лорду после особенно нелегкого ужина, когда очередная Леди, пристроив голую ступню на его ботинок от Гуччи, напрочь выключила меня из беседы.

— Ерунда. Я и слова-то «класс» не слышал, пока с тобой не познакомился.

— Только потому, что вы все одного класса.

Он улыбнулся, и на том спасибо. С какой стати им думать о других? Им принадлежало все самое лучшее в Англии, а их жизни, даже если и не всегда счастливые, текли свободно, не замутненные самокопанием, подпитываемые сексом и алкоголем.

Из желания стать своей для Лорда и потому, что полюбила верховую езду, я рискнула попробовать и охоту. Лорд обещал мне целый день наедине перед Рождеством, и с приближением праздников жизнь моя, казалось, наладилась: мне нравилась работа у Ребекки, а Лорд, любовь моя, принял меня в свой мир. По выходным за городом я щеголяла в жемчугах, желтом кашемире и мокасинах (ради которых залезла в долги — лишь бы не выделяться на общем фоне). Увы, моему охотничьему счастью не суждено было продлиться: я приземлилась и сломала лодыжку. Когда пришло Рождество, Лорд отправился с дочерью в Шотландию, а я — на поезде домой, к маме, с чувством, что былое возвращается. Дома это чувство лишь усилилось. Я день-деньской лежала на софе и ждала, когда срастется кость и когда позвонит Лорд. Я ждала — и жевала. И чем больше я ела, тем больше мне хотелось есть. Лодыжка заживала медленно, зато толстела я быстро.

За день до Нового года мне сняли гипс, и первое, что я услышала, вернувшись из больницы, был телефонный звонок: Лорд приглашал меня на вечеринку в Лондон, к своим задушевным друзьям. Старый год вдруг стал не так уж плох, а новый и вовсе засиял всеми цветами радуги.

Мы провели вечер в Найтсбридже, в элегантном доме итальянской четы, пригласившей еще шестнадцать гостей, среди которых не оказалось ни одного наездника. Здесь были академики, продюсеры, дизайнеры; в поле зрения ни кашемирового кардигана, ни банта из тафты, однако Лорд вписался как нельзя лучше. Меня посадили между кинопродюсером и бородатым американцем в очках, который круто сменил тему разговора, заинтересовавшись нашими с Лордом отношениями.

— Судя по всему, вы противница традиций, — сказал он.

— Вот как?

— Ваш выбор партнера традиционным не назовешь.

— Пожалуй.

— Знаете, кто вы такая? Женщина в движении.

— И что это значит?

— Вы в процессе развития. Познаете жизнь и изучаете себя.

— Возможно, — отозвалась я, не слишком уверенная, что жажду находиться в движении. Скорее мне хотелось совсем другого: чтобы жизнь застопорилась здесь и сейчас, чтобы я навсегда осталась с Лордом.

— Будете в Штатах — звоните. — Американец протянул визитную карточку.

В ближайшее время я за океан не собиралась, но визитку взяла, а дома сунула ее за раму зеркала, на память о приеме одновременно роскошном и интимном — лучшей новогодней вечеринке в моей жизни.

К концу января мои надежды на светлое будущее повисли на волоске. Лорд вновь стал ускользать, а Ребекка сообщила, что я на грани увольнения. Еще во время интервью она предупреждала, что шанс получить полную ставку в должности ее ассистента у меня «призрачный», но поскольку вся моя жизнь была сплошной чередой таких «призрачных шансов», я согласилась. Три месяца спустя меня уверили, что декретный отпуск моей предшественницы стал отпуском бессрочным. А потом на пороге офиса возникла миссис Материнство. Заливаясь смехом, в обнимку — сестры если не по крови, то по духу, — дамы отправились на обед, продлившийся три часа. Когда Ребекка вернулась, в ее взгляде безошибочно угадывалось спиртное, а в голосе — сентиментальность, навеянная воспоминаниями. Не стоило мне так уж изумляться плохим новостям. Прежняя помощница Ребекки любила мужа, любила ребенка, но этих двоих ей недостаточно. Для полного счастья ей нужна работа — та самая, которую я присвоила.

Увольняться я была не готова. Мне еще многому хотелось научиться у Ребекки: она жила по собственным правилам, ее уважали женщины и обожали мужчины. В ее жизни присутствовали и успешный бизнес, и хотя бы один поклонник за кулисами. Очередной кавалер, почти знаменитый голливудский режиссер, позвонил ей тем же днем сразу после обеда, сказал, что прилетел в Лондон и ждет ее в отеле. «Оторви задницу от стула и валяй сюда», — распорядился он. Должна признать, что для независимой женщины, которая не терпит приказов, Ребекка «оторвала задницу» без промедления.

— Думаю, тебе будет небезынтересно узнать, — сообщила она, наводя красоту перед рандеву, — что Ева, одна из моих лучших подруг, ищет кого-то вроде личного помощника для миллионера. — Ребекка послала мне многозначительный взгляд. — В смысле — миллиардера.

Она округлила глаза в знак почтения к миллиарду, но я не поддержала ее восторга. «Кто-то вроде личного помощника для миллиардера»? Шанса призрачнее, пожалуй, не придумать. Мне подсовывали конфетку, чтобы подсластить горечь увольнения. Я освободила ящик стола.

— Тебя никто не гонит сию секунду, балда.

Балда — это мой точный портрет. Я рухнула в кресло и одним махом смела все свои вещички обратно в ящик.

— У нас есть месяц, чтобы найти тебе работу, и мы ее найдем, обещаю. — Ребекка выдохнула струйку дыма и подмигнула.

Шагая тем вечером домой, я решила, что назрели перемены. Уж слишком все в моей жизни было временно. Лорд перестал замечать мою любовь, а фургон ломался едва ли не в каждую поездку на еженедельные свидания.

— Не пропадай, — напутствовал Лорд с порога своего коттеджа, когда я уезжала в Лондон.

Обратный путь был для меня тренировкой в надежде. Я надеялась, что через день-другой Лорд пригласит меня на ужин. Надеялась, что фургон дотянет до дома. Кому нужна машина, что разваливается на ходу, и мужчина, не желающий сдаваться на милость любви? В глубине души (собственно, глубина-то была невелика) я понимала, что пора расставаться и с этим мужчиной, и с этой машиной.

За оставшийся до увольнения месяц я пару раз интересовалась у Ребекки загадочным миллиардером, но та лишь напускала тумана. Я оказалась права: миллиардера мне подсунули вместо соломинки, за которую следовало ухватиться в эти тяжелые времена. Категорически не желая ежедневно спускаться в подземку, я обратилась в бюро по трудоустройству и в течение недели перебывала на пятнадцати интервью, из них шесть — в одном и том же коммерческом банке. Всех вокруг восторгала перспектива моей работы в Сити. Всех, только не меня — до тех пор, пока домовладелец услужливо не напомнил, что аренда уже три дня как просрочена. Я сдалась — и подписала контракт на жизнь в офисном освещении и работу под началом скороспелого двадцатипятилетнего банкира-американца, который называл меня «беби» и обещал, что с первой минуты моей работы мы с ним сплотимся, как сиамские близнецы. Всю жизнь только об этом и мечтала. Словом, мне осталось лишь отослать подписанный документ, но дни проходили, а конверт, будто приклеенный, мозолил глаза на столе. Однако настал и последний срок. Если пропущу — потеряю работу. С тяжелым сердцем я взяла письмо и уже шагнула было к двери, чтобы пойти на почту, как вдруг, deus ex machina[9], зазвонил телефон. Ева, подруга Ребекки и секретарша Миллиардера, приглашала меня завтра на интервью.

Миновав вращающуюся дверь отеля на добрых десять минут раньше назначенного срока интервью с Миллиардером, я угадала Еву в разгневанной учительнице, которая мерила шагами мраморный пол вестибюля.

— Явились последней. — Она со вздохом поставила галочку напротив моего имени в фирменном секретарском блокноте на пружине.

Ева провела меня в комнату, где семеро женщин чинно и намертво, в позе непрошибаемого терпения, застыли на одинаковых стульях в ожидании встречи с Миллиардером. Ева обеспечила шефу поистине богатый ассортимент секретарш. Несколько соискательниц были профессионально деловиты, одна сногсшибательно хороша собой, еще одна у меня на глазах принялась с бешеной скоростью строчить что-то в блокноте: тренировалась в стенографии. Все в строгих костюмах и телесных колготках, они сидели нога на ногу — этакая секретарская многоножка в туфлях-лодочках, носки которых смотрели вправо.

Ева указала на свободный стул.

— Спасибо, постою.

Я определенно ошиблась, приняв приказ за приглашение. Семь пар секретарских глаз нацелились на меня, но по звонку телефона, как по команде, вновь вонзились в Еву. Та подняла трубку, продемонстрировав темный круг под мышкой. Взмокший комок нервов, секретарша Миллиардера была неважной рекламой вожделенной работы.

— Алло. — Уголок ее глаза подергивался. — Да. Она уже здесь. Я пошлю ее к вам. — Ева повернулась ко мне: — Двенадцатый этаж. Комната 1200.

Я слегка струсила, оказавшись первой. Быть может, мелькнула мысль, Миллиардер из тех, кто оставляет лучший кусочек напоследок, а меня вызвал, чтобы сразу избавиться? Узнать, права я или нет, можно было лишь одним способом, и я нажала кнопку звонка под медной табличкой. Мне предстояло впервые в жизни переступить порог президентского номера. Ожидая, когда откроют дверь, я покрутилась перед зеркалом, висевшим на противоположной стене коридора. Пиджаку из черного плиса почти удалось скрыть тот факт, что в период предрождественского уныния и обжорства я округлилась и там, где нужно, и там, где это совершенно ни к чему. Белая блуза едва сдерживала напор бюста. Я стянула полочки пиджака, поправила «конский хвост», очки в черепаховой оправе (аксессуар, предназначенный исключительно для создания нужного имиджа) и еще раз нажала на кнопку. Через пять минут, так никого и не дождавшись, я пошла назад к лифту.

— Вы здесь? Эй, вернитесь! — прозвучало из конца коридора.

Оглянувшись, я увидела высокого мужчину, сигналившего мне обеими руками. Мой работодатель был явно не в себе, но выглядел дружелюбно, и я воспрянула духом.

— А мы вас чуть не потеряли. Заходите. Спасибо, что дождались. Садитесь, — говорил он, придерживая для меня дверь.

Я бросила на него взгляд: открытая улыбка, очень короткий ежик темных волос и брюки с высокой талией — излюбленная модель многих американцев. Бочком семеня в просторную роскошь президентского номера, я наткнулась на кого-то в мягком зеленом кашемировом кардигане. Пробормотала извинения, сосредоточив все внимание на главном — человеке, которого жаждала назвать своим шефом.

— Исправленные бумаги занесете к вечеру. Нужно будет до завтра просмотреть.

— Непременно, — отозвался мой потенциальный шеф и шагнул в коридор.

Я открыла рот, чтобы окликнуть его, когда голос позади меня произнес:

— Прошу прощения, что заставил ждать.

Никогда не следует недооценивать человека в кардигане. Спутав Миллиардера с секретарем, я сконфуженно потупилась. Миллиардер был в носках, но без обуви, что меня насмешило. Я улыбнулась, подняла голову и встретилась со взглядом спокойных зеленых глаз.

— Прошу. Садитесь, — сказал он и сам утонул в большом мягком кресле. — Как вы?

— Спасибо, хорошо.

— Не волнуетесь?

— Нисколько.

— Отлично. Не хотелось бы, чтобы вы из-за меня волновались.

Он общался так, будто мы давно знакомы, — не диалог, а сцена-пинтереска[10].

— Начнем с документов.

Предупрежденная Евой, я принесла доказательство своих секретарских навыков, и Миллиардер принялся изучать результаты моих тестов времен колледжа.

— У прежней секретарши стенография шла из рук вон плохо. Мне нужно, чтобы за мной успевали, ясно?

Опять же по инструкции Евы, я вынула из сумочки ручку с блокнотом, купленным специально ради этого случая, забросила ногу на ногу и замерла: воплощение секретарши, готовой стенографировать под диктовку шефа. Миллиардер открыл рекламный буклет отеля и прочистил горло. Я поправила очки в расчете произвести впечатление — и вдруг так разнервничалась, что едва не выронила ручку из дрожащих пальцев. Миллиардер читал историю отеля очень быстро, со странным полуевропейским, полуамериканским акцентом, что лишь усугубляло ситуацию.

— Будьте добры, прочитайте, — сказал он через несколько минут.

Я пролистала страницы, вкривь и вкось покрытые корявыми стенографическими знаками.

— Не спешите. Начинайте, когда будете готовы.

— Отель, построенный в тысяча восемьсот, э-э, восьмидесятом году на, э-э, Уинстон-Кресчент…

— Уилтон, — поправил он терпеливо.

Я прочитала пару строчек и вновь застряла.

— …Только в последние, э-э…

— В последние пятьдесят лет. — Миллиардер со вздохом почесал затылок, ероша давно взъерошенные волосы. — Ну и? — Терпение иссякло. Похоже, он начинал злиться.

Я угадала еще несколько фраз — неверно, как выяснилось, угадала — и выдохлась окончательно. Миллиардер хлопнул буклетом по разделявшему нас столику красного дерева.

— Как успехи, по-вашему?

— По-моему, плохо. Думаю, я зря трачу ваше время. — Решив, что сохранила толику достоинства, высказав очевидное, я поднялась. — Всего наилучшего.

— Чашку чая?

— Чая?

Предложение застало меня врасплох, но я послушно опустилась в кресло. Почему бы, в конце концов, и не выпить чаю перед возвращением в реальную жизнь с ее безработицей и безденежьем? Миллиардер вызвал обслугу и подтолкнул ко мне меню в твердой обложке. Я колебалась с выбором угощения: лепешки с клубничным джемом и взбитыми сливками, сэндвичи с копченой лососиной, домашний лимонный пирог — все выглядело так аппетитно. Я чуть было не остановилась на варианте «комплексного чая», но вовремя увидела цену. Чаепитие на двоих обошлось бы в сумму, превышающую мою месячную плату за газ.

— Челове-эк, — имитируя инспектора Клузо[11], протянул Миллиардер. — Чай на двоих. Сэндвичи?

Он глянул на меня. Я кивнула.

— Нет, сэндвичей не надо. Как насчет лепешек?

Я снова кивнула.

— Нет. И лепешек не надо, — сказал Миллиардер, оценив мою натянутую на груди блузку.

Прибыл чай. Пока я по просьбе Миллиардера наполняла чашки, его взгляд с резюме, лежащего у него на коленях, то и дело возвращался к моей блузке. Я с неуверенной улыбкой подала ему чашку. Властность Миллиардера не пугала, и наша вежливая беседа текла вполне свободно. Пусть я не получила работу, зато до конца своих дней смогу рассказывать, как пила чай с миллиардером, который встретил меня без туфель и отказал в сэндвичах и лепешках. Поинтересовавшись, нравилось ли мне жить на острове, он сообщил, что тоже иногда живет на острове. За разговорами мы опустошили чайник, и настало время прощаться.

— Очень жаль, что вы не справились с диктовкой. Думаю, вы бы мне подошли. — Миллиардер собственноручно открыл дверь, но остановился на пороге, загораживая мне путь.

— Спасибо. — Я сделала попытку протиснуться мимо.

— Вы готовы подтянуть стенографию, если нам не удастся найти никого другого?

— Внизу дожидаются интервью семь женщин, каждая из которых, на мой взгляд, — идеальная секретарша.

— Если бы мы выбирали «на взгляд», возможно, вы получили бы работу. — И он шагнул в сторону.

Я была уверена, что распрощалась с Миллиардером навсегда, но на следующий день (мой последний у Ребекки) в трубке вновь раздался голос Евы:

— Он приглашает вас сегодня вечером в ресторан.

— Большое спасибо. Но мне не ресторан нужен, а работа.

Ева перезвонила через час:

— Он приглашает вас в поездку.

— Какую поездку?

— Деловую, — отозвалась она устало. — Для обучения обязанностям секретарши. Интересует?

Мое обучение началось по дороге в Норт-холт — ближайший от Лондона аэропорт для тех, кто предпочитает и может себе позволить летать частными рейсами.

— Его машина идет впереди. Когда он путешествует с охраной, ребята едут с ним. С Юри познакомитесь в Вене, — объясняла Ева. — Никогда не заказывайте лимузин напрокат — у него все по-простому.

В аэропорту мы были встречены любезными улыбками и услужливым носильщиком, сопроводившим нас до таможенного контроля, где никого не обыскивали и ни в одну сумку не заглядывали. Комфортабельное авто довезло нас по летному полю прямо под бок изящного кремово-белого лайнера с надписью MAV187 на хвосте.

— Запомните регистрационный номер. Это его любимый самолет. Он терпеть не может, когда приходится лететь другим.

— А сколько их у него?

— Пять.

И впрямь все по-простому. Куда уж проще. Вслед за Евой я поднялась по трапу. Капитан корабля, седовласый гигант, меня приветствовал сдержанно, зато для Евы приберег «Приветик!» и объятия.

— Секретари сидят сзади. Последние два места — для членов экипажа. Он вызовет вас к себе, если сочтет нужным, — продолжала Ева.

Миллиардер был уже в кабине пилотов, готовился к полету.

— Взлет и посадку он всегда берет на себя, а нам можно отдохнуть.

С блаженным вздохом Ева опустилась в мягкое кожаное кресло, щелкнула замком ремня безопасности, закрыла глаза и вмиг уснула. Мирно проспав весь взлет, она пришла в боевую готовность ровно за минуту до появления из кабины Миллиардера. Казалось, ее вел внутренний автопилот.

— Обзор компаний, изучить в срочном порядке. — Она вручила мне две папки. — Как правило, новичкам мы такое количество информации не даем, но насчет вас он распорядился по-другому. Подпишите обязательство о неразглашении.

Оставив внизу серость лондонского январского неба, мы ворвались в бескомпромиссную, без единого облачка, синеву. Когда лайнер достиг полетной высоты, стюард накрыл стол в носовой части салона. Ева подняла голову от кипы бумаг.

— Нам сегодня сэндвичи не полагаются, — бросила она мне. — Похоже, шеф пожелал обедать в компании. Давно такого не случалось.

Предсказание сбылось: Миллиардер жестом пригласил нас занять места по обе стороны от него и в том же фамильярном стиле окликнул стюарда:

— Эй, Микки, умираю с голоду. Тащи все, что есть.

Добродушие Миллиардера было заразительно; вместе с остальными я хохотала над его шутками. Мне понадобилось какое-то время, чтобы сообразить: все это не более чем игра, где окружающие Миллиардера люди исполняют те роли, которые он им назначил. В мире больших денег никто, кроме босса, не мог позволить себе быть самим собой.

