Всю ночь и почти весь день они тащились через горы, потом через пустыню, и вот теперь горы снова окружали их. Старый автомобиль то и дело принимался капризничать, доводя водителя до крайней степени раздражения, и Куинн, чтобы не мешать им выяснять отношения, перебрался на заднее сиденье в надежде вздремнуть. Разбудили его внезапный визг тормозов и голос Ньюхаузера, охрипший от усталости, жары и сознания, что хозяина его в очередной раз облапошили за игорным столом:

— Приехали, Куинн. Конец света.

Куинн с трудом приподнял голову, ожидая обнаружить себя на какой-нибудь из улочек Сан-Феличе, обсаженной тенистыми деревьями и весело сбегающей вниз, к океану, сверкающему вдали, как алмаз. Это зрелище всегда вызывало в нем легкую грусть от сознания, что такую драгоценность, увы, совершенно невозможно кому-либо продать. Однако, даже не успев продрать глаза, он уже понял: что-то не так. На городской улице немыслима столь совершенная тишина, а морской воздух не бывает настолько сухим.

— Эй, Куинн! — повторил Ньюхаузер. — Ты проснулся?

— Да.

— Тогда вылезай. Ты как, в состоянии? А то я спешу.

Куинн выглянул в окошко и обнаружил, что с тех пор, как он завалился спать, декорация нисколечко не изменилась. Их окружали горы, за ними торчали еще горы, а за теми — снова горы, покрытые все той же порослью дубов, колючего кустарника и дикого остролиста, среди которых время от времени попадались и несколько сосен, вцепившихся узловатыми корнями в эту иссушенную землю в отчаянной попытке выжить.

— Ничего себе, — озадаченно пробормотал он. — Помнится, ты мне говорил, что собираешься в Сан-Феличе.

— Я сказал: около Сан-Феличе.

— И как далеко это «около»?

— Сорок пять миль.

— Господи!..

— Ты, видать, с Востока приехал, — догадался Ньюхаузер. — У нас в Калифорнии сорок пять миль — не расстояние.

— Мог бы и пораньше предупредить. Прежде чем я сел в эту чертову машину.

— Я говорил, ты просто не обратил внимания — слишком уж тебе не терпелось смыться из Рино. Что ж, вот твое желание и исполнилось. Скажи спасибо Боженьке.

— Да уж, — сухо кивнул Куинн. — По крайней мере тебе удалось ответить на один вопрос, который меня давно интересовал. С детства мечтал узнать, что это такое: «пойди туда, не знаю куда…»

— Ладно-ладно. Прежде чем начать делать глупости, лучше послушай, что я скажу. Поворот на мое ранчо — в полумиле отсюда. Но я, понимаешь ли, на день опоздал, а у жены моей характерец тот еще. К тому же я в Рино просадил добрых семь сотен и двое суток не спал. Так что, уж извини, в гости пригласить не могу. Сам понимаешь.

— Мог бы по крайней мере высадить меня поближе к какому-нибудь заведению, где можно пожрать без риска дать дуба.

— Ты же сказал, что у тебя ни гроша.

— Удалось напоследок стрельнуть у одного парня пять баксов взаймы.

— Ну-у, милый, если бы у меня были целых пять баксов, я все еще торчал бы в Рино. Сам знаешь — у тебя ведь та же болезнь, что и у меня, верно?

Куинн не стал отрицать.

— Слушай, — медленно начал он, — может, твоя жена в конце концов не такая уж и мегера, а? Может, она не будет особо возражать против гостя… Хорошо-хорошо, я ведь только предположил. У тебя что, есть идея получше?

— Естественно. Иначе мы бы тут не торчали. Видишь проселок вон там, внизу?

Присмотревшись, Куинн заметил узкую тропинку, которая, причудливо изгибаясь, убегала от шоссе к рощице молодых эвкалиптов.

— Вот уж на что это похоже меньше всего, так на дорогу, — с чувством произнес он.

— Так и задумано. Люди, живущие на другом ее конце, не любят себя афишировать. Они, понимаешь ли, со странностями.

— И можно узнать, с какими? — осведомился Куинн.

— О, вполне безобидными. Не волнуйся. К тому же они всегда готовы помочь бедным. — Ньюхаузер сдвинул на затылок свою десятигаллонную шляпу[1], открыв белую полоску лба, выглядевшую нарисованной на фоне бурой, выдубленной ветром и солнцем физиономии. — Слушай, Куинн, мне и самому дьявольски не нравится, что я тебя здесь оставляю, только выбора у меня нет. Я знаю, ты сумеешь меня правильно понять. Парень ты молодой, здоровый…

— К тому же голодный и подыхающий от жажды.

— В Тауэре найдутся и еда, и питье. А потом поймаешь попутку до Сан-Феличе.

— Тауэр? — переспросил Куинн. — Ты имеешь в виду то милое местечко в конце этой, с позволения сказать, дороги, жители которого не любят рекламы?

— Да.

— Это что, ранчо?

— Вообще-то они занимаются земледелием, — осторожно произнес Ньюхаузер. — Но на самом деле это что-то вроде маленькой независимой общины. По крайней мере так я слышал. Мне-то самому там бывать не приходилось.

— Чего так?

— Они визитеров не больно жалуют.

— Тогда с чего ты так уверен, что они примут меня?

— Ты бедный грешник.

— Это что — какая-то религиозная секта?

Ньюхаузер как-то неопределенно качнул головой, Куинн так и не понял, было это подтверждением или отрицанием его предположения.

— Говорю же тебе: я там никогда не бывал. Так, доходили кое-какие слухи. Говорят, какая-то богатая старуха, испугавшись приближающейся смерти, построила там пятиэтажную башню. Видать, решила, что так путь к небу окажется покороче, когда придет ее черед. Ладно, старина мне пора двигаться.

— Подожди, — настойчиво сказал Куинн. — Я же тебе говорил: мне надо попасть в Сан-Феличе, чтобы получить должок с одного приятеля. Три сотни баксов. Если подвезешь меня — пятьдесят твои.

— Я не могу.

— Это же больше чем по доллару за милю!

— Извини.

…Куинн стоял на обочине и задумчиво наблюдал, как машина Ньюхаузера исчезает за поворотом. Когда звук ее мотора затих, наступила абсолютная тишина. Ни щебета птицы в лесу, ни треска обломившейся ветки… Никогда прежде с Куинном не случалось ничего подобного, и он целую минуту удивленно размышлял, с чего это вдруг его перестали волновать и голод, и недосып, и палящее солнце…

Он никогда не был в восторге от собственного голоса, но тут вдруг оказалось, что тот звучит совсем неплохо — достаточно, чтобы возникло желание слушать его еще и еще, направлять его звук все дальше и дальше, заполняя им звенящую тишину.

«Меня зовут Джо Куинн. Джозеф Рэдьярд Куинн, но я никому не говорю о Рэдьярде. Вчера я был в Рино. У меня были работа, машина, одежда и подружка. Сегодня я никто, ничто и звать никак, и торчу тут, посередке между «нигде» и «ничем».

Ему и раньше доводилось влипать в самые разные истории, но в них всегда принимал участие кто-то еще. Друзья, на которых можно положиться; незнакомцы, которых можно убедить, — он всегда гордился этой своей способностью. Однако в настоящий момент ни малейшей пользы от нее не предвиделось: вокруг не было ни единой души, способной его выслушать. В этой пустыне он мог заговорить себя до смерти, но все его красноречие не вызвало бы даже шевеления листа на дереве или насекомого под этим листом.

Куинн вынул носовой платок и промокнул пот, двумя тоненькими струйками стекавший за уши. Хотя ему частенько доводилось бывать в Сан-Феличе, он ничего не знал об этой унылой гористой местности, выжженной летним солнцем и размытой зимними дождями. Теперь было лето, и в высохших руслах рек скапливалась пыль, прикрывая кости мелких животных, приходивших сюда в поисках воды.

Куда больше, чем жара и одиночество, Куинна заставляла нервничать тишина. Не было слышно даже щебета птиц — то ли они перемерли от жажды, то ли перебрались поближе к воде: к ранчо Ньюхаузера или к этому непонятному Тауэру. Он бросил взгляд на узкую тропинку, бегущую к эвкалиптовой роще.

— В конце концов немного религии мне не повредит, — сказал он сам себе и двинулся в путь.

За рощицей начали появляться первые признаки человеческого обитания. Куинн прошел мимо небольшого стада мирно пасущихся коров, потом миновал бревенчатый загон, в котором щипали травку несколько овец, пару коз, привязанных в тени дикого остролиста, оросительный канал, по самому дну которого медлительно тек чахлый ручеек. Все животные выглядели упитанными и ухоженными.

Постепенно подъем становился все круче, а деревья — гуще и выше; к дубам и соснам добавились грабы и каштаны. Куинн уже почти достиг вершины холма, когда заметил первое строение. Длинное и низкое, сделанное из бревен и природного камня, оно было так искусно размещено, что, лишь подойдя на расстояние двадцати ярдов, он понял, что это такое.

Меньше всего оно было похоже на башню, и Куинн решил, что Ньюхаузер попросту ошибся, приняв на веру местные слухи.

Вокруг по-прежнему не было ни души. Ни единой струйки дыма не поднималось из широкой трубы. Грубые ставни из кое-как сколоченных нетесаных досок закрывали окна. Воздух под сенью огромных калифорнийских сосен, сменивших чахлую растительность низин, показался Куинну прохладным и влажным. Сосновые иглы, толстым слоем устилавшие тропинку, скрадывали звук его шагов…

Сквозь щель в ставне брат Язык Пророков увидел приближающегося незнакомца и что-то недовольно промычал.

— Что это тебя так взволновало? — оживленно поинтересовалась сестра Благодеяние. — Ну-ка, дай взглянуть! — Она заняла его место у щели. — А-а, это всего лишь человек. Не расстраивайся. Скорее всего у него просто сломалась машина. Там, на дороге. Брат Терновый Венец поможет ему починить ее, и он уедет. Если только…

Особенностью сестры Благодеяние было редкостное умение добраться до самой сути любой проблемы, найти ее, указать другим, а потом разрушить весь эффект, добавив: «если только…»

— …если он только не из школьного совета и не репортер. Ну, в этом случае я буду тверда и отошлю его восвояси вместе с его невежеством. Хотя, мне кажется, школьному совету дергать нас еще рано…

Брат Язык кивнул в знак согласия и нервно погладил шею длиннохвостого попугая, сидящего на его указательном пальце.

— Значит, вполне возможно, что он из газеты, — продолжала сестра. — Если только не самый обыкновенный бродяга. Ну, в любом случае надо встретить его любезно, но холодно. Ничего страшного, бывали у нас бродяги и раньше, ты прекрасно это знаешь. И прекрати мычать. Ты отлично умеешь говорить, когда тебе это надо. Если вдруг начнется пожар, ты во всю глотку заорешь «огонь», верно ведь?

Брат Язык затряс головой.

— Чепуха, мне-то лучше знать. Ну-ка, скажи: огонь. Ну, говори. Огонь!

Брат Язык безмолвно уставился в пол. Даже если бы дом был охвачен пламенем, он не смог бы сказать ни слова. Просто стоял бы и любовался пожаром — конечно, предварительно убедившись, что его попугаю ничего не угрожает.

Куинн постучал в деревянную некрашеную дверь.

— Привет. Есть здесь кто-нибудь? Я заблудился, голоден и хочу пить.

Пронзительно скрипя несмазанными петлями, дверь медленно отворилась. На пороге стояла женщина лет пятидесяти, высокая и сильная, с круглым лицом и очень румяными щеками. Она была босиком. Длинное платье напомнило Куинну одеяния, которые он видел на Гавайях, только те сверкали всеми цветами радуги, а это было сшито из грубой серой шерсти без каких-либо украшений.

— Добро пожаловать, незнакомец, — произнесла она. Слова были добрыми, но тон выдавал настороженность.

— Прошу прощения за беспокойство, мадам.

— Сестра, с вашего позволения. Сестра Благодеяние. Итак, вы голодны, умираете от жажды и заблудились. Верно?

— Более или менее. Это длинная история.

— Но довольно обычная, — сухо сказала она. — Войдите. Мы никогда не отказываем беднякам, хотя сами бедны.

— Благодарю.

— Просто ведите себя, как следует, вот и все, чего мы просим. Как давно вы не ели?

— Честно говоря, точно не помню.

— Вы были на кутеже, да?

— Не совсем то, что вы имеете в виду. Но я сильно подозреваю, что мое вчерашнее времяпрепровождение вы назвали бы так же.

Она бросила острый взгляд на твидовый пиджак, переброшенный через руку Куинна:

— Прекрасная шерсть. Я такой не видела с тех пор, как мы носим свою одежду. Где вы его достали?

— Купил.

Его ответ, похоже, слегка разочаровал сестру. Она, по всей видимости, надеялась на признание, что Куинн его украл.

— Вы не похожи на нищего. Ни по виду, ни по манерам.

— Я слишком давно им не был. Еще не привык.

— Без сарказма, пожалуйста. Я вынуждена проверять наших гостей для нашей же безопасности. Каждую минуту, прямо хоть сейчас, может заявиться какой-нибудь любопытный репортер или блюститель закона, поклоняющийся злу.

— Я поклоняюсь только еде и воде.

— Тогда войдите.

Куинн последовал за ней в дом, представлявший собой одну большую комнату с каменным полом, выглядевшим так, будто его только что выскребли щеткой. Свет проникал сквозь стеклянную крышу — самую большую, какую Куинну когда-либо доводилось видеть.

Сестра Благодеяние заметила, что гость с удивлением посмотрел вверх, и пояснила:

— Учитель говорит: раз Создатель захотел, чтобы свет шел с небес, — ему следует нисходить прямо, не преломляясь в окнах.

Посредине помещения почти во всю длину комнаты тянулся деревянный стол со скамейками по обе стороны. На нем были расставлены оловянные тарелки, приборы из нержавеющей стали и несколько керосиновых ламп, уже вычищенных и заправленных для вечера. В дальнем конце размещались старомодный холодильник и печка со связкой хорошо наколотых дров. Еще там была самодельная птичья клетка. Перед печкой в кресле-качалке сидел средних лет мужчина — худой, с бледным лицом и птицей на плече. На нем было такое же одеяние, как у сестры Благодеяние, и он тоже был босиком. На бритой голове виднелось несколько царапин и порезов, будто ее брили тупой бритвой, а цирюльник был подслеповат.

Сестра Благодеяние закрыла дверь. Похоже, ее подозрительность в отношении Куинна слегка ослабла: сейчас она вела себя, как обычная домовитая хозяйка.

— Наша общая столовая, — пояснила она. — А это — брат Язык Пророков. Остальные — на молитве в Тауэре, мне же пришлось остаться с братом Языком в качестве сиделки. Он был болен и еще не оправился. Как ты себя чувствуешь, брат Язык?

Брат кивнул и улыбнулся. Маленькая птичка нежно ущипнула его за ухо.

— Самый неудачный выбор имени, какой только можно себе представить, — шепотом добавила сестра Благодеяние на ухо Куинну. — Он редко говорит. Впрочем, наверное, пророкам и не стоит слишком разглагольствовать. Вы можете сесть, мистер?..

— Куинн.

— Куинн. Рифмуется с грехом. Это может быть дурным предзнаменованием.

Куинн принялся доказывать, что его имя рифмуется с массой других слов — с усмешкой, веретеном, плаванием[2], но сестра резко оборвала его, заявив, что грех в данном случае подходит больше всего.

— Что еще, кроме порока, могло привести такого молодого, крепкого мужчину, как вы, к столь плачевному состоянию? Разве не так?

Куинн вспомнил: Ньюхаузер говорил, что люди в Тауэре особенно милосердны к бедным грешникам.

— Боюсь, что вы правы, сестра, — вздохнул он.

— Выпивка?

— Конечно.

— Карты?

— Частенько.

— Женщины?

— По обстоятельствам.

— Так я и думала, — кивнула сестра Благодеяние с мрачным удовлетворением. — Ладно, сделаю для вас сэндвич с сыром.

— Спасибо.

— И с окороком. В городе ходят слухи, будто мы мяса не едим. Какая чепуха! Мы много работаем, мясо нам необходимо. Сделать тебе тоже, брат Язык? И глоток козьего молока, а?

Брат затряс головой.

— Ну, как хочешь, заставлять не буду. Но по крайней мере свежий воздух пойдет тебе на пользу. Уже достаточно посвежело, чтобы посидеть немного во дворе. Верни свою птичку в клетку, и мистер Куинн поможет тебе с креслом.

Сестра Благодеяние распоряжалась так, будто у нее не возникало ни малейших сомнений, что все ее приказы будут выполнены быстро и как следует. Куинн покорно вытащил из комнаты качалку, брат Язык посадил попугая в клетку, а сама она деловито принялась готовить сэндвичи. Несмотря на странное одеяние и обстановку, больше всего в этот момент она походила на обычную домашнюю хозяйку, хлопочущую на собственной кухне и очень довольную тем, что может оказать услугу своим мужчинам. Куинн даже не пытался гадать, какая цепь обстоятельств привела ее в такое место, как Тауэр.

Она поставила перед ним тарелку с сэндвичами, села на скамью возле него и принялась наблюдать, как он ест.

— Кто рассказал вам о нас, мистер Куинн?

— Человек, которого я встретил на дороге. У него ранчо неподалеку отсюда.

— Звучит правдоподобно.

— Да. Тем более что это чистая правда.

— Откуда путь держите?

— Изначально или сейчас? — осведомился Куинн.

— И то, и другое. Не бойтесь подробностей.

— Родился в Детройте. В последнее время жил в Рино.

— Рино — нечистое место.

— Сейчас я склонен с вами согласиться. Сестра Благодеяние неодобрительно хмыкнула.

— Полагаю, вы, как они там выражаются, пользовались чужими деньгами?

— Что ж, в каком-то смысле можно и так сказать.

— У вас в Рино была работа?

— Да была своя контора в одном клубе. Или в казино — называйте, как хотите. А еще у меня есть лицензия частного детектива, выданная в Неваде, — впрочем, возможно, ее уже пора возобновить.

— Воодушевляла ли вас ваша работа?

— Давайте просто скажем: меня предупреждали, что не следует смешивать дело и удовольствие, а я этим пренебрег, — Куинн принялся за второй сэндвич. Домашней выпечки хлеб совсем зачерствел, но сыр и ветчина были хороши, а масло — просто прекрасное.

— Сколько вам лет, мистер Куинн?

— Тридцать пять — тридцать шесть. Думаю, скорее тридцать шесть.

— Большинство мужчин в вашем возрасте сидят дома в окружении семьи, а не носятся по горам в поисках милостыни… Стало быть, тридцать шесть. И что же? Собираетесь вы начать жизнь сначала, на более высоком уровне?

Куинн удивленно взглянул на нее.

— Послушайте, сестра, я отдаю должное еде и гостеприимству, но очень прошу не рассматривать меня как кандидата в неофиты.

— В самом деле? Поверьте, мистер Куинн, я об этом вовсе не думала. Мы не ищем новообращенных. Они ищут нас. И приходят к нам, когда устают от мира.

— И что же тогда происходит?

— Мы готовим их к восхождению в Тауэр. Там пять уровней. Первый — самый низкий, с него мы все начинаем, — уровень земли. Второй — уровень деревьев, третий — гор, четвертый — неба и пятый — Небесная Башня, где живет Учитель. Сама-то я выше третьего уровня никогда не поднималась, — она наклонилась к собеседнику, конфиденциально нахмурившись. — Даже для того, чтобы находиться здесь, мне кое-чего не хватает.

— Ну да? Чего же?

— Духовных вибраций. Я не чувствую их, как следует. А когда начинаю ощущать, оказывается, что пролетел реактивный самолет или где-то что-то взорвали и вибрации вовсе не духовные. Однажды срубили дерево, и я подумала, что мои вибрации — лучшие из всех, какие кто-либо когда-нибудь испытывал. Ох, какое это было разочарование!

— Это очень плохо, — серьезно подтвердил Куинн, пытаясь смотреть на нее с максимальной симпатией, на какую был способен.

— О, на самом деле вы так не думаете.

— Уверяю вас.

— А я говорю — нет. У скептиков всегда определенным образом кривятся губы.

— Просто у меня во рту кусок окорока. Он вцепился в мои передние зубы мертвой хваткой.

Сестра не смогла сдержать короткого смешка и торопливо прикрыла рот рукой. Казалось, собственная несдержанность взволновала ее так, будто она вспомнила какой-нибудь фривольный случай из своего прошлого.

Она торопливо поднялась и подошла к холодильнику.

— Налить вам козьего молока? Это очень полезно.

— Нет, спасибо. Может быть, чашку кофе?

— Мы никогда не пользуемся стимуляторами.

— Почему бы вам не попробовать? Между прочим, от этого могут улучшиться ваши вибрации.

— Я попросила бы вас быть более почтительным, мистер Куинн.

— Извините. Просто я наелся. Хорошая еда всегда приводит меня в легкомысленное настроение.

— Не так уж она хороша.

— Я настаиваю на своем.

— Впрочем, пожалуй, сыр не так уж и плох. Брат Провидец делает его по какому-то своему, тайному рецепту.

— Пожалуйста, поздравьте его от моего имени, — Куинн поднялся и с наслаждением потянулся, сдерживая зевок. — Ну, а теперь мне, пожалуй, пора продолжить путь.

— Куда?

— В Сан-Феличе.

— Это же почти пятьдесят миль! Как вы туда доберетесь?

— Пешком до шоссе, а там поймаю какую-нибудь машину.

— Можете и не поймать. Большинство едущих в Сан-Феличе предпочитают пользоваться кружным путем, по главному шоссе. К тому же после захода солнца водители не любят тормозить ради попутчиков, особенно в горах. А ночи у нас очень холодные.

С минуту Куинн испытующе смотрел на нее.

— Что у вас на уме, сестра? — спросил он затем.

— Ничего. Просто беспокоюсь за вас. Один в горах, холодной ночью, без крова над головой, и дикие звери бродят вокруг…

— К чему вы клоните?

— Так, пришло кое-что в голову, — весело сказала она. — Есть очень простое решение. Завтра утром брат Терновый Венец скорее всего повезет в Сан-Феличе овощи. Что-то случилось с нашим трактором — ему надо купить запчасти. Я уверена, он не будет возражать, если вы поедете с ним.

— Вы очень добры.

— А, ерунда, — с усмешкой отмахнулась она. — С моей стороны это чистый эгоизм. Не хочу всю ночь проворочаться без сна, беспокоясь о новичке, бродящем где-то в горах. Можете переночевать в сарае — там есть кровать и пара одеял.

— Вы всегда так гостеприимны, сестра?

— Нет, — резко ответила она. — Мы принимаем воров, пьяниц, хамов и обращаемся с ними так, как они того заслуживают.

— В таком случае чем такое королевское обращение заслужил я?

— Не такое уж королевское. Вы скоро в этом убедитесь — как только попытаетесь заснуть на вашей кровати. Но это лучшее, что мы можем предложить.

Откуда-то донесся звук гонга.

— Молящиеся идут, — сказала сестра Благодеяние. Потом на несколько секунд замерла, опершись лбом на правую руку и о чем-то раздумывая. — Пожалуй, лучше вам выйти из кухни. Сейчас сюда придет сестра Раскаяние — развести огонь для ужина, а присутствие незнакомых ее всегда нервирует.

— А остальных?

— У каждого брата и у каждой сестры есть свои обязанности до захода солнца.

— Я имею в виду — как чувствуют себя остальные в присутствии незнакомцев?

— С вами будут учтивы, мистер Куинн, в той же степени, в какой проявите учтивость вы сами. Бедную сестру Раскаяние действительно лучше избегать, но тут — проблемы особые. У нее, понимаете ли, трое детей, и представители школьного совета все время настаивают, чтобы они посещали школу. А чему их там будут учить, я вас спрашиваю? Что они там смогут узнать такого, чему Учитель не научит их здесь — если им это так уж необходимо.

— Честно говоря, сестра, к обсуждению данного вопроса я не готов.

— Знаете, а я, впервые вас увидев, как раз подумала: уж не от школьного ли совета вы сюда явились?

— Я польщен.

— Не стоит, — сухо отпарировала сестра. — Они все, как один, тупоголовы, назойливы и обожают лезть не в свои дела. А сколько хлопот они причинили бедной сестре Раскаяние, вы просто не поверите! Неудивительно, что у нее с духовными вибрациями еще больше сложностей, чем у меня.

Куинн проследовал за ней наружу. Брат Язык Пророков дремал под деревом в своей качалке; солнечные блики сверкали на его бритой голове.

Куинн увидел, что к дому приближаются низенькая широкоплечая женщина и молоденькая девушка лет шестнадцати-семнадцати. За ними семенили двое детишек, мальчик и девочка, на вид лет семи-восьми. Одеты все были в такие же серые шерстяные хламиды, какие носили, видимо, все члены общины, только на детях они были чуть ниже колен.

Все четверо, ни слова не говоря, вошли в столовую, и только девушка бросила на Куинна быстрый вопрошающий взгляд. Он ответил ей тем же. Девушка была хорошенькой, с блестящими карими глазами и вьющимися черными волосами, но кожу ее сплошь покрывали красные пятна от старых прыщей.

— Сестра Карма, — вздохнула сестра Благодеяние. — Бедная девушка вся в прыщах, и никакие молитвы, похоже, не в состоянии ей помочь. Пойдемте, я покажу, где вы будете спать. Особых удобств, правда, не обещаю — чего нет, того нет. Баловать плоть — ослаблять дух. Не сомневаюсь, впрочем, что вы никогда ничем другим и не занимались.

— Без сомнения.

— И вас это не беспокоит? Не пугает то, что неизбежно приближается к каждому из нас?

Куинна куда больше пугало то, что могло к нему никогда не приблизиться: деньги и работа. Точнее, их отсутствие. Однако он предпочел ограничиться кратким замечанием, что старается на подобные темы не думать.

— Но вы ДОЛЖНЫ об этом задуматься, мистер Куинн! — воскликнула сестра Благодеяние.

— Хорошо, сестра, — покладисто согласился он. — Сейчас же и начну.

— Опять шутите, да? Вы очень странный молодой человек, — она посмотрела вниз, на свое серое одеяние, на босые ноги с широкими, плоскими, мозолистыми ступнями. — Наверное, я тоже кажусь вам странной. Что ж, будь таким, каким можешь. Возможно, в этом мире я выгляжу более странной, чем буду в следующем. Аминь, — добавила она, как бы закрывая тему.

Снаружи сарай казался уменьшенной копией столовой. Но внутри он делился на комнаты, каждая из которых была заперта на висячий замок. В одну из таких комнаток и ввела Куинна сестра Благодеяние. В ней оказалось достаточно светло благодаря маленькому оконцу; меблировка состояла из узкой железной кровати с тонким серым матрацем и парой одеял, частично съеденных молью. Куинн пощупал матрац — тот был мягким, но без малейших признаков упругости.

— Волосы, — пояснила сестра Благодеяние. — Волосы братьев. Один из экспериментов сестры Слава Вознесения — она очень экономна. К несчастью, это привлекает мириады блох. Вы как к блохам, очень восприимчивы?

— Ох, я к такому количеству вещей восприимчив, что, вполне вероятно, и к блохам тоже.

— Тогда я попрошу брата Свет Вечности обработать матрац раствором от насекомых. Только сначала давайте все же проверим вашу восприимчивость.

— Каким образом?

— Сядьте и посидите несколько минут неподвижно.

Куинн уселся на кровать и принялся ждать.

— Кусают? — осведомилась через минуту сестра Благодеяние.

— Не думаю.

— Но вы что-нибудь чувствуете?

— Нет, даже вибрацию.

— Тогда, может быть, можно обойтись и без раствора. Вам может не понравиться его запах, а бедный брат Свет и без того загружен работой.

— Из чистого любопытства, — поинтересовался Куинн, — сколько человек живет в Тауэре?

— Сейчас двадцать семь. Одно время было около восьмидесяти. Но одни сбились с пути, другие умерли, кто-то потерял веру… Однако приходят и новые люди — просто появляются однажды на ступенях, вот как вы, например… Кстати, вам не приходило в голову, что, возможно, сам Господь направил ваши шаги именно сюда?

— Нет.

— Подумайте об этом.

— Не стану. Я отлично знаю, как сюда попал. Один парень, Ньюхаузер, подобрал меня в Рино — сказал, что едет в Сан-Феличе. Во всяком случае так я его понял. Оказалось, ошибся: он имел в виду не совсем то. Но это неважно.

— Для меня — важно, — изрекла сестра Благодеяние.

— То есть?

— Очень странно, что именно сейчас вы решили возобновить вашу лицензию частного детектива. Не верится, что это всего лишь совпадение. Я просто кожей чувствую, что такова воля Господня.

— Похоже, ваши вибрации улучшаются, сестра.

— Я тоже так думаю, — серьезно согласилась она. — Наверное, это они.

— А теперь, если не возражаете, расскажите мне, какие виды у вас на меня как на частного детектива.

— Сейчас у меня просто нет времени. Надо пойти сообщить Учителю, что вы здесь. Он не любит сюрпризов, особенно во время приема пищи. У него слабый желудок.

— Позвольте мне пойти с вами, — поднимаясь, попросил Куинн.

— О нет, нельзя. Незнакомцам не позволяется входить в Башню.

— А не будет ли кто-нибудь из братьев и сестер возражать, если я немного поброжу по округе?

— Некоторые будут, другие — нет. Хотя все мы здесь служим общему делу, у каждого свой характер. Как и везде, наверное.

— Короче, я остаюсь здесь. Так?

— Вы выглядите усталым, вам бы следовало немного отдохнуть.

И сестра Благодеяние вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Куинн лежал на кровати, лениво поскребывая подбородок. Он ощущал острую потребность в бритве, душе и глотке чего-нибудь покрепче. Или, наоборот, в глотке, душе и бритве. Он так и задремал, пытаясь определить оптимальную последовательность этих приятных вещей, и во сне вновь оказался в своем гостиничном номере в Рино. Ему снилось, что он выиграл десять тысяч долларов и, разложив их на кровати, дабы пересчитать, обнаружил, что всю сумму ему выплатили пятерками, а на каждой банкноте вместо Линкольна помещен потрет сестры Благодеяние.

Было еще светло, когда он проснулся — в полном смятении и мокрый от пота. С минуту вспоминал, где находится: слишком уж эта маленькая каморка напоминала тюремную камеру.

В дверь постучали, и Куинн сел.

— Кто там?

— Матрац?

Дверь открылась, и в комнату вступил брат Свет Вечности, неся в мощной длани банку с раствором. Он был большой, грузный, с лицом, изборожденным морщинами, точно старый портфель. От его грязной робы несло домашним скотом. Впрочем, Куинну этот запах отнюдь не показался неприятным.

— Это очень любезно с вашей стороны, брат, — вежливо заметил он.

— Не любезность, — проворчал Свет, — порядок. У меня сотня дел, а эта женщина способна придумать еще столько же. «Иди, — говорит, — займись матрацем. Не допусти, — говорит, — чтобы незнакомца покусали». Поэтому я здесь и жду, когда вы мне дадите заняться блохами. Вас сильно покусали?

— Не думаю.

— Снимите рубашку и осмотрите свой живот, — велел брат Свет, ставя банку с раствором на пол. — Они любят кусать в живот: там кожа нежная, легче прокусить.

— Скажите, — смиренно спросил Куинн, покорно выполняя предписанное, — есть ли какой-то шанс принять здесь душ?

— Вода — в туалетной комнате, хотя душем я бы это не назвал… А, вас даже не покусали. Шкура у вас, должно быть, как у слона — не стоит на вас и жидкость тратить.

Он поднял банку и направился к двери.

— Минутку, — остановил его Куинн. — А где эта туалетная комната?

— Как выйдете, сразу налево.

— У вас ведь есть бритва, правда?

Брат Свет дотронулся до своей бритой макушки, несущей столь же многочисленные порезы и царапины, как и у брата Языка.

— Да, мы пользуемся бритвами, — подтвердил он. — Или, вы думаете, я таким родился?

— Вы мне ее не одолжите?

— Обратитесь к брату Твердое Сердце, он наш парикмахер. И не приставайте больше ко мне, у меня еще масса дел: надо подоить коров, напоить коз, покормить цыплят…

— Извините, если я причинил вам беспокойство.

Выходя, брат Свет в раздражении шарахнул банку с раствором о дверной косяк, выразив таким образом все, что он думал об извинениях.

Куинн выбрался из сарая, неся рубашку и галстук в руке. Судя по положению солнца, было где-то между шестью и семью вечера — таким образом, он поспал около двух часов.

Из трубы столовой поднимался дым; его запах смешивался с запахом готовящегося мяса и ароматом хвои. Воздух был прохладным и бодрящим. Куинну он показался очень здоровым, и его внезапно заинтересовало, излечил ли здешний климат старую леди, которая построила Тауэр, или она, как и хотела, умерла здесь, на шаг ближе к небесам. Самой Башни Куинн еще не видел; единственным свидетельством, что она действительно существует, был звук гонга, означавший окончание молитв. Он бы с удовольствием побродил по окрестностям и попытался найти Башню самостоятельно, но поведение брата Света заставляло усомниться в целесообразности подобного поведения. Другие братья и сестры могли быть еще менее дружелюбны.

В туалетной комнате Куинну пришлось изрядно попотеть над ручным насосом, чтобы накачать ведро воды. Там было холодно и мрачно, а серый, крупнозернистый кусок самодельного мыла решительно сопротивлялся любым попыткам получить с его помощью хоть немного пены. Куинн огляделся в поисках бритвы и тут же сообразил, что, даже найди он ее, это ничего ему не дало бы: в комнате не было ни единого зеркала. Либо данный предмет был в секте под запретом, либо просто считалось, что в нем нет необходимости, поскольку наличествовал столь искусный парикмахер, как брат Твердая Рука.

Умываясь и одеваясь, Куинн обдумывал замечание сестры Благодеяние о Всевышнем, направившем его стопы в Тауэр. «Она, конечно, малость не в себе, — подумал он. — И для меня это, пожалуй, неплохо — до тех пор, пока не начнутся неприятности».

Когда он, завершив туалет, выбрался наружу, солнце только что село. Два брата прошли мимо него, слегка склонив головы в сдержанном и молчаливом приветствии. Куинн услышал звон оловянных тарелок и звуки голосов, доносящихся из столовой, и направился туда. Он был на полпути, когда услышал, как сестра Благодеяние зовет его по имени.

Она торопливо подошла, держа в руках пару свечей и коробок спичек. Платье ее хлопало на ветру. «Как крылья летучей мыши», — невесело подумал он.

— Мистер Куинн? Добрый вечер, мистер Куинн.

— Привет, сестра. А я как раз собирался поискать вас.

Он заметил, что она основательно запыхалась; лицо ее раскраснелось.

— Я совершила ужасную ошибку, — торопливо проговорила сестра Благодеяние. — Забыла, что сегодня День Отречения. Устраивала брата Языка в его комнате в Башне и совсем захлопоталась. Он уже совсем выздоровел и вполне может по ночам обходиться без теплой печки…

— Сестра, остановитесь на минутку. Переведите дыхание.

— Да, пожалуй. Вы правы. Но я так взволнована! Учителя опять беспокоит желудок!

— И?

— Понимаете, в День Отречения мы не можем есть вместе с незнакомцами, потому что… Боже мой, я совсем забыла, почему! Ну, неважно, в любом случае таков закон.

— Не страшно. Я не очень голоден, — вежливо солгал Куинн.

— О, вас накормят, не сомневайтесь. Просто придется подождать, пока поужинают остальные. Это займет всего час, ну, может быть, чуть больше — в зависимости от состояния зубов брата Провидца. Они у него в неважном состоянии, и он отстает от других, испытывая терпение брата Света. Тот весь день работает в поле, и у него мужской аппетит. Вы не против подождать?

— Отнюдь.

— Я принесла вам свечи и спички. И посмотрите, что еще, — она извлекла из складок платья потрепанную книгу и с триумфом посмотрела на него. — Кое-что почитать! Нам-то читать не позволяется — разве что о вере, но эта книжка осталась с тех пор, как сестре Карме приходилось ходить в школу. Она — о динозаврах. Как вы думаете, это будет вам интересно?

— Еще как!

— Я ее прочла раз двенадцать. Наверное, уже стала специалистом по динозаврам. Только обещайте никому не говорить, что получили ее от меня, ладно?

— Договорились.

— Я дам вам знать, когда остальные закончат ужин.

— Спасибо, сестра.

Принимая из ее рук книгу, Куинн отчетливо понимал, что со стороны сестры Благодеяние это было не просто милой услугой, а серьезной жертвой. Его этот жест тронул, но и слегка насторожил. «ПОЧЕМУ Я? — настойчиво вертелось в его мозгу. — ПОЧЕМУ МНЕ ОКАЗЫВАЮТ ОСОБОЕ ВНИМАНИЕ? ЧЕГО ОНА ОТ МЕНЯ ХОЧЕТ?»

Вернувшись в сарай, он зажег обе свечи, уселся на кровать и принялся строить планы на будущее. Во-первых, ни в коем случае нельзя упустить поездку в грузовике в Сан-Феличе с братом Венцом. Там он зайдет к Тому Йоргенсену и заберет свои триста долларов. Потом…

Потом никаких планов не требовалось — он и так прекрасно знал, что будет. Если удастся наскрести достаточно денег — он вернется в Рино. Не удастся попасть в Рино — значит, в Лас-Вегас. Не получится с Лас-Вегасом — стало быть, в какой-нибудь из покер-клубов в окрестностях Лос-Анджелеса. Работа, деньги, игра, безденежье… Так он и бегает по кругу, а бороздки становятся все глубже… Куинн знал, что когда-нибудь наступит пора вырваться из этого бесконечного и бессмысленного круговорота. Может быть, именно сейчас?

Хорошо, сказал он себе. Он найдет работу в Сан-Феличе, где единственный островок разгульной жизни — карточные вечера раз в неделю в местном клубе. Он накопит какую-то сумму, отправит чек в гостиницу в Рино и попросит вернуть ему его костюмы. А остальное вложит в ценные бумаги. Он даже сможет, если все пойдет хорошо, предложить Дорис присоединиться к нему… Хотя нет, Дорис тоже часть круга. Как и большинство людей, занятых в игорном бизнесе, большую часть времени она проводила за столами; иные из них и вовсе всю жизнь просиживали под крышей своего клуба — спали там, ели, работали и играли, служа своему предназначению с той же преданностью, как сестры и братья Тауэра.

Дорис. Прошло всего двадцать четыре часа, как он с ней попрощался. Она предложила ему денег взаймы — по каким-то своим таинственным причинам, в которых он так до конца и не разобрался. Так или иначе, он отказался. Может быть, потому, что знал: к деньгам всегда прикреплены некие нити. Пусть тщательно замаскированные, пусть совершенно незримые — но они есть. Куинн посмотрел на книгу, принесенную сестрой Благодеяние, и с интересом подумал: любопытно, какие нити прикреплены к ней?

— Мистер Куинн!

Он поднялся и открыл дверь.

— Входите, сестра. Ну как, хорош ли был ужин в честь Дня Отречения?

— Вполне, — сестра Благодеяние бросила на него подозрительный взгляд. — Особенно учитывая ужасный характер сестры Раскаяние.

— А что если, предположим, кто-нибудь откажется? Не от пищи я имею в виду.

— Не ваше дело. Идемте, и без нахальной болтовни. Столовая пуста; я подогрела для вас тушеную баранину и чашку прекрасного какао.

— А я-то думал, что вы не пользуетесь стимуляторами…

— Какао — не настоящий стимулятор. В прошлом году этот вопрос обсуждался на заседании Совета, и большинство постановило, что какао — поскольку оно содержит важные питательные вещества — вполне допустимо. Только сестра Слава Вознесения была не согласна — она очень экономная. Я вам уже говорила о волосах в матрацах?

— Да, — с чувством кивнул Куинн, который охотно предпочел бы вовсе об этом не вспоминать.

— Книгу вам лучше спрятать. Не думаю, что кто-нибудь вздумает за вами шпионить, но к чему рисковать?

— В самом деле, — Куинн накрыл книгу одеялом.

— Прочитали?

— Немного.

— Очень интересно, правда?

Куинн подумал, что его куда больше интересуют те нити, что тянутся за книгой, но предпочел об этом умолчать.

Они вышли на улицу. Почти полная луна висела прямо над деревьями. Звезды усыпали небо в количестве, какого прежде Куинну наблюдать не доводилось; пока он любовался ими, их стало еще больше.

— Вы что, никогда неба не видели? — нетерпеливо осведомилась сестра Благодеяние.

— Такое — впервые.

— Небо как небо… как всегда.

— Для меня оно сегодня выглядит другим.

Она с беспокойством всмотрелась в его лицо.

— Вас что, посетило религиозное вдохновение?

— Я восхищаюсь совершенством, — пояснил Куинн. — Однако, коль уж вам пришла охота навешивать ярлыки, не стесняйтесь.

— Вы не поняли, мистер Куинн. Я имела в виду, что, если на вас накатил приступ религиозного экстаза именно сейчас, это было бы удивительно некстати.

— Почему?

— Я как раз хочу попросить вас кое-что для меня сделать — ваше обращение могло бы этому помешать.

— Не волнуйтесь, сестра. Так о чем вы хотите меня попросить?

— Об этом я скажу вам чуть позже. Когда вы поедите.

Столовая уже опустела: в ней остались лишь кресло-качалка брата Языка и птичья клетка, да в самом конце стола, у самой печки, был поставлен один прибор.

Куинн сел. Сестра Благодеяние наполнила оловянную тарелку тушеным мясом и еще одну, такую же, — толстыми ломтями хлеба. Потом — так же, как днем, — с благожелательным материнским интересом принялась наблюдать, как он ест.

— А у вас неважный цвет лица, — заметила она спустя несколько минут. — Но аппетит хороший, да и выглядите вы вполне здоровым. То есть, я имею в виду, если вы плохо себя чувствуете, я, естественно, не смогу просить вас об одолжении.

— Несмотря на внешний вид, я очень нездоров. У меня плохая печень, слабые легкие и нарушено кровообращение.

— Ерунда.

— Вам виднее. Так что я должен сделать?

— Я хочу, чтобы вы нашли для меня одного человека. Точнее, даже не нашли, а просто узнали, что с ним случилось. Ясно?

— Пока нет.

— Прежде чем продолжить, мне хотелось бы уточнить одно обстоятельство. Я вам заплачу. У меня есть деньги. Только об этом никто не знает, понимаете? Мы все, когда пришли в Тауэр, отреклись от мира. Все наши деньги, одежда и прочее — все пошло в общий фонд.

— Но вы все-таки кое-что для себя сохранили, да? Так сказать, на черный день.

— Ничего подобного! — резко возразила она. — Мой сын каждое Рождество присылает мне из Чикаго двадцать долларов. Я их сохраняю, потому что знаю: мальчику было бы неприятно, если бы я отдала его деньги Учителю. Он всего этого не одобряет, — она легким жестом обвела комнату. — Не понимает, что высший смысл жизни — в служении Господу и его Истинно Верующим. Думает, что я малость свихнулась, когда умер мой муж. Может, так оно и было. Но именно сейчас я нашла свое настоящее место в мире и никогда его не покину. Как можно?? Я в нем нуждаюсь. И здесь все нуждаются во мне. Брат Язык с его приступами плеврита. Слабый желудок Учителя. Сердце его жены, матери Пуресы — она очень стара…

Сестра Благодеяние вдруг поднялась и замерла перед печкой, сцепив перед собой руки, будто внезапно почувствовала в воздухе дыхание смерти.

— Я и сама старею, — вздохнула она. — Иногда трудно смотреть в лицо действительности. Душа моя пребывает в мире, но вот тело… тело порой бунтует. Оно тоскует по нежности, теплу, ласке. Утром, когда я встаю с кровати, душа моя чувствует прикосновение небес, а ноги — холод каменного пола. Ох, как они ноют! Как-то я увидела в каталоге для пожилых пару комнатных туфель. С тех пор я часто о них вспоминаю, хотя и не должна бы. О том, какие они были розовые, пушистые, мягкие, теплые — самые чудесные туфли, какие я когда-либо видела. Но это, конечно, потакание плоти!

— Однако совсем небольшое, правда? — вкрадчиво промурлыкал Куинн.

— И все равно, надо остерегаться. Такие желания растут, как сорняки. Достаточно получить хотя бы пару вот таких теплых туфель — и тут же обнаружишь, что тебе уже хочется чего-то еще.

— Например? — голосом кинопровокатора подзадорил ее Куинн.

— Горячую ванну, — мечтательно прошептала сестра Благодеяние. — Знаете, большую, в настоящей ванной комнате, и с двумя полотенцами… — она внезапно вздрогнула и негодующе выпрямилась. — Вот! Так оно и случилось. Я возжелала двух полотенец, когда вполне достаточно было бы и одного! Еще одно доказательство несовершенства природы человеческой. Все ему мало! Прими я сейчас горячую ванну — мне тут же захочется еще; захочется принимать ее каждую неделю или даже каждый день! И каждый в Туаэре захочет того же! Мы будем нежиться в горячих ваннах, а наш скот — умирать с голода! Наши сады покроются сорняками! Не-ет, мистер Куинн! Даже предложи вы мне горячую ванну сию минуту — я отказалась бы!

Куинн с трудом удержался от искушения заметить, что не имеет привычки предлагать горячие ванны незнакомым женщинам, но побоялся оскорбить чувства сестры. Она говорила так серьезно и с такой страстью, будто спорила с самим дьяволом. Так что он счел за благо промолчать, давая ей возможность вернуться к теме разговора.

— Вы не слышали о местечке, которое называется Чикот? — спустя некоторое время спросила она. — Маленький городок в Центральной Долине, милях в ста отсюда.

— Я знаю, где это, сестра.

— Мне хотелось бы, чтобы вы туда поехали и отыскали человека по имени Патрик О'Горман.

— Ваш старый друг? Родственник?

Еме показалось, что собеседница попросту не слышала вопроса.

— У меня есть сто двадцать долларов, — продолжала она.

— На эти деньги можно купить множество пушистых, меховых, розовых домашних тапочек, сестра, — мягко улыбнулся Куинн.

И снова она не обратила на его слова никакого внимания.

— Я не знаю, насколько сложная работа вам предстоит. Может быть, и совсем простая.

— Предположим, я найду О'Гормана. Что потом? Передать ему послание? Пожелать счастливо встретить Четвертое июля[3]?

— Ничего подобного. Просто вернетесь сюда и расскажете все мне. И только мне одной.

— А что если он больше не живет в Чикоте?

— Узнайте, куда он переехал. Только, пожалуйста, не пытайтесь вступить с ним в контакт, а то вы все испортите. Ну как, возьметесь за это дело?

— Честно говоря, сестра, в данную минуту мне особо выбирать не приходится. Но я должен вам напомнить, что вы изрядно рискуете, отпуская меня со ста двадцатью долларами в кармане. Я могу и не вернуться.

— Не думаю, — спокойно произнесла она. — Ну, в крайнем случае, что ж, получу еще один урок. Но и тогда я не потеряю ничего, кроме денег, а их я все равно не могу ни потратить, ни передать Учителю — я ведь пообещала сыну…

— У вас просто талант так выстроить доводы, что на первый взгляд все выглядит чертовски убедительно.

— А на второй?

— Любопытно бы узнать, чем вас так интересует этот О'Горман?

— Что ж, попытайтесь — вреда это вам не причинит. Только помните: то, о чем я вас прошу, для меня очень важно.

— Хорошо. Где деньги?

— В надежном месте, — мягко улыбнулась сестра Благодеяние. — До завтрашнего утра.

— Значит, вы мне все-таки не верите? Или не доверяете братьям и сестрам?

— Просто я не такая уж дура, мистер Куинн. Вы получите деньги завтра на рассвете, когда будете сидеть в грузовике рядом с братом Терновый Венец.

— На рассвете?

— Кто рано ложится и рано встает, у того румяные щечки и блестящие глазки.

— Мне уже доводилось это слышать, правда, помнится, в другом варианте.

— Учитель слегка изменил некоторые поговорки, чтобы нашим детям было легче их запомнить.

— Похоже, он любопытная штучка, этот ваш Учитель, — пробормотал Куинн. — Я бы не отказался с ним встретиться.

— Сегодня он не расположен. Возможно, в следующий раз, когда вы снова придете навестить нас.

— А вы, как я погляжу, абсолютно уверены, что я вернусь, сестра. Эх, не знаете вы картежников.

— Знаю, — невозмутимо отпарировала сестра Благодеяние. — Я знала о них все задолго до того, как вы впервые увидели пикового туза.

Было еще совсем темно, когда Куинн почувствовал, как кто-то энергично потряс его за плечо. Он нехотя открыл глаза.

Коротенький толстячок, высоко подняв в пухлой ручке фонарь, с любопытством рассматривал его сквозь очки с толстенными стеклами.

— Слава Богу, — облегченно вздохнул он. — Я уж решил, что вы умерли. Пора вставать. И побыстрее, пожалуйста.

— Почему? Что случилось?

— Ничего. Просто настало время подниматься и приветствовать новый день. Я брат Твердое Сердце. Сестра Благодеяние попросила меня помочь вам побриться и накормить завтраком прежде, чем встанут остальные.

— Который час?

— В Тауэре нет часов. Так я буду ждать вас в туалетной.

Вскоре Куинн смог на личном опыте узнать, каким образом на макушках и подбородках братьев появляется столько порезов. Бритва оказалась такой тупой, будто ее не точили с момента изготовления, фонарь едва светил, а брат Твердое Сердце был близорук, как крот.

— А вы нервный, — заметил он с искренним участием. — Должно быть, плохие нервы очень мешают в жизни, а?

— Временами.

— Если хотите, пока мы здесь, я могу слегка подрезать ваши волосы.

— Нет, спасибо. Хватит бриться. Я не хочу навязываться.

— Сестра Благодеяние просила, чтобы я, насколько можно, сделал вас похожим на джентльмена. Мне кажется, она питает к вам пристрастие. Не сердитесь, но это будит мое любопытство.

— Мое тоже, брат.

Судя по выражению лица, Твердое Сердце с удовольствием продолжил бы обсуждение этого вопроса, но не рискнул глубже совать нос в дела сестры Благодеяние.

— Ладно, пойду, приготовлю завтрак, — примирительно проговорил он. — На то, чтобы разжечь огонь и сварить нам с вами несколько яиц, много времени не потребуется.

— Почему только нам двоим?

Толстая физиономия брата порозовела.

— Мне кажется, без сестры Раскаяние нам будет спокойнее, — смущенно пробормотал он. — Она — наш постоянный повар. Но по утрам эта женщина — сущий дьявол. Не человек, а одно сплошное раздражение! Никакой женственности!

Действительно, к тому времени, когда Куинн, одевшись, вошел в столовую, завтрак, состоявший из вареных яиц, хлеба и джема, был уже готов.

— В мое время женщины были не такими, — вздохнул брат Твердое Сердце, возобновляя разговор с того места, на котором он был прерван. — Настоящей леди было просто неприлично иметь такой острый язычок. Они разговаривали спокойно. А какими хрупкими они были. Что за маленькие, узкие ножки! Вы заметили, какие здоровенные ступни у здешних женщин?

— Признаться, нет.

— Увы, это так. Огромные, плоские ступни.

Изо всех сил развлекая гостя светской болтовней, брат Твердое Сердце при этом явно нервничал. Он едва прикоснулся к еде и непрерывно бросал торопливые взгляды через плечо, будто ожидая, что кто-то вот-вот к нему подкрадется.

— К чему такая спешка? — удивился в конце концов Куинн. — Почему вы так стараетесь избавиться от меня прежде, чем встанут остальные?

— Право, мне трудно вам это объяснить… — зардевшись, забормотал толстяк.

— Может быть, я смогу?

— Поверьте, мистер Куинн, это ни в какой степени не относится к вам персонально. Если хотите, назовите это мерой предосторожности.

— Ничего не имею против. При условии, что вы мне объясните, о чем, собственно, речь.

С минуту брат Твердое Сердце поколебался, покусывая нижнюю губу с таким видом, будто она горела желанием все рассказать.

— Ладно, думаю, особого вреда тут не будет, — наконец вздохнул он. — Понимаете, все дело в Карме, старшей дочери сестры Раскаяние. Она недавно спряталась в кузове грузовика, который должен был ехать в город. Под мешками. Брат Венец обнаружил ее уже на полпути в Сан-Феличе. Мешки-то пыльные, ну, вот она и расчихалась.

— То есть она, попросту говоря, решила удрать? — уточнил Куинн.

— Карме, знаете ли, пришлось какое-то время ходить в школу, — снова вздохнул толстяк. — Вот и завелись у нее в голове нехорошие мысли. Хочет уехать отсюда и найти в городе работу.

— А вы даже мысли такой не допускаете?

— Конечно, нет! — с возмущением воскликнул брат Твердое Сердце. — В городе ребенок может потеряться. Здесь она, правда, ведет скромную жизнь — но такую же, как мы все!

Застекленную крышу столовой осветила бледная розовая заря — вот-вот должно было взойти солнце. Из невидимой Башни донесся звук горна, и почти одновременно с ним в дверях появилась сестра Благодеяние.

— Машина готова, мистер Куинн, — торопливо произнесла она. — Не стоит заставлять ждать брата Венца. Давайте сюда ваш пиджак, я его почищу.

Пиджак уже чистили, но Куинн покорно протянул его сестре. Она вынесла его на крыльцо и несколько раз основательно встряхнула.

— А теперь пошли, мистер Куинн. У брата Венца впереди длинный день.

Он принял пиджак и последовал за ней вниз по тропинке. Она ни разу не обмолвилась ни о деньгах, ни об О'Гормане, и у Куинна появилось неприятное ощущение, что их вчерашний разговор просто забыт, а сестра Благодеяние оказалась куда более сумасшедшей, чем ему представлялось поначалу.

Прямо посреди дороги Куинн увидел старый грузовой «Шевроле» с астматически пыхтящим мотором и зажженными фарами. За рулем в соломенной шляпе на бритой голове сидел брат Терновый Венец. Он оказался моложе прочих братьев — на вид ему было всего лет сорок. Наставления сестры Благодеяние брат принял с мимолетной улыбкой, продемонстрировавшей отсутствие передних зубов.

— В Сан-Феличе брат Венец высадит вас там, где вы захотите, мистер Куинн, — наконец обратилась к нему сестра.

— Спасибо, — поблагодарил он, забираясь в кабину. — А как насчет О'Гор…

Она вперила в него непонимающий взор.

— Хорошей вам поездки. Правьте осторожнее, брат Венец. И не забудьте: если в городе вас будут подстерегать соблазны — тут же поворачивайте обратно. Если кто-то вздумает на вас смотреть, опускайте глаза. Если вам сделают замечание, будьте глухи.

— Аминь, сестра.

— Что касается вас, мистер Куинн — большее, что я могу пожелать: будьте осторожны.

— Послушайте, сестра… насчет денег…

— Оревуар, мистер Куинн.

Машина покатилась вниз по дороге. Куинн обернулся, но сестра Благодеяние уже исчезла за деревьями.

«А может, мне это просто приснилось? — подумал Куинн. — И ничего подобного на самом деле не происходило? Просто я оказался еще более сумасшедшим, чем все эти братья и сестры, вместе взятые…»

— Чудесная она женщина, эта сестра Благодеяние, — сказал он.

— Что? Не слышу.

— Я говорю, что сестра Благодеяние — превосходная женщина, — крикнул Куинн, стараясь перекричать надсадное сопение мотора. — Только, похоже, начинает стареть. Как у нее с памятью?

— Мне бы такую!

— Но, может быть, какие-то мелочи уже забывает?

— Только не она, — брат Венец с невольным восхищением потряс головой. — Память, как у слона. Вы не будете возражать, если я попрошу опустить ваше окно? Божий воздух так свеж…

Было холодно, но Куинн покорно опустил стекло, поднял воротник и сунул руки в карманы. Пальцы его коснулись тугого бумажного свертка. Только один предмет в мире мог быть изготовлен из этой глянцевой хрустящей бумаги — доллары.

Он бросил последний взгляд в сторону Тауэра и тихо произнес:

— Оревуар, сестра. Теперь я понимаю.

Из-за особенностей дороги, а также возраста и сложного характера двигателя им потребовалось больше двух часов, чтобы добраться до Сан-Феличе — узкой полоски земли, вклинившейся между горами и морем. Город был стар, богат и очень консервативен; от остальной Южной Калифорнии он предпочитал держаться в стороне. Улицы его были заполнены загорелыми и весьма подвижными леди и джентльменами почтенного возраста, а также молодыми людьми обоего пола, обладающими сложением столь атлетическим, будто родились прямо на теннисных кортах, пляжах и площадках для гольфа. Лишь вновь оказавшись здесь, Куинн осознал, что Дорис, с ее платиновыми глазами и тяжелым макияжем, бросалась бы здесь в глаза, как клоун на похоронах. А ощутив это, она наверняка сочла бы себя обязанной выглядеть еще более вызывающе — и потерпела бы сокрушительное поражение. Нет, этому городу Дорис никак не соответствовала. Она была ночной птахой, для обитателей же Сан-Феличе рассвет означал не конец ночи, а начало нового дня. Пожалуй, даже сестра Благодеяние и брат Венец в их странных одеждах выглядели бы здесь более уместно, чем Дорис. «Или чем я, — подумал Куинн, чувствуя, как тают и растворяются его планы и надежды. — Я им тоже не соответствую. Для тенниса и прыжков в воду я уже стар, а для шахмат и канасты — слишком молод».

Его пальцы нащупали в кармане пачку денег. Сто двадцать долларов. Плюс триста, которые ему должен Том Йоргенсен. Итого — четыреста двадцать. Если вернуться в Рино и играть осторожнее и если ему улыбнется удача…

— Где вам удобнее выйти? — прервал его размышления брат Венец. — Я еду к супермаркету.

— Лучше всего прямо на автостоянке.

— У вас есть друзья в городе?

— Есть один. Может, я его застану.

Брат Венец лихо подкатил к супермаркету, свернул на стоянку и с грохотом затормозил.

— Ну вот, — с удовлетворением заметил он, — доставил вас целым и невредимым, как и обещал сестре Благодеяние. Вы что, были с ней раньше знакомы?

— Нет.

— Нечасто она так хлопочет о первом встречном.

— Может быть, я ей кого-нибудь напомнил?

— Может быть. Мне — так точно нет, — брат Венец выбрался из машины и двинулся ко входу в магазин.

— Спасибо за поездку, брат! — крикнул Куинн ему вслед.

— Аминь.

Было девять утра. Ровно восемнадцать часов прошло с тех пор, как сестра Благодеяние приветствовала его в Тауэре, как незнакомца, и ухаживала за ним, как за другом. Он вновь притронулся к пачке денег в кармане и подумал: не рвануть ли за братом Венцом? Отдать их ему, и пусть вернет хозяйке. Но тут же вспомнил, что братьям и сестрам личных денег не полагается и если он это сделает, то у сестры Благодеяние могут быть неприятности. Возможно, серьезные.

Он повернулся и быстрым шагом двинулся в сторону Стэйт-стрит.

Том Йоргенсен торговал лодками и всяческими причиндалами для водного спорта. Его крошечная контора располагалась буквально в футе от волнореза; окна ее почти сплошь были заклеены рекламными картинками, а также фотографиями яликов, шлюпок, скутеров, катеров, шхун и яхт — документы на покупку большинства из них можно было оформить тут же, не сходя с места.

Когда вошел Куинн, Йоргенсен курил сигару и разговаривал по телефону — трубка, прижатая плечом к щеке, живо напомнила Куинну птичку, сидевшую на плече у брата Языка.

— Да, паруса фирмы «Рэтси», — вещал Йоргенсен. — И учебная шлюпка. Нет, я не в претензии.

Он положил трубку и перегнулся через стол, чтобы пожать гостю руку.

— Надо же, Джо Куинн собственной персоной. Как жизнь, дружище?

— Старею помаленьку. К тому же дотла разорен.

— Ох, надеялся я, что ты этого не скажешь, Джо, — простонал Йоргенсен. — Дела идут совсем паршиво. Сан-Феличе перестал быть городом богачей. Теперь всем заправляет средний класс, а эти сквалыги трясутся над каждым пенни. Им без разницы, будет у них палуба из тика или красного дерева или… — Йоргенсен горестно махнул рукой и подавил вздох. — Ты что, совсем на нуле?

— Если не считать нескольких монет, которые пока еще не мои.

— Не припомню, чтобы тебя это когда-нибудь смущало, Джо. Просто смешно. Ха-ха-ха.

— Ха-ха, — согласился Куинн. — Помнится, как-то в трудную минуту мне пришлось тебя выручить, старина. Теперь я не отказался бы получить свои три сотни обратно.

— У меня их нет. Чертовски неприятно это тебе говорить, дружище, но в моих карманах сейчас — ни цента. Не хочешь взамен отличную морскую посудинку? Просто картинка! Триста футов водоизмещение, гафельный парус…

— Тогда мне придется перебраться в Венецию. Пока что не тянет.

— Ладно, извини. Я ведь только предложил. Машина у тебя, надо полагать, уже имеется?

— Необоснованное предположение, Том.

— Ну да? Слушай, есть первоклассная тачка! «Форд-виктория», пятьдесят четвертого года. Моя жена на ней ездит. Будет вопить, как резаная, когда я заберу у нее эту малютку. А что делать? Она стоит уж никак не меньше трех сотен. Двухцветная — голубой с кремовым, внутри белая, обогреватель, радио…

— В Рино я за эти деньги нашел бы чего-нибудь получше.

— Ты не в Рино. Кстати, и не в Венеции, — резонно заметил Йоргенсен. — И это лучшее, что я сейчас могу для тебя сделать. А то хочешь — возьми машину в залог и пользуйся, пока я не наскребу эти три сотни. Меня это даже больше устроит: в таком виде легче будет преподнести это Хелен.

— А что? Пожалуй. Где машина?

— В гараже за моим домом. Гэвиот-роуд, 631. Неделю назад Хелен ездила на ней к своей матери в Денвер, с тех пор ею не пользовались, поэтому зажигание поначалу может забарахлить — учти. Вот ключи. Ты сюда надолго, Джо?

— Надо съездить кое-куда. Но это мигом. Туда и обратно.

— Звякни мне через пару недель — может, я к тому времени разбогатею. Хотя бы настолько, чтобы вернуть тебе твои три сотни. И будь поосторожнее с тачкой, а то Хелен меня обвинит в том, что я продул ее в покер. Она, правда, и так это может сделать… — Йоргенсен развел руками и пожал плечами. — Кстати, Джо, ты неплохо выглядишь.

— Кто рано ложится и рано встает, у того румяные щечки и блестящие глазки. Так они говорят.

— Кто?

— Братья и сестры из Небесной Башни.

Брови Йоргенсена удивленно взметнулись вверх.

— Ты никак в религию ударился? Или еще что?

— Еще что, — кивнул Куинн. — Спасибо за машину. Увидимся.

Вопреки ожиданиям «форд» завелся с пол-оборота. Куинн заехал на заправочную станцию, наполнил бак бензином, сменил масло и разменял первый двадцатидолларовый банкнот сестры Благодеяние.

Потом он спросил у заправщика, как лучше добраться до Чикота.

— В это время года? — паренек почесал затылок. — Я лично двигал бы по сто первому шоссе до Вентуры, а там свернул на девяносто девятое. Так малость дольше, зато удобнее. Да тут и таким путем полутора сотен миль не наберется.

Едва успев свернуть с прибрежного шоссе в сторону Вентуры, Куинн мысленно проклял себя за то, что не дождался вечера. Безжалостное солнце буквально выжгло голые холмы, между которыми петляла дорога, — лишь кое-где уныло торчали чахлые рощицы грецких орехов и лимонных деревьев. Воздух был так сух, что сигареты ломались в пальцах. Он попытался отвлечься, вспоминая Сан-Феличе: легкий бриз, веющий с океана, гавань, пестрящую яркими парусами яхт, силуэты кораблей на рейде… Однако от этого ему стало еще хуже, и на какое-то время он вообще перестал думать, полностью сдавшись на милость жаре.

Чикота Куинн достиг в полдень. С тех пор как он был здесь в последний раз, городок изменился, стал больше. Но не лучше. Окруженный нефтяными скважинами и населенный людьми, приехавшими сюда для того, чтобы качать нефть, на вид он казался бурым и жестким, похожим на какую-то неаппетитную стряпню, которую неряха-кухарка забыла на сковородке. Неухоженные, полузасохшие деревья торчали вдоль улиц, тщетно пытаясь отгородить от проезжей части унылые трущобы, именовавшиеся здесь домами. Играющие в «крутых ребят» подростки, развращенные слишком легко и быстро достающимися деньгами, раскатывали бесцельно взад-вперед по улицам в открытых машинах, останавливаясь лишь в специальных кинотеатрах, магазинах и ресторанах для автомобилистов, но и там не отходят от своих танков. И лишь малыши, играющие на пыльных мостовых или на заросших сорняками пустырях, выглядели столь же довольными жизнью, как их ухоженные сверстники, наслаждающиеся счастливым детством на чистом белом песке пляжей Сан-Феличе.

Куинн заскочил в аптеку, купил все, что ему было нужно, и снял номер в мотеле неподалеку от центра. Потом нашел кафе, в котором работал кондиционер, и позавтракал. В зале было так холодно, что ему пришлось поднять воротник своего твидового пиджака.

Подкрепившись, он поспешил к ближайшей телефонной будке. В справочнике значилось, что Патрик О'Горман проживает на улице Олив, 702.

«Вот и все, — подумал Куинн со смешанным чувством удовлетворения и разочарования. — О'Горман все еще в Чикоте. Быстро же я заработал эти сто двадцать долларов! Утром вернусь в Тауэр, сообщу новость сестре Благодеяние и двину в Рино».

Все оказалось столь просто, что Куинна это даже слегка встревожило. Если больше ничего не требовалось, то к чему такая таинственность? Почему бы сестре Благодеяние попросту не попросить брата Венца позвонить О'Горману из Сан-Феличе или — еще проще — забежать на переговорный пункт и посмотреть его адрес в телефонной книге? Куинн в жизни бы не поверил, что ни один из этих вариантов не пришел ей в голову. Ни по ее собственным словам, ни по его наблюдениям, дурой она не была. Тогда почему она заплатила сто двадцать монет за информацию, которую легко могла получить бесплатно?

Он опустил в щель монетку и набрал номер.

Трубку сняла девочка — голос ее слегка прерывался, будто к телефону она бежала с кем-то наперегонки.

— Резиденция О'Гормана.

— Будьте любезны, нельзя ли попросить мистера О'Гормана?

— Какой же он мистер? — хихикнула девочка. — Ричарду всего двенадцать.

— Я имею в виду вашего отца.

— Моего от… одну минуту.

На другом конце провода возникла какая-то суета; затем дрожащий женский голос осторожно переспросил:

— Простите, с кем бы вы хотели поговорить?

— С мистером Патриком О'Горманом.

— К сожалению, его нет.

— А когда будет?

— Думаю, что никогда.

— Может, вы мне подскажете, где бы я мог с ним встретиться?

— Мистер О'Горман умер пять лет назад, — сухо сказала женщина и повесила трубку.

Улица Олив располагалась в той части города, которая уже начинала чувствовать преклонность своего возраста, но еще пыталась сохранять внешнюю респектабельность.

Семьсот второй номер оказался маленьким оштукатуренным домиком, окруженным двумя отлично ухоженными газонами. В центре одного из них цвел белый олеандр; в центре второго произрастало апельсиновое дерево, сплошь покрытое цветами и плодами одновременно. К нему был небрежно прислонен подростковый велосипед — так, будто владелец его отлучился на минуту, обнаружив какое-то более интересное занятие. Окна в домике были закрыты, шторы плотно задвинуты. Тротуар и крыльцо, видимо, кто-то совсем недавно полил из шланга — крошечные лужицы испарялись буквально на глазах.

На парадной двери висел старомодный молоток желтой меди в виде львиной головы, только что свирепо надраенный. В его искривленной поверхности Куинн увидел собственное крошечное гротескно искаженное изображение и подивился, насколько точно оно соответствует его душевному состоянию.

Женщина, открывшая дверь, была удивительно похожа на дом: такая же маленькая, немолодая и изящная. Хотя черты ее были правильны, а фигура все еще хороша, лицо выглядело странно застывшим — в нем отсутствовала искра жизни или хотя бы мимолетного интереса к чему бы то ни было.

— Миссис О'Горман? — вежливо поинтересовался Куинн.

— Да. Но я ничего не покупаю.

«И ничего не продает», — подумал Куинн.

— Меня зовут Джо Куинн, — представился он. — Я был знаком с вашим мужем.

Лицо ее осталось застывшим, но в глазах промелькнуло слабое любопытство.

— Это вы звонили по телефону?

— Да. Я был потрясен, услышав, что он умер. Вот, пришел выразить свои соболезнования и извиниться, если мой звонок вас каким-то образом огорчил.

— Спасибо. Извините, что я так резко повесила трубку. Решила, что это чья-то злая шутка. Спрашивать о Патрике после всех этих лет, когда каждый в Чикоте знает, что он… ушел…

«Ушел». Куинн отметил и слово, и то, что она заколебалась, прежде чем произнесла его.

— А откуда вы знали моего мужа, мистер Куинн?

Он не успел приготовить два ответа на этот вопрос и ухватился за тот, который показался ему наиболее безопасным:

— Мы с Патом вместе служили в армии.

— О! Ну, входите.

Холл был маленьким, а из-за обоев и ковров казался еще меньше. Вкус миссис О'Горман — или, возможно, самого О'Гормана — ограничивался розами: большими красными — на ковре, розовыми и белыми — на обоях. Кондиционер, установленный в боковом окне, работал с изрядным шумом, но без особого результата: в комнате было жарко.

— Садитесь, пожалуйста, мистер Куинн.

— Благодарю.

— А теперь расскажите мне про моего мужа.

— Я надеялся, что вы мне расскажете.

— Но так же не делается, верно? — удивилась миссис О'Горман. — Когда мужчина приходит выразить соболезнование вдове своего старого однополчанина, он обычно переполнен воспоминаниями, не так ли? Так что, пожалуйста, не стесняйтесь. Начинайте. Я вся внимание.

Куинн застыл в неловком молчании.

— Может быть, вы все же стесняетесь, — осведомилась миссис О'Горман. — Помочь вам начать? Ну, например: «Я никогда не забуду, как мы…» Или вы предпочитаете сразу брать быка за рога? Начните, скажем, с того, как немцы карабкались по склонам холма, приближаясь к вам, а вы, раненый, лежали в вашем подбитом танке, как в ловушке, и лишь ваш старый дружище Пат О'Горман остался рядом с вами. Как, пойдет?

Куинн покачал головой:

— Прошу прощения. В жизни не видел ни одного вооруженного немца. Корейцев — тех да.

— Ради Бога. Меняем мизансцену. Действие переносится в Корею. Убираем холм, да и подбитый танк заодно…

— Что у вас на уме, миссис О'Горман? — перебил Куинн.

— А у вас? — отпарировала она, одарив его мимолетной суровой улыбкой. — Мой муж никогда не служил в армии и совершенно не переносил, когда его называли «Пат». Может, попробуете начать сначала? Только по возможности постарайтесь теперь не врать.

— Да я, собственно, особо и не собирался. Чего там врать? Мужа вашего я никогда не встречал и понятия не имел о том, что он умер. Если честно, я вообще ничего о нем не знал, кроме имени и того, что одно время он жил в Чикоте.

— Тогда почему же вы здесь?

— Хороший вопрос, — одобрительно кивнул Куинн. — Разрешите подумать, чтобы ответ был не хуже. Правда не всегда внушает доверие.

— Обычно предполагается, что степень доверия определяет тот, кто слушает. Я слушаю вас.

Куинн быстро прикидывал в уме. Он уже нарушил указание сестры Благодеяние не пытаться войти с О'Горманом в контакт. Плюнуть на инструкции окончательно и назвать имя сестры? Вряд ли это что-нибудь даст. Скорее всего миссис О'Горман просто решит, что он снова пытается запудрить ей мозги: история о братьях и сестрах из Небесной Башни и в более благодушной обстановке прозвучала бы не слишком правдоподобно. У него был единственный шанс продолжить разговор в относительно спокойных условиях: если смерть О'Гормана наступила при каких-либо странных обстоятельствах (Куинн помнил, как колебалась вдова перед тем, как произнесла слово «ушел»). Может быть, тогда она захочет рассказать об этом? Если так — он во всяком случае возражать не будет.

— Дело в том, миссис О'Горман, что я детектив, — осторожно начал он.

Ее реакция была куда более быстрой и бурной, нежели он ожидал.

— Они что же, решили по новой начать? Всего-то год-два прошло, как все успокоилось. Я хоть на улицу могу выйти без того, чтобы нарваться на кучу сочувственных взглядов и шепоток за спиной. Теперь что же, опять все вернется? Эти газеты с их дурацкими статьями, эти идиоты-мужчины, задающие кретинские вопросы!.. Мой муж умер случайно — могут они вбить это в свои тупые головы? Он НЕ был убит, он НЕ кончал жизнь самоубийством, он НЕ убежал, чтобы начать новую жизнь с какой-нибудь другой женщиной. Он был благочестивым и искренним человеком, и я не позволю пятнать память о нем. Что касается вас… почему бы вам не сменить занятие? У вас как раз хватит ума, чтобы собирать штрафы за неправильно припаркованные машины и просроченные велосипедные лицензии. Можете начать вон с того велосипеда, что стоит на газоне: он у нас уже года два, а за лицензию заплатить мы так и не собрались. А пока что — убирайтесь отсюда! И не вздумайте возвращаться!

Миссис О'Горман явно не принадлежала к тем женщинам, которых легко переубедить с помощью нежной улыбки. Она была умна, обладала сильным характером и к тому же пребывала в чрезвычайно раздраженном состоянии. Такого сочетания для Куинна оказалось многовато. Он покорно встал и, не говоря худого слова, тихо удалился.

Возвращаясь на Главную улицу, он пытался убедить себя, что работа сделана. Осталось лишь доложить сестре Благодеяние о результатах. О'Горман умер случайно — во всяком случае так утверждает его жена. Но что в данном случае означает это «случайно»? Если полиция подозревает, что он попросту решил исчезнуть, — значит, тело не обнаружено.

— Я свое дело сделал, — сказал он вслух. — Всякие там «как», «где» и «почему» меня не касаются. Тем более что спустя пять лет никаких следов все равно не найти. Еду в Рино.

Однако даже мысли о Рино не помогли выкинуть О'Гормана из головы. Часть работы Куинна в клубе — причем нередко большая часть — как раз и заключалась в наблюдении за мужчинами и женщинами, которыми по каким-либо причинам интересовались полиция других штатов. Ориентировки приходили почти ежедневно. Аресты, как правило, проходили быстро и бесшумно — чаще всего клиент едва успевал заметить, как начало вращаться колесо рулетки. Знакомый офицер безопасности как-то сказал Куинну, что в Рино и Лас-Вегасе арестовывают больше людей, находящихся в розыске, чем где бы то ни было. Эти два города, будто два больших магнита, буквально притягивают грабителей банков и растратчиков, крупных гангстеров и мелких мошенников[4]…

Куинн притормозил перед табачной лавкой и вышел из машины, чтобы купить газету. Выбор был солидный: три из Лос-Анджелеса, две из Сан-Франциско, «Дэйли пресс» из Сан-Феличе и местный еженедельник «Маяк Чикота». Куинн взял «Маяк» и ознакомился с выходными данными. Газета печаталась на Восьмой авеню; редактором и издателем был некто Джон Харрисон Ронда.

Вся редакция размещалась в единственной комнате — правда, довольно большой и разгороженной на два отдельных помещения. До уровня груди перегородка была обшита деревянными панелями; выше шло стекло. Таким образом, встав, редактор видел, чем заняты его сотрудники, а усевшись за стол, мог выкинуть их из головы. Это было очень удобно.

Ронда оказался высоким, довольно грузным человеком лет пятидесяти, с медлительными движениями и глубоким, звучным голосом.

— Чем могу быть полезен? — поинтересовался он, когда Куинн представился.

— Я только что познакомился с женой Патрика О'Гормана. Или, может быть, правильнее будет сказать — вдовой?

— Вдовой.

— Вы были в Чикоте, когда он умер?

— Да. Я, понимаете ли, как раз в то время выложил свои последние гроши, чтобы купить эту газету. Тогда она приносила одни убытки, и так могло протянуться еще Бог знает сколько, не случись та история. Собственно, мне просто повезло: в первый же месяц — сразу две сенсации. Первая — О'Горман, а буквально через три-четыре недели поймали на растрате кассира местного банка. Прелестную, надо сказать, малышку — интересно, почему самые крупные растраты совершают, как правило, именно такие милые маленькие леди? К тому времени, когда ее сцапали, она успела запустить в кассу все десять своих наманикюренных пальчиков. В общем, за год тираж «Маяка» удвоился. Да, я в большом долгу перед О'Горманом. И я этого не отрицаю. А вы, насколько я понимаю, друг его жены, да?

— Нет, — покачал головой Куинн. — Ни в коем случае.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Она тоже.

Лицо Ронды разочарованно вытянулось.

— Я всегда надеялся, что однажды Марта О'Горман появится здесь со своим другом. Было бы здорово, если бы она снова вышла замуж за какого-нибудь славного человека ее возраста.

— Извините, но я не подхожу. Я старше, чем выгляжу. К тому же у меня отвратительный характер.

— Хорошо-хорошо, я ведь только предположил. Хотя надеюсь, что такой день еще настанет. Марта просто обязана еще раз выйти замуж и перестать, наконец, жить прошлым. У меня такое ощущение, что с каждым годом О'Горман становится в ее глазах все большим совершенством. Положим, они в самом деле был отличным парнем — благочестивый муж, любящий отец, но хорошие ребята, умирая, становятся ничем не лучше подонков. Во всяком случае ни те, ни другие ничем не могут помочь оставшимся в живых. И, ей-Богу, Марте было бы сейчас куда легче уехать и начать новую жизнь, узнай она, что О'Горман был последним негодяем.

— Кто знает? Может, так оно и получится.

— Никогда в жизни! — Ронда энергично потряс головой. — Он был вежливым, застенчивым — словом, прямой противоположностью типичному ирландцу из анекдотов — этакому грубияну и выпивохе, готовому затеять драку по каждому пустяку. Вы, конечно, слышали о таких, а может, и встречали, хотя мне лично, признаться, не доводилось. Полицейские, проводившие расследование, просто на стену лезли из-за того, что не смогли найти в Чикоте ни одного человека, который сказал бы об О'Гормане худое слово. Ни у кого он не вызывал ни зависти, ни раздражения, ни злобы. Если его и убили — а в этом, насколько я знаю, нет сомнения, — то наверняка кто-нибудь незнакомый. Возможно, какой-нибудь хичхайкер[5], которого он подвез.

— Робкие, застенчивые люди обычно избегают брать хичхайкеров.

— Он всегда их подвозил. Один из немногих моментов, по которым у них с Мартой не было согласия. Она считала, что брать попутчиков опасно. Но его это не останавливало. Он всегда симпатизировал неудачникам. Я сильно подозреваю, что он и себя к ним относил.

— Почему?

— В общем-то большого успеха он ведь так ни в чем и не достиг. В их семье сильной, волевой половиной была Марта. И слава Богу: в последние годы ей это понадобилось. Тело О'Гормана не было найдено, и страховая компания почти на год задержала выплату страховки. Все это время Марта с двумя детьми сидела без гроша. Ей пришлось вернуться на работу — лаборантом в лабораторию местной больницы. Она и сейчас там работает.

— Вы, похоже, хорошо ее знаете.

— Моя жена с ней дружит — они вместе учились в институте, в Бэйкерфилде. Одно время — как раз после того, как я напечатал большой материал об О'Гормане, — между мной и Мартой возник некоторый холодок. Но она быстро поняла, что я всего лишь выполнял свою работу. А что вас-то в этом деле интересует?

Куинн наплел что-то насчет своей работы в Рино, будто бы имеющей отношение к поискам без вести пропавших. Получилось достаточно невнятно, но Ронду, судя по всему, удовлетворило. Во всяком случае он понимающе кивал.

— Итак, вы предполагаете, что О'Горман был убит случайным попутчиком, — подытожил Куинн свой краткий монолог. — При каких обстоятельствах?

— Ну, мелкие детали я сейчас вряд ли вспомню — все-таки пять лет прошло. Но общую картину, если хотите, обрисую.

— Это было бы здорово.

— Собственно, прошло уже пять с половиной лет — дело было в феврале. Зима выдалась на редкость дождливая, помнится, в газете я тогда в основном публиковал статистику выпадения осадков в нашем районе и леденящие душу истории об очередном затопленном подвале или напрочь смытом газоне. В конце концов дело дошло до наводнения — разлилась река Гремучей Змеи, милях в трех к западу от города. Если вы там проезжали, вы ее, небось, даже не заметили — лощина такая же пересохшая, как и все вокруг, а саму реку курица вброд перейдет. Но тогда… вы даже представить не можете, какой это был поток! Короче говоря, машина О'Гормана сшибла перила моста и рухнула в реку. Нашли ее только через пару дней, когда спала вода. За дверную ручку зацепился кусок ткани, выпачканный кровью — так-то ее и не видно почти было, но в полицейской лаборатории без колебаний идентифицировали ту же группу, что была у О'Гормана. Да и тряпка оказалась лоскутом от рубашки, в которую он был одет, когда уезжал из дома.

— А тело?

— Несколькими милями ниже река Гремучей Змеи впадает в Торсидо, и течение там дай Бог. Говорят, на языке здешних индейцев «Торсидо» означает что-то вроде «злая», «злопамятная», «кривая» — и все эти варианты подходят ей как нельзя лучше. Особенно в тот год. Так что беднягу вполне могло тащить хоть до океана. Во всяком случае полиция выдвинула эту версию и придерживается ее до сих пор. Хотя есть и другая, что О'Гормана пристукнули прямо в машине, а потом закопали в каком-нибудь укромном местечке. Сам-то я больше склоняюсь к варианту с рекой. О'Горман вполне мог взять попутчика — не забывайте, ночь была грозовая, и такой добросердечный человек, как он, просто не смог бы проехать мимо перехода. Предположим, тот попытался его ограбить. При всей застенчивости Патрик был не из тех, кто вот так, запросто позволит проделать с собой такую штуку. Он наверняка ввязался в драку. Ну, а потом… поскольку этот попутчик наверняка был не из местных, он, конечно, и представить не мог, что такой бурный поток — всего на несколько дней. Небось, решил, что в этой пучине машину до конца света не найдут.

— А куда он потом делся, этот незнакомец? — поинтересовался Куинн.

Ронда закурил и сердито уставился на горящую спичку.

— Вот это — самое слабое звено во всей истории, — признался он. — Чертов незнакомец исчез так же бесследно, как и О'Горман. Шериф в ту пору рвался арестовывать едва ли не каждого, кто не родился в Чикоте, но так ни до чего и не докопался. Сам-то я в розыске, конечно, полный дилетант, но мне кажется, что это было из тех преступлений, которые совершаются импульсивно, под влиянием момента. По моим представлениям, именно такие преступления чаще всего остаются нераскрытыми.

— А кто-нибудь еще придерживается этой версии?

— Коронер[6] пришел к тому же выводу. А что? Вы не согласны?

— Я ведь ничего не знаю, кроме того, что вы мне сейчас рассказали, — пожал плечами Куинн. — Однако этот незнакомый попутчик мне лично кажется фигурой довольно туманной.

— Вы правы.

— Если у него возникла драка с О'Горманом, да еще не на жизнь, а на смерть, мы вполне можем предположить, что на его одежде тоже остались следы. Например, пятна крови. Тут нет поблизости каких-нибудь одиноко расположенных коттеджей или хотя бы лачуг, куда он мог бы вломиться, чтобы сменить одежду, стащить какую-нибудь еду и так далее?

— Есть несколько. Но в них никто не вламывался. Люди шерифа проверили каждую.

— Стало быть, мы оказываемся лицом к лицу с очень промокшим незнакомцем, возможно, с пятнами крови на одежде.

— Ее мог смыть дождь.

— Не так-то это просто, — усмехнулся Куинн. — А теперь поставьте себя на его место. Что бы вы сделали в первую очередь?

— Отправился бы в город и купил какую-нибудь одежду.

— Вы же сами сказали: была ночь. Ночью магазины закрыты.

— Тогда, наверное, я снял бы комнату в каком-нибудь мотеле.

— Для такого маленького городка вы выглядели бы достаточно подозрительно. Незнакомец, пешком, в мокрой и рваной одежде, может, даже в крови… Служащий наверняка бы вас запомнил.

— Но, черт возьми, что-то он же должен был сделать! — воскликнул Ронда. — Может, поехал к кому-нибудь еще — откуда мне знать? Все, что я знаю, это то, что он исчез.

— Или она. Или они.

— Хорошо — он, она, они, оно!.. Исчезли.

— Если только они вообще существовали.

Ронда перегнулся через стол.

— К чему вы клоните?

— А если предположить, что человек в машине не был незнакомцем? Допустим на минуту, что это был друг. Близкий друг. Даже родственник.

— Я же вам говорил: шерифу не удалось найти ни одного человека, который сказал бы об О'Гормане хоть одно дурное слово.

— Ну, положим, если кто-то действительно убил О'Гормана, вряд ли он стал бы лезть вперед, рассказывая всем и каждому, какие у него для этого были доводы. Или у нее.

— Вы все время повторяете: «она», «у нее». Почему?

— А почему бы и нет? Мы ведь пытаемся рассмотреть все варианты.

— Мне кажется, что вы намекаете на Марту О'Горман.

— Истории известно множество жен, испытывавших к своим мужьям далеко не нежные чувства, — сухо заметил Куинн.

— К Марте это не относится. К тому же той ночью она была дома. С детьми.

— Мирно спавшими в своих постельках.

— Естественно, они спали, — раздраженно признал Ронда. — Предполагается, что катастрофа случилась около половины одиннадцатого. Может, вы решили, что именно в это время им вздумалось перекинуться в покер или опрокинуть по кружечке пива? Ричарду было тогда только семь, а Салли — пять.

— А самому О'Горману?

— Он был приблизительно вашего возраста. Около сорока.

Куинн не стал поправлять собеседника. Он и чувствовал себя сорокалетним, так что выглядеть на этот возраст казалось всего лишь справедливым.

— Если нетрудно, опишите мне его, пожалуйста.

— Голубые глаза, светлая кожа, черные вьющиеся волосы. Сложение среднее, рост — пять футов девять или десять дюймов. Ничего особо примечательного в его внешности не было, но я бы сказал, что он был красив.

— Фотографии у вас случайно не найдется?

— Пять-шесть любительских снимков. Марта мне разрешила их взять, когда еще надеялась, что он вот-вот найдется. Она боялась: вдруг у него что-то вроде амнезии. Вообще ее надежды угасали медленно, хотя в конце концов это, конечно, произошло. Сейчас она совершенно убеждена, что О'Горман просто не справился с управлением, сбил перила и свалился в реку, а тело унесло течением.

— Но лоскут рубашки с кровавыми пятнами?

— Ну и что? Он мог порезаться, когда налетел на парапет. Кстати, в машине было разбито лобовое стекло и еще два окна, так что это вполне возможно. По сути есть лишь один довод против этой версии: у О'Гормана была репутация очень осторожного водителя.

— Возможность самоубийства не рассматривали?

— Тоже вполне вероятно, — кивнул Ронда. — И тоже есть детали, которые это опровергают. Во-первых, он был абсолютно здоровым человеком как физически, так и психически. Ни единого психического срыва во всем обозримом прошлом. И никаких стрессов — во всяком случае по виду, которые позволили бы предположить такую возможность. Во-вторых, он, как и Марта, был ревностным католиком; я имею в виду, настолько ревностным, когда каждое слово и даже каждая запятая Священного писания понимается буквально. В-третьих, он обожал свою жену и буквально боготворил детей.

— Ну, фактов-то в ваших доводах раз-два и обчелся, — заметил Куинн. — Большей частью домыслы. Вы об этом не задумывались?

— Задумайтесь вы, — хмуро усмехнувшись, предложил Ронда. — Когда крутишь в голове эти доводы пять лет подряд, не так-то просто взглянуть на них со стороны.

— Хорошо. Сначала давайте выделим в цепи ваших рассуждений бесспорные факты. Первый — он был здоров. Второй — он был убежденным католиком, и, следовательно, самоубийство означало для него смертный грех и пребывание в аду до конца света. Все остальное — не факты, а всего лишь ваши умозаключения. У него могло быть сколько угодно и финансовых, и эмоциональных, и любых других трудностей, о которых он просто не рассказывал. Вполне возможно и то, что он вовсе не так уже безумно обожал своих жену и детей, как это демонстрировал.

— Тогда он был великим актером. И я, честно говоря, не верю, что у О'Гормана хватило бы мозгов так водить всех за нос. Марте я, конечно, никогда ничего подобного не говорил, но сам-то всегда относился к его умственным способностям с большим сомнением.

— Чем он, собственно, занимался?

— Работал клерком в нефтяной компании, оформлял платежные ведомости. Я бы не удивился, узнав, что Марта ему помогала, хотя она скорее умрет, чем в этом признается. Она очень верный человек — готова хранить верность даже собственным ошибкам.

— Одной из которых был О'Горман?

— Он был бы ошибкой для любой умной женщины, согласившейся выйти за него замуж. О'Горману вообще не следовало этого делать. Их взаимоотношения с Мартой больше напоминали отношения матери и сына, чем мужа и жены, хотя Марта была на несколько лет моложе. Думаю, все дело в том, что в Чикоте у такой блестящей женщины попросту не оказалось достойного выбора. Вот она и выбрала лучшее из того, что было. Я ведь вам уже говорил, О'Горман был красив: грива кудрявых темных волос, ну, и все прочее… Когда дырки в голове замаскированы большими голубыми глазами, даже такая женщина, как Марта, может поддаться. Хорошо еще, дети пошли в нее…

— У меня создалось впечатление, что к полиции миссис О'Горман испытывает некоторую антипатию.

— Еще бы! Ей пришлось немало натерпеться от них. У нас ведь не очень цивилизованный город. Шериф пер на нее, как бык на красную тряпку. Он клонил к тому, что Марте не следовало той ночью отпускать мужа из дома. Тогда, мол, ничего бы не случилось.

— Кстати, действительно, а куда его понесло?

— Марта говорит, ему показалось, что он сделал ошибку в какой-то из своих книг, и он решил вернуться в контору, чтобы ее исправить.

— Кто-нибудь сообразил проверить его книги?

— Естественно. Он оказался прав, действительно, была ошибка. Бухгалтер легко ее обнаружил. Ничего криминального — обычная описка, легко исправимая.

— И что, по вашему мнению, это доказывает?

— Доказывает? — Ронда нахмурился. — Всего лишь то, что О'Горман был человеком глупым, но ответственным и добросовестным. Как я вам и говорил.

— А может быть, и еще кое-что.

— Например?

— Он мог ошибиться и умышленно.

— С чего это вдруг?

— Таким образом у него появлялась уважительная причина, чтобы вернуться в контору на ночь глядя. Он часто работал по вечерам?

— Я же вам сказал: мне кажется, Марта частенько ему помогала. Хотя она никогда и не признается. Как бы то ни было, тут вы попали пальцем в небо. У О'Гормана даже не хватило бы ни мозгов, ни характера, чтобы затеять какую-нибудь интригу. Я готов даже предположить, что он притворялся более глупым, чем был на самом деле. Но никто не сможет притворяться двадцать четыре часа в сутки и триста шестьдесят пять дней в году! Нет, Куинн. Возможна только одна причина, которая могла бы заставить его тащиться в контору поздно вечером, сквозь самую сильную бурю, какая когда-либо разражалась над этим Богом проклятом городишком. Он до смерти испугался того, что допустил ошибку и может потерять работу.

— Вы, похоже, нисколько в этом не сомневаетесь.

— Ни на секунду. Вы можете, сидя здесь, выдумывать интриги, тайные встречи, кошмарные заговоры и все такое прочее. Я — нет. Я знал О'Гормана.

— Вы тут поминали, что миссис О'Горман помогала ему в работе. Может, и еще в чем-нибудь?

— Послушайте, Куинн! — Ронда раздраженно хлопнул по столу ладонью. — Не забывайте: мы говорим о двух совершенно замечательных людях!

— Таких же замечательных, как та маленькая леди, о которой вы мне рассказывали? Ну, та, которую поймали с руками по локоть в кассе. Ронда, поверьте, я не пытаюсь испортить вам день, просто хочу по возможности разобраться.

— Понимаю, но эти самые возможности тут практически бесконечны. Не верите мне — спросите у шерифа. Полиция рассмотрела все мыслимые варианты, кроме разве что поджога и детоубийства. Может, вам было бы интересно взглянуть при случае на мою картотеку?

— И даже очень.

— Я сохранил ее полностью, потому что мы с Мартой — очень давние друзья. Ну, а еще потому, что у меня, честно говоря, всегда было ощущение: в любой момент это дело может снова всплыть. Вдруг какой-нибудь громила из Канзас-сити, или в Новом Орлеане, или в Сиэтле, арестованный по совершенно другому поводу, возьмет и признается в убийстве О'Гормана? Вот все и уладится раз и навсегда.

— А вы никогда не надеялись, что однажды сам О'Горман возьмет да и вернется?

— Было и такое. Хотя скорее от отчаяния. Понимаете, у него в тот вечер всего-то при себе и было: одежда, что на нем, машина и два однодолларовых банкнота в бумажнике. Семейную кассу Марта из рук не выпускала и, сколько у него при себе было, знала всегда до последнего цента.

— Из его гардероба никакая одежда не пропала?

— Нет.

— Был у него счет в банке?

— Общий с Мартой. Деньги он мог получить и без нее; позже она, конечно, об этом бы узнала, но не получал. И не занимал ни у кого.

— Заложить ничего не мог? Было у него что-нибудь ценное?

— Разве что наручные часы — они стоили около сотни. Марта подарила. Но их нашли в ящике письменного стола, — Ронда закурил еще одну сигарету, откинулся в кресле и уставился в потолок. — Кроме чисто физической возможности исчезнуть для такого шага должны быть еще какие-то психологические обоснования. А их нет. Больше того, с годами О'Горман стал полностью зависим от Марты. Да он бы без нее недели не прожил бы! Как малый ребенок.

— Маленькие детки в его возрасте порой становятся довольно надоедливы, — сухо заметил Куинн. — Может, полиция зря исключила детоубийство?

— Если это шутка, то весьма дурного тона.

— Ничего не поделаешь, у меня все такие.

— Я сейчас принесу картотеку, — Ронда поднялся. — Не знаю, зачем я это делаю? Разве что уж больно хочется, наконец, увидеть это дело закрытым. Тогда Марта, наконец, сможет снова подумать о замужестве. Она просто создана для того, чтобы быть идеальной женой. Эх, не видели вы ее в лучшей форме!

— Это точно. И вряд ли увижу.

— Такая живая, полная веселья…

— Товар не отвечает спросу, — перебил Куинн его излияния. — И я не на рынке.

— Вы слишком подозрительны.

— Таким уродился. Добавьте воспитание, квалификацию и природную наблюдательность.

Ронда вышел, а Куинн хмуро шлепнулся обратно в кресло. Отсюда он мог видеть торчащие над панелью три макушки: седую — Ронды, еще одну мужскую, весьма скромно остриженную, и сложную женскую прическу цвета японской хурмы.

«Рубашка, — думал он. — Именно эта рубашка не дает мне покоя. Лоскут одежды, зацепившийся за дверцу машины. В грозу. Под проливным дождем. Почему О'Горман не надел плащ? Или хотя бы пиджак?»

Ронда вернулся, неся два каталожных ящика с пометкой «Патрик О'Горман». В ящиках оказались вырезки из газет, фотографии, копии телеграмм и письма со штампами отделений полиции — в основном из Невады, Калифорнии и Аризоны, но нашлось несколько штук из самых отдаленных районов страны и даже из Мексики и Канады. Материалы были расположены в хронологическом порядке, но все равно, чтобы как следует в них разобраться, требовалось немало времени и терпения.

— Можно, я возьму их на ночь с собой? — попросил Куинн.

— Зачем?

— Вернусь в мотель и внимательно все изучу. Есть кое-какие моменты, в которых мне хотелось бы разобраться подробнее. Состояние машины, например. Был ли в ней обогреватель? И работал ли он?

— Ну, узнаете, и что это вам даст?

— Если действительно, как полагает миссис О'Горман, произошел несчастный случай, почему ее муж в такую страшную грозу вышел из дома, даже не надев пиджака?

Ронда уставился на него в полнейшем замешательстве.

— Вот уж не думал, — медленно проговорил он, — что наличие в машине обогревателя может иметь такое значение.

— Если бы только обогреватель, — вздохнул Куинн.

— Хорошо, возьмите материалы с собой. Может, найдете еще какие-нибудь мелочи, на которые мы не обратили внимания.

«ИСКЛЮЧАЯ САМОУБИЙСТВО, — думал тем временем Куинн. — МОЖЕТ БЫТЬ, МАРТА О'ГОРМАН СТАЛА СЛИШКОМ УСТАВАТЬ ОТ СВОЕГО МАЛЕНЬКОГО МАЛЬЧИКА ПАТРИКА?»

Его внимание сразу же привлек протокол показаний Марты О'Горман во время дознания у коронера:

«Это случилось около половины девятого вечера. Дети уже спали, я читала газету. Патрик весь вечер вел себя беспокойно, был очень взволнован; казалось, он никак не может принять какое-то важное решение. Наконец я спросила его, что случилось. Он сказал, что сделал ошибку в какой-то записи и хотел бы вернуться в контору, чтобы исправить ее, пока никто не заметил. Патрик всегда был таким ответственным… Извините, я не могу продолжать. Пожалуйста. О Боже, помоги мне…»

«Очень трогательно, — подумал Куинн. — Но факт остается фактом: дети спали, и Марта вполне могла покинуть дом вместе с Патриком».

Насчет обогревателя никаких данных не нашлось, хотя лоскут шерстяной фланели с пятнами крови обсуждался во всех подробностях. Группа крови действительно была та же, что и у О'Гормана; в самой фланели и Марта, и двое клерков — приятелей О'Гормана без труда узнали часть рубашки, которую он часто носил. Это была ярко-желтая, в черную клетку шотландка, по словам коллег, постоянный предмет для шуток: из-за этой рубашки О'Гормана прозвали в конторе «Ирландцем, который носит шотландку».

— Хорошо, — проговорил Куинн, обращаясь к куче бланков. — Предположим, я — О'Горман. Мне до чертиков надоело быть маленьким пай-мальчиком. Я хочу сбежать и посмотреть мир. Однако объясниться с Мартой начистоту мне не по силам. Поэтому я должен исчезнуть. Я надеваю приметную рубашку, в которой меня видели множество людей. Тщательно выбираю время, когда вода в реке стоит высоко и вдобавок идет дождь. Выезжаю на мост, рву рубашку, пятнаю выдранный клок собственной кровью, цепляю на дверцу и сбрасываю машину в реку. Что потом? А потом я остаюсь в одном белье под проливным дождем, в грозу, в трех милях от города и с двумя долларами в зубах. Очень трогательно. Браво, О'Горман! Ничего не скажешь, действительно, грандиозный замысел!

Часов в девять вечера он внезапно почувствовал все усиливающееся желание, чтобы версия с незнакомым хичхайкером оказалась верна.

Проголодавшись, Куинн заскочил перекусить в «Эль Бокадо» — небольшое заведение, расположенное напротив его мотеля. С общественным питанием в Чикоте дела обстояли неважно, и бар был битком набит фермерами в необъятных «стетсонах» и нефтяниками в не первой свежести комбинезонах. Женщин почти не было. Хотя часы показывали всего девять вечера, несколько фермерских подружек уже вовсю ссорились со своими спутниками, доказывая, что не позже двенадцати надо ехать по домам. Квартет неловких застенчивых девушек праздновал день рождения одной из них, производя шума больше, чем две проститутки, окопавшиеся в баре. Какая-то женщина лет тридцати с надменным выражением лица замерла у входа. На ней были голубой тюрбан, очки в роговой оправе и ни намека на косметику — в общем, выглядела она так, будто только что вошла, считая, что это по меньшей мере ежегодное собрание Ассоциации молодых христианок, и теперь собирается с духом, чтобы удалиться.

Женщина что-то коротко сказала официантке. Та окинула взглядом зал, и в конце концов ее глаза остановились на Куинне. Она тут же, без колебаний, направилась к нему.

— Вы не будете возражать, если я подсажу к вам еще одного человека, мистер? Тут одна леди — она уезжает автобусом в Лос-Анджелес и хочет перед рейсом подкрепиться, а в кафе на автостанции уж больно паршиво кормят.

Куинн мог поклясться, что в «Эль Бокадо» кормят не лучше, однако решил быть вежливым.

— Ничего не имею против, — сказал он официантке и тут же повернулся к женщине в тюрбане: — Садитесь, пожалуйста.

— Большое спасибо.

Она села напротив него — так осторожно, будто боялась, что под ее стулом спрятана бомба, которая может взорваться от любого резкого движения.

— Очень любезно с вашей стороны, сэр.

— Не стоит благодарности.

— Тем не менее, — надменно проговорила она. — В этом городе не так-то просто встретить воспитанного человека. Ни одна леди не может здесь чувствовать себя в безопасности.

— Вам не нравится Чикот?

— Разве он может кому-то понравиться? Он такой неотесанный! Потому я и уезжаю.

Куинну подумалось, что тот же эпитет можно было бы в какой-то степени отнести и к ней самой. Во всяком случае один-два мазка губной помады и более модная шляпка, безусловно, пошли бы ей на пользу. Хотя и без того она была, пожалуй, даже красива — той строгой, слегка анемичной красотой, которая ассоциируется с церковными хорами и любительскими струнными квартетами.

За рыбой с жареным картофелем и капустным салатом она поведала, что зовут ее Вильгельмина де Врие, что по профессии она машинистка, а ее заветное желание — стать личной секретаршей какого-нибудь большого начальника. Куинн также назвал ей свое имя, сообщил, что по профессии он офицер службы безопасности, а предмет его мечтаний — как можно скорее выйти в отставку.

— Офицер службы безопасности… — медленно повторила она. — Вы имеете в виду — полицейский?

— Более или менее.

— Но это же просто восхитительно, верно? Боже мой, вы же, наверное, расследуете здесь какое-нибудь преступление?!

— Давайте будем считать, что у меня просто маленький отпуск.

— Но никто не приезжает в Чикот отдыхать! Из этого города все мечтают уехать при первой возможности. Вот как я.

— Меня давно интересует история Калифорнии, — пояснил Куинн. — Например, откуда пошли названия маленьких городков вроде этого.

— О, но это же так просто, — разочарованно протянула она. — Давно, еще в 1890 году, сюда приехал какой-то человек из Кентукки — у него были нелады со здоровьем, и врачи посоветовали ему сменить климат. Он решил выращивать здесь табак — бескрайние поля самого лучшего в мире табака для самых лучших в мире сигар. Собственно, «чикот» и означает «сигара». Только табак тут не рос, и фермеры вскоре переключились на хлопок. Ну, а потом обнаружили нефть, и на этом история сельского хозяйства в здешних краях закончилась. Однако что это я? Все говорю и говорю, а вы просто сидите, — при улыбке на ее левой щеке обнаружилась симпатичная ямочка. — Откуда вы приехали?

— Из Рино.

— И чем вы там занимаетесь?

— Изучаю историю Калифорнии, — Куинн усмехнулся, сообразив, что его ответ не так уж далек от истины.

— Забавное занятие для полицейского, вы не находите?

— Каждому свое, как говорят, написано над входом в одно очень нехорошее место, куда грешники попадают после смерти.

— Это верно, — пробормотала она. — И особенно верно здесь. Впрочем, думаю, как и в том нехорошем месте…

Хотя на лице ее не дрогнул ни один мускул, у Куинна возникло ощущение, что над ним насмехаются. Он подумал, что, если мисс Вильгельмина де Врие действительно поет в церковном хоре или играет в струнном квартете, то можно держать пари: время от времени она извлекает несколько фальшивых нот, специально для того, чтобы слушатели почувствовали себя, как в аду.

— Ну, пожалуйста, — попросила она, — скажите честно, что вас привело в Чикот?

— Мне нравится здешний климат.

— Но он ужасен!

— Ну, тогда люди.

— Неотесанные чурбаны!

— Кухня.

— Да от местной стряпни отвернется даже голодная собака! Нет, правда. Готова поставить доллар против пончика, что вы расследуете какое-то дело.

— Вообще-то я человек азартный, но от пончиков слишком полнею.

— Но я серьезно спрашиваю. Вы здесь по делу, верно? — за толстыми стеклами очков сверкнули зеленовато-голубые глаза. — Однако в последнее время здесь ничего такого не случалось. Значит, дело скорее всего старое… Оно случайно не связано с деньгами? С большими деньгами?

Это был единственный вопрос, на который Куинн мог ответить без колебаний.

— Я не расследую никакого дела, связанного с большими деньгами, — доверительно признался он. — Что у вас на уме, мисс де Врие?

— Ничего.

— Ну и слава Богу. А вы, стало быть, едете в Лос-Анджелес?

— Да.

— Искать работу?

— Да?

— Кстати, а где ваш чемодан?

— Чемо… о, я его сдала. В камеру хранения на автостанции. Не могла же я таскать его с собой! Он тяжелый: в нем ведь все мои платья, ну, и остальное… И к тому же он ужасно большой.

Если бы она просто сказала, что сдала чемодан на хранение, он бы ей скорее всего поверил — почему бы и нет? Но она так старательно громоздила одну деталь на другую, будто старалась убедить в реальности чемодана скорее себя, нежели собеседника.

Официантка положила перед Куинном счет.

— Мне пора, — поднимаясь, с не совсем искренним огорчением сказал он. — Рад был познакомиться, мисс де Врие. Желаю удачи в большом городе.

Он оплатил счет и неторопливо пересек улицу, направляясь к мотелю. Потом заметил, что ворота гаража открыты, и быстро шмыгнул внутрь, наблюдая за дверью «Эль Бокадо».

Ждать пришлось недолго. Мисс Вильгельмина де Врие вышла из кафе и в нерешительности остановилась, озирая пустынную улицу. Порыв ветра, свежего, но очень теплого, вывел ее из задумчивости; она засуетилась, безуспешно стараясь удержать одной рукой юбку, а другой — тюрбан. Наконец благопристойность одержала верх: девушка решительно стянула свой нелепый головной убор и обратила все внимание на юбку. Тюрбан размотался, превратившись в длинный голубой шарф, который она с досадой засунула в сумку. Ее волосы, цвета японской хурмы, освобожденные из заключения, разметались под ветром и ярко пылали в свете уличного фонаря. Она решительным шагом прошла полквартала, забралась в черный «седан» и укатила.

Куинн без особой досады отказался от мысли понаблюдать за ней. Все равно, пока он выводил бы машину из гаража, она прекрасно успевала добраться до дома или до автостанции, или куда там еще отправляются молодые леди после неудачной попытки выкачать информацию из незнакомца. Конечно же, она была дилетанткой: об этом говорили и тюрбан, и, возможно, очки — вся та грубая и примитивная маскировка, к которой обычно прибегают новички. Не вполне понятно было, правда, зачем она понадобилась мисс де Врие: насколько мог припомнить Куинн, прежде им встречаться не доводилось. Однако вскоре он вспомнил редакцию «Маяка» и три макушки, торчащие над деревянной панелью в кабинете Джона Ронды. Одна из них была точь-в-точь такого же цвета японской хурмы.

Хорошо, предположим, что эта девица работает в «Маяке», размышлял Куинн. У Ронды голос громкий, и с дикцией все в порядке, а перегородка в редакции до потолка не достает. Мисс де Врие вполне могла услышать что-нибудь, настолько для нее любопытное, чтобы прибегнуть к маскараду и разыграть комедию в «Эль Бокадо», возможно, с помощью официантки. Но что именно она могла услышать? Они ведь по сути говорили только о деле О'Гормана, все подробности коего были в свое время описаны в той же газете, следовательно, в Чикоте их знала каждая собака.

Кстати, в какой-то мере на О'Гормана намекнула и мисс де Врие, предположив, что он приехал в Чикот в связи с каким-нибудь очень старым делом. Правда, потом сама же себя и опровергла, добавив, что его розыски могут быть связаны с большими деньгами. К делу О'Гормана деньги отношения не имели, если не считать двух однодолларовых бумажек, бывших при нем, когда он в последний раз покинул дом.

Хотя, впрочем, Ронда мельком упоминал еще одну местную сенсацию, и та действительно была связана с деньгами — маленькая леди, которую поймали при попытке очистить кассу банка. Куинн вдруг заинтересовался, что же потом случилось с прелестной малюткой, с деньгами и участвовал ли в этом деле еще кто-нибудь.

Он перешел улицу и зашел в контору мотеля, чтобы взять ключ. Ночной портье, пожилой человечек с распухшими от артроза руками, вопросительно взглянул на него поверх журнала о кино, который он старательно изучал:

— Да, сэр?

— Пожалуйста, ключ от семнадцатого номера.

— Семнадцатого, сэр? Минутку, — он зашаркал к полке для ключей. — Помяните мое слово, Ингрид никогда не добьется успеха, если не порвет с Ларсом. Так же, как Дэбби с Гэри[7].

— Естественно, — пожал плечами Куинн. — Как же иначе?

— Какой вы назвали номер, сэр?

— Семнадцатый.

— Его здесь нет, — старик, подслеповато щурясь, вглядывался в Куинна поверх очков. — Помилуйте, сэр, я ведь отдал вам его не больше часа назад. Вы назвали мне ваше имя и номер машины, все было правильно — вот, я проверил по книге.

— Час назад меня здесь не было.

— Но вы должны были быть! Я же дал вам ключ. Только на вас были пальто и, знаете, такая серая шляпа. Может, вы слегка перебрали? В таком состоянии у многих отшибает память. Говорят, у Дина[8] были большие неприятности, когда он слишком закладывал за воротник.

— Ровно в девять часов я вручил мой ключ девушке, которая тут сидела.

— Моей внучке.

— Прекрасно. Значит, вашей внучке. Так вот, с тех пор я не возвращался. А теперь, если не возражаете, мне бы хотелось пройти в мою комнату. Я устал.

— Небось, гульнули как следует, да?

— Именно. Пытался забыть Ингрид и Дебби. Так что разыщите-ка ваши запасные ключи, и пошли.

Недовольно ворча, старик вытащил откуда-то связку с ключами и тяжело прошлепал к выходу. Воздух на улице по-прежнему был сухим и горячим, и даже свежему ветерку не удавалось развеять слабый запах сырой нефти, пропитавший, казалось, весь город до основания.

— Душноватая ночь для шляпы и пальто, а? — заметил Куинн.

— Я не ношу ни пальто, ни шляпы.

— А тот тип, которому вы отдали мой ключ, носил.

— Все это пьянка проклятая, совсем у вас память отшибла.

Общаясь таким образом, они добрались, наконец, до двери семнадцатого номера, и тут старик внезапно испустил вопль триумфа.

— Ну-ка, гляньте сюда! — вскричал он с видом несправедливо обиженной, но торжествующей добродетели. — Видите? Вот он, ключ, прямо в скважине, где вы его оставили! Я же вам говорил! Я вам его дал, а вы об этом забыли. Что теперь скажете?

— Почти ничего.

— Все вы такие, путешественники. Стоит уехать из дома да опрокинуть вечерком стаканчик-другой — память тут же отшибает.

Убедить его в том, что он ошибается, возможным не представлялось, поэтому Куинн коротко пожелал старикашке спокойной ночи, шагнул в комнату и запер дверь.

На первый взгляд все выглядело точно так же, как он оставил: постель смята, настольная лампа включена… Два ящика с картотекой по-прежнему стояли на столе. Куинн не мог определить, взяли из них что-нибудь или нет, да и сам Ронда вряд ли был бы на это способен: он скорее всего тоже не заглядывал в них уже несколько лет.

Куинн сдвинул крышку с первого ящика. В большом конверте оказались фотографии О'Гормана, отданные Ронде Мартой: один портрет, сделанный профессиональным фотографом, видимо, очень давно — О'Горману было там не больше двадцати, и куча любительских снимков: О'Горман с детьми, с собакой, кошкой, с Мартой; О'Горман, меняющий шину и просто стоящий рядом с велосипедом… Объединяло эти снимки одно: на всех О'Горман выглядел как бы на заднем плане. Возникало ощущение, что фотограф снимал собаку, кошку, детей, Марту и даже велосипед, но только не его. И лишь на портрете Куинн смог толком разглядеть его лицо. Он действительно был красивым молодым человеком, с кудрявыми черными волосами и большими, кроткими, беспомощными глазами, взиравшими на жизнь с недоумением и беспокойством, будто не зная, что еще она с ним выкинет в следующую минуту. Куинн видел такие лица: они, как магнит, притягивали к себе множество женщин — в первую очередь тех, которые были убеждены, что могут решить за своего мальчика любую жизненную проблему и вылечить материнским поцелуем все причитающиеся на его долю огорчения, синяки и ушибы.

Куинн вернулся к любительским фотографиям, но внезапно почувствовал, что силы его на исходе. О'Горман перестал быть для него фантомом — он превратился в реального человека, который любил свою жену, детей, собаку, свой дом, много работал, имел слишком доброе сердце, чтобы оставить даже незнакомца на пустынном шоссе под проливным дождем, и достаточно храбрости, чтобы не сдаться без боя грабителю.

«У него в кармане было всего два доллара, — думал Куинн, лениво стаскивая с себя одежду и забираясь в постель. — Чего ради он полез в драку из-за двух паршивых баксов? Это же бессмысленно. Не-ет, тут должно быть что-то еще… что-то такое, о чем никто просто не подумал. Надо завтра еще раз поговорить с Мартой. Может, Ронда сможет мне в этом помочь?»

Уже совсем засыпая, он вспомнил, что планировал утром вернуться в Тауэр, а оттуда махнуть в Рино. Но оба эти места вдруг стали казаться ему далеким, полузабытым прошлым, и лишь в тумане сна они внезапно соединились с грубой реальностью Чикота. Он уже с трудом мог представить себе Дорис, а сестра Благодеяние представлялась ему в виде грубой серой хламиды, грузно опирающейся на две большие босые ноги.

Куинн поднялся рано и первым делом отправился в контору мотеля. На сей раз он застал там средних лет мужчину с обширной загорелой лысиной, лениво тасующего стопку открыток с видом Лос-Анджелеса.

— Чем могу служить, мистер… э-э-э… Куинн, верно? Из семнадцатого?

— Да.

— Я Пол Фрисби, владелец и управляющий. Вообще-то у нас тут семейное предприятие, наемных служащих не держим. У вас что-нибудь случилось?

— Вчера вечером кто-то побывал в моей комнате, пока я ужинал в кафе напротив.

— Я, — холодно обронил Фрисби.

— Была какая-то особая причина?

— Две. Во-первых, вы приехали без багажа — в таких случаях я всегда стараюсь заглянуть в номер, когда клиент выходит. А в вашем случае была и дополнительная причина: автомобиль, на котором вы приехали, зарегистрирован не на ваше имя.

— Я одолжил машину у приятеля.

— О, вам-то я верю. Но в нашем деле приходится быть осторожным.

— Ну допустим, — кивнул Куинн. — Только зачем вам понадобилась эта комедия с переодеванием?

— Простите?

— Зачем вам потребовалось менять внешность с помощью шляпы и пальто, чтобы получить у старика ключ?

— Что-то я вас не понимаю, — медленно проговорил Фрисби, сузив глаза. — У меня есть собственный комплект ключей. При чем тут дедушка?

Куинн коротко объяснил ему ситуацию.

— У дедушки неважно с глазами, — вздохнул Фрисби. — Глаукома. Вы не должны обвинять…

— Я никого и не обвиняю. Просто хотелось бы знать, каким образом посторонний человек мог получить мой ключ и забраться в мою комнату.

— Мы пытаемся такого не допускать. Но подобное время от времени случается во всех мотелях. В принципе трюк несложный, если самозванец знает имя гостя и номер его машины. У вас что-нибудь пропало?

— Не уверен. На столе стояли два ящика с документами — мне дали их просмотреть. Да вы, наверное, и сами их заметили, когда заглядывали в номер.

— Кажется, да. Нет, в самом деле, видел.

— Вы их открывали?

Лицо Фрисби стало таким же багровым, как лысина.

— Нет, — пробормотал он. — Вернее, мне не следовало этого делать. Но я, понимаете, увидел этикетку — там было написано: «О'Горман». Здесь это имя каждый знает. Конечно, мне стало любопытно, с чего это пять лет спустя в Чикоте появился незнакомец с кучей материалов по этому делу.

Воцарилось тяжелое молчание.

— И насколько же сильно вас это заинтересовало? — наконец мягко спросил Куинн. — Достаточно сильно, чтобы вы, например, рассказали жене?

— Ну… кажется, я упомянул об этом. Вскользь.

— Кому-нибудь еще?

На сей раз молчание продлилось дольше. Потом Фрисби нервно ухмыльнулся.

— Я позвонил шерифу. Подумал, если тут какое-нибудь мошенничество, ему следует знать. А вдруг что-нибудь серьезное? Теперь-то, конечно, я вижу, что был неправ.

— В самом деле?

— Я в общем-то неплохо разбираюсь в людях — работа такая. Вы не похожи на человека, который что-то скрывает. Но вчера все выглядело совсем по-другому. Вы приехали без багажа, на чужой машине и принялись шататься по городу в поисках материалов об О'Гормане. Судите сами, что я мог подумать. Вы не можете обвинить меня в излишней подозрительности.

— И потому вы вызвали шерифа.

— Не вызывал. Просто поговорил с ним. Он обещал за вами присмотреть.

— Могло ли это стремление разрастись до такой степени, чтобы обвести вокруг пальца старика и выманить ключ от моего номера?

— Боже мой, конечно, нет! — энергично произнес Фрисби. — К тому же дедушка знает шерифа с тех пор, как тот был сопливым пацаном.

— Похоже, в Чикоте все знают друг друга.

— А как же? Здесь вам не столица. Да и края у нас суровые. Мы тут все друг от друга зависим — иначе не выжить.

— И к Незнакомцам вы поэтому так подозрительны?

— У нас очень закрытое общество, мистер Куинн. Когда с одним из нас что-то случается — ну вот как с О'Горманом, — это невольно бьет и по всем остальным. Каждый в городке знал его: либо ходил с ним в школу, либо вместе работал, либо встречался в церкви и на общественных собраниях. Не то чтобы О'Горман был такой уж заметной личностью — но он БЫЛ, и на нем, как на любом из нас, стоял свой штамп, — неуловимая насмешливая ухмылка скользнула по лицу Фрисби. — Кстати, вполне подходящая для О'Гормана эпитафия: «Он был всегда заштампован». Но чем это дело вас-то привлекло, Куинн? Может, собираетесь о нем писать для какого-нибудь из этих криминальных журнальчиков?

— Возможно.

— Тогда у меня просьба: дайте знать, когда вашу статью опубликуют.

— Заметано.

Куинн позавтракал в кафе, выбрав столик у окна, чтобы приглядывать за машиной, припаркованной у мотеля: в ней, запертая в чемодане, покоилась картотека. Хотя Фрисби так ничего и не смог ему сказать относительно вчерашнего нежданного визитера, он совершенно неожиданно помог ему кое в чем другом. Можно было не сомневаться: через пару часов весь городок узнает, что приезжий — начинающий писатель, пытающийся раскопать что-нибудь новенькое в деле О'Гормана. Куинн был искренне благодарен лысому владельцу мотеля: теперь ему без труда удастся избегать ненужных расспросов.

В первой же попавшейся лавчонке он купил блокнот и пару шариковых ручек и двинулся на Восьмую авеню, в «Маяк».

Первое, что услышал Куинн, открыв дверь редакции, громовой голос Ронды, с легкостью перекрывающий трескотню пишущих машинок и трезвон телефонов. Да, рыжеволосой мисс де Врие не составило бы труда подслушать все, что угодно, даже если бы она вставила в уши затычки!

— Доброе утро, Куинн, — прогрохотал Ронда. — Вижу, вы привезли мою картотеку в целости и сохранности.

— Не вполне уверен, что в целости, — и Куинн рассказал ему о визите незнакомца в пальто и серой шляпе.

Ронда слушал, свирепо хмуря брови и нервно барабаня пальцами по столу.

— А может, это был просто обычный вор? — предположил он, когда Куинн закончил рассказ. — Может, его картотека и не интересовала вовсе?

— А там ничего другого не было, — хмыкнул Куинн. — Все свои вещи я оставил в Рино. Собственно, к этому часу я как раз собирался туда вернуться.

— Так за чем же дело стало?

— Меня заинтересовал О'Горман, — просто объяснил Куинн. — Подумалось, что можно сделать неплохую статью для какого-нибудь криминального журнала.

— Было. И не меньше дюжины. Пять лет тому назад.

— А вдруг мне удастся найти какой-нибудь новый аспект? Жаль, что вчера я неправильно начал разговор с миссис О'Горман. Слушайте, а вы не можете устроить с ней еще одну встречу?

— То есть?

— Пригласите ее. И окажите мне поддержку.

Ронда задумчиво посмотрел в потолок.

— Сделать-то я, пожалуй, это смог бы, только совсем не уверен, что мне этого хочется. Я ведь по сути ничего про вас не знаю.

— Так давайте познакомимся. Задавайте вопросы.

— Что ж, ладно. Только сначала, наверное, мне стоит вас предупредить: вчера вечером я говорил с Мартой О'Горман. И она мне рассказала о вашем телефонном звонке и о том, как вы потом к ней заявились. Вот что меня заинтересовало: в тот момент, когда вы ей звонили, вы, судя по всему, не знали, что ее муж умер?

— Верно, не знал.

— Тогда зачем он вам понадобился?

— Профессиональная этика…

— Которая, — прервал его Ронда, — как я полагаю, не включает в себя душеспасительных бесед нахальных лжецов с безутешными вдовами.

— …не позволяет мне называть имена, поэтому я, с вашего позволения, назову мою клиентку «миссис Икс». Итак, некая миссис Икс заплатила мне, чтобы я узнал, по-прежнему ли человек по имени Патрик О'Горман проживает в городе Чикоте.

— И?..

— И все. Больше от меня ничего не требовалось. Я не должен был ни говорить с ним, ни посылать ему писем, ни каким-либо еще способом вступать с ним в контакт.

— Бросьте, Куинн! — резко сказал Ронда. — Единственное, что в таком случае требовалось от миссис Икс, — написать в Чикот письмо. Кому угодно — мэру, шерифу… да хоть в Торговую палату. За каким дьяволом ей понадобились вы?

— Видимо, зачем-то понадобился, поскольку она меня наняла.

— И сколько заплатила?

— Сто двадцать долларов.

— Ничего себе! Она что, с ума сошла?

— Правильный вопрос, — довольно кивнул Куинн. — Мне кажется, да. Свихнулась на любви к Небесам.

— Трудный орешек, да?

— Многие могли бы это подтвердить. Кстати, учтите: все, что я вам сказал, — профессиональная тайна.

— Разумеется. Каким образом эта ваша миссис Икс связана с О'Горманом?

— Она не сказала.

— Забавная работенка, — ухмыльнулся Ронда.

— Когда ты на мели, приходится браться и за такую.

— А вы, стало быть, на мели. И что же вас довело до такого состояния?

— Кости, карты, рулетка. Казино.

— Вы что, профессиональный игрок?

— Любитель, — безрадостно улыбнулся Куинн. — Профессионалы, как правило, выигрывают. Я же продулся в дым. А деньги миссис Икс выглядели чертовски привлекательно. Такие, знаете, зеленые, хрустящие…

— Стало быть, рассказываете басни вдовам, — заключил Ронда, — и обираете сумасшедших старушек. Не особо-то лестно это вас характеризует, Куинн.

— Вы не правы. Миссис Икс, между прочим, совсем не старушка и вовсе не глупа.

— Тогда почему она не написала письмо? Или, еще проще, не позвонила?

— Там, где она живет, этого не разрешается. Она член религиозной секты, запрещающей лишние контакты с внешним миром.

— Тогда как же она встретится с вами? — сухо поинтересовался Ронда.

— Она — никак. С ней встречусь я.

— Каким образом?

— Боюсь, вы мне не поверите.

— Вполне вероятно. Но вы все же попробуйте.

Куинн попробовал. Рассказ его Ронда слушал, недоверчиво покачивая головой.

— Идиотизм, — резюмировал он, когда Куинн закончил. — Они там все до одного сумасшедшие. И вы, по всей видимости, тоже.

— Я не исключаю такой возможности.

— Где это место и как оно называется?

— А вот этого я вам сказать не могу. Такие культы для Южной Калифорнии не совсем обычны — секта состоит в основном из невротиков и неудачников, отказавшихся от мира. Они занимаются своими делами и никому не мешают, да и их никто не беспокоит, кроме инспекторов из школьного совета, озабоченных, чтобы дети членов секты ходили в школу.

— Хорошо, — кивнул Ронда, сделав неопределенный жест. — Предположим, я поверю этой невероятной истории. Чего вы от меня хотите?

— Для начала попытайтесь свести меня с Мартой О'Горман.

— Это может оказаться непросто.

— Во-вторых, скажите мне, как зовут ту рыжеволосую женщину, что была вчера в полдень в вашей конторе — помните, когда вы выходили за картотекой?

— Зачем это вам?

— Вчера вечером она подцепила меня в кафе «Эль Бокадо», — пояснил Куинн. — А тем временем тот тип в шляпе обшарил мою комнату.

— Думаете, тут есть какая-то связь?

— Я был бы последним дураком, если бы думал иначе. Она должна была задержать меня в кафе, чтобы ее напарник смог работать без помех.

— Вы, должно быть, ошибаетесь, Куинн. У той, о ком вы говорите, не может возникнуть даже мысли, чтобы привязаться к незнакомому мужчине в таком заведении, как «Эль Бокадо». И уж тем более о том, чтобы служить прикрытием для вора. Она очень порядочная женщина.

— Это меня ничуть не удивляет, — сухо отпарировал Куинн. — Каждый, кто так или иначе связан с этим делом, представляет собой прямо-таки образец порядочности. Просто уникальное дело: ни одного негодяя, ни одного мошенника, ни одной женщины с сомнительной репутацией. Сам О'Горман был отличным парнем, Марта О'Горман — столп добродетели, миссис Икс — служительница культа, а ваша рыжеволосая красотка, вполне вероятно, преподает в воскресной школе.

— Кстати сказать, именно так оно и есть.

— Кто она, Ронда?

— Черт возьми, Куинн, я вовсе не уверен, что должен вам это говорить. Она славная девушка; кроме того, вы ведь могли и ошибиться. В редакции вы вчера хорошо рассмотрели ее лицо?

— Вообще не видел. Только макушку.

— Но этого же мало, чтобы утверждать, будто она та самая женщина, что пыталась подцепить вас в кафе! К тому же Вилли слишком умна, чтобы использовать такой избитый трюк.

— Вилли… — повторил Куинн. — Это что, уменьшительное от Вильгельмины?

— Да.

— Вильгельмина де Врие?

— Как… как вы… да, — изумленно признал Ронда. — Откуда вы знаете ее имя?

— Она сама сказала. Вчера вечером, за столиком.

— На самом-то деле она Вилли Кинг, де Врие — фамилия ее бывшего мужа. Они недолго прожили вместе. Но вы говорите, она НАЗВАЛА вам свое имя?

— Да.

— Уверен, это доказывает, что она вне всяких подозрений.

— Это уж как вам будет угодно, — хмыкнул Куинн. — Но в деле она участвовала. Больше того, получала от этого удовольствие.

— Что еще она вам сказала?

— О-о, целую кучу вранья. Не стоит повторять. Кстати, у нее случаем нет дружка?

Последний вопрос, казалось, вызвал в душе редактора целую бурю. Он наклонился вперед и буквально пригвоздил собеседника к стулу долгим тяжелым взглядом.

— А теперь послушайте меня, Куинн, — проскрипел Ронда. — У вас нет никакого права врываться подобным образом в наш город и затевать гнусные инсинуации против наших самых уважаемых граждан!

— Насколько я понимаю, — предположил Куинн, — Вилли Кинг собирается соединить свою жизнь с одним из почетных граждан Чикота?

— Я этого не говорил. Сказал только…

— Скажите лучше: у вас в Чикоте найдется хотя бы один неблагонадежный гражданин? Пока что все, с кем я встречался или о ком хотя бы упоминалось, настолько кристально честны… впрочем, я не прав. Было одно исключение. Некая милая маленькая леди, пытавшаяся прикарманить деньги местного банка.

— С чего вдруг вы о ней вспомнили?

— Да я и не забывал. Она ни на секунду не выходила у меня из головы, — признался Куинн.

— Почему?

— Да, видите ли, людей моей профессии грешники привлекают куда больше, чем святые. Как, впрочем, и в вашей. Я понимаю, что в Чикоте святыми хоть пруд пруди, но…

— Оставьте Чикот в покое. Обычный средний городок. И люди в нем живут средние. Да и происшествия, честно, говоря, тоже…

— Тем не менее, Ронда, расскажите мне об этой леди-растратчице.

— Да зачем вам?

— Когда Вилли Кинг вчера с интересом внимала нашей беседе, вы, конечно, главным образом рассказывали о деле О'Гормана, но мельком упомянули и об этой малютке. Мне очень любопытно, кем именно заинтересовалась Вилли. Или, может быть, ее друг.

— Спросите в нашем городе любого, и он скажет, что его одинаково интересуют оба случая, — пожал плечами Ронда.

— Настолько, чтобы втихаря влезть в мою комнату?

— Нет. Конечно же, нет.

— Ну, тогда еще ничего. Кстати, а кто он, этот ее друг? То есть друг Вилли, я имею в виду.

— Точно сказать не могу, так, доходили кое-какие слухи. Вы же понимаете, когда в таком маленьком городке, как наш, молодая интересная женщина работает у подходящего по всем статьям вдовца, выводы делаются очень быстро.

— Вдовца как-нибудь зовут?

— Джордж Хейвуд. Крупный торговец недвижимостью — кстати, этот дом тоже принадлежит ему. Вилли была его секретаршей, но некоторое время назад получила повышение. Кроме всего прочего, Хейвуд ввел ее в редколлегию «Маяка» как своего представителя. Ну, а в каком качестве она его представляет, об этом каждый волен догадываться в меру своей, скажем, фантазии.

— То-то, я гляжу, она у меня так разыгралась, — хмыкнул Куинн. — Держу пари, вчера вечером Вилли не случайно забрела в «Эль Бокадо», замаскированная, как в шпионском романе.

— Честно говоря, на нее это совсем непохоже.

— Она не могла быть каким-нибудь образом связана с делом О'Гормана?

— Нет, насколько мне известно.

— А с растратой?

— Ну, связана — это, пожалуй, слишком сильное слово.

— Найдите послабее.

Ронда откинулся в кресле и сложил руки на груди.

— Сама Вилли к растратам иметь отношение не могла — их на самом деле была целая серия, вся история тянулась лет десять, если не одиннадцать, включая и то время, когда она работала у Хейвуда секретаршей.

— А Хейвуд к растратам отношение имел, — прозорливо заметил Куинн.

— Невольно, — резко возразил Ронда. — Его личная честность никем и никогда под сомнение не ставилась. Растратчицей оказалась его младшая сестра, Альберта, — газетчик хмуро взглянул на собеседника, потом снова уставился в потолок. — По сути ее судьба сложилась столь же трагично, как и у О'Гормана. Оба были тихими, незаметными людьми.

— Были? Вы имеете в виду, что она тоже умерла?

— В каком-то смысле. Она уже больше пяти лет сидит в женской тюрьме, в Теколоте. И просидит там еще лет пять, а то и все десять.

— А как насчет амнистии?

— Поговаривали, что ее должны вскоре выпустить. Но я не думаю, что из этого что-нибудь получится.

— Почему бы и нет?

— А видите ли, когда речь идет о такой крупной растрате, для амнистии обычно требуется полная ясность по двум пунктам: что случилось с деньгами и раскаялся ли расхититель. В зависимости от ответов и выносится вердикт. В случае с Альбертой Хейвуд Верховный суд штата вряд ли будет удовлетворен по обоим пунктам. Насколько я слышал, в характеристике, данной администрацией тюрьмы, говорится, что ведет она себя нормально, но ничто не говорит о ее раскаянии. Что же касается денег — официальная версия тоже не в ее пользу. Правда, многие придерживаются иного мнения — ну, это их право.

— А как вы?

— Согласно официальной версии, Альберта Хейвуд деньги не откладывала, тратила по мере того, как они попадали ей в руки. Десять лет подряд или даже больше. Что-то — на благотворительность, что-то раздавала в долг друзьям и родственникам, спекулировала на бирже, а то, что оставалось, пускала на ветер на скачках. И я в это верю, потому что именно так ведут себя все нормальные средние расхитители. Понимаете, я основательно изучал этот вопрос после того, как арестовали Альберту. И, между прочим, узнал потрясающий факт. Хотите верьте, хотите нет, но каждый год в карманах растратчиков оседает денег больше, чем их теряется в результате грабежей банков, краж со взломом и угона автомобилей, вместе взятых.

— Не может быть!

— Тем не менее. И еще одна вещь меня очень заинтересовала. Понимаете, если бы передо мной выстроили всех банковских служащих и предложили назвать возможного расхитителя, Альберту я бы назвал последней. Она совершенно не похожа на преступника. И однако же, как утверждают исследователи, именно это — самая типичная черта в подобного рода преступлениях. Как правило, служащие, уличенные в хищении казенных средств, имеют репутацию честнейших людей, да и сами не считают себя преступниками. Смешно, но и окружающие, даже после разоблачения, нередко продолжают относиться к ним, как ко вполне порядочным людям, знаете, это расхожее мещанское мнение: ну, оступился, с кем не бывает… Особенно если «оступившийся» в конце концов смилостивится и вернет какие-нибудь жалкие крохи тем, кого он до нитки обобрал. И вы можете не сомневаться: город Чикот до сих пор преисполнен сочувствия к несчастной Альберте Хейвуд. Ну вот, представьте: какой-нибудь негодяй вонзает человеку нож в спину, а все превозносят его человеколюбие, потому что после этого он приносит несчастному из ближайшей аптеки болеутоляющие таблетки.

— Вы хорошо знали мисс Хейвуд?

— Думаю, так же, как любой в нашем городе. Конечно, кроме членов ее семьи. Шапочно она была знакома практически с каждым, но близких друзей не имела. Знаете, в школе она считалась примерной ученицей — послушной, спокойной, никому не причиняющей хлопот. Такой и осталась.

— А никому не приходила в голову мысль связать оба эти преступления? Я имею в виду растрату мисс Хейвуд и убийство О'Гормана.

— Еще как! Одно время полиция прямо-таки носилась с идеей, что его убила Альберта.

— За что?

— Понимаете, когда арестовали Альберту, полиция еще совала нос во все дыры, пытаясь найти мотивы убийства О'Гормана. Ну, раскопали, что когда-то он, как и Альберта, был бухгалтером. Вот одному умнику и пришла в голову блестящая идея: он, мол, каким-то образом узнал, что она тянет деньги из кассы, припугнул, что разоблачит, — вот она его и убила. Бред, конечно. Во-первых, точно установлено, что в тот вечер, когда исчез О'Горман, Альберта была в кино. Во-вторых, ни к банку, ни к банковским документам он отношения не имел ни малейшего. И я не думаю, что она, запуская руку в банковскую кассу, приглашала его полюбоваться, как это элегантно у нее получается.