Микки опустил на стол блюдо с копченой лососиной и предложил вина, от которого Миллиардер отказался — и вслед за ним отказались остальные. Бутылка шабли — превосходного, должно быть, — вернулась в холодильник. Шеф подцепил вилкой ломтик лососины, поднес ко рту, и пронзительная лазурь неба в окне на миг объяла кольцом нежно-розовую мякоть. Сюрреалистические цвета в сорока пяти тысячах футов над землей доказывали мне, что дни ржавого фургончика остались позади.

— Вену знаешь? — обратился ко мне Миллиардер.

— Нет.

— А оперу?

— Ни разу не бывала.

— Ева, билеты на вечер. На всех.

Ева сделала пометку в своем блокноте, расстаться с которым, похоже, ей было не проще, чем с одной из конечностей.

— Что сегодня дают? — спросил ее шеф.

— La Bohème.

— Потом скажешь, кто ты — Мими или Мюзетта, — вновь повернулся ко мне Миллиардер.

Я понятия не имела, что речь идет о героинях оперы — хрупкой серьезной Мими, умирающей, так и не познав любви, и простодушной легкомысленной девушке Мюзетте, чьи вечерние платьица оплачивают престарелые покровители. То был первый звонок, явный призыв к бдительности, к которому я не прислушалась.

Миллиардер действовал быстро, мыслил еще быстрее, и его присутствие заводило всех вокруг. Как только он посадил самолет, Ева исторгла из своей многострадальной глотки необходимые указания и с чемоданом в руке заняла пост у выхода. Микки опустил трап, Миллиардер выскочил из кабины и был таков — помчался к поджидающим авто. Все происходило в точности по описанию Евы. Рядом с машиной Миллиардера, придерживая дверцу, высился телохранитель. Мы с Евой уселись в соседний лимузин. Когда авто Миллиардера тронулось, он обернулся к нам и скорчил в окне рожу, сунув в уши большие пальцы и растопырив остальные. Ева отозвалась вежливым смешком, после чего уткнулась в папку, озаглавленную «Вена». Я ухмыльнулась. Миллиардер отвернулся, довольный, но тут же глянул вновь, словно его одолело любопытство: что мы на самом деле думаем о его выходке? Я все еще смотрела в его сторону, а машины все еще были достаточно близко, чтобы наши взгляды встретились. На заднем сиденье большой черной машины он выглядел одиноким маленьким мальчиком. Мысль была неожиданна, но еще неожиданнее повел себя мой язык, по собственной воле пожелавший продемонстрировать себя моему шефу. Вполне естественная, если подумать, реакция на клоунаду Миллиардера, однако она изумила нас обоих. Вспыхнув, я прихлопнула ладонью рот, а Миллиардер свел брови, но мне показалось, его скорее позабавило, что в его мире — за пределами товарной биржи — все еще происходят непредсказуемые события.

— В Вене мы всегда останавливаемся в отеле «Захер». Он предпочитает номер «Мадам Баттерфляй», а если этот номер занят — то любой с видом на оперный театр. Администрация отеля в курсе, но никогда не забывайте проверять. Секретарский номер всегда находится на другом этаже, — выдавала Ева с крейсерской скоростью.

«Всегда», «никогда» и «без исключения» так и сыпались из ее уст. Богатство Миллиардера обеспечило ему определенные гарантии, и секретарша обязана ограждать его от разочарования.

— Да, кстати. Можете положиться на Юри, даже если что-то напутаете, а напутаете непременно. Поначалу это со всеми случается, а с некоторыми и до сих пор.

Крепыш Юри оказался евреем американского происхождения, который неотступно следовал за шефом. На службу к Миллиардеру его взяли из ЦРУ, хотя, на мой взгляд, интеллектом шпиона он отнюдь не блистал. При нем всегда были радио с наушником, пистолет и ничего не выражающий взгляд. Синий блейзер от Ральфа Лорена скрывал пистолет, но не все остальное.

Едва мы высадились у отеля, как Ева пулей пронеслась к стойке администратора. Будь она даже на роликах — быстрее не вышло бы. Юри вручили ключ от номера Миллиардера, и он отправился вперед — проверять помещение на наличие угрозы для жизни. Не обнаружив ничего более зловещего, чем экзотические фрукты в хрустальной вазе и экземпляр «Уоллстрит джорнал», телохранитель допустил Миллиардера в номер. Мы с Евой не успели отойти от стойки, а Миллиардер и Юри с деловым видом уже покидали отель.

— Куда это они?

— Наше правило: знать только то, что нужно, — сообщила Ева.

Последовавшее затем молчание я приняла за знак неодобрения. Так, в молчании, мы и поднялись в обшитом деревом лифте на свой этаж.

Ева отправилась к себе работать, предварительно напомнив о папках с секретной информацией, которую следовало изучить. Списки адресов и имен сотрудников компаний меня не вдохновили, в отличие от роскоши номера: как и весь отель, комната была выдержана в великолепии барокко, с хрустальными канделябрами, тиснеными шелковыми обоями и ложем под пологом. Пышность обстановки служила напоминанием об имперском прошлом Вены и имперском присутствии Миллиардера в настоящем. Я растянулась на кровати, пообещав себе, что возьмусь за папки, как только немного отдохну, — и тут мне на глаза попался «Уолл-стрит джорнал». Открыв журнал, я с изумлением увидела на первой странице карандашный портрет Миллиардера, иллюстрирующий статью о его империи. Не так давно, как выяснилось, он добавил к своим владениям нефтеочистительный завод, и это приобретение стало причиной анализа перспектив в области переработки нефти.

— Вы видели «Уолл-стрит джорнал»? — выпалила я в восторге, присоединившись к Еве в вестибюле отеля перед походом в оперу.

— Мы никогда не обсуждаем прессу. — Она поправила золотую брошь на черном обтягивающем платье.

Ева поставила меня на место, что было унизительно само по себе, а со стороны такой элегантной женщины — тем более. Вот когда я от души пожалела, что мне нечего надеть, кроме единственного костюма, прошедшего со мной все интервью.

Первым из лифта появился Юри, следом за ним — Миллиардер под руку с девушкой, в равной мере блондинистой и истощенной. Платье на ней было до полу, из натурального шелка, местами просвечивающее насквозь, а туфельки — на высоченных шпильках. Спутница что-то нашептывала Миллиардеру на ухо, обернув бледную тонкую руку вокруг его руки, но странное дело — создавалось впечатление, что эти двое незнакомы.

Миллиардер вручил каждому из своей свиты по билету на представление, а в зале оперного театра устроился между мной и эффектной блондинкой.

— Что скажешь? — обратился он ко мне три часа спустя, как только густо-красный занавес скрыл от нас умирающую героиню. — Кто ты — Мими или Мюзетта?

— Надеюсь, для меня найдется третий вариант.

А вот его спутница, решила я, — совершенно очевидная Мюзетта, даже если чахлостью фигуры и бледными, но интересными чертами она и напоминала Мими.

Мы пробыли в Вене три дня, и перед отлетом Ева настояла, чтобы я непременно отведала sachertorte — фирменный торт нашего отеля.

— Шеф на совещании, так что у нас есть время выпить кофе и расслабиться. Встретимся на террасе в десять, — сказала она.

Ева собралась «расслабиться»? Эта мысль заинтриговала меня больше, чем шанс попробовать знаменитый торт, и я поспешила на террасу занимать столик. В ожидании Евы написала несколько слов маме.

Я прилетела в аэропорт Кеннеди и сняла номер в «Плазе» — с твердым намерением к концу недели называться летним студентом. Как выяснилось, надежда была тщетной. Автоответчики в университетах Нью-Йорка и Колумбии извещали о завершении набора на все курсы. Не желая болтаться без дела несколько месяцев, я принялась обзванивать комиссии, которые принимали на осень.

— Желающие подать заявления на следующий год… — произнес деловой голос.

На следующий год? Я стремилась приступить к учебе немедленно, словно от этого зависела сама жизнь. Расчет на то, что Нью-Йорк внесет порядок в сумбур моей жизни, не желал оправдываться. Обслуживание в номерах тоже не принесло утешения: накрытый на одного столик лишь подчеркнул мое одиночество. Как, впрочем, и обстановка номера: просторная даже для двоих кровать, раковины-близнецы в ванной, два махровых халата, две пары шлепанцев — все служило доказательством того, что в городе столь прекрасном, что его даже городом называют дважды, одиночке придется нелегко.

Я умирала от желания поговорить с Миллиардером, но голос на другом конце провода сообщил, что «он в отъезде». Мысль о звонке единственному знакомому мне в городе человеку, Джулии, я отвергла. Уж лучше страдать от одиночества, чем от стыда, признавшись, что я приняла от Миллиардера подачку и все еще мечтаю быть с ним рядом.

На грандиозной кровати, в грандиозном номере грандиозного отеля я лежала со своими грандиозными мечтами, стремительно съеживающимися до грандиозной суммы на кредитке Миллиардера. Надежды на светлое будущее испарились, оставив пустоту, заполнить которую не удалось даже грандиозной порции нью-йоркского творожного пудинга. С десятью тысячами долларов наличными и кредиткой компании Миллиардера в кармане я все равно была всего лишь объевшейся беженкой из собственной жизни, сомневающейся даже в том, кто она такая и где ее место. Вот когда я наконец поняла смысл выражения «женщина в движении». Слова, ненароком слетевшие с языка едва знакомого человека, встреченного на новогодней вечеринке, преследовали меня, будто проклятие. А ведь тот старик… Я вспомнила его предложение позвонить, когда буду в Нью-Йорке. Оказывается, я не совсем одинока в этом городе. Номер телефона американца нашелся в записной книжке; я слушала гудки, чувствуя, как наркотик под названием «Надежда» вновь струится по венам.

— Колумбийский университет, — произнес деловой голос в трубке.

— Прошу прощения. Кажется, я ошиблась номером.

— Кого вы хотели услышать?

— Гарри Шиффера.

— Профессора Шиффера. Минуту, соединяю.

Профессор, как выяснилось, заведовал отделением культурных исследований и, в частности, занимался такими вот, как я, «людьми в движении». Он путешествовал по миру, изучал культуру африканских племен и азиатских общин, пытаясь постичь, говоря его словами, «новый взгляд женщин на мир».

— Вы просто находка для моей темы, — сказал профессор. Пересечь весь город ради встречи с будущим объектом изучения для него не составляло ни малейшего труда. Я с воодушевлением приняла предложение вместе позавтракать. — Только не в «Плазе», — предупредил он. — Вся эта позолота действует мне на нервы.

Для нашего рандеву профессор порекомендовал столовую на Третьей авеню, где я и ждала его у отделанной дешевым пластиком стойки, наблюдая, как коротышка повар сооружает для рабочих завтраки на вынос. В столовой было душно, народу битком. Снаружи немногим прохладнее: когда профессор появился, лоб его блестел от испарины. Мой знакомец был свежевыбрит и гораздо ниже, чем я запомнила, эдакий румяный эльф.

— Добро пожаловать в Нью-Йорк. Лучшее место в мире для женщины в движении. — Он просиял, сжав мою руку своей широкой и мягкой, на удивление прохладной рукой.

— Ненавижу это выражение.

— Почему? Оно вам идеально подходит.

— Зато звучит как проклятие.

— Движение в данном случае — этап; это часть процесса осознания, кто ты есть и чего хочешь. Как только ты это поймешь — этап пройден. — Он опустил руку мне на плечо и сжал пальцы.

Мне не понравился намек на то, что я себя не знаю, но куда больше не понравился жест профессора: его ладонь, будто попугай, вцепилась в мое плечо. Я резко наклонилась к тарелке с кукурузными оладьями — и попугай слетел.

— Что намерены изучать? — Профессор игриво сложил руки на коленках.

Я представления не имела, но не собиралась в этом признаваться и потому уклончиво промямлила:

— Экономику. Или литературу — английскую или французскую.

— Не страшно. Сомнения являются частью процесса, — подбодрил он, сопровождая меня из кафе на улицу и дальше, к автобусной остановке.

На Вашингтон-сквер нас приветствовал развалившийся на скамейке пьяница: «Хорошего вам денька!» Я не удостоила его вниманием, и бродяга проорал мне в спину: «Эй, дамочка, штырь-то из зада вынь, ты ж в Нью-Йорке». Профессор хитро прищурил глаз. Похоже, женщиной я была не только в движении, но и в заметном напряге: чопорная «дамочка». Утро обещало вылиться в далеко не лучший день.

После набега на студенческий городок Нью-Йоркского университета мы отправились в Колумбийский, но даже покровительство известного ученого, досконально знающего систему, не помогло мне обойти бюрократию. Я опоздала. Зачисление на все курсы как Нью-Йоркского, так и Колумбийского университетов на этот год было закончено. Профессор любезно постарался утешить меня чашкой чая в самом сердце научного мира — кафе для профессуры.

— Вам бы попытать счастья еще в одном заведении, женском колледже Лиги Плюща, знаменитом своими курсами по гуманитарным наукам…

— Каким именно?

— Все гуманитарные, языки, литература. Изобразительные искусства. Далеко от идеала, конечно, если вы хотите стать экономистом. От города тоже далеко — поездом добираться. И очень дорого. Разве что удастся получить стипендию?

— Деньги как раз не проблема, — сказала я, подумав, что изобрела для себя эксклюзивный вид стипендии.

Профессор договорился о моей встрече с главой образовательного центра Университета гуманитарных наук, после чего вернулся со мной через весь город назад в «Плазу», а по пути еще и дал номер телефона своего агента по недвижимости. Я уж вознесла безмолвную хвалу Господу за появление этого человека в моей жизни, как вдруг обнаружила заблудшую профессорскую ладонь на своем колене.

— Прошу прощения. — Я подняла его руку и уронила ему на колени. — Думаю, она вам пригодится.

Он весело хмыкнул, и я было решила, что несправедлива к нему, но за остановку до «Плазы» профессор остановил на мне немигающий взгляд:

— Хочу сделать вам одно предложение. Возможно, оно покажется вам не совсем обычным…

Я молчала, обратившись в слух, открытая мудрости, которой он готов был поделиться.

— Не хотите ли спать со мной? Никаких обязательств, только постель. Подумайте.

Я оставила при себе мысль о том, что у старика желание секса с молодой женщиной необычным никак не назовешь. Однако философский способ изложения и впрямь был необычен: профессор выдал мне идею, словно сделку предложил, для меня выгодную и не имеющую никакой связи с проблемами плоти. Я вылетела из автобуса не попрощавшись и больше ни разу не позвонила.

В порыве негодования я вышвырнула бумажку с номером профессорского агента по недвижимости, однако вовремя сообразила, что сейчас не в том положении, чтобы терять нужную ниточку, выудила листок из мусорной корзины и сняла трубку.

— Вы можете предложить что-нибудь в Ист-Сайде?

— Восток, запад, центр, край — на выбор, только пальцем ткните. Вы где сейчас?

— В «Плазе».

— Сейчас буду.

Через двадцать минут она появилась в холле отеля — боевая, со взглядом-лазером, в наряде, призванном привлекать внимание: обилие золота, алый пиджак, юбка в обтяжку. Истинная клиентка «Плазы», идеально сочетающаяся с обоями и «всем, что блестит».

— А вы моложе, чем я думала. — Агентша пожала мне руку. — Уверены, что хотите жить в Ист-Сайде? Район дороговат и, я бы сказала, самую малость чопорный.

Чопорный? Значит, я туда впишусь.

— Какими средствами располагаете? — перешла она прямо к делу.

Я представления не имела ни о величине ренты в Манхэттене, ни о суммах, с которыми Миллиардер готов был расстаться ради меня. Бюджет жены миллиардера — одно дело, его бывшей жены — совсем другое, а как насчет бывшей возлюбленной? Мой Миллиардер вовсе не транжира, да и я отнюдь не желала впадать в мотовство, а потому решила остановиться на месячной ренте в три тысячи долларов — сумме, которую он не моргнув глазом жаловал едва знакомым людям.

Сияющая агентша крутанулась вокруг своей оси.

— Вперед, на Верхний Ист-Сайд! — в восторге выпалила она и назвала таксисту адрес между Девяносто второй авеню и Мэдисон.

Я запаниковала:

— Это ведь Гарлем!

— Спокойствие. Достойный район, Европа в чистом виде, бутики и прочее. Два квартала от Центрального парка, метро рядом, народ доброжелательный. Даже местный попрошайка — красавчик. Вам там понравится, поверьте на слово.

Карнеги-Хилл и впрямь был уникален: в равной степени британский и французский район уютно пристроился на краю Мэдисон-авеню, прежде чем она переходит в Гарлем. Во французском ресторане здесь работали урожденные французы, а владелец бакалейной лавки «Le Grand Bouffe», родом из Ирландии, торговал эксклюзивными индийскими блюдами на вынос и жареными бобами фирмы «Хайнц». Пятая авеню всего лишь в одном квартале, а в конце улицы — Всемирный центр фотографии.

— Дом с привратником, радость моя. Осторожность, как известно, не повредит.

Агентша сопроводила меня на тридцатый этаж, в квартирку с одной спальней. Обе комнаты были пусты, просторны, с паркетом, окнами во всю стену и захватывающим дух видом на небоскребы Нью-Йорка. Внизу к северу простиралась бетонно-асфальтовая громада Гарлема, за которым виднелся Бронкс, зато к западу глаз радовал вид с открытки: Центральный парк, озеро и башни-близнецы «Дакота-билдинг». Агентша прислонилась к окну, от кондиционера прохладному, и на минуту забыла о работе.

— Джон Леннон, — вздохнула она. — Да благословит его Господь. Всякий раз его вспоминаю, когда вижу это здание.

Она предалась воспоминаниям, а я получила шанс обрести ясность мысли.

— Хочу жить здесь, — заявила я с убежденностью, удивившей нас обеих. За всю жизнь я мало в чем была настолько уверена.

Глаза агентши завращались, как цифры на старом кассовом аппарате: уж очень хороши комиссионные, да и заработаны почти без усилий.

— Девушке с таким акцентом, — ухмыльнулась она, — только здесь и место.

Мы вернулись на веранду «Плазы», где я поставила свою подпись под лаконичным договором об аренде и заплатила за два месяца вперед.

— Не грех и отметить, — сказала она, запихивая мои доллары в свою сумочку, очень возможно, от Шанель. И щелкнула пальцами, подзывая официанта: — «Кир-роял». Неси два, верно, рыбка?

Пока я тянула один коктейль, агентша справилась с тремя и заметно набралась.

— Побегу. — Она махнула симпатичному официанту. — Хорош, а? Глянь, какая задница. Счет в номер… 511, верно, рыбка?

Признаться, я была уверена — поскольку именно агентша сыпала заказами и уносила в сумочке мои шесть тысяч, — что она сама расплатится. Решив, что в бухгалтерии Миллиардера не заметят три лишних коктейля, я подписала счет и проводила ее до поджидающего такси. Залезая в машину, она порвала юбку. Чертыхнулась, с облегчением скатившись в бруклинский акцент — от избытка шампанского и делового успеха.

На следующий день я отправилась на интервью и была немедленно зачислена летним студентом. Мое изучение гуманитарных наук — блистательно дорогостоящий путь к богеме — началось. Тысяча долларов за очко на курсе «Городская жизнь» — цена немалая, но к концу лета на моем счету должно было быть пять очков из ста двадцати, необходимых для получения диплома. Профессор оказался личностью достаточно впечатляющей, чтобы компенсировать туманность темы «Городская жизнь». В течение четырех недель профессору Майа предстояло принимать наши рефераты и помогать в подборе литературы по изучению различных слоев городского общества — от высших классов до низших слоев — тех, кто добывает пропитание милостыней или противозаконными способами. Преподавательский состав причислил меня к высшему классу (при наличии английского акцента в Америке это несложный фокус), однако я лелеяла надежду, что жизнь в Нью-Йорке и учеба в колледже со временем избавят меня от подобных ярлыков. Я стремилась к самостоятельности и независимости, а на деле каждый бесстрашный шаг в новый мир усиливал мою зависимость от Миллиардера.

Деньги «за ни за что» рождали чувство вины, немного смягчающееся лишь с исчезновением этих денег. И я тратила, тратила. Содержимое конвертов, оставленных мне Миллиардером в Париже, уходило на мебель, ренту, учебу, и я уже начинала опасаться, что без финансовых вливаний очень скоро выйду на улицу с протянутой рукой. Срочно нужно открыть счет — по крайней мере будет куда получать деньги Миллиардера, решила я. На следующее же утро никогда не теряющая оптимизма англичанка отправилась в соседнее отделение банка с последней тысячей долларов в кармане.

— Хочу открыть у вас счет, — сообщила я прямо с порога.

Клерк в пиджаке, заметно натянутом на круглом брюшке, хотя ему было всего около тридцати, с энтузиазмом встряхнул мою руку — еще бы, на часах едва за девять, а бизнес уже начался, — и мы устроились за его столом, в компании с красным телефоном, компьютером и свежим номером «Нью-Йорк пост».

— О’кей. Попрошу документ.

Я протянула паспорт.

— Это не годится. Удостоверение личности?

Я протянула студенческий билет.

— Речь о «Кон Эдисон»[16]. Что-то в этом роде. — Он смотрел на меня как на идиотку.

— Речь… о ком?

— Счета за электричество есть? Коммунальные услуги оплачиваете? — Он почесал затылок ручкой, на глазах теряя благодушие.

— Я недавно в Нью-Йорке.

Он вздохнул, с трудом оторвал заднюю часть от стула, прошел к кофейному автомату и, вернувшись, остановился рядом со мной, прихлебывая кофе из пластикового стаканчика.

— Беда в том, что с такими документами счет не откроешь. — Поставив стаканчик на стол, он поддернул брюки на коленях и тяжело опустился на свое место. — Назовите хоть номер страховки. Страховка-то наверняка имеется? — Кофеин ненадолго сработал, но бодрость вновь отказала моему собеседнику, когда он уразумел, что всех документов у меня — британский паспорт. — При всем нашем к вам уважении это не катит, — буркнул он, подталкивая паспорт по столу в мою сторону.

Сдвинув брови, я пыталась вникнуть в суть незнакомого выражения.

— Черт бы все побрал, — процедил он и залпом допил кофе, считая нашу встречу законченной.

— Мне нужен счет в банке, — сказала я, глядя ему в глаза.

Он опять вздохнул и потыкал указательным пальцем по клавишам, набирая мое имя.

— Никаких сведений. Нет сведений — нет счета.

Он уже был весь нацелен на «Нью-Йорк пост», но я сдаваться не собиралась. Блондинка, молодая, недурна собой, с тысячей долларов в новеньких банкнотах — комбинация, конечно, щекотливая, однако при некотором упорстве вполне способная убедить кого-нибудь нарушить правила.

— Пригласите начальство, пожалуйста.

— Детка, вы тут никого не одурачите.

— Пожалуйста.

Несговорчивое Брюшко исчезло за кулисами и через пару минут вернулось с женщиной в очках с золотой оправой и с новенькой папкой в правой руке. Спустя два часа и пятнадцать телефонных звонков я покинула банк обладательницей временной чековой книжки, карточки для получения наличных и удостоверения личности, любезно предоставленного Ситибанком. Теперь я наконец существовала.

Из-за моего акцента сокурсники тоже отнесли меня к «белой кости». Хуже того, к английской «белой кости». Студенты профессора Майа расселись вокруг овального стола: две чернокожие женщины (обе матери-одиночки, подрабатывающие в административном отделе колледжа, чтобы платить за учебу), несколько белых замужних женщин (у каждой имелись взрослые дети и «мерседес») и наш единственный мужчина, Кристиан Эйкр Пятый. Сидел он, раскачиваясь на задних ножках стула, а его розовая рубашка поло, джинсы от Ральфа Лорена и потертые ковбойские сапоги наводили на мысль о занятиях, далеких от учебы.

Если я выглядела «белой костью» в глазах средних ньюйоркцев, то этот молодой человек был голубой кровью истинно американского разлива: наследник крупнейшего состояния в Штатах, с фамилией, красующейся на вывесках целой сети супермаркетов, откуда вот уже целое столетие финансовые реки текли в карманы его семейства. Мистер К. Эйкр отстреливал перелетных птиц во Флориде, ездил верхом на скакунах ценой в сто тысяч долларов и встречался с дочерью известнейшего американского кинорежиссера. Кристиан Эйкр Пятый олицетворял собой американскую мечту, да и сам был не прочь помечтать: все три часа занятий он провел, глазея на мой бюст.

Любитель бюстов не слишком вписывался в группу перспективных феминисток. Не вписывалась сюда и миниатюрная женщина с безукоризненным макияжем, в крошечных кожаных туфельках «под леопарда». Она и сама казалась живой куклой, и словом этим пересыпала свою речь: «Эй, куколка!», или «Не дуйся, куколка», или «Куколка, курнуть не найдется?»

Дни учебы шли, а среди студентов лишь Любитель Бюстов проявил ко мне дружеский интерес. Он часто подвозил меня в своем полноприводном монстре на Манхэттен, и мы обедали в «Поросячьем рае» — китайской забегаловке на Первой авеню. Миллионы миллионами, но вкусы Кристиана отличались той же простотой, что и его предрассудки, а немногословность в группе оказалась обманчивой: поговорить он любил.

— Эта девчонка… — пробубнил он, набив рот клецками со свининой.

— Которая? — Я возилась с палочками, еще не успев приняться за еду.

— Ну, эта… Частенько возле тебя сидит.

— Эринула.

— Ага. Она с приветом. Красится как-то… и все такое. А туфли? Еврейка, как пить дать.

— Вообще-то гречанка, но не православная.

— Ты с ней уши востро держи. Такие к богатым липнут.

— У меня ни гроша.

У Кристиана челюсть отпала, словно я призналась ему в смертельной болезни.

— Шутишь? — Чтобы кто-то вдруг оказался без гроша — такое было выше его понимания.

— Перевод не пришел, — объяснила я небрежно, за улыбкой скрывая жуткую правду о том, что Миллиардер мне ни разу не позвонил и сумма на моем счете близится к нулю.

— Банки вечно с переводами мудрят. Не верь. Они деньги крутят. — Тема крупных переводов была ему знакома, и его осведомленность пришлась очень кстати.

После обеда мечта всех американских девушек отправился на совещание в головном офисе отца. Мальчика, разумеется, не остановила такая мелочь, как курсовая работа, которую предстояло завтра сдать и которой он еще даже название не придумал. Меня же начинало трясти от одной только мысли об этой работе: хорошая оценка позволила бы успешно закончить подготовительные курсы и с осени начать основные занятия.

Судьбоносность курсовой настолько на меня подействовала, что я не написала ни строчки; оставалось лишь засесть за работу и не подниматься, пока не будут написаны все двадцать пять страниц. Я просмотрела свои заметки (в очередной раз), и к четырем часам предисловие, проблемы и способы их разрешения уже сложились у меня в голове, где и устроили нескончаемый безумный танец.

К восьми вечера я написала две тысячи слов. Осталось четырнадцать часов и тринадцать тысяч слов. Мозги плавились, глаза горели, холодильник был пуст. Я прогулялась до индийской закусочной на углу в надежде найти вдохновение на прилавке, но вышло наоборот: за несколько минут пути неспособность перенести мысли на бумагу углубила все мои сомнения на свой счет. А вдруг Миллиардер вообще не позвонит? — спрашивала я себя. И откуда такая уверенность, что он согласен целых три года платить за мою учебу и жилье?

Через пару часов, приглушив сомнения щедрой порцией цыплячьих крылышек в меду, я заканчивала четвертую тысячу слов. Прервал меня телефонный звонок.

— Привет.

— Поразительно… — выдохнула я.

— Почему? Я не на другой планете, — сказал Миллиардер.

— А казалось, что на другой. Зато сейчас ты совсем рядом, — добавила я, пытаясь выяснить, не прилетел ли он в Нью-Йорк, но такой детальной информации не добилась.

— Извини, что не звонил. Занят. Как учеба?

— Замечательно! Как раз пишу курсовую.

— А с деньгами как?

Деньги всегда присутствовали третьим лицом в наших отношениях, связывая не слабее, чем ребенок связывает разведенных родителей.

— С деньгами просто кошмар, почти ничего не осталось.

— Назови номер счета в банке, я вышлю еще. — Миллиардер не имел привычки порицать скорость, с которой исчезали его доллары. — Кстати, завтра будешь дома во второй половине дня?

— Только скажи, где мне нужно быть, и я там буду. — Ради того, чтобы стать частью его жизни, я готова была в ту же секунду забыть о своей.

— Мы пошлем водителя с конвертом для тебя.

— Спасибо. Не хочешь посмотреть, где я живу?

— Квартира с одной спальней?

— Да.

— У входа портье?

— Да.

— Незачем смотреть, и так представляю, — сказал он. — Пиши курсовую и не забудь: kiss[17].

— Да, конечно… Когда увидимся?

— Сказано — я занят. О’кей?

— О’кей, — отозвалась я — и соврала. Какое уж там о’кей. Мне отчаянно нужны были деньги Миллиардера, но хотела я только его самого.

Keep It Simple Stupid[18] — K.I.S.S. Одна из шуток Миллиардера времен моего секретарства — и очень актуальный для меня совет.

Я воспользовалась им, вернувшись к работе над курсовой, и облеченные в более простую форму мысли чудесным образом полились на бумагу. К трем часам ночи, жуя дикий рис с изюмом, я дошла до четырнадцатой тысячи слов. Ночной перекус давно закончился, а я продолжала работать и все еще писала, когда черноту неба разбавили розовато-оранжевые кляксы. Выключив настольную лампу, я отдыхала, любуясь зарей, расцвечивающей белые стены моей гостиной. Осталось три часа и полторы тысячи слов.

В половине десятого я поставила последнюю точку в готовой курсовой и помчалась по Мэдисон-авеню, сжимая в руке пять бумажек по доллару — мои последние до тех пор, пока шофер Миллиардера не завезет обещанные деньги. Пяти долларов хватало на проезд до колледжа и обратно на электричке, вот только Гарлем наводил на меня страх. Таксисты везти туда отказывались, я была единственной белой в поле зрения, всегда шла твердым, быстрым шагом, с колотящимся сердцем, под обстрелом взглядов со всех сторон.

Тем утром я уже стояла в очереди к билетной кассе, когда ко мне пристроился длинный худой человек в плотном пальто до пят, да так близко, что ударивший в ноздри запах открыл мне всю подноготную его жизни. Я сделала каменное лицо, но сосед твердо решил добиться внимания. Он встал передо мной, прижимая подбородком листок бумаги, вынуждая читать: «Розачки краснеют, фиалачки синеют, сахар слаткий очень, трахаца мы хочим».

Я придвинулась поближе к кассе, но и длинный сделал то же самое, пробубнив свою поэму на одной ноте и закончив зловещим:

— Сестра, десять центов не найдется?

— У меня нет десяти центов, — сказала я. — Извините.

Подошла моя очередь платить, и я почувствовала себя в безопасности, хотя и оставалась еще по эту сторону пуленепробиваемого дымчатого стекла, исцарапанного, будто лед на катке.

— Туда и обратно, будьте любезны.

— Четыре восемьдесят, — глухо произнес голос невидимой кассирши.

Протягивая свои драгоценные банкноты, я умудрилась выронить одну, а наклонившись, с ужасом обнаружила у своих туфель фигуру, с ног до головы обмотанную грязными бинтами. Несмотря на отсутствие ноги и руку на перевязи, эта мумия скользнула по тротуару и ухватила приз — мою банкноту в один доллар! — толстыми багровыми губами. Ребенок это был или взрослый, никто не определил бы, но в любом случае его место было в больнице. Сквозь дыры в бинтах на лице на меня глянули испуганные глаза — и калека пополз, будто краб с перебитыми клешнями, назад, на свою тряпку под телефоном-автоматом.

Вместе с утренними занятиями закончились летние курсы, и я направилась вверх по холму в сторону библиотеки. Я очень рассчитывала, что наследник империи супермаркетов подбросит меня до города, но он не появился в аудитории (по-видимому, решив таким способом проблему курсовой). Оставалась единственная надежда — занять пару долларов у библиотекаря.

— Эй, куколка, притормози! — Эринула прикурила и неспешно затянулась, прежде чем продолжить: — Может, номерок дашь? Буду в городе — кофе вместе выпьем. — Она тянула «кофе» бесконечно, перекатывая сигарету между ярко-красными губами, пока искала в сумочке ручку. — Хочешь, подвезу? Я сейчас как раз на Манхэттен.

Жизнь продолжает преподносить сюрпризы, думала я, шагая рядом с Эринулой к стоянке. Та болтала без умолку:

— Раньше у меня был БМВ. Сама не верю, что езжу на «форде». Дерьмо, а не машина. — Она открыла для меня дверцу.

Марка авто Эринулы меня не волновала — лишь бы оно довезло меня до дома к моменту, когда прибудет шофер с ценным пакетом от Миллиардера. Я устроилась на сиденье, захлопнула дверь и щелкнула замком ремня безопасности. Температура в салоне зашкаливала за тридцать градусов, и, пока мы плелись в длинной веренице машин, я чувствовала себя цыпленком на вертеле.

На перекрестке, где пришлось остановиться, машину облепили полуголые мальчишки с тряпками, бутылками с водой и угрозами вымыть стекла.

— Нет. Я сказала — НЕТ! — завопила Эринула. — Мелочи нет!

Она включила «дворники», затрясла кулаком, но ребята уже налегли на стекла. Эринула сдалась и выключила «дворники». Мальчишки с пустыми лицами трудились вовсю, пуская из бутылок струи, со скрипом натирая стекла, и закончили работу до того, как загорелся зеленый. Они требовали денег. Эринула протолкнула 25 центов в щелку чуть опущенного окна, постаравшись не коснуться чернокожего парнишки, норовившего сунуть костлявые пальцы внутрь.

— Сказала бы спасибо, да не за что. Слова «нет» не понимаете, парни?

Мальчишки не шелохнулись. Они требовали еще денег.

— Вот, дай им. — Я рассталась с последним долларом, который Эринула выкинула в окошко, уже срываясь с места.

— Идиотство. Платить за то, чтобы они обоссали тебе стекла. А что ты думаешь? У них же не вода в бутылках. Я тебе говорю — натуральная моча.

Пробки на дорогах, мальчишек, жару — Эринула все принимала близко к сердцу. Я же, при всем желании стать частью ее города, ощущала себя не более чем наблюдателем на обочине. Чтобы называться ньюйоркцем, одного месяца учебы на летних курсах и престижного адреса маловато.

— Ну какого дьявола кондиционер полетел в августе? Сдох бы в январе — без проблем! — ныла Эринула. Потом, треснув по рулю, издала вопль: — Оу-у-у, что я за жалкая мерзавка! Ну же, давай, скажи, что я жалкая гребаная мерзавка.

Я фыркнула, но согласиться не рискнула. И она ведь подшучивала над собой, поэтому ее нытье не так уж раздражало. Оставив в покое кондиционер, Эринула прикурила следующую сигарету и включила кассету с Хулио Иглесиасом.

— Парень, конечно, красавец, но что он поет? Только послушай: «Одна из тех девчонок, которых я любил». Мой бывший под этим подписался бы. Так и тянул ручонки к каждой юбке.

— Ты была замужем?

— Ничего не поделаешь — дура. Вечная любовь и все такое.

— Я тоже.

— Оу-у-у. Когда успела, в яслях разве что? Ну ты по крайней мере жирный кусок при разводе урвала, есть на что учиться.

— Развод ни при чем… — Я тут же пожалела, что не ухватилась за идею о разводе, в сравнении с которой правда выглядела безобразной.

— Хм. А кто ж на тебя раскошеливается?

— Приятель, — уклончиво ответила я, но моя таинственность Эринулу не обманула.

— Умница. Папика, значит, подцепила.

— Богатые мужчины не приносят нам счастья.

— Мужчины не приносят нам счастья — и точка. Зато их деньги приносят.

— Неправда.

— Ясно. Богача у тебя не было.

— Откуда тебе знать, кто у меня был.

— В смысле — папик все-таки есть?

Я не ответила, радуясь, что мы уже свернули на мою улицу и, значит, дальнейшие расспросы исключались. Эринула затормозила.

— Эй, куколка, не убегай так сразу. Скажи сначала, какие три самые важные слова в нашем языке?

Я промолчала. Интуиция подсказывала, что ответ «Я тебя люблю» не подойдет.

— «Пришли мне чек», — сказала Эринула. — А два самых прекрасных слова — «чек прилагается». — Она даже начертила эти два самых прекрасных слова указательным пальцем в воздухе. Мы рассмеялись. — Ну? Он прислал чек?

— Это лишнее. Деньги приходят по постоянному поручению.

— Постоянное поручение, — прошептала она благоговейно, словно впервые произносила мантру. — Забудь «чек прилагается». Самые прекрасные слова — «постоянное поручение». Долой почтальона! — Она жестами изобразила бесплодные поиски денег внутри конверта.

— Он тратит на меня средства, но не время. Очень грустно.

— Эх, куколка. Мне тебя жаль. Я знаю, каково это — когда любишь, а тебе взамен пшик. Сама через это прошла. Ты только гляди не раскорми ту циничную змею, которая сейчас внутри тебя крючится, а не то до сердца доберется, сдавит, будто питон, — и что тогда с любовью будет? Хотя я и молилась о любви, куколка, а иногда и получала, но единственное, что меня никогда не предавало, — это деньги.

Я спешила получить конверт с наличными и отмахнулась от слов Эринулы, от их горечи. Возможно, у нее и были причины потерять веру в любовь, ну а я все еще видела в любви спасающую душу милость и все еще надеялась, что если буду терпелива, то Миллиардер осознает свою любовь ко мне и вернется. А до тех пор я буду принимать его деньги.