— Они не были знакомы?

— Практически да. Может, и столкнулись пару раз, когда Патрик пытался поработать у ее брата, Джорджа, в качестве агента по торговле недвижимостью. И то вряд ли, поскольку не прошло и месяца, как Джордж его вышиб. Бедняга настолько не был приспособлен к этой профессии, что не смог бы, я думаю, в Сахаре глотка воды продать. А вы же знаете, какая в этом деле жесткая конкуренция. Да и деньги его никогда особенно не интересовали — получал зарплату клерка и был вполне доволен. И Марта такая же. Хотя ее, правда, беспокоило то время, когда придется отправлять детишек в колледж.

— Страховку она получила?

— О да, компания выплатила все, до последнего цента. Но это ведь тоже не Бог весть что; я думаю, тысяч пять.

— Немного, — согласился Куинн. — Но в качестве повода звучит все-таки лучше, чем два доллара.

— Что вы имеете в виду?

— Ваш предполагаемый хичхайкер заработал на этом деле два доллара, Марта О'Горман — пять тысяч.

Лицо Ронды побагровело, но голос остался спокойным.

— Естественно, Марту тоже подозревали, — неторопливо произнес он. — Только ничего из этого не вышло. Добавлю, что люди были намного добрее к Альберте Хейвуд — преступнице, чем к Марте — жертве преступления. Что и неудивительно: Альберта подарила клубу бойскаутов новую мебель, обществу детей-инвалидов — новый железнодорожный вагон… После этого славным добросердечным обывателям Чикота уже без разницы, сколько денег — заметьте, украденных у них же — она выкинула на букмекеров и тому подобное.

— Она называла имена, даты?

— Нет. Отказалась. Не хотела, видите ли, чтобы у кого-то еще были неприятности. Однако владелец табачной лавки, например, показал в полиции, что в последние шесть-семь месяцев перед арестом она ежедневно покупала у него программку скачек.

— Кстати, а как ее раскололи?

— Президенту банка, наконец-то, показалось подозрительным, что поступления по депозитам в его банке неуклонно падают, в то время как в других банках они так же неуклонно росли. Он вызвал инспекторов. Сотрудникам, естественно, о предстоящей ревизии ничего не сказали. Вскоре один из инспекторов вызвал Альберту Хейвуд и попросил объяснить небольшую ошибку в гроссбухе. Он еще ничего не подозревал; гроссбух был взят наугад, да и ошибка пустячная. Но Альберта решила, что ее песенка спета, и во всем созналась. Дело было ясное, очень скоро состоялся суд — и с тех пор она пребывает в Теколоте.

— Кроме Джорджа, у нее родственники есть?

— Младшая сестра, Рут. Она покинула город около года назад: семья не приняла человека, за которого она вышла замуж. И мамаша — одна из самых ярких личностей в Чикоте. Миссис Хейвуд отказалась присутствовать на суде и объявила, что у нее больше нет дочери. Думаю, она и Джорджа накрутила как следует: он всегда очень любил сестру, но только один раз навестил ее в городской тюрьме до того, как ее перевели в Теколоту. Так что для семьи Альберта умерла. Не знаю, правда, относительно Рут — та, как я понимаю, в семейный портрет не вписывается.

— А что собой представляет миссис Хейвуд?

— Мегера, — пояснил Ронда с гримасой отвращения. — Джорджу следовало бы выдать медаль за одно то, что он ее терпит. Хотя у него, может, просто нет выхода.

— Он живет с ней?

— О, да. Бедняга. Он уже лет семь-восемь, как овдовел. Однако, хотя недвижимость здесь не расхватывают, как горячие пирожки, с делами справляется неплохо. Мы все думали, что ему, после того как Альберту сослали, следовало бы покинуть Чикот и перебраться в какой-нибудь город побольше, где имя Хейвуд не вызывает ассоциаций. Но Джордж — борец по природе. Он остался… Вот в сущности и вся история Альберты. Мораль: если воруешь — не швыряй деньги на ветер. Положи их в надежное место, чтобы, когда припрет, купить себе освобождение.

— Альберта прошение об амнистии подавала?

— А как же! Говорят, в следующем месяце будет рассматриваться. Я напомнил об этом Джорджу, когда он пару недель назад занес объявления, но не могу сказать, чтобы его это особо заинтересовало.

— А вот вас, кажется, да.

— Это новость. А там, где новости, сияет «Маяк». Именно они наполняют наши паруса. Думаю, в ближайшие дни мы что-нибудь напишем о том, каковы на сей раз шансы Альберты выбраться на свободу. Ну, а теперь, Куинн, если вы не возражаете, я вынужден попросить вас меня оставить. Очень много работы.

— Как насчет того, чтобы свести меня с Мартой О'Горман?

— Это будет не так-то просто. Должен вам сообщить, что вы не произвели на нее благоприятного впечатления.

— Постараюсь исправиться. Если вы предоставите мне еще один шанс.

— Постараюсь, — Ронда задумчиво поскреб в затылке. — Сейчас она скорее всего у себя в лаборатории. Позвоните мне около одиннадцати.

Из ближайшей аптеки Куинн позвонил в контору Джорджа Хейвуда. Человек, представившийся Перкинсом, сообщил, что мистер Хейвуд простудился и пребывает дома.

— А миссис Кинг тоже нет? — поинтересовался Куинн.

— Она, возможно, появится после лэнча. В настоящий момент она за городом, показывает клиенту имение, которое тот намеревается купить. Если у вас срочное дело, можете позвонить мистеру Хейвуду домой. Его телефон — 5-09-36.

— Благодарю.

Куинн набрал номер и попросил Джорджа Хейвуда.

— Он болен, — ответил женский голос, уже слегка надтреснутый от возраста, но все еще полный силы. — У него простуда, и он лежит в постели.

— Мне хотелось бы узнать, нельзя ли с ним поговорить. Буквально минуту.

— Нельзя.

— Это миссис Хейвуд?

— Да.

— Меня очень долго не было в городе, миссис Хейвуд, и я хотел бы увидеться с мистером Хейвудом по срочному делу. Моя фамилия Куинн. Если вы передадите ему, что я звонил…

— Передам, когда настанет подходящее время, — отрезала она и повесила трубку, оставив Куинна недоумевать, когда же оно настанет: в полдень или в ближайшее Рождество?

Он купил номер «Маяка Чикота» и заказал чашку кофе. Судя по всему, события, происходящие в остальном мире, либо читателей газеты, либо ее издателя интересовали мало — место, отведенное им, было удручающе ничтожно. Львиную долю газетной площади занимал длинный и поразительно нудный пересказ событий сугубо местного значения. «Ничего удивительного, — подумал Куинн, — что Джон Ронда так благодарен О'Горману и Альберте Хейвуд: по крайней мере хоть что-то интересное. Ронда, без сомнения, спит и видит, чтобы в городе опять произошло нечто подобное. Или хотя бы появился новый взгляд на убийство О'Гормана, такой, который смог бы ошеломить любительниц канасты из женского клуба и поклонниц ростбифа с кровью из Христианской ассоциации молодых женщин».

В одиннадцать он позвонил Ронде.

— Все в порядке, — сообщил газетчик, и в его голосе Куинн явственно услышал нотку самодовольства. — Естественно, Марта противилась, но я ее уговорил. Она готова встретиться с вами в полдень в кафетерии больницы. Это на Си-стрит, возле Третьей авеню. На первом этаже.

— Большое спасибо.

— Хейвуда поймать удалось?

— Нет. Он валяется в постели с простудой, а его мамаша кружит вокруг, как огнедышащий дракон, и не подпускает посторонних.

Ронда расхохотался так, будто это была его собственная шутка.

— А что с Вилли Кинг? — спросил он потом.

— Ее нет в городе.

— Как-то это все у них нескладно получается, а?

— Для меня. Что касается Вилли и Джорджа Хейвуда, для них эта нескладность очень даже на руку.

— Вы слишком подозрительны, Куинн. Если вчера в кафе действительно все было так, как вы рассказали, то у Вилли, конечно же, есть какое-то разумное объяснение ее действий. Она вполне порядочная деловая женщина.

— Я уже вам говорил, — вздохнул Куинн, — в Чикоте, похоже, все жители — сама порядочность. Может, если я задержусь здесь подольше, мне тоже передастся хоть немного…

Больница оказалась совсем новой, а кафетерий на первом этаже — светлым и просторным, с широкими окнами, выходящими на ухоженный газон с фонтаном. Возле одного из окон за маленьким столиком ждала Марта О'Горман. В белой униформе она выглядела стройной и привлекательной; черты ее лица, несколько искаженные в тот момент, когда Куинн видел ее в последний раз, теперь были спокойны.

Марта заговорила первой.

— Присаживайтесь, мистер Куинн.

— Спасибо.

— Какой финт вы припасли для меня на сей раз?

— Никакого, — улыбнулся Куинн. — Судья еще не вбросил мяч на поле.

— А вы в этой грязной игре рассчитываете на судейство? — подняла брови она. — Однако же вы наивны. Судьи требуются в честной игре, чтобы в равной степени защищать обе стороны. К данному случаю это не относится.

— Сожалею, миссис О'Горман, но вы меня, видимо, неправильно поняли. Я бы хотел, если возможно… ну, помочь вам.

— Куда больше я страдала от тех, кто старался мне помочь, чем от равнодушных незнакомцев.

— Что ж, тогда позвольте мне быть равнодушным незнакомцем.

Марта напряженно выпрямилась; руки ее беспокойно двигались по столику.

— Давайте перестанем ходить вокруг да около, мистер Куинн, — глухо проговорила она. — Та женщина, что наняла вас, — зачем ей понадобился мой муж?

— Я предупредил Джона Ронду, что эта информация не подлежит разглашению, — вспыхнул Куинн. — Не ожидал, что он вам тут же все и выложит.

— Тогда вы плохо разбираетесь в людях. Ронда — самый большой сплетник в городе.

— О!

— Нет, никакого вреда он не причиняет — болтуны никогда этого не делают, верно? — просто ужасно любит поговорить. А потом написать. Так что же с этой женщиной, мистер Куинн? Что ей нужно?

— Ей-Богу, не знаю. Да Ронда ведь, наверное, и это вам рассказал. Разве нет?

— О, да.

— Я взялся за эту работу, потому что сидел без гроша, — пояснил Куинн. — Она мне никаких вопросов не задавала, ну, и я ее ни о чем не спрашивал. Решил, что мистер О'Горман — ее родственник или старый друг, с которым она потеряла связь. Естественно, знай я, что столкнусь с такой ситуацией, непременно постарался бы ее как следует расспросить.

— Как давно она связалась с этой сектой, или что там у них?

— Давая мне сто двадцать долларов, она мельком упомянула, что сын присылает ей чек на двадцать долларов каждое Рождество.

— Значит, уже лет шесть, — задумчиво протянула Марта. — Если она покинула мир так давно, то может и не знать, что Патрик умер.

— Вполне вероятно.

— Как она выглядит?

Куинн постарался описать сестру Благодеяние по возможности подробно.

— Не припомню, чтобы Патрик хоть раз упомянул кого-нибудь похожего, — пожала плечами миссис О'Горман. — Мы поженились шестнадцать лет назад, и его друзья с тех пор были моими друзьями.

— Боюсь, что мое описание достаточно поверхностно. Когда люди одеваются в бесформенные серые хламиды, их трудно различать. Возможно, смысл подобной одежды в том и состоит, чтобы подавлять индивидуальность. Если так, то это прекрасно срабатывает.

Говоря так, Куинн ясно сознавал, что изрядно преувеличивает. Что-что, а уж индивидуальность сестре Благодеяние сохранить удалось. Остальным в значительной степени тоже. Брат Свет, преисполненный беспокойства за скот, порученный его попечению: сестра Раскаяние, пытающаяся спасти детей от пагубного влияния мира, воплощенного для нее в школьном обучении; немой брат Язык, голос которого слышала только маленькая птичка у него на плече; сестра Слава, старательно шьющая матрацы из волос братьев; брат Твердое Сердце, усердно орудующий бритвой, несмотря на близорукость, — все они были и остались личностями, не муравьями в муравейнике и не пчелами в улье.

— Эта женщина когда-то была няней? — ворвался в его раздумья голос Марты О'Горман.

— Так она сказала.

— Сейчас-то у меня, конечно, множество знакомых нянь. Но до того, как я устроилась сюда работать, не знала ни одной. К тому же большинство из тех, кого мы с Патриком считали друзьями, все еще живут в Чикоте.

— Такие, как Джон Ронда и его жена?

— Его жена — безусловно, Джон — возможно.

— А Джордж Хейвуд?

Марта задумалась, неподвижными зрачками уставившись на фонтан за окном, будто струи воды гипнотизировали ее.

— Нам доводилось встречаться, хотя я и не особо общительна, — поколебавшись, неохотно произнесла она. — В свое время Патрик несколько недель у него работал. Но идея оказалась неудачной: мой муж был слишком честен для такого рода деятельности.

Куинн заметил, что ее версия несколько отличается от того, что ему рассказал Ронда.

— Вы, случаем, не знакомы с миссис Кинг, одной из сотрудниц Хейвуда? — осторожно поинтересовался он.

— Нет.

— А с Альбертой Хейвуд?

— С той, которая украла деньги? Знакомы мы не были, но я иногда сталкивалась с ней в банке, когда получала деньги по чекам Патрика. Господи, да что вы ко мне пристали с этими людьми? Ни у меня, ни у Патрика не было ни с кем из них ничего общего. С тех пор как мой муж работал у мистера Хейвуда, прошло уже лет семь, если не больше. И я еще раз вам говорю: я никогда не встречалась с ним специально и не была знакома ни с его сестрой, Ни с его сотрудницами.

— Ваш муж по профессии был бухгалтером, миссис О'Горман?

Она метнула в него настороженный взгляд.

— В общем, да. Он закончил курсы. Правда, природного таланта к цифрам у него не было, но…

— Но вы ему помогали. Да?

— Время от времени. Вам, конечно, рассказал Ронда. Впрочем, это не секрет. Обязанность жены — помогать своему мужу, и я не стыжусь, что делала это, как не стыжусь и того, что сама нуждалась в его помощи. Я реалистка, мистер Куинн, и не воюю с обстоятельствами. Если Бог обделил Патрика мозгами, он мог опереться на меня так же, как я опиралась на его любовь, великодушие, терпимость — все то, чем в избытке был наделен мой муж и чего так не хватало мне. Мы дополняли друг друга — и, Господи, какая же у нас была полная, счастливая жизнь!

Слезы заблестели на ее глазах, и Куинн невольно заинтересовался, были ли они вызваны сожалениями о той, такой счастливой жизни или сознанием, что не так уж она была счастлива, как пыталась в этом уверить безутешная вдова. Искупали ли дивные душевные качества О'Гормана его же недостатки? Принимал ли он собственную неполноценность с тем же хладнокровием, с каким это делала его жена?

— Если бы вы знали, какое множество слухов, сплетен, оскорблений ходило после того, как Патрик погиб, — тихо проговорила Марта, вытирая платочком слезы. — И как долго это длилось, Боже мой! Стоило выйти на улицу, и люди начинали пялить на меня глаза, и в глазах этих ясно читалось: кто ты — та Марта О'Горман, которую мы знали столько лет, или злодейка, убившая мужа ради нескольких тысяч долларов страховки? Поверьте, мистер Куинн, мне это не казалось — так было на самом деле. Меня подозревали даже самые близкие наши друзья, спросите Джона Ронду, он был одним из них. Я не просто потеряла мужа: меня еще подозревали в том, что я его убила! Либо в крайнем случае, что я была причиной его самоубийства.

— В каком смысле?

— Но это же очевидно! Он был подкаблучником; он выбивался из сил, чтобы прокормить семью… Лишь немногие — тот же Ронда, его жена, еще несколько человек — знали, что все было не так. Не было у него никакой необходимости выбиваться из сил, потому что всю ответственность за семью я брала на себя. Патрик был добрым, нежным, любящим, но деньги для него ровно ничего не значили. Неоплаченные счета он воспринимал, как какие-то ненужные бумажки. Лучше всего было бы, конечно, мне самой устроиться на работу, но это поколебало бы его уверенность в себе, и без того не особо сильную. Вот я и ходила, как по канату, между его слабостями и недостатками.

— Немногие женщины смогли бы из всего этого создать полную и счастливую жизнь, — заметил Куинн.

— Вы так считаете? — возразила Марта. — Немного же вы в таком случае знаете о женщинах.

— Вполне допускаю.

— И о любви.

— Возможно и это. Хотя я пытаюсь учиться.

— Боюсь, для учебы вы уже староваты, — спокойно произнесла она. — Любовь приходит только тогда, когда человек еще достаточно молод, чтобы вынести ее испытания, когда он еще в состоянии держать удар и встать на ноги при счете «восемь». Мой сын Ричард помешан на боксе, — пояснила она с гордой мимолётной улыбкой, — вот и учит меня их жаргону.

— Ронда говорил, что он очень смышленый.

— Думаю, так и есть. Хотя мне трудно судить объективно.

— Может быть, вы мне расскажете, что же все-таки случилось с вашим мужем, миссис О'Горман?

Ее пристальный взгляд был твердым и прямым.

— Вряд ли я смогу рассказать вам что-нибудь такое, чего нет в той картотеке, которую вам дал вчера Ронда.

— Одной вещи я там не нашел. В машине вашего мужа был обогреватель?

— Нет. Мы никогда не тратили деньги на излишества.

— Как он был одет, когда покидал дом?

— Вы и так знаете, если читали мои свидетельские показания. Фланелевая рубашка из шотландки, желтая с черным.

— Но ведь в ту ночь шел дождь?

— Да. Он к тому времени лил уже несколько дней.

— И все же мистер О'Горман не надел плащ или хотя бы какой-нибудь пиджак?

— Я догадываюсь, к чему вы клоните, — кивнула она. — Не стоит труда. Патрику не нужен был плащ. Наш гараж пристроен к дому, а на нефтяных разработках гараж устроили в старом самолетном ангаре, вплотную примыкающем к зданию конторы. Ему не пришлось бы выходить под дождь.

— Но, если я правильно понимаю, было не только мокро, а еще и холодно?

— Патрик никогда не обращал внимания на холод. У него даже не было пальто.

— Я посмотрел в газете сводку погоды за тот день. Температура ночью была тридцать девять градусов[9]. Это, мягко говоря, не слишком жарко.

— Рубашка на нем была теплая, — возразила она, — из толстой шерстяной фланели. К тому же он жутко торопился. Был буквально в неистовстве — так ему не терпелось попасть в контору и исправить ошибку прежде, чем ее кто-нибудь обнаружит.

— В неистовстве, — задумчиво повторил Куинн. Слово показалось ему слишком сильным и никак не увязывалось с образом О'Гормана, сложившимся в его сознании, образом спокойного, лишенного честолюбия и пробивной силы человека. — Несчастный случай произошел, когда он ехал туда?

— Да.

— Если он так уж торопился и был, по вашим словам, в неистовстве — странно, что он остановился из-за какого-то хичхайкера. Нет?

— Не было там никакого хичхайкера, — резко сказала она. — Разве что в воспаленных мозгах Ронды и шерифа. А в дополнение к вашему же доводу могу сказать, что за неделю до того одна пара из Чикоты была ограблена именно хичхайкером. И Патрик дал мне слово, что никогда не будет останавливаться и подбирать на дороге незнакомых мужчин.

— А если бы он увидел женщину? Или знакомого мужчину?

— Какой мужчина? Какая женщина? На Патрика никто не держал зла. Да и все деньги, сколько бы их при нем ни оказалось, он тут же отдал бы вполне добровольно, стоило только попросить. Так что никакой необходимости в насилии попросту не было. — Она умоляюще протянула руку. — Теперь понимаете, почему я так уверена, что это был несчастный случай? Ни для какой другой версии нет ни малейших оснований. Просто Патрик торопился и ехал быстрее обычного, а видимость была плохая из-за дождя.

— Вы очень любили своего мужа, верно?

— Я бы все могла для него сделать. Все на свете. И еще… — она отвернулась, прикусив губу.

— Что еще, миссис О'Горман?

— Я имею в виду, если с Патриком в ту ночь случилось нечто страшное… ну, вдруг он сошел с ума?.. тогда, если он когда-нибудь вернется… или найдется где-нибудь… я буду с ним.

— Люди внезапно, ни с того ни с сего, с ума не сходят. Всегда какие-то признаки умственного расстройства проявляются заранее. У вашего мужа что-нибудь подобное наблюдалось?

— Нет.

— Никаких приступов уныния, вспышек гнева, длительных запоев? Никаких изменений в привычках — таких, как сон, еда, манера одеваться?

— Нет, — покачала она головой. — Возможно, он тогда был чуть спокойнее, чем обычно. Или внимательнее.

— Внимательнее к другим или «внимательнее» в смысле задумчивее, сосредоточеннее?

— Задумчивее. Однажды я в шутку бросила ему, что он, мол, витает в облаках. Он серьезно ответил, что витает не в облаках, а в иллюзиях. Я запомнила, потому что впервые услышала от него это слово — оно не входило в его лексикон. Вы понимаете?

— Да, — сказал Куинн. — Оно появляется, когда человек начинает от них пробуждаться.

Фирма Хейвуда по торговле недвижимостью размещалась на первом этаже небольшого отеля. По счастью, здесь работали кондиционеры. Стены конторы были увешаны картами города и графства, фотографиями с видами Чикота, на которые безучастно взирали с портретов молодые Линкольн и Вашингтон.

Молодой человек с болезненным лицом, в рубашке с короткими рукавами поведал Куинну, что его зовут Эрл Перкинс. Хотя в конторе наличествовал целый ряд столов с именными табличками на каждом, мистер Перкинс пребывал в гордом одиночестве. Куинн мысленно полюбопытствовал, идут ли дела фирмы так плохо, что сотрудники не утруждают себя появлением на службе, либо, напротив, так хорошо, что все они, подобно Вилли Кинг, разъехались по округе, демонстрируя клиентам их будущие приобретения.

— Когда ожидается возвращение миссис Кинг? — осведомился он.

— В любое время. И учтите: я говорю это абсолютно буквально. В ЛЮБОЕ ВРЕМЯ. Наша контора — идеальное укрытие для тех, кто скрывается от ареста по обвинению в убийстве. Здесь нет НИКАКОГО порядка. Вот вы, например, деловой человек, мистер?..

— Куинн. Да, я бизнесмен.

— Тогда вы знаете, что бизнес не может как следует функционировать без твердого порядка, которого строго придерживаются все предприниматели. Что у Нас будет без порядка? Хаос.

Куинн обвел взглядом девственно пустой кабинет.

— А по-моему, прекрасно, — заметил он. — На редкость спокойный вид хаоса.

— Хаос не всегда бросается в глаза! — с жаром вскричал Перкинс. — Например, мое время лэнча — от двенадцати до часа. Уже почти час, а я все еще не ел. Вы, может быть, скажете, ничего страшного? Только не для меня! Да я бы успел показать клиенту эту усадьбу и вернуться сюда к одиннадцати!

— Давно! здесь работает миссис Кинг?

— Понятия не имею. Я сам тут только с января.

— Она вас взяла на работу?

— Не совсем, — с удовлетворением объявил Перкинс. — Хотя, должен признаться, она приложила к этому руку.

— А в Чикоте вы давно?

— Со дня рождения. Кроме двух лет, что я провел в государственном колледже Сан-Жозе. Можете себе представить: целых два года в колледже? И я закончил его в числе лучших!

Дверь открылась, впустив струю сухого и горячего воздуха, а также миссис Кинг в белом платье без рукавов и широкополой соломенной шляпе, кокетливо сдвинутой набок.

— Извините, что опоздала, Эрл, — игриво промолвила она, не замечая посетителя, — Куинн оказался в той части кабинета, что была скрыта от нее полями шляпы.

— Ничего другого я и не ждал, — пробрюзжал Перкинс. — Моя язва…

— Зато усадьбу я, похоже, всучила. Хотя и пришлось слегка приврать относительно климата, — Вилли швырнула сумочку на стол, сняла шляпу и увидела Куинна. Лицо ее не изменилось, разве что губы сжались чуть тверже, образовав едва заметные морщинки. — Ох, прошу прощения. Я не заметила, что у нас клиент. Могу я быть вам полезной, сэр?

— Думаю, что да, — кивнул Куинн.

— Через минуту я к вашим услугам. А вам бы лучше пойти поесть, Эрл. И помните: никакого перца, никакого кетчупа.

— Не от перца мои страдания, — вздохнул Перкинс, — а от отсутствия порядка.

— Хорошо, идите и подумайте, как нам навести порядок. Придумайте правила поведения для сотрудников.

— Уже.

— Хорошо, тогда сведите их в устав.

— Ладно, Черт возьми! — прорычал Перкинс и захлопнул за собой дверь.

— Он еще совсем мальчик, — заметила Вилли материнским тоном. — Подумать только, в его возрасте, и уже язва. У вас, конечно, язвы нет, мистер Куинн?

— Давно была бы, если бы я попытался проглотить те истории, которыми вы меня напичкали, миссис Кинг. Неважно, с перцем и кетчупом или без оных. Как прошла поездка в Лос-Анджелес? Все в порядке?

— У меня изменились планы.

— В конце концов вы решили, что Чикот не так уж плох?

— Все, что я говорила о Чикоте, остается в силе. Это дыра.

— В таком случае что вам мешает выползти из нее?

— Боюсь угодить в еще худшую, — пожала она обнаженными плечами. — Здесь у меня по крайней мере есть связи.

— Такие, как мистер Хейвуд?

— Естественно. Он мой босс.

— В том числе и во внерабочее время?

— Не понимаю, о чем вы, — резко отпарировала она. — Может быть, вернемся ко вчерашнему вечеру?

— Ничего не имею против.

— Должна признаться, что идея была целиком моя. Я принесла в редакцию наши объявления для очередного номера «Маяка» и услышала ваш разговор с мистером Рондой — вы обсуждали дело О'Гормана. Естественно, мое любопытство было задето. Для жителей Чикота имя О'Гормана звучит так же, как для жителей Сан-Франциско слово «землетрясение». Каждый знал его или по крайней мере теперь уверяет, что они были знакомы, и потому у каждого есть своя версия. Вот я и подумала, — она сделала паузу и глубоко вздохнула, — подумала, что если вы работаете над этим делом, то, может быть, нашли что-нибудь новенькое. Тогда вы и я…

— Что — вы и я?

— Мы могли бы раскрутить это дело вместе. Представляете, какая была бы сенсация? Мы бы стали знаменитыми!

— Вы, стало быть, мечтаете о славе?

— О, я понимаю, это звучит довольно глупо. Но, положа руку на сердце, так оно и есть. Потому я и попыталась вчера вечером познакомиться с вами и выведать у вас какую-нибудь информацию.

— А кто был тот приятель, который согласился вам помочь?

— Какой приятель?

— Который обшарил тем временем мою комнату.

— Я ничего об этом не знаю, — нахмурившись, пробормотала она. — А вы часом не сочиняете?

— Где был вчера вечером Джордж Хейвуд?

— Скорее всего в постели. Он уже неделю лежит с бронхитом. Боже мой, но не думаете же вы, что мистер Хейвуд…

— Именно это я и думаю, — признался Куинн. — Мистер Хейвуд без помех обшарил мой номер в мотеле, пока вы разыгрывали в «Эль Бокадо» свой маленький спектакль.

— Но это же ужасно! — горячо проговорила Вилли Кинг. — Просто ужасно так думать о мистере Хейвуде. Он — один из самых уважаемых и порядочных бизнесменов в мире. Прекрасный человек.

— Я все сильнее и сильнее убеждаюсь, что в Чикоте прекрасных людей больше, чем на небесах. Тем не менее один из них проник в мой номер, обманом выманив ключ у старика, и я все еще думаю, что это был Хейвуд. А вы ему помогали.

— Клевета! Или грязная сплетня? Но я ее распутаю!

— Бог в помощь, миссис Кинг. А теперь, для разнообразия, почему бы вам не попытаться рассказать мне правду? Чем вызван горячий интерес Джорджа Хейвуда к моей скромной персоне? Что он рассчитывал найти в моей комнате? И самое главное — что он нашел?

— Вы представляете себе, как все это будет нелепо выглядеть, если вы встретитесь с Хейвудом?

— Я все утро пытаюсь это сделать.

— Зачем?! — лицо ее стало почти таким же белым, как платье.

— Например, хочу у него поинтересоваться, зачем ему понадобилось использовать вас в качестве приманки…

— Нет! Пожалуйста. Вы НЕ МОЖЕТЕ это сделать. Он ничего не знает о том, что я попыталась вас подловить в этом ужасном месте. Да он с ума сойдет, если узнает! Он просто может меня застрелить!

— Да бросьте вы, миссис Кинг.

— Нет, правда. Я это чувствую. Он ярый консерватор, для него огромное значение имеют все условности — особенно с тех пор, как с его сестрой Альбертой приключилась эта история. Понимаете, она сделала что-то нехорошее, и он вбил себе в голову, что должен избегать даже намека на какое-либо отклонение от общепринятых норм поведения. На его сотрудников это тоже распространяется. Вы хотите, чтобы меня застрелили?

— Отнюдь.

— Тогда умоляю, не говорите ему о вчерашнем вечере; Он никогда не поймет, что для меня это была просто игра — ну, знаете, «Вилли Кинг — знаменитая девушка-детектив»… Мистер Хейвуд в такие игры не играет, он для этого слишком респектабелен. Обещаете ничего ему не рассказывать?

— Пожалуй, — кивнул Куинн. — Только в обмен на кое-какие одолжения.

С минуту Вилли Кинг задумчиво изучала его физиономию.

— Если вы имеете в виду то, о чем я думаю, — медленно начала она, — то я…

— Неверно вы думаете, миссис Кинг. Я просто хочу задать вам несколько вопросов.

— А-а… Валяйте, не стесняйтесь.

— Вы знаете мать Хейвуда?

— Знаю ли я? — мрачно проговорила Вилли. — Что вы хотите о ней спросить?

— У нее было две дочери, верно?

— Ни разу не слышала, чтобы она об этом говорила. Джордж, то есть мистер Хейвуд, категорически запретил упоминать их имена. Особенно Альберту.

— Что случилось со второй?

— Рут? Она сбежала. Вышла замуж за одного парня, которого ее мать не одобрила. Он рыбак из Сан-Феличе, по фамилии Агуйла. На том ее отношения со старушкой и закончились.

— Где сейчас миссис Агуйла?

— В Сан-Феличе, надо думать. Зачем она вам?

— Просто проверка.

— Да что вы так вцепились в семью Хейвудов? — резко спросила она. — Почему бы вам не поговорить с людьми, которые действительно знали О'Гормана?

— Мистер Хейвуд его знал.

— Очень мало. И только по работе.

— Так же, как Альберта Хейвуд?

— В принципе она могла с ним встречаться, но точно я не знаю.

— Джордж Хейвуд очень любил свою сестру, верно?

— По всей видимости… да, безусловно.

— Настолько, что ему пришлось ответить на мно-огие вопросы полиции, после того как была обнаружена растрата. Не так ли?

Куинн выстрелил наугад — это было не больше, чем его предположение, и потому его удивила ее неожиданно бурная реакция.

— Вопросы?! — буквально взвилась Вилли. — Уж об это я могу вам кое-что рассказать! Это были прямые обвинения, разве что с вопросительными знаками на конце. Где деньги? Сколько Альберта одалживала Джорджу? Как мог Джордж, живя с ней в одном доме, не догадываться, что с ней что-то происходит? Видел ли он бланки букмекеров? Каждый ли день она их приносила?

— А он видел?

— Нет. Она вообще не брала их домой. Ни в ее комнате, ни еще где-либо в доме не удалось найти ни одного.

— Осторожная она оказалась женщина, эта леди Альберта. Или кто-то постарался как следует за ней все почистить. Сами-то вы ее знали, миссис Кинг?

— Не близко. Я думаю, толком ее никто не знал. Бывают такие скрытные люди, которых вроде и видишь каждый день, да тут же и забываешь. И не вспоминаешь, пока с ними чего-нибудь не случится.

— Не вспоминаешь, пока чего-нибудь не случится, — медленно повторил Куинн. — Может, она все это и затеяла ради того, чтобы привлечь к себе внимание?

— Ошибаетесь, — энергично тряхнула головой Вилли. — Когда все открылось, она ужасно страдала, просто невероятно. Я навещала ее в тюрьме. Господи, какой это был кошмар! Она была, точно раненое животное, которому невозможно помочь, потому что оно не в состоянии объяснить, где у него болит.

— Да к тому же и Джордж Хейвуд от нее отвернулся…

— Ему пришлось. Я понимаю, вам это, наверное, кажется бесчеловечным. Это потому, что вы там не были. А я была. Старуха вся кипела от ярости. Она буквально костьми ложилась, чтобы не дать Джорджу что-нибудь сделать для Альберты.

— Откуда в миссис Хейвуд такая мстительность?

— Во-первых, это вообще в ее характере. Во-вторых, в Альберте она разочаровалась задолго до того случая. Та была такая робкая, некрасивая, совсем одинокая: и друзей не завела, и замуж не вышла, и детей не нарожала — с ней в одном доме-то жить было неинтересно. Можете себе представить, что происходит с такой женщиной, как миссис Хейвуд, когда в ее душе год за годом накапливается разочарование. У меня было такое впечатление, что она воспользовалась растратой как поводом, чтобы сделать то, чего ей давно хотелось, — вышвырнуть Альберту ко всем чертям и забыть о ней навсегда, — миссис Кинг говорила ровным голосом, неподвижным взором уставившись на свои тонкие, бледные руки без единого кольца. — К тому же оставался Джордж. Он всегда был светом ее очей. Когда его первая жена умерла, я думала, миссис Хейвуд станцует джигу на всех близлежащих улицах, играя на трубе, — разве что трубы под рукой не оказалось. Ведь это означало, что Джордж теперь снова полностью принадлежал ей, весь — и сердце, и голова, и желчный пузырь… Она чудовище! Ради Бога, заставьте меня замолчать; о ней я могу говорить неделями!

Куинну не потребовалось недель, чтобы понять: между старой леди и Вилли Кинг шло непрекращающееся сражение из-за одного-единственного человека.

Зазвонил телефон, и миссис Кинг сняла трубку.

— Компания «Хейвуд», торговля недвижимостью, — произнесла она четким, профессиональным голосом. — Да… прошу прощения?.. Дом напротив Рузвельт-парка не отвечает нормам Федеральной экологической ассоциации? Мы с удовольствием предложим вам другой вариант. Да… безусловно, при первой же возможности. — Она повесила трубку и с легкой гримаской нетерпения повернулась к Куинну: — Извините, мне пора вернуться к работе. Обидно, что нас прервали, беседа с вами доставила мне истинное наслаждение, мистер Куинн.

— Может быть, вам захочется продлить его? Скажем, сегодня вечером?

— Я действительно не могу.

— Почему? Уезжаете на автобусе в Лос-Анджелес?

— Веду в кино младшую сестренку.

— О, прошу прощения, — поднимаясь, проворковал Куинн. — В таком случае, может быть, в мой следующий приезд?

— Вы уезжаете?

— Ну, поскольку у вас свидание с младшей сестренкой, больше в этом городе меня ничто не удерживает.

— Когда вернетесь?

— А когда вам хотелось бы, чтобы я вернулся?

Вилли кинула на него долгий, пристальный взгляд.

— Прекратите дурачиться! Я прекрасно знаю, когда мужчина хочет со мной встретиться всерьез, а когда нет. Вы — нет. И я — нет.

— В таком случае почему вас так интересует, когда я вернусь?

— Просто стараюсь быть вежливой.

— О, большое спасибо! — восторженно пропел Куинн. — И отдельная огромная благодарность за информацию.

— Не за что. До свидания.

Куинн спустился по улице к своей машине, проехал один квартал и припарковался в огромном стаде автомобилей, сгрудившихся возле супермаркета. Отсюда открывался отличный вид на компанию «Хейвуд», занимающуюся продажей недвижимости, а также на часы, венчающие здание городской ратуши.

Ровно в час тридцать на службу вернулся Эрл Перкинс. Выглядел он так, будто лэнч не доставил ему ни малейшего удовольствия. Две минуты спустя из дверей вылетела Вилли Кинг в своей широкополой шляпе, крепко сжимая в руках сумочку. Вид у нее был взволнованный, но решительный. Она стремительно продефилировала к своей машине, громко хлопнула дверцей и укатила в южном направлении.

Куинн отпустил ее на приличное расстояние, не будучи уверенным, считает ли она себя в безопасности настолько, чтобы не обращать внимание на слежку. Потом двинулся за ней.

Вскоре миссис Кинг затормозила перед домом старинной постройки. На одной из колонн, обрамляющих крыльцо, издалека бросалась в глаза табличка: «Продается. Компания «Хейвуд», торговля недвижимостью». Вилли отперла парадную дверь и вошла внутрь. На секунду Куинну показалось, что он в ней ошибся и она действительно решила вернуться к прерванной работе. Дом стоял напротив Рузвельт-парка и, несомненно, был тем самым, о котором упоминалось в телефонном разговоре.

Он уже совсем было собрался убраться, когда рядом с машиной Вилли остановился зеленый «плимут». Из него не без труда выбрался высокий, тощий мужчина, одетый, несмотря на жару, в темно-серый костюм и такого же цвета шляпу. Затем он неторопливо, с какой-то медлительной осторожностью двинулся к дому. На середине лестницы его скрутил приступ кашля, и он без сил прислонился к перилам, одной рукой прикрывая рот, а другой держась за грудь. Когда приступ кончился, он извлек из кармана большую связку ключей, выбрал нужный, отпер дверь и скрылся за ней.

«Ловко придумано, — подумал Куинн. — Просто и безопасно. Когда Вилли с Джорджем хотят остаться одни, вдали от посторонних глаз, они просто назначают встречу в одном из домов, выставленных на продажу фирмой «Хейвуд». Не исключено, что каждый раз в новом. А эта пылкая мольба не ходить к Хейвуду, не то, мол, этот образец бурного темперамента в порыве гнева может ее пристрелить… какого черта, миссис просто не хотелось, чтобы я задал ему кое-какие вопросы. А представление она устроила первоклассное! Надо же, я ведь почти попался на удочку».

Куинн уставился на старый дом, будто ждал, что одна из ставен сию минуту откроется и поведает ему какие-нибудь секреты. Естественно, ничего подобного не произошло. Дело было дохлое, и он прекрасно отдавал себе в этом отчет. Даже если бы он, дождавшись финала романтического свидания, попытался прижать Джорджа Хейвуда к стене, ему все равно не удалось бы выбить ни грамма информации. У него попросту не было права задавать вопросы, поскольку не имелось ни единого доказательства, что именно Хейвуд предыдущим вечером обшарил его номер в мотеле.

Куинн включил зажигание и уныло ретировался. Было около двух; учитывая горные дороги и необходимость заехать в Сан-Феличе, он рассчитывал добраться до Тауэра к пяти.

Вилли услышала, как в замке повернулся ключ. Потом парадная дверь открылась и снова закрылась. Ее охватило желание выбежать в холл и кинуться Джорджу в объятия. Но она сдержалась и, замерев, молча ждала его в темной комнате, раздумывая, придет ли когда-нибудь время, когда в его присутствии она сможет дать волю своим чувствам. С некоторых пор он при каждой встрече будто выливал на нее ушат холодной воды — казалось, проблемы, одолевавшие его, слишком серьезны, чтобы обращать внимание на ее желания.

— Я здесь, Джордж, — пустая комната усилила ее голос, и он прозвучал слишком сердечно. Она отметила, что надо говорить тише.

Джордж вошел, сняв шляпу и держа ее на уровне груди, будто незримый оркестр исполнял в этот момент персонально для него «Звездно-полосатый флаг». Вилли сглотнула, чтобы подавить неуместный смешок.

— За тобой следили, — изрек он вместо приветствия.

— Нет. Клянусь, я не видела…

— Машина Куинна стоит напротив.

Она приподняла штору и выглянула.

— Не вижу никакой машины.

— Она была. Я же говорил тебе: соблюдай осторожность.

— Я пыталась, — она почувствовала в горле комок и снова сглотнула — на сей раз, чтобы сдержать слезы. — Как ты себя чувствуешь, Джордж? Сегодня получше?

Он нетерпеливо мотнул головой, показывая, что не время беспокоиться о таких пустяках.

— Куинн что-то подозревает. Он звонил в контору, потом — мне домой. Хорошо, что я успел предупредить мать, и она от него отделалась.

От простого упоминания миссис Хейвуд Вилли почувствовала, как тело ее начинает леденеть.

— Я могла бы сделать то же самое, — с трудом выговорила она.

— Я боялся, что ты потеряла его доверие.

— Не думаю. Он пытался назначить мне свидание на сегодняшний вечер.

— Ты согласилась?

— Нет.

— Почему?

— Я… не знала, как ты к этому отнесешься.

— Можно было получить какую-нибудь полезную информацию.

Она молча, бездумно уставилась в старый кирпичный камин. Лишь дурацкая мысль о жарком пламени, некогда полыхавшем в нем, назойливо крутилась в голове. Интересно, разожгут ли этот камин еще когда-нибудь?

— Извини, если я задел твои чувства, — мягко сказал он.

— Не стоит извиняться. Очевидно, у тебя в голове более важные дела, чем мои чувства.

— Я рад, что ты это понимаешь.

— О, еще бы. Ты достаточно ясно это демонстрируешь.

— Вилли, не надо, — он положил руки ей на плечи. — Пожалуйста, наберись терпения.

— Если ты объяснишь мне, в чем дело.

— Не могу. Все слишком серьезно. Вовлечено много людей. Хороших людей.

— А что, — имеет такое уж значение, хорошие они или нет? И как ты их, кстати, отличаешь? Спрашиваешь у матушки?

— Оставь ее в покое, пожалуйста. Она не имеет ни малейшего представления о том, что происходит.

— Я оставлю ее в покое, если она оставит меня, — Вилли повернулась к нему лицом, готовая к отпору. Но он выглядел слишком бледным и утомленным, чтобы затевать ссору. — Забудем это, Джордж. Давай выйдем и войдем снова. Идет?

— Идет.

— Привет, Джордж.

Он улыбнулся.

— Привет, Вилли.

— Как дела?

— Прекрасно. А у тебя?

— Полный порядок, — она с досадой уклонилась от поцелуя. — Не намного-то лучше, чем в первый раз, верно? На самом деле ты думаешь вовсе не обо мне, правда? А о ком? О Куинне?

— Он меня буквально преследует.

— Успокойся. Недолго осталось.

— Что ты имеешь в виду?

— Он уезжает.

Руки Джорджа упали с ее плеч.

— Когда?

— Думаю, сегодня днем. Может быть, прямо сейчас.

— Но почему? Почему он уезжает?

— Сказал, что ему незачем оставаться, поскольку я отказалась встретиться с ним сегодня вечером. Естественно, это была шутка.

Вилли втайне надеялась, что Джордж запротестует — мол, конечно же, Куинн не шутил. Ты ведь очень привлекательная женщина, дорогая моя. Может, он и город решил покинуть, испугавшись, что ты разобьешь ему сердце.

— Он пошутил, — повторила она.

Однако Джордж ее уже не слышал. Он решительными шагами направлялся к двери, надевая на ходу шляпу.

— Джордж?

— Я позвоню тебе утром.

— Куда ты? Мы ведь еще даже не поговорили. Джордж!

— Сейчас не время. Мне надо показать клиенту дом Вилсона на Грин-кросс.

Она знала, что продажа дома Вилсона поручена Эрлу Перкинсу и Джордж ни под каким видом не стал бы вмешиваться, но возражать не стала.

Выйдя в холл, он обернулся.

— Вилли, можно мне кое о чем тебя попросить?

— Конечно. Ведь ты мой хозяин.

— Передай моей матери, что я не приеду домой к обеду. Пусть она меня не ждет.

— Хорошо.

Это была не маленькая услуга, и оба это понимали.

Вилли молча слушала, как парадная дверь открылась, потом закрылась. Затем до нее донесся звук мотора и визг покрышек — машина слишком резво взяла старт. Склонив голову, она подошла к старому камину. Изнутри кирпичи были покрыты сажей от бесчисленных топок. Она протянула руки, будто там могло остаться для нее хоть немного тепла.

Спустя некоторое время она вышла, заперла за собой дверь и поехала на почту. Оттуда позвонила Джорджу домой.

— Миссис Хейвуд?

— Да.

— Это Вилли Кинг.

— Ах, миссис Кинг! Конечно, конечно. Но моего сына нет дома.

Вилли стиснула зубы. Говоря о Джордже, миссис Хейвуд никогда не называла его иначе, как мой сын.

— Да, я знаю, миссис Хейвуд. Он попросил меня передать вам, что не сможет вернуться домой к обеду.

— Почему?

— Я не знаю.

— Значит, он не с вами?

— Нет.

— Но он уже который день уходит с утра из дома и возвращается лишь поздно ночью.

— У него дела, — заступилась Вилли.

— И вы, конечно, очень ему помогаете?

— Стараюсь быть полезной.

— О, вам это удается. Он говорит, что вы самый лихой торговец в его фирме. Единственное, что мне не нравится в его бизнесе, — слишком много сделок завершается поздно ночью. Это ненормально, вам не кажется?

— Не сомневаюсь, что вы довели это мнение до его сведения, миссис Хейвуд.

Воцарилось молчание. Вилли поспешно прикрыла рукой микрофон, чтобы до миссис Хейвуд не донеслось ее гневное дыхание.

— Миссис Кинг, — елейным тоном пропела миссис Хейвуд, — вы и я — мы ведь обе любим Джорджа, верно?

«Я — да, — подумала Вилли. — Но не ты. Ты не любишь никого».

Однако вслух она сказала:

— Да.

— Вас случайно не заинтересовало, куда это он собрался сегодня вечером?

— Это его дело.

— Вы считаете, что вас его дела не касаются?

— Нет.

«ЕЩЕ НЕТ», — добавила она про себя.

— Боже мой, а я думаю, это должно вас касаться, раз уж вы так демонстрируете всем, что интересуетесь моим сыном. Характер у него, конечно, прекрасный, но он тоже всего лишь человек, а вокруг так много искусительниц…

— Вы советуете мне шпионить за ним, миссис Хейвуд?

— Использовать чьи-то глаза и уши еще не значит шпионить, уверяю вас.

Возникла еще одна пауза, судя по всему, миссис Хейвуд обдумывала новую атаку, более сокрушительную. Однако, когда она вновь заговорила, голос ее прозвучал неожиданно слабо и надломленно.

— Меня не покидает страшное ощущение, что Джордж попал в беду, — тихо сказала она. — О… мы с вами никогда не были дружны, миссис Кинг, но я не думаю, что… что вы реально угрожаете его благополучию.

— Спасибо, — сухо отозвалась Вилли. Ее удивила внезапная перемена, произошедшая в миссис Хейвуд. — У меня нет никаких оснований предполагать, что Джордж попал в беду. Тем более в такую, с которой он не сможет справиться.

— Но это так! Я чувствую! Здесь замешана женщина.

— Женщина? Убеждена, что вы ошибаетесь.

— Хотела бы я ошибаться. Но за последнее время столько всего произошло! Эти бесконечные, необъяснимые поездки за город… Куда он ездит? Что он там делает? С кем встречается?

— А вы не пробовали его расспросить?

— Конечно! Он, правда, ничего мне не сказал, но у него был такой виноватый вид! Вы же знаете — он совершенно не умеет лгать. Из-за чего он мог бы чувствовать себя виноватым, если не из-за женщины?

— И все же я совершенно уверена, что вы ошибаетесь, — повторила Вилли и явственно услышала сомнение в собственном голосе. Это настолько ее потрясло, что она, повесив трубку, еще долго стояла в тесной, душной кабине, бессильно прислонившись лбом к холодному бесчувственному телефону.

Найти грунтовую дорогу, ведущую в Тауэр, оказалось куда труднее, чем предполагал Куинн, Он проскочил две, а то и все три лишние мили, пока понял, что ошибся, и повернул назад. Теперь он ехал на минимальной скорости, безуспешно пытаясь отыскать единственную примету, которая ему запомнилась, — рощицу эвкалиптовых деревьев. Безжалостное солнце, бесконечный серпантин дороги и абсолютное безлюдье окрестного ландшафта все сильнее действовали ему на нервы, подрывая веру в себя. Идеи и решения, казавшиеся в Чикоте прекрасными и совершенно правильными, на фоне унылого, выжженного ландшафта выглядели довольно глупо, а его попытки отыскать О'Гормана представлялись столь же ирреальными и абсурдными, как охота на лис в местности, где они отродясь не водились.

Молодая олениха вынырнула из поросли дубков и грациозно перепрыгнула через дорогу буквально в нескольких дюймах от бампера машины. Вид у нее был здоровый и упитанный.

«Она пришла сюда не за пищей, — подумал Куинн. — В это время года еды для нее кругом навалом. Значит, где-то неподалеку вода».

На вершине следующего холма он остановил машину и осмотрелся. На востоке, почти у линии горизонта, совсем недалекого в этой гористой местности, внимание его привлек какой-то слепящий блеск. Так Куинн впервые увидел Башню — в виде солнечных лучей, отраженных от стекла.

Он отпустил тормоза, и машина бесшумно съехала с холма. Через полмили показалась знакомая рощица эвкалиптов и отходящая от дороги узкая грунтовка. Увидев ее, Куинн с удивлением отметил, что его охватывает странное волнение, словно у моряка, завидевшего вдали родную гавань. Он даже слегка взволновался при мысли, что, может быть, обитатели Тауэра обрадуются его возвращению.

Вскоре Куинн увидел на дороге фигуру одного из братьев, спешащую навстречу ему. Подъехав поближе, он в знак приветствия нажал на клаксон.

Встречающим оказался брат Терновый Венец — тот самый, что подвозил его в Сан-Феличе.

— Тут все подъемы друг друга стоят, — улыбнулся Куинн, перегибаясь через сиденье, чтобы открыть дверцу. — Садитесь, брат.

Брат Венец не двинулся с места, он застыл, как статуя, упрятав руки в складки своей хламиды.

— Мы ждем вас, мистер Куинн.

— Отлично.

— Ничего хорошего.

— Что-нибудь случилось?

— Сверните на обочину и оставьте машину здесь, — коротко велел брат Венец. — Мне приказали доставить вас к Учителю.

— Ничего не имею против, — Куинн припарковался и выбрался из машины. — Или это тоже плохо?

— Если незнакомец начинает совать нос в дела братьев и сестер, значит, его послал дьявол, чтобы нас уничтожить. Однако Учитель сказал, что хочет говорить с вами.

— А где сестра Благодеяние?

— Принимает муки за свои грехи.

— Что вы имеете в виду, брат?

— Деньги — источник всех несчастий, — брат Венец повернулся, сплюнул на землю и, обтерев рот тыльной стороной ладони, добавил: — Аминь.

— Аминь. Только при чем тут деньги? Мы о них и слова не сказали.

— Сказали. Вчера утром. Я слышал, как вы ей шепнули: «Насчет денег…» И должен был рассказать Учителю. Это одно из наших правил: Учитель должен знать все. Тогда он сможет защитить нас от нас самих.

— Где сестра Благодеяние? — повторил Куинн.

Брат Венец только покачал головой и молча двинулся по пыльной дороге. С минуту поколебавшись, Куинн последовал за ним. Они миновали столовую, потом сарай, в котором он провел ночь, и еще пару небольших строений, которых он в прошлый раз не заметил. Ярдов через пятьдесят тропинка резко пошла вверх; Куинн тяжело дышал, с трудом поспевая за своим спутником.

— Неженка, — констатировал брат Венец, остановившись и с презрением оглянувшись на него. — Хилое сложение. Дряблые мышцы.

— Зато язык не ослаб, — отпарировал Куинн. — Я по крайней мере ни к каким учителям ябедничать не бегаю.

— Учителю положено рассказывать все, — покраснев, пробормотал брат Венец. — Я ведь это для ее же блага сделал. Мы должны обрести спасение от самих себя и от дьявола, живущего в нас. Каждый носит в себе дьявола, терзающего его огнем.

— Ах, вот в чем дело, — догадливо протянул Куинн. — А я-то решил, что у меня снова печенка пошаливает…

— Все шутите, — попенял брат Венец. — Смех — на земле, слезы — в вечности.

— О-о! — выражение Куинну понравилось. — Это я покупаю.

— Покупаете, — горестно повторил брат Венец. — Опять деньги. Между прочим, дьявольские слова приводят к вечному проклятию. Ну-ка, снимите туфли.

— Это еще зачем?

— Тут святая земля.

На вершине холма сияющая Башня вздымала к небу пять своих этажей. Она была выстроена из стекла и красного дерева в форме пятиугольника, обрамляющего внутренний двор.

Куинн покорно скинул обувь и прошествовал вслед за братом Венцом под аркой, над которой было выгравировано: «Раскаяние, радость и Царствие Небесное ждут всех Истинно Верующих».

Из внутреннего двора по выскобленным дочиста деревянным ступеням, обрамленным веревочными перилами, можно было попасть на любой из пяти этажей.

— Вы подниметесь один, — сказал брат Венец.

— Почему?

— Когда приказывает Учитель, таких вопросов задавать не полагается.

Куинн начал очередное восхождение. Все выходящие во двор окна, кроме самых верхних, были плотно закрыты; тяжелые дубовые двери вели в помещения, служившие, как предположил Куинн, жильем для членов секты.

На пятом этаже он, наконец, обнаружил открытую дверь.

— Войдите, — пригласил из глубины комнаты низкий, звучный голос. — И закройте за собой дверь, пожалуйста. Я занят.

Куинн вошел и впервые понял, зачем понадобилось строить Башню именно в этой глуши и почему старая леди, на деньги которой возводилась постройка, почувствовала, что тут она стала ближе к небу. Заполненное светом пространство, окружающее Башню, казалось почти бесконечным, его трудно было охватить взглядом. За огромными окнами во все стороны нескончаемо тянулись цепи гор, а тремя тысячами футов ниже, в зеленой долине, лежало небесно-голубое озеро, будто огромный бриллиант, с рассчитанной небрежностью брошенный на изумрудное бархатное покрывало.

Вид был настолько величественным, что люди в комнате казались не такими уж значительными. Их было двое — мужчина и женщина, в одинаковых белых одеждах, свободно подпоясанных алым атласом. Женщина была очень стара. Тело ее с годами ссохлось до такой степени, что она походила бы на маленькую девочку, если бы ее сморщенное коричневое лицо не напоминало грецкий орех. Она сидела на скамейке, глядя в небо, будто пребывая в трепетном ожидании, что оно вот-вот откроется для нее.

Мужчине можно было с равным успехом дать как пятьдесят, так и семьдесят. У него было худое, умное лицо и глаза, горевшие, словно их натерли фосфором. Сидя по-турецки на полу, он усердно работал на маленьком ручном ткацком станке.

— Я Учитель, — просто, без малейшего стеснения произнес он. — Это — мать Пуреса. Мы приветствуем вас и желаем вам удачи.

— Buena acogida, — сказала женщина, будто переводя его слова для кого-то четвертого, незримо присутствующего в комнате, но не понимающего английского языка. — Salud.

— Мы не питаем к вам злобы.

— No estamos malicios.

— Мать Пуреса, мистер Куинн не нуждается в переводе.

Женщина повернулась и одарила Учителя упрямым взглядом.

— Мне нравится слышать звуки родного языка.

— Мне тоже, когда они звучат своевременно и в подходящем месте. Но сейчас, если вы будете настолько добры, что извините нас, нам с мистером Куинном надо обсудить кое-какие дела.

— Я хочу остаться и послушать, — сказала она, но без прежней настойчивости. На сей раз ее голос, как показалось Куинну, звучал даже слегка просительно. — В моем возрасте начинаешь чувствовать себя неуютно, когда приходится в одиночку дожидаться, пока врата Царства откроются и впустят тебя.

— Бог всегда с вами, мать Пуреса.

— Он мог бы хоть сказать мне что-нибудь… Кто этот молодой человек? Почему он здесь, в моем Тауэре?

— Мистер Куинн пришел повидаться с сестрой Благодеяние.

— О… Но он не сможет этого сделать!

— Именно это я и собираюсь объяснить ему наедине, — Учитель положил твердую руку на локоть старой женщины и бережно повел ее к выходу. — Будьте осторожнее, сходя вниз, мать Пуреса. Спуск так длинен…

— Скажите молодому человеку: если он хочет посетить мой Тауэр, пусть подождет письменного приглашения от моего секретаря Кэпирота. И немедленно пошлите за Кэпиротом.

— Кэпирота здесь нет, мать Пуреса. Это было очень давно. А теперь ухватитесь покрепче за перила и медленно спускайтесь вниз.

Учитель бесшумно прикрыл дверь и вернулся к станку.

— Ее Тауэр? — не смог сдержать удивления Куинн.

— Именно она приказала его построить. Однако теперь он принадлежит всем нам. В нашей общине нет личной собственности… если, конечно, кто-нибудь не впадет в грех, как бедная сестра Благодеяние, — он поднял руку, прерывая возможные возражения. — И, пожалуйста, не отпирайтесь, мистер Куинн. Сестра исповедалась и полностью раскаялась.

— Я хотел бы ее увидеть. Где она?

— То, чего вы хотите, не имеет для нас большого значения. Вступив на землю общины, вы в известном смысле попали в страну с совершенно иными законами.

— А я-то полагал, что это все еще территория Соединенных Штатов, — присвистнул Куинн. — Или нет?

— Формально мы не отделялись, это верно. И допускаем, что не все наши действия безупречны с точки зрения закона.

— Под «мы» вы, конечно, подразумеваете «я». Не так ли?

— Я был избран, дабы получать откровения для всей паствы. Однако я всего лишь инструмент Господа нашего, просто слуга среди прочих его слуг… Насколько я понимаю, убедить вас мне не удалось?

— Нет, — Куинна вдруг обуяло любопытство. Интересно, чем занимался этот человек до того, как возглавил секту? Кроме того, конечно, что был полным неудачником. — Вы хотели со мной говорить. О чем?

— Деньги.

— Мне казалось, что для вас это слово относится к разряду нечистых.

— Иногда приходится использовать нечистые слова, чтобы описать нечистые дела. Такие, например, как вымогательство у несчастной женщины весьма значительной суммы за ничтожную по сути услугу, — он коснулся правой рукой лба, в то время как левая величественным жестом указала на небо. — Как видите, я знаю все.

— Ну, для этого вам откровения не потребовалось, — хмыкнул Куинн. — И даже если имело место вымогательство, вряд ли это должно вас так уж шокировать. Этакую домину без зеленых бумажек не возведешь.

— Попридержите ваш порочный язык, мистер Куинн! Тогда я тоже постараюсь сдержать свой характер, а он далеко не сахар, уверяю вас! Мать Пуреса — моя жена, и она полностью посвящена в мою деятельность. Она разделяет предвидение славы, которая ждет всех нас. О, слава! Если бы вы могли предвидеть нашу грядущую славу, вы поняли бы, почему мы здесь, — лицо Учителя резко и необъяснимо изменилось, будто его призрачные видения неожиданно в самом деле обратились в реальность. Несколько мгновений он молчал, как бы охваченный священным экстазом, потом обратил взор на собеседника и будничным тоном осведомился: — Итак, вы хотите предъявить сестре Благодеяние свой отчет о человеке по имени О'Горман?

— Не только хочу. Я это сделаю.

— Невозможно. Она дала обет отречения и пребывает в духовном заточении. Это наше обычное наказание, учитывая значительность ее грехов. Она утаила деньги, принадлежащие общине, попыталась восстановить связь с миром, который поклялась забыть, — все это серьезнейшие нарушения наших законов. Ее вообще могли изгнать из нашей среды, но Господь в своей неизреченной милости поведал мне в одном из откровений, что мы должны ее пощадить.

«Конечно, Господь, — мысленно согласился Куинн. — Плюс совсем немного здравого смысла. Сестра Благодеяние слишком полезна, чтобы ее изгонять. Никто из оставшихся не будет так поддерживать в Учителе остатки здоровья. К чему, если все они ждут смерти?»

— Можете доложить мне, — изрек тем временем Учитель. — А уж я посмотрю, что из вашего доклада можно сообщить ей.

— Прошу прощения, но мне были даны инструкции несколько другие. Нет сестры — нет и доклада.

— Очень хорошо. Нет доклада — нет и денег. Я требую немедленного возвращения того, что осталось от суммы, выданной вам сестрой Благодеяние. Мне кажется, так будет справедливо.

— Не собираюсь спорить, — пожал плечами Куинн. — Тем более что это не имеет ровным счетом никакого значения. Денег нет.

Учитель резко оттолкнул станок.

— Вы хотите сказать, что потратили за полтора дня сто двадцать долларов? Лжете!

— В моей части Штатов жизнь стоит недешево.

— Вы их проиграли, так ведь? Проиграли, пропили и потратили на разврат.

— Да, признаться, я был изрядно занят все это время. Сами знаете, то да се… А теперь мне хотелось бы закончить дело, которое мне поручили, и уехать куда подальше. Климат ваш мне не подходит. Слишком жарко.

Кровь бросилась Учителю в лицо. Покраснела и шея. Однако голос остался спокойным.

— Мне пришлось долго привыкать к насмешкам невежд и неверующих, — ровно произнес он. — Однако должен предостеречь. Бойтесь гнева Господня. Однажды он поразит вас мечом своим.

— Во всяком случае не сомневаюсь, что вы ему это посоветуете.

Куинн старался говорить полегкомысленней, но чувствовал, как в душе накапливается тяжесть. Тауэр начинал его угнетать: благоговейное ожидание смерти висело над ним, как запах нефти — над Чикотом. «Если уж ты вбил себе в голову мысль, что смерть есть благо, — подумал он, — нетрудно перейти к следующей: как оказать кому-нибудь услугу, помогая этого блага достичь. До сих пор старикан казался довольно безвредным, но кто знает, какое прозрение посетит его в следующий раз?»

— Знаете что, давайте-ка кончим играть в кошки-мышки, — предложил он. — Я пришел к сестре Благодеяние. Не говоря уж о том, что она заплатила мне за работу, она мне просто симпатична, и потому я хочу удостовериться, что с ней все в порядке. Вы же сами сказали — с законом у вас отношения так себе. Я имею в виду закон моей части Штатов, конечно. Смотрите, как бы не пришлось ответить за что-нибудь посерьезней.

— Вы мне что, угрожаете?

— И еще как, Учитель. Предупреждаю: я отсюда не уеду, пока не буду уверен, что сестра Благодеяние жива и здорова, как вчера утром, когда я с ней простился.

— Почему бы ей не быть живой и здоровой? Что за чепуха? Вы так говорите, будто мы варвары, дикари, маньяки какие-то…

— Во всяком случае что-то в этом роде.

Учитель неуклюже поднялся, со злостью подцепив ногой станок. Тот отлетел и врезался в стену.

— Оставьте. Прекратите немедленно, или я не отвечаю за то, что с вами случится. Убирайтесь с моих глаз!

Дверь внезапно открылась, и, издавая странные кудахтающие звуки, в комнату вкатилась мать Пуреса.

— О, как ты груб, Гарри! Как это невежливо! После того как я отправила ему через Кэпирота письменное приглашение!

— О, Боже! — простонал Учитель, спрятав лицо в ладони.

— И тебе не следовало заставлять меня подслушивать. Я же тебе сказала: мне так одиноко.

— Никто тебя не бросал, Пуреса.

— В таком случае куда они все подевались? Где мама? Где Долорес, приносившая мне завтрак? Педро, чистивший мои ботинки? Где Кэпирот, наконец? Где они? Куда они ушли, Гарри? Почему не взяли с собой меня? О, Гарри, почему они меня не подождали?

— Тише, Пуреса. Ну, наберись же терпения, — он пересек комнату, поднял старую женщину на руки и принялся гладить ее тонкие волосы и исхудавшие плечи. — Не надо терять мужество, Пуреса. Скоро ты снова их всех увидишь.

— И Долорес принесет мне завтрак в кровать?

— Да.

— И Педро… можно, я ударю его хлыстом, если он не будет слушаться?

— Да, — измученным голосом шепнул Учитель. — Все, что ты захочешь.

— Я ведь могу захотеть ударить и тебя, Гарри.

— Хорошо.

— Хотя не сильно. Так, слегка стукнуть по голове, чтобы напомнить, что я жива… Но я не хочу быть живой, Гарри. Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ ЖИВОЙ! О, как я запуталась. Каким же образом я могу стукнуть тебя по голове, чтобы напомнить, что я жива, если я не хочу быть живой?

— Я не знаю. Пожалуйста, прекрати. Успокойся и ступай в свою комнату.

— Ты больше никогда не помогаешь мне думать, — жалобно проговорила она, откидывая назад голову. — Раньше ты помогал. Ты, бывало, все мне объяснял. А теперь только и знаешь, что уговариваешь успокоиться, идти в свою комнату, смотреть на небо и ждать. Зачем мы приехали сюда, Гарри? Ведь была же какая-то причина, я знаю…

— Чтобы обрести вечное спасение.

— И все?.. О-о, Гарри, тут все еще торчит этот незнакомый молодой человек. Скажи Кэпироту, чтобы он его вывел и больше никого не впускал, пока не передаст мне визитную карточку. И поторопись. Моим приказам следует повиноваться немедленно. Не забывай, что я — донья Изабелла Констанция Куэрида Фелисия де ла Гуэрра!

— Нет-нет, ты — мать Пуреса, — мягко возразил Учитель. — И собираешься пойти в свою комнату немножко отдохнуть.

— Но почему?

— Потому что ты устала.

— Я не устала. Мне одиноко. Вот ты как раз устал.

— Возможно.

— Так устал… Бедный Гарри.

— Я помогу тебе, Пуреса. Обопрись на мою руку.

Посмотрев на Куинна поверх головы старой женщины, Учитель кивком предложил ему следовать за ними, и они втроем двинулись вниз по лестнице. На четвертом этаже Учитель открыл дверь, и мать Пуреса покорно вошла в комнату, издав лишь один слабый, невнятный звук протеста. Учитель прислонился к двери и закрыл глаза. Прошла минута, потом две… Куинн уже решил, что его собеседник впал в транс либо вздумал слегка вздремнуть.

Вдруг глаза Учителя открылись.

— Я ощущаю ваше сочувствие, мистер Куинн, — сказал он, устало потерев лоб. — И не допущу его. Вы теряете на жалость ваше время и энергию так же, как я потратил свои на гнев. Вы заметили, что я больше не сержусь? Пнуть станок — как это тривиально! Каким ничтожным это выглядит по отношению к вечности, не правда ли? Но именно таким образом я совершаю очищение. И сейчас я чист.

— Вы молодец, — похвалил Куинн. — А теперь мне хотелось бы увидеть сестру Благодеяние.

— Очень хорошо. Вы ее увидите. И раскаетесь в своих дурных мыслях и темных подозрениях. Только учтите: она пребывает в духовном заточении. Думаете, я ее к этому привел? Нет, она избрала этот путь по своему собственному зову. Она возносит к Небу свои обеты о самоотречении. По моему настоянию? Нет-нет, мистер Куинн, исключительно по собственному желанию. Ваш примитивный разум не в состоянии этого постичь.

— Он может попытаться.

— Нет, вы не поймете, что значит пребывать в духовном заточении. В этом состоянии нет никаких ощущений. Глаза не видят, уши не слышат, тело не чувствует. Если заточение полное, она вас даже не заметит.

— Ну, может быть, хоть краем глаза… если мы останемся с ней наедине…

— Разумеется. Я абсолютно уверен в преданности сестры Господу нашему.