Только бы шофер, если я его упустила, оставил для меня пакет. Я похолодела при виде дежурного портье, непредсказуемого итальянца с выщипанными бровями и остатками красного лака на ногтях. Этот запросто мог выставить шофера вместе с его пакетом. На мое приветствие портье не ответил — демонстрируя макушку, с головой ушел в дела. Я заглянула за его стойку: он расчертил крохотные кусочки бумаги жирными квадратами и внутри каждого выписывал: я должен, я должен, я должен.

— Мне пакет не приносили?

Он уставился четко поверх моей головы — вроде и видит, но не смотрит.

— Кто-то приходил.

— Что-нибудь оставили?

— А как же, мисс, а как же. Оставили. — Портье нырнул в шкафчик за своим столом и появился с пухлым пакетом в руке.

Только в лифте, без соглядатаев, я разорвала конверт. Рекламный проспект последней модели реактивного лайнера скрывал конверт поменьше, с десятью тысячами долларов. Я пролистала глянцевые страницы брошюрки, выискивая записку со словами любви, которые вдохнули бы смысл во все это. Не нашла. Миллиардер был слишком занят, чтобы что-нибудь добавить к деньгам. Я вновь была богата, но в тот вечер, без домашних заданий из колледжа, без горящих сроков, зато с долгими тремя неделями перед началом осенних занятий, я была очень одинока.

— Не думал, что ты там задержишься, — сказал Лорд.

— Почему?

— Нью-Йорк в августе невыносим… Я по тебе скучаю, дорогая. — Он умолк, и я тоже молчала, не желая его поощрять. — Поэтому лечу к тебе.

— Когда?

— В среду.

— В эту среду?

— Да. Посадка около семи.

— Ты не можешь остановиться у меня.

— Я обо всем договорился. Поселюсь у приятеля. — Броня Лорда была на месте. — Дорогая, обещай, что встретишься со мной, — добавил он упавшим голосом. — Слышишь меня? Обещай, что мы увидимся. Мне это нужно. Я люблю тебя.

— Конечно, увидимся, — выдавила я, с трудом сдерживая слезы.

— Вот и хорошо. Теперь смогу заснуть.

Если наша предстоящая встреча улучшила сон Лорда, то мой прогнала. Я вспоминала, как он загорался любовью в разлуках со мной и с какой легкостью забывал обо мне, когда я была рядом, и я впервые поняла, что это печальное явление идеально отвечает моему собственному дару напрочь забывать о себе, когда влюблена. В Лорда или в любого другого.

С приближением дня прилета Лорда меня уже взяли сомнения: не обрубит ли наша встреча те слабенькие еще корни, что я едва успела пустить в Нью-Йорке. В одиночку строить жизнь в этом городе оказалось сложнее, чем приспосабливаться к жизни мужчины, и меня преследовали милые романтические картинки жизни с Лордом, где я носила его имя, возможно, его ребенка, но главное, я с достоинством носила дарованный мне титул его Леди.

Лорд позвонил, как только появился на Парк-авеню, в квартире своего «приятеля» — французской comtesse[19] и бывшей возлюбленной, которую знал дольше, чем я жила на свете. Графиня была элегантна, по-прежнему прекрасна и более чем счастлива назвать Лорда своим гостем. Она дала ужин в его честь, пригласив самых значительных из своих нью-йоркских друзей — и меня. Будучи в курсе того, что Лорд прибыл в Нью-Йорк, дабы вновь завоевать меня, графиня потворствовала его планам, не отказываясь, однако, от собственного. Твердо намереваясь заполучить Лорда, она усадила его по правую от себя руку, а я оказалась на другом конце стола, между двумя холостыми и потому потенциально заманчивыми мужчинами. Один был светловолос, интеллектуален и хорош собой — по-мужски хорош, непреодолимо. Второй заметно смуглее, с фигурой греческой статуи и, к сожалению, с ее же мозгами. Меня пленил Умнейший Мистер Икс, и, когда он тайком попросил мой телефон, отказать я не смогла.

Каждую минуту бодрствования Лорд проводил в Нью-Йорке со мной, но мне не составляло труда держать дистанцию: моими мыслями владел Умнейший Мистер Икс. Он не позвонил ни на той неделе, ни на следующей, но мог ведь позвонить, и я надеялась. Мне нравилось находиться рядом с Лордом теперь, когда я больше не жаждала его любви, и, хотя было в этом удовольствии нечто извращенное, я чувствовала себя все увереннее, гуляя с ним по Манхэттену, зная о его страсти и не уступая ей. Независимость моя и недоступность убедили Лорда в истинности его любви ко мне, и в очереди на вход в статую Свободы он шепнул:

— Выходи за меня замуж.

Я была готова и к предложению Лорда, и к своему отказу, но, услышав эти слова, почему-то страшно разволновалась и не нашлась с ответом. Тем вечером на ступенях своего дома, под заинтересованным взглядом портье, я позволила прощальному поцелую Лорда затянуться немного дольше.

Ситуация будоражила. Едва переступив порог своей квартиры, я бросилась звонить Эринуле с просьбой утром встретиться.

— Ну и выходи за него. Подумаешь, гораздо старше — что с того? — сказала она, заказывая третий кофе.

— Я думала, все мои чувства к нему в прошлом.

— Э-э, нет, он тебя цепляет. Ты дергаешься, когда о нем говоришь.

— Правда? Все равно это не значит, что я его люблю.

— Значит или не значит — понятия не имею. Одно точно: если б он тебе не нравился — послала б ты его куда подальше. И предложения никакого не было бы.

— В свое время я и вправду хотела выйти за него.

— Обычное дело. Мы годами ждем, чтобы он сказал «выходи за меня», а стоит нам разлюбить — он тут как тут, поливает предложениями направо и налево.

— Ох, какая неразбериха.

— Да уж. Платит-то он, верно? Значит, выбора у тебя нет, куколка. Если, конечно, квартирку хочешь сохранить. Тридцатый этаж как-никак. В смысле — ты не очень-то утруждаешься, как я понимаю. В твоем доме никто меньше полмиллиона не зарабатывает, и это после всех налогов. Так что валяй, соглашайся. Скажи своему Лорду, что выйдешь за него, только с датой свадьбы потяни. — Она закурила следующую сигарету. — А с дипломом в кармане — отставку дашь, и все дела.

— Ни за что он не платит.

Эринула задумчиво выпускала дым.

— Так. Уточним: Лорд ни за что не платит.

— Нет.

— И ты не хочешь его видеть?

— Во всяком случае, не в том смысле, в каком этого хочет он.

— Эй, куколка, да у тебя совсем другие проблемы. Наплюй на старикана, дуй прямиком к психоаналитику. Хм. Говоришь, настоящий лорд? — Она глянула на мой недоеденный кусок морковного пирога. — Больше не будешь?

Я подтолкнула к ней тарелку, и Эринула вонзила вилку в сливочный сыр.

— Дело не в том, что он настоящий лорд. Он замечательная личность, он доказал, что человек способен меняться. Может, мне и стоит выйти за него.

— Благодарю, милорд. — Эринула передразнила мой английский акцент. — Благодарю, что берете меня.

— Мы не будем заниматься любовью.

— Как скажешь, куколка. Но мой тебе совет — средства защиты держи под рукой, потому что его сиятельство пролетел три тысячи миль не для того, чтобы поглазеть на статую Свободы.

И тем не менее лишь этим Лорду и пришлось ограничиться: я не сумела уговорить себя сказать «да», хотя и знала, что всегда буду по-своему любить его, что он всегда будет по-своему любить меня.

В Нью-Йорке рано или поздно разговор заходит о деньгах. Поскольку объяснить источник моих было непросто, я избегала знакомства с другими жильцами дома. Однако моему добровольному отшельничеству пришел конец в тот день, когда я не успела угнать лифт перед носом у соседей.

— Вы у нас новенькая, верно? — спросила женщина, чью восхитительную бледность подчеркивали черный глянец волос, черный обтягивающий наряд и черные же аксессуары.

— Примерно полгода как въехала. — Я любовалась ее сумочкой от Биркин.

— И мы до сих пор не состыковались? Невероятно, — произнес ее муж с акцентом, вынесенным из неведомой страны.

Муж был низенький, толстый и с виду робок — в отличие от жены, до невозможности худосочной и резкой. Назойливостью, к счастью, не отличался ни один из них. Лифт остановился на нашем этаже, мы направились к своим дверям, и я уж было решила, что спасена, когда женщина вдруг обернулась:

— Заглядывайте как-нибудь на ужин.

— А почему не сегодня? — предложил ее муж.

Причины для отказа не нашлось, и спустя полчаса я уже восхищалась в их пентхаусе мебелью 20-х годов и великолепным видом на Парк-авеню.

— Чем занимаетесь? — поинтересовался Макс, развалившись на диване под картинами Гогена, Моне и Модильяни.

— Учусь.

— Что изучаете? — продолжал он, подчищая кешью из приличных размеров вазы.

— Современное кино.

— Карла, слышишь? Она в кинобизнесе!

— Ух ты! Режиссура? Или продюсируете? — Карла принесла бутылку шампанского «Кристал» и три бокала. — Макс! Кешью?! Триста калорий на унцию. — Она укоризненно закатила глаза и повернулась ко мне. — Прошу прощения. Вы сказали — актриса? Бог ты мой! Макс, правда ведь, она и похожа на актрису?

— Я студентка. Только что посмотрела четырехчасовой шедевр Торелли.

— Значит, о Винченцо Лаборио слыхали? — спросила Карла.

— Оператора Торелли? Который эту эпопею снимал?

— Точно. Макс, давай пригласим его на ужин.

Немыслимо, но Карла тут же вызвонила одного из величайших кинематографистов мира, который не заставил себя ждать, явившись к ужину с целым пакетом деликатесов из дорогого японского ресторана, расположенного напротив нашего дома.

— Знаю, знаю, что ты обожаешь их лососевые лепешки с икрой, — приговаривал он, по-хозяйски орудуя на кухне Карлы.

— А еще он знает, что повар из меня никудышный. — Карла подмигнула мне.

— Не верьте. Она фантастически готовит, просто ленится, — возразил Макс, выкладывая еду на тарелки тончайшего итальянского фарфора.

Винченцо, обладатель всклокоченной шевелюры, широкой улыбки и озорного взгляда, был далеко не молод, но полон юношеского энтузиазма, когда разговор зашел о ракурсах в работах Торелли — теме моего реферата по кино.

После ужина я помогала Карле приготовить жасминовый чай.

— Винченцо от вас без ума, — прошептала она почти восторженно (Верхний Ист-Сайд перебора в проявлениях чувств не приемлет). — Вы должны увидеть, как он работает, и познакомиться с его режиссером.

— А режиссер возражать не будет?

— Возражать? Шутите? Я ему передам, что вы придете.

Карла оказалась женщиной беспримерного влияния: она за сутки устроила мне пропуск на почти неприступную съемочную площадку, где царил один из самых крупных режиссеров мира. Посреди ночи, на крыше дома в центре Манхэттена, я наблюдала любовную сцену между людьми, которые не могли жить порознь, не могли жить вместе и вернулись на место своего первого поцелуя, чтобы расстаться навсегда.

— Дубль двадцать шесть, — сказал усталый паренек с хлопушкой.

— И-и-и… мотор! — радостно выкрикнула помощник режиссера, словно в попытке вдохнуть жизнь в актеров, но после следующих пяти дублей даже для меня стало очевидно, что дело не идет.

Партнерша, Фелисити Мэннерс, знаменитая статусом супруги знаменитого режиссера, дубль за дублем демонстрировала бесцветную игру.

— Перерыв, — произнес рядом со мной негромкий голос, и помощник режиссера повторила это слово во всеуслышание.

Обернувшись к обладателю негромкого голоса, я оказалась лицом к лицу с супругом Фелисити Мэннерс. Я была сражена, но сражена не его звездностью, поскольку в отличие от половины западного мира, наизусть цитировавшей реплики из его работ, сама я ни одного фильма не видела. У Режиссера были короткие темные с проседью волосы, серые миндалевидные глаза и капля на носу, которую он вытер желтым в крапинку носовым платком.

— Больше никаких ночных съемок. Вечно насморк хватаю, — сказал он, чихнул и поднял воротник пальто.

Помощница принесла три дымящиеся парком чашки, и я пила чай, стоя между Винченцо и Режиссером под колючими взглядами прочих действующих лиц, мучимых ревностью придворных у трона монарха. Режиссер тем не менее был склонен пообщаться и увел меня из-под обстрела пытливых глаз к лестничной площадке, где мы грели руки на древней батарее.

— Я привел сюда жену на первое свидание. Предупредил, что пойдем куда-нибудь, где тихо и холодно. Она решила, что речь о морге. Говорят, вы студентка? Профессора, должно быть, прохода не дают?

— Мой любимый профессор — гей, а кино и философию ведут люди женатые и серьезные.

— Бросьте вы свой университет. Я вас буду учить, если хотите. Приходите, смотрите, как мы работаем.

Что я с тех пор и делала каждую неделю, и его команда постепенно привыкла видеть во мне часть декораций на съемках Режиссера.

Мужчина крупный и импозантный, Режиссер физически довлел над всеми вокруг, но при его природной сдержанности в отношениях с ним несложно было оставаться на формально-любезной ноте. К несчастью, в этом далеко не была уверена мисс Мэннерс, которая всегда сомневалась (как мне стало известно позднее) в моих чисто кинематографических мотивах. Она вынесла мое присутствие на съемках одного фильма, но я объявилась на площадке следующего — и ее терпение лопнуло. Я долго оставалась в неведении, что вся команда Режиссера, затаив дыхание, ждала момента, когда мисс Мэннерс наконец взорвется.

Сестричка моя дорогая,

Поздравляю с избавлением от Техаса — нефтяное семейство, судя по твоим рассказам, нагоняет скуку не хуже техасских пейзажей. Вот тебе очередное доказательство, что деньги — еще не все. Но боюсь, тебе будет не хватать их частного самолета! Жаль, очень жаль, что у тебя не выходит прилететь в Нью-Йорк. Я могла бы и догадаться, что ты не доберешься дальше Лос-Анджелеса. Еще бы, английские экономки нарасхват. Твои новые хозяева, похоже, люди интересные. Говоришь, он связан с кино? Рискованный бизнес, доложу я тебе…

Мисс Мэннерс сегодня устроила мне разнос на площадке. Я этого никак не ждала, ведь Режиссер ясно дал понять, что мне всегда рады. Я пришла, как обычно, посмотреть на работу Режиссера. Мисс Мэннерс готовилась к съемкам крупным планом. В этой сцене она беседует с психотерапевтом по телефону (аппарат инкрустирован бриллиантами), сидя в пенной ванне. Поэтому вся толпа (включая меня) набилась в ванную роскошной квартиры на Парк-авеню. Как ванная, конечно, комната громадная, но как съемочная площадка тесновата. Винченцо обеспечил самое выгодное освещение, визажисты из кожи вон лезли, нянчась с мисс Мэннерс, а ее муж, пока героиню готовили, предложил мне взглянуть в камеру. Только я к видоискателю глазом приникла — слышу шепот Режиссера: «Не могу сосредоточиться на работе. Впервые со мной такое. Цвета вашей одежды… и вы сами… все просится в мой новый фильм».

Он так говорил, будто я и впрямь его муза. Очень странно, я-то была в старой серой юбке, зеленой водолазке и черных ботинках, а его жена во всем блеске своей красоты, полуобнаженная, в кружевном халатике. Вообще-то ей было чем мысли занять — сцена ведь с длинным диалогом, но она на нашу волну настроилась и решила, что самое время объявить свой выход. Завизжала на всю Парк-авеню: «Уберите эту с моих глаз долой! И дверь заприте!»

Теперь я ни ногой на съемочную площадку, когда она снимается. Лучше буду в монтажной сидеть. Мне нравится учиться монтировать фильм. Бывает, Режиссер интересуется моим мнением, но чаще я просто смотрю, а разговариваем мы позже, возвращаясь пешком со съемок. Он женат, я это знаю. Да и человек довольно странный — можно сказать, великан, который или шепчет, или ревет, но он мне по-настоящему нравится.

Наши беседы во время прогулок, если честно, немного рискованны, и не только потому, что меня к нему тянет. Вчера он сказал, что пора уже определяться, кем я хочу быть — сценаристом, режиссером или актрисой. Я пробормотала: «Наверное, актрисой». Сама понимаешь, как-то неловко признаваться в таких планах не кому-нибудь, а всемирно известному кинорежиссеру. А сам он без обиняков заявил, что с ролью для меня проблем не будет. Кто знает, вдруг я попаду уже в следующий его фильм? Его советы неоценимы. Например, он предупредил не переступать границ. Так и сказал: «Никогда не заходите дальше этого». И рукой поводил от себя ко мне: мол, только общение, не более того. Сегодня утром мне позвонила его секретарша, дала номер телефона преподавателя актерского мастерства. Занятия еженедельно, любой может прийти. Я напишу, как все будет.

Люблю, целую, дорогая наша мисс Калифорния.

Я не сразу нашла нужный дом на Сорок второй улице — слишком много там было серых домов без номеров, — поэтому на занятии по актерскому мастерству появилась с десятиминутным опозданием. И едва не сбежала, услышав утробные стоны из-за двери. Только желание доказать Режиссеру серьезность моих намерений относительно профессии помогло мне войти в класс. Десятка два человек, каждый за отдельным столом, либо беседовали сами с собой, либо стенали, мотая головой, причем многие с насквозь фальшивым пылом. Выглядело все это сценой из «Полета над гнездом кукушки», словно все присутствующие, и я в том числе, сошли с ума. Женщина лет пятидесяти пяти, в нейлоновом костюме и босоножках, наблюдала за классом сквозь стекла очков в толстой черной оправе, не догадываясь о том, что сбоку от нее молодой человек стягивает штаны.

— Частный момент, — сообщила она, заметив мои выпученные глаза.

Молодой человек, уже абсолютно голый, если не считать ковбойских ботинок, запел колыбельную, раскачиваясь из стороны в сторону. От изумления я чуть не расхохоталась, но тут преподаватель рявкнула:

— От кого?

Я назвала имя Режиссера.

— Вот как, — бесстрастно бросила она, однако брови дрогнули. — Большинство его актрис — мои ученицы. Вам известен Метод?

Я покачала головой.

— Первый шаг — расслабление.

И она объяснила, как это делается. На мой взгляд, довольно просто, вот только связь с актерским мастерством как-то не прослеживалась.

Я устроилась на складном стуле в дальнем углу комнаты, закрыла глаза, отгораживаясь от окружающих, и попыталась расслабиться. Минут через десять из этого состояния меня вырвала чья-то рука, вцепившаяся в мое колено. Взвизгнув, я открыла глаза: преподаватель держала меня за ногу.

— Снимем напряжение. Свободнее, свободнее, — твердила она, пока не добилась результата. Потом, отпустив ногу, повторила процедуру с моей шеей, руками, ладонями, после чего я получила первое задание: — Изобразите, как вы выливаете на себя воду из чашки.

— Прямо в одежде?! — ужаснулась я.

— А вы как думали? — без улыбки отозвалась она и затопала прочь.

Я подняла воображаемую чашку, вылила на себя воображаемую воду. И еще раз. И еще, и еще, каждую минуту поглядывая на часы и мечтая о конце занятия. Через двадцать минут я уже была рада услышать голос преподавателя, призывающий нас рассаживаться вокруг нее в кружок. Среди студентов я узнала нескольких безмолвствующих на экране актрис; еще здесь был восхитительно носатый гей и официант, веселивший всех репликами насчет прогулки по пустырю из своего «частного момента». Наконец настал и мой черед.

— Как справились? — спросила преподаватель.

— Отлично… — промямлила я, с трудом подавляя желание немедленно сбежать из класса.

— Я велела вылить на себя воду из чашки. Ну так и выливайте! Используйте свой инструмент, поливайте везде — грудь, между ног. Везде. Хватит зажиматься.

Мое тело вдруг перестало мне принадлежать. Быть может, и не принадлежало никогда, подумала я. Или это чувство возникло после слов «используйте свой инструмент»? Мне как-то не приходило в голову сравнивать свое тело с кухонной утварью. К тому времени, когда преподаватель закончила критику всех «частных моментов», мысль о карьере актрисы уже казалась мне нелепой. Однако при всем желании исчезнуть я этого не сделала из страха упасть в глазах Режиссера. Разве станет он воспринимать меня всерьез, если я не выдержу первого же занятия с преподавателем, которого он рекомендовал? Мрачная от зависти, я сидела у дальней стенки, наблюдая, как другие студенты разыгрывают сцены или импровизируют, и даже не заметила, как пролетели два часа. Всеобщее воодушевление и преданность актерству убедили меня, что если где и учиться мастерству, то только здесь.

Теперь я жила ожиданием вечера понедельника, и занятия по актерскому мастерству служили для меня не меньшим источником знаний, чем учеба в университете. Моя страсть изумляла Эринулу.

— Этот самый Метод, или как его там, похоже, основан на проникновении в подсознание, а это опасно. Никак в толк не возьму, с чего ты на этом помешалась. Психоаналитик по тебе плачет, — говорила она.

— Ну а я не понимаю твоего пристрастия к мыслителям девятнадцатого века и психическим заболеваниям. Читала бы лучше Платона на греческом, — ответила я.

Эринула увлекалась психологией, и моя любовь к философии ее не убеждала.

— Ненавижу греков с их пахлавой. Пакость.

— Речь о древних греках.

— Все они одинаковы. Сборище педерастов и женоненавистников.

— Как ты можешь? — возмутилась я.

— Могу, куколка, поверь. Я могу.

Уточнять я не стала, но через неделю причина отторжения предков открылась. Эринула позвонила на рассвете.

— Мне нужно с кем-нибудь поговорить, — сказала она, давясь слезами. — Придешь в семь в кафе?

Заплаканная, с воспаленными глазами, она сидела за нашим столиком перед чашкой черного кофе.

— У меня не отчим, а персонаж греческой трагедии. Можешь себе представить — в три часа ночи ввалился ко мне в спальню.

— Зачем?

— Вот это принес. — Она швырнула на стол бумажку.

«Я люблю тебя, золотко. Хочу спать с тобой», — написал он тупым карандашом, в конце строчки продырявив листок.

— Я бы послала его к дьяволу, но Всевышний сам с этим справился. У отчима рак яичка. Козел. Даже знак свыше не способен увидеть.

— А он?.. Ну, ты понимаешь?..

— Что? Спал со мной?

Я молча кивнула — облечь такую мысль в слова было выше моих сил.

— Давно, еще когда я была ребенком. А теперь — только эти записки. Бедная мама. Каждый вечер одно и то же: я домой прихожу, и он крутится под ногами, кобель любвеобильный. Тьфу.

Представив, как отчим Эринулы среди ночи крадется к ее кровати, я проглотила поднявшийся к горлу мерзотный комок и с некоторым удивлением услышала свой голос:

— Если хочешь, можешь у меня пожить.

Эринула округлила глаза.

— Будешь спать в гостиной, пока все не утрясется, — добавила я.

— Утрясется, когда он концы отдаст.

— А ты переезжай раньше.

Эринула устроилась в моей квартире с угрожающей легкостью. Холодильник забила фетой, оливками, а по пятницам — и якобы ненавистной пахлавой. Купила кофеварку, чтобы всегда иметь черный кофе под рукой, курила «Вирджиния слимс» («только одну, куколка, парочку раз в день») и следила за моей жизнью из-за моего обеденного стола.

Пришедший ко мне репетировать Феликс, студент из нашего класса актерского мастерства, был немедленно подвергнут порицанию.

— Это еще кто такой? Что ты собралась с ним делать? — спросила она, когда он скрылся за дверью ванной.

— Мы ставим сцену.

— Что за сцена?

— Все сцены, как правило, любовные. Более или менее.

— Именно. — Она хохотнула, скривив рот.

— Мне нравится Феликс.

— Угу. Потому как смахивает на Джимми Дина.

— Не только. Он настоящий актер, весь растворяется в своем герое.

— Угу. Потому как психопат. Лично я не осталась бы с ним наедине.

— Мы часто здесь репетируем, и все проходит прекрасно. Но ты не волнуйся, сегодня мы пойдем в кафе.

— Вот спасибо. А то я бы не вынесла сцены, как вы играете сцену. — И она опять хохотнула, будто каркнула.

Впрочем, Феликс был об Эринуле не лучшего мнения:

— Протирает своей задницей твой диван, торчит в твоей квартире и тебя же поносит.

— У нее проблемы, — объяснила я.

— Гляди, осторожней, а то и ты нарвешься на проблемы, — предупредил он, открывая передо мной дверь в уютное кафе.

Мы устроились за столиком и превратились в наших героев: Феликс изображал школьника, томимого любовью к моей героине — жене заведующего пансионом, которая скрывает свое ответное чувство к нему. Восхищаясь интуицией Феликса, выбравшего именно «Чай и сочувствие», я не призналась в том, что эта сцена вполне могла быть эпизодом моей жизни.

— Тебе нужно ухаживать за ровесницей, — произнесла я от имени героини.

— Но мне нужны вы! Я хочу быть только с вами!

Со слезами на глазах Феликс коснулся моих пальцев. Наши герои были добродетельно сдержанны, в рамках времени и места действия, но во мне партнер вызывал далеко не целомудренные чувства, и, кажется, поэтому я неплохо играла.

— Больше ничего не закажете? Освободите стол. — Официантка очень вовремя выставила нас из кафе в реальность.

— По-моему, очень жизненно вышло. — Феликс оседлал свой мотоцикл. — Если удастся повторить в классе — всех на лопатки положим.

Он подмигнул, нахлобучил шлем и рванул по Мэдисон-авеню, против всех правил. Езда навстречу движению была излюбленным развлечением Феликса.

Я вернулась домой, где Эринула жевала оливки и тянула сигарету, пуская дым в приоткрытое дюйма на три окно, — открытое настежь, на такой высоте окно было бы приглашением к самоубийству. Эринула читала что-то из своей психологии, так что мы обе долго молчали, пока она не выдала без видимых причин:

— Пока ты с этим панком любовь играла, звонил папаша Уорбакс.

— Папаша Уорбакс?

— Угу. Мистер Постоянное Поручение.

— Ты ответила?

— Нет. Его речь в твоей машинке. Там ему самое место, между прочим. Форменный робот.

— Пропустила! Как я могла его пропустить!

— Если б ты реально любила реального человека, то знала бы, что изображать в кафе любовные сценки со смазливыми голодранцами — это для пташек определенного полета. Держу пари, ты заплатила за его двойной капуччино.

Как она догадалась не только о том, что я заплатила, но и о том, что он заказал? Слишком рассерженная, чтобы задать вопрос вслух, я молча ткнула кнопку воспроизведения. «Я в Париже. Приезжай на выходные, номер мы закажем». Я прокрутила сообщение Миллиардера дважды, пытаясь уловить любовь за его словами, но ничего не услышала. А была ли вообще любовь?

— Париж. О-ля-ля! — засмеялась Эринула. — Что за отель?

— «Ритц».

— Ничего себе. Откуда такие бабки?

— У него талант делать деньги.

Я собралась звонить в «Бритиш Эрлайнз», да так и замерла с трубкой в руке. В понедельник нам с Феликсом предстояло играть сцену в классе, в субботу у Режиссера рабочий просмотр нового фильма, а на воскресенье соседи и Винченцо пригласили меня на обед. Сердце буквально выскакивало из груди, но я все же набрала номер отеля Миллиардера, чтобы сообщить, что не смогу прилететь в Париж, так как…

— Правило тебе известно: никаких объяснений, — прервал меня Миллиардер. — Запиши прямой номер — на случай, если передумаешь.

Не успев положить трубку, я уже пожалела об отказе и, приняв это за доказательство любви, спешно набрала его прямой номер. Линия была занята. Я повторила попытку. Занято. Я набирала в течение следующего часа, слышала только короткие гудки и наконец, отчаявшаяся, отвергнутая, легла в постель.

Лишь наутро, с первым глотком кофе, я сообразила, что если кто из нас и отвергнут, так это Миллиардер, — и испугалась последствий своего наглого отказа. Я была ему благодарна, я добровольно вручила ему полную власть над собой. Он оплатил мою свободу, и я поверить не могла, что подвергла риску всю свою жизнь за один миг бунтарства. Мысли мои кружили, будто подхваченные смерчем, я холодела от ужаса, представляя, как Миллиардер лишил меня поддержки, оставил без средств на жилье, не говоря уж о тридцати тысячах, которые еще предстояло заплатить за учебу. А кара Миллиардера в конце концов оказалась более изощренной. Многие месяцы, возможно целый год, при каждом телефонном звонке я где-то в глубине души надеялась услышать его голос и слова любви. Но ни любви, ни хотя бы малейшего шанса на любовь Миллиардер больше не предложил, и я поняла, что связывает нас лишь банковское постоянное поручение.

Мои сожаления о несостоявшейся поездке в Париж смягчил наш с Феликсом триумф. Под нажимом преподавателя мы работали над одной и той же сценой много месяцев, и под конец уже не я представляла героиню — она представляла меня. Я жила, а не играла.

— Великолепно. Молодцы, оба. Просто фантастика. Переходите к чему-нибудь другому, — сказала она.

Феликс рвался приступить к другой сцене из той же пьесы, но, покончив с первой, я вдруг поняла, насколько измотана ее поразительным сходством с моим прошлым. В страхе, что не выдержу «игры в любовь» с Феликсом, я предпочла вернуться к куда более безопасному эпизоду с воображаемой водой в воображаемой чашке. Феликс был необычайно популярен в классе, и я не сомневалась, что у него не возникнет проблем с партнершей. Однако неделя проходила за неделей, он ничего не репетировал, а потом начал пропускать занятия. Как-то в полночь, сильно пьяный, он появился у моего дома на мотоцикле. Я отказалась его впустить — Эринула уже спала, да и дежуривший на входе самый славный из портье погрозил пальцем за головой Феликса, предупреждая: «Даже не думай». Пару недель спустя Феликс напел на мой автоответчик «Хайвэй Вентура», аккомпанируя себе на гитаре. Эринула с радостью ухватилась за шанс психоанализа:

— Угу. «Свежий ветер в голове». Тут он прав. Хотя точнее — сквозняк, в одно ухо влетает, в другое вылетает.

Эринула убедила меня, что пора уже «установить границы», и в такси по дороге на занятия я проговаривала ее монолог насчет «никуда не годного использования автоответчика». Немного отредактированный монолог: я собиралась опустить сравнение телефонного провода с пуповиной и, несмотря на запрет Эринулы, сказать Феликсу, что я не стерла запись его песни, которая мне очень понравилась.

Однако Феликс, с его нахальной кривоватой ухмылкой, тем вечером не появился, и я как раз думала, что без него класс совсем не тот, когда преподаватель произнесла:

— Феликс мертв. Вчера вечером он застрелился.

В комнате повисло гробовое молчание.

Я ушла с занятий, не в силах терпеть игру студентов, и весь обратный путь проделала пешком, благодаря судьбу, что не одна в Нью-Йорке, что Эринула «протирает задницей» мой диван, читает и курит. Сейчас я была благодарна даже за ее вечные шпильки в мой адрес.

— Слушай-ка, что пишет Фрейд, — сказала она, когда я открыла дверь. — «Лечение психоанализом»… те-те-те… «заключается в освобождении личности человека от его неврозов, комплексов и аномалий характера». Освобождение, куколка! Своим актерством ты этого не добьешься, уж поверь мне.

Я слишком устала для споров, в которых она к тому же всегда была права, и потому молча прошла на кухню, за утешением. Открыла холодильник (с каждым днем сходство с греческой продуктовой лавкой увеличивалось) и сказала, не оборачиваясь:

— Феликс застрелился.

— Хм. Лично я не удивлена, пусть это и неприятно говорить. Симптомы-то были налицо, верно? Оу-у-у, пока мы тут о границах рассуждали, он уже последнюю перешел. Как он это сделал?

Я сочла ее профессиональный (хотелось надеяться) интерес гнусным. Хоть бы каплю сочувствия проявила.

— Ну? Как он это сделал? Только не говори, что не знаешь.

Эринула оторвалась от своей книги и с очередной сигаретой встала рядом со мной. Я протиснулась мимо, ушла в спальню, не пожелав ей спокойной ночи, и легла в постель, удивляясь своему злорадному удовольствию от того, что лишила Эринулу желанных подробностей.

Мать нашла Феликса на кровати. Он разнес себе голову выстрелом в рот.

Я свернулась калачиком, залезла под одеяло с головой. Я плакала. Если бы я захотела стать для него настоящим другом, быть может, Феликс не покончил бы с собой. Вопреки здравому смыслу, я чувствовала свою вину в его смерти и всю ночь напролет провела без сна, думая о том, что могла бы сделать, чтобы его спасти.

— Предпочитаете стариков? — ровным тоном поинтересовался Режиссер, когда я появилась на съемочной площадке за ручку с Винченцо.

После смерти Феликса и заметного охлаждения дружбы с Эринулой я проводила все больше времени с мастером кинематографии. Разговаривали мы на французском, решая тем самым проблему плохого английского Винченцо и моего плохого итальянского, и конечно, чаще всего о кино. Общение с Винченцо было и познавательным, и живым; я никогда не думала о нем как о старике, о чем и сказала Режиссеру.

— Но ему шестьдесят три, — возразил Режиссер.

— А он сказал — пятьдесят три… — Я вспыхнула от стыда, что меня так легко провели.

— Даже если бы он не соврал, пятьдесят три — тоже не молодость. Вы что, ищете в мужчинах замену отцу?

— Не знаю. В любом случае не нашла.

— Почему вы не встречаетесь с ровесниками?

— Зачем? Чему от них научишься?

— Как быть собой.

Понимание Режиссером женской природы граничило со сверхъестественным. Фильмы он снимал в основном о нас и на мой вопрос почему ответил просто: «Среди моих лучших друзей есть женщины». Вокруг него и впрямь всегда были избранницы, из этого ранга и пошла на повышение мисс Мэннерс, получив звание супруги, принесшее ей лишь череду главных ролей да пагубную несдержанность — печальный итог для музы, вдохновившей мастера на брак с ней.

Если я размышляла над тем, кого действительно любит Режиссер, то он с удовольствием рассказывал мне, с кем я должна встречаться.

— Вы слишком много времени провели с мужчинами, которые находятся в опасном возрасте кризиса середины жизни, — говорил он и предлагал на выбор блистательные кандидатуры. Каждого из рекомендуемых он знал лично и мог мне представить.

Я не сразу догадалась, что его интересовала скорее моя реакция на эти предложения, нежели желание увидеть меня миссис Хью Грант (его идея, не моя), миссис Виго Мортенсен, а еще лучше — миссис Джонни Депп. Мне было всего двадцать шесть, и потому сама мысль о ком-нибудь из этих мужчин рядом со мной убеждала в правоте Режиссера. А вместе с внутренней готовностью к встрече с мужчиной, еще не достигшим кризиса сорока пяти, появился и идеальный вариант.

Я и минуты не просидела в кружке студентов, когда ощутила чей-то взгляд и, подняв голову, увидела новенького в нашем классе. Парень был высок, тонок, с глазами Марлона Брандо и небрежно зачесанными назад темными волосами. Мой ровесник, прикинула я, если не моложе. На занятии он появился в джинсах, белой футболке и черных ботинках — с 50-х годов классический наряд актеров, исповедующих Метод. Я в жизни не встречала никого красивее. Стоило ему открыть рот, и весь класс был очарован — не только его красотой, но и поразительной открытостью. Он улыбался, рассказывая преподавателю, что работал в театрах по всей Америке, и с очевидной гордостью сообщил, что родом из Калифорнии.

Когда наша руководительница предложила выбрать пару, я отвернулась: больно было смотреть, кто ему достанется из хорошеньких актрис, недостатка в которых в классе не было.

— И начинайте работать.

Я услышала слова преподавателя, и после недолгого молчания сосед пихнул меня в бок. Я повернулась.

— Да-да, вы двое. Возьмите что-нибудь из Чехова. Рекомендую «Дядю Ваню».

После занятий я дошла с уроженцем Калифорнии до Сорок второй улицы.

— Давай на первый раз встретимся у тебя. — Мне хотелось оттянуть психоанализ Эринулы, а заодно и неизбежные вопросы Актера насчет моего роскошества в Ист-Сайде.

— Не возражаешь против Адовой Кухни? — спросил он.

Я взглянула на него, будто к губам потянулась, и мысль о поцелуе не заставила себя ждать.

— Так как? Не возражаешь? — повторил он.

— Извини. Ты о чем?

— Об Адовой Кухне. Я живу в этом районе.

Не разбираясь в станциях подземки Вест-Сайда, я решила пересечь город на такси, что также давало мне шанс надеть белый плащ от Берберри, на случай летнего дождика. Добравшись до квартала Актера, я пожалела о выборе: бьющая в глаза белизна моего наряда бросала вызов сумрачности Адовой Кухни. Такси затормозило у нужного дома. На другой стороне улицы, у стены, случайно поймавшей луч солнца, стояли человек двадцать разного возраста и облика. Просто стояли, подпирая стену и глядя перед собой. Я не сразу заметила вывеску над их головами: «Нью-Йоркский дом для душевнобольных (1962)». Обитатели больницы наслаждались редким здесь солнцем. Некоторые из них заулыбались, замахали руками, когда я выскочила из такси, долетела до двери дома Актера и заколотила по кнопке звонка.