Сестра Благодеяние пребывала в одиночестве в крохотной квадратной комнатке на первом этаже. Там не было никакой мебели, кроме простой деревянной скамьи, на которой она и сидела лицом к окну, освещенная лучами солнца. Пот, а возможно, и слезы прочертили полоски на ее лбу и щеках; на платье тоже виднелись влажные пятна. Когда Куинн произнес ее имя, она не ответила, но он заметил, как дрогнули ее веки и чуть дернулись поникшие плечи.

— Сестра Благодеяние, вы просили меня вернуться, и я вернулся.

Она повернулась и безмолвно посмотрела на него. И во взгляде ее Куинн прочитал страх, столь безмерный и всеобъемлющий, что с трудом удержался от крика: «Бросьте вы все и бегите из этого сумасшедшего дома, пока не рехнулись, как та старуха. Признайте, что Учитель ваш — шизофреник, мучающий вас своими страхами. И не кощунствует он лишь потому, что сам искренне верит в свои бредни. Но это делает его вдвойне опасным!»

Вместо этого он проникновенно спросил:

— Помните розовые домашние тапочки? Ну, те, меховые, о которых вы мне говорили? Я видел в Чикоте точно такие же. В витрине обувного магазина.

В ее объятом страхом взгляде промелькнуло что-то еще — какой-то слабый намек на интерес. Но он тут же исчез, и она равнодушно и монотонно проговорила:

— Я отреклась от мира и его мыслей. Я отреклась от тела и его слабостей. Я ищу утешения духа и спасения души.

— Хорошо хоть, что вы не шепелявите, — легкомысленным тоном заметил Куинн, изо всех сил стараясь заставить ее улыбнуться. — Между прочим, О'Гормана я не нашел. Он исчез пять с половиной лет тому назад. Его жена считает себя вдовой, и большинство горожан с ней солидарны. А вы что скажете?

— Живя без удобств, я найду утешение у Господа. Голодная, я получу наслаждение.

— Сами-то вы О'Гормана знали? Он был вашим другом?

— Ступая по жесткой земле босыми ногами, я выйду на спокойные золотые улицы Царствия Небесного.

— И там, может быть, встретите О'Гормана, — кивнул Куинн. — Он, судя по всему, был неплохим человеком. Ни единого недруга, зато хорошая жена и детишки. Жена в самом деле чудесная. Скверно, что ей уже столько лет приходится жить в неизвестности. Думаю, узнай она точно, что О'Горман не вернется, смогла бы начать жизнь сначала. Вы меня слушаете, сестра? Не притворяйтесь, вы прекрасно меня слышите. Ответьте только на один вопрос: О'Горман вернется назад?

— Отказываясь здесь от гордыни, я пребуду средь бесконечной красоты; находя смирение в поле, войду прямиком в грядущее, которое принадлежит Истинно Верующим. Аминь.

— Я возвращаюсь в Чикот, сестра. Не хотите послать весточку Марте О'Горман? Она того заслуживает. Сделайте это для нее, сестра, если можете. Вы ведь великодушная женщина.

— Я отреклась от мира и его мыслей. Я отреклась от тела и его слабостей. Живя без удобств…

— Сестра, выслушайте меня.

— …я найду утешение у Господа. Голодная, я получу наслаждение. Ступая по жесткой земле босыми ногами, я выйду на спокойные золотые улицы Царствия Небесного.

Куинн встал и тихо прикрыл за собой дверь. Сестра Благодеяние была столь же недосягаема, как и О'Горман.

Выйдя во внутренний двор, Куинн увидел ряд скамеек из неструганого дерева, расположенный вокруг каменной гробницы, живо напомнившей ему площадку для сушки кофе. Перед гробницей стоял Учитель, склонив голову и сложив на груди руки.

— Ну, мистер Куинн? — не оборачиваясь, спросил он. — Вы нашли сестру Благодеяние живой и в добром здравии?

— Живой.

— И вы все еще не удовлетворены?

— Нет, — покачал головой Куинн. — Мне хотелось бы побольше узнать об этом здании и людях, населяющих его; об их именах, роде занятий, о том, откуда они пришли.

— Бога ради, зачем это вам понадобилось?

— Попробую разобраться в деле О'Гормана.

— Мы с вами не знакомы, мистер Куинн, и у меня нет перед вами никаких обязательств. Тем не менее из чистого великодушия я скажу вам одну вещь. Имя «О'Горман» здесь неизвестно.

— Что же, сестра Благодеяние взяла его с потолка?

— Из сна, — спокойно пояснил Учитель. — Или, точнее, из того, что вы назвали бы сном. — Я — нет. Я думаю, что дух Патрика О'Гормана бродит в аду в поисках спасения. Он говорил с сестрой и просил у нее помощи, потому что ее имя — сестра Благодеяние Спасения. В противном случае он выбрал бы меня, потому что я — Учитель.

Куинн в изумлении воззрился на него: человек явно верил в то, что говорил. Спорить с ним было бесполезно, а может быть, и небезопасно.

— Почему вы решили, что О'Горман в аду? — поинтересовался он. — Все свидетельствует о том, что он вел образцовую жизнь. Вы, наверное, назвали бы ее праведной.

— Он не был Истинно Верующим. Теперь, конечно, он раскаивается и умоляет, чтобы ему предоставили еще один шанс. Он воззвал к сестре, когда она спала, и ее мозг принял его вибрации. Добрая сестра была и напугана, и озадачена; к тому же ей просто стало любопытно. Такое сочетание затуманило ей разум и заставило сделать глупость.

— Нанять меня.

— Совершенно верно, — в мимолетной улыбке Учителя промелькнула искорка жалости. — Как видите, мистер Куинн, вас попросили найти человека, дух коего блуждает в вечной адской пучине. Нелегкая задача — даже для такого дерзкого молодого человека, как вы. Согласны?

— Если я приму вашу версию, то придется согласиться.

— Но вы не принимаете?

— Пока нет.

— У вас есть версия получше, мистер Куинн?

— Думаю, сестра Благодеяние могла знать О'Гормана до того, как попала сюда.

— Вы заблуждаетесь, — спокойно сказал Учитель. — Сестра никогда даже не слышала этого имени, пока О'Горман не связался с ней из адских глубин, ища спасения. Мое сердце обливается кровью из-за этого бедного, жалкого негодяя, но что я могу сделать? Раскаяние пришло к нему слишком поздно, и он обречен вечно страдать из-за своего невежества и слепого потворства нечестивым желаниям. Остерегайтесь, мистер Куинн, остерегайтесь. То же может случиться и с вами, если вы не измените своего поведения, не откажетесь от мира, от своих мыслей, своего тела и его слабостей.

— Спасибо за совет, Учитель.

— Это не совет. Это предостережение. Откажитесь — и будете спасены. Испытаете раскаяние и наслаждение… Вы видите в матери Пуресе старую женщину с хрупким телом и больным разумом. Я же зрю в ней создание Божие, одну из Избранных.

— А заодно и одну из обобранных, — усмехнулся Куинн. — Кстати, сколько монет вам удалось вытянуть из нее на все это великолепие?

— Вам не удастся рассердить меня еще раз, мистер Куинн. Сожалею, что вы пытаетесь это сделать. Кстати, я вас еще не утомил беседой? Ответил на все ваши вопросы? Позволил увидеться с сестрой Благодеяние? Вы чем-то еще не удовлетворены? Поистине вы ненасытный человек.

— Я хочу узнать, что случилось с О'Горманом. Тогда я смогу рассказать правду его жене.

— Скажите ей, что Патрик О'Горман бродит в аду, страждая в муках вечного проклятия. Это — правда.

Выбравшись из Тауэра, Куинн первым делом надел ботинки и поправил галстук. Учитель невозмутимо наблюдал за ним, стоя в арке ворот. Солнце клонилось к закату, и из трубы столовой уже поднимался ленивый столб дыма. Из членов секты в пределах видимости были только двое младших детей сестры Раскаяние, со счастливыми мордашками съезжавшими на плоских картонках по склону, скользкому от сосновых иголок, да брат Язык Пророков неторопливо приближался к башне, неся клетку со своей маленькой птичкой. За ним, запыхавшись, с раскрасневшимся лицом тяжело ступал брат Твердое Сердце, бривший Куинна в предыдущее утро.

Прикоснувшись ко лбу и поклонившись, братья приветствовали Учителя. Затем вежливо кивнули Куинну.

— Мир да пребудет с вами, братья мои, — нараспев произнес Учитель.

— Мир с вами, — повторил брат Твердое Сердце.

— Что привело вас сюда?

— Брат Язык опасается, что его попугай болен. Он хочет, чтобы сестра Благодеяние посмотрела его.

— Сестра Благодеяние пребывает в заточении.

— Попугай ведет себя очень странно, — примирительно сказал брат Твердое Сердце. — Покажи его Учителю, брат Язык.

Брат Язык склонил голову на плечо и приложил руку ко рту.

— Птица больше не говорит, — перевел брат Твердое Сердце, — и сидит, спрятав голову.

Брат Язык ткнул себе в грудь и быстро задвигал рукой взад-вперед.

— Пульс у птички очень частый, — пояснил брат Твердое Сердце. — У нее сердцебиение. Брат Язык очень обеспокоен. Он хочет, чтобы сестра…

— Сестра Благодеяние — в заточении, — резко повторил Учитель. — Птица выглядит совершенно здоровой. Возможно, она просто так же устала говорить, как я слушать. Накройте клетку и дайте ей отдохнуть. А сердцебиение у всех птиц учащенное, и нечего тут беспокоиться.

Брат Язык скривил губы, а брат Твердое Сердце издал долгий, глубокий вздох, но возразить ни один не посмел. Они исчезли за углом Башни, оставив за собой лишь легкие клубы пыли.

Этот краткий диалог озадачил Куинна. Как и Учителю, ему показалось, что птичка пребывает в добром здравии, и потому стало любопытно, не использовали ли ее братья в качестве предлога, чтобы повидать сестру Благодеяние. «Или, может быть, меня? — неожиданно подумал он. — Да нет, что-то я становлюсь чересчур подозрительным. Еще пара часов в этом милом местечке — и я, пожалуй, тоже начну принимать вибрации О'Гормана прямиком из пекла. Пора сматывать удочки».

Похоже, та же светлая мысль посетила и Учителя.

— Сожалею, но я больше не могу тратить на вас свои силы, мистер Куинн, — сухо проговорил он. — Вам лучше уехать.

— Хорошо.

— Передайте миссис О'Горман, что мои молитвы облегчат страдания ее мужа.

— Не думаю, что так уж сильно.

— Не моя вина, что он попал в ад… Приди он ко мне, я смог бы помочь ему больше… Мир да пребудет с вами, мистер Куинн. Я не жду вас обратно до тех пор, пока вы не придете смиренно и с раскаянием в душе, как новообращенный.

— Я предпочел бы получить письменное приглашение, от Кэпирота, — заметил Куинн, но Учитель уже закрыл дверь.

Куинн побрел обратно к грунтовке. Возле столовой стояло с дюжину братьев и сестер, но никто из них с ним не поздоровался. Лишь один бросил в его сторону любопытствующий взгляд. Куинн пригляделся и узнал дубленую физиономию брата Свет Бесконечности, приходившего в сарай, чтобы избавить его от блох. Выглядело все так, будто колонию специально предупредили, что присутствие гостя надлежит игнорировать, поскольку от него исходит угроза. Но, миновав столовую, он буквально кожей чувствовал две дюжины глаз, упершихся ему в спину. Ощущение это не оставило его даже тогда, когда он добрался, наконец, до своей машины, хотя вокруг никого и не было. Казалось, за каждым деревом притаился брат или сестра, не сводящие с него настороженного взгляда.

Куинн отпустил тормоз, и машина плавно двинулась вниз по дороге. Мысли его вернулись к первому отъезду из Тауэра, на ветхом грузовичке брата Венца. Тогда еще даже не рассвело. Он вспомнил причину столь раннего отъезда: им нужно было смыться раньше, чем проснется старшая дочь сестры Раскаяние, Карма, мечтающая удрать в город.

Куинн вздрогнул. Ощущение чьего-то пристального взгляда стало настолько осязаемым, что казалось, будто по шее ползет какое-то надоедливое насекомое. Чисто рефлекторно он поднял руку, чтобы стряхнуть нахала, но ничего не обнаружил, кроме выступившей на коже испарины.

— Карма? — громко позвал он.

Ответа не последовало.

Куинн, не торопясь, доехал до шоссе. Остановил машину, выключил зажигание и вышел. Потом открыл заднюю дверцу.

— Конечная остановка, дружок.

Серый узел на полу зашевелился и захныкал.

— Выходи, — приказал Куинн. — Если отправишься прямо сейчас, успеешь вернуться в Тауэр до темноты.

Узел развернулся. Показались длинные черные волосы Кармы, потом ее лицо, усыпанное прыщиками и очень сердитое.

— Я не собираюсь возвращаться.

— Маленькая птичка шепнула мне, что ты должна это сделать.

— Я ненавижу маленьких птичек. Я ненавижу брата Языка. Я ненавижу Учителя, мать Пуресу и брата Венца. И сестру Славу. А больше всех я ненавижу собственную мать и ее вечно хнычущих деток. Я ненавижу даже сестру Благодеяние.

— Надо же. Ты прямо сгусток ненависти, — заметил Куинн.

— Больше. Я ненавижу брата Провидца, потому что он щелкает зубами, когда ест. Я ненавижу брата Света за то, что он называет меня ленивой. И я ненавижу…

— Хорошо-хорошо, я уже убедился, что ненавидеть ты умеешь первоклассно. А теперь вылезай. Пошевеливайся.

— Пожалуйста, ну, пожалуйста, возьмите меня с собой. Я не будут вам надоедать. Хотите, даже ни словечка не скажу? Можете считать, что меня здесь нет. Когда мы приедем в город, я найду работу. Я не ленивая, что бы там ни говорил брат Свет… Вы не хотите меня брать, верно?

— Не хочу.

— Это потому, что вы думаете, будто я еще ребенок?

— Есть и другие причины, Карма. Ну, а теперь будь хорошей девочкой и избавь нас обоих от больших бед.

— Я уже в беде, — спокойно сказала она. — И вы тоже. Я слышала разговоры.

— Какие разговоры?

Она уселась на заднее сиденье и откинула волосы.

— О, разные. Они меня не стесняются, считают, я слишком молода, чтобы понять.

— А сестра Благодеяние что-нибудь при тебе говорила?

— Да все они говорили.

— Меня особенно интересует сестра Благодеяние, — мягко повторил Куинн.

— Она много говорит.

— Обо мне?

— Да.

— Что именно?

— О, много чего.

Он тяжело посмотрел на нее.

— Это все отговорки, Карма. Ты специально меня задерживаешь. Тянешь время. Но тебе это ничего не даст. Выходи, или я вытащу тебя за волосы.

— А я закричу. Я умею громко кричать, а звуки в горах далеко разносятся. Все услышат и подумают, что вы пытались меня похитить. Учитель придет в ярость. Он вас может даже убить. У него ужасный характер.

— Тебя он тоже может убить.

— Меня это не трогает. Мне не для чего жить.

— Ладно же. Ты сама напрашиваешься на неприятности.

Куинн нырнул на заднее сиденье и схватил ее. Она поглубже вдохнула и открыла рот, чтобы завизжать, но он успел зажать ей рот рукой.

— Слушай, сумасшедшее дитя. Ты впутаешь в беду нас обоих. Я просто не могу взять тебя с собой в Сан-Феличе. Тебе понадобятся деньги, платья и кто-нибудь, кто смог бы за тобой присматривать. В Тауэре тебе не нравится — ладно; но здесь по крайней мере ты защищена. Подожди, пока подрастешь, тогда сможешь отсюда уехать по собственной воле. Ты меня слушаешь, Карма?

Она кивнула.

— Если я уберу руку, обещаешь успокоиться и разумно все обсудить?

Она снова кивнула.

— Хорошо, — он убрал руку с ее лица и устало откинулся на спинку сиденья. — Я тебя не обидел?

— Нет.

— Какой тебе годик, Карма?

— Скоро будет двадцать один.

— Не сомневаюсь. И что ты собираешься дальше делать? Валяй, только без вранья.

— Мне шестнадцать, — помолчав, угрюмо призналась она. — Но я уверена, что легко нашла бы в городе работу и заработала деньги на лекарство для лица. Чтобы выглядеть как другие девочки.

— У тебя очень красивое лицо.

— Нет, оно ужасно. Все эти жуткие красные штуки… говорят, они пройдут, когда я вырасту, но мне что-то не верится. Они никогда не исчезнут. Мне нужны деньги, лекарства, чтобы от них избавиться. Мне об этом одна учительница сказала в прошлом году, когда я ходила в школу. Мазь от прыщей, так она это называла. Она была красивая, а мне рассказала, что у нее у самой были прыщики и она понимает, что я чувствую.

— И из-за этого ты хочешь уехать в город? Чтобы купить мазь от прыщей?

— Ну, это то, что я сделала бы в первую очередь, — робко улыбнулась она, проведя рукой по щекам. — Мне это очень нужно.

— Предположим, я тебе пообещаю, что куплю мазь и прослежу, чтобы ты ее получила. Сможешь ты тогда отложить поездку в город до тех пор, пока будешь в состоянии сама о себе позаботиться?

Она долго думала, нервно накручивая на палец прядь волос.

— Вы просто пытаетесь от меня избавиться?

— Это само собой. Но помочь тебе я тоже хочу.

— А когда вы сможете прислать мне мазь?

— Как можно скорее.

— Как вы узнаете, какое именно лекарство нужно?

— Это как раз не проблема. Спрошу у фармацевта. Ну, у человека, который торгует лекарствами.

Она повернулась и посмотрела на него очень серьезно.

— Вы правда считаете, что я буду красивой? Такой же красивой, как девочки в школе?

— Конечно, будешь.

Заметно стемнело, но девочка по-прежнему сидела в машине и как будто не собиралась возвращаться в Тауэр.

— Все здесь такие безобразные, — пожаловалась она. — И грязные. Даже полы в Тауэре чище, чем мы. В школе были души с горячей водой и настоящее мыло, и у каждого — свое большое белое полотенце.

— А ты давно в Тауэре, Карма?

— Четыре года. С тех пор как его построили.

— А до того?

— Мы жили в другом месте, тоже в горах, к югу от гор Сан-Гэбриэл. Но там не было башни — просто несколько деревянных лачуг. А потом, вслед за матерью Пуресой, мы пришли в Тауэр.

— Она тоже была обращенной?

— Да, только богатой. У нас таких немного. Богатые, наверное, слишком заняты, тратя деньги на развлечения, чтобы заботиться о грядущем.

— А ты заботишься, Карма?

— Учитель меня пугает, — горько вздохнула девочка. — У него такие странные глаза… А вот сестру Благодеяние я совсем не боюсь. Не так уж я ее ненавижу, как говорила. Она каждый день молится, чтобы у меня исчезли прыщи.

— Ты знаешь, где она сейчас?

— Каждый знает. Она в заточении.

— Надолго?

— На пять дней. Наказание всегда длится пять дней.

— А ты знаешь, за что ее наказали?

Карма покачала головой.

— Братья и сестры вчера много говорили о ней, брате Венце и Учителе. Но шепотом, я почти ничего не расслышала. А в полдень, когда мы с мамой шли готовить обед, сестру Благодеяние увели, и брат Язык плакал за печкой. Он ее просто обожает, потому что она с ним нянчится, когда он болеет. Единственный, кто радовался, — брат Венец, но он подлее самого дьявола.

— Давно он стал обращенным?

— Дайте вспомнить… появился он здесь через год после постройки Тауэра. Это, стало быть, будет три года назад, да?

— А сестра Благодеяние?

— О, она с нами жила еще в горах Сан-Гэбриэл. Столько же, сколько самые первые обращенные, даже те, кто уже ушел, потому что поссорился с Учителем, как мой отец.

— Где твой отец сейчас, Карма?

— Не знаю, — шепотом сказала она. — И спросить не могу. Когда кого-нибудь изгоняют, его имя больше не упоминается.

— А ты не слышала, чтобы кто-нибудь хоть раз поминал о человеке по имени Патрик О'Горман?

— Нет.

— Ты сможешь запомнить это имя? Патрик О'Горман.

— Смогу. А зачем?

— Я хочу тебя попросить, чтобы ты навострила ушки, — улыбнулся Куинн. — Только никому не говори, что я тебя об этом просил. Пусть останется между нами так же, как твоя мазь. Идет?

— Да, — она снова провела рукой по лицу, бегло исследовав щеки, лоб и подбородок. — Вы правда думаете, что я буду красивой, когда сойдут прыщи? Честно?

— Я не думаю. Я знаю.

— А как вы перешлете мне мазь? Учитель вскрывает всю почту. И выбрасывает то, что ему кажется лекарством. Он не верит в лекарства и в докторов. Только в свою веру.

— Я тебе его сам привезу.

Стало уже слишком темно, чтобы видеть ее лицо, но Куинн уловил слабый протестующий жест.

— Они не хотят, чтобы вы снова сюда приходили, мистер Куинн. Думают, вы навлечете беду на колонию.

— Вряд ли. Колония сама по себе меня не интересует.

— Но вы же все время сюда приходите.

— Ну, в первый раз я попал сюда случайно. А во второй — чтобы сообщить сестре Благодеяние те сведения, которые ее интересовали.

— Это честная правда?

— Да, — сказал Куинн, улыбнувшись необычному обороту и серьезности, прозвучавшей в ее голосе. — Однако становится совсем поздно, Карма. Тебе лучше вернуться, пока они не примчались сюда, чтобы меня линчевать.

— Меня не хватятся. Я сказала маме, что собираюсь лечь, потому что у меня болит горло. А сама она допоздна занята на кухне. Сейчас я уже была бы на полпути в город, — с горечью добавила она. — Только не вышло. И я все еще здесь. И буду здесь, пока не умру. Стану старой, безобразной и грязной, как они все. Ох, как бы мне хотелось умереть прямо сейчас, в эту самую минуту! Уйти на небо прежде, чем совершу все грехи, которые мне придется совершить, когда я смогу послать подальше Учителя с его разговорами и у меня появятся красивые платья и туфли, и я каждый день смогу мыть волосы настоящим шампунем.

Куинн вышел из машины и придержал для нее открытую дверь. Она выбралась нарочито медленно и неуклюже.

— Дорогу найдешь? — спросил Куинн. — Уже темно.

— Я эту дорогу вдоль и поперек знаю. Миллион раз по ней ходила, не меньше.

— Ладно, до свидания.

— Вы в самом деле вернетесь?

— Да.

— И не забудете про лекарство от моих прыщей?

— Нет. А ты не забудешь про наш договор?

— Навострю уши, стоит кому-нибудь хоть упомянуть про О'Гормана. Хотя я не думаю, что это случится.

— Почему?

— Нам не разрешается говорить о людях, которых мы знали раньше, до обращения. А в колонии никакого О'Гормана никогда не было. Когда я ухаживала за матерью Пуресой, то разыскала книгу, которую Учитель хранит у себя. Там все наши прежние имена — ну, как звали братьев и сестер до их обращения. А у меня очень хорошая память.

— Можешь вспомнить имя сестры Благодеяние?

— Конечно. Мэри Эллис Фэзерстоун. Она жила в Чикаго.

Куинн расспросил ее и о других именах, но ни одно из них ему ни о чем не говорило. В свете восходящей луны он провожал глазами Карму, возвращавшуюся в Тауэр. Шла она вприпрыжку, будто совсем забыла, как только что хотела умереть и целиком предалась мыслям о грехах, которые она совершит, когда придет ее час.

Куинн без приключений добрался до Сан-Феличе, остановился в прибрежном мотеле и отправился спать.

К девяти утра солнце успело разогнать почти весь туман. Спокойное море блистало праздничным многоцветьем — небесно-голубое на горизонте, коричневое в местах скопления бурых водорослей и серо-зеленое в самой бухте. Воздух был теплым и безветренным. Двое детей, едва научившихся ходить, терпеливо сидели в крохотной парусной плоскодонке, дожидаясь порыва ветерка.

Куинн пересек пляж и направился к волнорезу. На дверях конторы Тома Йоргенсена красовался внушительный висячий замок, но сам он восседал тут же, на бетонной стене, беседуя с каким-то седовласым типом в яхтсменской фуражке и безупречно белом парусиновом кителе. Через минуту седой с гневным жестом повернулся и двинулся вниз, к пришвартованным у берега шлюпкам.

Йоргенсен без улыбки приблизился к Куинну.

— Ты вернулся или уезжаешь?

— Вернулся.

— Не много же ты мне дал времени, чтобы собрать деньги. Я говорил, одну-две недели, а не один-два дня.

— Не волнуйся, — успокоил его Куинн. — Это всего лишь светский визит. Кстати, что это у тебя за дружок, такой весь из себя белоснежный?

— Так, толстосум один из Ньюпорт-Бич. Держу пари, понятия не имеет, где у шлюпки правый борт. Однако приобрел в яхту в семьдесят пять футов и теперь считает себя адмиралом флота… Как дела, Куинн?

— Я же тебе вчера сказал. Выдохся до полной неподвижности.

— Не хочешь работенку на несколько дней?

— Какую?

— Адмирал ищет телохранителя. Точнее говоря, охранника на яхту. Жена, понимаешь ли, с ним развелась, вот у него и возникла идея — вытащить из сейфа все, что там было, и перетащить на борт «Красотки Брини» до того, как его супружница выбьет из суда постановление, дающее ей право распоряжаться их общим имуществом. Он боится, что она его обнаружит и попытается завладеть «Брини» и всем, что на ней находится.

— Том, я же в морских судах ни бельмеса не смыслю.

— А тебе и не надо. «Брини» с места не тронется, пока следующий шестифутовый прилив не сдернет ее с мели, а это случится дня через четыре, а то и через пять. Твое дело — торчать на борту и охранять сходни от хищных блондинок.

— Сколько он заплатит?

— Старикан нынче в отчаянии, — ухмыльнулся Йоргенсен. — Думаю, долларов на семьдесят в день ты его расколоть сможешь. Это тебе не фунт изюма.

— Как его зовут хоть, этого адмирала?

— Альбан Коннелли. Его от большого ума дернуло жениться на какой-то звездочке из Голливуда — так, не первой величины. Сейчас она значит не больше, чем любая голливудская самка, которой перевалило за тридцать, — Йоргенсен сделал паузу, чтобы прикурить. — Ты подумай, старик. Дел никаких — знай, валяйся целый день на солнышке, перемежая джин-рамми[10] глотком пивка. Разве плохо?

— Да, звучит подходяще, — согласился Куинн. — Особенно если адмиралу карта не очень прет.

— А на кой ему это, если у него десять миллионов в кармане? Так что, сходить к нему, замолвить за тебя словечко?

— Деньги-то мне не помешают…

— Вот и ладушки. Сбегаю сейчас к «Брини», потолкую с ним. Начать ты, надо полагать, можешь в любое время?

«Делать мне пока нечего, — подумал Куинн. — О'Горман — в аду, сестра Благодеяние — в заточении, Альберта Хейвуд — в тюрьме, и выходить никто из них в ближайшее время, похоже, не собирается».

— Почему бы и нет? — сказал он вслух. — Кстати, ты из здешних рыбаков многих знаешь?

— В лицо — всех, по имени — большинство.

— Есть среди них кто-нибудь по имени Агуйла?

— Фрэнк Агуйла? Конечно. Он хозяин «Рути К.». Ее даже отсюда видно, если влезть на стенку, — Йоргенсен махнул в сторону стоящих на рейде судов. — Вон торчит на якоре в последнем ряду, старая рыбацкая калоша типа «Монтерей». Видишь?

— Кажется, да.

— Чего это ты Агуйлой заинтересовался?

— Шесть лет назад он женился на Рут Хейвуд. Просто любопытно узнать, как они живут.

— Полный порядок, — расплылся в улыбке Том. — Отличная она женщина, можешь мне поверить. Трудолюбивая, как пчелка. Я ее в гавани часто вижу — приходит прибраться на судне и помочь Фрэнку сети чинить. Агуйла — парень не особо общительный, но люди они приятные, без самодовольства… Ладно, посиди-ка ты у меня в конторе, а я слетаю на «Красотку Брини», повидаюсь с Коннелли, — Йоргенсен отпер дверь и вошел в помещение. — Здесь есть машинка, можешь, пока суть да дело, отстучать себе парочку рекомендаций. Пусть адмирал почувствует, что совершает удачную сделку. Да ври побольше, о деталях не заботься, к десяти он будет уже достаточно на бровях, чтобы что-нибудь разобрать.

Когда Йоргенсен ушел, Куинн первым делом нашел в телефонной книге Фрэнка Агуйлу и набрал номер. Женщина, назвавшаяся няней, сообщила ему, что мистер и миссис Агуйла уехали на пару дней в Сан-Педро.

Добравшись до «Красотки Брини», Куинн увидел молодого человека в комбинезоне, старательно закрашивающего название судна. Хозяин, перегнувшись через фальшборт, нервно торопил его.

— Мистер Коннелли? — осведомился Куинн.

— Куинн?

— Да.

— Опаздываете.

— Надо было выписаться из мотеля и пристроить где-нибудь мою машину.

— Ладно, не торчите там, — нервно рявкнул Коннели. — И если ожидаете, что сможете курить на борту, то напрасно.

Куинн поднялся по сходням, с первой минуты убедившись, что работа отнюдь не обещает быть такой приятной, как расписывал ему Йоргенсен.

— Садитесь, — буркнул Коннелли. — Как его там зовут, того осла, который лодками торгует? Он вам рассказал о моих неприятностях?

— Да.

— Ни одна баба ничего больше не сможет узнать о судне с этим названием. Я решил изменить имя «Брини». Неглупо, правда?

— Более чем.

Коннелли покачался взад-вперед на пятках, задумчиво почесывая свой внушительный багровый нос.

— Сдается мне, что вы — один из тех саркастических ублюдков, которые во всем норовят найти, чем бы позабавиться, — изрек он наконец.

— Это точно.

— Ну так учтите, Куинн, что здесь забавляюсь я. И не забывайте об этом. Я забавляюсь, а все смеются. Ясно?

— Вы можете себе это позволить.

Коннелли, вновь впав в задумчивость, неторопливо обозрел Куинна от макушки до пяток.

— Не думаю, что вы мне понравитесь, — резюмировал он. — Но дня четыре я вас, пожалуй, вытерплю. Может быть, даже пять. Если вы не возражаете.

— Что ж, вполне справедливо.

— А я вообще справедливый человек. Очень справедливый. Это именно то, чего так и не смогла понять маленькая белокурая шлюха Элси. Если она не заграбастает мою посудину со всем, что на ней находится, я сам швырну ей все это прямо в физиономию. А если она все еще будет что-то такое блеять о своей карьере — черт с ней, куплю я ей карьеру. Как пакет земляных орешков, что покупают ей ее молокососы. Этот, ваш… как там его зовут?.. сказал, что вы играете в карты.

— Да.

— На деньги?

— Случалось, — осторожно признался Куинн.

— Отлично. С этого и начнем. Пошли вниз.

Так с ходу был установлен четкий распорядок жизни на бывшей «Красотке Брини», который с железной пунктуальностью выдерживался все последующие дни. По утрам Коннелли бывал относительно трезв и убедительно рассказывал о том, какой он чудесный парень и как ужасно Элси его третирует. В полдень они вдвоем садились за джин-рамми и сражались до тех пор, пока Коннелли не отключался. Тогда Куинн укладывал его на койку и с биноклем выходил на палубу посмотреть, не появилось ли каких-нибудь признаков жизни на борту «Рути К.», рыбачьего судна Агуйлы. Вечером Коннелли снова напивался и начинал петь гимны чудесной Элси, бия себя в грудь и поливая грязью за то, что так ужасно ее третировал. В конце концов у Куинна сложилось твердое убеждение, что в природе существовали две Элси и два Коннелли. И если бы вечерняя Элси — изумительная женщина — вышла замуж за утреннего Коннелли, тоже отличного парня, — все было бы чудесно.

На четвертый день, оставив Коннелли на койке перевести дух перед вечерними возлияниями, Куинн, как обычно, поднялся с биноклем на палубу. Капитан Мак-Брид с двумя членами команды, которых раньше Куинну видеть не доводилось, мельтешили на палубе с какими-то приборами, и в их действиях он усмотрел небывалую для этого судна активность.

— Завтра в полночь выходим в море, — объяснил ему Мак-Брид. — Точка прилива шесть-один. Где Нимитц[11]?

— Спит.

— Хорошо. Хоть успеем кое-что сделать. Вы с нами пойдете, Куинн?

— Смотря куда.

— Нимитц скрывается от врага, — рявкнул Мак-Брид. — Наш курс — военная тайна. — Потом он вдруг усмехнулся: — К тому же у нашего общего приятеля есть милая привычка на полпути менять свои планы.

— Должен же я знать, куда меня приглашают.

— А какое это имеет значение? Пошли, надо готовиться к отплытию.

— С чего это такой внезапный приступ дружбы, а, капитан?

— Какая к черту дружба! — хмыкнул Мак-Брид. — Просто я терпеть не могу джин-рамми. А когда с ним играете вы, мне этого делать не приходится.

Куинн навел бинокль на «Рути К.». На борту по-прежнему никого не наблюдалось, но рядом с судном он увидел ялик, которого раньше не было. Еще минут через пятнадцать на мостике появилась женщина в джинсах и рубашке и повесила на леер нечто напоминающее одеяло. Затем она исчезла.

Куинн повернулся к Мак-Бриду.

— Если Коннелли проснется и спросит меня, скажите, что я отлучился на берег по делам. Хорошо?

— Ладно, я за ним присмотрю. Да вы не беспокойтесь, он не проснется. В таком состоянии его и тайфун не разбудит.

— Мне это на руку.

Куинн сбегал к Йоргенсену, одолжил ялик и погреб к «Рути К.». Женщина была на палубе; пока он добирался, все ограждающие борта леера покрылись простынями и одеялами, сушившимися на солнце.

— Миссис Агуйла? — осведомился Куинн.

Она с подозрением уставилась на него, как обычная домохозяйка, обнаружившая в дверях своего дома налогового инспектора. Затем откинула прядь выгоревших волос.

— Да. Что вы хотите?

— Меня зовут Джо Куинн. Можно с вами несколько минут поговорить?

— О чем?

— О вашей сестре.

На секунду в ее глазах мелькнуло удивление, но голос остался спокойным.

— Думаю, нет. Я не обсуждаю свою сестру с представителями прессы.

— Я не репортер, миссис Агуйла. Вообще не официальное лицо. Просто городской житель, который интересуется делом вашей сестры. Я знаю, что скоро будет рассматриваться прошение о ее освобождении, и слышал, может так сложиться, что его отклонят.

— Но почему? Вела она себя хорошо… Почему бы им не предоставить ей еще один шанс? Кстати, как вы меня нашли? И как вообще узнали, кто я такая?

— С удовольствием объясню, если позволите мне подняться на борт.

— У меня нет времени, — резко сказала она. — Очень много дел.

— Я постараюсь быть кратким.

Миссис Агуйла внимательно наблюдала, как он привязывал к бую ялик и неуклюже карабкался по трапу. «Рути К.» была далеко не столь изысканной и великолепной, как «Красотка Брини», — рабочее судно, созданное совсем не для развлечений; палуба сверкала от рыбьей чешуи, и адмирал со своей Элси наверняка сморщили бы носы от тесноты, но Куинн чувствовал себя здесь, как дома.

— Найти вас мне помогла миссис Кинг, сотрудница вашего брата, — пояснил он. — Я говорил с ней в Чикоте. И еще со многими людьми, например с Мартой О'Горман. Вы ее не помните?

— Да мы по сути никогда с ней и не встречались.

— А с ее мужем?

— А вам это зачем? — отпарировала миссис Агуйла. — Вы же сказали, что хотите поговорить о моей сестре, Альберте. О'Горманы меня не интересуют. Если я смогу чем-нибудь помочь Альберте, я это, естественно, сделаю, но не понимаю, какое отношение к этому имеют О'Горманы. Единственное, что их связывает, — то, что все они живут в Чикоте.

— Альберта была бухгалтером, О'Горман, в известном смысле, тоже.

— И еще не меньше сотни горожан.

— Верно, — хмыкнул Куинн. — Только ни с кем из этой сотни ничего особо интересного как-то не случилось. А вот Альберта с О'Горманом попали в обстоятельства довольно необычные — причем, что характерно, в один месяц.

— В один месяц? — повторила миссис Агуйла. — Боюсь, это не совсем так, мистер Куинн. Над Альбертой ее рок тяготел годы и годы. Если говорить без обиняков, она начала воровать задолго до того, как О'Горман вообще появился в Чикоте. Один Бог знает, зачем ей это понадобилось. Она же ни в чем не нуждалась, да, казалось, и не стремилась особо ни к чему. Разве что выйти замуж и нарожать детишек, но даже об этом она никогда не говорила. Я часто вспоминаю, как мы жили вчетвером — Альберта, Джордж, я и мама. Самая обычная семья. Вместе обедали, вместе проводили вечера… И за все это время, за все годы, Альберта ни разу не дала ни малейшего повода подумать, что с ней что-то не в порядке. Когда пришло несчастье, я была уже замужем за Фрэнком и жила здесь, в Сан-Феличе. Купила как-то вечером газету, а там, на первой странице, — фотография Альберты. И вся история… — она горестно отвернулась, будто вновь переживая чувства, охватившие ее в то далекое мгновение.

— Вы дружили с сестрой, миссис Агуйла?

— Разумеется. Некоторые говорят, что Альберта была холодным человеком, но по отношению к нам с Джорджем она всегда вела себя, как нежная и любящая сестра. Любила делать подарки, устраивать разные сюрпризы… О, сейчас-то я понимаю, что деньги, которые она на это тратила, ей не принадлежали. И она пыталась таким образом купить ту любовь, которой ей, видимо, недоставало. Бедная Альберта!

— У нее так и не было ни одного серьезного романа? — поинтересовался Куинн.

— Нет, пожалуй. Возникали время от времени какие-то знакомые, но, казалось, мужчины каждый раз приходили от нее в замешательство…

— Как же она проводила свободное время?

— Брала на дом дополнительную работу. Ходила в кино, на лекции, концерты…

— Одна?

— Как правило. Для нее, судя по всему, это не имело особого значения. Хотя мама всегда беспокоилась, считала, что это бросает тень на Альберту. Ну, то, что у нее нет друзей, что она не ведет светской жизни… правда, сама Альберта светской жизни терпеть не могла.

— В самом деле не любила или просто разочаровалась в собственных перспективах?

— Нет, знаете, признаков разочарования я в ней не замечала. Наоборот, в последний год, когда я еще жила дома, она казалась очень довольной. Не счастливой, а именно довольной, если вы понимаете, что я имею в виду. Так, будто она подчинилась тому, как сложилась жизнь, и собирается извлечь из этого максимум удовольствия. Возможно, просто возраст взял свое, и ее перестало мучить затянувшееся девичество…

— Сколько лет ей тогда было?

— Тридцать два.

— Не рано ли она смирилась? — усмехнулся Куинн.

— Вы просто ее не знали. Для нее — в самый раз. Альберта всегда относилась к себе удивительно реалистично. Она не парила в мечтах, как я, например, не грезила об идеальной любви, о сказочном принце, подъезжающем к парадной двери в золотой карете… — Рут застенчиво засмеялась и положила на фальшборт руку жестом, исполненным гордости и уверенности в себе. — Вот уж никогда не думала, что найду счастье в старой лоханке, пропахшей рыбьей чешуей.

Она сделала паузу, будто ожидая возражений, и Куинн с удовольствием ей подыграл, пространно и мотивированно утверждая, что «Рути К.»— отнюдь не старая лоханка, а прекрасное морское судно.

— …но вернемся к Альберте, миссис Агуйла. Если вспомнить, сколько лет она присваивала казенные деньги, трудно согласиться с вашим утверждением, что она была такой уж реалисткой. Должна же была соображать, что в один прекрасный день ее непременно застукают. Почему она не остановилась? Или хотя бы не убежала, пока существовала возможность?

— Может, ей хотелось быть наказанной, — пожала плечами Рут. — Для вас это, наверное, прозвучит странно, но мне кажется, что у Альберты была необычайно чувствительная совесть. Она отличалась высокой моралью во всем, что делала. Если, например, давала обещание — всегда его выполняла, независимо от того, сколько времени и сил это от нее требовало. Помню, еще детьми мы как-то попали в одну неприятную историю. Альберта первой призналась и безропотно перенесла наказание. Она всегда была намного мужественнее меня. Такой и осталась.

— Такой и осталась, — медленно повторил Куинн. — Означает ли это, что вы навещаете ее в тюрьме?

— Всегда, как только могу, хотя, к сожалению, не так часто, как хотелось бы. Думаю, я была у нее раз семь-восемь.

— Вы пишете ей?

— Да.

— И она отвечает?

— Да.

— Вы не могли бы показать мне ее письма, миссис Агуйла?

— Нет, — покраснела она. — Я их не храню. Дети, правда, пока читать не умеют, но у них есть друзья постарше. А еще няни, родственники Фрэнка… Нет-нет, Альберты я не стыжусь, но кричать всюду, что она моя сестра… ни к чему. Это никому не нужно — ни мужу, ни детям, ни ей самой.

— Какие письма она пишет?

— Милые, вежливые, короткие. Именно такие, каких от нее и можно было ожидать. По ним не скажешь, чтобы она чувствовала себя такой уж несчастной. Даже единственная ее жалоба касается не тюрьмы, а Джорджа.

— Она жалуется, что не имеет от него вестей?

Рут уставилась на Куинна, приоткрыв от удивления рот.

— Нет, конечно. С чего это вы так решили?

— Я так понял, что по настоянию матери Джордж прервал с Альбертой всякие отношения.

— Кто это вам сказал?

— Джон Ронда, издатель «Маяка Чикота», и миссис Кинг, сотрудница Джорджа.

— Ну, их я не знаю, а потому лжецами назвать не могу. Но можете поверить, что никогда в жизни я не слышала подобной чепухи. Да Джордж вообще не способен отвернуться от члена своей, семьи! А уж Альберте он предан совершенно безгранично. Для него она не женщина под сорок, осужденная за серьезное преступление, а все та же маленькая сестренка, которую нужно оберегать от напастей. Я тоже младшая, но Джордж знает, что я замужем и за меня есть кому постоять, поэтому ко мне он относится спокойнее. А за Альберту он волнуется и безумно ее обожает. Но почему эти двое вздумали возвести на него такую напраслину?

— Мне кажется, — предположил Куинн, — что они оба сами в это верили.

— Но почему? Откуда они это взяли?

— Очевидно, от Джорджа. Оба они — его друзья. Особенно миссис Кинг.

— Полный бред, — быстро и решительно проговорила Рут. — Джордж в любом случае не стал бы выставлять себя подлецом. А уж тем более когда на самом деле он делает для Альберты все возможное. Больше, чем хотела бы от него она. На это она и жалуется мне в своих письмах. Ежемесячные визиты Джорджа для нее — сплошное расстройство: он слишком эмоционален. Все время пытается ей чем-нибудь помочь, а она отказывается. Говорит, что достаточно взрослая и вполне способна сама нести свою ношу, а вид страданий Джорджа лишь усугубляет ее собственные. Она просто умоляла его, чтобы он по крайней мере не ездил к ней так часто. Но он все равно продолжает ездить.

— Обычно заключенные буквально дни считают в ожидании таких встреч.

— Я же вам говорила: Альберта — реалистка. Коль уж вид страданий Джорджа усиливает ее собственные, она неизбежно приходит к выводу, что его визиты ей не нужны.

— Возможно, какой-то смысл в этом и есть, — пожал плечами Куинн. — Но все равно мне кажется, что она, может быть, скрывает истинную причину.

— И что же это, по-вашему, за причина?

— Кто знает? Предположим, она боится, что Джордж разрушит защиту, которую она так старательно выстроила, чтобы принять свое положение и приспособиться к нему. Вот вы сказали, что она не кажется несчастной. Это в самом деле так, миссис Агуйла, или вам просто хочется в это верить?

— Возможно, и то, и другое.

— Кстати, бывает ведь и такая штука, как счастливое страдание. Разве не так?

— Да. Если вы хотите, чтобы вас наказали, и вас наказывают. Или если ожидаете в перспективе что-то очень хорошее — потом, когда кончится плохое.

— Например, крупную сумму денег…

Некоторое время она молчала, глядя вниз, на маслянистую от нефти воду, бьющуюся о серый корпус «Рути К.».

— Денег? Нет, мистер Куинн, — задумчиво проговорила она. — Что-то сестра потратила, большую часть — проиграла. Она писала мне, что, бывало, все выходные проводила в Лас-Вегасе, в то время как мама и Джордж считали, что она в Лос-Анджелесе или в Сан-Франциско, поехала за покупками или походить по театрам… Странно, не правда ли? Альберта — последняя женщина на земле, которую я заподозрила бы в страсти к азартным играм.

— Такими последними на земле Лас-Вегас переполнен.

— Наверное, есть что-то особенное в психике людей, которые проводят за игрой неделю за неделей.

— Только если не везет, — уточнил Куинн. — Тогда, действительно, и помыслить нельзя, чтобы остановиться.

Миссис Агуйла с сожалением покачала головой.

— Подумать только, год за годом она крала эти деньги, и все для чего? Для того, чтобы выбросить их на ветер. Нет, этого мой разум постичь не в состоянии, мистер Куинн. Понимаете, Альберта никогда и ничего не делала под влиянием импульса. Она была методична до мелочей. Заранее продумывала все, что собиралась сделать — от расходов на гардероб до дороги в контору и обратно. Даже в киношку не могла сбегать просто так — это неизменно превращалось в целое мероприятие. Если сеанс начинался в половине восьмого — обед должен был быть подан ровно в шесть, тарелки вымыты и убраны до семи и так далее. Ходить с ней куда-нибудь было чистым наказанием: ты все время чувствовала, что она, выполняя данное мероприятие, методично обдумывает свой следующий шаг.

«Ну, сейчас у нее только одно дело — сидеть в тюрьме, — подумал Куинн. — Интересно, какой следующий шаг она планирует? Если Ронда прав, то выпустят ее еще не скоро».

— Насколько я понимаю, — вслух произнес он, — ошибка, на которой подловили Альберту в банке, была совсем незначительной.

— Да.

— Я тут, понимаете ли, вспомнил еще одну крохотную ошибку, которая вызвала еще более крутые последствия, чем у вашей сестры.

— И что же это было?

— О'Горман исчез поздно вечером по пути в контору, куда он возвращался, чтобы исправить ошибку в бумагах, сделанную им днем. Два бухгалтера, две незначительные ошибки, две сломанные судьбы — и все в течение одного месяца, в одном крошечном городке. Добавьте к этому то, что одно время О'Горман работал на Джорджа Хейвуда и, по всей видимости, знал Альберту, хотя бы в лицо. И еще одно: когда я приехал в Чикот навести справки об О'Гормане, любопытство Джорджа усилилось до такой степени, что он не побоялся обшарить мой номер в мотеле.

— Если бы вы знали Джорджа, то поняли бы, что это абсолютно исключено.

— Я, конечно, постараюсь с ним познакомиться, — усмехнулся Куинн. — Но до сих пор мне такой возможности не представилось.

— Что же касается ваших подозрений — а кроме них, насколько я понимаю, у вас ничего нет, — то вы, похоже, забыли: обстоятельства этого дела тщательно расследовались. Полиция изучала все мыслимые варианты. В Чикоте едва ли найдется хоть один человек, которого бы не допросили. Я это знаю, потому что Джордж высылал мне каждый номер «Маяка», где печатались материалы следствия.

— Зачем?

— Думал, что мне будет интересно, хотя из Чикота я к тому времени уже уехала, да и с О'Горманом была знакома разве что шапочно.

— Что вы подразумеваете под этим?

— Ну, видела его пару раз в конторе. Интересный был мужчина, только чувствовалось в нем нечто… изнеженное, что ли. Даже, можно сказать, женственное. Это-то меня и оттолкнуло. Слово, может быть, слишком сильное, но довольно точно отражает те чувства, которые я к нему испытывала.

— Определенному типу женщин такие мужчины очень даже нравятся, — хмыкнул Куинн. — А с Мартой О'Горман, судя по вашим словам, вы и вовсе не встречались?

— Нет. Правда, однажды мне ее показали на улице.

— Кто?

— Джордж, — с минуту поколебавшись, призналась она. — Ему она казалась очень привлекательной. Все удивлялся, чего это она тратит себя на такое ничтожество, как О'Горман.

Куинну это тоже казалось странноватым, несмотря на все радужные воспоминания Марты о годах замужества.

— Джордж ею увлекался? — осторожно поинтересовался он.

— Думаю, мог бы, не будь она замужем. Джорджу нужна была жена. Да и сейчас нужна. Когда он овдовел, ему и тридцати не было. И чем дальше он остается один, с мамой, тем труднее ему будет вырваться. Уж я-то знаю — самой пришлось через это пройти.

«Надо же, — подумал Куинн, — в этом деле куда ни сунься — всюду натыкаешься на Джорджа. Похоже, оба скандальных происшествия в Чикоте действительно связаны между собой — только не через Альберту, как я полагал, а именно через этого добра молодца. Джордж и Марта О'Горман. Респектабельный бизнесмен и убитая горем вдова. Так, может, истинная причина ее затянувшегося вдовства — вовсе не преданность памяти супруга? Просто она пребывает в ожидании, пока сыночек-паинька вырвется из матушкиных объятий. Хотя, строго говоря, О'Гормана могла отправить к праотцам и Вилли Кинг — уж очень она интересуется этим делом. Но положа руку на сердце: если бы мне пришлось держать пари на эту парочку, то на Вилли я не поставил бы и пятицентовика».

Вслух он спросил:

— Вы говорили о лояльности Джорджа по отношению к матери и о его любви к сестре. Разве это сочетается?

— Даже слишком.

— То есть?

На щеках ее появились красные пятна, а пальцы крепко вцепились в поручень, будто она боялась свалиться за борт.

— Наверное, мне не стоило говорить — я не психолог и не имею права анализировать людей. Только… никак не могу отделаться от мысли, что, вернувшись домой после смерти жены, Джордж совершил ошибку. Он — человек мягкий, теплый, из тех мужчин, которые способны на большое чувство и сами его заслуживают… Я имею в виду настоящую любовь, а не ту истерию, которую называют этим словом мама и Альберта. Может, так говорить с моей стороны и не особо гуманно, и не стала бы я этого делать, если бы они вели себя более порядочно по отношению к моему собственному браку с Фрэнком. Вот такой длинный ответ на ваш короткий вопрос. А если в двух словах — да, Альберта очень любила Джорджа. Без него ее жизнь могла бы сложиться куда удачнее. Вышла бы замуж, как все женщины… Думаю, Джордж так или иначе это понимает и чувствует за собой вину, потому и ездит ее навещать. Ну, а там они начинают любоваться страданиями друг друга и… Господи, из-за всей этой отвратительной путаницы я буквально заболеваю. Наверное, весь этот монолог — только из-за того, что я и себе боюсь признаться, как я их ненавижу. Всех троих. Не хочу, чтобы Фрэнк и мои дети хоть когда-нибудь с ними столкнулись.

Куинна удивил неожиданный взрыв ее чувств, да и сама Рут, казалось, была слегка ошарашена. Взгляд ее беспокойно пробежал по пришвартованным поблизости судам, как бы желая удостовериться, что никто ее не услышал. Затем она повернулась к Куинну со слабой, застенчивой улыбкой на губах.

— Фрэнк уверяет, что я всегда завожусь, стоит заговорить о моей семье. Как ни стараюсь смотреть на них со стороны, все равно кончаю истерикой.

— Ничего не имел бы против, если бы все истерики, с которыми мне приходилось сталкиваться, были такими спокойными.

— Понимаете, единственное, чего я хочу от своего семейства, — чтобы меня оставили в покое. Когда я смотрела, как вы карабкались по трапу… я ведь знала, что вы собираетесь спрашивать об Альберте… Я вас чуть за борт не спихнула!

— Рад, что вы этого не сделали, — серьезно сказал Куинн. — Хотите верьте, хотите нет, но то, что на мне, — мой единственный костюм.

На «Красотку Брини» он вернулся только к пяти вечера. Адмирал расхаживал по палубе, как бык по пастбищу: в новом белом кителе, но с прежним хмурым выражением на физиономии.

— Вы, ленивый бездельник! Где вас носило, черт возьми? Ваша обязанность — торчать на борту двадцать четыре часа в сутки!

— Понимаете, адмирал, я увидел на молу потрясающую блондинку. Судя по описанию, она была похожа на Элси, вот я и решил проверить. И это действительно оказалась Элси…

— Господи! Надо быстрее сматываться! Позовите капитана, живо! Скажите ему, что мы отплываем немедленно!

— …Элси Дулитл из Спокейна. Чудесная девушка.

— Что-о?! — взревел Коннелли. — Вы что, шуточки шутить решили? Уж не надо мной ли? Да я вам в зубы дам!

— Можете испортить себе китель, — предупредил Куинн.

— Господи, будь я хоть лет на двадцать моложе…

— А-а, ничего не изменилось бы. Были бы тем же безмозглым пьяницей, который в джин-рамми даже у коккер-спаниеля не в состоянии выиграть, если не смошенничает.

— Это я мошенничаю? — взвыл Коннелли. — Да я в жизни не мошенничал! Извинитесь, или я на вас в суд подам. За клевету!

— Да я ведь вас в первой же партии подловил, — насмешливо напомнил ему Куинн. — Чем мошенничать, лучше бы играть толком научились. Уроки, что ли, берите.

— Но вы же выиграли. Как я мог мошенничать, если вы выиграли?

— Потому что я-то как раз брал уроки.

Рот у Коннелли распахнулся, как у рыбы на крючке. Потом окрестности огласил рев, перед которым все его предыдущие выкрики казались жалким шепотом.

— Вы меня надули! — бушевал адмирал. — Вы просто мелкий воришка!

Затем он столь же пронзительно принялся призывать на помощь капитана Мак-Брида, команду, полицию и портовый патруль. Никто из них объявляться не торопился, но с дюжину зевак на пристани, действительно, собралось. Куинн спокойно спустился по сходням, не поднимая вопроса о жалованье. В кармане у него уютно покоились три сотни долларов, выигранных у Коннелли в карты, — это как раз равнялось плате за четыре дня, из расчета по семьдесят пять долларов в день; такой способ расчета казался ему гораздо более привлекательным.

Семь футов тебе под килем, адмирал.

Теколотская женская тюрьма представляла собой несколько мрачных бетонных строений, сгрудившихся на каменистом плато площадью ярдов в двести, возвышавшемся над Оленьей долиной. Приближаясь к ней, Куинн предположил, что участок этот выбрали, дабы отбить у заключенных всякую охоту к побегам: бежать отсюда было некуда.

Природа здесь была еще суровее той, что окружала Тауэр. На пятьдесят миль вокруг — ни единого городка, а не поддающаяся плугу почва и слишком редкие дожди обескураживали самых оптимистичных фермеров и скотоводов. Последние десятки метров покрытой гравием дороги, ведущей в Теколоту, выглядели так, будто строители, не выдержав, плюнули и удалились отсюда в полнейшем отчаянии.

В административном здании Куинн объяснил служительнице, что хотел бы видеть Альберту Хейвуд, и предъявил лицензию частного детектива, выданную ему в штате Невада. После получасового допроса его проводили через мощеный двор и оставили в одной из комнат на первом этаже трехэтажного бетонного строения. Выглядела комната так, будто кто-то взялся однажды навести в ней уют, но, взяв пример с дорожников, бросил дело на середине. Половину окон украшали занавески; на стенах висело несколько писанных маслом картин. Наличествовало два-три мягких стула, но остальные сидячие места обеспечивались деревянными скамьями — кстати, точно такими же, как в общей столовой Тауэра.

Народа в комнате скопилось немало. Возле двери тревожно перешептывалась пожилая пара; у одного из окон стояла молодая женщина, подлинное лицо коей было практически невозможно разглядеть из-за многослойного грима; у другого — мужчина возраста Куинна, с мрачными глазами и в столь же мрачном костюме; на Скамьях сидели три женщины в голубой униформе, беспокойная, веселая группка работяг и еще один мужчина с сыном-подростком, ведущие бесконечный, наверняка не последний спор о том, стоило ли сюда приходить. В углу приткнулась седая старушка с бумажным пакетом в руках; сквозь прорези в бумаге Куинн видел красный блеск яблок.

Время от времени охранник выкликал чью-нибудь фамилию, и человек поспешно выходил. Наконец в комнате остались только Куинн и отец с сыном.

— Сейчас ты должен быть особенно ласков с мамой, слышишь? — произнес отец тихим, напряженным голосом. — Постарайся выглядеть повеселее. Это ведь твоя мама!

— А то я не знаю! Да мне об этом в школе каждый день напоминают!

— Не надо сейчас об этом. Постарайся держать себя в руках. Ей ведь одиноко. Она так ждет свиданий, чтобы тебя увидеть! В конце концов не так уж много я у тебя прошу. Улыбнись ей, скажи, что она хорошо выглядит и ты по ней скучаешь…

— Не могу. Это все неправда!

— Замолчи и слушай меня. Думаешь, мне так приятно? Или кто-нибудь приходит сюда поразвлечься? Или твоей матери нравится сидеть здесь, в запертой камере?

— Ничего я не думаю, — равнодушно обронил мальчик. — Не хочу я ничего думать.

— А надо бы. Смотри, Майк, я тебя предупредил. Веди себя как следует. А то моему терпению придет конец.

Снова появился охранник.

— Теперь можете пройти вы, мистер Уильямс. Привет, Майк. Как дела? По-прежнему первый ученик?

Мальчик промолчал.

— Да, он у нас отличник, — поторопился ответить за него отец. — Совсем не в меня, честно говоря. Мозги у него от матери. Ты ей должен быть благодарен, сынок.

— Еще чего! Не хочу я от нее никаких мозгов. Ничего я не хочу.

Все трое вышли в коридор.

Куинну пришлось проторчать в комнате еще минут пятнадцать. За это время он успел подробно изучить картины на стенах, обивку стульев и вид из окон на трехэтажные бетонные коробки — точно такие же, как та, в которой находился он сам. Невольно он задумался о роде человеческом, строящем космические корабли и в то же время посылающем собратьев в эти жуткие пеналы, учитывая притом, что денег на семерых астронавтов было затрачено едва ли не больше, чем на четверть миллиона заключенных.

В дверях появилась плотная женщина в форме надзирательницы.

— Мистер Куинн?

— Да.

— Вашего имени нет в списке лиц, которым дозволено посещать мисс Хейвуд.

— Я же объяснил все в административном здании.

— Я знаю. Но вот согласится ли мисс Хейвуд побеседовать с вами, решать ей самой. Следуйте за мной, пожалуйста.

Зал свиданий был заполнен до отказа; воздух в нем, казалось, жужжал от разговоров. Альберта Хейвуд сидела за решетчатой перегородкой с таким спокойствием, будто на своем рабочем месте в банке. Ее маленькие руки свободно лежали на стойке, а голубые глаза смотрели с такой профессионально-настороженной доброжелательностью, что Куинн невольно удивился, не услышав от нее сакраментального: «Разумеется, дорогой сэр, мы с удовольствием откроем для вас счет».

— Боже мой, — вместо этого произнесла она, — что это вы меня так рассматриваете? Никогда раньше не были в тюрьме?

— Признаться, нет.

— Надзирательница сообщила, что ваша фамилия Куинн. Некоторых из моих прежних посетителей звали так же; я подумала, что вы — один из них. Теперь вижу, что нет. Мы ведь никогда прежде не встречались, верно?

— Именно так, мисс Хейвуд.

— Тогда зачем вы сюда пришли?

— Я частный детектив, — объяснил Куинн.

— В самом деле? Интересная, должно быть, работа. Не припомню, чтобы я когда-нибудь встречала хоть одного частного детектива. Чем, кстати, они занимаются?

— Всем, за что им платят.

— О цели вашего визита мне это ничего не говорит, — парировала она, и в ее голосе Куинну послышался вызов. — Должна признаться, что в последние несколько лет мой мир довольно замкнут.

— Меня наняли, чтобы найти Патрика О'Гормана.

Реакция Альберты оказалась неожиданной и застала его врасплох. Лицо ее исказилось от ярости, рот приоткрылся, будто у нее внезапно перехватило дыхание.

— Тогда ищите его! — воскликнула она. — Не теряйте здесь времени, идите и найдите его. А когда найдете — выдайте ему все, чего он заслуживает.

— Вы, должно быть, хорошо его знали, мисс Хейвуд, раз так разволновались.

— Вовсе я не разволновалась. И Патрика О'Гормана почти не знала. Это все из-за того, что он со мною сделал.

— Что именно?

— Если бы он тогда не исчез, я бы здесь не сидела. Целый месяц весь город ничего не делал, а только говорил о нем. О'Горман то, О'Горман се, да почему, да как, кто, когда… Я бы никогда не допустила дурацкой ошибки в гроссбухе, если бы голова не была забита всей этой ерундой, из-за которой я совершенно не могла сконцентрироваться. Такая суматоха из-за столь ординарного, невзрачного человечка — это же абсурд! Конечно, моя деятельность на том и закончилась — она ведь требовала большой сосредоточенности и тщательного исполнения.

— Не сомневаюсь, — поддакнул Куинн.

— И вот какой-то дурак решил сбежать из дома, а я в результате оказалась в тюрьме. Я, совершенно невинный очевидец, и не более того.

Альберта вещала столь убежденно, что Куинн невольно задал себе вопрос: всегда она так думала или годы скуки и ожидания в Теколоте так повлияли на ее сознание? Как бы то ни было, в настоящее время она в собственных глазах выглядела мученицей, а О'Горман — законченным негодяем. Белое и черное.

Она уставилась на Куинна сквозь решетку; зрачки ее сузились.

— Скажите, только честно: это справедливо?

— Я недостаточно знаком с деталями, чтобы сформулировать свое мнение.

— А никаких деталей и не надо. О'Горман, и никто другой, усадил меня за эту решетку. Может быть, даже нарочно.

— Ну, это уж вряд ли, мисс Хейвуд. Не мог же он предвидеть, что из-за его исчезновения ослабнет ваше внимание. Вы ведь, по вашим же словам, были едва знакомы. Разве не так?

— Мы раскланивались, — признала она сквозь зубы, явно сожалея, что так много делала для человека, столь виновного в ее неприятностях. — Конечно, если в будущем наши пути еще пересекутся, я постараюсь его совершенно игнорировать.

— Не думаю, что ваши пути пересекутся, мисс Хейвуд.

— Почему бы и нет? Я вовсе не собираюсь сидеть здесь вечно.

— Вы-то нет, а вот О'Горман, вполне вероятно, никогда не выберется оттуда, куда он попал. Большинство людей считает, что он убит.

— Кому это понадобилось его убивать? Конечно, если он не проделал еще с кем-нибудь такой же грязный трюк, как со мной.

— Нет ни малейших доказательств, что кто-либо питал к нему неприязнь.

— В любом случае не думаю, чтобы его убили. Он не мертв, нет. Этого просто не может быть.

— Почему?

Она приподнялась, будто собираясь пуститься наутек от его вопроса. Потом вспомнила, что охрана наблюдает за ней, и снова села.

— Потому что тогда мне некого будет винить. Кто-то же должен быть виноват! Кто-то должен нести ответственность. Не-ет, он все это нарочно подстроил! Может, ему показалось, что я вела себя по отношению к нему слишком снобистски? Или он разозлился из-за того, что Джордж был им недоволен?

— Как бы то ни было, впутывать вас О'Горман наверняка не собирался, мисс Хейвуд.

— Но он ВПУТАЛ меня.

— Даже если так, я уверен, что это не входили в его намерения.

— Да, они мне все время твердят то же самое. Только они ведь всего не знают.

Альберта не объяснила, кто такие были эти таинственные «они», но Куинн догадался, что ее уже не раз направляли к тюремным психиатрам. Возможно, и Джорджа тоже.

— Ваш брат часто приезжает вас навестить, мисс Хейвуд?

— Каждый месяц, — она прижала кончики пальцев к вискам, будто почувствовав внезапно сильную боль. — Я бы хотела, чтобы он приезжал пореже. Слишком печально. Он рассказывает о старых друзьях, о знакомых местах, и я уже не в состоянии думать ни о чем, кроме того, что я потеряла. Я становлюсь слишком эмоциональной. Или он начинает говорить о будущем, а это еще хуже. Тут, даже если понимаешь, что будущее есть, ощутить это невозможно. Каждый день как год. По моей оценке, конечно, — добавила она с мимолетной горькой улыбкой. — Сейчас у меня год рождения где-то в районе 1885 — немного поздновато думать о будущем. Я, конечно, им ничего такого не говорю — они решат, что у меня депрессия, меланхолия… о, у них много названий. Хотя правильное только одно: тюрьма. Даже смешно, как они пытаются избежать этого слова, чем-нибудь его заменить. «Исправительный институт», например, или «Отделение совершеннолетних специалистов»… Фантастические термины! А на самом деле — я просто заключенная, сижу в тюрьме, и слушать радостную болтовню Джорджа о поездке в Европу и о будущей работе в его фирме мне уже невмоготу. Я от этого заболеваю. О какой поездке в Европу может идти речь для того, кто заперт в клетке и кому в ближайшие пять лет ничего другого не светит? Почему я здесь? Почему мы все здесь? Должен же быть какой-нибудь другой способ. Да и есть, наверное. Если общество хочет отомстить нам за наши преступления, почему бы не высечь нас перед городской ратушей? Почему не подвергнуть пыткам и на этом покончить? Зачем нас бросили сюда на долгие, бесконечные годы, когда мы могли бы делать что-нибудь полезное? Мы, как овощи, влачим растительное существование. Только овощи в конце концов съедают, а у лас нет и этого удовлетворения. Мы не годимся даже на корм собакам, — она вытянула руки вперед. — Затолкайте меня в мясорубку! Измельчите меня! Позвольте мне насытить какую-нибудь голодную собаку или умирающую от голода кошку!

Альберта повысила голос, и люди в соседних отсеках стали с любопытством поглядывать на нее.

— Позвольте мне быть полезной! — кричала она. — Измельчите меня! Послушайте, вы все! Разве вы не хотите быть измельченными, чтобы накормить умирающих животных?

К ним, позвякивая висящими на поясе ключами, заспешила надзирательница в серо-голубой униформе.

— Что-нибудь случилось, мисс Хейвуд?

— Тюрьма. Я в тюрьме, а животные умирают от голода!

— Тише. Они не умирают.

— Вы о них не заботитесь!

— Меня больше беспокоите вы, — приветливо заметила надзирательница. — Пойдемте, я отведу вас в вашу комнату.

— В клетку. Я заключенная и живу в клетке, а не в комнате.

— Как бы то ни было, вы туда вернетесь. Я не хочу, чтобы продолжалась эта суматоха. Ну, будьте же хорошей девочкой.

— Я не могу быть хорошей девочкой, — отчетливо произнесла мисс Хейвуд. — Я плохая женщина, которая живет в тюремной клетке…

— Ну, ради Бога!

— …и ожидает ваших оскорблений.

Надзирательница положила твердую руку на локоть Альберты и вывела ее. Разговоры в отсеках возобновились, но голоса стали тише, звучали настороженно, и, когда Куинн поднялся, чтобы уйти, ему показалось, что все заключенные провожают его полными осуждения взглядами: «Вы не ответили на ее вопрос, мистер. Почему мы все здесь?»

Куинн вернулся в административный корпус и после неизбежных проволочек получил разрешение увидеться с тюремным психиатром.

Миссис Браунинг оказалась молодой особой, чрезвычайно серьезной и целенаправленной.

— Пребывание в тюрьме у всех вызывает сильное напряжение, это естественно. Правда, ваше сообщение о выходке мисс Хейвуд меня удивило. Не думала, что она способна на такое. Впрочем, я должна признаться, что не очень много ею занималась, — она поправила очки, как бы желая рассмотреть Альберту получше. — В подобных институтах, где отделы психиатрии вечно не укомплектованы, они, как правило, похожи на скрипящую, требующую смазки телегу. И один Бог знает, сколько здесь скрипящих колес. Так что до спокойных людей, вроде мисс Хейвуд, у нас обычно просто не доходят руки.