Вверх по лестнице к его квартире я скакала через две ступени, минуя двери взломанные, забитые досками и снова взломанные, обогнув на пути девушку с жидкими сальными волосами, прикорнувшую прямо на ступенях. Сонно улыбаясь, она сказала: «А я все жду, все жду я друга». С верхней площадки за моим продвижением наверх следил Актер.

— Белая девушка в белом. Не самый лучший вариант для этой части города. — Он помог мне снять плащ и повесил его за входной дверью.

Квартира выглядела одной длинной комнатой, разделенной перегородками. Подъемное окно крошечной кухоньки в самом конце выходило на площадку пожарной лестницы, где Актер поставил круглый столик. Обстановку гостиной составляли обшарпанный телевизор, обшарпанный шезлонг на кирпичах вместо ножек и розовый пластмассовый стул с капюшоном фена.

— Ты что, парикмахерскую в стиле ретро ограбил?

— Это все с улицы.

Актер провел меня на крышу, где мы решили репетировать, спасаясь от духоты.

Устроившись на выступе у самого края крыши, мы читали строки из «Дяди Вани». Читали, перечитывали и вновь возвращались к началу, чтобы проникнуть в глубинный смысл слов. Обнаружив, что просидели весь день без еды, сбегали в китайскую лавочку «Все за доллар», вернулись на крышу, жевали и болтали: о его брате и моей сестре, об Англии и Калифорнии, о спектаклях, где он играл, и моем желании сыграть когда-нибудь у Режиссера. За разговорами не заметили, как угас день и зажглись огни Манхэттена. После часу ночи по крыше застучал летний дождь.

— Пожалуй, мне пора, — сказала я.

Мы вернулись на кухню, и я вдруг занервничала в ее тесноте, наедине с мужчиной.

— В таком плаще тебя тут мигом обчистят — и тачку поймать не успеешь, — засмеялся Актер, которому мое напряжение, к счастью, не передалось. — Лишняя комната есть, так что оставайся.

Через несколько минут, одолжив у Актера рубашку, я уже лежала в его «гостевой» кровати.

— Спокойной ночи, — крикнул он из-за двери, по дороге в свою спальню.

Использование Метода предполагает близость и доверие между партнерами, однако романы в классе исключались. Какой бы страстной ни была сцена, в поцелуях участвовали строго лишь губы, никаких языков, и, лежа в постели, я твердила себе, что мое тело — и божественное тело Актера, если на то пошло — не более чем «инструмент». Я очень рассчитывала, что эта унылая мантра принесет сон. Не принесла. Проведенные с Актером часы подействовали как наркотик. Меня все подкупало в Актере, не только его красота, и я уже представляла, как признаюсь Режиссеру, что он был прав, советуя встречаться с мужчинами помоложе. В плену мыслей и чувств, я несколько часов проворочалась в постели.

В шесть утра, так и не дождавшись сна, я прокралась на кухню, села за стол, вытащила «Четыре квартета» из стопки книг и начала читать шепотом, время от времени отвлекаясь на свару горластых неряшливых птиц у кормушки за окном.

— Обожаю эти строчки. — Актер стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку.

Он видел, как я сижу тут, бормоча стихи себе под нос. Я смутилась и вскочила из-за стола, пытаясь прикрыть рубашкой голые бедра.

— Мне в самом деле пора.

— А позавтракать? — спросил Актер.

Бодрым шагом мы проделали немалый путь до Семнадцатой улицы, причем плащ остался висеть в квартире Актера — я решила, что пора приспосабливаться к обстановке. В кафе, за чашкой до прозрачности жидкого кофе, Актер сказал:

— Зная, что ты за стенкой, я так и не смог уснуть.

— Я тоже.

— Рад, что я не в одиночестве. — Актер глянул на меня поверх меню.

На обратном пути мы заскочили в художественную галерею, посмотрели фотографии Мэна Рэя и Андре Кёртеша. Потом Актер повел меня в свой любимый букинистический магазин, купил томик Неруды, а когда вернулись к нему, читал мне стихи на испанском.

Мы договорились о встрече следующим вечером. Снова, как и в первый раз, репетировали на крыше. Когда проголодались, Актер приготовил ужин. Далеко за полночь Актер протянул мне «мою» рубашку. Улыбнувшись повторению ритуала, мы разошлись по спальням. Спустя полчаса я все еще смотрела в потолок.

— Не спишь? Иди сюда, поговорим, — раздался из-за стены его голос — негромкий, чтобы не разбудить, если сплю.

Двуспальная кровать занимала полкомнаты, на белых наволочках метались тени от горящей свечи.

— Почему не поговорить, раз уж не спим? — предложил он, не поднимаясь с постели.

Волнуясь будто школьница, я попросила Актера сыграть на пианино, что стояло у окна, и, пока он пел, весь день собиравшаяся гроза наконец грянула.

— Не суди строго! — Голос Актера с трудом пробился сквозь раскаты грома. — Я сейчас не в ударе. Все гадаю, что победит — молнии или твоя улыбка.

Он пел и пел, каждую секунду освещаемый белыми вспышками, пока не дошел до слов о дожде и громе.

— Нет, это выше меня. — Он отодвинул круглый стульчик и выпрямился.

А потом оказался рядом со мной, а его руки на моих бедрах, и они притянули меня к нему.

— Захожу слишком далеко? — шепнул он мне в волосы. Подождал, но я не ответила, и, словно читая мои мысли, он поцеловал меня в губы.

Мы лежали рядышком на кровати. Целовались. Говорили. Снова целовались. Гроза покидала Манхэттен. В глубине квартиры зазвонил телефон.

— Никто не нужен. У меня есть все, — сказал он, и мы уснули, отодвигая день, когда станем любовниками.

— Ух ты! Ты можешь себе такое позволить? — сказал Актер. — Откуда средства?

Очень хотелось ответить «родители помогают» — его ведь подкидывали ему сотню-другую на оплату квартиры, — но Актер заслуживал правды, даже если эта правда, я точно знала, ему не понравится.

— Выходит, он тебя содержит? — Насупившись, Актер пытался вникнуть в смысл моих отношений с Миллиардером.

— Нет. Деньги дает. — Я моргнула.

— Просто так, ни за что?

— Да. Точнее, за то, что между нами было.

Разговор был не из легких, мы сошлись на том, что продолжать его не стоит, и обратились к Чехову. Но от собственных чувств не убежишь. Актер ревновал, а я злилась — из-за стыда, который он во мне пробудил.

— Ничего не выйдет, — вдруг сказал он посреди реплики.

Мы оставили актерство и погрузились в драму жизни — собственной. Долго молча лежали на полу, провожали глазами паутину облаков в синеве неба.

— Помехи любви — вот в чем суть отношений между доктором и Еленой. И главная помеха — ее старый муж, — сказал Актер. — Сколько лет этому… который за квартиру платит?

— Он вдвое старше меня, но он мне не муж и никогда им не будет. Между нами все кончено.

Я произнесла это без тени сомнения, сама убежденная, что больше не люблю Миллиардера. И добавила негромко:

— Жаль, что у меня все так вышло.

— Довольно. Все, оставим это.

— Друг друга? Репетиции?

Я отвернулась в обиде, свернулась калачиком, но миг спустя его ладонь скользнула мне под голову, и я вновь вытянулась на спине.

— Давай съездим за город? В Вудсток, например, — предложил он. — Думаю, моя развалюха нас довезет.

До вечера было еще далеко, а мы уже колесили по зеленому пригороду. Остановились у речушки и босиком зашлепали к валуну посреди мелкого водного потока. Актер устроился на теплом гладком камне, а я, поддернув юбку, оседлала его колени. Вода холодила нам ноги, ладони Актера лежали на моих плечах, а сам он мощно и твердо был внутри меня. Изредка мимо проезжали машины, но лишь из одной донесся веселый свист: угадав нашу тайну, водитель приветствовал любовь любовников.

Рука об руку мы прошлись по главной улице Вудстока и опрометчиво ответили улыбкой сияющей женщине, сидевшей на крыльце под вывеской «Старинные мелочи».

— Добро пожаловать. Прошу, заходите, — настаивала женщина. — Молодожены — это моя слабость.

Она провела нас по своей сокровищнице, предлагая безделушки для нашего семейного дома, а мы подыгрывали, изображая супругов, но ничем не соблазнялись, пока она не достала снимок молодой женщины в белом платье на ступеньках белого деревянного домика.

— Подарите ему. — Хранительница старины протянула мне рамку с фотографией босой красавицы.

Актер протер пыльное стекло. Я наблюдала за ним. Вещица ему понравилась.

— Шесть долларов.

Я подтвердила, что это почти даром, женщина завернула рамку в газету и, передавая мне, шепнула:

— Держитесь за него. Таких больше не делают. Этот парень — антиквариат, запомните.

Ей лучше знать, подумала я; редкости — ее бизнес.

Актер повесил снимок над своей кроватью, где мы проводили так много часов в те пылкие дни любви. Он был первым мужчиной, рядом с которым я абсолютно не стеснялась своей наготы. По его просьбе даже танцевала обнаженной, и как-то особенно знойным днем мы вообще обошлись без одежды — так и шлепали по квартире от кровати к холодильнику, из кухни под холодный душ.

Мы занимались любовью днями и ночами, пока однажды, безо всякой причины, внизу живота у меня не разлилась боль. Актеру я ничего не сказала, а себя постаралась убедить, что причина всего лишь в усердном возлюбленном с достойными размерами. Однако с течением времени боль усилилась, и я тайком посетила гинеколога. Серьезный, как шахтер в забое, доктор исследовал меня, включив фонарик на лбу.

— У вас все в порядке, — объявил он наконец. — Вы просто образец здоровья, не с чего так падать духом.

— А почему больно?

Доктор со вздохом откинулся на спинку кресла.

— Знаете основной половой орган человека?

Я колебалась с ответом, который, кажется, должна была бы знать.

— Мозг. Так что мой профессиональный совет — обратиться к психиатру.

В конце той же недели я попала на прием к последовательнице Фрейда, безмятежно выслушавшей рассказ о моей боли. Завершая сеанс, она осторожно предложила пройти курс психоанализа, чтобы выяснить, почему мое абсолютно здоровое тело отвергает секс.

— Мне нравится заниматься сексом с моим возлюбленным, — возразила я. — Думаю, дело не в сексе.

— Думаете? — вкрадчиво уточнила докторша.

Я решила, что жизнь достаточно сложна, чтобы еще добавлять проблемы самокопанием, и отказалась от сеансов психоанализа. Уж лучше жить с болью. Едва решение было принято, как боль таинственным образом исчезла. Быть может, впрочем, сказалось и мое возвращение на Парк-авеню. На Нью-Йорк надвигалась зима, а в мороз Адова Кухня совсем не привлекала.

Я стремилась в свою квартиру не только потому, что там было гораздо теплее. Там к тому же не было тараканов, мышей — и Эринулы.

Эринула познакомилась с Актером и попыталась настроить меня против него, поначалу едким сарказмом, а когда не прошло — призвав на помощь мои комплексы.

— Женщине не место рядом с парнем, который обскакал ее по части внешности. Представь: заходит такой красавец и все только на него и глазеют. Паршиво это, куколка.

Я знала, что красота в Актере не главное, и Эринула не могла меня убедить его оставить, так же как я не могла ее убедить оставить меня. В ответ на все мои предложения поискать другое жилье она отмалчивалась. Ее книги громоздились на моем подоконнике, ее матрац занимал угол моей гостиной, а ее косметика — полку в моей ванной, ее критика преследовала меня двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Эринула окопалась прочно.

Расстановка сил в нашем противостоянии неожиданно изменилась одним промозглым вечером, когда в моей квартире, уютной и теплой, раздался телефонный звонок. Актер хотел пожелать мне спокойной ночи. Услышав, что в его доме вот уже три дня как отключили отопление и горячую воду, я настояла, чтобы он переночевал у меня.

— А ты одна?

— Нет. — Я покосилась на Эринулу перед телевизором. — Но это не имеет значения. Ей придется к этому привыкнуть.

Актер подхватил меня в объятия прямо на пороге.

— Уф! Да тут жара! — рассмеялся он.

Снег на его пальто стремительно таял.

Эринула оцепенела посреди гостиной, будто от вида Актера впала в столбняк.

— Могла бы предупредить, что ждешь гостей. Я бы что-нибудь придумала.

— Все в порядке. Мы отправляемся в постель и не станем тебе мешать.

— Благодарю. Обойдусь как-нибудь. Уж лучше в Нью-Джерси, чем с вами, любовнички. — Она запихала книги в сумку.

— Подумай сначала, там настоящая метель, — сказал Актер.

Часть меня корчилась от стыда и рвалась уговорить Эринулу остаться, но куда большая часть с облегчением наблюдала, как Эринула ускользает из моей жизни обратно в свою собственную.

— Береги себя, — сказала я вдогонку Эринуле.

— За меня не беспокойся, — процедила она, не оборачиваясь.

Вернувшись на следующий день из университета, я обнаружила пропажу кофеварки. Когда исчезла и пепельница от Тиффани, у меня не осталось сомнений, что Эринула съехала окончательно. Она оставила у портье ключи, но не записку. Эринула покинула меня, не прощаясь, и, хотя наши пути в университете несколько раз пересекались, больше мы не обменялись ни словом, даже на выпускном вечере.

В отсутствие Эринулы я принялась уговаривать Актера переехать ко мне, но он не желал благ, оплаченных таинственным миллиардером. Однако там, где я потерпела поражение, одержала победу нью-йоркская зима. В середине декабря город накрыла сильнейшая снежная буря, вновь лишив Актера отопления. В тот же день он нашел свою соседку снизу, героиновую наркоманку, на крыльце дома — мертвую, отнес застывшее хрупкое тело в ледяную квартиру, позвонил в полицию, после чего тут же набрал мой номер. Мы договорились, что он переезжает немедленно.

— Все это для меня слишком. В конце концов, я родом из Калифорнии, — сказал он, распаковывая чемодан и убирая свои вещи в мой шкаф.

Тот вечер положил начало знакомству Актера с иной формой жизни, где в подъезде тебе кланяется портье, а в прачечной — прислуга, где чернокожие няньки катят по улицам коляски с белыми младенцами, а посыльные разносят по квартирам букеты экзотических цветов. Соседи улыбались, встречая меня с таким славным молодым человеком, и никто из них не догадывался, что с синтезатором под мышкой этот парень спешит в подземку, чтобы добраться до Девяносто шестой улицы, где он заработает пятьдесят долларов в свой лучший день. Актер не был богат, но меня это не трогало. Моя учеба продолжалась, постоянное поручение оставалось в силе, — то были счастливые дни, когда у меня были деньги и любовь.

Несмотря на то что Актер переехал, я полагала, что в течении моей жизни ничто не изменится. Первый звоночек прозвучал тем вечером, когда я слишком поздно вернулась с ужина у Винченцо. Актер обиделся, я обещала приходить пораньше, но вскоре вообще отказалась от этих ужинов — уж очень расстраивался любимый. Выходные тоже бывали испорчены, если я хоть ненадолго уходила в монтажную, так что и Режиссера я видела все реже. Жизнь была проще, если я посвящала ее Актеру, поэтому, когда позвонил Умнейший Мистер Икс (года через два после того, как записал мой телефон), я отклонила его приглашение на балет. Его интеллект и остроумие потоком лились из трубки, и Господь не даст соврать — искушение было велико, но я вовремя вспомнила о своем гарантированном, с понедельника по субботу, кавалере. Не собиралась я давать отставку Актеру ради харизматичной личности, которая звонит примерно раз в семьсот дней.

Актер всегда был под рукой, и я это ценила, но уже очень скоро наше тесное общение обрело привкус скуки и жизнь стала предсказуемой. Как-то под вечер, глядя на Актера, который застыл над своим синтезатором, устремив невидящий взгляд в окно, я спросила, о чем он думает.

— Ни о чем, — ответил он.

Давно я так не удивлялась.

— То есть? Ни единой мысли?

— Я вообще не очень люблю думать.

— Но… как же все эти сборники стихов?

— Мне нравится звучание слов, их ритм.

До самой ночи я все гадала, не связалась ли с Адонисом, интеллект которому приписала сама, и в итоге решила, что умение ни о чем не думать, быть может, свойственно уроженцам Калифорнии и мне тоже стоит постичь это искусство. Как бы там ни было, я перестала думать о том, что Актер ни о чем не думает. Однако уже на следующее утро наши комплексы вновь всплыли на поверхность.

Мы уже проснулись, но еще валялись в постели.

— Я сон видел, — сказал Актер. — Редкий случай.

Я вмиг воспрянула духом. Сны — это отражение подсознания, разве нет?

— И о чем сон? — Я приткнулась к теплому обнаженному телу, как всегда готовому к любви.

— Полный кошмар. За мной погнался один из телохранителей твоего Миллиардера, я убежал, спрятался в своей квартире, только там оказалась куча девушек, похожих на тебя, и какой-то парень с автоматом сказал, что я вломился во дворец Миллиардера, а за это убивают. Он уже затвор передернул, чтобы выстрелить. И тут я проснулся.

— Ты остался жив?

— Да. Но если бы не проснулся, то убили бы. И что это может значить?

— Ты думаешь, что сюда кто-нибудь ворвется и убьет тебя.

— Точно. Вот об этом я думаю часто. Что для него никому не известный нью-йоркский актер? Порешит и не заметит.

Я рассмеялась:

— Миллиардеру такое в голову не придет.

И поцеловала его, чтобы успокоить. Он отпрянул.

— А тебе что-нибудь снилось?

— Да.

— Ну и?..

Я сделала глубокий вдох.

— Мы лежали в постели… мы с тобой. — Еще один глубокий вдох. Продолжать очень не хотелось. — И с Миллиардером…

— А этот что там делал?

— Похоже, сегодня ночью дел у него было по горло.

Актер не принял моей шутки:

— И что дальше?

— Миллиардер лежал между нами… а кровать не такая уж и широкая…

— Ну?

— Ну и как-то тесно… Короче… третий лишний, понимаешь? Лишнему пришлось уйти.

— Все ясно. — Актер сник — вместе со своей очевидной утренней готовностью к любви.

— Я выгнала Миллиардера!

— Правда? И он оставил нас в покое?

— Да.

— Оставил тебя в постели со мной?

— Да, — повторила я, скрывая ложь за опущенными ресницами. Во сне я попросила уйти Актера, он отказался, и мне пришлось прибегнуть к силе. Невероятно красивого мужчину, который меня любил, я вышвырнула в окно.

Я помню руки Актера на моем теле — каждое утро, каждую ночь. Помню стихи за завтраком из оладий с кленовым сиропом, американский футбол в городском парке, запуск ярко-красного воздушного змея, возню с найденышем-котенком на Земляничной поляне. Помню, как мы обтирали друг друга салфетками, когда у него в доме отключали воду. Помню, как готовили рождественский ужин на двоих, как танцевали на катке Рокфеллеровского центра и как приехали к его маме, а она расплакалась, и я до сих пор не знаю почему. Помню, как он закрывал глаза, когда брал высокие ноты, и как я отправилась с ним на прослушивание, где все претенденты не только были одеты одинаково, да в общем и сами были на одно лицо. А еще я помню тот день, когда Актер протянул мне на улице цветок и сказал: «Я тебя люблю», а я не смогла ответить тем же.

Я искренне старалась, но часть меня оказалась не готова к жизни с Актером до конца моих дней. И потому, когда одним серым мартовским днем Умнейший Мистер Икс пригласил меня на тайную свадьбу в горах Колорадо, долго уговаривать ему не пришлось.

— Понимаю, мы едва знакомы, — сказал он, — но мне нужна спутница, и вы идеальный вариант.

На рассвете следующего дня я уже летела в Колорадо.

Актер был в Лос-Анджелесе на пробах для мыльной оперы, а значит, я могла пообщаться с человеком мыслящим, не обижая своего любовника. Не вышло. Умнейший Мистер Икс тоже желал меня любить. А еще он умел мыслить. И говорить. Я была рада мыслям и речам, но попросила подождать с любовью. А до тех пор мы наслаждались шампанским и икрой на бракосочетании, где лишь горные вершины были в белом, а все остальные — в черном.

Несмотря на великосветскую меланхолию, царившую на свадьбе, я давно не испытывала такой радости жизни, как в те выходные. Мне бы чувствовать себя виноватой, но я об этом как-то забыла. И о молитвах вспомнила только в понедельник, в очереди на такси из аэропорта. Меньше всего мне хотелось, возвращаясь из тайной поездки, столкнуться с любовником, возвращающимся из Лос-Анджелеса. Я молилась о том, чтобы добраться до квартиры раньше Актера, — что мне и удалось, с запасом в полчаса.

Наконец появился Актер, такой красивый, что моя страсть мгновенно вернулась, и тем непонятнее показался его жест: Актер отшатнулся от моего поцелуя.

— Подумал, тебе будет интересно, — произнес он холодно и развернул свежий номер «Нью-Йорк пост» на странице светских сплетен.

Я скривилась при виде небольшого чернобелого снимка с якобы закрытой для журналистов церемонии: малосимпатичные молодожены в окружении людей в черном. Лишь Умнейший Мистер Икс, с ослепительной улыбкой льнущий ко мне, разрушал общее впечатление похорон.

— Что за люди? Откуда ты их знаешь? Кто этот тип?

— Приятель.

— Похоже, он собой доволен.

— Ничего не было.

— И я в это должен поверить?

— Поверь, прошу тебя. Клянусь, ничего не было.

Актер поднял сумку и шагнул к двери.

— Пожалуйста…

— Что? Прокатилась с приятелем, а теперь тебе нужен я?

Актер медлил у двери — одна нога еще в комнате, другая уже за порогом. Ждал моего ответа. Я смотрела на него, мысленно уговаривая остаться. Вслух я не произнесла ни единого слова.

Актер не давал о себе знать несколько недель, и я сочла его молчание доказательством того, что мы друг другу не подходим. В глубине души я понимала, что первый шаг за мной, но не сделала его, не позвонила. Зато вернулась к привычному режиму: ужины у соседей, визиты на съемочную площадку Режиссера и воскресенья с Винченцо. Я даже посвятила лишний час-другой занятиям. А в мечтах ведущую роль играл Умнейший Мистер Икс.

Решиться на разговор с Актером, наверняка нелегкий, было выше моих сил. Вычеркнуть Актера из жизни оказалось гораздо проще. Я сделала выбор в пользу самого легкого из путей, и ничто не могло изменить этого решения, даже письмо Актера, которое я получила через месяц без одного дня после нашей последней встречи.

Через месяц после этого письма сестре я вернулась в Лондон, сняла каморку на Голдбурнроуд и устроилась официанткой в один из ресторанов Ноттинг-Хилла, где минимализм интерьера отражал пустоту в моей душе. В промежутках между сменами я искала агента и уже готова была поверить, что никому не нужна, как вдруг мечта сбылась.

Мой агент — до сих пор обожаю звучание этих слов — взращивала театральных актеров, и ее в первую очередь волновало не мое согласие сниматься обнаженной. Она настаивала, что относиться к профессии нужно серьезно, но не витать в облаках, и сразу послала меня на пробы рекламы зубной пасты и кошачьего корма. «Никогда не знаешь, что ждет завтра, поэтому не останавливайтесь», — твердила она при каждом нашем разговоре.

Жизнь в таком замедленном ритме, на урезанные средства казалась наказанием, и, взглянув наконец в лицо реальности, я поняла, почему ее избегала. Я скорбела по утрате больших надежд и великих страстей и молилась о том, чтобы обрести оптимизм.

— Темнее всего перед самым рассветом, — повторяла агент, и я приободрялась, потому что темнее, чем сейчас, быть уже не могло.

Роли случались редко, да и те в малобюджетных постановках, и гонорара не хватало даже на оплату жилья. А потом вдруг все разом — режиссер, продюсер, рекламный агент и заказчик — сошлись во мнении, что я заслуживаю восьми тысячи фунтов за съемки в рекламном ролике растворимого кофе. Теперь я могла позволить себе бросить работу официантки. Кроме того, я могла позволить себе пробы на такие роли, которые не удостаивались даже строчки в «Тайм-аут».

С того момента, как я покинула нью-йоркский Ист-Сайд, мое представление о деньгах коренным образом изменилось. Я считала себя состоятельной, если зарабатывала за три месяца сумму, которую Миллиардер вручал мне в одном своем конверте. Но странное дело — моих скромных гонораров хватало надолго.

Бутики Мэдисон-авеню были забыты, зато я открыла для себя блошиные рынки, где покупала фантастические платья по двадцать фунтов. Решив, что наряды от-кутюр для меня теперь чересчур кутюрные, я отдала в Оксфам всего своего Валентино.

Я была рада отказаться от работы официантки, но вместе с рестораном из моей жизни исчезли люди. Сдружиться в Лондоне я ни с кем не успела, на пробах же каждый за себя, так что они лишь усиливали чувство одиночества, а удовлетворение приносили редко.

Заметив, что я все сильнее падаю духом, агент как-то пригласила меня в воскресенье на обед, чтобы представить «славному лондонскому люду». Так я и познакомилась с ее племянницей Фебой, дамой замужней и весьма примечательной, хотя бы из-за хобби сватать одиноких друзей. Очень скоро с легкой руки Фебы я попала на вечеринку на Итон-сквер, где и состоялась знаменательная встреча с Девственником. Я с готовностью приняла его за Единственного, но не Девственник был тому виной, а мое страстное желание вернуться в головокружительные сферы Романтической Любви. За попытку убежать от реальности я расплатилась сполна: снова одиночество плюс беременность от безнадежного мужчины.

Мне отчаянно нужно было с кем-то поговорить, даже если и не бесплатно. После трех приемов у молодящегося психоаналитика в «мартенсах» я услышала диагноз.

— Если вам что и нужно, — сообщил он, кхекая и хмыкая через каждое слово, — так это приятель.

Невелико открытие, однако не этого я ждала от врача, а тот, как выяснилось, приберег сюрприз для четвертого приема, предложив мне чашку чая, прогулку в парке и ужин в следующую пятницу. Я немедленно дала отставку психоаналитику и наняла адвоката, молясь о том, чтобы выработать какой-нибудь план к тому моменту, когда беременность уже не скроешь.

Я ни секунды не сомневалась, что оставлю ребенка. В конце концов, я буду не первой матерью-одиночкой, и хотя моя собственная мама такое положение вещей не одобрит, но и в помощи не откажет, стоит ей только увидеть внука. Благодаря маме я смогу начать работать сразу после родов, и если агент обеспечит мне хотя бы озвучку, то нищета нам с малышом не грозит.

С отцом ребенка вышла загвоздка. Я все колебалась, сообщить Девственнику новость до или после рождения. Запутавшись, в итоге так ничего и не решила. Отец, как известно, обеспечивает мать своего будущего наследника пищей, кровом и защитой; ничего этого я от Девственника не хотела, а значит, и смысла связываться с ним не было. Свой вклад он уже внес, а раз уж вынашивать ребенка мне приходилось в одиночку, то пусть он будет моей тайной.

Но прошел месяц, второй, и я поняла, что не выдержу обмана. В сравнении с материнской роль любого отца выглядит несущественной. Неважно, что Девственник не помогает мне растить во чреве плод, — а какой отец помогает? Приходилось признать, что в биологическом отношении ребенок его не меньше, чем мой. Выбора не было: надо сообщать. Я взялась писать письмо, но тут же подумала, что электронная почта предпочтительнее. По крайней мере, Девственник наверняка будет сидеть, когда получит известие.

Тема: Мои поздравления.

Не время для шуток.

Тема: Скоро станешь папой.

Не годится.

Тема: Я береме…

Даже не думай.

Тема: Отцовство.

Нет, все не то.

Признать его роль значило напрашиваться на неприятности. Он ведь имеет право потребовать, чтобы мы растили «его» ребенка вместе. Нет, все же первое решение было и самым верным: никаких контактов с Девственником. Я не смогла бы даже чашку чая с ним разделить, не говоря уж об ответственности за другого человека. Словом, теперь я молилась, чтобы, когда придет время, я была готова к судьбе матери-одиночки.

А вот к чему я не была готова совершенно, так это к крови и боли спустя три месяца — когда потеряла своего малыша. С физическим шоком справиться оказалось проще, чем привыкнуть к пустоте, оставленной едва видимым плодом. У моего малыша было все для жизни, кроме самой жизни, и еще много недель меня преследовали страшная усталость, чувство потери и разочарование.

Вместе с Рождеством пришло время ехать домой — к праздничной мессе, гимнам и моей дорогой маме. Дома меня ждали также нескончаемый телевизор, нескончаемая еда и Гарольд с Филлис, старики-соседи, которые брали маму в прочные тиски осады каждое Рождество с тех пор, как мы с сестрой вышли замуж.

День напролет Гарольд сидел в большом кресле, катал во рту вставные челюсти и наливался домашним джином прямо из бутылки, радостно пуская туда слюни, чтобы ни с кем не делиться. Старик мерзкий, его жена сварлива от многолетнего презрения, и оба не прочь злоупотребить гостеприимством моей мамы.

На редкость теплым Рождеством мы зажгли газовый камин по просьбе слегка озябшей Филлис и в тропической духоте расправились с праздничной индейкой. Не в силах больше видеть ни еду, ни телевизор, я улизнула в свою комнату, распахнула окно и, глядя в сад на мамин любимый орех, дышала прохладой, пока не зазвонил телефон.

— Алло? — выдохнула я в трубку, слетев вниз по лестнице.

— Счастливого Рождества!

Я сразу узнала этот голос.

— А мне сказали, ты в Америке, — продолжал он.

— Уже в Лондоне.

— Я так скучаю…

Он на миг умолк, а я затаила дыхание во внезапной надежде услышать «по тебе».

— Правда, я очень скучаю по вкусностям твоей мамы, — закончил он, и у меня упало сердце.

— Где ты?

— Рядом, у родителей. Тебя вспоминал… всех вас. Подумал, может, зайти?

— Заходи в любое время. — Я сама удивилась пылкости своего приглашения.

— Ладно. Завтра зайду.

Он первым повесил трубку.

Я вернулась к себе, растянулась на кровати и, лежа в темноте, вспоминала вечер своего знакомства с бывшим мужем. Впервые со дня моего бегства я представила, как опозорила его перед коллегами и учениками. Быть может, время залечило обиду? Во всяком случае, в трубке его голос звучал довольно дружелюбно. Быть может, я наконец готова стать его женой, ведь я научилась довольствоваться малым, да и притяжение далеких стран больше не собьет меня с пути истинного.

Ближе к ночи, когда мама раскладывала миндально-изюмную начинку на кругляши сырого теста, я попыталась небрежным тоном сообщить ей, что завтра пирожки будут кстати: придет мой бывший муж. Но его имя застряло в горле. Мама тоже замерла с поднятой ложкой:

— Он придет сюда?

— Да. Хочет повидаться со мной. С нами.

— Ох, дорогая! — Мама раскрыла мне объятия.

Он постучал в дверь, и я пошла открывать с тем же радостным волнением, что испытывала в семнадцать лет. А он, как и прежде, на шаг отступил от порога — словно для того, чтобы лучше меня рассмотреть. А я взглянула на бывшего мужа глазами взрослой женщины. Он был так же хорош собой, с таким же открытым лицом, такой же широкой улыбкой. И все же весь он стал как-то… меньше.

Я пригласила его в гостиную и устроилась рядышком с ним на диване. Гарольд с Филлис, которые опять торчали у нас, развернулись от телевизора к нам, открыв для себя развлечение иного рода. Но меня сейчас и они не смущали. Мне было легко с бывшим мужем, нас связывала близость людей, однажды любивших друг друга. Он по-прежнему был частью моей семьи, моей жизни. И нескольких минут не прошло, а я уже думала о том, что лучшего рождественского подарка не получала.

— Когда вернулась в Англию?

Я смотрела на его губы, как будто впервые заметила их форму.

— Почти два года назад.

— С дипломом?

— Конечно, — подтвердила я с гордостью. Его ученым коллегам больше меня не устрашить.

— Чем занимаешься в Лондоне?

— Сейчас в основном пробами. Но мне дали роль в спектакле.

— Ух ты! В Вест-Энде?

— Ну что ты. В театрике над пабом в Ислингтоне.

— Рискованная профессия. Брось ты ее, роди ребенка. Ты будешь замечательной матерью.

Я уставилась в пол. Никто в целом свете, даже мама, не знал, что несколько месяцев назад я ждала ребенка.

— Как ты себе это представляешь? Чтобы ребенка родить, нужны двое. Кстати, если люди когда-то были женаты… — Я умолкла. Слова сорвались с языка, не дав мне шанс их обдумать.

— Собственно, я потому и пришел…

При мысли, что он сделает мне предложение на глазах у Гарольда и Филлис, моя спина сама собой выпрямилась, а грудь выпятилась, как у чемпиона перед вручением приза.

— Еще кофе? — спросила мама, проходя через гостиную на кухню. Она все утро переживала, чувствуя, что в воздухе что-то носится.

— С удовольствием, — тепло отозвался мой муж, и я убедилась, что готова ответить «да». — Я как раз хотел вам сказать… — Он поднял глаза на маму, затем повернулся ко мне: — Тебе хотел сказать…

«Вот оно! — подумала я. — Пришел момент моего искупления».

— Я женюсь.

— Когда? — каркнула я.

— Завтра.

Прикусив губу, я ощутила вкус крови и прохрипела:

— Это же… замечательно.

— Надеюсь, так и будет. Все будет хорошо. У нас все будет хорошо. Понимаете, она ждет ребенка, и мы подумали, что это самый лучший выход. Жениться, я имею в виду.

Я улыбнулась, скрывая шок от его радостных известий, и мой теперь уже очень бывший муж был любезен настолько, что не заметил моих слез. Он сосредоточился на пирожках, а когда блюдо опустело, начал прощаться:

— Мне пора, родители ждут.

Мы вместе дошли до его машины. Накрапывал дождь, и только дрозд на яблоне приветствовал хмурый зимний день.

— Извини, что… ерунду сморозила.

Мой бывший муж повернулся и крепко меня обнял, прижав лицом к своей шее, так что я вдохнула запах его кожи.

— Не теряй времени, — сказал он. — Найди хорошего парня и начни жизнь заново.

Я помахала ему на прощанье и еще долго стояла на пустой улице, даже не пытаясь осушить потоки слез на щеках. А на кухне плакала мама, помешивая подливку: булькают овощи, поднимается над кастрюлей пар, обед почти готов, никто не голоден.

— Твоего малыша носит другая женщина, — сказала мама, пустыми глазами глядя в окно.

Сбежать. Этот шанс всегда маячил где-то в уголке моего сознания, а теперь бежать было некуда. Пора было остановиться. Но стоило мне остановиться — и я начинала плакать. Оплакивала свой брак и потерю ребенка, мечты и разочарования. Много недель спустя источник слез иссяк, зато открылись неисчерпаемые запасы злости и возмущения. Я поверить не могла, что муж убеждал меня бросить профессию — единственную радость и величайшую страсть моей жизни — ради того, чтобы принять предложение первого попавшегося «хорошего парня», ознаменовав тем самым начало новой жизни. Совет, достойный старухи из романа восемнадцатого века, который бесил меня тем сильнее, что я сама только-только выросла из этого романтического идеала. Да, я закончила один из самых прогрессивных университетов Америки, однако гуманитарным наукам не удалось отлучить меня от груди романтизма. Только теперь я поняла, что в хищном мире ненависти и лицемерия надежда встретить умного, тонкого, сексуального мужчину с чувством юмора не просто сомнительна, но совершенно безнадежна. Скорее наступит мир во всем мире.

Выход один: жить в согласии с собой и не считать себя неудачницей только потому, что рядом нет «второй половины». И я старалась не заглядывать в будущее, а радоваться каждому дню. Каждую ночь, засыпая одна в постели, я молилась о том, чтобы быть благодарной за свою жизнь, какова она есть.

— Дорогая! Вот она и пришла, ваша удача. Теперь вы — лицо «Бэби Ботс»! — проскрипела в трубку моя агентша.

— Это хорошо?

— Великолепно! Слава не за горами.

— Речь ведь о детских салфетках. Вы считаете, это шаг вверх по карьерной лестнице?

— Какая карьера, дорогая? Вам уже под сорок. Нужны другие доказательства?

— Нет.

После трех лет бесконечных проб я смирилась с тем, что останусь актрисой периферийных театров.

— Ответ нужен сегодня. Я считаю, мы говорим «да».

— Что ж…

— Это «да»?

— Да.

— Я выбью для вас наивыгоднейшую сделку. Будете богаты, дорогая!

И не обманула. Реклама салфеток для младенцев обещала сделать меня богаче, чем я могла мечтать. Мне всего-то и нужно было улыбнуться в камеру, держа ребенка на одной руке, а салфетку в другой, и сказать: «У нас обоих такие нежные щечки». Вытираем попку малыша салфеткой, затем снова мое лицо крупным планом. «Вот такие у нас нежные щечки», — повторяю я. В этих райских кущах все сияло белизной, а мои волосы подхватывал ветерок из окна. На мой взгляд, реклама не салфеток, но одиноких матерей, однако представители «Бэби Ботс» были в восторге. Мои изображения с младенцем на руках начали марш по всему свету, появляясь на боках автобусов и рекламных щитах.