— Она никогда не вызывала у вас никакого беспокойства?

— О, нет. Она прекрасно работает в тюремной библиотеке, преподает на бухгалтерских курсах. — Куинн усмехнулся, но миссис Браунинг, судя по всему, не поняла юмора ситуации и серьезно продолжала: — К тому же у нее настоящий природный талант к математике.

— Об этом я догадался.

— Я часто отмечала, что у женщин математические способности влекут за собой отсутствие эмоций и душевного тепла. Другие заключенные мисс Хейвуд уважают, но не любят; у нее нет близких друзей или хотя бы людей, которым бы она полностью доверяла. Думаю, так было и до того, как она попала к нам. Только один человек приезжает ее навещать — ее брат, и, по моему мнению, в его визитах нет ничего хорошего.

— В каком смысле?

— О, она их, насколько я понимаю, очень ждет, но после надолго остается в подавленном состоянии. Я не имею в виду, конечно, поведение вроде сегодняшнего. Мисс Хейвуд уходит в себя. Молчит. Выглядит так, будто ей хочется многое сказать, выговориться, но она никак не может начать.

— Вот сегодня и начала.

— Да, возможно, это был прорыв, — взгляд у миссис Браунинг стал напряженным, будто она пыталась разглядеть вдали тонкую серебряную нить, видимую ей одной. — Я заметила в мисс Хейвуд еще одну странность, во всяком случае мне это кажется странным, учитывая ее обстоятельства. Ей около сорока, у нее еще около пяти лет отсидки, на воле — ни мужа, ни семьи, куда она могла бы вернуться, и вряд ли ей удастся найти работу по своей профессии. Другими словами, ее будущее рисуется в довольно мрачных красках. Да и чисто психологически чувство, доминирующее в ней сегодня, — ожидание смерти. И вместе с тем она невероятно заботится о себе. Соблюдает диету — учтите, что еда здесь неважная, с массой крахмала, и диета тут требует большой силы воли. Каждый день делает в камере зарядку — полчаса утром, полчаса вечером. Восемнадцать долларов, которые ей ежемесячно разрешается потратить в тюремной лавке, — дает их ей, конечно, брат, — она расходует на витамины. Единственное, что остается предположить: если она и ждет смерти, то твердо решила умереть здоровой…

Ночь Куинн провел в Сан-Феличе, а к следующему полудню был уже в Чикоте. Погода за эту неделю не улучшилась. Процветающий городок нефтяников по-прежнему лежал весь высушенный безжалостным солнцем.

Он остановился в том же мотеле.

Дежуривший за стойкой администратора мистер Фрисби с изумлением воззрился на него.

— Боже мой, мистер Куинн, это снова вы?

— Да.

— Рад, что вы не обиделись на тот маленький инцидент — помните, в вашем номере, неделю назад! Я предупредил дедушку, чтобы он был повнимательней, так что больше этого не повторится. Уверяю вас.

— Я тоже не думаю, чтобы это повторилось.

— Есть что-нибудь новенькое насчет О'Гормана?

— Немного.

Фрисби перегнулся через стойку.

— Я не хотел бы в это вмешиваться, — таинственно прошептал он, — шериф — мой друг, иногда он даже назначает меня своим помощником[12], но мне кажется, что это дело специально запутали.

— Зачем?

— Да все из-за местного патриотизма. Понимаете, наши власти даже мысли не могут допустить, что подростковая преступность в маленьком городке, может быть не меньше, чем в большом. Даже хуже. Мне все это вот как представляется: когда О'Горман возвращался из конторы, его просто остановила кучка юных негодяев, решивших позабавиться. Стащили его с дороги, и дело с концом. Они и со мной такое в прошлом году проделали. В результате я очнулся в канаве с двумя сломанными ребрами и сотрясением мозга. И никакие это были не бандиты — просто детишки, и причин на меня нападать у них никаких не было, кроме безделья и стремления поразвлечься. Понимаете, у нас в округе многие детишки, особенно на ранчо, впервые садятся за руль уже лет в десять-одиннадцать. Так что к шестнадцати они знают о машине буквально все, кроме того, как себя в ней вести. В общем, мне больше повезло, чем О'Горману. Я оказался в канаве, а не в реке.

— А что, были какие-нибудь доказательства, что на него напали на дороге?

— Большая вмятина с левой стороны заднего бампера.

— Но шериф должен был ее заметить!

— Естественно, — кивнул Фрисби. — Я сам ему на нее указал. Я там был, когда машину вытаскивали из реки. И первое, что заметил, — точно такие же повреждения, как у моей собственной тачки годом раньше. Такая же вмятина на бампере и слабый след темно-зеленой краски на ней. Может, слишком слабый для анализа, но заметить можно, если, конечно, знать, что искать, и как следует приглядеться.

От волнения физиономия Фрисби порозовела и даже, казалось, увеличилась в размере. Куинн испугался, что сейчас она лопнет, как ярко-розовый воздушной шар.

— Все подтверждает мою версию, — горячо промолвил Фрисби и внезапно вздохнул. Лицо его поблекло и обрело нормальные размеры. — Кроме одного.

— И что же это такое?

— Марта О'Горман.

Имя резануло слух Куинна, будто фальшивая нота.

— Что Марта О'Горман?

— Не хочу утверждать, что леди говорила неправду, — снова горестно вздохнул Фрисби. — Я ее видел. Она производит впечатление спокойной, порядочной молодой женщины. Совсем не похожа на тех раскрашенных проституток, которых полно на улицах.

— Что сказала Марта О'Горман о вмятине на бампере?

— Сказала, что это она сама неделей раньше врезалась в фонарный столб, пытаясь припарковаться на улице с односторонним движением. На какой именно, вспомнить так и не смогла, но все ей поверили.

— Кроме вас.

— Мне показалось странным, что она забыла это место. Наш городок не так уж велик, — Фрисби тревожно выглянул в окно, будто ожидая увидеть спрятавшегося под ним шерифа. — Давайте на минуту предположим, что в машину О'Гормана врубилась чья-то еще — только не с ватагой юнцов, а с кем-то, у кого были причины желать его смерти. С кем-то, кто его действительно ненавидел. В таком случае история миссис О'Горман стала бы неплохим прикрытием, верно?

— Для нее?

— Или для нее… или, скажем, для этого «кого-то».

— Вы имеете в виду ее дружка?

— А что? Такое, между прочим, случается сплошь да рядом, — усмехнулся Фрисби. — Не подумайте, что у меня привычка — клеветать на невинных женщин. Ну, а вдруг она не так уж невинна? Подумайте-ка об этой вмятине, мистер Куинн. Почему она не смогла вспомнить, где ее получила, — так, чтобы это можно было проверить?

— Все так, но в ее пользу есть серьезный довод, которого вы не заметили. Все фонарные столбы в Чикоте темно-зеленые.

— И процентов пятнадцать машин вдобавок. Во всяком случае в том году, когда все это случилось.

— Как вы это определили?

— Так, провел небольшое частное расследование. Целый месяц отмечал машины, которые заезжали сюда. Из пятисот больше семидесяти были темно-зелеными.

— Большая работа. И все, чтобы доказать, что миссис О'Горман солгала?

Лицо Фрисби снова порозовело и стало распухать.

— Я не пытался доказать, что она лгала, — обиженно проворчал он. — Я лишь пытался найти правду, вот и все. Даже съездил, осмотрел фонарные столбы на улицах с односторонним движением — пытался найти тот, который она повредила.

— Ну, и как успехи?

— Да они, черт бы их побрал, все побитые. Их, понимаете, понатыкали слишком близко к проезжей части.

— Стало быть, ничего вы не доказали.

— Доказал, — резко возразил Фрисби. — Доказал, что в том году пятнадцать процентов машин были темно-зеленого цвета.

Из ближайшего автомата Куинн позвонил в больницу, где работала Марта О'Горман. Ему сказали, что она приболела и на дежурство не вышла. Он перезвонил ей домой. Детский голос объяснил, что мама лежит в постели с мигренью и подойти не может.

— Тогда, может быть, окажешь мне любезность? — попросил Куинн. — Сможешь ей кое-что передать?

— Конечно.

— Скажи ей, что Джо Куинн остановился в мотеле Фрисби на Мэйн-стрит. Если захочет, она может со мной встретиться.

«Вряд ли у нее появится такое желание, — подумал он, вешая трубку. — О'Горман для нее реальнее, чем я. Она все еще ждет, что однажды дверь откроется и войдет он. Впрочем, ждет ли?»

Этот маленький вопрос непрерывно звучал в его мозгу.

— Кто звонил, Ричард? — раздался из спальни голос Марты О'Горман. — И не кричи — окна открыты. Иди сюда и расскажи мне.

Ричард вошел и остановился в футе от кровати. Спустились вечерние тени; в комнате было так темно, что лицо его матери казалось неясным светлым пятном.

— Он сказал, что его зовут Джо Куинн, и попросил передать тебе, что находится в мотеле Фрисби на Мэйн-стрит.

— Ты… ты уверен?

— Да.

Воцарилось молчание. Пятно на кровати оставалось неподвижным, но мальчик чувствовал разлившееся в воздухе напряжение.

— Что случилось, мам? — решился спросить он.

— Ничего.

— Совсем недавно мы так веселились… Ты снова беспокоишься о деньгах?

— Нет, дела у нас идут прекрасно. — Марта вдруг села и спустила ноги с кровати. Она пыталась казаться оживленной, но резкое движение вызвало болевой спазм в левой части головы. — В самом деле, — произнесла она напряженно-бодрым голосом, прижав пальцы к виску, чтобы уменьшить боль, — кажется, моей голове полегче. Может, стоит это как-нибудь отпраздновать?

— Вот здорово!

— На работу мне идти уже поздно, а завтра и послезавтра — выходные. Пожалуй, можно отправиться в небольшой поход. Как идея? Думаешь, Салли понравится?

— Еще бы! Сверхъестественно!

— Вот и хорошо. Тогда доставай из кладовой спальные мешки и скажи Салли, пусть приготовит сэндвичи. А я уложу консервы.

Каждое движение отзывалось в голове невыносимой болью, но она знала, что должна это вытерпеть. Требовалось во что бы то ни стало уехать из города. Ей было легче перенести физическую боль, чем встретиться с Куинном.

После лэнча Куинн заехал в контору Хейвуда. Эрл Перкинс — молодой человек, которого он уже видел, устроившись в уголке, говорил по телефону. Гримаса на его физиономии свидетельствовала о том, что его язва вновь давала о себе знать. Либо о том, что клиент попался не из легких.

Вилли Кинг восседала за своим столом, элегантная и невозмутимая, в шелковом летнем платье, столь же зеленом, как ее глаза. Казалось, возвращение Куинна ее обрадовало.

— Вы? Что вас заставило вернуться?

— Я полюбил Чикот.

— Чепуха. Его никто не любит.

— Тогда что вас здесь удерживает? Джордж Хейвуд?

Она посмотрела на него так, будто очень хотела рассердиться, но безуспешно.

— Не глупите. Вы что, не слышали обо мне и Эрле Перкинсе? Я в него безумно влюблена. Мы собираемся пожениться и жить долго и счастливо. Все втроем: Эрл, я и его язва.

— Звучит многообещающе, — кивнул Куинн. — Для язвы.

Вилли слегка покраснела и в замешательстве уставилась на свои руки. Они были большие, сильные и, несмотря на ярко-оранжевый маникюр, чем-то напомнили Куинну сестру Благодеяние.

— Вы не могли бы быть настолько любезны, чтобы оставить меня в одиночестве? — жалобно попросила она. — У меня ужасно болит голова.

— Похоже, сегодня все женщины Чикота мучаются от головной боли. Видно, день такой, — вздохнул Куинн.

— Но у меня она в самом деле болит. Ну, пожалуйста, уйдите. Я все равно не в состоянии отвечать на ваши вопросы. Просто не знаю, как меня угораздило попасть во всю эту… эту путаницу.

— В чем вы видите путаницу, Вилли?

— О, во всем, — теперь она рассматривала запястья, каждое в отдельности, будто они были живыми существами, внезапно вышедшими из-под контроля. — Вы когда-нибудь слышали о законе Дженкинсона? Он утверждает, что все люди — сумасшедшие. Теперь можно добавить закон Вилли Кинг: все на свете — путаница.

— Без исключений?

— По крайней мере с того места, где сижу я, их не заметно.

— А вы пересядьте, — посоветовал Куинн.

— Не могу. Слишком поздно.

— Что повергло вас в такое уныние, Вилли?

— Не знаю. Может, жара. Или город.

— Та же самая жара стоит у вас все лето. В том же городе.

— Наверное, мне просто пора в отпуск. Куда-нибудь, где прохладно и туманно и каждый день идут дожди… Пару лет назад я махнула в Сиэттл, думая, что там все обстоит именно так. Знаете, что получилось в результате? Стоило мне туда приехать, и в Сиэттле началась самая сильная засуха за всю его историю.

— Что полностью подтверждает закон Вилли Кинг.

Она беспокойно задвигалась в своем кресле, будто до нее только сейчас дошел совет Куинна переменить место.

— Слушайте, вы в состоянии говорить прямо и серьезно?

— Ни в коем случае, если я могу помочь. Это закон Куинна.

— Нарушьте его хотя бы раз и скажите мне, зачем вы сюда вернулись?

— Поговорить с Джорджем Хейвудом.

— О чем?

— О его визитах в Теколотскую тюрьму, к Альберте.

— Откуда вы откопали эту бредовую мысль? — раздраженно бросила она. — Вы же прекрасно знаете, что Джордж разорвал с сестрой все отношения много лет назад. Я вам говорила.

— Я уже обратил внимание: все, о чем вы мне говорите, неизменно оказывается чертовски далеко от истины.

— Положим, порой я и привираю немного то там, то тут… Но не в данном случае.

— Я охотно готов допустить, что вы не врали, Вилли, — пожал плечами Куинн. — Вы просто могли быть неверно информированы. Джордж навещает сестру каждый месяц.

— Не верю. Зачем бы он стал притворяться?

— Это один из тех вопросов, которые я хочу ему задать. В полдень, если получится.

— Не выйдет.

— Почему?

Она крепко прижала руки к груди, будто для того, чтобы облегчить внезапный спазм, и наклонилась вперед.

— Его здесь нет. Он позавчера уехал.

— Куда?

— На Гавайи. В последние пару месяцев у него обострилась бронхиальная астма, и доктор решил, что смена климата пойдет ему на пользу.

— Надолго он уехал?

— Понятия не имею. Все произошло так внезапно. Три дня тому назад он пришел сюда и совершенно неожиданно объявил, что уезжает в отпуск. И на следующее утро уехал.

— Он просил вас заранее заказать для него места?

— Нет. Сказал, что сам это сделает, — она поискала в кармане носовой платок и приложила его ко лбу. — Я была буквально в шоке. Я так давно планировала… вы, наверное, сказали бы, мечтала… о Джордже, о том, как мы вместе проведем отпуск… И вдруг — нате вам! Мне — кукиш под нос, а он летит на Гавайи. Один.

— Потому-то вы такая унылая?

— По крайней мере он мог сказать что-нибудь такое: мол, извини, Вилли, в этом году я тебя с собой взять не смогу… Или что-нибудь вроде… А он этого не сделал. И я боюсь. Боюсь, что это конец.

— Богатое у вас воображение, Вилли.

— Не думаю. Бог свидетель, как бы я хотела, чтобы все дело было в этом. Но, увы… Джорджа будто подменили. Он ведет себя, как совсем другой человек. Настоящий Джордж, мой Джордж, никогда и никуда бы не поехал, не определив заранее, на какое время он едет, где остановится… А этот вообще ничего мне не сказал, кроме того, что завтра утром уезжает. Сами видите — у меня есть причина бояться. Я предчувствую, что он не вернется. И все время думаю об О'Гормане.

— Почему? При чем тут О'Горман?

Она снова провела платком по лбу.

— Мало ли что может случиться. Я умоляла Джорджа взять меня с собой. Тогда, если бы даже самолет попал в катастрофу, мы по крайней мере хоть умерли бы вместе.

— Вы становитесь совершенно невыносимой, Вилли. Позавчера не было никаких авиакатастроф. Как раз сию минуту ваш Джордж скорее всего пребывает в окружении загорелых девиц, которые учат его танцевать хулу.

Она холодно воззрилась на него.

— Если вы собирались меня подбодрить, смею вас уверить, вам это не удалось. К черту загорелых девиц!

— С орхидеями в волосах, — голосом кинопровокатора прошептал Куинн.

— У меня во дворе тоже растет орхидея. В любое время, как только мне захочется, я могу воткнуть ее себе в прическу. И загореть могу. И танцевать хулу, если потребуется.

— Если бы пришлось держать пари, я бы поставил на вас, Вилли.

— В самом деле?

— Можете не сомневаться.

— Перестаньте ребячиться, Куинн! — резко потребовала она, тряхнув головой. — Я не ваш тип. Да и вы — не мой. Предпочитаю мужчин постарше, более зрелых — не таких, про которых никогда не знаешь, в какое время ему заблагорассудится исчезнуть или появиться, а таких, которые всегда под рукой. Рая в шалаше я уже хлебнула. С меня хватит. Мне нужны гарантии. А вы… не думаю, что вы и сами знаете, чего хотите.

— Как раз начинаю понимать.

— С каких это пор?

— С тех пор как пару недель назад скатился в самый низ.

— И как глубоко этот ваш низ располагается?

— Мне хватило, — уверил он ее. — Потому что оттуда нет выхода, кроме как наверх. Вы слышали когда-нибудь о Небесной Башне?

— У меня была какая-то очень религиозная тетка, она постоянно употребляла в разговоре фразочки вроде этой.

— Это не фраза, а вполне реальное место в горах за Сан-Феличе. Я побывал там уже дважды и обещал вернуться в третий раз. Кстати, чуть не забыл… скажите, у вас когда-нибудь были прыщи?

Ее тонко выщипанные брови взлетели вверх.

— Вы что, с ума сошли?

— Вполне возможно. Но, как бы то ни было, мне бы хотелось, чтобы вы ответили на мой вопрос.

— Нет, у меня никогда не было прыщей, — произнесла она мягко и слишком отчетливо, будто говоря с идиотом. — Но у моей младшей сестренки были, когда она училась в школе. Она избавилась от них, по шесть-семь раз в день протирая лицо «Лосьоном Нортона» и напрочь отказавшись от всего сладкого и жирного. Это то, что вы хотели узнать?

— Да. Спасибо, Вилли.

— Полагаю, если бы я спросила, ЗАЧЕМ вам все это понадобилось, вы не стали бы…

— Не стал бы.

— Вы очень странный человек, — задумчиво промолвила Вилли. — Впрочем, я уверена, что вам это уже говорили.

— Впервые, когда я еще сидел на коленях у своей матушки. Да и не могут же все быть таким совершенством, как Джордж.

— Я никогда не утверждала, что он совершенство, — отпарировала она неожиданно резко, будто слишком образно представила Джорджа, окруженного загорелыми девушками. — Он так же своеволен, как его мать. Если у него вдруг возникает идея — он прет напролом и осуществляет ее, ни с кем не советуясь и не заботясь о том, что об этом думаю я или кто-либо еще.

— Так, как это произошло с его внезапным отъездом на Гавайи?

— Да, это хороший пример.

— А вы уверены, что он поехал именно на Гавайи?

— Как? То есть — я… Конечно. Конечно, уверена.

— Вы видели, как он уезжал?

— Естественно.

— Каким образом?

— Он заезжал ко мне попрощаться. Собирался ехать в Сан-Феличе, оттуда самолетом в Лос-Анджелес, там пересесть на реактивный лайнер — и в Гонолулу.

— А машину свою решил оставить в аэропорту Сан-Феличе?

— Да.

— Между прочим, там нет гаража.

— Но, наверное, есть где-нибудь поблизости, — встревожилась Вилли. — Разве не так?

— Скорее всего. На какой машине он поехал?

— На своей. Зеленый «понтиак», фургон, прошлого года выпуска. Вам-то зачем? Мне это не нравится. Вы, похоже, предполагаете, что Джордж вовсе не поехал на Гавайи.

— Да нет, просто хочу в этом убедиться.

— Но к чему? У меня даже сомнений никаких не возникало, пока вы не принялись тут намекать Бог весть на что, — недовольно изрекла она. — Может, вы хотите меня с Джорджем поссорить? Мало ли зачем вам это может понадобиться.

— А ведь вам уже приходилось с ним ссориться, правда?

Она стиснула зубы, отчего лицо ее приняло выражение, какого раньше на нем Куинн не замечал.

— Ничего такого, с чём я не могла бы справиться. С его матерью бывает куда труднее.

— В прошлый раз, когда вы о ней поминали, она была старой каргой. Кто переменился к лучшему, она или вы? — Не дождавшись ответа, Куинн продолжил: — Несколько дней назад я услышал из надежного источника кое-что любопытное, и, как раз про Джорджа.

— Можете не трудиться пересказывать это мне. Такая личность, как Джордж — и уж тем более после того, что случилось с Альбертой, — неизбежно становится мишенью для сплетен и слухов. Джордж держится так стойко, как может только он один; живет чистой, честной, примерной жизнью. Вы можете не знать, поскольку ни разу с ним не встречались, но его основная черта — необыкновенная храбрость. Ему легче всего было бы уехать отсюда, чтобы избежать скандала. А он остался здесь и боролся.

— Почему?

— Я же вам сказала. Он очень храбрый человек.

— А может, что-то держит его в Чикоте? Так же, как вас, например?

— Вы имеете в виду его мать? Или меня?

— Нет, — покачал головой Куинн. — Я имею в виду Марту О'Горман.

Лицо Вилли окаменело, и Куинн видел, каких волевых усилий ей потребовалось, чтобы собраться.

— Это нелепо, — сухо обронила она.

— Не понимаю, почему. Она привлекательная женщина. К тому же в ней чувствуется настоящая порода.

— Порода? Да просто она нос дерет, считает, что выше всех. Уж о ком, о ком, а о Марте О'Горман я все знаю. Моя лучшая подруга работает в лаборатории вместе с ней, так она говорит, Марта буквально из себя выходит, стоит кому-нибудь хоть чуточку ошибиться.

— Вообще-то в больнице даже маленькая ошибка может быть чревата…

Куинн запнулся, сообразив, что его собеседница уже не в первый раз очень ловко уводит разговор в сторону от Джорджа. «Есть такие птицы, — вспомнил он, — если им чудится опасность, они начинают пронзительно кричать и хлопать крыльями, пытаясь увести противника подальше от гнезда. У Вилли это неплохо получается, только она слишком переигрывает, может быть, оттого, что сама толком не знает, где ее гнездо и кто в нем находится».

Вилли же тем временем продолжала пронзительным голосом поносить противницу.

— Она холодная, жестокая женщина. Только взгляните на ее застывшее лицо! И держится всегда, будто палку проглотила. Девочки в лаборатории аж трясутся, когда ее видят.

— Да и вы, похоже, ее побаиваетесь, а, Вилли?

— Я? С какой стати?

— Из-за Джорджа.

Она снова начала объяснять Куинну, как нелепа эта мысль, насколько абсурдно предполагать, будто Джордж может обратить внимание на подобную женщину. Куинн все больше убеждался, что сама она в этом далеко не так уж уверена. Вилли Кинг буквально корежило от ревности, и вот это уже было не совсем понятно. Буквально неделю назад она, казалось, была абсолютно в себе уверена, и, выражаясь в цветистом восточном духе, единственной мухой в янтаре ее счастья можно было назвать миссис Хейвуд. Теперь же, когда янтарь отполировали, в нем стали видны и другие насекомые: Марта О'Горман, загорелые девушки с орхидеями в волосах, а может, и еще кто-нибудь, кого Куинн пока что не разглядел…

Это был старый трехэтажный дом из белого кирпича в викторианском стиле. Больше всего он походил на величественную светскую даму былых времен, свысока взирающую на появившихся откуда-то наглых выскочек-нефтяников, изо всех сил пытаясь их игнорировать и уж во всяком случае не желая иметь с ними ничего общего. Отгородившись от мира кружевными занавесками и остроконечными башенками, он размышлял, не одобрял и день за днем с неизбежностью проигрывал неравную битву с плоскокрышими оштукатуренными ранчо и унылыми домами-коробками из красноватой древесины. Куинн не сомневался, что женщина, ответившая ему из-за дверей, будет вполне под стать дому.

Однако миссис Хейвуд оказалась совсем иной: стройной, элегантной, в льняном бежевом платье, с волосами, выкрашенными в цвет розовой платины. Если не считать едва заметных шрамов от пластической операции на лице, она выглядела однолеткой собственного сына, и лишь внимательный наблюдатель смог бы заметить затаившуюся в ее глазах давнишнюю печаль.

— Миссис Хейвуд? — осведомился Куинн.

— Да, — с голосом, увы, никакая пластическая хирургия ничего поделать не могла: хриплое, унылое контральто красноречивее любых морщин говорило о возрасте владелицы. — Я ничего не покупаю у разносчиков.

— Меня зовут Джо Куинн. Мне бы хотелось обсудить с мистером Хейвудом одно дело.

— Для дел существует офис.

— Я туда звонил. Мне сказали, что его нет. Решил попытаться застать его дома.

— Здесь его тоже нет.

— Ладно, прошу прощения за беспокойство, миссис Хейвуд. Вас не затруднит попросить мужа связаться со мной, когда он вернется? Я остановился в мотеле Фрисби, на Мэйн-стрит.

— Мужа?! — она набросилась на это слово, будто голодная кошка. Куинн почти чувствовал прикосновение ее когтей. В нем отчаянно боролись острая неприязнь и столь же острая жалость, неожиданно взметнувшаяся при виде отчаянного голода в ее глазах — голода, который она безуспешно пыталась скрыть за застенчивой, девичьей улыбкой. — Вы ошиблись, мистер Куинн. Впрочем, это приятная ошибка. Жаль, что все ошибки, какие выпадают нам на долю, не могут быть такими. Джордж — мой сын.

Куинн устыдился того, что ему пришлось использовать столь грубую приманку, но менять что-либо было поздно.

— Трудно поверить.

— Честно говоря, я обожаю лесть и поэтому склонна с вами согласиться.

— Уверен, что я не первый допустил такую ошибку, миссис Хейвуд.

— О да, такое случается сплошь и рядом. Но никогда это меня до такой степени не удивляло и не забавляло. Боюсь, правда, что бедный Джордж совсем не найдет это забавным. Пожалуй, лучше, если я ему ничего не скажу, пусть это останется нашим маленьким секретом, мистер Куинн. Договорились?

«Ну да, между нами, — ухмыльнувшись про себя, подумал. Куинн. — И еще сотней ближайших подружек, которым мадам сегодня же расскажет о столь дивном происшествии».

Теперь, встретившись с миссис Хейвуд лицом к лицу, он уже не удивлялся ее полнейшему равнодушию к собственным дочерям. В ее доме просто не было предусмотрено место еще для двух особей женского пола, с которыми ее неизбежно начали бы сравнивать. Материнский инстинкт миссис Хейвуд оказался куда слабее инстинкта самосохранения. Она поставила себе целью выжить и не могла позволить такую роскошь, как сентиментальность. Бедная Вилли — ее путь к надежной пристани имел куда больше выбоин и объездов, чем она предполагала.

Миссис Хейвуд легко прислонилась к дверному косяку, приняв живописную позу, наверняка почерпнутую из журнала мод.

— Конечно, я всегда обладала завидным здоровьем, — хрипло проворковала она. — Не понимаю, почему люди считают позволительным распускаться после пяти… после сорока. В своей семье я всегда пыталась внушить: человек есть то, что он ест.

Если допустить, что миссис Хейвуд питалась желчью и полынью, то высказанный ею постулат не нуждался в доказательствах.

— Жаль, что я не застал мистера Хейвуда, — огорченно промолвил Куинн. — Что ж, попробую встретиться с ним в офисе. Вы не знаете, он туда сегодня еще заглянет?

— О, нет. Джордж на Гавайях, — она явно не была в восторге ни от перемены темы разговора, ни от того, что ее сын умчался на какие-то там Гавайи. — Доктор ему посоветовал. Разумеется, это абсолютная чушь. Лучшее лекарство для него — холодный душ и хорошая гимнастика. Да ведь все врачи одинаковы, вы согласны? Когда не знают, как лечить, обязательно посоветуют переменить климат. А вы — друг Джорджа?

— Ну, мне уже приходилось обсуждать с ним кое-какие дела.

— Совершенно не представляю, когда он вернется. Его отъезд был для меня полной неожиданностью. Он никогда даже не упоминал, что собирается на Гавайи, пока не купил билет — ну, а тут уж мне было слишком поздно что-то делать. Мне лично кажется ужасно глупым и сумасбродным тратить такую кучу денег только потому, что так посоветовал какой-то коновал. С тем же успехом Джордж мог бы прокатиться в Сан-Феличе — климат там точно такой же, как на этих Гавайях. Да у меня самой целый набор всяких недомоганий, но я же не езжу ни в какие экзотические места! Просто увеличиваю порции пророщенной пшеницы и тигровой мази и делаю несколько лишних приседаний. А вы верите в энергичную гимнастику, мистер Куинн?

— О, да. Да, конечно.

— Я так и думала. Вы выглядите очень здоровым.

Она переменила позу из модного журнала на позу олимпийской чемпионки и метнула в собеседника взгляд, явно ожидая новой порции комплиментов. Куинн и рад бы, да никак не мог придумать что-нибудь такое, что он смог бы изложить, не покраснев.

— Вы случаем не знаете, каким рейсом вылетел мистер Хейвуд?

— Нет. Откуда мне знать?

— Вы сказали, что он купил билет, вот я и подумал: может, он вам его показал?

— Он помахал конвертом у меня перед носом, но я знала: все это делается для того, чтобы меня разозлить, и потому притворилась абсолютно равнодушной. Я не могу себе позволить опускаться до обыденных ссор — слишком вредно для сердца и артерий. Просто высказываю свое мнение и отказываюсь от дальнейшего обсуждения вопроса. Джордж прекрасно знал, что я думаю об этой его поездке: никому ненужное сумасбродство. Единственное, что я ему сказала: если он в самом деле беспокоится о своем здоровье, то ему стоит по вечерам почаще сидеть дома вместо того, чтобы бегать за юбками.

— Мистер Хейвуд женат?

— Был. Его жена умерла много лет тому назад. Совершенно неожиданно. Бедное, безвольное ничтожество — жизнь оказалась для нее слишком трудной штукой. С тех пор, конечно же, каждая женщина в городе хоть раз, да пыталась накинуть на Джорджа хомут. К счастью, он доверяет своей матери, и потому мне удается открывать ему глаза на их притворство. Сам-то он никогда бы ничего не разглядел — он безнадежно наивен. Да вот, прекрасный тому пример. Буквально несколько дней назад звонит какая-то женщина и заявляет, что ей необходимо видеть Джорджа в связи с неким таинственным, видите ли, письмом, которое она получила. Я совершенно случайно, уверяю вас, сняла параллельную трубку и все слышала. Таинственное письмо, подумать только! Да такую уловку любой ребенок разгадает без труда. Но только не Джордж, о нет! Несмотря на свой кашель, он буквально выскочил из дома, прежде чем я успела ему сказать, что, даже если она говорит правду, в этом нет ничего хорошего. Приличные люди таинственных писем не получают! Потом я ему, разумеется, все это высказала. Слышали бы вы, как он ругался! Нет, нелегко быть матерью в такое трудное время, когда столько хищниц вокруг — это я вам говорю! — она улыбнулась, показав зубы, слишком белые и правильные, чтобы быть настоящими. — А вот вас я нахожу очень рассудительным и симпатичным человеком, мистер Куинн. Вы живете в Чикоте?

— Нет.

— Какая жалость. Я надеялась, что вы зайдете как-нибудь вечерком пообедать с Джорджем и со мной. Мы едим простую, здоровую пищу, но уверяю вас — это очень вкусно.

— Благодарю за приглашение, — поклонился Куинн. — Знаете, миссис Хейвуд, вы возбудили мое любопытство.

— Я? — она с надеждой взглянула на него. — Каким образом?

— Да вот это таинственное письмо… Оно в самом деле существовало?

— Откуда мне знать? Джордж ничего мне об этом не говорил. Впрочем, я лично считаю, что эта женщина его придумала. Просто ей нужен был предлог, чтобы заманить Джорджа к себе домой, показаться ему в своей естественной обстановке, с двумя детьми, и чтобы огонь горел в камине, и на плите что-нибудь шкворчало — ну, и прочее в том же духе. Продемонстрировать холостяку прелести домашнего уюта, понимаете?

«Понимаю, — подумал Куинн. — Настолько хорошо понимаю, что прямиком отсюда мчусь к парадной двери Марты О'Горман».

Огня в камине не наблюдалось, а на плите если что и шкворчало, то через закрытые окна и задернутые занавески все равно никакие ароматы не проникали. Латунный молоток в форме львиной головы на парадной двери выглядел так, будто за всю неделю, прошедшую со времени последнего визита Куинна, к нему так никто и не прикоснулся.

Девочка лет десяти в шортах и мальчишеской рубашке, предававшаяся безделью неподалеку от дома, с любопытством наблюдала за тщетными попытками Куинна достучаться.

— А у них никого нет, — мечтательно протянула она несколько минут спустя, когда это занятие ей надоело. — Они уехали с час тому назад.

— Ты случайно не знаешь, куда?

— Ну-у, мне они не докладывали. Но я видела, как Ричард тащил в машину спальные мешки, и догадалась, что они уехали в поход. Они часто ходят в походы.

Закончив тираду, девочка смолкла и бездумно уставилась на собеседника, меланхолично пережевывая жвачку.

— А ты давно живешь по соседству с О'Горманами? — поинтересовался Куинн, чтобы ее поощрить.

— Да считай, что всегда. Салли — моя лучшая подруга, а Ричарда я ненавижу. Больно задается.

— Тебя они никогда с собой в поход не брали?

— Один раз, в прошлом году. Мне не понравилось.

— Почему?

— А я ни о чем думать не могла, кроме как о больших черных медведях. И еще о гремучих змеях, о том, сколько их вокруг ползает. Река-то там так и называется — река Гремучей Змеи. Знаете, как страшно было?

— Как тебя зовут, юная леди?

— Миранда Найфтс. Противное имя, правда? Я его ненавижу.

— Да что ты? А по-моему, очень славное имя. Ты не помнишь случаем где именно на реке вы останавливались?

— Конечно, помню. У Райских водопадов, там, где Гремучая Змея впадает в Торсидо. На самом-то деле никакие это не водопады — просто несколько валунов, на которые струйками стекает вода. Ричард это место обожает, потому что прячется за валунами и начинает реветь и топать ногами, как медведь, чтобы испугать Салли и меня. Противный.

— О, это я понимаю.

— Мои братья тоже противные, но они младше меня, и поэтому с ними мне не страшно.

— Уверен, что ты прекрасно с ними управляешься, — серьезно кивнул Куинн. — Скажи, Миранда, а что, О'Горманы всегда останавливаются у этих Райских водопадов?

— Я во всяком случае никогда не слышала, чтобы Салли говорила о каком-нибудь другом месте.

— А ты знаешь, как туда добраться?

— Нет, — покачала головой Миранда. — Но это недалеко, меньше часа езды.

— Ты уверена?

— Естественно. В прошлом году, когда я поехала с ними, мне ужасно хотелось домой — я ведь боялась змей и черных медведей. И миссис О'Горман все время мне твердила, что до дома меньше часа езды.

— Спасибо, Миранда.

Куинн вернулся к машине, здраво рассудив, что дорогу к Райским водопадам нетрудно будет узнать на ближайшей автозаправке. Однако жара к полудню стала настолько непереносимой, что даже мысль о поездке куда-либо вызывала отвращение. Город тонул в знойном мареве, как в пуху. Куинн с трудом добрался до мотеля, врубил на полную катушку кондиционер и без сил повалился на кровать. Чем больше он узнавал о Марте О'Горман, тем меньше понимал ее. Образ этой женщины затягивала дымка, совсем как город, в котором она жила. Сначала все было понятно: она была женщиной чувствительной, но не лишенной здравого смысла; преданной своей семье, все еще не снимающей траур по любимому мужу и пуще всего страшившейся даже мысли, что дело о его исчезновении снова может всплыть на поверхность. Страх этот был совершенно естествен: ей пришлось пережить нелегкие годы, в окружении слухов, сплетен и скандальной популярности. Наконец, все стихло, и Куинн вполне понимал, почему она вовсе не жаждет пройти через это снова. Чего он понять не мог, так это почему она на судебном дознании палец о палец не ударила, чтобы поставить в деле точку раз и навсегда? Ведь шанс такой у нее был! Стоило ей промолчать о том, что вмятина на заднем бампере появилась, когда она поцеловалась с фонарным столбом, и суд присяжных скорее всего решил бы, что машина О'Гормана оказалась в реке в результате столкновения. Для ее заявления могли быть всего две причины: либо она просто-напросто сказала правду, либо существовали обстоятельства, оглашать которые ей вовсе не хотелось. Естественно, после ее заявления никто не стремился искать иные причины возникновения вмятины, разве что несколько скептиков вроде Фрисби сохраняли уверенность, что Марта солгала, спасая шкуру, то ли свою, то ли еще чью…

Вмятина и слабые следы темно-зеленой краски — вещи, сами по себе не особо значительные. Однако в глазах Куинна их значение все больше возрастало из-за непоследовательности в поведении Марты. Она была слишком больна, чтобы выйти на работу, однако достаточно здорова, чтобы уехать с детишками на природу. Да и место, куда они, судя по описаниям Миранды, регулярно выезжали, было выбрано не просто так: именно туда, если верить полиции и Джону Ронде, река могла вынести тело ее мужа. Куинн вспомнил слова Ронды: несколькими милями ниже моста, откуда свалилась машина О'Гормана, река Гремучей Змеи впадала в Торсидо, чье течение в это время года становилось бешеным от горных потоков и талого снега.

Куинн недоумевал: что заставляет ее все время возвращаться на это место? Неужели спустя столько лет она все еще надеется найти его тело, застрявшее между валунами? Или ею движет чувство вины? И что она говорит детям: «Давайте-ка все вместе съездим и поищем папу?..»

Ричард натаскал здоровую кучу хвороста и сосновых шишек, но мама сказала, что еще слишком жарко для костра. Пока что она с помощью его сестренки Салли готовила ужин на мангале с древесным углем — ребрышки с бобами и маисом. Время от времени уголь вспыхивал, и Салли приходилось сбивать пламя струей из водяного пистолета. Мальчишка при этом непременно воображал бы, что стреляет в лютого врага или в свирепого тигра, но Салли была девочкой рассудительной и пользовалась игрушкой, как взрослая, прагматически приспособив ее к чисто практической цели.

Ричард бродил вокруг, чувствуя себя совсем одиноким. Вообще-то он не раз мечтал приехать как-нибудь в это местечко одному, без двух женщин, постоянно мешавших ему ощутить себя настоящим мужчиной, не боящимся, несмотря на опасности, остаться один на один с девственной природой. Впрочем, именно в данный момент он был изрядно испуган, хотя ни индейцы, ни дикие звери не имели к тому отношения, — мальчика пугало то, что происходило с его матерью. Разговаривала и вообще вела себя она, как обычно, и даже все время улыбалась, но взгляд ее был странно печален, особенно когда она считала, что за ней никто не наблюдает. Ричард же наблюдал за ней непрерывно. Он был достаточно внимателен и смышлен, чтобы ничего не пропустить, но еще слишком мал, чтобы оценить то, что заметил.

Когда исчез отец, ему было семь. Ричард еще помнил его, хотя уже не мог точно сказать, какие воспоминания были его собственными, а какие — навеянными рассказами матери. «Ты помнишь ту смешную маленькую машинку, которую вы с папой сделали, взяв колеса от твоего старого самоката?» Ну да, он помнил ту машину, и колеса от самоката тоже, но не мог припомнить ни единого случая, когда отец делал бы что-либо вместе с ним. А Марта все продолжала и продолжала повторять и эту, и множество других историй, упорно лепя в его сознании образ сильного и умелого отца, но в то же время смущая мальчика и возбуждая в нем чувство вины за провалы в памяти.

Ричард взобрался на вершину валуна и лег на живот, неподвижный и молчаливый, как ящерица на солнце. Отсюда он видел дорогу, спускавшуюся к лагерю. Очень скоро по ней потянутся люди, решившие провести здесь уик-энд, вокруг поднимется множество разноцветных палаток, воздух наполнится дымом костров, запахом жарящихся гамбургеров и детским визгом. Но сейчас он был здесь совсем один, если не считать маму и Салли; и у них была лучшая стоянка, у самой реки, и лучший валун вместо стола, и самые высокие деревья.

«Помнишь, Ричард, как папа привез нас сюда впервые? Мы и оглянуться не успели, как ты уже лез на сосну. Потом папе тоже пришлось взобраться, чтобы спустить тебя».

Ричард помнил, как взобрался на сосну, но готов был поклясться, что вниз его никто не спускал. Зачем? Он всегда отлично лазил по деревьям. Что могло помешать ему спуститься самому? Впервые в жизни ему пришло в голову, что воспоминания его матери могут быть обычным вымыслом и она лишь делает вид, что они живые и теплые.

Потом он услышал дальний рокот мотора и поднял голову, чтобы разглядеть первого из будущих соседей. Через пару минут он появился — голубой с кремовым «форд-виктория» с мужчиной за рулем. Больше никого в машине не было; ни на крыше, ни на заднем сиденье он не заметил походного снаряжения. Ричард автоматически, без особого любопытства отметил все это и тут же понял, что автомобиль ему знаком. С неделю назад, возвращаясь из школы, он увидел, как этот самый «форд» отъехал от палисадника их собственного дома. А когда вошел в дом, то нашел мать на кухне, бледную и молчаливую.

Увидев выходящего из машины Куинна, она заботливо предложила Салли:

— Почему бы тебе не сходить поискать Ричарда? Ужин будет готов не раньше чем через полчаса. Вы могли бы тем временем набрать сосновых шишек; потом, к Рождеству, мы их позолотим.

Однако голос выдал ее настороженность.

— Ты пытаешься от меня избавиться? — догадалась девочка. Потом бросила задумчивый взгляд на направляющегося к ним человека. — Тебе надо с ним поговорить?

— Да.

— Что-нибудь насчет денег?

— Может быть. Пока не знаю.

Деньги, а точнее их отсутствие, были тем стержнем, вокруг которого в семействе О'Горманов крутилось все, и дети научились с этим считаться. Салли проворно умчалась искать брата и сосновые шишки.

Марта повернулась к Куинну. Лицо ее напряглось, как у солдата, оказавшегося перед неожиданной поверкой.

— Как вы меня нашли? Что вам надо?

— Давайте назовем это дружеским визитом.

— Лучше не стоит. Я еще могла бы примириться с тем, что вы пустили всех собак по моему следу, но к чему вовлекать моих детей?

— Прошу прощения, но это единственный способ установить истину. Вы мне позволите присесть, миссис О'Горман?

— Как вам будет угодно.

Он уселся на одну из скамеек, окружавших стол для пикника. Минуту поколебавшись, она подошла и села на соседнюю, как бы согласившись на нечто вроде перемирия. Куинн невольно вспомнил их последнюю встречу в больничном кафетерии. Тогда тоже между ними был стол, и на нем, как и на этом, громоздилась гора невидимых вопросов, подозрений, обвинений, сомнений… Ему очень хотелось смахнуть их все одним движением руки и начать все сначала. Однако неприкрытая враждебность, написанная на ее лице, явственно говорила ему, что собеседница отнюдь не разделяет его чувств.

— Вы не обязаны отвечать на мои вопросы, миссис О'Горман, — спокойно произнес он. — У меня нет никакого юридического права их задавать.

— Я знаю.

— Вы вполне можете послать меня, куда подальше.

— Это место для пикников, — слабо усмехнулась она, слегка пожав плечами. — Вы имеете такое же право находиться здесь, как и любой другой.

— Вам оно нравится?

— Да, мы с незапамятных времен сюда ездим. Начали еще до рождения Салли.

Куинн удивился. Он почему-то был уверен, что Марта О'Горман начала сюда ездить лишь после исчезновения мужа. Оказалось, она просто поддерживает традицию, возникшую много лет назад. Что ж, это вполне соответствовало тому, что он успел узнать о ее характере: она прилагала все усилия, чтобы жизнь семьи шла точно так же, как до исчезновения или гибели Патрика. Возможно, надеясь таким образом умилостивить его дух?

— Значит, ваш муж эти места тоже знал? — поинтересовался Куинн.

— Еще как. Он обследовал каждый дюйм на обеих реках, — гордо заявила она, будто сомневаясь, что ее собеседник способен на нечто подобное.

«Значит, О'Горман вполне мог составить план собственного исчезновения, основываясь на хорошем знакомстве с местностью, — подумал Куинн. — Может, он даже успел порепетировать?»

— Я знаю, о чем вы думаете, но вы не правы.

— Вот как?

— Моего мужа убили.

— Неделю назад вы меня уверяли, что он погиб в результате несчастного случая. И я мог бы поклясться, что вы и сами были в этом убеждены.

— Я изменила свое мнение. На то была причина.

— Какая?

— Этого я вам сказать не могу.

— Почему?

— Я вам не верю, — просто объяснила она. — Даже больше, чем вы не верите мне.

С минуту Куинн молчал, обдумывая ее слова.

— Мне трудно судить, кто кому из нас больше не доверяет, — осторожно сказал он потом. — Но очень хотелось бы, чтобы доверие появилось. С обеих сторон.

— Ну уж нет.

Она встала, торопливо подошла к мангалу и сняла ребрышки с огня. Они были почти такими же черными, как древесный уголь, на котором их жарили.

— Ради Бога, извините, миссис О'Горман. Я испортил вам обед.

— Да нет, — отмахнулась она. — Ричард — копия отца, он вечно сжигает мясо, так что мы привыкли. Наверное, это у него подсознательное: он, как и Патрик, очень любит животных.

— Так вы теперь уверены, что ваш муж мертв?

— Я и раньше была уверена. Вопрос лишь в том, как он погиб. Ну и потом, не так-то просто мне было с этим смириться.

— Но в то, что его убили, вы окончательно поверили только на этой неделе, верно?

— Да.

— Говорили с властями?

— Нет, — в глазах ее вспыхнула искра гнева. — И не собираюсь. Мы с детьми уже достаточно натерпелись. Дело О'Гормана закрыто. Пусть таким оно и останется.

— Даже если у вас появятся основания снова его открыть?

— Что натолкнуло вас на такую мысль?

— Сегодняшний разговор с матерью Джорджа Хейвуда. Миссис Хейвуд, понимаете ли, не может удержаться от искушения снять параллельную трубку, когда ее сын говорит по телефону.

— Ну?

— И это все, что вы можете сказать?

— Все.

— Миссис О'Горман, мне этого недостаточно. Если вы получили конкретное свидетельство о смерти своего мужа, ваш долг — сообщить в полицию.

— В самом деле? — она с полнейшим безразличием пожала плечами. — Об этом мне следовало подумать раньше, до того, как я его сожгла.

— Вы сожгли письмо?

— Да.

— Но зачем?

— Мы с мистером Хейвудом решили, что это будет наиболее целесообразно.

— Вы с мистером Хейвудом, — повторил Куинн. — И давно вы следуете его советам?

— Это вас не касается, Куинн.

— Ну, в какой-то мере…

— В какой именно?

— Хочу узнать, насколько сильна конкуренция. Мне, понимаете ли, вдруг стало казаться, что я в вас влюбился.

Из ее уст вырвался короткий, слабый смешок.

— Советую вам как следует подумать, мистер Куинн.

— Хорошо. В любом случае я рад, что мне удалось вас позабавить.

— Вам — нет. Меня развеселило то, что вы считаете меня настолько наивной, чтобы проглотить столь явную лесть. Неужели ожидали, что я вам поверю? Или вообразили, будто я настолько сбита с ног, чтобы…

— Прекратите, — резко приказал он.

Она смолкла больше от удивления, нежели повинуясь его приказу.

— Я сделал заявление, миссис О'Горман. Пусть это вас смешит, веселит или что угодно, но отказываться от него я не собираюсь. А теперь, если хотите, можете об этом забыть.

— Думаю, забыть нам стоило бы обоим.

— Как скажете.

— Вы… вы меня смутили. Слишком уж вы непредсказуемы.

— Все мы непредсказуемы, — вздохнул Куинн. — Даже тогда, когда какому-нибудь дураку не лень потратить время и силы, чтобы что-нибудь предсказать.

— Я бы хотела, чтобы вы… чтобы мы с вами перестали непрерывно… ну, пикироваться, что ли. Меня это выводит из себя. Не знаю, что думать.

— Ладно, только не спрашивайте Джорджа. Не думаю, чтобы он смог сейчас посоветовать что-нибудь стоящее. Это ему пришла в голову светлая идея сжечь письмо?

— Нет, мне. Он согласился, потому что считает его обычной мистификацией. Не принял всерьез — так, как я.

— Кто написал письмо, миссис О'Горман?

Некоторое время она безмолвствовала, невидящими глазами глядя в небо. Солнце приближалось к горизонту; его золотисто-красные лучи бросали на ее лицо теплый отблеск.

— Подписи не было, — проговорила она наконец. — Почерк я тоже не узнала. Но оно было от человека, который утверждает, что именно он убил моего мужа пять лет тому назад, в феврале.

Поняв, что малейшая неточность — и она разразится слезами, Куинн воздержался от комментариев.

— Письмо было местным? — как можно мягче спросил он.

— Нет. На конверте стоял штемпель Эванстоуна, Иллинойс.

— Что было в письме кроме того, о чем вы сказали?

— Он писал, что у него рак легких и он хотел бы перед смертью примириться с Богом, исповедуясь в грехах.

— Приводились какие-нибудь подробности убийства?

— Да.

— И причины?

— Да, — она медленно покачала головой и поморщилась, будто каждое движение причиняло ей боль. — Я не могу вам рассказать. Мне… стыдно.

— Однако вы не постыдились вызвать Джорджа Хейвуда и показать письмо ему.

— Мне нужен был его совет. Совет опытного человека. Мужчины.

— Джон Ронда — тоже человек с опытом. И тоже ваш добрый друг.

— А к тому же редактор газеты и неисправимый болтун, — мрачно добавила она. — Мистер Хейвуд не таков. В его молчании я могу быть уверена. К тому же была еще причина. Мистер Хейвуд знал моего мужа. Вот я и подумала: он смог бы дать оценку обвинению, выдвинутому в письме против него.

— Вы имеете в виду — против вашего мужа?

— Да. Там говорилось… Ужасная вещь… Конечно, я не верю. И ни одна женщина не смогла бы поверить такому о своем муже. И еще… — ее голос, который и так звучал не громче шепота, окончательно смолк.

— Что еще, миссис О'Горман?

— Бог знает, я не хотела. Но незадолго до смерти мужа я вдруг осознала, что над нашей жизнью стал сгущаться какой-то мрак. Пыталась вести себя, будто все, как обычно. Никак не могла себя заставить зажечь свет и рассеять эту темноту. Ну, а теперь пришло письмо, и свет зажегся независимо от моего желания, — она потерла глаза, будто пытаясь изгнать из сознания что-то, что его угнетало. — Я была в панике, потому и позвонила Джорджу Хейвуду. Теперь понимаю: это было ошибкой, но мне требовалось поговорить с кем-нибудь, кто знал Патрика. И непременно с мужчиной.

— Почему?

Ее губы вновь тронула слабая, горькая улыбка.

— Женщины слишком глупы. Даже самые умные из них. А может быть, именно они. Мистер Хейвуд появился очень скоро, но думаю, что к тому времени я была уже в истерике. А он, наоборот, вел себя совершенно спокойно, хотя я чувствовала, что внутри тоже очень взволнован.

— Что он сказал о письме?

— Сказал, что все это ерунда и после каждого громкого убийства в полицию приходят признания от всяких психов. Я и раньше об этом слышала, но в том письме чувствовалась какая-то жуткая реальность… Все детали были настолько правдоподобны… Если у того, кто его написал, действительно не в порядке психика, значит, болезнь никак не повлияла ни на его память, ни на способность выражать свои чувства.

— Так тоже бывает.

— Я даже подумала: может, Патрик жив и сам написал это письмо? Но потом поняла, что вряд ли. Стиль был совсем не его, да и почерк тоже. Патрик был левша и писал с сильным наклоном влево, а почерк в письме имел правый наклон да к тому же был таким неуклюжим… будто писал третьеклассник, а не взрослый человек. Адрес был неполный, просто: «Миссис Патрик О'Горман, Чикот, Калифорния». Не мог же муж, если это был бы он, забыть название улицы и номер собственного дома. Но самое главное — Патрик просто не смог бы выдвинуть против себя такие обвинения. И ни один человек не смог бы.

— Автор письма хорошо знал вашего мужа?

— Напротив, до той ночи он его никогда не видел. Он был просто бродягой, хотел заночевать у реки, на открытом воздухе. А потом, когда погода окончательно испортилась, решил двинуть в Бейкерсфилд. Добрался до дороги и стал ждать попутку. Патрик его подобрал, а потом… О, Господи, я просто не в силах поверить! Не могу!

Однако Куинн знал, что она верила и никакие слезы не смогли бы смыть эту веру. Марта плакала почти беззвучно, прикрыв ладонями лицо; слезы, просочившись между пальцев, скатывались в рукава ее жакета из грубой бумажной ткани.

— Миссис О'Горман, — сказал он. — Марта. Послушайте меня. Может быть, Хейвуд прав и это письмо — просто чья-то садистская шутка?

Она подняла голову и пристально посмотрела на него. Взгляд ее был, словно у несчастного и измученного ребенка.

— Не может быть, чтобы кто-нибудь так сильно меня ненавидел, — пролепетала она.

— Человек с извращенной психикой способен ненавидеть любого без малейшей причины. Каков был общий тон письма?

— Очень грустный и полный раскаяния. В нем чувствовался страх смерти. И ненависть. Но не против меня. Казалось, он сам чувствовал отвращение к тому, что сделал. Точнее — к тому, что Патрик заставил его сделать.

— Ваш муж пытался его совратить, да? Именно это вы боялись мне сказать?

— Да, — едва слышно выдохнула она.

— Потому вы и сожгли письмо, вместо того чтобы передать его властям?

— Я должна была его уничтожить. Ради спасения детей, меня самой… да и Патрика тоже. Можете вы это понять?

— Да, конечно.

— Пойдя в полицию, я ничего не выигрывала, а теряла все. Теперь главного доказательства больше не существует, но это моя личная утрата. Зато дети защищены и доброе имя Патрика осталось в неприкосновенности. Так пусть и будет. Даже если вы пойдете в полицию и передадите все, что я вам рассказала, они ничего не смогут сделать. Я буду отрицать каждое слово, и мистер Хейвуд тоже — он обещал. Такого письма никогда не существовало.

— Надеюсь, вы понимаете: сокрытие доказательств убийства — дело очень серьезное?

— С юридической точки зрения, я согласна, но это то, что сейчас беспокоит меня меньше всего. Смешно, я всегда была невероятно законопослушна, но теперь просто не могу обращать внимание на формальности. И если по моей вине не накажут убийцу, горевать из-за этого не стану. Слишком много невинных людей пострадают вместе с ним. Справедливость и закон не всегда совпадают… Или вы еще слишком молоды и смотрите на такие вещи сквозь розовые очки?

— Не так уж я и молод, — вздохнул Куинн. — И с розовыми очками давно распростился.

Она испытующе посмотрела на него; лицо ее было строгим и немного печальным.

— А мне кажется, не совсем.

— Может быть, вам виднее.

— Вам хотелось бы, чтобы я побежала в полицию?

— Да нет. Я только…

— Не спорьте, хотелось бы. Вы в самом деле верите, что, когда закон требует око за око — так оно и должно быть. Только в жизни не все задачи имеют столь однозначный ответ, как в математике. И, если возникнет необходимость, я не испугаюсь поклясться перед Верховным судом на Библии, что никакого письма, где говорилось бы о смерти моего мужа, никогда не получала.

— Вы уверены, что Джордж не побоится сделать то же самое?

— Да.

— Потому, что он вас любит?

— У вас, кажется, одни романы на уме, — холодно обронила она. — Надеюсь, со временем это пройдет. Нет, мистер Хейвуд не влюблен в меня. Просто мы одинаково расцениваем создавшуюся ситуацию. Было ли письмо жестоким розыгрышем, как считает он, или чистой правдой, как думаю я, мы оба согласились, что обнародовать его было бы гибельным. Потому я его и сожгла. Хотите знать, где? В печке на заднем дворе, а потом развеяла по ветру каждую частичку пепла. Теперь оно существует только в памяти человека, который его написал, мистера Хейвуда и в моей собственной.

— И в моей.

— В вашей — нет, мистер Куинн. Вы его никогда не видели. И даже не можете быть уверены, что оно существовало, не так ли? Я ведь могла его и выдумать, правда?

— Не думаю.

— Хотела бы я, чтобы это так и было. Хотела бы…

Чего бы она ни хотела, все ее желания давно развеялись по ветру, как пепел от письма. Даже чувствуя на себе ее взгляд, Куинн ощущал, что она смотрит вовсе не на него — ее глаза были устремлены куда-то в прошлое, когда она и ее семья жили счастливо и спокойно.

— Марта…

— Извините, я не хотела бы, чтобы вы звали меня Мартой.

— Но это ваше имя.

Она гордо вскинула голову:

— Я — миссис Патрик О'Горман.

— Это было очень давно, Марта. Проснитесь. Сон закончился, зажглись огни.

— Я не хочу, чтобы они светили.

— Но они горят. Вы сами так сказали.

— Я этого не вынесу, — прошептала она. — Мы были счастливы. Такая дружная семья… И вдруг это письмо. Все сразу разлетелось, осталась одна куча мусора. И уже поздно от него избавляться. Можно лишь притворяться, что его нет. И дальше придется притворяться…

— Так и будете всю жизнь притворяться, что вам замечательно хорошо живется? Как бабочке в сачке. Я не могу остановить вас. В моих силах лишь предостеречь: Марта, это уже перебор. Свет луны не изменился, и розы не перестали расти на мусоре только от того, что О'Горман на кого-то напал. В жизни всегда так: немного лунного света, немного роз, немного мусора… Не надо строить из себя героиню трагедии. Вы для этого не годитесь. О'Горман не был ни героем, ни негодяем — просто несчастным человеком. В последнюю нашу встречу вы уверяли меня, что очень трезво смотрите на жизнь. Вы по-прежнему в это верите?

— Не знаю. Но я… я действительно так думала. Мне всегда удавалось контролировать любую ситуацию, и это помогало решать многие проблемы.

— Включая и О'Гормана?

— Да.

— Вы заставляли себя прикрывать ошибки и слабости вашего мужа. Теперь, когда нужда в этом отпала, не решаетесь посмотреть правде в глаза. Ежеминутно задираете подбородок и гордо провозглашаете, что вы — миссис Патрик О'Горман, но уже в следующую минуту начинаете что-то кричать о Мусоре. Вам не кажется, что пора достичь какого-то компромисса?

— Не ваша забота.

— А я возьму да и сделаю это своей заботой. Прямо сейчас.

Она воззрилась на него с некоторым испугом.

— Что вы собираетесь делать?

— Делать? А что я могу? — устало усмехнулся он. — Разве что ждать, когда вам надоест бросаться из одной крайности в другую. Тогда вы, может быть, и наткнетесь случайно на какой-нибудь вариант, который будет далеко не раем, но все-таки малость получше, чем преисподняя. Как думаете, это возможно?

— Не знаю. Я вообще не могу сейчас об этом говорить.

— Почему?

— Темнеет. Надо позвать детей, — она встала. Движения ее были такими же неуверенными, как голос. — Я… вы останетесь с нами поужинать?

— Мне бы очень хотелось, но боюсь, что сейчас это было бы некстати. Не хочется выглядеть в глазах ваших детей незваным гостем на их стоянке. Это место принадлежит им, вам и О'Горману. Так что лучше уж я подожду до тех пор, когда смогу предложить вам другое — то, которое вы втроем сможете разделить со мной.

— Не надо так говорить, пожалуйста. Мы ведь едва знакомы.

— Во время нашей последней встречи вы мне сказали одну вещь, в которую я поначалу даже поверил: будто я слишком стар, чтобы что-то узнать о любви. Больше я в это не верю, Марта. Теперь я думаю, что был слишком молод и пуглив, чтобы узнать о ней.

Она отвернулась, склонив голову так, что он видел выглянувшую из-под воротника белую полоску ее шеи, контрастирующую с загорелым лицом.

— Между нами нет ничего общего. Ничего.

— Откуда вы знаете?

— Мне рассказал кое-что о вас Джон Ронда. О том, как вы жили, где работали… Я никогда не смогла бы принять такой образ жизни и не настолько глупа, чтобы поверить, будто я смогу вас изменить.

— Уже начали.

— В самом деле? — ее губы одарили его улыбкой, но голос остался печальным. — Я уже говорила вам о розовых очках, верно? Вы никак не соберетесь их снять. Люди не меняются только от того, что им внезапно этого захотелось.

— Вы слишком много страдали, Марта. Так много, что совсем лишились иллюзий.

— К сожалению, вернуть их невозможно.

— Не берусь говорить за всех, но знаю, что со мной это случилось!

— Когда?

— Не так давно.

— И каким образом?

— Сам не знаю.

Куинн слегка лукавил. Он полностью отдавал себе отчет, с чего все началось. Терпкий запах сосен, луна, похожая на золотую дыню, бросающая свой ласковый свет сквозь ветви деревьев, звезды, разбросанные по небу, как маковые зернышки… И нетерпеливый голос сестры Благодеяние: «Вы что, никогда неба не видели?» — «Такого — нет». — «Оно такое же, как всегда». — «Но для меня оно выглядит иначе». — «Вам не кажется, что вы переживаете религиозный экстаз?» — «Нет, я восхищаюсь совершенством».

Марта наблюдала за ним с интересом и тревогой.

— Что с вами случилось, Джо?

— Думаю, я просто по новой влюбляюсь в жизнь. Становлюсь частицей мира, из которого меня когда-то изгнали. Забавно, что возвращение свершилось в месте, где изо всех сил пытаются отрешиться от этого мира.

— В Тауэре?

— Да, — кивнул он, не отрывая взгляда от слабой, последней полоски заката на горизонте. — Я вернулся туда после того, как мы с вами расстались на прошлой неделе.

— Удалось вам повидать сестру Благодеяние? Вы спросили, зачем ей понадобилось найти Патрика, да еще с вашей помощью?

— Спросить-то спросил, да только она не ответила. Сомневаюсь, что она вообще меня услышала.

— Почему? Она была больна?

— В какой-то степени. Больна от страха.

— От чего?

— От того, что боялась не достичь небес. Наняв меня, она свершила тяжкий грех. Да к тому же еще утаила деньги, принадлежащие общине, а слово «деньги», как считает Учитель, нечисто. Он странный человек — сильный, непреклонный и совершенно сумасшедший. Душит свое стадо в объятиях, усиливающихся по мере того, как оно уменьшается. А это происходит непрерывно, и потому его воззвания, указы и наказания становятся все более экстремальными. Что касается молодежи, то ее уход из Тауэра — всего лишь вопрос времени.

Он вспомнил измученное лицо сестры Раскаяние, когда она тащила за собой троицу своих послушных детей с бунтующими глазами, и раздраженный голос матери Пуресы, мысленно уже покинувшей обитель и обитающей в роскошных апартаментах своего детства в компании с любимым слугой Кэпиротом.

— Вы собираетесь снова туда вернуться? — поинтересовалась Марта.

— Да, я кое-кому обещал. К тому же надо ведь рассказать сестре Благодеяние, что человек, которого она поручила мне найти, умер.

— Вы не станете упоминать о письме?

— Нет.

— Никому?

— Никому, — Куинн поднялся. — Ну, мне, пожалуй, пора.

— Да.

— Когда я вас снова увижу, Марта?

— Не знаю. Сейчас я слишком смущена. Из-за письма… ну, и из-за того, что вы сказали.

— Сегодня вы сюда выбрались, чтобы убежать от меня?

— Да.

— Жалеете, что я вас нашел?

— Трудно сказать. Пожалуйста, не спрашивайте меня об этом.

— Хорошо.

Куинн подошел к своей машине и сел за руль. Оглянулся. Марта разжигала костер; разгорающийся огонь придал ее спокойному лицу оживление и теплоту. Теперь оно выглядело совсем как тогда, в кафетерии больницы, когда она рассказывала ему о своем замужестве.

— Мы вернулись, как только услышали, что машина уехала, — сказал Ричард. Он чувствовал витающий в воздухе аромат тайны, столь же явственный, как запах дыма от костра. — Кто это был?

— Мой друг.

— У тебя же нет друзей-мужчин.

— Нет. А ты бы хотел, чтобы они появились?

— Думаю, это было бы неплохо.

— Нет, — серьезно возразила Салли. — У мам не бывает друзей-мужчин.

— Иногда бывает, — улыбнулась Марта, положив руку ей на плечо. — Когда у них слишком долго нет собственного мужа.

— Почему?

— Как правило, женщины и мужчины проявляют друг к другу интерес. Иногда женятся.

— И рожают детей?

— Тоже иногда.

— Как ты думаешь, сколько детей у вас будет?

— Самый глупый вопрос из всех, какие я слышал в своей жизни, — с презрением заявил Ричард. — Как может мама иметь детей, если она старая и седая?

— Не очень-то лестно ты обо мне говоришь, Ричард, — оборвала его Марта более резко, чем собиралась. — Тебе не кажется?

— Черт возьми, нет. Ты ведь моя мама, а мамам комплиментов не говорят.

— А было бы неплохо, хотя бы для разнообразия. Волосы у меня, между прочим, каштановые, а не седые.

— Я знаю. И совершенно замечательные. Старая и седая — это ведь просто такое выражение.

— Если даже и так, я не желаю его слышать, пока оно не будет соответствовать действительности. Может, и тогда не захочу. Ясно?

— Дружище, ты сегодня что-то чересчур обидчива! Что же, парню и сказать ничего нельзя, чтобы его тут же не поставили на место? Мы как, вообще-то, ужинать собираемся?

— Можете обслужить себя сами, — холодно предложила Марта. — Я чувствую себя слишком дряхлой, чтобы что-нибудь поднимать.

Ричард уставился на нее, широко распахнув глазенки; челюсть его от удивления отвисла.

— Эй, дружище! Ты даже на маму перестала быть похожей!

…Распихав детишек по спальникам, Марта извлекла из сумочки зеркало и, устроившись поближе к огню, тщательно исследовала глядящее на нее из темного стекла женское лицо. Прошло немало времени с тех пор, как она проделывала это в последний раз, и увиденное не доставило ей большого удовольствия. В зеркале отражалось вполне заурядное лицо. Еще не старое, совершенно здоровое на вид, оно вполне могло бы устроить какого-нибудь вдовца с кучей детишек, подыскивающего новую кандидатуру, согласную взвалить на себя ярмо домашнего хозяйства. Но для свободного молодого мужчины, вроде Куинна, в нем не было решительно ничего привлекательного.

«Я вела себя, как последняя идиотка, — подумала она. — Ведь почти поверила. Нет уж, лучше буду впредь доверять суждениям Ричарда».

Возвращаясь в мотель, Куинн проехал мимо оштукатуренного здания, занятого редакцией «Маяка». Окна еще светились.

Он вовсе не горел желанием встречаться с Рондой: слишком много накопилось информации, которой вовсе ни к чему было делиться с говорливым редактором газеты. Однако он не сомневался, что по своим таинственным каналам Ронда непременно узнает о его возвращении и может что-нибудь заподозрить, если Куинн будет уклоняться от встречи. Поэтому он нехотя затормозил и вошел в редакцию.