Гонорары позволили мне забыть о съемной каморке на Голдбурн-роуд и купить квартиру на Стэнли-Крисчент, с двумя спальнями и видом на парк. Я играла в безвестном театрике, раз в неделю преподавала драму в тюрьме Холлоуэй и даже написала одноактную пьесу. Поиски общения постепенно сменились поисками себя, и я перестала замечать, сколько времени провожу в одиночестве. А однажды в пятницу вечером на пути домой я заглянула в местную церковь и поняла, что такова теперь моя идея светской жизни.

Я постигла искусство одиночества (не зря называемое абсолютным уединением), но вдруг позавидовала своим тюремным студентам, запертым в четырех стенах двадцать четыре часа в сутки, зато непременно в компании. Самый большой фокус жизни в том, чтобы научиться радоваться покою одиночества, не отказываясь от общества других, а точнее — его, Единственного. Кажется, я была готова попытаться еще раз.

Но даже самые лучшие намерения не гарантировали от повторения ошибок. Я всегда посмеивалась над теми, кто выбирает партнеров одного типа, но была вынуждена признать, что сама склонна поступать так же. Если физических предпочтений у меня и не было, то личность я всегда выбирала одну и ту же. Внешностью, характерами и жизненными обстоятельствами мои мужчины разнились, но их объединяла одна общая черта.

Недоступность мужчины — вот что стало для меня афродизиаком, а встречая мужчину свободного и готового любить, я сама начинала вести себя как недоступный мужчина. Теперь причина была очевидна: я выбирала мужчин, не способных на серьезные отношения, потому что мне это удобно, потому что я сама сомневалась в своей способности к серьезным отношениям.

Итак, решив, что не могу доверять себе в выборе мужчины иного типа, я предпочла одиночество. Посвятила себя молитвам для очищения души и сеансам психотерапии для упорядочения мыслей. Когда-нибудь, думала я, возможно, мне удастся разорвать порочный круг отношений не с теми мужчинами.

Пока я изучала подноготную своей жизни, моя сестра наслаждалась своей: двое чудных детей и обожающий муж. Как ни стремилась я убедиться, что мужчина — не главное, сестра своей жизнью доказывала обратное. Чаще всего мне удавалось уговорить себя, что я счастлива и без мужчины, но ни молитвы, ни сеансы психотерапии не приносили ощущения полноты и цельности жизни.

— Это нормально, — твердила мне агент. — В одиночестве хорошо только старым псам.

А я, гуляя вечерами по парку, думала о том, что и старые псы, похоже, предпочитают компанию.

Всякий раз, покупая племянницам подарки, я тосковала по собственному нерожденному малышу. Девчушки сестры родились с разницей в три года и неделю, поэтому раз в год я наведывалась в соседний магазин игрушек и отправляла в Штаты объемистый пакет. Прежде мне нравилось выбирать подарки, но в тот раз почему-то взяла тоска. Я разглядывала краски с веселыми дельфинами на крышке коробки — и мечтала о детской болтовне, теплых пальчиках в моей ладони и объятиях на ночь.

Краски подойдут для одной из племянниц, решила я. Любуясь коробкой, я шагнула назад и наткнулась спиной на стойку с книгами. Та зашаталась, я сделала попытку ее удержать, но поздно. Книжки и раскраски для самых маленьких разлетелись по полу.

— Пап, берегись! — Тонкий светловолосый мальчик отпрыгнул в сторону от рухнувшей стойки.

Его отец оказался не столь проворен: сидя на корточках, он принял на себя проклятую стойку.

— Какого дьявола?.. — Потирая затылок, отец поднялся на ноги. Процесс казался бесконечным: мужчина просто невероятно высок.

— Извините. Простите. Мне очень жаль, что так вышло. — Я почувствовала, что краснею.

— Все в порядке, правда, пап? — Ясные серые глаза ребенка устремлены на отца: не пострадал ли тот?

— Да-да, конечно…

Вид у папы ошарашенный. Мы оба одновременно опустили глаза на усыпавшие пол книжки. Впечатление такое, будто здесь взорвалась бомба. Я упала на колени, принялась собирать книги и шепнула мальчику, который бросился мне помогать:

— Извини.

— Да хватит вам извиняться. Папа у меня сильный, выдержит. А я эти книжки в школе читал. Вот эта — мура. — Он показал стихи про лягушек, потянулся за другой книжкой. — А эта классная, почитайте.

Отец высился над нами, все потирая затылок — теперь уже скорее в замешательстве от сцены под его ногами, чем от боли.

— Какой ужас! — К нам подлетела менеджер магазина. — Ваш сын не ушибся? С ним все в порядке?

Я не сразу поняла, что обращаются ко мне.

— Он в порядке, это я ушибленный. — Отец мальчика усмехнулся. — Обожаю с утра пораньше по затылку получить. Сразу понимаешь, что живой.

Я была благодарна: не стал вдаваться в объяснения, что я ребенку не мать.

— Вы бы укрепили эту штуку, — продолжил мужчина, одной рукой возвратив стойку на место. — Кому-нибудь может и не так повезти.

— Вы правы. Сию же минуту укрепим.

— Мы, собственно, «Плейстейшн» пришли выбрать.

— Это здесь, — указала менеджер.

— Ну надо же. Гляжу в книгу… — Отец хмыкнул и вытянул игру с полки.

— Пап, а «Боевой топор»? Ты обещал. — Мальчик ускакал вслед за отцом к кассе.

— В следующий раз, Фрэнк. Через неделю, идет?

— Давай я сам куплю. Сколько у меня денег? Или ты их потратил?

— Прошу прощения… — окликнула я, но отец и сын не услышали, поглощенные серьезной беседой о финансах. — Эй, Фрэнк!

Мальчик оглянулся, сдвинув бровки, пытаясь сообразить, откуда я знаю его имя.

— Ты забыл рюкзак.

Отец положил деньги на прилавок и, оставив сына расплачиваться, возвратился ко мне.

— Спасибо.

Мы молчали, глядя друг на друга. Вблизи он был настолько внушителен, что я забыла и о красках, и о книжках, и о рюкзаке. Отец Фрэнка, похоже, тоже не сразу вспомнил, зачем подошел, но затем протянул к рюкзаку руку — и мы вместе ухватились за темно-зеленую лямку. Мне вдруг ужасно захотелось сказать что-нибудь еще, помимо слов прощания.

— Приятно было…

— Пап! С голоду умираю! — крикнул Фрэнк.

Я разжала пальцы, отпуская лямку — и то единственное, что нас объединяло.

— Еще не завтракали, — объяснил мне отец Фрэнка.

— Надеюсь, я вас не сильно ушибла.

— Не так чтобы очень. — И он улыбнулся. Собственно, это и улыбкой не назовешь, но от уголков глаз разбежались морщинки, словно он мне подмигнул.

А затем он повернулся и вместе с сыном зашагал из магазина.

Я отправила посылку, и у меня еще осталось время на завтрак в любимом кафе. «У Тома», как всегда по субботам, все столики были заняты, и я встала в очередь снаружи.

— Один есть кто-нибудь? — спросил официант.

— Да. — Я выступила из очереди. И в одиночестве имеются свои преимущества.

— Подсесть не против?

— Нет, — соврала я. Разумеется, я терпеть не могла делить с кем-нибудь столик, но выбора не было: если не позавтракать сейчас, то можно будет заказывать обед.

— Садитесь к нам! — раздался детский голос.

— Не возражаете? — обратился ко мне официант.

Я повернула голову — и встретила ясный серый взгляд Фрэнка.

— Привет еще раз, Фрэнк. Уверен, что я не помешаю?

— Да, мы уверены, правда, пап?

Отец мальчика разговаривал по телефону, однако улыбнулся и кивнул на свободный стул, словно отдав приказ садиться. Что я и сделала.

— Сыграем? — предложил Фрэнк. На столе перед ним были разложены карты. — Одному неинтересно.

Посреди нашей первой игры (я проиграла) Фрэнк спросил:

— Извините… Можно узнать — вы ведь мама из рекламы «Бэби Ботс», правда? Я вас по телику видел.

— Это я. Только ребенок не мой.

— В смысле — вы ничья не мама?

— Нет, — рассмеялась я. — Это все понарошку.

Мы еще раз сыграли, я опять проиграла, заказала кофе с булочкой и снова проиграла. А тут и отец Фрэнка закончил разговор.

— Вы за нами шпионите? — На этот раз он улыбнулся по-настоящему.

Этот гигант на «привет» не разменивался, но он был симпатичный, и глаза у него так и сияли — особенно когда наконец принесли их заказ. Фрэнк завтракал молочным коктейлем и вафлями с кленовым сиропом, а его отец — всем, что «У Тома» на кухне нашлось жареного, плюс черный кофе.

— Диета, как всегда, начнется завтра, — вздохнул он, пристраивая салфетку на коленях.

Кажется, он собирался поговорить со мной, но телефон снова зазвонил. Отец Фрэнка жевал с телефоном у уха.

А его сын смотрел на меня, вскинув брови.

— Мы почти каждый день после школы здесь перекусываем, потому что наша автобусная остановка рядом. — Он с шумом тянул через трубочку остатки коктейля.

— Еще хочешь?

— В другой раз, а то уже целый обед будет. Между прочим, автобус номер пятьдесят два.

Фрэнк определенно подсказывал мне, где и когда можно на них снова натолкнуться. А я не возражала. Его отец не мог не понравиться, и я едва не заказала вторую булочку, чтобы задержаться, но вовремя одумалась. Он ради меня даже телефонный разговор не прекратил, о каком интересе может идти речь?

— Ну, пока, — попрощалась я с Фрэнком, поднялась из-за стола и посмотрела на его отца. Тот виновато пожал плечами.

— Может, еще увидимся? — сказал Фрэнк.

При виде этого чудного ребенка невольно возникал вопрос, в каком возрасте мальчишеский энтузиазм сменяется безразличием.

— Надеюсь. Буду тебя выглядывать.

Я смотрела только на Фрэнка. Не хватало еще обещать мужчине, которому я не интересна, что буду его выглядывать. Я пошла к выходу, но у двери все же не справилась с собой и обернулась. Отец Фрэнка закрыл телефон и получил хороший пинок по ногам.

— Ты даже не попрощался, пап! — отчитал его сын.

После этого странного завтрака я ехала на верхнем этаже автобуса, думала о Фрэнке и о том, насколько он мне понравился. А отец? В магазине игрушек — очень понравился, но там он не висел на телефоне. С телефоном у него явные проблемы. И с едой. Кто вообще в наше время ест кровяную колбасу? Тренировки ему не помешают, да и диета… Я вздрогнула, сообразив, что строю планы на человека, которого совершенно не знаю. Сделав глубокий вдох, сосредоточилась на том, чтобы принять жизнь и всех окружающих такими, как есть. Всех — включая и себя, вместе со своим стремлением к совершенству.

Недалеко от Гайд-парка автобус затормозил на перекрестке. Я вытянула шею: Парк-лейн впереди стояла, и оставалось только надеяться, что пробка ненадолго. К часу дня меня ждал фотограф на съемку для рекламы мобильного телефона. Эта мысль вернула меня к отцу Фрэнка. Пока он говорил по мобильнику, я заметила, какие сильные у него руки и как мило вьются волоски на запястьях. Я думала об отце целых три остановки, а потом переключилась на сына. Интересно, где его мать. Быть может, родители разошлись, а то и развелись официально. Ничто с такой легкостью не убивает новые отношения, как прежние, не до конца завершенные, — и я все гадала, женат отец Фрэнка, одинок или с кем-нибудь встречается. Жизнь научила меня остерегаться мужчин, которые цепляются за прошлое, обгладывая косточки, а потом и скелет повсюду таскают за собой. За столиком в кафе отец Фрэнка почти не обращал на меня внимания. Скорее всего, у него есть женщина. Возможно даже, мать Фрэнка — наилучший вариант. Но нет, поведение Фрэнка заставляло усомниться в существовании матери: ребенок явно искал мать во мне. Да я и понравилась ему из-за рекламы; он думал, что у меня есть ребенок.

Хорошо, допустим, матери нет, — но это вовсе не значит, что отец Фрэнка не связан с женщиной, недостижимость которой превращает ее в идеал. Сам он достаточно оригинален, чтобы заполнить собой грезы любой женщины, но в нем чувствуется прямота. Не исключено, что он отец-одиночка с постоянной подружкой, которую навещает дважды в неделю. Я была не прочь удовлетворить любопытство и благодаря информации Фрэнка получила такой шанс. Можно заглянуть в кафе в понедельник, завести разговор…

Мои мысли прервал телефонный звонок. На экране высветилось: «Нет номера».

— Алло?

— Это я.

От звуков этого голоса у меня застучало в висках и кровь прилила к щекам.

— Да… — выдохнула я, поражаясь власти, которую надо мной до сих пор имел Миллиардер.

— Я сегодня вечером в Лондоне.

— Да…

— Поужинаешь со мной?

Ответ мог быть только один — «нет», но я колебалась, в глубине души мечтая вернуться в жизнь Миллиардера хотя бы на одну роскошную ночь. Мне хотелось, чтобы он оценил мои успехи. Чтобы он гордился мной.

— Итак? Вечером «У Аннабель»? Я за тобой заезжаю?

Этот клуб давно перестал внушать мне благоговейный ужас. И платье превосходное ждало подходящего случая. Как это романтично — отправиться туда с Миллиардером, словно мы только что познакомились… Я представляла, как увижу его после долгой разлуки, а мой голос уже произносил:

— Извини. Я бы с удовольствием, но сегодняшний вечер занят.

— Что ж. Как-нибудь в другой раз. — И после вежливого прощания он отключился.

Желание сбежать от реальности, как прежде, накрыло меня с головой. Но я устояла. Я была в автобусе и ехала на встречу с фотографом. Я не предала свою собственную жизнь.

Нужный адрес я нашла с опозданием на четверть часа, в панике нажала звонок — и глазам не поверила, когда дверь открыл отец Фрэнка.

— Я был прав. Вы за нами шпионите, — сказал он.

— У меня договоренность с Гэвином. — Я боялась взглянуть ему в лицо.

— Гэв не успевает — какие-то дела задержали.

— А кто будет снимать?

— Я. Если не возражаете. В любом случае, это только проба.

— Да, конечно. Как скажете, — отозвалась я рассеянно, если не холодно. Кажется, я боялась, что он прочтет мои мысли. Или же до сих пор страдала из-за отказа Миллиардеру.

— Как скажете? И что это значит, позвольте узнать?

Я опустила на пол свою сумку и вынуждена была встретиться взглядом с отцом Фрэнка.

— Это значит — я рада, что снимать меня будете именно вы. Если, конечно, вы действительно фотограф.

Довольно жалкая попытка флирта, но по крайней мере мы оба улыбнулись. Лишь теперь я смогла оглядеться: он провел меня в подобие кухни с фотографией Фрэнка на стене.

— Вы здесь живете?

— Да. Гэв — мой приятель. Он снимает студию, но все мы живем здесь.

Все? Кто это — все? Он с Фрэнком? Или с Гэвином? Мне вдруг так захотелось, чтобы у него не было женщины — и мужчины, если уж на то пошло.

— Кто живет? — поинтересовалась я по возможности небрежнее.

— Мы с Фрэнком.

Вздох облегчения я поспешила замаскировать очередным вопросом:

— Сколько Фрэнку лет?

— Десять. А у вас есть дети?

— Нет. Я живу одна.

Он усадил меня на стул, начал возиться с освещением. Наконец, опустившись на колено, взглянул в объектив.

— И давно одна живете?

— Слишком давно.

— Эй, выше нос! Готовы?

— Как вам кажется?

— По-моему, готовы.

— Значит, готова.

— Три, два, один. — Щелчок, жужжание аппарата — и сексуальный смешок фотографа. — «Поспешишь — людей насмешишь»; «Лучше поздно, чем никогда». А я так предпочитаю другую поговорку: «Или сейчас — или никогда». Хотя изредка не возражал бы против одиночества.

— И все же жить с тем, кого любишь, куда лучше.

Я замолчала: он поправлял мне воротничок блузки, и от прикосновения его пальцев к шее меня будто током пронизало.

— Любовь — религия двадцать первого века. В нее теперь все верят. — Он поменял свет.

— Поразительно, что мы не теряем веру, ведь любовь часто приносит разочарование.

— Ничто в мире не совершенно, — отозвался он в тот миг, когда из-за занавески в дальнем конце студии появился совершенный в своей красоте юноша в одних трусах-боксерах.

— Доброе утро. — Юноша сонно взъерошил длинные волосы. Он шлепал по студии полуголый, в половине второго дня, — и его не коснулась даже тень смущения.

— Кто это? — шепнула я.

— Брат Фрэнка от другой матери.

— Так у вас два сына?

— Два сына, с разницей в целую жизнь, но, представьте, у нас все выходит.

Высокий широкоплечий юноша стоял в проеме двери и смотрел, как отец фотографирует меня.

— Во всяком случае, я рада, что сегодня так вышло.

Я надеялась польстить отцу Фрэнка, но он лишь снова хмыкнул и нажал кнопку. Аппарат щелкнул. В поисках вдохновения я перевела взгляд на юношу: вдруг найдет предлог продлить мое общение с его отцом? И что вы думаете? Он подмигнул мне и бросил по дороге на кухню:

— Может, сходим куда-нибудь пообедать, когда вы закончите съемки?

Гораздо позже, сидя в автобусе на пути домой, я послала отцу Фрэнка сообщение: Так не бывает. А что еще можно было придумать после целого дня совпадений?

Минуту спустя он ответил: Так не бывает. В кафе в понедельник в 5?

И я приду. Потому что он прав. Или сейчас — или никогда.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Перевод П. Мелковой.

Фешенебельный район Лондона недалеко от Гайд-парка.

Ноэль Коуард (1899–1973) — английский драматург, актер, композитор и режиссер.

Ничего страшного, это ничего, что ты не можешь иметь детей (франц.).

Обратись к святому отцу (франц.).

Свет есть истина (франц.).

Подруга (франц.).

Кофе с молоком (франц.).

Букв. «бог из машины» (лат.). Случайность, благоприятно влияющая на исход дела, избавитель. В античной трагедии таким «избавителем» был какой-либо бог, появлявшийся при помощи механического приспособления.

Драматург Гарольд Пинтер (нобелевский лауреат 2005 г.) в числе прочего обогатил драматургию новым приемом, суть которого состоит в создании посредством самых обыденных и безобидных слов и жестов атмосферы угрозы и ужаса. Пьесы Пинтера полны таких сцен, которые иначе как «пинтерески» теперь не называют.

Герой комедийных детективов «Розовая пантера».

Почему бы и нет? (франц.).

Горячий сэндвич с сыром и ветчиной (франц.).

Я могу сменить постель? (франц.).

Для горничной (франц.).

Крупная электрическая компания.

Целую (англ.).

Будь проще, дурочка (англ.).

Графиня (франц.).

«Четыре квартета» Т. С. Элиота. Перевод А. Сергеева.

Очень популярные с 80-х гг. куклы с мягким телом и широким, добрым лицом.