Ронда в полном одиночестве изучал «Хронику Сан-Франциско», потягивая из банки пиво.

— Привет, Куинн. Присаживайтесь. Чувствуйте себя как дома. Пивка не Хотите?

— Нет, спасибо.

— Слышал-слышал, что вы вернулись в наш городишко. Что поделывали? Шли по следу?

— Да нет, — хмыкнул Куинн. — Большей частью служил нянькой у одного эрзац-адмирала в Сан-Феличе.

— Есть новости?

— Какие новости?

— Черт побери, вы очень хорошо знаете, какие. Нашли что-нибудь интересненькое в деле О'Гормана?

— Ничего такого, что годилось бы для печати. Множество слухов и версий, но никаких конкретных доказательств. Мне начинает казаться все более достоверной ваша теория о незнакомом хичхайкере.

— Вот как? — доброжелательно ухмыльнулся Ронда, но в голосе его явственно проскользнула и скептическая нотка. — Почему же?

— Оказалось, что в этом деле самое верное — придерживаться фактов.

— Других причин нет?

— Нет вроде. А что?

— Просто уточняю. Вдруг мелькнула мысль: может, вы раскопали что-нибудь такое, что предпочитаете держать в секрете? Но, поскольку большую часть информации вы получили от меня, вы ведь не станете ничего скрывать, верно?

— Конечно, нет, — самым добродетельным тоном уверил его Куинн. — Я никогда даже помыслить не мог, чтобы вести себя так некрасиво.

— Я совершенно серьезно, Куинн.

— Я тоже.

— Тогда выкладывайте.

— Готов.

— Давайте начнем сначала. Так чем вы занимались эту неделю?

— Это я вам уже объяснил. Подвернулась работенка в Сан-Феличе.

Куинн понимал, что какую-нибудь кость Ронде кинуть придется, иначе его подозрительность только пуще разыграется.

— Пока я там ошивался, мне удалось перекинуться парой слов с Рут, сестрой Альберты Хейвуд, — неохотно признался он. — Об О'Гормане я, правда, ничего нового не узнал, но об Альберте кое-что выяснил. А еще больше, когда съездил навестить ее в Теколотской тюрьме.

— Вы ее ВИДЕЛИ? Лично?

— Да.

— Ну, будь я проклят! Как это вам удалось? Я уже несколько лет пытаюсь раскрутить ее на интервью.

— Мне, знаете ли, в свое время выдали в Неваде лицензию детектива. Представители закона всегда рады скооперироваться.

— Ну и как она? — взволнованно спросил Ронда, перегибаясь через стол. — Что-нибудь рассказала? О чем вы говорили?

— Об О'Гормане, конечно.

— О'Горман! Ну, будь я проклят! Как раз то, что…

— Прежде чем ваш восторг дойдет до логического конца, хочу предупредить, что ее суждения об О'Гормане, мягко говоря, не вполне нормальны.

— То есть?

— Она вбила себе в голову, что ажиотаж, вызванный исчезновением О'Гормана, заставил ее потерять осторожность. Потому-то она и допустила ошибку, из-за которой попала в тюрьму. Даже попыталась убедить меня, что О'Горман только для того и решил исчезнуть, чтобы отомстить ей за то, что ее брат Джордж делал ему замечания.

— Так она что, во всем винит О'Гормана?

— Да.

— Полный бред. Кроме всего прочего, это означало бы, что О'Горман узнал о ее махинациях в банке за месяц до ревизии, рассчитал, какой поднимется ажиотаж, если он исчезнет, и как это повлияет на Альберту. Она что, не понимает, что это просто нереально?

— Для нас — да. Но она живет в собственной реальности. Например, полностью отвергает мысль, что О'Горман мертв, только на том основании, что, если это так, ей некого будет винить в своих несчастьях. Понимаете, не будь его исчезновения, ей пришлось бы признать, что в ее бедах виновата лишь она сама, а она еще не готова посмотреть правде в лицо. Возможно, и никогда не будет готова.

— И далеко это у нее зашло?

— Понятия не имею. По мне, так вполне основательно.

— Но с чего вдруг?

— Я лично не поручился бы, что того же не произошло бы со мной, просиди я пять лет в клетке, — вздохнул Куинн. — А вы?

Воспоминание о тюрьме в Теколоте заставило его вновь передернуться от отвращения, только не к несчастной Альберте, а к обществу, вырезавшему части собственного тела, чтобы сохранить видимость благополучия, а потом удивляющемуся, почему это оно так скверно себя чувствует.

Ронда мерил шагами комнату, будто чувствуя, как вокруг него смыкаются стены тюремной камеры.

— Я не смогу опубликовать то, что вы Мне рассказали, — проговорил он. — Слишком многие этого не одобрят.

— Естественно.

— Джордж Хейвуд в курсе?

— Должен бы. Он ежемесячно ее навещает.

— Как вы об этом узнали?

— Мне об этом рассказали сразу несколько человек. Включая Альберту. На нее визиты Джорджа неважно действуют. На него, вероятно, тоже. Тем не менее он продолжает ее навещать.

— Стало быть, его разрыв с ней был просто обманом? Попыткой одурачить старую леди?

— И еще кое-кого.

— Вот чудак, — пробормотал Ронда, хмурясь в потолок. — Совершенно не в состоянии его понять. То он бегает от меня, как черт от ладана, то вдруг у всех на глазах начинает трясти мне руку, будто я его любимый, внезапно нашедшийся братик, и взахлеб рассказывает, что уезжает на Гавайи. Почему?

— Думаю, потому, что вы можете тиснуть эту новость в «Маяке».

— Но он в жизни не дал мне ни строчки для светской хроники. Вопил как резаный, даже если я просто упоминал его имя в списке гостей на чьей-нибудь вечеринке. С чего вдруг такие перемены?

— Очевидно, он хочет, чтобы все знали, что он уехал именно на Гавайи.

— Этакий светский мотылек, да? Чепуха. Совсем не в его вкусе.

— Многое не в его вкусе в этом лучшем из миров, — пожал плечами Куинн, — однако ему приходится мириться. Может быть, по той же причине, почему мне в свое время приходилось донашивать одежду моего брата, когда он из нее вырастал: кто-то же должен был это делать. Ладно, мне, пожалуй, пора сматываться. Я и так отнял у вас Бог знает сколько времени.

— Не спешите, — попросил Ронда, открывая свежую банку. — Я тут с женой слегка полаялся, так что домой не тороплюсь, жду, пока она поостынет. Уверены, что не соблазнитесь насчет пива?

— Совершенно уверен.

— Между прочим, вы после возвращения не видели Марту О'Горман?

— Зачем?

— Да нет, я просто так интересуюсь. Жена позвонила ей сегодня в больницу, думала пригласить в воскресенье на обед. Ей сказали, что Марта приболела. Она пошла ее навестить, думала, может, надо помочь чем, но Марты дома не оказалось, и машины ее тоже. Вот я и подумал, может, вы об этом что-нибудь знаете?

— Вы слишком высокого мнения о моих профессиональных талантах. Ладно, Ронда, увидимся позже.

— Одну минутку, — редактор смял банку из-под пива и пристально уставился на нее. — Знаете, Куинн, у меня возникло странное чувство.

— Это случается. Главное, не волнуйтесь.

— О, я не про то. Мне вдруг показалось, будто вы что-то от меня скрываете. Может быть, нечто очень важное. Это было бы нехорошо, правда? Я ваш друг, ваш приятель, ваш товарищ. Я познакомил вас с делом О'Гормана и даже одолжил свою личную картотеку.

— Вы поступили благородно, — согласился Куинн. — Доброй ночи, друг, приятель, товарищ. Примите соболезнование по поводу ваших странных ощущений. Знаете что, примите-ка на ночь пару таблеток аспирина. Глядишь, к утру и пройдет.

— Вы так думаете?

— Нет, конечно, я могу и ошибиться…

— Можете. И вы это делаете, черт возьми! Кого вы хотите одурачить, старина? Такого матерого газетного волка, как я? У меня же интуиция!

Поднявшись, чтобы открыть дверь, Ронда немедленно зацепился за угол стола, и его ощутимо повело в сторону. Куинну невольно стало любопытно, как давно матерый газетный волк начал свой пивной вечер и сколько потребовалось пива, чтобы обострить его интуицию до такой степени.

Он с удовольствием выбрался на улицу. Дул свежий ветерок, выманивший из домов половину населения Чикота. Город, в полдень такой пустынный, буквально возродился к жизни, едва село солнце. Все лавки на Мэйн-стрит были открыты, кафе и забегаловки набиты битком, перед кинотеатрами выстроились очереди. Машины, битком набитые подростками, носились взад-вперед по улицам; в каждой орало радио, гудели клаксоны, визжали колеса… Шум помогал им бездельничать и прикрывал их полнейшую неспособность к какой-либо деятельности.

Добравшись до мотеля, Куинн загнал машину в гараж и уже закрывал за собой дверь номера, когда знакомый голос воззвал из зарослей кустарника:

— Мистер Куинн! Джо!

Он повернулся и увидел Вилли Кинг, прислонившуюся к стене гаража. Вид у нее был совершенно больной: лицо белое, как цветы жасмина, в кустах которого она скрывалась, взгляд остекленевший и не вполне осмысленный.

— Я вас ждала, — запинаясь, пробормотала она. — Часы. По крайней мере мне так показалось. Я не… я не знаю, что делать.

— Очередной спектакль, а, Вилли?

— Нет-нет. Это я.

— Ну да? В самом деле?

— Перестаньте. Вы что, не в состоянии определить, когда кто-то играет, а когда нет?

— С вами — абсолютно не в состоянии.

— Ну и ладно, — произнесла она, изо всех сил пытаясь говорить с достоинством. — Тогда не буду… не смею больше вас беспокоить.

Она повернулась и походкой вдовствующей герцогини двинулась в темноту. Тут Куинн внезапно обратил внимание, что на ногах у нее старые теннисные туфли. Было совершенно невозможно представить, чтобы такая актриса приняла участие в представлении, не удосужившись сменить обувь. Он окликнул ее, и, поколебавшись, миссис Кинг неохотно вернулась.

— Что случилось, Вилли?

— Все. Моя жизнь рухнула.

— Хотите, пойдем в мой номер и все обсудим?

— Нет.

— Что, не желаете об этом говорить?

— Не хочу идти в ваш номер. Не думаю, что это прилично.

— Может, и нет, — улыбнулся Куинн. — Помнится, тут где-то есть маленький дворик. Если хотите, можем посидеть там.

Дворик, отгороженный от улицы и строений мотеля живой изгородью из розовых и белых олеандров, отягощенных пышными цветами, представлял собой несколько квадратных ярдов газона, окружавшего ярко освещенный бассейн размером с ванну. Он был безлюден, но на бетоне отчетливо виднелись мокрые детские следы, а в воде лениво плавал крошечный голубой поплавок.

Скамейки были уже убраны на ночь, поэтому Куинн усадил свою собеседницу прямо на траву, еще теплую от солнца, а сам с удовольствием плюхнулся рядом. Вилли выглядела несколько смущенной и, судя по всему, жалела, что пришла.

— Трава чудесная, — жалобно произнесла она. — Знаете, как трудно содержать газон в нашем климате? Приходится его непрерывно поливать…

— Это что, единственное, что вас сейчас заботит?

— Нет.

— Что еще?

— Джордж, — сказала она. — Он уехал.

— Вы что, только сейчас об этом узнали?

— Нет. Я имею в виду, что он действительно УЕХАЛ. И никто не знает, куда. Никто.

— Вы уверены?

— Только в одном: ни на какие Гавайи он не полетел, — голос ее пресекся, и она прижала руку к горлу, будто пытаясь предотвратить поломку. — Он меня обманул. Будто не знал, что может мне все о себе рассказать. Все что угодно. Я все равно его бы не разлюбила. Так нет, он сознательно мне врал! Дурочку из меня делал!

— Как вы об этом узнали, Вилли?

— Сомневаться-то я начала еще днем, сразу как вы ушли из конторы… сама не пойму, почему. Ну, взяла да и позвонила в Лос-Анджелес. В аэропорт. Наплела им какую-то ерунду про семейные неприятности, мол, срочно нужно соединиться с Джорджем Хейвудом, а я не уверена, уехал он на Гавайи или нет. Они проверили списки: ни во вторник, ни в среду его имя не значится.

— Могли и проглядеть, — пожал плечами Куинн. — Или Джорджу взбрело в голову путешествовать под чужим именем. Мало ли что могло быть?

Она изо всех сил пыталась поверить, но так и не смогла.

— Нет. Я уверена, что он убежал. От меня, от своей матери, от нашей драки за него. О, я не имею в виду драку в буквальном смысле, но все равно это настоящая война. Наверное, ему просто не под силу стало все выносить, а принять решение он так и не смог ни в ее пользу, ни в мою. Вот и удрал от нас обеих.

— Согласитесь, такое решение вполне можно назвать малодушным. А из всего, что я слышал о Джордже, можно понять, что он был кем угодно, только не трусом.

— Может быть, это я заставила его так поступить, сама не понимая, что делаю. Ладно, по крайней мере хоть маленькое удовлетворение — ЕЙ он тоже ничего не сказал. Хотелось бы мне вместо того, чтобы звонить, самой к ней заявиться! Посмотреть на ее старую физиономию, когда она узнала, что ее Джордж так и не уехал на Гавайи.

— Вы ей звонили?

— Да.

— Зачем?

— Захотелось! — резко сказала Вилли. — Пусть пострадает, как я… Пусть так же помучается, не зная, вернется Джордж или нет.

— А вы не слишком драматизируете? Что заставляет вас думать, будто он может не вернуться?

Она беспомощно покачала головой.

— Мне кажется, вы знаете больше, чем говорите мне, — заметил Куинн.

— Только то, что он в последнее время обдумывал что-то такое, о чем никому не рассказывал.

— Под «недавно» вы подразумеваете, с того времени, как в Чикоте появился я?

— Пожалуй, даже раньше. Хотя после того, как вы начали тут вынюхивать и задавать вопросики, все началось всерьез.

— Может быть, он испугался этих самых «вопросиков», — предположил Куинн. — И из города убежал от меня, а вовсе не от вас и не от матери.

— Чего ему вас-то пугаться? — с минуту поразмышляв, горько усмехнулась она. — Джорджу нечего скрывать, кроме… ну, кроме того дела, когда я задержала вас в кафе.

— Идея была его?

— Да.

— Чего он хотел добиться?

— Он СКАЗАЛ, — она невольно сделала ударение на этом слове, — что вы, может статься, мелкий мошенник и собираетесь кого-нибудь шантажировать. Хотел, чтобы я вас задержала, пока он обыщет вашу комнату.

— Как он узнал, где она? И вообще что я существую на белом свете?

— Я рассказала. Я была в редакции, когда вы общались с Рондой. Услышала, как вы упомянули об Альберте Хейвуд, и подумала, что Джордж должен об этом знать. Пришла к нему. Вот он и попросил меня проследить за вами, узнать, куда вы пойдете и где остановились.

— Значит, ваше внимание привлекло имя Альберты, а вовсе не О'Гормана?

— Вы забыли. Имени ее вообще никто не упоминал. Просто Ронда вам вскользь рассказал о местном скандале вокруг растраты и чудесной маленькой леди, ее совершившей. Нетрудно было сообразить, о ком речь.

— А вы что, каждый раз мчитесь к телефону и начинаете названивать Джорджу, стоит кому-нибудь случайно упомянуть о его сестре?

— Нет, конечно. Но вы мне с самого начала показались подозрительным. Знаете, взгляд такой… В общем, не доверяю я людям с таким взглядом. К тому же подвернулся случай оказаться полезной Джорджу. Не так уж часто мне выпадает такая возможность, — с горечью добавила она. — Я ведь женщина самая заурядная. Где уж мне конкурировать с пророщенной пшеницей, тигровой мазью и прочими штуками, которые использует миссис Хейвуд, чтобы привлечь внимание. Ну, и еще… чтобы прочие женщины в сравнении с ней казались скучными.

— У вас из-за этой старушки уже целый комплекс развился, Вилли.

— А что поделаешь? Она меня провоцирует. Мне иногда кажется: я и в Джорджа-то влюбилась только потому, что для нее это — нож острый. Может, ужасно, что я так считаю, Джо, но она настоящее чудовище. И я с каждым годом все лучше понимаю, что заставило Альберту стать преступницей. Она таким способом боролась со своей мамочкой. Знала, что в один прекрасный день ее непременно поймают; может, и нарочно это подстроила. И все для того, чтобы наказать и опозорить старую леди. Миссис Хейвуд ведь Совсем неглупа, хотя от меня такого комплимента никогда не дождется, во всяком случае мотивы, которые двигали Альбертой, прекрасно понимает. Потому и порвала с ней; потому и настаивает, чтобы Джордж сделал то же самое.

— Ну, это уж вы чересчур, — недоверчиво хмыкнул Куинн. — Я вам хоть сейчас с ходу придумаю не меньше сотни способов, как она могла бы ее наказать, не попадая при этом за решетку.

Вилли его не слышала. Она задумчиво и методично, одну за другой, срывала с газона травинки, совсем как молодая девушка, гадающая на ромашке: «любит — не любит».

— Как вы думаете, Джо, куда он поехал?

— Откуда мне знать? Можно было бы, конечно, что-нибудь сообразить, но только если бы я точно знал, почему он уехал.

— Хотел убежать от меня и своей матушки.

— Это он мог бы сделать и раньше.

Именно момент, выбранный для отъезда, интересовал Куинна больше всего. Марта О'Горман показала Джорджу письмо от убийцы своего мужа, и оно его, по ее словам, взволновало, хотя он и пытался ее уверить, что это всего лишь чья-то злая шутка. А сразу вслед за тем он раззвонил на весь город, что уезжает на Гавайи поправлять здоровье. Даже попытался скормить эту информацию местной газете.

— Мне кажется, для Джорджа было не совсем обычным разглашать свои планы, а? — поинтересовался Куинн.

— В какой-то степени. Меня это во всяком случае удивило.

— Как вы думаете, зачем ему это понадобилось?

— Понятия не имею.

— А вот я, кажется, имею. Только боюсь, Вилли, вам это не очень понравится.

— Я и так не в восторге от того, что происходит. Хуже не будет.

— Будет, — пообещал Куинн. — И намного. Весь этот тарарам, который устроил Джордж вокруг своей поездки, может означать, что он пытался соорудить себе алиби на случай, если в Чикоте что-нибудь случится.

Вилли с суровой решимостью продолжала обрывать траву, но Куинн видел, что делает она это совершенно механически, и понимал, что таким образом его собеседница попросту пытается скрыть охвативший ее страх.

— До сих пор ничего не случилось, — мрачно заметила она.

— Верно. Но я все же попрошу вас быть осторожнее, Вилли.

— Меня? Почему меня?

— Вы — доверенное лицо Джорджа. Вполне может быть, он сказал вам нечто такое, о чем сейчас сожалеет.

— Он ничего мне не говорил, — резко возразила она. — И у Джорджа в жизни не было ни одного доверенного лица. Он одиночка, как и Альберта. Они оба настолько погружены в себя, что это… это даже как-то не по-человечески.

— А может быть, двое одиночек находили отдушину в том, что общались друг с другом. Вы все еще отказываетесь верить, что он ежемесячно навещал Альберту?

— Теперь верю.

— Вспомните, Вилли, бывали ли раньше у Джорджа периоды, когда он, скажем, казался не в себе? Например, был слишком взволнован, или чересчур много пил, или находился в подавленном состоянии?..

— Своих проблем Джордж со мной не обсуждал. Пьет он исключительно редко. Правда, время от времени начинал уделять слишком много внимания своей астме.

— Вы наблюдали его в подобных ситуациях?

— Иногда. Но в остальном его поведение не менялось. Разве что он становился чуть более вялым, чем всегда, — она напряглась, стремясь вспомнить все как можно точнее. — Года три назад ему удалили аппендицит. Я была с ним в больнице, поскольку миссис Хейвуд отказалась. Она предпочла сидеть дома, рассуждая, каким совершенством был бы аппендикс Джорджа, если бы он питался пророщенной пшеницей и патокой. А я сидела рядом с ним, когда он отходил от наркоза. Слышали бы вы, что он кричал! В жизни бы не поверила, что Джордж Хейвуд в состоянии говорить такие вещи. Медсестер он довел почти до истерики, непрерывно требуя, чтобы они оделись, поскольку в порядочной больнице не должно быть голого персонала.

— Ваше присутствие он осознавал?

— В какой-то степени.

— То есть? Что вы имеете в виду?

— Ему казалось, что я Альберта. Он все время называл меня ее именем и твердил, что я — глупая старая дева, которой следовало бы поумнеть.

— В каком смысле?

— Он не объяснил. Но буквально кипел от негодования.

— Почему?

— Она, видите ли, раздавала одежду всем бродягам, которые удосуживались позвонить в дверь. Это его волновало почти в такой же степени, как голые медсестры. Он называл ее легковерной, мягкосердечной дурочкой. Дурочкой Альберта, может, и была, но уж ни легковерной, ни мягкосердечной ее никак нельзя назвать. И если в самом деле существовал хоть один бродяга, которому она отдала старое тряпье Джорджа, у нее должна была быть какая-то причина помимо обычного милосердия. Хейвуды вообще не те люди, которые раздают милостыню в дверях собственного дома. Жертвовать на какие-то организованные благотворительные акции — да, сколько угодно. Но случайные подаяния — никогда! В это я верю еще меньше, чем в стриптиз медсестер.

— А потом вы Джорджа об этом не спрашивали?

— Вообще-то кое о чем я ему рассказала.

— Как он отреагировал?

— Расхохотался. Правда, с некоторой неловкостью. У Джорджа чрезвычайно развито чувство собственного достоинства, его выводит из себя даже мысль о возможности ситуации, в которой он мог бы глупо выглядеть. Хотя в чувстве юмора ему тоже нельзя отказать и история о голых медсестрах его, конечно же, рассмешила.

— А злость на Альберту?

— Это — нет. Мне даже показалось, он почувствовал вину за то, что называл ее имя. Хотя, конечно, в том состоянии не мог отвечать за свои слова.

Вилли утратила интерес к траве и к игре в «любит — не любит», полностью переключившись на дырку в левой туфле. Она старательно общипывала парусину, будто птица, собирающая материал для гнезда. Олеандровая изгородь надежно защищала их от городского шума, Чикот казался чем-то далеким и не слишком реальным.

— Какое сейчас у Джорджа финансовое положение? — поинтересовался Куинн.

Она удивленно вскинула глаза, будто поразившись, что кого-то мог заинтересовать подобный вопрос.

— Он не миллионер, конечно, ему приходится зарабатывать деньги. Однако, хотя дела сейчас не так хороши, как несколько лет назад, в этом отношении у него все в порядке. Тем более что тратит он немного, чего, правда, не скажешь о его мамочке. Ей только последняя пластическая операция в Лос-Анджелесе обошлась в тысячу. А потом, конечно, еще пришлось полностью обновлять гардероб, чтобы он соответствовал ее неприлично новому лицу.

— Альберта любила азартные игры. А Джордж?

— Нет.

— Вы уверены?

— Как я могу быть в чем-то уверенной? — устало пробормотала Вилли. — Все, что я знаю, — он никогда об этом не говорил. Да и темперамент у него не тот. Джордж всегда все заранее планирует и терпеть не может случайностей. Он почти рассвирепел, когда я в прошлом году купила несколько билетов Ирландской лотереи. Назвал меня недотепой. И, наверное, был прав — я так ничего и не выиграла.

«Джордж и Альберта, — подумал Куинн. — Два человека, привыкших все заранее планировать. Два моллюска, наловчившихся общаться друг с другом сквозь захлопнутые раковины. О чем они говорили? Строили новые планы? Ходили слухи о скором освобождении Альберты, и странно, что Джордж выбрал именно это время, чтобы исчезнуть. Если, конечно, это не часть нового плана».

Тщательно сделанная прическа Вилли в виде пчелиного улья окончательно погибла и теперь свисала на одну сторону, напоминая свой прототип, оставленный пчелами и переживший суровую зиму. Из-за этого вид у нее был слегка поддатый, что, по мнению Куинна, вполне соответствовало ее характеру: здравомыслием Вилли отнюдь не отличалась.

— Джо?

— Да.

— Как вы думаете, где Джордж?

— Возможно, здесь. Я имею в виду — в Чикоте.

— Думаете, отсиживается под вымышленным именем в каком-нибудь отеле или в меблирашках? Других вариантов нет, его в городе каждая собака знает. Да и зачем ему вообще скрываться?

— Может быть, он ждет.

— Чего?

— Думаю, об этом знает только Бог. Я во всяком случае понятия не имею.

— Если бы он мне хоть немного доверял… Ну, что ему стоило со мной посоветоваться?.. — голос ее снова начал прерываться, но ей удалось справиться. — Глупо, правда? Джордж никогда и никого не спрашивает. Он вещает.

— Думаете, после женитьбы вам удалось бы его изменить?

— Не хочу я его менять. Меня он и такой устраивает, — ее губы сжались в тонкую упрямую линию. — Можете не верить, но так оно и есть.

— Ладно-ладно. Вам нравится, когда вами повелевают. Вот я этим и займусь. Ступайте домой и как следует отдохните.

— Я совсем не то имела в виду.

— Ну-ка, давайте разберемся. Так нравится вам или нет, когда вам отдают приказы?

— Я готова их выполнять. Но только когда они исходят от справедливого человека.

— Здесь таких нет. Придется вам примириться с его заместителем.

— Вы не годитесь даже в заместители, — тихо промолвила она. — Вы не настолько в себе уверены, чтобы приказывать. Вам не удалось бы одурачить и собаку.

— Вот уж не уверен. Несколько леди из этого племени принимали меня очень даже всерьез.

Она покраснела и отвернулась.

— Я пойду домой. И вовсе не потому, что вы мне это велели. А о Джордже и обо мне можете не волноваться. Я смогу его приручить… после того как мы поженимся.

— Золотые слова, Вилли.

— Знаю. И можете не сомневаться: я верю в то, что говорю.

Он проводил ее до машины. Шли они в отчужденном молчании, как два поглощенных собственными проблемами незнакомца, пути которых случайно совпали. Однако, когда Вилли села за руль, он легонько коснулся ее плеча, и она ответила беспокойной, мимолетной улыбкой.

— Удачи вам, Вилли.

— О, спасибо.

— Все будет хорошо.

— Хотите дать мне письменную гарантию?

— Вот с этим в нашем лучшем из миров как раз не очень-то, — вздохнул Куинн. — Так что не советую сидеть в ожидании.

— Не буду.

— Доброй ночи, Вилли.

Чтобы добраться до номера, Куинну пришлось пройти мимо конторы мотеля. Клан Фрисби в полном составе собрался вокруг стола: он сам, его жена, дочь, ее муж, дедушка и еще несколько человек, которых Куинн раньше не видел. Говорили они все одновременно, и шумно было, как на митинге. Вдобавок радио, включенное на полную мощь и готовое взорваться от напряжения, обдавало всех волнами музыки, предназначенной для хлопанья в ладоши и топанья ногами и как нельзя лучше подходившей к обстановке.

Фрисби увидел Куинна в окно и через мгновение появился в дверях. Купальный халат трепыхался вокруг его босых ног, возбужденное лицо блестело от пота.

— Мистер Куинн! Подождите минутку, мистер Куинн!

Куинн подождал. Тело его сотрясалось от дурных предчувствий, и он на секунду задумался, было ли то игрой воображения или он впрямь ощутил первые волны начинающегося землетрясения.

— У меня есть ключ, — произнес он, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Спасибо, мистер Фрисби.

— Знаю. Но я подумал, вдруг в вашей комнате не включен приемник и вы пропустите великую новость, — Фрисби выпаливал слова со скоростью зенитного пулемета. — Вы ни в жисть не поверите.

— Попытаюсь.

— Такая маленькая, спокойная, славная женщина… Вот уж никогда не поверил бы, что она способна выкинуть такой фокус. О ком угодно поверил бы, только не о ней.

«Это Марта, — подумал Куинн. — Что-то случилось с Мартой». Первым его стремлением было подойти и зажать Фрисби рот, чтобы не слышать дальше, но он заставил себя стоять и слушать.

— Можете себе представить? На меня будто кирпич свалился, когда по радио об этом сообщили. Я так завопил, что жена примчалась — решила, у меня припадок начался. «Бесси, — говорю я ей, — Бесси, ты нипочем не догадаешься, что случилось». — «Марсиане приземлились», — говорит она. — «Нет, — сказал я, — Альберта Хейвуд сбежала из тюрьмы».

— Боже!

Восклицание, сорвавшееся с уст Куинна, несло в себе не удивление, но благодарность и облегчение. Еще с минуту он не мог заставить себя переключиться на Альберту. Его разум упорно отказывался думать о ком-либо еще, кроме Марты. Она была спасена! Сидела перед своим костром в полной безопасности, как в тот момент, когда он видел ее в последний раз.

— Да, сэр, мисс Хейвуд, — с чувством повторил Фрисби. — Сбежала в грузовике, который привез сладости для тюремного буфета.

— Когда?

— Сегодня днем. В детали тюремное начальство не вдается, но и так понятно, что получилось у нее просто здорово. Или, наоборот, совсем скверно, ха-ха, — смех Фрисби больше походил на нервное хихиканье. — В любом случае найти ее полиции не удалось. После тюрьмы грузовик заезжал еще в три или четыре места, и она могла сойти в любом, А там ее мог ждать какой-нибудь приятель с машиной, если, конечно, она все заранее спланировала. Это моя версия. А вы что скажете?

— Звучит разумно, — кивнул Куинн.

«С одной поправкой, — подумал он про себя. — Роль друга в грузовике вполне мог исполнить родной брат в зеленом «понтиаке».

Итак, два очень необщительных человека объединились. Придуманный ими план начал осуществляться.

— Вот помяните мое слово, — ухмыльнулся Фрисби, — она вернется сюда.

— Зачем?

— По телевизору столько раз показывали, как кто-то убегает из тюрьмы, и всегда они возвращаются на место преступления, чтобы исправить ошибки правосудия. Если она невиновна, то обязательно попытается это доказать.

— Что бы она ни пыталась доказать, мистер Фрисби, невиновной она не была. Спокойной ночи.

С трудом добравшись до кровати, Куинн тем не менее долго не мог уснуть. Он лежал, слушая шум кондиционера и громкие, злые голоса парочки из соседнего номера, ссорящейся из-за денег.

«Деньги», — вдруг подумал он. Сестра Благодеяние получала деньги от сына из Чикаго. А письмо, расстроившее Марту О'Горман, было отправлено из Эванстауна, штат Иллинойс[13]. Сын — в Чикаго, письмо — из Эванстауна. Если тут есть какая-то связь, то единственный, кто может что-то прояснить, — это сестра Благодеяние.

Хотя рассвет только-только занимался, сестра Благодеяние уже знала, что денек выдастся на славу. Ее босые ноги проворно ступали по тропинке, ведущей к туалетной комнате. Потом она запела, не обращая никакого внимания на ледяную воду и специфические особенности серого домашнего мыла, упорно не желавшего мылиться. «Грядет хороший день, да, Господи, грядет хороший день, да, Господи».

— Мир тебе, — прервав пение, поздоровалась она, когда в комнату, неся керосиновый фонарь, вошла сестра Раскаяние. — Чудесное утро, не правда ли?

Сестра Раскаяние водрузила фонарь на место с лязгом, прозвучавшим весьма неодобрительно.

— Чего это с тобой? — осведомилась она.

— Ничего, сестра. Просто мне хорошо. Я счастлива.

— Думаешь, человеку в этом мире больше нечего делать, кроме как быть счастливой?

— Можно ведь быть счастливой и трудиться на общую пользу, разве не так?

— Не знаю. Я никогда не пробовала.

— Бедная сестра, тебя опять беспокоит голова, да?

— Занимайся своей головой, а я уж как-нибудь позабочусь о своей!

Сестра Раскаяние плеснула в таз немного воды, сполоснула лицо и вытерла его шерстяным лоскутом, извлеченным из складок поношенного платья.

— Думаешь, после наказания человек приобретает более здравый взгляд на вещи?

— Наказание закончилось.

Однако при воспоминании о нем настроение слегка померкло. Мрачное было время, даже несмотря на глубокое убеждение, что жизнь в колонии легкой быть не должна. Правда, Учитель в конце концов сократил заточение с пяти дней до трех — без нее он не мог управиться с матерью Пуресой, да к тому же брат Терновый Венец растянул лодыжку, свалившись с трактора. «Они нуждаются во мне», — подумала она, и дух ее вновь воспарил, оставив далеко внизу унылую комнату и недовольное лицо сестры Раскаяние, все еще вытиравшейся после своего краткого омовения. «Они нуждаются во мне, и я — здесь». Сестра Благодеяние прислушивалась к этим словам, как ребенок к звону бечевки, на которой в синей вышине мечется бумажный змей, уносимый сильным ветром.

— Грядет хороший день, да, Господи, — снова запела она.

— Ну, это смотря по тому, как его провести, — раздраженно огрызнулась сестра Раскаяние. — Мне бы твои заботы. Я вот ума не приложу, что делать с Кармой. Ходят слухи, у нас новый обращенный?

— Говорить об этом еще рано, но я надеюсь. Очень надеюсь. Для колонии это может стать началом новой жизни. Может, это знак Небес и мы вновь преуспеем, как в прежние дни?

— Мужчина?

— Да. Я слышала, душа его очень страдала.

— Молодой? Я имею в виду, настолько ли он молод, что мне теперь придется не спускать с Кармы глаз?

— Я его не видела.

— Дай Бог, чтобы он оказался постарше и похилее, — вздохнула сестра Раскаяние. — А заодно и со слабым зрением.

— У нас что, мало здесь старых и слабых? Нет, Тауэру нужны молодые, сильные и жизнеспособные.

— Это все, конечно, очень хорошо. Только в теории. А на практике я должна учитывать Карму. Ох, это так непросто — быть матерью.

— Да, — понимающе кивнула сестра Благодеяние. — Это верно.

— Тебе-то что, для тебя это все уже в прошлом. А вот для меня только начинается.

— Кстати, сестра, насчет Кармы. Может быть, лучше ей на время уехать?

— Куда?

— У тебя же есть сестра в Лос-Анджелесе. Карма могла бы пожить у нее…

— Стоит ей раз вырваться, и она уже никогда не вернется. Ее манят мирские удовольствия. Она ведь не знает, насколько они ничтожны и как умеют предавать. Отправить ее к сестре — то же самое, что послать прямиком в ад. Как ты можешь даже предлагать такое? Наказание отбило у тебя чутье?

— Не думаю, — неуверенно возразила сестра Благодеяние. Конечно, ей казалось немного странным, что после таких страданий она так замечательно себя чувствует, однако наказание закончилось почти неделю тому назад и уже начало расплываться в ее памяти, будто изображение в потрескавшемся и грязном зеркале.

Выйдя из комнаты, она снова запела, прерываясь лишь для того, чтобы приветствовать встречных.

— Доброе утро, брат Сердце… Мир с тобой, брат Свет. Как твоя новорожденная козочка?

— Очень резвая. И жирная, как масло.

— Чудесно.

Новый день, новый козленок, новый обращенный. «Да, Господи, хороший день грядет».

— Доброе утро, брат Язык. Как ты себя чувствуешь?

Брат Язык улыбнулся и кивнул.

— С твоей птичкой тоже все в порядке?

Еще один кивок, еще одна улыбка. Она знала, что он может говорить, если захочет. Но, может быть, сейчас как раз кстати, что он не говорит…

«Да, Господи…»

Она растопила печку на кухне. Потом помогла сестре Раскаяние поджарить окорок и яйца, надеясь, что Учитель выйдет к завтраку и объявит нового обращенного допущенным. До сих пор только он и мать Пуреса видели этого человека. Он проводил время в Башне, осматривая колонию, беседуя с Учителем, спрашивая и отвечая на вопросы. Это был трудный период для них обоих. Сестра Благодеяние знала, как нелегко добиться допущения, и надеялась, что Учитель проявит снисходительность к мужчине. Колония нуждалась в новой крови и новых силах; в последнее время братья и сестры стали слишком часто болеть из-за переутомления. Все они приветствовали бы еще одну пару рук, способную доить коров и коз, собирать урожай и рубить дрова, и пару хороших сильных ног, чтобы пасти скот…

— Ты опять размечталась, сестра, — упрекнул ее брат Терновый Венец. — Я уже трижды просил тебя отрезать еще хлеба. Моя лодыжка не поправится на пустой желудок.

— Она уже совсем зажила.

— Вовсе нет. Ты так говоришь просто потому, что затаила обиду, когда я поведал Учителю о твоих грехах.

— Чепуха. У меня нет времени обижаться. И лодыжка твоя совсем не распухла. Ну-ка, давай на нее взглянем.

Брат Язык прислушивался к перепалке, ревнуя, как всегда, когда сестра Благодеяние оказывала внимание кому-то еще. Он приложил руку к груди и громко закашлялся, но сестра давно уже изучила все его трюки и притворилась, что не слышит.

— Как новенькая, — резюмировала она, слегка притронувшись к лодыжке брата Венца.

Новая лодыжка, новый рассвет, новая коза, новый обращенный… «Да, Господи…»

Но Учитель так и не появился. Сестре Раскаяние пришлось отнести в Башню завтрак на троих, пока сестра Благодеяние помогала Карме убрать со стола и вымыть посуду.

Бренча оловянными тарелками и кружками, сестра возобновила свои вокальные упражнения. Для обитателей Тауэра ее репертуар звучал непривычно: до сих пор здесь звучали лишь старые, торжественные протестантские гимны с новым текстом, написанным Учителем. Все они были абсолютно одинаковы и никогда никого не ободряли и не утешали.

— Зачем вы так шумите? — фыркнула Карма, сметая со стола крошки с таким видом, будто каждая из них нанесла ей смертельное оскорбление.

— Потому что чувствую полноту жизни и надежду.

— Ну, а я — нет. Здесь все дни одинаковы. Ничего не меняется, кроме того, что мы стареем.

— Замолчи сейчас же! И перестань копировать свою мать. Привыкнешь брюзжать, потом не отучишься.

— Ну и что? Зачем мне отучаться?

— Не дай Бог, кто-нибудь услышит, что ты говоришь, — попеняла ей сестра Благодеяние, стараясь, чтобы голос ее звучал построже. — Мне было бы больно, если бы тебя снова наказали.

— Я и так терплю наказание двадцать четыре часа в сутки только потому, что я здесь. Ненавижу это место! Как только представится возможность, сбегу, не раздумывая.

— Нет, Карма, нет. Я знаю, очень трудно думать о вечности, когда молода, но ты должна попытаться. Ступая по каменистой земле босыми ногами, ты придешь на тихие золотые улицы Небес. Запомни это, дитя.

— Откуда я знаю, что это правда?

— Это — правда (но ее собственный голос отозвался в ушах фальшивым эхом: «Верно ли?»). Ты должна заполнить свой разум видениями небесного благоденствия, Карма («Должна ли?»).

— Не могу. Я все время думаю о мальчиках и девочках в школе. Об их красивой одежде, о том, как они много смеются и сколько у них книг, которые можно читать. Сотни книг о том, о чем я никогда даже не слышала. Просто дотронуться до них и знать, что они есть… о, как бы это было чудесно! — лицо Кармы побледнело от волнения, и усыпавшие его красные точки выступили еще ярче, напоминая клоунский грим. — Почему у нас здесь нет книг, сестра?

— Кто бы о нас заботился, если бы вся колония уткнула носы в книги? Надо работать, чтобы…

— Не в том дело.

— Сейчас небезопасно об этом говорить, — смущенно заметила сестра Благодеяние. — В правилах ясно сказано…

— Никто не подслушивает. Я знаю настоящую причину. Если мы прочтем в книгах, как живут другие люди, то можем не захотеть оставаться здесь, и тогда никакой колонии не будет.

— Учитель лучше знает, что нам нужно. Ты должна помнить об этом.

— Я этого не понимаю.

— Ох, Карма, дитя мое. Что же нам с тобой делать?

— Дайте мне уйти.

— Мир — очень жестокое место.

— Более жестокое, чем здесь?

Ответа не последовало. Сестра Благодеяние, отвернувшись, старательно скребла оловянную тарелку. «Самое время, — думала она. — Самое время Карме покинуть нас. И самое время мне ей помочь. Я чувствую, что должна это сделать, только не знаю, как. О, Господи, подскажи мне!»

— Мистер Куинн не думает, что мир так уж жесток, — заметила Карма.

Ее фраза поразила сестру Благодеяние своей неожиданностью. В последние дни она запрещала себе вспоминать его. Когда он возникал в ее сознании, как чертик из коробки, она силой загоняла его обратно, прижимала крышку и старалась держать ее как можно крепче. Но крышка была скользкой, а руке не хватало ни силы, ни быстроты, и время от времени он вновь объявлялся — молодой человек, которого она предпочла бы никогда не встречать.

— Никого не интересует, что думает мистер Куинн, — резко сказала она. — Он ушел из нашей жизни раз и навсегда.

— Нет, не навсегда.

— Что ты можешь об этом знать?

— А вот не захочу, так и не скажу.

Сестра Благодеяние подскочила к девочке и руками, еще мокрыми от мытья посуды, схватила ее за плечи.

— Ты его видела? Говорила с ним?

— Да.

— Когда?

— А когда вы были в заточении, — пояснила Карма. — Я рассказала ему о прыщах, и он обещал вернуться и привезти лекарство. И он это сделает.

— Нет. Он не должен.

— Он обещал.

— Он не вернется, — сказала сестра Благодеяние, прижав крышку и изо всех сил удерживая ее. — Он должен оставить нас в покое. Он наш враг.

Лицо Кармы исказилось от злости, которую она и не пыталась подавить.

— Учитель говорит, что у нас нет врагов, только друзья, еще не узревшие свет. Вдруг мистер Куинн вернется сюда, чтобы ему помогли прозреть?

— Мистер Куинн вернулся к игорным столам Рино, где он обитает. Если он тебе что-нибудь пообещал, с его стороны это было глупостью, и еще большей с твоей, если ты ему поверила. Слушай, Карма, я сделала большую ошибку, наняв мистера Куинна, и сурово за это наказана. Пора с этим покончить. Мы не должны больше ни видеть его, ни говорить о нем, понятно? — она помолчала, потом чуть спокойнее добавила: — У мистер Куинна хорошие намерения, но он приносит несчастье.

— Несчастье для Патрика О'Гормана?

— Откуда ты знаешь это имя?!

— Я… я просто услышала что-то в этом роде, — залепетала Карма, испугавшись столь бурной реакции, совершенно для нее непонятной. — Так… пролетело по воздуху, ну, и залетело случайно мне в уши.

— Ложь! Ты слышала его от мистера Куинна!

— Нет. Клянусь, просто случайно откуда-то долетело. Сестра Благодеяние отпустила девочку, ее руки безнадежно повисли вдоль тела.

— Ты приводишь меня в отчаяние, Карма.

— Я хочу того же, что и все, — тихим, но бесконечно упрямым голосом проговорила Карма. — Если бы меня выгнали, я могла бы уехать с мистером Куинном, когда он привезет лекарство.

— Не привезет. Он выполнил задание, за которое я заплатила ему в минуту слабости и неосмотрительности, и теперь ему незачем сюда возвращаться. Обещание, данное ребенку, для таких людей, как он, ничего не значит. Ты слишком наивна, если приняла его всерьез.

— Вы, должно быть, тоже приняли его всерьез, иначе бы так не испугались.

— Испугалась? — слово упало на середину комнаты подобно камню, брошенному на стеклянную крышу. Сестра Благодеяние попыталась по возможности замаскировать этот булыжник. — Ты милая девочка, Карма, но у тебя слишком взбалмошное воображение. И я сильно подозреваю, что на тебя подействовала вся эта суматоха вокруг мистера Куинна.

— Я не знаю, что это за слово «суматоха».

— Оно означает, что ты предаешься глупым мечтам о том, как он вернется, чтобы тебя освободить и сделать красавицей при помощи волшебного снадобья. Это все мечты, Карма.

Сестра вернулась к стопке тарелок. Вода успела остыть, ее поверхность покрылась слоем жира, и грубое мыло не мылилось. Опустив руки в грязную жидкость, она попыталась повторить свою песню, но не смогла вспомнить мелодию. Да и слова больше не казались пророческими, а всего лишь грустными: «Действительно ли грядет хороший день, Господи? А может, нет?»

В полдень во внутреннем дворе, у алтаря, было совершено официальное оглашение. Высокий, худой мужчина в очках, уже обритый и в одеянии, был коротко представлен Учителем:

— Со смиренной радостью я знакомлю вас с братом Верность Ангелов, который пришел, дабы разделить с нами нашу жизнь здесь и наше спасение в будущем. Аминь.

— Аминь, — сказал брат Верность.

— Аминь, — эхом откликнулись остальные.

Среди братьев возникло легкое волнение, но они быстро успокоились и вернулись к своей работе. Брат Свет с трудом тащился к амбару, с удовлетворением представляя, как скоро изменятся белые нежные руки новообращенного. Сестра Раскаяние с лицом, искаженным от волнения и одышки, торопливо семенила к кухне: «Он не стар, но, конечно, уже и не молод. Носит очки — значит, у него слабое зрение; может, он не заметит Карму? Как ужасно быстро она выросла в женщину».

Брат Терновый Венец вел трактор, насвистывая сквозь зубы. Он видел машину новообращенного — о, какая чудесная машина! Как перерастает мурлыканье мотора в низкий, мощный рев! Он вообразил себя за рулем: нога на тормозе, и — повороты на горной дороге, один за другим, только шины визжат! Зум, зум — это я еду! Зум, зум, зум!

Брат Твердое Сердце с братом Языком взялись за мотыги и возобновили прополку сорняков на огороде.

— Интересно, сильная ли у него спина? — подумал вслух брат Твердое Сердце. — Это важно. Руки и ноги можно развить либо работой, либо упражнениями, но сильная спина — это от Бога. Разве не так?

Брат Язык кивнул, мысленно моля Бога, чтобы его напарник заткнулся: как всегда, с первых слов он успел ужасно надоесть.

— Да, сэр, сильная спина у мужчины и красивые тонкие лодыжки у женщины — это дары от Бога. А, брат Язык? О, женщины! Как я без них скучаю! Хочешь, раскрою один секрет? Я никогда не был привлекателен, но мне случалось иметь большой успех у женщин. Можешь мне поверить.

Брат Язык кивнул. «Интересно, кто-нибудь успеет заткнуть пасть этому ублюдку, пока я его не пристукну?»

— Что-то ты сегодня неважно выглядишь, брат Язык. Осунулся-то как! Может, плохо себя чувствуешь? На твоем месте я бы передохнул, а то, глядишь, плеврит снова возобновится… Сестра Благодеяние говорит, что тебе нельзя уставать. Ступай-ка лучше, вздремни малость.

Учитель взобрался по ступенькам на вершину Тауэра, чтобы, как всегда, посмотреть вниз, на голубое озеро в зеленой долине, и вверх, на зеленые горы в голубом небе. Обычно этот вид вдохновлял его, но сейчас он чувствовал себя старым и усталым. Проверка брата Верность Ангелов была нелегким делом — тот ведь в ответ тоже проверял его. А нужно было еще управлять матерью Пуресой, заставлять ее быть спокойной и довольной. По мере того как слабело ее тело, возвраты в прошлое становились все более дикими. Она непрерывно что-то приказывала Кэпироту — своему слуге, умершему тридцать лет назад, и приходила в ярость, когда приказы не выполнялись. Звала родителей и сестер и горько плакала, когда они не отвечали. Иногда принималась перебирать четки, и в эти моменты никто не смел ее отвлекать. Новый брат не понравился ей с первого взгляда; она осыпала его испанскими проклятиями, обвиняла в том, что он пытается ее ограбить, и грозилась выпороть. Учитель знал, что приближается время, когда ее придется отослать, и надеялся, что она умрет раньше, чем это станет действительно необходимо.

Спускаясь вниз, чтобы представить новообращенного, он оставил ее в комнате. Сейчас он тихо постучал в дверь и, прижав губы к щели, прошептал:

— Любимая, ты спишь?

Ответа не последовало.

— Пуреса?

Молчание.

«Она спит, — подумал Учитель. — Господи, будь щедр и милостив, пусть она умрет прежде, чем проснется».

Он запер дверь, чтобы она не могла выйти, и, ощутив потребность помолиться, отправился в свою комнату.

Мать Пуреса, спрятавшись за каменным алтарем во внутреннем дворике, наблюдала, как понапрасну запирали ее дверь, и хихикала, пока совсем не обессилела и глаза не стали мокры от слез.

Она долго оставалась в своем убежище. Там было прохладно и тихо. Ее подбородок опустился на высохшую грудь, веки сомкнулись. И тут, с шумом рассекая воздух, прямо с неба к ней слетел Кэпирот.

Куинн наткнулся на нее, когда она брела вверх по грунтовке, совершенно окостеневшая, вытянув вперед руки, будто маленькая девочка, которая ослушалась родителей и выпачкалась в грязи. Однако даже на расстоянии Куинн понял, что то была не грязь, а кровь. Ее одеяние было сплошь заляпано кровавыми пятнами.

Он затормозил, вышел из машины и окликнул ее:

— Мать Пуреса, что вы делаете?

Она его не узнала, но не испугалась и не удивилась.

— Ищу туалетную комнату. Я руки запачкала. Они липкие, и это очень неприятно.

— Где вы их запачкали?

— О, далеко отсюда. Совсем далеко.

— Туалетная комната в противоположной стороне.

— Надо же. Придется возвращаться, — она пристально посмотрела на него снизу вверх, склонив голову набок, как назойливо-любопытная птица. — Откуда вы знаете, где находится туалетная комната?

— Я здесь уже бывал. Мы с вами беседовали, вы даже обещали прислать мне через Кэпирота письменное приглашение.

— Я вынуждена его отменить. Кэпирот больше у меня не служит. Последнее время он слишком далеко зашел в своем актерстве. Я приказала ему удалиться до наступления ночи… Вы, я полагаю, думаете, что это настоящая кровь?

— Да, — серьезно сказал Куинн. — Именно так я и думаю.

— Чепуха. Это сок. Кэпирот смешал какой-то сок с крахмалом, чтобы надо мной подшутить. Конечно, я ни на секунду ему не поверила. Но это жестокая шутка, верно?

— Где он сейчас?

— О, далеко отсюда.

— Где?

— Если вы будете кричать на меня, молодой человек, мне придется приказать вас выпороть.

— Это очень важно, мать Пуреса, — сказал Куинн, пытаясь говорить спокойно. — Это не шутка. Кровь настоящая.

— В самом деле? Я давно подозревала его в каких-то махинациях, — она подозрительно взглянула на уже потемневшие, липкие пятна на одежде. — Настоящая кровь? Вы уверены?

— Да.

— Боже мой, мне и в голову не приходило, что он может зайти так далеко. Надо же, собрать настоящую кровь только для того, чтобы вылить на меня! Как думаете, где он ее достал? Из козы или из цыпленка? А, я поняла: он притворился, что приносит себя в жертву перед алтарем… Молодой человек, куда же вы? Не убегайте. Вы обещали показать мне, где туалетная комната.

Она стояла недвижно, наблюдая, как он исчез за деревьями. Солнце освещало ее высохшее лицо. Она закрыла глаза и снова увидела громадный старый дом ее юности, с толстыми кирпичными стенами и тяжелой черепичной крышей, так хорошо защищающими от солнца и уличного шума. Как давно это было! Как там было спокойно и чисто, и не надо было думать о грязи и крови. Она никогда не видела крови до тех пор, пока Кэпирот… «Ты должна приготовиться к удару, Изабелла. Кэпирота сбросила лошадь, и он умер».

Она открыла глаза и в отчаянии закричала:

— Кэпирот! Кэпирот, ты умер?

Потом она увидела спешащего к ней Учителя, и маленькую полную, вечно недовольную женщину, которая приносила ей еду, и брата Терновый Венец с его вечно злыми глазами. «Пуреса!» — звали они ее, но это не было ее именем. При рождении ей дали много имен, но среди них не было Пуресы.

— Я — донья Изабелла Констанция Куэррида Фелисия де ла Гуэрра. И хочу, чтобы ко мне обращались, как следует.

— Изабелла, — взмолился Учитель. — Ты должна идти со мной.

— Вы мне приказываете, Гарри? Забыли, что были всего лишь клерком в бакалейной лавке? Откуда вы взяли все ваши чудесные видения, Гарри, извлекли из консервных банок с супом и печеными бобами?

— Ради Бога, тише, Пурес… Изабелла.

— Мне больше нечего сказать, — она обвела всех надменным взглядом. — А теперь не будете ли любезны показать, где здесь туалетная комната? У меня чья-то кровь на руках, я хочу от нее избавиться.

— Вы видели, как это случилось, Изабелла?

— Что именно?

— Брат Верность Ангелов покончил с собой.

— Конечно, он покончил с собой. Неужели какой-нибудь идиот подумал, что он умер своей смертью, размахивая руками, как крыльями?

Тело лежало там, где указала мать Пуреса, перед алтарем, действительно напоминая жертвоприношение. Лицо было разбито о камни и залито кровью, что делало его совершенно неузнаваемым. Однако Куинн уже видел стоявший за амбаром зеленый «понтиак»-фургон и знал, что смотрит на тело Джорджа Хейвуда. Его жизненный путь закончился, и тучи сгустились над головами двух женщин, которые сражались из-за него и теперь его потеряли и которые никогда не простят друг другу ни того, ни другого.

Хотя кровь уже перестала течь, тело было еще теплым, и Куинн понял, что смерть наступила не более получаса назад. Обритая голова, голые ноги и одеяние свидетельствовали, что Хейвуд выдержал посвящение. Но как долго он здесь пробыл? Приехал ли он сюда сразу же после прощания с Вилли Кинг в Чикоте? Или успел обеспечить транспортом побег Альберты? Могли ли они запланировать встретиться в Тауэре и скрыться от погони, вступив в общину?

Куинн покачал головой, будто ответы на вопросы явственно прозвучали в воздухе. «Нет, Джордж никогда не выбрал бы Тауэр в качестве укрытия. Либо от Вилли, либо от Ронды, либо от Марты О'Горман он непременно должен был услышать, что новое расследование смерти О'Гормана началось именно отсюда. Не стал бы он выбирать убежище, которое я знаю. Да и зачем ему вообще было скрываться?»

Необъяснимость этой смерти, вид и запах свежей крови вызвали у него дурноту. Он поспешно выбрался из дворика, глотая воздух, как пловец, борющийся с сильным приливом.

Навстречу ему по тропе шла мать Пуреса в сопровождении сестры Раскаяние и брата Терновый Венец, что-то болтая по-испански. За ними с опущенной головой следовал Учитель, лицо у него было серым и истощенным.

— Отведите ее наверх, в ее комнату, и проследите, чтобы ее как следует отмыли, — приказал он. — Только осторожнее. Кости у нее хрупкие. Где сестра Благодеяние? Сходите-ка лучше за ней.

— Она больна, — объяснила сестра Раскаяние. — Расстройство желудка.

— Ну, тогда сделайте сами, что сможете.

Когда они ушли, он повернулся к гостю.

— Вы приехали в неподходящий момент, мистер Куинн. Наш новый брат умер.

— Как это случилось?

— Я в это время находился в медитации, поэтому самого события не видел. Но разве это не ясно? Брат Верность был несчастным человеком, обремененным множеством проблем. Он сам избрал путь их решения. Я не могу его простить, хотя и должен принять его выбор с жалостью и пониманием.

— Он прыгнул с вершины Башни?

— Да. Может быть, тут есть и моя вина — я недооценил степень его духовного отчаяния, — глубокий вздох прозвучал как стон. — Если так, я смиренно прошу Господа простить меня и даровать нашему брату вечное спасение.

— Если вы не видели, как он прыгнул, что привело вас сюда так скоро?

— Я услышал крик матери Пуресы. Ринулся вниз и увидел ее, склонившуюся над телом. Она кричала, чтобы он поднялся и перестал актерствовать. А когда я ее позвал, убежала. Мне же пришлось довольно надолго задержаться, чтобы посмотреть, нельзя ли чем-нибудь помочь брату. Затем я пошел за ней, встретил сестру Раскаяние и брата Терновый Венец и попросил их о помощи.

— Остальные о Хейвуде тогда еще не знали?

— Нет, — он вытер рукавом пот с лица. — Вы… вы назвали его Хейвудом?

— Но ведь его так звали?

— Он был… вашим другом?

— Я знаю его семью.

— Он мне сказал, что у него больше нет семьи, что он один в целом мире. Скажите, он мне лгал?

— Скажу, что у него есть мать, две сестры и невеста.

Куинну показалось, что его слова Учителя шокировали; не потому, что у Хейвуда оказалась семья, а потому, что тот посмел его обмануть. Это нанесло удар его самолюбию. Однако оправился он на удивление быстро.

— Я убежден, что его ложь не была преднамеренной, — важно заявил он, с минуту поразмыслив. — Он чувствовал себя одиноким в этом мире и сообщил мне об этом. Вот как можно объяснить его слова.

— Вы верите в то, что его обращение было истинным?

— Конечно. Как же иначе? Какая еще причина могла существовать, чтобы он возжелал разделить нашу смиренную жизнь? Она ведь совсем нелегка, вы же знаете.

— Что вы собираетесь делать теперь?

— Делать?

— Насчет его смерти.

— Мы сами заботимся о нашей смерти, — изрек Учитель. — Так же, как и о жизни. Мы устроим ему достойные похороны.

— Не сообщая властям?

— Единственная власть здесь — я.

— Шериф, присяжный, судья, адвокат, доктор, похоронное бюро и по совместительству — спаситель душ?

— Совершенно верно. И, пожалуйста, избавьте меня от вашей иронии, мистер Куинн.

— Ничего не скажешь, Учитель, обязанностей у вас хватает.

— Господь был милостив и дал мне силы, дабы достойно их выполнять, — спокойно ответил властитель Тауэра. — И глаза, чтобы видеть, как делать это наилучшим способом.

— Боюсь, шерифа будет нелегко в этом убедить.

— Шериф пусть заботится о своих делах. А я позабочусь о своих.

— Существуют законы, и вы тоже живете под их юрисдикцией. О смерти Хейвуда следует сообщить. Если этого не сделаете вы, сделаю я.

— Зачем? — безмятежно вопросил Учитель. — Мы люди мирные, вреда никому не приносим и не просим никаких благ от внешнего мира, кроме одного-единственного: разрешить нам жить по нашим правилам.

— Хорошо, давайте посмотрим с этой точки зрения. Все равно ведь что получается: человек из внешнего мира забрел сюда и покончил с собой. А это — дело шерифа.

— Брат Верность Ангелов был одним из НАС, мистер Куинн.

— Он был Джорджем Хейвудом, — уточнил Куинн. — Вполне реальным и весьма состоятельным человеком из Чикота. И, какие бы причины его сюда ни привели, я точно знаю, что спасение души в них не входило.

— Господь простит вам и ваше богохульство, и вашу ложь. Брат Верность был Истинным Верующим.

— Вы — были. Но не Хейвуд.

— Да с чего вы вообще взяли, что его звали Хейвудом? Его мирское имя было Мартин. Банкир из Сан-Диего, вдовец, абсолютно одинокий в этом мире, несчастный человек.

На секунду Куинн почти поверил, что ошибся и зеленый «понтиак» — не более чем случайное совпадение. Но потом услышал сомнение в голосе Учителя и увидел нарастающую неуверенность в его глазах.

— Херберт Мартин. Его жена умерла два месяца тому назад…

— Десять лет.

— Без нее он чувствовал себя покинутым и одиноким.

— У него была рыжеволосая подружка по имени Вилли Кинг.

Учитель обессиленно прислонился к арке, будто бремя правды, внезапно обрушившееся на него, оказалось выше его сил.

— Он был… он не искал спасения? — растерянно пробормотал Учитель.

— Нет.

— Зачем же тогда он сюда пришел? Ограбить нас, обмануть? Но у нас нечего брать, разве что автомобиль, который он сам отдал в наш общий фонд. У нас нет денег.

— Возможно, он думал, что есть.

— Но с какой стати? Я же детально ему объяснил, что колония существует на полной самоокупаемости. Даже показал наши расчетные книги, чтобы продемонстрировать, как мало мы пользуемся деньгами. Нам ведь почти ничего не нужно покупать — только бензин и запчасти для трактора. Ну, может быть, еще пару очков для того из братьев, чье зрение слабеет.

— Хейвуд этим интересовался?

— О да, очень. Я полагаю, поскольку он банкир…

— На самом деле он занимался продажей недвижимости.

— Да, конечно. Я все время об этом забываю. Я… Сегодня был слишком насыщенный день. А сейчас прошу меня извинить, мистер Куинн: я должен сообщить всем печальные новости и с помощью сестры Благодеяние организовать уход за телом.

— Вам бы лучше оставить все, как есть, до появления шерифа, — посоветовал Куинн.

— Ах да, шериф. Я полагаю, вы собираетесь все ему рассказать.

— У меня нет выбора.

— Пожалуйста, сделайте одолжение: не упоминайте о матери Пуресе. Вопросы могут испугать ее. Она как малый ребенок.

— Дети тоже бывают сильными.

— О, сила у нее есть, но только на словах. Она слишком хрупка, чтобы перевалить его через парапет. Надеюсь, Господь простит мне, что я осмелился хотя бы подумать об этом.

Он покопался в складках своей одежды и извлек связку ключей. Куинн вгляделся и слегка опешил: это были ключи от его машины.

— Вы что, собирались меня здесь замуровать? — поинтересовался он.

— Господь с вами. Просто я хотел проконтролировать время вашего отъезда. Я ведь не знал, что у Хейвуда есть семья и друзья и что его смерть должна быть расследована кем-то из внешнего мира. А сейчас вы можете свободно уехать, мистер Куинн. Но прежде чем вы это сделаете, я хочу, чтобы вы поняли: ваши визиты наносят нам неисчислимый вред в то время, как мы, со своей стороны, ничего вам не предлагаем, кроме доброты, еды, когда вы голодны, воды, когда вас мучает жажда, крыши над головой, когда вам негде переночевать, и молитвы, хотя вы и неверующий.

— Я не могу полностью отвечать за ход событий. И, можете мне поверить, не собирался никому причинять неприятностей.

— Это вам предстоит уладить с вашей собственной совестью. Отсутствие у вас недобрых намерений ничего не меняет. Текущая река не собирается размывать берега, а поля разрушаются наводнением. У айсберга нет замысла протаранить корабль, а корабль тонет. Да, корабль тонет… И люди на нем гибнут. Да-да, я совершенно отчетливо это вижу.

— Пожалуй, мне пора идти.

— Они кричат, просят, чтобы я помог им. Корабль разламывается на две части, море гневно бурлит… Не бойтесь, дети мои! Я иду. Я отворю для вас врата Неба.

— Прощайте, Учитель.

Куинн двинулся вниз по тропинке; сердце его колотилось в груди, будто пытаясь выскочить, горло распухло, а во рту был рвотный привкус, который упорно не хотел исчезать.

Внезапно он увидел Карму, неуклюже бегущую к нему между деревьями.

— Где Учитель?

— Я оставил его в Башне.

— Сестра Благодеяние заболела. Она ужасно больна. Брат Язык плачет, а я не могу найти маму и не знаю, что делать. Я не знаю, что делать!

— Успокойся. Где сестра?

— На кухне. Она упала на пол. И так плохо выглядит, будто умирает. Пожалуйста, не дайте ей умереть. Она обещала помочь мне отсюда уехать, обещала как раз сегодня утром. Пожалуйста, пожалуйста, не дайте ей умереть!

Сестру Благодеяние Куинн обнаружил скорчившейся от боли на полу. Губы ее были закушены; тягучая, бесцветная жидкость стекала двумя струйками из уголков рта — слишком обильно для обычной слюны. Брат Язык пытался пристроить на ее лбу мокрую тряпку, но она отворачивала голову и стонала.

— Как давно она в таком состоянии, Карма? — спросил Куинн.

— Я не знаю.

— Это случилось до завтрака или после?

— После. Может быть, через полчаса.

— На что она жаловалась?

— Судороги. Очень сильные. И жжение, в горле. Она вышла наружу, и ее вырвало. А потом она вернулась и упала на пол. Я закричала. Брат Язык был в туалетной комнате и услышал меня.

— Лучше всего отвезти ее в больницу.

Брат Язык покачал головой.

— Нет-нет! — закричала Карма. — Нельзя. Учитель не позволит. Он не верит…

— Спокойно.

Куинн опустился на колени подле сестры Благодеяние и пощупал ее пульс. Он едва прощупывался; ее руки и лоб были горячими и сухими, будто она потеряла много жидкости.

— Вы меня слышите, сестра? — позвал он. — Я хочу отвезти вас в Сан-Феличе, в больницу. Не бойтесь. Там вас вылечат. Помните, вы рассказывали мне о горячей ванне, которую вам так хотелось принять? И о пушистых розовых комнатных туфлях? Горячих ванн у вас там будет сколько угодно, а туфли я вам куплю. А, сестра?

Она приоткрыла глаза, но взгляд был совершенно бессмысленным. Через секунду веки снова закрылись.

— Я подгоню машину как можно ближе к дверям, — поднимаясь, сказал Куинн.

— Я пойду с вами, — вызвалась Карма.

— Лучше оставайтесь здесь. Постарайтесь заставить ее выпить хоть немного воды.

— Я уже пыталась. И брат Язык тоже. Ничего не получается.

Девочка, как привязанная, вышла вслед за Куинном из столовой и двинулась вниз по тропинке, непрерывно тараторя и бросая через плечо опасливые взгляды, будто боясь, что кто-нибудь за ними следит.

— Она была сегодня утром такая счастливая. Пела о том, какой наступает хороший день. Больная так петь не стала бы. Она ведь даже сказала… как же это? Вот — что она чувствует полноту жизни и надежду. Правда, потом она расстроилась, но это из-за меня: я ей сказала, что вы вернетесь, чтобы привезти мне лекарство от прыщей… а вы привезли?

— Да, оно в машине. Ей что, не понравилось, что я собирался вернуться?

— Да нет. Она сказала, что вы — наш враг.

— Но я вовсе не враг ни тебе, ни ей. На самом деле мы с сестрой Благодеяние очень хорошо друг к другу относимся.

— Это вы так думаете. А она сказала, что вы вернулись к игорным столам в Рино, потому что целиком им принадлежите, и что я не должна была принимать ваше обещание всерьез.

— Почему она испугалась, Карма?

— Может быть, из-за О'Гормана. Когда я его упомянула, она готова была меня буквально разорвать. Похоже, она вообще не хочет, чтобы упоминали это имя… или ваше… знаете, ей нравится, когда все хорошо обосновано.

— Нравится, когда все обосновано, — хмуро повторил Куинн. Во всем этом деле он видел единственный обоснованный факт — то, что О'Горман был убит. — Слушай, Карма, а почту в Тауэр доставляют?

— Тремя милями ниже по шоссе, там, где поворот на соседнее ранчо, есть два почтовых ящика. Один из них наш. Учитель ходит туда раз в неделю, если не случается ничего более важного.

— Если почту вам доставляют, значит, ее можно и отправлять?

— Нам не разрешается писать письма. Только в особых случаях, если это очень важно, например, чтобы исправить несправедливость, которую кто-то из нас совершил.

«Исправить несправедливость, — подумал Куинн. — Исповедоваться в убийстве и примириться с Богом и совестью».

— Сестра Благодеяние когда-нибудь упоминала о своем сыне? — вслух спросил он.

— При мне — нет. Хотя я знаю, что он у нее есть.

— Как его зовут?

— Думаю, так же, как звали ее — Фэзерстоун. Может быть, Чарли Фэзерстоун.

— Почему может быть?

— Ну, когда прибежал брат Язык, после того как она упала на пол, она посмотрела на него и говорит: «Чарли». Знаете, будто просит, чтобы он сообщил Чарли, что она больна. Во всяком случае я это так поняла.

— Может, это она брата Языка так назвала?

— Да нет, что вы! Какой смысл? Она не хуже меня знает, что его зовут Майклом. Майкл Робертсон.

— У тебя хорошая память, Карма.

Она вспыхнула и прикрыла руками лицо, неловко пытаясь скрыть румянец.

— У меня нет ничего такого, что стоило бы запоминать. Единственное, что я могу читать, — книгу записей Учителя, и то только тогда, когда ухаживаю за матерью Пуресой. Знаете, я иногда читаю ее вслух, как повесть. Мать Пуресу это успокаивает. Она только изредка прерывает меня, чтобы спросить, жили ли эти люди с тех пор счастливо. Я всегда отвечаю, что да.

Куинн вдруг живо представил себе странную и трогательную картину: девочку, совершенно серьезно читающую вслух список имен, и помешанную старуху, слышащую за этими именами волшебную сказку: «Давным-давно жили-были женщина по имени Мэри Элис Фэзерстоун и мужчина по имени Майкл Робертсон…» — «И с тех пор они живут счастливо?» — «О да, с тех пор счастливо».

— Но, может быть, Чарли — подлинное имя еще кого-нибудь из братьев? — спросил он.

— Нет. Я уверена.

Они уже почти дошли до машины. Внезапно девочка забежала вперед и распахнула дверцу. С воплем триумфа схватила бутылку лосьона, лежавшую на переднем сиденье, и приложила к лицу, будто надеялась, что лекарство подействует даже сквозь стекло.

— Теперь я буду выглядеть, как все другие девочки, — шептала она наполовину себе, наполовину Куинну. — И я поеду в Лос-Анджелес, и буду жить с моей тетей, миссис Харли Бакстер Вуд. Замечательное имя, верно? И я вернусь в школу, и буду…

— С тех пор жить счастливо.

— Да, я буду. Я БУДУ!

Хотя Куинну удалось, лавируя между деревьями, подогнать машину к самой двери кухни, втаскивать сестру Благодеяние на заднее сиденье им пришлось всем втроем. Потом брат Язык положил ей под голову сложенное одеяло, а на лоб — влажную тряпку. Сестра не протестовала и даже не корчилась от боли — она была без сознания.

Оба мужчины понимали, что это дурной знак, но Карма была слишком мала для подобных выводов.

— Она заснула. Значит, боль утихла и ей уже лучше, верно? Она будет жить счастливо с тех пор, правда?

Куинн был слишком занят, чтобы отвечать.

— Замолчи! — внезапно проскрипел брат Язык голосом хриплым, как давно не смазывавшиеся дверные петли.

Карма, поперхнувшись последним словом, смолкла, пораженная тем, что он заговорил.

— Как думаете, она не сползет с сиденья? — спросил Куинн у брата, вытиравшего глаза рукавом.

— Нет, если вы не будете гнать.

— Я не могу себе позволить ехать медленно.

— Вы имеете в виду — врата Неба открываются для нее?

— Она очень больна.

— О, Боже! Господи, даруй ей легкий конец в ее страданиях.

Куинн сел за руль и заскользил вниз по склону. В зеркало заднего обзора он видел, как брат Язык молится, упав на колени и воздев руки к небесам. Потом деревья скрыли его.

Вскоре Куинн выехал из зоны орошаемых земель. Деревья вокруг становились все более чахлыми и низкорослыми. Лишенная растительности, бурая, безжизненная местность, казалось, была создана для смерти.

— Сестра, — позвал Куинн. — Вы меня слышите, сестра? Если это кто-то с вами сделал, виноват я. Я нарушил ваши инструкции. Вы велели не пытаться входить в контакт с О'Горманом, потому что это может принести много вреда. От меня требовалось лишь узнать, где он находится, и сообщить вам. Я нарушил ваши указания и очень об этом жалею. Пожалуйста, послушайте меня, сестра. Я прошу прощения.

Ему показалось, что последнее слово отозвалось эхом от скал, тянувшихся вдоль дороги. В тот же момент его глаза, случайно заглянувшие в зеркальце, отметили, что серая масса на заднем сиденье чуть пошевелилась.

— Зачем вам понадобилось нанимать меня, чтобы найти мертвого человека, сестра?

Ответа не последовало.

— Давая мне инструкцию не входить с ним в контакт, вы не могли не знать, что он умер. К тому же умер не обычной смертью. Кто мог вам об этом рассказать, кроме убийцы? Почему спустя столько лет он вздумал написать письмо с признанием в преступлении? Не потому ли, что неделю назад я попросил вас передать весточку Марте О'Горман — весточку, которая положила бы конец ее сомнениям?.. Это ведь под вашим давлением убийца написал покаянное письмо, не так ли? Почему вы пытаетесь его защитить?

Она внезапно вскрикнула, и в этом крике Куинн явственно уловил ноты боли и протеста.

— А вы абсолютно уверены, сестра, что он раскаялся и никогда больше никого не убьет?

Раздался еще один крик, еще более неистовый, чем первый, исполненный боли и ярости, как плач ребенка, впервые в жизни столкнувшегося с несправедливостью. Впрочем, Куинн затруднился бы ответить, была эта ярость направлена на него — из-за его вопросов, на убийцу — за его предательство или на кого-то третьего.

— Кто убил О'Гормана, сестра?

В Сан-Феличе сестру Благодеяние торопливо погрузили на носилки и утащили куда-то в недра городской больницы. Куинн же попал в цепкие ручки молоденькой регистраторши, немедленно впихнувшей его в комнатку, не превышающую размерами ящик из-под пианино. Потом начались вопросы.

Как зовут больную женщину? Кто ее ближайшие родственники? Сколько ей лет? Какими хроническими или инфекционными заболеваниями она болела прежде? Когда и что она в последний раз ела? Рвало ли ее? Была ли рвота бесцветной? Какой запах исходил от рвотной массы? Была ли у больной затруднена речь? Дыхание? Не было ли кровавого поноса? Не замечала ли она кровь в моче? Какими признаками сопровождалось начало ее нынешнего заболевания? Судороги мышц? Бледность или покраснение лица? Руки были холодные или теплые? Наличествовал ли бред? Сонливость? Расширены или сужены были зрачки? Не выступали ли красные пятна вокруг рта и на подбородке?

— Прошу прощения, — взмолился наконец Куинн. — Я не в состоянии ответить на ваши вопросы. Мне ведь не пришлось обучаться медицине.

— Но вы уже совершенно правильно ответили почти на все, — удивилась регистраторша. — Подождите здесь, пожалуйста.

Следующие полчаса Куинн провел в одиночестве. В комнатке было невыносимо душно, пахло лекарствами и еще чем-то тяжелым, вероятно, потом и страхами всех тех людей, которым пришлось проводить здесь время в ожидании, уставившись на дверь в безмолвной мольбе. С каждой минутой запах все усиливался. В конце концов Куинну стало казаться, что он уже комом стоит у него в горле.

Он встал, решив хотя бы приоткрыть дверь, и почти столкнулся на пороге с высоким, плотным человеком фермерского вида. Незнакомец был в широкополой стетсоновской шляпе и мятом джинсовом костюме; вместо галстука его шею обвивал узенький кожаный ремешок, стянутый большой серебряной застежкой с бирюзой. Лицо у него было настороженное, с изрядной примесью цинизма, будто ему слишком много времени приходилось проводить в местах, связанных с отправлением правосудия, и ничего хорошего он оттуда не вынес.

— Ваше имя Куинн?

— Да.

— Вы не позволите взглянуть на вашу лицензию?

Куинн вытащил из бумажника документ. Незнакомец мельком, без особого интереса скользнул по нему взглядом, будто выполняя набившую оскомину формальность, от которой он лично для себя не ожидал ни малейшей пользы.

— Я — шериф Лэсситер, — представился он, возвращая бумаги. — Это вы привезли сюда женщину?

— Да.

— Ваша приятельница?

— Я познакомился с ней дней десять-одиннадцать тому назад.

— Где?

— В Небесной Башне. Это религиозная секта в горах, милях в пятидесяти к востоку.

Судя по выражению лица Лэсситера, ему уже приходилось иметь дела с Тауэром, и вряд ли особо приятные.

— Вас-то как занесло в эту компанию? — удивился он.

— Случайно.

— Вы что, там жили?

— Нет.

— Слушайте, если вы так и собираетесь торчать тут столбом и талдычить «да» и «нет», мы этак до утра не кончим. Может, расскажете все без наводящих вопросов?

— Не знаю, с чего начать.

— Вот уж это мне без разницы. Начинайте с чего хотите. Только начните, больше я ни о чем не прошу.

— В Тауэр я приехал сегодня утром из Чикота, — начал Куинн. Потом рассказал, как встретил на дороге мать Пуресу и как потом обнаружил мертвого человека. Описал устройство внутреннего двора, положение тела и обстоятельства смерти.

Шериф слушал молча. Лицо его оставалось невозмутимым, лишь чуть сузившиеся глаза выдавали интерес к рассказу.

— Кто это был? — осведомился он, когда Куинн закончил.

— Джордж Хейвуд. Владелец фирмы по торговле недвижимостью в Чикоте.

— Никак нельзя было определить, сам он упал или его столкнули?

— Нет. Я по крайней мере не могу с уверенностью утверждать ни того, ни другого.

— Неважный денек выдался для ваших друзей, мистер Куинн.

— Ну, Хейвуда вряд ли можно назвать моим другом — я и видел-то его до того всего раз.

— Видели его всего раз, — медленно повторил Лэсситер. — И все же сразу опознали тело. Хотя лицо, по вашим же словам, было разбито в кровь. У вас, надо думать, неплохое зрение, а?

— Зрение тут ни при чем. Я просто узнал его машину.

— По номеру?

— Нет. По цвету и модели.

— И все?

— Да.

— Минутку, мистер Куинн. Вы, стало быть, наткнулись поблизости на автомобиль того же цвета и той же модели, что у Хейвуда, и тут же решили, что эта машина — его?

— Да.

— С чего вдруг? У него что, какая-нибудь необычная тачка?

— Да нет, серийный «понтиак». Зеленый фургон.

— Таких сотни на любой дороге.

— Несколько дней тому назад Хейвуд исчез из Чикота при странных обстоятельствах, — объяснил Куинн. — Матери и друзьям он сказал, что улетает на Гавайи, но один из его компаньонов связался с аэропортом и выяснил, что ни в одном из списков пассажиров его фамилия не значится.

— Понимаю. Но этого все же маловато, чтобы с ходу решить, что именно он сиганул с башни. Если, конечно, вы не ожидали заранее, что найдете его в Тауэре.

— Не ожидал.

— Вы разве не за тем туда поехали, чтоб его найти?

— Нет.

— Значит, его присутствие стало для вас неожиданностью?

— Абсолютной.

— Даже в наших краях не так уж много найдется людей, которые хотя бы слышали о Тауэре. А уж как туда добраться, и вовсе знают считанные единицы. Что мог там делать торговец недвижимостью из Чикота?

— Одет он был, как обращенный. И голова выбрита.

— Ах, вот даже как?! — с преувеличенным интересом воскликнул Лэсситер. — Вы, стало быть, непонятно зачем забрались в это странное место, обнаружили там тело с обритой головой, совершенно разбитым лицом, облаченное в странную одежду, и тут же определили, что принадлежит оно человеку, которого вы видели всего однажды?

— Ничего я не определял. Однако если вы любитель пари, шериф, у меня есть шанс.

— Официально я не имею права заключать пари. Однако если неофициально… каков, вы говорите, ваш шанс?

— Десять к одному.

— Шанс роскошный, — серьезно кивнул Лэсситер. — Действительно, очень хороший. Хотелось бы знать, на чем основывается ваша уверенность. Вы можете рассказать мне все начистоту, Куинн?

— Насчет Хейвуда — вряд ли. Слишком мало я о нем знаю.

В дверь постучали, и Лэсситер на минуту удалился в коридор. Когда он вернулся, лицо его буквально пылало, а по щекам стекали струйки пота.

— В дневной газете была статья о женщине по фамилии Хейвуд, — сообщил он. — Вы читали?

— Нет.

— Она вчера сбежала в грузовике из Теколотской тюрьмы. А сегодня утром ее подобрали на пятнадцать миль севернее Теколоты. Бродила вокруг холмов. Одна. Сейчас она малость не в себе и объяснить ничего не может. Эти двое Хейвудов случаем не родственники?

— Брат и сестра.

— Та-ак. Вот теперь это действительно становится интересным. Может, мисс Хейвуд тоже была вашей приятельницей?

— Ее я тоже видел только раз, — беззаботно усмехнулся Куинн. — Как и ее брата. Так уж получилось. Так что приятельницей мне стать она не успела.

— А вас ничто не заставило предположить, что у этой парочки Хейвудов в Тауэре было назначено свидание?

— Нет.

— Вообще-то совпадение довольно странное. Сначала исчезает Хейвуд, а через пару дней из тюрьмы бежит его сестрица. Они между собой как, дружили?

— Думаю, да.

— Вы меня разочаровываете, мистер Куинн. Я-то считал, что, поскольку у вас в кармане лицензия детектива, то информация из вас должна буквально переть. Ко мне, естественно. Или вы полагаете, в Неваде такую лицензию получить легче, чем в Калифорнии?

— Вот уж чего не знаю, того не знаю.

— Может, еще и узнаете. Если, конечно, попытаетесь ее здесь получить, — утешил его Лэсситер. — Теперь об этой женщине, которую вы привезли. Она с Хейвудом как-нибудь связана?

— Понятия не имею.

— Надо думать, у нее было какое-нибудь другое имя, кроме сестры Благодеяние Спасения?

— Миссис Фэзерстоун. Мэри Эллис Фэзерстоун.

— Не знаете, есть ли у нее близкие родственники?

— Сын. Живет в Чикаго или где-нибудь поблизости. Возможно, его зовут Чарли.

— Еще одно ваше предчувствие, мистер Куинн?

— Да нет, просто опять готов держать пари на невыгодных условиях.

Лэсситер приоткрыл дверь и обратился к кому-то в коридоре:

— Отправь-ка Сэма за машиной, хорошо, Билл? Да свяжитесь с чикагской полицией; пусть поищут человека по фамилии Фэзерстоун — зовут, возможно, Чарльзом. Пусть сообщат ему, что его мать умерла. Кто-то ей скормил лошадиную дозу мышьяка.

Несмотря на жару, Куинна охватила дрожь; у него перехватило горло, будто кто-то безжалостной рукой принялся его душить. «Она была сиделкой, — подумал он. — Наверное, сразу поняла, что ее отравили. Возможно, даже знала, кто. И все же не сделала ни малейшей попытки кого-либо обвинить или спасти свою жизнь, приняв противоядие».

Он вспомнил их разговор в тот вечер, когда он впервые появился в Тауэре. Она стояла тогда перед печкой, сцепив руки, будто почувствовав в воздухе дыхание смерти. «Я старею… хотя иногда трудно смотреть правде в лицо, — говорила она. — Душа моя пребывает в мире, но тело бунтует. Оно тоскует по нежности, теплу и ласке. Утром, когда я встаю с кровати, душа моя возносится к небесам, но бедные мои ноги ощущают лишь боль и холод. Однажды в каталоге для пожилых я увидела пару комнатных туфель и с тех пор не могу их забыть. Самые чудесные комнатные туфли, какие я когда-либо видела. Но это, конечно, потакание плоти…»

— Вперед, Куинн, — ворвался в его невеселые воспоминания голос Лэсситера. — У вас есть возможность еще разок прокатиться в Тауэр.

— Зачем?

— Вы, похоже, неплохо знаете эту дорогу. Будете нашим проводником и переводчиком.

— Честно говоря, как-то не тянет.

— Ничего, переживете. Что это с вами, никак разнервничались? Или что-то у вас на уме?

— Пара пушистых розовых домашних тапочек.

— Прошу прощения, но ничем помочь не могу. Именно такими моя контора сейчас не располагает.

Куинн глубоко вздохнул.

— Ступая по каменистой земле босыми ногами, я приду на тихие золотые улицы Небес… — пробормотал он. — Если можно, я хотел бы увидеть сестру Благодеяние.

— Еще насмотритесь. Уж она-то от вас никуда не денется, — рот шерифа растянулся в невеселой улыбке. — Что, не нравится моя манера выражаться, а, Куинн? Ничего, привыкнете. Советую, кстати, и вам ее перенять. Чует мое сердце — если в этом деле начать слишком серьезно размышлять о смерти, то есть все шансы закончить свои дни, вырезая бумажных куколок в одном очень странном заведении.

— Спасибо, шериф. Я буду помнить, что этот шанс у меня остается, — серьезно поблагодарил Куинн.

За руль уселся помощник шерифа в форме. Куинн с Лэсситером устроились на заднем сиденье. За ними следовала вторая машина с двумя полицейскими и портативной лабораторией.

Было четыре часа, и солнце еще жарило вовсю. Едва они выехали за черту города, Лэсситер немедленно скинул шляпу и куртку и расстегнул воротник рубашки.

— Вы хорошо знали эту сестру Благодеяние, Куинн?

— Да нет. Мы и говорили-то с ней пару раз, не больше.

— Тогда почему вас так потрясла ее смерть?

— Она мне очень нравилась. Чудесная женщина была. И умница.

— Кто-то, очевидно, вашего мнения не разделял. Не представляете, кто бы это мог быть?

Куинн смотрел в окно, раздумывая о том, как рассказать шерифу об убийце О'Гормана, не упоминая при этом о письме к Марте О'Горман. Он помнил свое обещание никогда и ни при каких обстоятельствах не упоминать об этом письме, но начинал понимать, что выполнить его будет непросто.

— У меня есть основания предполагать, — осторожно начал он, — что сестра Благодеяние оказалась доверенным лицом и другом одного убийцы.

— В самой колонии?

— Да.

— Не очень-то осторожно с ее стороны, а? Вы же говорили, что она была умна?

— Чтобы понять ситуацию, вам нужно больше узнать о самой секте. Колония существует почти в полной изоляции от прочего мира. Истинно Верующие, как они себя называют, не признают ни наших законов, ни наших обычаев. Вступая в Тауэр, человек полностью отрешается от прежней жизни, от прежнего имени, от семьи, имущества и, что для нас особенно сейчас важно, от своих прошлых грехов. По нашим законам, укрывающий убийцу становится его соучастником. Но взгляните на это с точки зрения Истинно Верующего. Жертва принадлежит миру, которого он больше не признает; преступление наказывается законами, в который он не верит и не считает действенными. Так что в собственных глазах сестра Благодеяние отнюдь не считала себя соучастницей убийства. И остальные члены секты поступили бы точно так же, если бы знали об убийстве… правда, здесь очень большое «если».

— Вы изо всех сил стараетесь ее выгородить, а, Куинн?

— Она в этом не нуждается. Я только пытаюсь вам втолковать, что вам придется иметь дело с людьми, чьи позиции очень отличаются от ваших собственных. Вы, конечно, свои менять не собираетесь, но попытайтесь по возможности понять и их.

— Ваше выступление звучит как доклад члена Армии Спасения в какой-нибудь стране сумасшедших.

— Страна сумасшедших может оказаться не таким спокойным местечком, как вам представляется. И ее обитатели тоже.

— Ну хорошо, хорошо, я принял к сведению, — Лэсситер раздраженно дернул за воротник. — Кстати, объясните все-таки, как вы-то вписались в эту картинку?

— А-а, банальная история. Продулся в Рино до последней рубашки. Поймал попутку — хотел добраться до Сан-Феличе и получить там один должок. Водитель, некто Ньюхаузер, работает на ранчо рядом с Тауэром. Он очень спешил домой и подкинуть меня до самого города не мог. Вот я и решил зайти в Тауэр, запастись едой и водой. Там и заночевал. Ну, а ночью сестра Благодеяние попросила меня найти человека по имени Патрик О'Горман. Только найти, ничего больше. Думаю, нанимая меня, она даже не была уверена, что такой человек вообще когда-либо существовал. Возможно, когда убийца ей признался, она решила, что все это — не более чем плод воображения. И, естественно, захотела узнать правду, хотя понимала, что нарушает законы колонии и рискует подвергнуться наказанию. Оказалось, никакими галлюцинациями убийца не страдал: О'Горман существовал на самом деле и был убит неподалеку от Чикота пять с половиной лет тому назад.

— Вы рассказали об этом сестре?

— Да, на прошлой неделе.

— Она испугалась?

— Нет.

— Неужели ее не тревожило, что убийца может раскаяться в своей откровенности и примет меры, чтобы его тайна не ушла дальше?

— Очевидно, нет. Если верить Карме, девочке, которая провела с ней последние часы, в то утро сестра Благодеяние была в чудесном настроении. Даже пела о том, какой хороший день наступает.

— А он так и не наступил, — хмуро буркнул Лэсситер. — Во всяком случае для нее. С чего она вообще вообразила, что день будет хорошим?

— Кто ее знает? Может, она вообще думала не о себе лично, а о колонии в целом. В последние годы она потихоньку хирела, и появление нового обращенного могло ее поддержать.

— Вы имеете в виду Джорджа Хейвуда? Точнее, того человека, про которого вы думаете, что он был Джорджем Хейвудом?

— Да. Насколько я знаю, у нее не было ни малейшей причины подозревать, что он не настоящий обращенный.

— Но у кого-то, очевидно, такие причины были, — задумчиво протянул Лэсситер. — Странно, вам не кажется?.. О том, что убийство Патрика О'Гормана — не выдумка, сестра Благодеяние узнала еще неделю тому назад. Тем не менее лишь когда на сцене появился Хейвуд, убийца начал принимать меры, чтобы она помалкивала. Как вы это оцениваете, Куинн?

— Пока никак.

— Сколько сейчас народа в колонии?

— Двадцать семь человек. Включая двоих детей и шестнадцатилетнюю девочку, ту самую Карму.

— Вы можете с полной уверенностью исключить кого-либо из числа подозреваемых?

— В первую очередь, конечно, детей. Потом Карму — сестра Благодеяние была ее единственной надеждой: пообещала помочь ей убежать из колонии и уехать в Лос-Анджелес, к тетке. Пожалуй, можно исключить и Учителя: когда убили О'Гормана, он уже вовсю руководил сектой; она тогда располагалась в горах Сан-Габриэль. Его жена, мать Пуреса, слаба и дряхла, это тоже делает ее для нас малоперспективной.

— Для того чтобы отравить, не требуется ни мускулов, ни мозгов.

— Я вообще не верю, что к убийству имеет отношение кто-нибудь из женщин колонии.

— Почему?

Куинн знал ответ, но не мог произнести его вслух: ПИСЬМО К МАРТЕ О'ГОРМАН БЫЛО НАПИСАНО МУЖЧИНОЙ.

— Да уж слишком неправдоподобная версия, — сказал он. — Понимаете, в общине сестра Благодеяние занимала место почти столь же важное, как и Учитель. Она была общей нянькой, управляющей, сестрой-хозяйкой… Психологи, наверное, определили бы выполнявшиеся ею функции как материнские. Титул матери Пуресы ведь чисто номинален: она в этом качестве никак не функционирует, а может быть, и никогда не была способна на такую роль.

— А мужчины? Расскажите мне о них.

— Брат Терновый Венец — полуграмотный механик, со скверным характером, возможно, наиболее фанатично верующий из всех членов секты. Именно он настучал Учителю на сестру Благодеяние. В результате ее наказали. Так что у нее были веские причины его не любить. Впрочем, возможно, у него тоже. Правда, и в качестве убийцы я его не представляю — разве что он получил указание свыше в одном из своих видений. Брат Язык Пророков — робкий, нервный, страдает частичной афазией…

— Это еще что за чертовщина?

— Неспособность говорить. Был полностью зависим от сестры Благодеяние, совсем, как ребенок. Поэтому, надо думать, совершенно вне подозрений. Брат Свет Вечности — скотник, очень трудолюбивый и начисто лишенный чувства юмора. Вкалывает до полного изнеможения, вполне возможно, чтобы искупить какую-то вину. К тому же имеет доступ к яду: у него под рукой раствор от паразитов у овец. Брат Провидец — мясник и сыровар; его я видел лишь мельком, и то издали. Остальных даже не знаю по именам.

— Все равно, сдается мне, многовато для человека, так недолго там пробывшего.

— Сестра Благодеяние была хорошей рассказчицей. А я умею слушать.

— Вот как? — сухо обронил Лэсситер. — Что ж, тогда слушайте следующее: я не верю ни слову из того, что вы тут понарассказывали.

— А вы и не пытаетесь, шериф.

Машина уже довольно давно карабкалась все выше, и высота постепенно начинала оказывать воздействие на Лэсситера. Даже легкое усилие, необходимое, чтобы сказать несколько слов, делало его дыхание чаще и тяжелее. И, хотя он совсем не устал и ему отнюдь не было скучно, он непрерывно зевал.

— Полегче на поворотах, Билл, — наконец взмолился шериф. — От этих проклятых гор меня мутит.

— А вы постарайтесь думать о чем-нибудь постороннем, шериф, — серьезно посоветовал водитель. — О каких-нибудь приятных вещах. О деревьях, там, о музыке, о еде…

— О еде, да?..

— Ну, представьте себе поджаренные ребрышки с печеным картофелем…

— Заткнись, ладно?

— Да, сэр.

Лэсситер откинул голову на спинку сиденья и прикрыл глаза.

— Они знают, что я приеду, Куинн?

— Я предупредил Учителя, что собираюсь сообщить о смерти Хейвуда.

— Как они меня встретят?

— Оркестра можете не ждать.

— К дьяволу! Терпеть не могу дела, связанные с кучкой сумасбродов. Нормальные люди — также не сахар, но по крайней мере их поступки можно предугадать. А это… вы верно сказали, как поездка в незнакомую страну, где говорят на непонятном языке, живут по другим законам…

— А вы обратитесь в Армию Спасения, — посоветовал Куинн.

— Нет уж, спасибо. Как-нибудь обойдусь.

— Отчего же? Получили бы подкрепление, шериф.

У помощника шерифа на переднем сиденье плечи затряслись от беззвучного смеха.

— Что это тебя так развеселило, Билл? — наклонившись вперед, мягко осведомился Лэсситер.

— Ничего, сэр.

— Я так и думал. Ничего смешного тут нет. Потому я и не смеюсь.

— Я тоже, сэр. Это просто высота. От разреженного воздуха я икаю.

Лэсситер вновь обратил свое внимание на Куинна.

— Думаете, они попытаются нас выставить? Мне бы хотелось быть наготове, если они могут применить силу.

— Теоретически они не признают насилия.

— Хм. Я тоже. Теоретически. Но иногда приходится.

— Насколько я знаю, оружия у них нет. Так что опасаться приходится только их явного количественного превосходства.

— Вы полагаете, этого мало?

Правая рука шерифа невольно дернулась к кобуре. Куинн заметил этот жест и почувствовал, как в нем нарастает протест. Он вспомнил, как впервые увидел мать Пуресу, с мольбой смотрящую в небо, будто ждущую, что оно отверзнется для нее. Учителя, разрывающегося между жалостью и долгом, пытающегося вернуть ее из блужданий по залам ее детства… Потом перед ним предстал брат Язык с маленькой птичкой на плече, что-то тихо говорящей ему… Брат Твердое Сердце, с усердием орудующий бритвой и, как все цирюльники мира, рассуждающий о том, что в его возрасте леди были куда изящнее, а их ножки — куда меньше… Брат Свет, входящий в сарай с банкой дезинфекционной жидкости в руках, жалуясь на то, что у него тысяча дел, а тут еще сестра велела обработать матрац, иначе незнакомца заживо сожрут блохи… Брат Терновый Венец, адепт Страшного Суда, утверждающий, что каждый носит в себе дьявола, пожирающего его изнутри…

— Не вздумайте применять силу! — гневно предупредил он.

— Скажите это им.

— В первую очередь я говорю вам. Если будете поминутно хвататься за пушку, то сами запугаете их до такой степени, что они полезут в драку. Просто из чувства самосохранения.

— Вас что, Куинн, тоже потянуло в Армию Спасения?

— А уж это вы можете считать как вам угодно.

— Чего это вы вдруг взвились на дыбы? Может быть, тоже услышали голоса, а?

— Именно так, — подтвердил Куинн. — Я услышал голоса.

«Особенно один, — подумал он. — «Я отреклась от тела и его слабостей. Я ищу утешения духа и спасения души. Живя без комфорта, я найду утешение у Господа. Голодая, я получу наслаждение. Ступая по жесткой земле босыми ногами, выйду на тихие золотые улицы Царствия Небесного. Отрекшись от гордыни, окажусь среди бесконечной красоты. Обретя смирение, войду в грядущее, которое принадлежит Истинно Верующим».

Куинн окинул взглядом пустынный ландшафт. «Надеюсь, вам удалось это, сестра. Молю Бога, чтобы вам это удалось».

Казалось, со времени первого визита Куинна здесь ничего не изменилось. Коровы так же щипали траву на пастбище, развернувшись хвостами к ветру. Козы по-прежнему были привязаны к дереву. Овцы пристально и равнодушно взирали из своих деревянных загонов на проезжающие автомобили. Даже то место на тропе, где совсем недавно Куинн наткнулся на мать Пуресу, не сохранило ни малейших следов этой встречи. Капельки крови, натекшие с ее рук, занесло дубовыми листьями, сосновыми иглами и оранжевыми чешуйками коры, похожей на корицу. Лес умел прятать свои тайны так же надежно, как море.

Шериф вылез из машины, тревожно озираясь по сторонам, будто ожидая нападения из-за каждого дерева. Приказав полицейским из второй машины оставаться на месте, пока он не осмотрит окрестности, он в сопровождении верного Билла двинулся вслед за Куинном вверх по крутому подъему.

Не было слышно ни звука. Ветер не шевелил листьями деревьев; птицы еще не принялись разыскивать себе пропитание на ужин: если кто и следил за тремя сыщиками, приближавшимися к столовой, то явно решил обойтись без сигналов тревоги. Лишь небольшой дымок появился из трубы и тут же исчез.

— Черт возьми, есть тут кто-нибудь? — буркнул Лэсситер. Голос его прозвучал в безмолвном воздухе так громко, что он покраснел от смущения и, казалось, был готов извиниться, если бы появился кто-нибудь, кто мог бы принять его извинения.

Однако никого не было.

Шериф постучал в кухонную дверь. Подождал. Снова постучал.

— Есть кто живой?

— Может, они все на молитве в Тауэре? — предположил Куинн. — Толкните-ка дверь.

Столовая не была заперта. Дверь послушно открылась; поток горячего воздуха ударил Лэсситеру в лицо, а солнечные лучи, льющиеся через стеклянную крышу, почти ослепили его.

Длинный деревянный стол был накрыт для трапезы. Куинн увидел знакомые оловянные тарелки, кружки и приборы из нержавеющей стали. Заполненные керосиновые лампы стояли в полной готовности; огонь полыхал в печке, и несколько поленьев лежали рядом, готовые поддержать его.

Место на каменном полу, где упала сестра Благодеяние, было начисто выскоблено; в воздухе витал резкий запах паленой шерсти.

Лэсситер подошел к печке и скинул конфорку. Обуглившиеся остатки тряпки, которой мыли пол, еще дымились.

— Они сожгли улики, — в бессильной ярости прошипел шериф. — Ничего, Бог даст, это не поможет им уйти от ответственности. Будь я проклят, если не посажу всю эту бражку на скамью подсудимых. Можете набить этим тряпьем вашу трубку мира, Куинн.

Лэсситер попытался извлечь остатки тряпки кочергой, но ткань рассыпалась при малейшем прикосновении. Он отшвырнул кочергу, едва не попав себе по ногам, и зыркнул глазами на Куинна:

— Ладно, где эта Башня? Я хочу задать вашим приятелям несколько вопросов.

— Полегче, шеф, — осадил его Билл, уже некоторое время с беспокойством наблюдавший за разбушевавшимся начальником. — Как сказал мистер Куинн, это незнакомая территория. Нам понадобится переводчик — кто-то, кто сможет объясняться на их языке. Я имею в виду, что у вас, конечно, есть своя точка зрения, но ведь и у них может быть своя, и если мы с самого начала будем друг к другу доброжелательны…

— Что это с тобой? — с угрозой осведомился Лэсситер. — Воздух подействовал? Решил стать таким же тюфяком, как Куинн?

— Нет, но…

— Вот и славно. И никаких «но», малыш.

По-прежнему единственным звуком, сопровождавшим их, был шорох дубовых листьев под ногами да еще пронзительный крик сойки, почувствовавшей опасность и поспешившей подать сигнал тревоги. В полном молчании трое мужчин вошли во внутренний двор Башни. Мертвец лежал там же, где и раньше, перед алтарем. Тело накрыли одеялом. Рядом, на скамейке, сидела мать Пуреса, перебирая четки и глядя на пришельцев прищуренными глазами. Ее успели умыть и переодеть в чистое белое одеяние.

— Мать Пуреса, — мягко обратился к ней Куинн.

— Донья Изабелла, с вашего позволения.

— Да, конечно. Где все остальные, донья Изабелла?

— Ушли.

— Куда?

— Прочь.

— Они оставили здесь вас одну?

— Я не одна. Со мной Кэпирот, — она ткнула костлявым пальцем в сторону мертвого человека, потом перевела взгляд на Куинна. — И вы. И вы. И вы. Четверо. А вместе со мной будет пятеро. Я вовсе не так одинока, как была, когда сидела в своей комнате и мне не с кем было даже поговорить. Пятеро — прекрасная компания для беседы. С чего начнем?

— С ваших друзей. Учитель, сестра Раскаяние, Карма…

— Они все ушли. Я же вам сказала.

— Но они вернутся?

— Не думаю, — она равнодушно пожала плечами. — Зачем?

— Чтобы позаботиться о вас.

— Обо мне позаботится Кэпирот. Когда проснется.

Лэсситер откинул одеяло и опустился на колени рядом с трупом, осматривая раны на голове.

— Просто не верится, что муж мог оставить ее вот так, совершенно беспомощную, — заметил Куинн.

— Не верится? — угрюмо переспросил шериф.

— Создавалось впечатление, что он ее очень любит.

— А вы не забыли, что это другая страна? Может, такого слова в их языке вообще нет?

— Думаю, все-таки есть.

— Хорошо, в таком случае что вы предполагаете? Что они никуда не ушли, а просто решили поиграть в прятки между деревьями?

— Нет.

— Что тогда?

— Полагаю, Учитель все-таки собирается вернуться. И еще. Жену свою он оставил здесь нарочно, поняв, что скоро уже не сможет обеспечить ей должный уход. Он ведь знал, что мы скоро приедем, так что одна она останется ненадолго.

— Вы имеете в виду, он испугался, что старая леди станет помехой, пока он со всей компанией будет в бегах?

— Да нет. Думаю, он хотел, чтобы ее нашли и поместили в какое-нибудь лечебное учреждение. Она нуждается в медицинской помощи.

— По-прежнему играете в милосердного самаритянина? — хмуро ухмыльнулся Лэсситер. — Дела это не меняет. Совершено убийство, а может быть, и два. А теперь еще брошена на произвол судьбы больная старуха.

— Из чисто эгоистических соображений он бы никогда ее не бросил.

— Ваша трубка мира так распыхтелась, Куинн, что дым совершенно застилает вам глаза.

— Я вас не слышу! — резко прервала его мать Пуреса. — Вы беседуете о чем-то интересном? Ну, так говорите громче, громче. Что это за беседа, которую нельзя услышать?

— Бога ради, успокойте ее, — попросил Лэсситер. — У меня от нее мороз по коже. Я думать не могу.

Билл, успевший обежать всю башню, вернулся с известием, что здание пусто. Потом он с симпатией посмотрел на мать Пуресу:

— Она похожа на мою бабушку.

— А что ты делаешь, чтобы ее успокоить? — поинтересовался Лэсситер.

— Ну, на мою лучше всего действуют леденцы.

— Так дай ей их поскорее, ради Бога. Есть они у тебя?

— Конечно. Пошли, бабуля. Давай-ка посидим на улице. Я вам кое-что интересное покажу…

— А вы хороший собеседник? — недовольно осведомилась мать Пуреса. — Можете вы цитировать поэтов?

— Сами убедитесь, — Билл помог ей подняться и медленно повел ее к арке. — Как это там? «Открой ротик и закрой глазки, а я тебе дам кое-что такое, что сделает тебя мудрее».

— Я этого раньше не слышала. Чье это?

— Шекспира.

— Надо же. Он, наверное, это написал в один из самых счастливых моментов.

— Да.

— А истории какие-нибудь вы знаете?

— Несколько.

— Вы расскажете мне хоть одну? О том, как они с тех пор жили счастливо?

— Конечно.

Глаза матери Пуресы заблестели.

— Начинайте прямо сейчас! — взмолилась она, стиснув в волнении руки. — Ну? Давным-давно жила-была женщина… Начинайте же!

— Давным-давно жила-была женщина… — покорно повторил Билл.

— По имени Мэри Эллис Хэзерстоун…

— По имени Мэри Эллис Хэзерстоун…

— И с тех пор она жила счастливо.

Лэсситер провожал их глазами, вытирая рукавом рубашки пот со лба.

— Придется взять ее с собой в Сан-Феличе, в больницу, — пробормотал он. — Черт знает что такое — оставлять такую старую леди одну.

Внезапно возникшая проблема матери Пуресы оттеснила смерть Хейвуда на второй план. Его тело казалось теперь не более чем досадным дополнением к декорации, на фоне которой разыгрывалась драма живых, настоящих людей.

— Здесь есть еще какие-нибудь строения? — спросил шериф.

— Амбар, пара туалетных комнат и сарай.

— Осмотрите их, хорошо? А я тем временем свяжусь с центром: пусть пришлют санитарную машину.

Первым делом Куинн зашел в амбар. Единственным обитателем его оказалась коза, старательно кормящая своего козленка. Грузовик и зеленый фургон исчезли. Туалетные комнаты тоже были девственно пусты; лишь кусок серого грубого мыла уныло мок в оловянном тазу. Совершенно сухие лоскуты шерсти, используемые вместо полотенец, указали Куинну, что обитатели исчезли сразу же после его отъезда, задержавшись лишь на то время, какое потребовалось, чтобы прибраться в кухне, сжечь улики и накрыть тело Хейвуда.

Теперь главный вопрос был, куда они подевались. Куда бы их ни понесло, невозможно было представить, что они смогут добраться туда незамеченными — босые, в странных одеяниях, с обритыми головами… Разве что сменят одежду? Скажем, на ту, в которой каждый из них некогда пришел в Тауэр. Насколько смог Куинн разобраться в жизни общины, не в их привычках было что-либо выбрасывать.

Куинн быстро прошел по тропинке к сараю. Маленькая комнатка, в которой он не так давно провел ночь, казалось, с тех пор совсем не изменилась. Два одеяла все еще лежали на старой железной кровати, а из-под них выглядывал старый учебник Кармы, который сестра Благодеяние дала ему почитать. Окно по-прежнему было открыто; висячие замки на дверях, ведущих в смежные комнаты, тоже, казалось, оставались на местах. Однако, присмотревшись, Куинн заметил, что один из них не был защелкнут, видимо, закрывали его второпях. Он снял замок и открыл дверь.

В маленькой квадратной комнате без окон пахло пылью и плесенью. Когда глаза его привыкли к полумраку, он увидел, что вся она заставлена картонными коробками разных размеров, заполненными одеждой, книгами, сумочками, шляпами, связками писем, ручными зеркальцами, расческами, пузырьками лекарств и коробочками пилюль… Нашелся здесь и веер из перьев, и старинный фонограф, и миниатюрная шлюпка, склеенная из спичек, красная бархатная подушка — вся в дырках, пара хоккейных коньков, лампа с разлохмаченным шелковым абажуром, безголовая кукла и большая кружка с надписью «Папа»…

Каждая картонка была снабжена этикеткой с именем одного из членов секты, старательно выведенным цветным карандашом.

Одна из коробок выглядела совершенно новой, на ней даже сохранился штамп магазина. Этикетка гласила, что она принадлежит брату Верность Ангелов. Куинн перетащил ее на, железную кровать и открыл крышку.

Лежащая сверху темно-зеленая шляпа была точь-в-точь как та, которую он видел на Джордже Хейвуде, когда тот встречался с Вилли Кинг в пустом доме. И на шляпе, и на темно-сером костюме, лежащем под ней, были ярлыки фирмы «Хадли и сын», Чикот, Калифорния. На рубашке, майке, трусах и двух носовых платках обнаружился один и тот же номер прачечной — НА-1389Х. Черные ботинки и синий в полоску галстук несли на себе торговые марки известнейших в стране фирм и могли быть куплены где угодно. Ни бумажника, ни каких-либо документов не обнаружилось.

Куинн укладывал вещи обратно в коробку, когда в дверях появился Лэсситер.

— Что-нибудь нашли?

— Надо полагать, одежду Джорджа Хейвуда.

— Дайте-ка взглянуть.

Шериф внимательно исследовал каждую вещь, разглядывая ее так и сяк в косых лучах заходящего солнца.

— Тут есть еще такие картонки?

— Навалом.

— Пошли-ка поглядим.

Первой им попалась коробка сестры Благодеяние. Толстый слой пыли на крышке указывал на то, что ее давно не открывали. В ней оказалось черное шерстяное пальто, несколько белых халатов, цветастое креповое платье, нижнее белье, две пары белых туфель, какие обычно носят сиделки, сумочка из телячьей кожи, кое-какие драгоценные безделушки, мужские часы с цепочкой и пачка писем. Часть из них, очень давние, были подписаны: «Твой любящий муж Фрэнк». Некоторые, совсем недавние, подписал Чарли. Последнее было датировано декабрем:

«Дорогая мама!

Снова я пишу, чтобы пожелать тебе веселого Рождества от Флоренс, обоих мальчиков и меня. Я хотел бы, чтобы для тебя оно было действительно ВЕСЕЛЫМ РОЖДЕСТВОМ, если, конечно, такое возможно. Когда ты, наконец, соберешься прийти в себя и покинуть это ужасное место? В мире слишком много несчастий, чтобы, непонятно почему, взваливать их все на себя. А у нас в доме хватает комнат, и ты можешь выбрать любую.

В прошлом месяце Фло и мальчики переболели, но сейчас уже здоровы. Я посылаю тебе двадцать долларов. Можешь делать с ними, что хочешь: потрать их, сохрани, порви, только, ради Бога, не отдавай этому извергающему пророчества сумасшедшему, который, кажется, тебя загипнотизировал.

Еще раз веселого Рождества!

Чарли».

Даже между строк Куинну не удалось обнаружить в письме ни грана любви или хотя бы простой привязанности. Чарли писал его в гневе. Даже если он действительно хотел, чтобы мама приехала и разделила с ним жилье, это было выражено слишком слабо. Хотя по сути ему следовало добавить всего четыре слова: «Ты нам нужна здесь».

— У нас сейчас нет времени на письма, — ворвался в его мысли резкий голос Лэсситера.

— И все же я вам советую взглянуть. Оно от ее сына, Чарли.

— Вот как?

— Вам, наверное, придется ему позвонить и осторожно сообщить о смерти матери.

— Ничего не скажешь, приятная перспектива! «Привет, Чарли, твою старушку только что прикончили!» — Лэсситер взял письмо, протянутое Куинном, и сунул в карман. — Ладно, давайте по-быстрому переворошим весь хлам. Я не собираюсь всю ночь проторчать в этом кабаке.

Хоккейные коньки, как выяснилось, принадлежали брату Свету, лампа и кружка — сестре Раскаяние. Брат Твердое Сердце развлекался, заводя время от времени свой фонограф, брат Язык склеил из спичек шлюпку, а Карма некогда лелеяла безголовую куклу, укладывая ее на бархатную подушку.

Под подушкой Куинн обнаружил несколько листочков бумаги, покрытых с обеих сторон машинописным текстом — кто-то учился печатать на машинке с настолько изношенной лентой, что она уже почти не оставляла следов. Тем не менее можно было разобрать отдельные предложения, слова, цифры, строчки точек, запятых и прочих знаков пунктуации. Достаточно часто в разном контексте встречалось им «Карма».

Некоторые предложения отражали реальную действительность, другие — разыгравшуюся фантазию девушки:

«Меня зовут Карма, и я ненавижу свое имя.

Завидуя моей потрясающей красоте, они замуровали меня в лесной башне. Какая печальная судьба для принцессы!

Куинн сказал он привезет мне волшебный подарок для лица. Я не думаю что он приедет.

Сегодня я сказала черт черт черт три раза громко.

Принцесса сделала веревку из своих длинных волос и задушила всех врагов и освободилась и вернулась в королевство».

— Что это у вас там? — поинтересовался Лэсситер.

— Упражнения Кармы на пишущей машинке.

— Здесь нет пишущей машинки.

— Может быть, ее забрал тот, кому она принадлежала?

Шериф согласился, что это вполне логично, и вопрос был закрыт.

В картонке, помеченной именем брата Терновый Венец, не обнаружилось никаких трогательных воспоминаний о прошлом: лишь кое-какая одежда: изъеденные молью свитер и твидовый пиджак, хлопчатобумажная рубашка, пара ботинок и несколько шерстяных носков, настолько дырявых, что они уже с трудом походили сами на себя. Было заметно, что к содержимому коробки давно уже никто не прикасался.

— Минутку, — вдруг встрепенулся Куинн.

— Что случилось?

— Ну-ка, прикиньте на себя эту рубашонку.

Шериф приложил рубашку к плечам.

— Вроде мой размер. А что?

— Вы какой носите?

— Шестнадцать с половиной.

— Ага. Тогда попробуйте-ка накинуть пиджак.

— Что это вы затеяли, Куинн? Учтите, я терпеть не могу возиться с чужим барахлом, — тем не менее шериф покорно натянул на себя пиджак, с трудом налезший на его широкие плечи. Рукава оказались безбожно длинны.

— Теперь что, свитер?

— Если не возражаете.

Свитер более или менее подошел, но рукава тоже были длинноваты.

— Ладно, Куинн, — Лэсситер брезгливо забросил вещи обратно в коробку. — Теперь выкладывайте, до чего вы там додумались?

— Обычная фальшивка, — пожал плечами Куинн. — Ни одна из этих вещей брату Венцу не принадлежала. Он среднего роста, даже чуть ниже.

— Может, он скинул вес, поживя здесь…

— Ага. И заодно подрезал себе руки и ноги.

— …или на коробку нечаянно наклеили чужую этикетку. Да я вам с ходу придумаю кучу объяснений.

— Это я тоже могу. Только мне нужно не кучу, а одно-единственное. Верное.

Куинн снова вытащил одежду из коробки, подошел к дверям и тщательно осмотрел все при свете. Этикетка нашлась только на рубашке — «Эрроу, 16,5, чистый хлопок, «Пибоди и Пибоди». Ниже была подшита застиранная, с трудом различимая метка прачечной.

— У вас случаем лупы не найдется, шериф?

— Ни к чему. У меня стопроцентное зрение.

— Ну-ка, испытайте его на этой метке.

— Похоже на «Н», — минуту спустя, часто мигая, произнес Лэсситер. — «НК». Или, может, «НА».

— Мне кажется, скорее «НА».

— Возможно, вы и правы. Да, конечно, «НА». Потом единица, за ней — то ли двойка, то ли тройка и восьмерка.

— «НА 1389Х», — подсказал Куинн.

Лэсситер чихнул не то от досады, не то от пыли, столбом висевшей в воздухе, и недовольно пробурчал:

— Если вы об этом уже знали, зачем спрашивали?

— Хотел окончательно убедиться.

— Думаете, это так важно?

— Это метка Джорджа Хейвуда.

— Ну, будь я проклят! — Лэсситер снова чихнул. — Однако, если судить по пыли и моли, это тряпье тут уже не один год валяется. Что скажете?

— Что, по всей видимости, придя впервые в Тауэр, брат Терновый Венец был одет в одежду Джорджа Хейвуда.

— С чего вдруг? И откуда он ее достал?

На этот вопрос Куинну отвечать пока не хотелось, хотя ответ он знал — его подсказала ему Вилли Кинг прошлым вечером в дворике мотеля. Она вспомнила, как, отходя от наркоза, Джордж спутал ее с Альбертой и назвал глупой старой девой, которой следовало бы лучше знать… И безумно злился на то, что она отдала старое тряпье какому-то заглянувшему в дом бродяге, как мягкосердечная дурочка. Тут же Вилли добавила, что Альберта, может быть, и дурочка, но уж никак не простодушная, и если такой прохожий действительно был и Альберта в самом деле отдала ему какую-то одежду Джорджа — у нее должна была быть причина посерьезнее обычного милосердия.

Куинн почувствовал, как в нем нарастает чувство какого-то болезненного триумфа. Связь между Альбертой Хейвуд и убийцей Патрика О'Гормана, которую он так старался найти, становилась все ясней и ясней. Теперь можно было не сомневаться, что прохожий, которому Альберта отдала одежду Джорджа, хичхайкер, подсаженный О'Горманом в машину, и автор письма-исповеди, полученного Мартой О'Горман, — один и тот же человек. Брат Терновый Венец.

В голове у Куинна вертелись вопросы, на которые он пока что не знал ответов. Где сейчас находится брат Венец? Как ему удалось уговорить целую колонию исчезнуть, только чтобы спасти его от ареста? Могло ли внезапное появление в Тауэре Джорджа Хейвуда сделать необходимой смерть сестры Благодеяние? Что, кроме обычной щедрости, заставило Альберту отдать одежду брата незнакомцу-бродяге? А может, он не был незнакомым? Или не так уж долго таким оставался? Могла же, например, Альберта, открыв ему дверь, почувствовать в нем то же отчаяние, какое снедало ее саму, и предложить ему деньги за убийство О'Гормана?

Какое-то время Куинн обдумывал, не был ли О'Горман каким-то боком причастен к растратам Альберты. Может быть, просто случайно узнал о них? В таком случае он вполне мог ее шантажировать. Однако с той же долей вероятности можно было предположить, что он попытался ее облагоразумить. «Послушайте меня, мисс Хейвуд. Вам не следует больше брать деньги из банка. Это нехорошо. Думаю, вы должны остановиться. Иначе я окажусь в неловком положении. Обещаю: если вы дадите мне слово, что больше не будете, я постараюсь забыть о вашем преступлении…»

Альберта была таким робким, маленьким созданием… Способна ли была она нанять человека, чтобы убить О'Гормана?

«Да, похоже, все совпадает, — подумал Куинн. — Даже теперь, сидя в тюремной камере, она обвиняет в своих несчастьях именно О'Гормана. Ее раздраженное утверждение, что он не умер, может быть, вызвано неспособностью признать свою вину, свою ответственность за его смерть. Только вот как вписывается в эту картину Джордж? Давно ли он начал подозревать сестру в том, что та запланировала убийство О'Гормана? И чем были продиктованы его регулярные визиты к ней — стремлением узнать правду или скрыть ее?»

— Помогите-ка мне с этими коробками, — снова прервал его размышления Лэсситер. — По-моему, лучше вернуть их на свои места. Вдруг кто-нибудь из секты решит вернуться за своей.

— Вряд ли.

— Я тоже не особо в это верю, но вдруг… Как думаете, куда их понесло?

— Возможно, на юг. До того, как переехали сюда, они жили в горах Сан-Габриэль.

Лэсситер прикурил, потушил спичку и задумчиво переломил пополам. Потом выкинул за дверь.

— Если бы я был Учителем и общался с Господом, то в ту сторону меня бы и калачом не заманили, — пробормотал он. — Разве что мне уж очень не терпелось бы, чтобы нас сцапали. Вы что, не понимаете: даже переодевшись в обычную одежду, двадцать пять человек в грузовике и фургоне не смогут проскользнуть так, что их никто не заметит.

— А что бы вы сделали на их месте?

— Добрался бы до какого-нибудь города побольше, вроде Лос-Анджелеса, и велел своим людям рассредоточиться. В горах у них нет ни единого шанса скрыться.

— В городе тоже, — хмыкнул Куинн. — Они без гроша.

Убаюканная движением машины, мать Пуреса спала на заднем сиденье, посасывая леденец. С поджатыми ногами и вжатым в грудь подбородком она напоминала эмбрион. Только очень старый эмбрион.

Лэсситер на сей раз уселся впереди. Когда они добрались до шоссе, он хмуро повернулся к Куинну.

— Вы говорили, тут поблизости ранчо?

— Да. Двумя милями ниже. Там есть поворот.

— Надо будет заехать. Попросим их помочь.

— Помочь в чем?

— Сразу видно, что вы городской, — усмехнулся шериф. — За скотом, между прочим, надо ухаживать. Коровы сами себя подоить не смогут при всем желании. Черт, я вообще не пойму, как это братья ушли и оставили скотину без присмотра.

— А что им оставалось — с единственным грузовиком?

— Может, они спрятались где-нибудь поблизости? Решили вернуться за скотом попозже, а? Скажем, вечером. Вам, городскому, не понять, насколько такие поселения зависят от скота. А их стадо выглядит здоровым и ухоженным.

— Это уж точно, — подтвердил Куинн, вспомнив, каким голосом брат Свет говорил о своих коровах, овцах и козах. Где бы он сейчас ни был — в окрестных холмах, в горах Сан-Габриэль или в Лос-Анджелесе, — Куинн знал, какие мысли вертятся в его голове.

Поворот был отмечен деревянным указателем, украшенным подковой, с надписью: «Ранчо «Арридо». Спустя полмили они увидели спускающийся навстречу джип с двумя колли на заднем сиденье, заливисто лающими при виде нежданных гостей.

Человек, сидевший за рулем джипа, затормозил и спрыгнул на землю.

— Что случилось, шериф?

— Привет, Ньюхаузер, — поздоровался Куинн.

Ньюхаузер наклонился и вгляделся попристальней:

— Разрази меня гром! Никак это снова ты, Куинн?

— Точно.

— А я думал, ты уж давно вернулся в Рино.

— Пришлось сделать крюк.

— Знаешь, старина, меня до сих пор совесть мучает, что я тогда оставил тебя вот так, посреди дороги. Рад, что у тебя все обошлось. Ну, да тут никогда не угадаешь.

Куинн глубоко вздохнул, на него вдруг нахлынули воспоминания. Он вновь представил себе улыбающуюся сестру Благодеяние, приветствующую его: «Добро пожаловать, незнакомец… Мы никогда не отворачиваемся от бедняков, хотя сами бедны».

— Это точно, — спокойно кивнул он. — Никогда не угадаешь.

В девять вечера Куинн все еще сидел в кабинете шерифа, дожидаясь, когда телефонистке удастся дозвониться до Чарли Фэзерстоуна. Наконец телефон зазвонил. Лэсситер бросил на него косой взгляд, потом повернулся к гостю:

— У меня такие штуки не особо хорошо получаются. Может, вы поговорите?

— В мои обязанности это не входит.

— Ну, все-таки… Вы хоть ее знали…

— Ладно, — кивнул Куинн. — Только чур, говорить я буду один.

— Это, между прочим, мой кабинет.

— Телефон тоже.

— Черт побери! — Лэсситер отбросил стул и, хлопнув дверью, удалился.

Куинн поднял трубку.

— Алло?

— Да.

— Мистер Фэзерстоун?

— Он самый. С кем я говорю?

— Мое имя Куинн. Я звоню вам из Калифорнии, из Сан-Феличе. Вас не так-то просто поймать.

— Верно, меня не было.

— Боюсь, у меня для вас неважные новости.

— Ничего удивительного, — в голосе собеседника прозвучало хроническое недовольство всем на свете. — Хороших из вашей части страны мне еще получать не доводилось.

— Сегодня в полдень ваша мать скончалась.

На том конце провода воцарилось молчание.

— Я ведь ее предупреждал! — простонал Фэзерстоун несколько минут спустя. — Говорил ей, что глупо там оставаться. В ее-то возрасте! Нельзя же так небрежно относиться к своему здоровью!

— Она умерла не из-за небрежности, мистер Фэзерстоун. Ее отравили.

— Боже мой! Что вы говорите? Отравили? Мою мать? Как? Кто это сделал?!

— Пока не знаю.

— Если виноват этот чертов маньяк, я его святую тушу на клочки разнесу!

— Это не он.

— Даже если так — все равно он виноват! — закричал Фэзерстоун, стараясь гневом заглушить обрушившееся на него горе. — Если бы не он и не та чушь, с которой он носится, она была бы со мной, здесь. Жила бы как приличная женщина!

— Она жила как очень приличная женщина, мистер Фэзерстоун. Делала то, что хотела. А хотела она служить другим людям.

— И эти другие были ей настолько благодарны, что отравили ее? Ей-Богу, исходя из того, что я знаю об их компании, этого можно было ожидать! Господи, я должен был это предвидеть, когда на прошлой неделе получил от нее письмо. Надо было… надо было действовать!

Горе, наконец, настигло его: Куинн услышал приглушенные мужские рыдания и женский голос, умоляющий: «Чарли, пожалуйста, не надо так переживать. Ты сделал все, что мог, чтобы ее образумить. Ну, пожалуйста, Чарли!»

Выждав несколько минут, Куинн осторожно спросил:

— Мистер Фэзерстоун? Вы еще здесь?

— Да. Да, я… продолжайте.

— Перед смертью она звала вас. Мне показалось, что вы должны это знать.

— Нет. Не хочу! Не надо!..

— Извините.

— Она была моей матерью. И я должен был о ней заботиться. Но однажды я оказался бессилен, когда этот псих забил ей голову своими бреднями. Господи, да даже двухлетний ребенок сразу понял бы, что это полный бред. Миллионы женщин теряют мужей, но это же не означает, что они немедленно должны перестать носить туфли…

— Относительно того письма, которое она вам написала…

— Было два письма, — перебил Фэзерстоун. — Первое — просто открытка: она, мол, чувствует себя хорошо, совершенно счастлива и просит о ней не беспокоиться. Другое было в запечатанном конверте; я по ее просьбе опустил его в почтовый ящик здесь, в Эванстоуне.

— Она объяснила, зачем это нужно?

— Нет, только сказала, что письмо поможет разъяснить ситуацию, из-за которой кто-то чувствует себя несчастным. Я подумал, что это очередные религиозные бредни ее так называемого Учителя, вот и кинул его в ящик. Насколько я помню, оно было в конверте авиапочты и адресовалось в Чикот, штат Калифорния, миссис О'Горман.

— Чьим почерком был написан адрес на конверте?

— Не знаю. Моей матери он во всяком случае не принадлежал. Больше всего было похоже, что писал ребенок, школьник класса так примерно третьего или четвертого. Хотя возможно, просто писали другой рукой.

— Не понял.

— Ну, знаете, примерно так получается, если человек пишет левой рукой. Или правой, если он левша. А может, он просто был малограмотным.

В том-то и дело, подумал Куинн. Для брата Венца писать это письмо было, надо полагать, сущей каторгой. Что его вообще заставило это сделать? Страх смерти без прощения? Вряд ли. Судя по внешнему виду, его здоровье было в идеальном порядке — во всяком случае куда лучше, чем у остальных. Но что, кроме страха, могло его заставить исповедоваться? Или кто?

Куинн вспомнил свой второй приезд в Тауэр, когда он пытался поговорить с сестрой Благодеяние, наказанной заточением за грехи. Он сказал ей тогда, что Марта О'Горман не уверена в смерти мужа. Что она заслужила хотя бы небольшую передышку. И попросил сестру во имя милосердия дать ей эту передышку. Ему казалось, что сестра Благодеяние не слышит его слов. Но она, по-видимому, услышала, приняла к сердцу несчастье Марты О'Горман и отправилась к брату Венцу с требованием написать письмо. Что-что, а решимости ей было не занимать. И убеждать она тоже умела — во всяком случае брат Венец согласился.

Так все это, по всей видимости, и произошло, хотя сама по себе ситуация вовсе не казалась правдоподобной. То есть действия сестры Благодеяние — да, но вот реакция брата Венца? Он не скрывал свою к ней антипатию и не был от нее зависим, как многие другие; к тому же отличался упрямством и изрядной долей самодовольства. Вряд ли человек с таким характером по просьбе одной женщины покорно уселся бы писать признание в убийстве для другой. «Ну уж нет, — подумал Куинн. — Это уж чистая фантастика…»

Тем временем Фэзерстоун вновь оседлал любимого конька: его мать была обманута маньяком, которого необходимо арестовать, всю колонию взорвать, а строения сровнять с землей.

— Я понимаю ваши чувства, мистер Фэзерстоун, — прервал его Куинн, — но…

— Вы не можете их понять. Она ведь не была вашей матерью. Вы не знаете, что это такое, когда член вашей собственной семьи поддается гипнозу ненормального и ведет жизнь, недостойную даже собаки…

— К сожалению, у вас не было возможности увидеть ее перед смертью. Уверяю вас: ее жизнь была намного счастливее, чем вы это себе представляете. Если она чем-то и жертвовала, то не напрасно. Она сама говорила мне, что, наконец, нашла свое место в мире и никогда не покинет его.

— Это были не ЕЕ мысли, а ЕГО.

— Она была вашей матерью. И она совершенно серьезно говорила о том, во что верила.

— Несчастная, сумасшедшая дура. Дура, и больше никто.

— По крайней мере она была дурой, нашедшей свой собственный путь.

— Вы его защищаете?

— Нет, мистер Фэзерстоун. Ее.

На другом конце провода раздался стон. Потом Куинн услышал женский голос:

— Извините, мой муж больше не может говорить на эту тему. Он слишком расстроен. Я хотела бы договориться о… о теле. Оно, наверное, на вскрытии?

— Да.

— Вы дадите мне знать, когда его можно будет доставить для похорон?

— Конечно.

— Тогда, я полагаю, больше нам сейчас не о чем говорить. Кроме… ну, пожалуйста, простите Чарльза.

— Да. До свидания, миссис Фэзерстоун.

Куинн повесил трубку. Руки у него тряслись, и, хотя в комнате было прохладно, он буквально утопал в поту. Он вытер его и вышел в коридор.

Лэсситер стоял около двери, беседуя с серьезным на вид молодым человеком в полицейской форме.

— С Чарли все в порядке? — спросил он.

— С Чарли все в порядке.

— Спасибо. Это сержант Кастилло. Он работает с теми картонками, которые мы нашли в сарае. Расскажи ему, сержант.

— Хорошо, сэр, — кивнул Кастилло. — Ну, одежду, лежащую в коробке, помеченной «Брат Верность Ангелов», положили туда не больше недели назад. Возможно, и меньше.

— Это мы знаем, — нетерпеливо прервал его шериф. — Она принадлежала Джорджу Хейвуду. Продолжай, сержант.

— Да, сэр. К содержимому картонки с этикеткой «Брат Терновый Венец» не прикасались несколько лет. По моим подсчетам, около шести, если судить по тому, насколько одежда повреждена молью. Энтомология — мое хобби. Если вас интересуют детали жизненного цикла того вида моли, который обнаружен в коробке, и то, как каждое поколение…

— В этом нет необходимости. Расскажешь позже. Главное — шесть лет.

— Однако тут есть одна интересная деталь. Имя брата Венца на этикетке написано совсем недавно. Когда я удалил надпись, стало заметно, что прежде на ее месте была другая, впоследствии стертая. Остался только легкий след.

— Хоть одну букву разобрать удалось?

— Нет.

— Ладно. Спасибо, — Лэсситер подождал, пока сержант выйдет. — Шесть лет. Вам это о чем-нибудь говорит, Куинн?

— О том, что одежда принадлежала не брату Венцу. Он вошел в секту только три года тому назад.

— Это-то вы откуда знаете?

— Карма рассказала. Дочка сестры Раскаяние, кухарки.

— Стало быть, мы не за тем гоняемся? — хмуро усмехнулся Лэсситер. — А что это меняет? Их и след простыл. Надо же, целая орава провалилась ко всем чертям, оставив мне на память стадо коров, отару овец, пять коз и прорву цыплят. Как вам это нравится?

Куинну это казалось довольно забавным, но о своих выводах он предпочел промолчать. Только спросил:

— Я могу идти?

— Куда это?

— Сначала в ресторан, что-нибудь пожевать. Потом в мотель — страшно спать хочется.

— А после?

— Ей-Богу, не знаю. Неплохо бы найти какую-нибудь работенку. Может, махну в Лос-Анджелес.

— А может, не стоит? — покачал головой шериф. — Почему бы вам ненадолго не задержаться здесь?

— Это приказ?

— Сан-Феличе — прелестный городок. Горы, сады, парки, пляжи, гавань…

— И ни гроша в кармане. Я ведь безработный.

— Ну-у… Уверен, вы и здесь что-нибудь подберете.

— Но все же это не приказ? — повторил Куинн. — Надеюсь, что нет, шериф. Даже если захочу, я все равно не смогу здесь остаться. Надо вернуться в Чикот. Кстати, матери Джорджа Хейвуда кто-нибудь сообщил?

— Да их начальник полиции уже это сделал.

— Неплохо бы поставить в известность и Альберту. Она тоже, я думаю, может кое-что рассказать.

— Например?

— Например, зачем ей понадобилось нанимать одного из братьев, чтобы убить О'Гормана? И как об этом узнал Хейвуд?

Альберта Хейвуд лежала, невидящими глазами уставившись в потолок. Потолок был необычный. Порой он взмывал так высоко, что казался небом; иногда опускался так низко, что его белая атласная белизна почти касалась ее лица. Тогда ей начинало казаться, что она в гробу. Но даже и в гробу ее уединение не было столь совершенным, как в тюрьме. Вокруг непрерывно толклись какие-то люди, тыкали ее в грудь и в спину, вставляли в нос какие-то трубочки, вонзали в руку иголки… И они все время разговаривали. Впрочем, о чем бы ее ни спрашивали, она делала вид, что не слышит.

Иногда и она задавала вопрос. Один-единственный:

— Где Джордж?

— Ваш брат Джордж умер.

— В самом деле? Но тогда ему придется поискать себе собственный гроб. В этом нам вдвоем будет тесно.

— Она еще бредит… — бубнили в ответ голоса. — Однако пневмония, кажется, пошла на убыль. Лейкоциты практически в норме… Уже почти неделя… Продолжайте вводить глюкозу… При желании можно получить приличный снимок… Она по-прежнему пытается вытащить трубочку из носа… Апатия… Истерия… Горячка…

Голоса удалялись и вновь наплывали. Она вынула трубку — ее снова поставили на место. Сбросила одеяла — их вернули обратно. Попыталась обороняться — ее побили.

— Мисс Хейвуд, — однажды услышала она, — тут один человек хочет задать вам несколько вопросов.

— Скажите ему, чтобы он ушел.

Но посетитель не ушел. Он стоял возле кровати, глядя на нее странными, печальными глазами.

— Вы нанимали кого-нибудь, чтобы убить О'Гормана, мисс Хейвуд?

— Нет.

— Отдали прохожему одежду вашего брата?

— Нет.

Это была абсолютная правда. Она никогда ничего подобного не делала. Человек, задававший такие абсурдные вопросы, был скорее всего ненормальным.

— Кто вы? — прошептала она.

— Джо Куинн.

— Ну, так вы идиот, Джо Куинн.

— Да, я об этом давно догадываюсь.

— Я не открываю дверей прохожим. И убийств тоже не организовываю. Спросите Джорджа.

— Не могу. Его убили шесть дней тому назад.

— Конечно.

— Почему «конечно», мисс Хейвуд?

— Джордж слишком любил соваться в чужие дела. Естественно, кто-то должен был его убить.

— В вашу жизнь он тоже вмешивался?

— Каждый раз, приезжая сюда, он буквально истязал меня вопросами. Ему не следовало этого делать, — из-под закрытых век потекли слезы, то ли из-за Джорджа, то ли из-за собственной загубленной жизни. — Не следовало. Почему он никого не мог оставить в покое?

— Кого именно, мисс Хейвуд?

— Нас.

— Кого «нас»?

— Людей. Всех людей мира.

По тишине, внезапно наступившей в комнате, она почувствовала, что совершила ошибку. Чтобы отвлечь от нее внимание окружающих, выдернула трубочку из носа. Ее поставили на место. Скинула одеяла. Их вернули обратно. Она попыталась драться. Ее побили. Она поняла, что сладкие сны для нее кончились.

Заглянув в контору впервые после похорон Джорджа, Вилли Кинг обнаружила, что там ничего не изменилось. На тех же местах располагались столы, стулья и корзины для бумаг; все так же висели на стенах портреты Вашингтона и по-прежнему загадочно улыбающегося Линкольна.

Господи, как ей хотелось все здесь разгромить, разбить окна, пепельницы и телефон, сломать мебель, чтобы в комнате все стало так же, как у нее в душе!

Эрл Перкинс, аккуратно вешая в шкаф пиджак, попытался ей улыбнуться:

— Привет, Вилли. Ну, как вы?

— Чудесно. Все замечательно. Спасибо.

— Черт возьми, Вилли, мне искренне жаль. Я имею в виду… ну, черт возьми, что тут можно сказать?..

— Лучше помолчать, — она бросила взгляд на стопку конвертов у него на столе. Некоторые были уже вскрыты. — Как обычно, куча дел, а?

— Распоряжение миссис Хейвуд. Она приказала продолжать работу, как будто Джордж жив.

— Смешно. Странная она женщина. Стоит мне о ней подумать, и я буквально впадаю в истерику.

— Не заводитесь, Вилли.

— Почему бы и нет?

— Ни к чему хорошему это не приведет. И потом — может, по-своему она не так уж и плоха, вам не кажется?

— Она еще хуже.

— Ладно, пусть хуже, — устало согласился Эрл. — Но вы-то все равно ничего с этим поделать не можете.

— Уж это точно, — она подошла к своему столу и сняла трубку. — Разве что позвонить ей и высказать все то, о чем молчала, пока Джордж был жив.

— Ох, Вилли, я не думаю, что вам этого так уж хочется именно сейчас.

— Может, и нет, но я все равно это сделаю. Слишком часто мне приходилось прокручивать весь текст в голове. А теперь послушайте, старое чудовище, что я вам скажу. Вы эгоистичная старуха, равнодушная ко всему, кроме себя. Хотите знать, кто убил Джорджа? Вы. И не неделю назад. Вы занимались этим долгие годы. Вы задушили в нем жизнь своими костлявыми когтями…

— Ну-ка, дайте сюда телефон, — с неожиданной решимостью потребовал Эрл.

— Это еще почему?

— И не спорьте. Говорю вам, дайте его сюда.

Она упрямо покачала головой и принялась набирать номер. Джордж умер, и вместе с ним умерло ее будущее. Ее не волновало, что сейчас может случиться.

— Алло.

— Алло.

— Миссис Хейвуд?

— Да.

«Какой у нее стал старый голос, — удивленно подумала Вилли. — Старый, больной, разбитый голос…»

— Это Вилли, миссис Хейвуд, — произнесла она вслух. — Простите, что не позвонила раньше. Как вы себя чувствуете?

— Соответствующе. Спасибо.

— Может быть, мне зайти к вам как-нибудь вечерком? Мы могли бы составить друг другу неплохую компанию. Я ведь тоже одинока.

— В самом деле? Что ж, в таком случае желаю вам справиться с вашим одиночеством. А я уж как-нибудь справлюсь со своим.

— Если передумаете — дайте мне знать.

Вилли положила трубку и повернулась к Эрлу. Прежде она воспринимала его как несуразного мальчишку-переростка, волею судеб вынужденного делить с ней один кабинет и непрерывно мучающегося с пищеварением. Может, он и в самом деле был немного слишком молод, однако внешность имел приятную и к тому же отличался редкостным трудолюбием. А если всерьез посадить его на диету…

— Спасибо, Эрл, — сказала она. — Я вам в самом деле благодарна.

— За что? Я же ничего не сделал. Просто присутствовал.

— Может быть, этого достаточно. Говорите, просто присутствовали?

— Ну да. Что-то я не пойму, о чем вы.

— Это ничего. Со временем поймете.

Положив трубку, миссис Хейвуд вернулась из холла в кухню и принялась готовить себе завтрак. Стебли сельдерея, шпинат, морковь, головка салата, проросшие зерна пшеницы, протеин в порошке и два яйца, смешиваясь, превращались в густую серо-зеленую массу, с которой начинался диетический день миссис Хейвуд.

Пока что ей удавалось не допускать до себя мысль о том, что Джордж был убит. В ее представлении Джордж, поднявшись на вершину Тауэра, свалился вниз от приступа головокружения, происшедшего, в свою очередь, из-за неправильного питания, недостатка физической активности и переутомления. Куинну, шерифу Лэсситеру, представителям чикотской полиции, Джону Ронде и репортерам она снова и снова вдалбливала эту мысль, не пытаясь объяснить, чего ради Джордж, вообще поехал в Тауэр и что собирался там делать. На все вопросы об Альберте она отвечала молчанием.

— Вы одиноки, Вилли? — спросила она вслух. — Что ж, вы это заслужили. Кто задерживал Джорджа по вечерам так, что он не мог, проспать необходимые ему восемь часов? Кто заставлял его поглощать ресторанные обеды, переполненные холестерином и лишенные кальция и рибофлавина? Кто уговаривал его часами просиживать в кино вместо того, чтобы укреплять мускулы?

Последние две недели она пристрастилась разговаривать сама с собой или с некими невидимыми собеседниками. Большей частью материалы для ее монологов представляли книги о рациональном питании, динамическом движении, здоровье и счастье через медитацию, о мире разума и развитии воли. Всю эту макулатуру она принимала совершенно всерьез, не замечая, насколько авторы противоречат друг другу, а часто и сами себе. Как бы то ни было, подобные книги занимали ее время и позволяли ни о чем больше не думать.

— Власти слишком глупы, чтобы понять простую истину. Карабкаться вверх по ступеням на такую высоту оказалось для него непосильным напряжением — ведь его организм был совершенно для этого не подготовлен. Мышцы сердца ослаблены, артерии забиты холестерином. Если уж ему так приспичило взобраться на эту башню — следовало по крайней мере принять восемьдесят пять граммов протеина и один грамм кальция. Но, конечно же, он об этом даже не подумал.

Она перелила смесь в стакан и поставила на подоконник, чтобы дать ей отстояться. В непрозрачной серой массе миссис Хейвуд видела свою молодость, здоровье, энергию, волю, счастье, светлый разум, артерии, по которым свободно бежит кровь, крепкие брюшные мышцы и светлое будущее, воплощенное в недвижимом имуществе и вечной жизни.

Она отхлебнула глоток своего коктейля счастья.

— Если бы Джордж начинал каждый свой день с этого, он был бы сейчас жив. И никогда не страдал бы головокружениями.

Первый глоток показался ей слишком горьким. В смеси явно было что-то не то. Она отхлебнула снова. То же самое — горько. К тому же слишком жидко, чтобы есть, и слишком густо, чтобы пить.

— Что-то придется отсюда исключить. Что же именно?

Наступил сентябрь. Дети О'Гормана снова пошли в школу, и каждый вечер Марта помогала им делать домашние задания. На сей раз Ричард, написавший сочинение на тему «Как я провел мои летние каникулы», попросил ее проверить, не слишком ли много он налепил ошибок.

— Почерк — ужасный, — первым делом отметила Марта. — Разве в школах больше не учат чистописанию?

— Конечно, учат, — весело ухмыльнулся Ричард. — Просто я, наверное, неспособный.

— Как-то я не уверена, что смогу это прочесть.

— Попытайся, ма.

— Да я-то попытаюсь. А как быть с учителем?

Марта обратилась к тексту. Если верить Ричарду, за лето он успел проделать работу большую, чем компания «Морские пчелы» в полном составе.

— Ты уверен, что написал о себе?

— Конечно. Вот же заголовок, видишь? «Как я провел свое лето». Послушай, ма. Знаешь, чем занимаются весь год большинство детей?

— Думаю, да, — сухо кивнула Марта. — Ты мне об этом достаточно часто рассказывал. Одни ездят на собственных «кадиллаках». Другие получили от родителей полную свободу и не являются домой до полуночи…

— Да нет, ма, я серьезно. Многие дети… ну, во всяком случае некоторые… делают домашние задания на пишущей машинке.

— Дети твоего возраста?

— Конечно. Почему бы и нет?

— Если ты сейчас получишь пишущую машинку, то ко времени поступления в колледж вообще забудешь, как пишут рукой.

— Ты же говоришь, что у меня это и так не получается.

— Так я не говорила, — холодно произнесла Марта. — Но вот что я тебе теперь скажу, умник. Будет куда лучше, если ты обратишь самое пристальное внимание на свой почерк. Ясно?

Ричард демонстративно застонал, задергал головой, завращал глазами, но покорно сказал:

— Да, ма.

— Начать можешь прямо сейчас. Тебе придется переписать это сочинение, если хочешь получить за него хотя бы мало-мальски приличную отметку.

— Но разве у нас не было раньше пишущей машинки?

— Была.

— А что с ней случилось?

Марта заколебалась.

— Ей-Богу, не знаю, — сказала она наконец.

— Черт побери, так, может быть, она и сейчас где-нибудь валяется? В кладовке или в гараже… Я поищу ее, можно?

— Нет. Да ты и не найдешь.

— Почему?

— Я точно знаю, что ее уже нет. Совершенно ни к чему переворачивать вверх дном гараж и кладовку, разыскивая вещь, которой там нет. И прекрати, пожалуйста, рассказывать мне, что позволяют делать другим детям. Просто прими к сведению, что ты — невоспитанный и небрежный мальчишка, злоупотребляющий моим хорошим отношением, и попытайся исправиться. Договорились?

— Ну, черт побери!

— Вот и прекрасно, дружок. Черт побери!

Ей удалось сохранить легкость тона, поэтому мальчик не заподозрил, как потрясло ее внезапное упоминание о пишущей машинке. Это была машинка Патрика — древняя портативка, которую он купил с рук и которая никогда не работала, как следует. Клавиши западали, ограничители полей не опускались, а звонок звенел, когда ему заблагорассудится. Она помнила, как серьезно и терпеливо сидел за машинкой Патрик, пытаясь научиться печатать вслепую и преуспев в этом не больше, чем во всех других делах, за которые он брался. «Я слишком его поддерживала, — подумала она. — Позволяла ему забираться в мечтах слишком высоко, а когда он падал, подкладывала слишком мягкую подстилку. Поэтому он никогда не ломал костей и так и не научился определять границы своих возможностей».

Когда Ричард недовольно удалился в свою комнату, чтобы переписать сочинение, Марта подняла телефонную трубку и заказала разговор с Сан-Феличе.

— Алло, — послышался голос Куинна.

— Это Марта, Джо.

— А я как раз сижу и размышляю, не слишком ли буду надоедлив, если еще раз тебе позвоню. Есть кое-какие новости. Один из членов секты, брат Терновый Венец, пристроился в Сан-Диего. Работает в одном гараже. Мы с Лэсситером туда вчера съездили, попытались его расспросить, да все без толку. Молчит, как пришибленный, или несет какую-то ахинею. Так что, похоже, еще один дохлый номер, но я решил, что тебе в любом случае стоит об этом узнать.

— Спасибо. Как новая работа?

— Прекрасно. Я, правда, ни единой лодки еще не продал, но само по себе занятие довольно забавное.

— Появишься в конце недели?

— Трудно обещать. Надо бы смотаться в Лос-Анджелес, попробовать еще разок познакомиться с миссис Хэдли Бакстер Вуд.

— С тетей Кармы?

— Да.

— Ты же сказал, что ее дом был заперт.

— Думаю, она уже вернулась. Занятия в школе начались, а у нее двое детишек — вряд ли она позволит им прогуливать.

— Как думаешь, почему она уехала?

— Мне кажется, Карма все-таки удрала к ней, вот тетушка и решила увезти ее подальше, чтобы мамаша снова не утащила ее в секту.

Воцарилось неловкое молчание — так бывает между людьми, которые разговаривают об одном, а думают совершенно о другом.

— Джо…

— Ты скучаешь обо мне, Марта?

— Ты же знаешь, что да… Слушай, Джо, мне тоже есть о чем тебе рассказать. Хотя я и не уверена, что это важно. Однако в деле Патрика об этом ни слова, тогда я об этом просто забыла, а позже мне факт показался слишком незначительным. Я и сейчас-то вспомнила о нем только потому, что Ричард напомнил буквально несколько минут тому назад.

— О чем ты?

— Да о пишущей машинке Патрика. Понимаешь, он за неделю до несчастья положил ее в машину, собирался отдать в ремонт. И забыл. Думаю, она так и лежала на заднем сиденье, когда он той ночью взял попутчика.

Куинн уже с полчаса сидел в машине возле дома миссис Вуд. Когда он нажал кнопку звонка, никто не отозвался, но тем не менее внутри кто-то был. Куинн это чувствовал. К тому же окна в доме были открыты, шторы раздвинуты, включенный радиоприемник исправно выдавал какую-то легкомысленную музычку.

Он посмотрел на часы. Десять. Засаженная деревьями улица была девственно пуста — за все полчаса проехал лишь какой-то случайный автомобиль да откуда-то издалека донесся звон церковного колокола. Внезапно Куинн увидел, как в одном из окон второго этажа шевельнулась розовая тюлевая занавеска, и ощутил на себе чей-то взгляд.

Он снова поднялся на крыльцо и нажал кнопку звонка, но в ответ услышал лишь ленивое мяуканье кошки.

— Миссис Вуд! — воззвал он. — Миссис Вуд!

— Ее нет дома, — послышался из-за двери девичий голосок. — И она не разрешает мне открывать дверь, когда ее нет.

— Карма, это ты?

— Вам лучше уйти. А то моя тетя вызовет полицию.

— Слушай, Карма, это Джо Куинн.

— Да знаю я. Что у меня, глаз нет?

— Мне надо с тобой поговорить. Обижать тебя я не собираюсь. Вспомни, я ведь всегда был на твоей стороне.

— Вроде да.

— Тогда выйди сюда, на крыльцо, и поговори со мной. Мне хочется тебя увидеть. Ты ведь, наверное, изменилась, а?

— Вы бы в жизни меня не узнали, — хихикнула она.

— Может, я все-таки попытаюсь?

— А тете вы не скажете?

— Конечно, нет.

Дверь открылась, и Куинн увидел, что его маленькая приятельница не солгала: встретив на улице, он бы ее попросту не узнал. Ее темные волосы были подстрижены коротко, под эльфа; остатки прыщей скрывал сильный загар. Она была в шелковом платье в обтяжку и туфельках на высоченных шпильках; на губах громоздилось не меньше фунта помады, а на ресницах — столько краски, что Куинн удивился, как ей удается держать глаза открытыми. Да, она изо всех сил старалась выглядеть знойной женщиной!

— Боже мой!.. — простонал он.

— Удивлены?

— Не то слово.

Она выплыла на крыльцо и осторожно примостилась на перилах.

— Если бы мама меня сейчас увидела, с ней бы случился удар, верно?

— И не без оснований, могу тебя уверить, — кивнул Куинн. — Неужели тетя разрешает тебе ходить в школу в таком виде?

— Ох, нет. Разве что немного помады… розовой, почти незаметной. И эти ужасные девчоночьи свитеры и юбки… и низкие детские каблуки… Но когда она выходит, я экспериментирую. Надо же мне найти свой собственный стиль!

— Ты здесь счастлива, Карма?

Поколебавшись, она кивнула.

— Правда, здесь все по-другому. Мне приходится многому учиться. Думаю, тете я понравилась, только делаю слишком много ошибок, и кузины иногда надо мной смеются. Наверное, мне следовало бы смеяться вместе с ними, только не хочется.

— А зря.

— Да знаю. Но я иногда притворяюсь.

Высоко в небе пролетел самолет, и Карма уставилась на него так, будто больше всего хотела сейчас оказаться на нем.

— О матери что-нибудь слышала? — спросил Куинн.

— Нет.

— А твоя тетя?

— Не думаю. Да она со мной в любом случае об этом говорить не станет.

— Что случилось в Тауэре в тот, последний день, Карма?

— Тетя велела никогда и никому не упоминать о Тауэре. Я живу так, будто его никогда не существовало.

— Но он был. Ты провела там четверть своей жизни — вместе с матерью, братом и сестрой.

— Тетя велела мне все это забыть, — испуганно пролепетала она. — И я пытаюсь. Вы не должны мне напоминать, это нечестно. Это…

— Как ты попала сюда, к тете?

— На автобусе.

— Откуда?

— Из Бэйкерсфилда.

— А туда как добиралась?

— На грузовике.

— Кто правил грузовиком?

— Брат Терновый Венец.

— Кто еще с вами был?

— Не думаю, что мне следовало бы…

— Кто еще, Карма?

— Многие. Моя семья, и сестра Славное Вознесение, и брат Провидец… и… Господи, да разве всех упомнишь? — ее глаза помрачнели, словно даже простое перечисление имен сделало Тауэр слишком явным и зловеще реальным. — Я боялась, потому что не знала, что случилось. В Бэйкерсфилде мама дала мне денег и велела ехать на автобусе до Лос-Анджелеса, а потом на такси до дома моей тети.

— Сколько она тебе дала?

— Пятьдесят долларов.

— Откуда они взялись?

— Не знаю. Наверное, Учитель дал. Перед тем как уехать из Тауэра.

— А почему все оттуда уехали?

— Думаю, потому, что заболела сестра Благодеяние.

— Она не заболела, — поправил Куинн. — Ее отравили. Вскоре после того, как мы привезли ее в больницу, она умерла.

Карма прижала к губам сжатый кулак. Слезы хлынули из ее глаз, смыли с ресниц краску и потекли по щекам черными потоками.

— Не может быть… — прошептала девочка. — Она правда умерла?

— Да.

— В тот, последний день она мне обещала, что поможет выбраться из Тауэра и уехать к тете. Что ж, она это сделала. Она сдержала свое обещание, верно?

— Да, Карма.

Девочка наклонилась и вытерла щеки подолом платья. Больше слез не было. Сестра Благодеяние была ее другом, но она принадлежала к той жизни, которую Карма предпочитала забыть.

— Что случилось с остальными, кто ехал с тобой в грузовике? — спросил Куинн.

— Не знаю. Я покинула их первой.

— Тебе говорили что-нибудь о том, что ты должна делать после того, как приедешь к тете?

— Нет.

— Никакие планы на будущее не упоминались?

— Нет, ничего такого, что можно было бы назвать планами. Но я думаю, что они собирались вернуться, когда это станет безопасно.

— Вернуться в Тауэр?

— Ну да. Знали бы вы, с каким трудом они его покидали. Когда люди во что-то сильно верят, они просто не могут сразу перестать.

— Когда ты в последний раз видела брата Языка, Карма?

— Когда он помогал вам уложить в машину сестру Благодеяние, чтобы отвезти ее в больницу.

— А в грузовике его с вами разве не было?

— Нет. Он, наверное, поехал с Учителем в фургоне новообращенного. Хотя ручаться не могу, потому что грузовик выехал раньше. Знаете, все было так поспешно, в таком беспорядке — люди бегали, дети плакали, ну, и все такое.

— Брат Свет Вечности в грузовике был?

— Нет.

— А брат Твердое Сердце?

— Тоже нет.

— А само по себе решение уехать было принято внезапно? — поинтересовался Куинн.

— Да.

— Одним Учителем?

— Он же был Учитель, — простодушно пояснила Карма. — Никто больше решений не принимал. Как они могли?

— Теперь подумай хорошенько, Карма. Ты не заметила, — еще у кого-нибудь в грузовике, кроме твоей мамы, деньги были?

— У сестры Слава Вознесения. Она их пересчитывала. Она ведь очень экономная — наверное, хотела быть уверенной, что ее не обсчитали.

— Ты имеешь в виду, что ее не обманули в ее доле?

— Ну да.

— Откуда появились все эти деньги?

— Наверное, Учитель дал — откуда же еще?

— Насколько мне известно, у него не было ни гроша. А мать Пуреса все, что имела, потратила на строительство Тауэра.

— Ну, может, у нее что-нибудь еще оставалось на черный день. Она ведь все время всех разыгрывала, даже Учителя, — Карма слезла с перил и тревожно посмотрела на улицу. — А теперь вам, наверное, лучше уйти, мистер Куинн. Тетя может появиться каждую минуту, а мне надо еще умыться и переодеться. Это ведь платье моей кузины, да еще почти самое лучшее. Настоящий шелк!

— Спасибо за информацию, Карма.

— Не стоит.

— Вот, возьми визитную карточку. Тут мой адрес и телефон. Если еще что-нибудь вспомнишь — позвони мне, хорошо?

Она, не притрагиваясь, быстро взглянула на карточку и тут же отвернулась.

— Я не хочу…

— В таком случае возьми ее просто так, на всякий случай.

— Ладно. Но я вам не позвоню. Не хочу даже думать о Тауэре.

Дверь за ней закрылась.

Куинн вернулся в Сан-Феличе и прямиком направился в контору шерифа. Через десять минут примчался и Лэсситер, страдающий одышкой и донельзя раздраженный.

— Вообще-то предполагалось, что у меня сегодня выходной, — пробурчал он вместо приветствия.

— У меня тоже.

— Ну? Вы нашли ребенка?

— Да.

— И у нее было что рассказать?

— Немного. Она почти ничего не знает. Брат Венец привел грузовик в Бейкерсфилд, Карме велели идти на остановку автобуса и ехать к ее тетке в Лос-Анджелес. Мать дала ей на дорогу пятьдесят долларов. Видимо, деньги раздали всем членам колонии, чтобы помочь им продержаться, пока не придет время вернуться в Тауэр.

— Помнится, вы говорили, что они абсолютно нищие.

— Да.

— Тогда откуда появились эти деньги?

— Карма не знает, а я — тем более.

— Может, какую-то сумму привез Джордж Хейвуд? В качестве, так сказать, вступительного взноса?

— Не думаю. Его банковский счет не тронут; последний крупный чек он выписал две недели назад, перед отъездом из Чикота. На двести долларов. Разделите две сотни зеленых на двадцать пять человек — получится у вас по полсотни на каждого? Или даже больше?

— Почему больше?

— Потому что Карме-то действительно дали пятьдесят, но не забывайте, она ребенок, к тому же ей всего-то было нужно добраться до вполне определенного места. Остальным таких денег вряд ли хватило бы, особенно женщинам.

— Но ведь вы на самом-то деле не знаете, получили они деньги или нет?

— Вряд ли целая колония согласилась бы исчезнуть без гроша в кармане. Они, конечно, очень лояльны друг к другу, но я все-таки как-то не представляю, чтобы эти люди позволили буквально с корнем выдрать себя с насиженного места ради спасения одного человека, не получив никакого возмещения или гарантии.

— Я бы мог себе такое представить, если бы этим человеком оказался сам Учитель, — хмыкнул Лэсситер. — Они ведь были вынуждены ему подчиняться, верно?

— Да.

— Во всем?

— Во всем.

— Но вы при этом не считаете, что приказ об отъезде дал он, да?

— Отчего же? Думаю, именно он, — медленно проговорил Куинн. — Другое дело, что идея могла быть не его.

— Полагаете, его подкупили?

— Он мог посмотреть на это иначе.

— А тут как ни гляди. Если деньги передаются из рук в руки и при этом не составляется никакого документа, по закону это считается подкупом.

— Хорошо, называйте это так. Но поставьте себя на его место. Колония катится к упадку. Денег нет. Новых обращенных не появляется. Финал вполне проглядывался даже до смерти Хейвуда и сестры Благодеяние. Ну, а двое покойников приблизили его весьма существенно.

— Вы разбиваете мое сердце, Куинн.

— Да что вы! Я всего лишь пытаюсь восстановить цепь событий.

— Ладно, продолжайте. Конечно, приблизился. И?

— Возможно, убийца предложил Учителю сделку: распустить колонию — на время, конечно, а позже вновь собрать ее. При более благоприятных обстоятельствах.

— Что ж, теория просто замечательная, — иронически улыбнулся шериф. — Однако в ней есть несколько крошечных прорех.

— Знаю. Но…

— Глядите-ка. Согласно Письму-исповеди, о котором Марта О'Горман, наконец, решилась мне рассказать, ее мужа в припадке гнева убил незнакомый бродяга. У О'Гормана было с собой два доллара и старая пишущая машинка на заднем сиденье. Общая сумма — ну, скажем, десять баксов. Может, конечно, я просто пессимист, но для спасения целой колонии от финансового краха мне эта сумма представляется не вполне достаточной. Нет, не перебивайте. Я уже слышал вашу версию, что убийце О'Гормана заплатила Альберта Хейвуд. Однако она не выдерживает никакой критики. Во-первых, в письме об этом ни слова. Во-вторых, у Альберты Хейвуд не было ни малейших причин желать смерти О'Гормана. В-третьих, она вполне убедительно уверяла, что не знала никакого бродяги и не давала ему ни денег, ни одежды своего брата. Что скажете?

— То же, что и вы, — пожал плечами Куинн. — Полный крах.

Лэсситер подошел к окну, забранному решеткой из железных прутьев. Эта решетка частенько напоминала ему гриль, но на том приятные ассоциации и заканчивались. В минуты усталости и неуверенности в себе шериф не раз всерьез принимался раздумывать: уж не затем ли ему прицепили на окно эту штуковину, чтобы он не мог удрать?

— Двадцать четыре человека отдают все, чем владеют, ради спасения двадцать пятого, — не оборачиваясь, задумчиво проговорил он. — Жилье, безмятежную жизнь, овец и коров и даже в какой-то степени свою веру — они ведь не могут жить во внешнем мире, не пользуясь многим, что им кажется, греховным. Что заставило их так поступить? Я лично могу представить себе лишь две причины, более или менее убедительные. Либо им предложили действительно крупную сумму, либо им пришлось спасать самого Учителя. Выбирайте.

— Я бы выбрал первый вариант.

— Откуда в таком случае появились деньги?

— Заначка Альберты Хейвуд.

— Черт возьми! — Лэсситер нетерпеливо повернулся. — Вы же сами с пеной у рта меня убеждали, что она не врала, утверждая, будто никому не платила за убийство О'Гормана, не знала никакого бродяги, не давала ему шмоток Джорджа Хейвуда…

— Я и сейчас так думаю.

— Вы не замечаете, что сами себе противоречите?

— Нисколько, — покачал головой Куинн. — Я действительно не думаю, что она отдала деньги и вещи Джорджа Хейвуда этому несчастному бродяге. Зато все больше и больше убеждаюсь, что она их дала кому-то другому.

Он стал частью леса.

Даже птицы уже привыкли к нему. Тоскующие голуби, бродившие, переваливаясь, вокруг своих неряшливых гнезд или парами проносящиеся мимо, со свистом рассекая воздух; воробьи, шумно ищущие корм в сухих листьях; ястребы, затаившиеся в засаде, чтобы броситься на зазевавшегося перепела; синицы, висящие вниз головой на сосновых ветках; скворцы — лоскуты черного шелка на серых переплетениях исландского мха; танагры — стремительные вспышки черного и золотого среди зелени листьев — никто из них не обращал внимания на присутствие бородатого человеческого существа. Они игнорировали все попытки приманить их, подражая их голосам и предлагая им корм. Птицы были не так глупы, чтобы верить его воркованью, мурлыканью и неумелым трелям, да и корма в лесу хватало: ягоды мадроны и полевые мыши, насекомые, прячущиеся под корой эвкалиптов, мотыльки в дубовых кронах, слизняки под листьями растений, осиные гнезда под карнизами Тауэра… Пернатые питались куда лучше его. Ну, что такого он мог себе приготовить — ночью, торопясь, чтобы слабый огонек костра не заметила конная полиция? Ничего существенного, даже пока еще в Тауэре сохранялись кое-какие припасы; а они уже почти истощались. Он, давясь, глотал рис, кишащий долгоносиками, сражался с тараканами в остатках пшеницы и ячменя, ловил в кустах кроликов и свежевал их с помощью бритвы… Что его выручало, так это огород. Несмотря на сорняки и набеги оленей, кроликов и сурков, там росли помидоры, лук, морковь, свекла и картофель, которые можно было выкопать и сварить — ну, хотя бы наполовину сварить, в зависимости от того, насколько он себя чувствовал в безопасности, чтобы поддерживать жалкий костерок.

Оленята, единственные дикие существа, соглашающиеся дружить с ним, в силу обстоятельств были едва ли не самыми страшными его врагами. Когда в сумерках они приходили в огород, он швырял в них камнями, чувствуя боль в сердце при виде их поспешного бегства. Иногда он пробовал объяснить им: «Простите меня. Я люблю вас, но вы крадете мою еду, а Господь знает, насколько я в ней нуждаюсь. Понимаете, рано или поздно кто-нибудь придет за мной, но я не знаю, сколько мне придется ждать. Когда она появится, я уйду с ней и все овощи останутся вам. Вы ведь не хотели бы, чтобы я голодал сейчас, как раз в тот момент, когда наш план начинает осуществляться…»

Он все еще называл это «нашим планом», хотя с самого начала план был ее. Началось все совсем невинно — нечаянная встреча на углу, обмен короткими улыбками и приветствиями: «Боюсь, нас ждет еще один жаркий день». — «Да, мадам, похоже, так оно и будет»…

После того он довольно часто сталкивался с ней в самых разных местах: в супермаркете, библиотеке, кафе, кино, в парке, в прачечной… Со временем начал подозревать, что встречи не были абсолютно случайны, и это открытие не оставило его равнодушным — он уже был уверен, что по уши в нее влюблен. Ее молчание казалось ему весьма красноречивым, ее мягкость прибавляла ему смелости…

Их свидания всегда были кратки и назначались в местах, которых люди избегали, например в высохшем речном русле. Там, даже не прикасаясь друг к другу, они говорили о своей безнадежной любви. Общее страдание стало нервным суррогатом счастья. Так продолжалось до тех пор, пока не встал вопрос о неизбежном.

— Так это больше продолжаться не может, — однажды сказал он. — Единственное, что я могу придумать, — бросить все и бежать.

— Это выход, достойный лишь неразумных детей, дорогой.

— Пусть так. Значит, я ребенок. Единственное, чего я хочу, — избавиться от всего этого. И никого не видеть, даже тебя.

Она поняла, что время пришло — его отчаяние достигло той стадии, когда он готов был принять любое ее предложение.

— Нам надо составить подробный план, — сказала она. — Мы любим друг друга, у нас есть деньги. У нас есть все для того, чтобы вместе начать новую жизнь. Где-нибудь в другом месте.

— Но каким образом, Бога ради?

— Во-первых, нам придется избавиться от О'Гормана.

Решив, что она шутит, он засмеялся:

— О, пошли немедленно. Бедняга О'Горман! Конечно же, он этого не заслуживает.

— Я серьезно, — оборвала она. — Иначе мы никогда не сможем быть уверены, что останемся вместе и никто не попытается нас разлучить.

Весь следующий месяц она разрабатывала свой план, продумывая каждую мелочь, вплоть до того, как он должен будет одеться. Она покупала запасы и прятала их в старой хижине в горах Сан-Габриэль, где он с тех пор скрывался, поджидая ее. Его ближайшими соседями оказались члены небольшой религиозной секты. В ней было несколько ребятишек — они и пришли знакомиться первыми. Старшей девочке было около десяти. Ее буквально зачаровывал стук его пишущей машинки: она следила за ним, прячась за кустами, когда он сидел на крыльце, что-то печатая от нечего делать.

Она была хрупким маленьким существом, довольно робким, но робость ее порой взрывалась вспышками эксцентричной дерзости.

— Что это за штука?

— Пишущая машинка.

— Она стучит, как барабан. Будь она моей, я ударяла бы сильнее, чтобы наделать побольше шума.

— Как тебя зовут?

— Карма.

— Разве у тебя нет фамилии?

— Нет. Просто Карма.

— Не хочешь попробовать попечатать, Карма?

— А это не дьявольское занятие?

— Нет.

— Тогда хочу.

Он воспользовался Кармой как предлогом для первого визита в колонию. Больше предлогов не понадобилось, и, когда одиночество становилось непереносимым, он снова и снова приходил туда. Братья и сестры не задавали вопросов — им казалось совершенно естественным, что он, подобно им, удалился от мира и нашел прибежище в горах. И ему, в свою очередь, открывалось все больше тихой радости в их совместном существовании. Кто-нибудь всегда был поблизости; обязательно находилась какая-нибудь работа, отвлекавшая его от мыслей, а их строгие правила давали ощущение надежности и безопасности.

Он жил в горах уже больше месяца, когда ее короткая записка принесла дурные вести:

«Любимый, у меня всего одна минута, чтобы написать тебе. Я совершила ошибку, и ее обнаружили. Меня увозят на время. Пожалуйста, жди. Это еще не конец для нас, дорогой, просто отсрочка. Мы не должны пытаться встретиться друг с другом. Верь в меня, как я верю в тебя. Я все смогу вынести, зная, что ты меня ждешь. Я люблю тебя, я люблю тебя…»

Перед тем как сжечь, он перечел крохотный клочок бумаги не меньше дюжины раз, рыдая, как покинутый ребенок. Потом взял лезвие безопасной бритвы и перерезал вены.

Придя в сознание, он обнаружил себя лежащим на кровати в незнакомой комнате. Обе кисти были крепко перебинтованы, а над ним склонилась сестра Благодеяние.

— Вы очнулись, брат?

Он попытался что-то сказать, но не смог. Только кивнул.

— Господь пощадил вас, брат, потому что вы еще не готовы для грядущего. Вы должны стать Истинно Верующим, — ее рука на его лбу была прохладной, голос — добрым и уверенным. — Вы должны отказаться от мира и от мирских мыслей. Пульс у вас ровный, жара нет. Сможете проглотить немного супа? И поверьте: вам не удастся войти в Царствие Небесное без предварительной подготовки. Так что лучше остаться здесь. Согласны?

У него не было ни сил, ни желания о чем-либо думать. Он апатично отказался от мира и присоединился к колонии — все равно у него не осталось другого места на земле, где он мог бы жить, и других людей, с которыми он мог бы общаться. Когда братья и сестры двинулись на север, в свое новое жилище в башне, он выкопал деньги, запертые в старом чемоданчике, и пошел с ними. К тому времени колония уже стала его домом, его семьей и даже в какой-то степени его религией. Он снова закопал чемоданчик, и долгое ожидание продолжалось.

Съездив однажды в Сан-Феличе по делам колонии в компании брата Венца, он узнал о судьбе Альберты — из газеты, найденной в канаве. Тут же послал ей листовку религиозного содержания, слегка подчеркнув некоторые слова, чтобы дать ей знать, где его искать, когда придет время. Оставалось надеяться, что его послание прошло через тюремную цензуру и она поняла скрытый смысл. Отныне жизнь его состояла из надежды и страха.

Прошли годы. Ни разу он не произнес вслух, ее имени. Ни разу не сделал попытки как-нибудь с ней связаться, как, впрочем, и она с ним.

Как-то летним утром, сидя на кухне в обществе сестры Благодеяние, он услышал зловещие слова:

— Ты разговаривал во сне сегодня ночью, брат. Кто такой Патрик О'Горман?

Он попытался уйти от ответа, пожав плечами и тряся головой, но она проявила настойчивость:

— Нечего притворяться, ты прекрасно меня слышишь. Я жду ответа.

— Просто старый приятель. Вместе ходили в школу.

Даже если бы это было правдой, она бы все равно не поверила.

— В самом деле? Как-то не похоже. Ты злился так, что даже зубами скрипел.

Тогда на том все и закончилось, однако через несколько дней она снова вернулась к этой теме:

— Ты ночью снова бормотал во сне, брат. Все об О'Гормане, Чикоте и каких-то деньгах. Надеюсь, это тебя не совесть мучает?

Он не ответил.

— Если так, тебе лучше кому-нибудь все рассказать. Нечистая совесть хуже больной печени, можешь мне поверить — я достаточно насмотрелась и на то, и на другое. Чего бы ты ни натворил в миру, здесь это имеет значение лишь в той мере, в какой влияет на состояние твоей души. Если дьявол терзает тебя изнутри — выгони его, лиши его убежища.

Все последующие дни он замечал, что она наблюдает за ним взглядом острым и пытливым, как у вороны.

Появился незнакомец по имени Куинн и ушел. Потом вернулся и опять ушел. Сестра Благодеяние вышла из заточения бледной и осунувшейся.

— Ты не говорил мне, что О'Горман умер, брат.

Он покачал головой.

— В этом виновен ты, брат?

— Да.

— Это произошло случайно?

— Нет.

— Ты все спланировал? Специально?

— Да.

Он больше не видел любопытства в ее взгляде — лишь печаль и беспокойство.

— Куинн сказал, что у О'Гормана осталась жена и что бедная женщина очень страдает от страшной неопределенности. Это следует исправить, брат, для спасения твоей же души. Ты не можешь, конечно, воскресить убитого, но в твоих силах помочь его вдове. Напиши письмо, брат, исповедуйся, расскажи всю правду. Я сделаю так, что в почтовый ящик письмо будет опущено в Чикаго — тогда никто даже не заподозрит, что его написал ты.

На всякий случай он принял и свои меры предосторожности. Писал левой рукой, чтобы изменить почерк. Смешал действительность с фантазией, хотя при этом и открыл несколько больше, чем собирался. Составление письма неожиданно даже доставило ему своеобразное удовольствие. Ощущение было такое, будто он, наконец, уложил О'Гормана в могилу, написав на надгробий непристойную эпитафию; он сомневался, чтобы безутешная вдова решилась кому-нибудь ее показать.

Сестра Благодеяние, по его настоянию, прочитала письмо, неодобрительно хмыкая.

— Этого ты мог бы и не делать, честно говоря, — вынесла она свое заключение.

— Почему?

— Мне кажется, ты ей мстишь. И ему тоже. Это нехорошо, брат. Я боюсь за спасение твоей души. Тебе не удастся изгнать дьявола, если ты будешь продолжать испытывать ненависть к своей жертве…

Каждое утро, проснувшись на сеновале, он размышлял, что принесет ему новый день — освобождение, вознаграждение, безопасность, новую жизнь? Однако дни приходили и уходили, каждый из них был как две капли воды похож на предыдущие. Когда заканчивался очередной, он ставил метку на стену амбара — метки были такими же одинаковыми, как и дни. Даже тревожиться было в общем-то уже не о чем. Последний из людей шерифа уехал месяц тому назад.

Впрочем, даже если бы им пришло в голову вернуться, они все равно не обнаружили бы ни малейших его следов ни в башне, ни на кухне. Этих мест он старательно избегал, а там, где бывал, тщательно и методично уничтожал следы своего пребывания. По утрам, прежде, чем покинуть сеновал, разбрасывал вилами сено, чтобы не оставлять отпечатка своего тела. Неукоснительно закапывал весь мусор, а ночью, приготовив еду на маленьком костре, засыпал пепел сосновыми иглами и дубовыми листьями. Постепенно забавная игра, начатая, чтобы перехитрить врагов, превратилась в обязательный ритуал, который выполняешь, не задумываясь над его смыслом.

Время от времени — очень редко — ему приходила в голову мысль о том, что, может быть, стоит оставить Тауэр и попытаться укрыться в городе. Однако даже самая туманная перспектива оказаться там, в полном одиночестве среди незнакомых людей, наполняла его ужасом. К тому же доверенная ему сумма уже растаяла больше чем наполовину и следовало хранить остальное во имя их будущего. Он часто беспокоился, как объяснит ей нехватку денег, когда она наконец придет. «Послушай, любимая, — скажет он тогда, — я вынужден был это сделать. Если бы я убежал из Тауэра в одиночку, власти сразу бы догадались, что я виновен. А подкупив Учителя, чтобы он распустил колонию, я спутал все карты. Они, возможно, и сейчас еще далеки от истины… О, подкупить Учителя оказалось нетрудно — он был в полном отчаянии. Колония близилась к краху, и спасти ее можно было, лишь отпустив людей в мир, искать новых обращенных, чтобы затем привести их сюда. А для этого нужны были деньги, твои деньги. Ну, а мне пришлось затаиться здесь, чтобы сохранить то, что осталось».

Он вспомнил вечер, когда она впервые рассказала ему о деньгах, и сложное чувство, охватившее его. Чувство, в котором смешались и недоверие, и потрясение, и жалость…

— Ты КРАЛА?

— Да.

— Господи, твоя воля. Для чего?

— Сама не знаю. Я их не трачу, разве что самую малость. Просто… ну, мне этого хочется.

— Послушай меня. Ты должна вернуть их обратно.

— Невозможно.

— Но тебя посадят в тюрьму!

— Пока не посадили.

— Ты сама не понимаешь, что говоришь!

— Я говорю, что украла деньги. Много денег.

— Ты должна их вернуть, Альберта. Я не смогу жить без тебя.

— Тебе и не придется. У меня есть план.

Поначалу ее план показался ему чистейшим безумием, но постепенно он склонился к тому, чтобы принять его. Скорее всего по той простой причине, что так и не смог предложить ей ничего лучшего.

Лишь на одном ему удалось настоять: она пообещала, что, после того как им удастся убрать со сцены О'Гормана, прекратит свои рискованные трюки с банковскими книгами и будет спокойно выжидать, пока сможет покинуть Чикот без риска, что кто-нибудь свяжет ее отъезд с исчезновением О'Гормана. Она нарушила обещание — и допустила ошибку, которая привела ее в тюрьму. Хотя вообще-то это было совсем не в характере Альберты: делать ошибки. Может быть, она слишком увлеклась мечтами о нем и их совместном будущем? Или в ней подсознательно зрело желание быть пойманной, понести наказание — не только за совершенную растрату, но и за связь с ним? Хотя она никогда не давала понять ему, что испытывает чувство вины, он знал, что это так. Как и то, что у нее никогда не было другого мужчины.

Собственную вину он ощущал очень остро, но жестокость и суровость жизни, которую он вел, помогали с ней справиться. В редкие минуты самосозерцания он раздумывал, не специально ли выбрал такую жизнь, чтобы сделать свою вину более терпимой? Пробуждаясь по утрам от шуршания крыс в сене, от острого укуса блохи, от голода и холода, он использовал все это как довод перед невидимым и неслышимым обвинителем: «Посмотри, как жалок я, в каких живу условиях, как испытываю страдание, голод, холод, одиночество, лишения… У меня ничего нет, и сам я ничто. Разве этого Тебе недостаточно?»

Ожидание до такой степени стало его образом жизни, что он уже боялся думать о чем-либо ином. Лишенный какого бы то ни было общества, он не хотел и боялся возвращения других членов секты. Разве что двоих он был бы рад увидеть снова: мать Пуресу — дикие порывы ее фантазии забавляли его и сестру Благодеяние — она ухаживала за ним во время болезни. Однако он вовсе не скучал ни по злобному ворчанию сестры Раскаяние, ни по хвастливым рассказам брата Твердое Сердце об успехах у женщин, ни от раздражительного самодовольства брата Терновый Венец, ни от вечного препирательства Учителя с дьяволом…

Со временем многие события прошлого начали стираться в его памяти. Он лишь очень смутно вспоминал о последнем дне колонии. Правда, в его мозгу сохранилось ощущение потрясения, испытанного при внезапной встрече с Хейвудом, когда он понял, что и тщательно подготовленный план, и многолетнее ожидание оказались напрасны. Нет, он не собирался убивать Хейвуда, хотел лишь образумить его.

Однако Хейвуд не желал быть благоразумным.

— Я останусь здесь, — насмешливо улыбнулся он. — Я буду следить за каждым твоим шагом. До тех пор, пока не узнаю, куда ты запрятал деньги.

— Но как… как вы нашли меня? — пролепетал он, слишком ошеломленный, чтобы что-либо отрицать. — Вам рассказала Альберта?

— Просто проследил за машиной Куинна. Нет, любовничек, Альберта ничего мне не рассказала. Единственное достоинство, каким обладает моя сестричка, — ослиное упрямство. Пять лет я ежемесячно ее упрашивал, угрожал, изводил ее, чтобы она рассказала мне правду. Тогда я смог бы ей помочь. Я ведь с самого начала подозревал что-то вроде этого. С того момента, когда она мне рассказала, что отдала бродяге кое-какую одежонку. Бродягой был ты, верно?

— Да.

— Естественно. Новую одежду купить ты не мог — кроме дома, держать ее тебе было негде. Вдруг потом какой-нибудь дотошный полицейский заинтересовался бы, куда это подевалась часть твоего гардероба? Да уж, в осторожности вам не откажешь. Вы все продумали заранее. Разве что за исключением обычного, заурядного здравого смысла. То-то Альберта начала вдруг в одиночку бегать то в кино, то на лекции, то на концерты… Все для того, чтобы, когда придет пора исчезнуть, без помех смыться из дома. И программы скачек покупала несколько месяцев подряд в одном и том же киоске — готовила свою легенду об игре на скачках, если ее все-таки поймают на растратах и спросят, куда девались деньги. Все распланировали до мелочей, а чего ради? Бедняга сидит в тюремной камере и продолжает предаваться мечтам. Только вряд ли они когда-нибудь исполнятся.

— Нет, они сбудутся. Я ее люблю. И буду ждать. Всегда буду ждать.

— Смотри, не промахнись.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что есть люди, которые в сказочку о деньгах, проигранных на скачках, верят не больше меня, — ухмыльнулся Хейвуд. — И не постесняются об этом заявить через несколько недель, когда будет решаться вопрос о ее досрочном освобождении. И они наверняка убедят в этом комиссию. А тогда бедняжке придется отсидеть весь срок. Вот так-то. Так что гони-ка монету. Сейчас.

— Но…

— И учти — я хочу все. Узнав, что деньги у меня, Альберта поймет, что игра проиграна. Ей придется рассказать комиссии всю правду и возместить банку убытки. Зато потом она получит свободу — и от тюрьмы, и, надеюсь, от тебя тоже. С Божьей помощью…

— Вы не понимаете. Альберта и я…

— Ох, только не вздумай тут лепетать о великой любви. Великая любовь! Крупная сделка — так оно точнее будет. Черт, да я вообще не уверен, что ты мужчина! Слушай, а может, в том-то все и дело, а? Альберта — точно не женщина, ты — не мужчина, вот вы и решили поиграть в великую идеальную любовь. А потом впридачу оказалось, что из этого вы оба можете извлечь немалую пользу. Это же надо — настолько уйти от реальности, чтобы поверить в ваше совместное будущее!

Он совершенно забыл, как перебросил Хейвуда через перила — помнил лишь, как тот падал и вопил: большая серая птица, хлопающая крыльями с прощальным криком. Он не стал ждать, пока Хейвуд приземлится, поспешил в свою каморку на третьем уровне башни, куда брат Твердое Сердце отправил его отдыхать, когда они закончили прополку огорода. И ждал там до тех пор, пока не убежала мать Пуреса и он не услышал, как Учитель поспешил за ней. Затем, двигаясь, как робот, получивший приказ, он отправился в амбар за крысиным ядом.

О смерти сестры Благодеяние у него тоже сохранилось единственное воспоминание — крик, который она издала, почувствовав первый приступ боли. Какая-то птица иногда издавала точно такой же, тогда бородатый мужчина цепенел и падал на землю, будто верил, что сестра Благодеяние вернулась к жизни и в образе птицы преследует его. Это были худшие моменты в его отшельническом существовании: он начинал сомневаться в своем рассудке, ему казалось, что существа, обитающие в лесу, превращаются в людей. Высокомерный и громкоголосый пересмешник становился братом Венцом. Крошечный зяблик, шныряющий между высокими сорняками, — матерью Пуресой. Сильный, голодный ворон — братом Светом. Надменный голубь на верхушке Дерева — Учителем. Воркующая голубка, жалующаяся на весь мир, — сестрой Раскаяние, а кустарниковая сойка — насмехающимся над ним Хейвудом.

— Пресмыкающееся! — пронзительно кричала она.

— Заткнись.

— Дешевка! Пресмыкающееся!

— Я — человек!

— Дешевка!

— Я — человек! Я — человек! Я — человек!

Но последнее слово всегда оставалось за сойкой. ПРЕСМЫКАЮЩЕЕСЯ.

Однажды утром его разбудила беготня древесных крыс по крыше сеновала. Еще не успев открыть глаз, он уже был уверен, что за ночь все вокруг переменилось: колония вернулась домой.

Он лежал и слушал. Не было ни голосов, ни суеты, ни знакомого чихания мотора грузовика. Зато слышался другой звук, который он знал не хуже, — быстрый, судорожный стук: в сарае Карма печатала на машинке.

Забыв про свой маскировочный ритуал, он скатился вниз по лестнице и, петляя между деревьями, побежал к сараю. И был уже на полпути, когда с калифорнийской сосны вспышкой белого и черного пламени вспорхнул дятел.

Он с проклятием погрозил птице кулаком, но гнев его был большей частью направлен на себя самого, на ту шутку, которую сыграл с ним вышедший из повиновения разум. Он вспомнил, что в сарае пишущей машинки давно не было. Ее вместе с прочими вещами увезли люди шерифа. Ну, ничего полезного они из нее вытянуть не смогут; никогда не докажут, что она принадлежала ему. Да они и вообще еще не знают, что он — именно тот человек, которого они ищут…

— Карма.

Произнесенное вслух имя прозвучало, как проклятие, куда более грозное, чем адресованное дятлу, потому что теперь гнев дополнялся страхом.

Он оцепенел, отчетливо вспомнив прежде забытый эпизод последнего дня Тауэра. Карму, бегущую вслед за ним в сарай.

— Вы возьмете машинку с собой, брат?

— Нет.

— Тогда можно ее возьму я?

— Оставь меня в покое.

— Ну, пожалуйста. Можно, я ее возьму?

— Нет. Оставь меня. Я спешу.

— Тогда я, приехав к тете, смогу ее починить. Она будет, как новая. Пожалуйста, брат, разрешите мне ее взять.

— Ну, хорошо, хорошо. Только при условии, что ты будешь об этом помалкивать.

— Большое спасибо, — серьезно сказала она. — Я никогда этого не забуду. Никогда в жизни.

«Я никогда этого не забуду». Тогда эти слова прозвучали как обычная благодарность. Однако теперь они всплыли в его памяти в искаженном и преувеличенном виде. «Я никогда не забуду» превратилось в «я всем расскажу, что машинка принадлежала вам».

— Карма!

Звуки ставшего ненавистным имени разносились между деревьями, и он упорно следовал за ними.

Междугородный звонок раздался в субботу, почти в полдень. Куинн маялся в пустой квартире, ожидая Марту: она с детьми собиралась приехать к нему на денек из Чикота, чтобы всласть поваляться на пляже. Однако с утра солнце затянула тонкая дымка тумана, похожая на полоску синеватой стали, и Куинн мрачно взирал из окна на пустынный пляж и угрюмое серое море, пытаясь придумать какой-нибудь другой план безмятежного отдыха.

Он поднял трубку, втайне надеясь, что Марта изменила решение и сейчас сообщит ему, что приедет попозже.

— Алло.

— Это мистер Джо Куинн?

— Да.

— Пожалуйста, не вешайте трубку. С вами будут говорить.

Затем послышался торопливый, дрожащий голосок Кармы.

— Я не собиралась вам звонить, мистер Куинн, даже порвала вашу карточку, но номер на ней запомнила и… ну, в общем, я испугалась. И тете рассказать не могу, потому что весточку от мамы мне получить хочется, а тетя не разрешает больше иметь с ней ничего общего…

— Погоди, Карма, не части. Что там о весточке от твоей мамы?

— Несколько минут тому назад мне позвонил брат Язык и сказал, что привез очень важное известие от моей мамы и хочет вручить его мне лично.

— Где?

— Здесь, у меня дома.

— Как он тебя нашел?

— А он знал о моей тете, я о ней часто упоминала. Так или иначе, я ему сказала, что он сюда приехать не может, потому что тетя дома, хотя это неправда — она сейчас работает на выставке цветов. Хризантемы в степной траве, а внизу спрятан фен, и поток воздуха заставляет траву колыхаться — знаете, как красиво получается?

— Не сомневаюсь, — согласился Куинн. — Почему брат Язык не передал тебе сообщение прямо по телефону?

— Он сказал, что обещал моей маме встретиться со мной лично. Наверное, чтобы посмотреть, как я тут, хотя об этом он и не говорил.

— Звонок был местный?

— Да, он в городе. И подойдет к дому к четырем часам. Я ему сказала, что тети в это время не будет. И решила рассказать об этом вам — вы ведь говорили, что, если произойдет что-нибудь, связанное с любым членом колонии, я должна вам позвонить.

— Рад, что ты это сделала. Теперь слушай внимательно, Карма. Как по-твоему, твоя мама могла бы выбрать брата Языка, чтобы передать тебе весточку?

— Нет. — Минуту помолчав, она с детской прямотой добавила: — Я всегда думала, что они друг друга ненавидят. Конечно, мы не должны были никого ненавидеть, но некоторые все равно это делали.

— Хорошо. Теперь давай предположим, что никакого сообщения нет, а у брата Языка совсем другая причина, чтобы с тобой встретиться. Ты не представляешь себе, что это может быть?

— Нет.

— Возможно, тебе это представляется каким-нибудь пустяком, а для него важно.

— Ничего не приходит в голову, — медленно произнесла она. — Разве что он хочет вернуть свою дурацкую пишущую машинку? Ну и пусть забирает. Тетя месяц назад подарила мне на день рождения новую, портативную, серую с розовым…

— Подожди-подожди! Брат Язык дал тебе старую машинку?

— Ну, не то чтобы ДАЛ. Я ее у него выпросила.

— Это была его машинка?

— Да.

— И он хранил ее в сарае?

— Да. Я, бывало, туда забиралась и играла с ней, пока лента не порвалась. Да и бумага кончилась. Я была тогда еще совсем маленькой.

— Почему ты так уверена, что она принадлежала брату Языку?

— А она у него уже была, когда мы с ним впервые встретились. Мы жили тогда в горах Сан-Габриэль. Я как-то раз бродила по окрестностям и услышала странный звук — было похоже, что бьют в барабан. Оказалось, это брат Язык сидел на крыльце своей хижины и печатал. Только он тогда еще не был братом Языком. Смешно, не услышь я тогда его машинку, он, может быть, так никогда им и не стал бы.

Краем уха Куинн услышал, как дверь в его квартиру открылась. Потом до него донеслись быстрые, легкие шаги Марты.

— Слушай, Карма, — торопливо сказал он. — Оставайся там, где ты есть. Запри все двери и не открывай, пока я не приеду. Я выезжаю прямо сейчас.

— Почему?

— Хочу кое о чем спросить брата Языка.

— Думаете, мама в самом деле велела ему что-то мне сообщить?

— Нет. Думаю, он хочет вернуть свою машинку.

— Но зачем? Она такая старая и разбитая… он все равно не сможет ею пользоваться.

— Зато полиция сможет. Эта машинка находилась на заднем сиденье машины О'Гормана в ту ночь, когда он был убит. Я это тебе говорю, чтобы ты поняла: он — человек опасный.

— Я боюсь.

— Не бойся. К четырем я уже буду у тебя.

— Обещаете?

— Обещаю.

— Я вам верю, — серьезно проговорила она. — Вы сдержали слово насчет лосьона от прыщей.

Куинн повесил трубку и прошел в переднюю. Марта стояла у окна, глядя на море, как всегда, когда она приезжала к нему.

— Итак, это еще не кончилось? — промолвила она, не оборачиваясь.

— Нет.

— У меня такое ощущение, Джо, что это никогда не кончится.

— Не надо так говорить, — он обнял ее и прижался губами к теплой шее. — Где дети?

— Остались с соседями.

— Они что, не захотели меня видеть?

— Еще как захотели. Для них это настоящее жертвоприношение — пропустить целый день с тобой. Да еще на пляже!

— Ради чего же это жертвоприношение?

— Ради нас, — слабо улыбнулась она. — Ричарду пришло в голову, что мне для разнообразия должно понравиться побыть с тобой наедине.

— А должно?

— Да.

— Перспективный паренек наш Ричард.

Она повернулась и серьезно посмотрела ему в глаза.

— Ты действительно так думаешь? Что он НАШ Ричард?

— Конечно. Наш Ричард, наша Салли.

— У тебя это звучит, как в сказке. «С тех пор они жили счастливо…

— Так и будет.

— …и беззаботно».

— Ого, еще с какими заботами! — ухмыльнулся он. — Но мы с ними справимся, если любим и верим друг другу. А я думаю, что это так. Верно?

— Да.

В ее голосе он ясно расслышал нотку сомнения. Она присутствовала всегда, но с каждой новой их встречей становилась все слабее, и он верил, что в конце концов эта нотка исчезнет совсем.

— Сейчас такой период, — мягко добавил он, — когда ты невольно все время сравниваешь меня с О'Горманом. И не в мою пользу.

— Неправда.

— Правда, правда. А еще ты будешь взвиваться, когда дети обидятся на меня, если я вынужден буду проявить строгость — я, мол, так поступаю, потому что они не мои. Вообще поводов для ссор хватит — взять хотя бы денежные проблемы…

— Не продолжай, — она прижала кончики пальцев к его губам. — Я уже думала обо всем этом, Джо.

— Тогда хорошо. Значит, мы оба знаем, что так может быть. Нельзя жениться с закрытыми глазами. Почему ты колеблешься?

— Не хочу совершить еще одну ошибку.

— Ты считаешь, что О'Горман был ошибкой?

— Да.

— В самом деле или просто потому, что думаешь, мне будет приятно это услышать?

— В самом деле — Он почувствовал, как ее плечи под его руками вдруг напряглись. — Наше замужество состоялось по моей инициативе, не по его. Потребность свить свое гнездо оказалась у меня настолько сильной, что заглушила здравый смысл. Я вышла замуж за Патрика для того, чтобы создать семью. Он на мне женился затем, чтобы… ну… было, наверное, много причин, но основная — у него просто не хватило сил мне противиться или меня огорчить. Теперь, зная, что он мертв, я могу объективно судить не Только его, но и себя. Основной недостаток нашего брака был в слишком сильной зависимости друг от друга. Он зависел от меня, а я была связана его зависимостью. Неудивительно, что он так любил птиц, должно быть, и себя частенько ощущал птицей в клетке… Так что случилось, Джо?

— Ничего.

— Нет, что-то произошло, я чувствую. Пожалуйста, скажи мне.

— Не могу. Во всяком случае не сейчас.

— Хорошо, — беспечно кивнула она. — Как-нибудь в другой раз.

Он многое бы отдал за то, чтобы этот другой раз наступил как можно позже, но знал, что так не получится.

— Я сейчас сварю кофе, — предложил Куинн. — Выпьешь чашечку?

— Нет, спасибо. Если нам надо к четырем быть в Лос-Анджелесе, лучше выехать сейчас же.

— Нам?

— Не для того же я сюда приехала, чтобы видеть тебя каких-нибудь десять минут.

— Слушай, Марта…

— Выслушать-то я тебя выслушаю, но предупреждаю — ничего не услышу. И не пытайся поставить меня по стойке смирно.

— Не в том дело. Звонок Кармы меня удивил. Я не знаю, в чем там дело. Может, и ничего особенного — вполне вероятно, ее мать действительно решила что-то ей передать с братом Языком. Но в случае, если все окажется не так просто, я бы предпочел, чтобы тебя рядом не было.

— А я бываю весьма полезна в тех случаях, когда все складывается не так просто.

— Даже если это непосредственно касается тебя?

— Именно тогда, — с горечью кивнула она. — У меня в этом смысле огромный опыт.

— Значит, ты твердо решила поехать со мной?

— Если ты не возражаешь.

— А если возражаю?

— Пожалуйста, не надо. Ну, пожалуйста.

— Я вынужден, — настойчиво сказал он. — Потому что люблю тебя. И хочу уберечь от неприятностей.

— Я думала, мы собираемся бороться с ними вместе, Джо. Или то, о чем ты говорил, было лишь словами?

— Я пытаюсь оградить тебя, Марта, а ты даже не хочешь меня слушать.

— Не бойся за меня. А то я начинаю чувствовать себя каким-то получеловеком — так, должно быть, чувствовал себя О'Горман, когда я начинала за него трястись. Конечно, если ты увидишь, как я перехожу улицу, а на меня мчится автобус — я буду тебе благодарна, если ты меня оттащишь или хотя бы предупредишь. Но здесь… Послушай, это же смешно. Что со мной может случиться, если я подъеду с тобой к Карме? А за девочкой, может быть, надо будет присмотреть — она ведь еще ребенок, и очень испуганный. Не надо обкладывать меня ватой, когда я могу быть реально полезна.

— Ладно, — тяжело вздохнул Куинн, — позвольте вашу руку, мадам. Я помогу вам выбраться из ваты.

— Благодарю вас, сэр. Вы не пожалеете о своем решении.

— Да я и не посмею.

— Ты как-то странно сегодня говоришь, Джо. В чем дело? Что у тебя на уме?

— Ничего особенного, — вздохнул он. — Просто, мне вдруг захотелось, чтобы коробка с ватой, из которой ты так стремишься выбраться, стала чуть побольше. Настолько, чтобы вместить нас обоих.

Он шел по городским улицам, часто останавливаясь и пристально вглядываясь в небо, будто ожидая увидеть кого-нибудь из своих лесных соседей: черно-белый всполох вспархивающего дятла, неяркую синеву хвоста кукушки, суетливо хлопающие крылышки зяблика… Однако на глаза ему попадались лишь случайные воробьи на проводах да голуби на крышах.

В голове у него постепенно зарождалась неясная фантастическая мечта: как было бы замечательно, если бы все горожане внезапно превратились в птиц. Машины на дорогах вдруг навсегда остановились бы, а из их окон выпорхнули бы птицы. А еще — из фабрик, контор, домов, гостиниц, квартир; из дверных проемов, труб, двориков, садов, с тротуаров… Птицы парили бы, скользя в воздухе, хлопая крыльями, пикируя, испуская трели, щебет, крики, свист, в буйстве красок, движений и звуков. И одна из них была бы больше, громче, великолепнее всех остальных. Золотой орел. Он сам.

Видение разрослось, как пузырь, и лопнуло. Машины не останавливались. Люди оставались людьми — такими несчастными, без крыльев, а золотой орел по милости закона притяжения без сил опустился на тротуар.

Слишком давно он не видел людей. Его пугали даже старики, а мимо молодых он старался проскользнуть как можно быстрее, опасаясь, что они начнут насмехаться над его одеянием, бритой головой и босыми ногами. Потом он нечаянно поймал краем глаза свое отражение в окне небольшой бакалейной лавки и понял, что смеяться им не над чем. Он выглядел, как обычный человек. За время, проведенное в лесу, волосы его отросли. Черные с проседью кудри он подстриг в парикмахерской, сбрил там же бороду, затем в магазине готовой одежды купил серый костюм, галстук, белую рубашку и черные кожаные мокасины, немилосердно сжавшие в тисках его отвыкшие от обуви ступни. Больше не было брата Языка — по улицам брел человек без имени, и к его присутствию никто не проявлял ни малейшего интереса. Он был, как говорится, никто, ничто и звать никак. Он вошел в бакалейную лавку и спросил, как пройти на Грингроув-авеню, где жила Карма. Бакалейщица объяснила ему дорогу, не отрывая глаз от газеты.

— Большое спасибо, мадам, — поблагодарил он.

— Угу.

— Теперь я уверен, что смогу ее найти. Жарко сегодня, верно?

— Угу.

— Вы не смогли бы уделить мне несколько минут?

— Счастливо.

— Прошу прощения. Я совсем не хотел вас отвлекать…

— Вы что, глухой? Или иностранец? Счастливо.

— Спасибо.

«Нет, я не глухой и не иностранец. Я большой золотой орел в маске. А ты — жирный голубь».

Половина четвертого. Времени еще оставалось достаточно. Повернув за угол, он сунул правую руку в карман и ощутил теплую, гладкую кость рукояти бритвы. Лезвие было уже не настолько острым, чтобы бриться, но горло девочки мягче мужской щетины. По его губам скользнула усмешка. Однако это не был клекот золотого орла — всего лишь писк маленькой птички, и он не хотел его слышать. Жалкий звук подрывал его уверенность в себе; ноги его ослабли настолько, что ему пришлось на минуту прислониться к фонарному столбу, чтобы собраться с силами.

Три молоденькие девушки, сидевшие на скамейке у автобусной остановки, подозрительно поглядывали на него, будто умудрились разглядеть под новым костюмом ветхое серое одеяние. Он ненавидел их от всей души, но решил, что должен как-то их успокоить.

— Жаркий сегодня денек, не правда ли? — обратился он к пичужкам.

Одна из них уставилась на него, вторая захихикала, третья отвернулась.

— В такой жаркий день мысли должны были прохладны, — продолжал он.

Они снова промолчали. Чуть позже самая высокая из девушек натянуто обронила:

— Нам не разрешают разговаривать со странными незнакомцами.

— Вовсе я не странный. Разве я таким выгляжу? Мне кажется, вид у меня вполне заурядный. Я — обыкновенный человек. Тысячи таких, как я…

— Лаура, Джесси. Пошли. Помните, что говорила ма?

— …идут каждый день на работу. И всегда им не хватает денег, уверенности в себе, чувства безопасности, никогда они не ощущают себя свободными, как птицы, но всегда надеются, что им воздастся на Небесах. Только это долгий путь, такой долгий путь…

Он знал, что девушки уже ушли и он обращается к пустой скамейке, но не усматривал в этом ничего необычного. Ведь, если человека никто не слушает, для него вполне естественно беседовать с пустыми скамейками, с безмолвными стенами и потолками, с глухими деревьями, пустыми зеркалами, закрытыми дверями…

Он двинулся дальше. Местность вокруг становилась все богаче: газоны зеленее, ограды выше, даже дома выглядели более пустыми, будто богатство выстроило их специально для демонстрации, а само переехало жить куда-нибудь еще. Лишь изредка его чувства отмечали звук хлопнувшей двери, чьего-то голоса, движение занавески. «Они здесь, — думал он. — Они здесь, и это хорошо. Но они прячутся. Они боятся меня, самого заурядного человека».

Добравшись до Грингроув-авеню, он на минуту остановился, постоял на правой ноге, чтобы восстановить кровообращение в левой, потом на левой, чтобы отдохнула правая. Ему казалось, что он провел на ногах весь день и с каждым шагом его туфли становились все теснее. На какое-то время его заинтересовало, сколько таких же заурядных людей ходит каждый день в тесных туфлях, собираясь совершить убийство. Возможно, очень мало. А может быть, куда больше, чем себе представляют. Он не делал ничего необычного. К тому же Карма дала обеты лишений и отречения; богатая жизнь может лишить ее шансов достичь тихих золотых улиц Царствия Небесного. Может, он даже сделает ей одолжение, спасет от ее собственной глупости.

Иногда, вспоминая годы послушания и повиновения, его разум восставал против Учителя, этого обманщика, а братья и сестры казались обманутыми простофилями. Но такое случалось редко. Многолетнее ежедневное повторение заповедей оставило в нем глубокий отпечаток. Въевшиеся в мозг истины нельзя было убрать, как отпечаток тела на Сеновале, закопать, как мусор, или засыпать сосновыми иглами, как пепел от костра. Здесь, в городе, окружающий мир выглядел пагубным, на безвкусно одетых мужчинах и накрашенных женщинах лежала печать дьявола. В богатых домах жили больные души; неверующие ехали в больших автомобилях по широким улицам прямо в ад.

Клеймо Учителя горело на его челе; где-то в глубине души он понимал, что вовсе не серое одеяние брата Языка, а именно это клеймо разглядели на нем девушки, сидевшие на скамейке. Хотя они давно уже ушли, он невольно ускорил шаги, как бы спеша уйти от их пытливых глаз.

Проходили минуты; один за другим оставались за спиной дома. На некоторых значились только номера, на других — номера и имена. Номер 1295 был тщательно выписан на пластинке, вделанной в миниатюрный железный фонарик; там же можно было прочесть: «Миссис Харли Бакстер Вуд». Как и многие другие, этот дом выглядел пустым, но он знал, что впечатление ошибочно. Разговаривая с Кармой по телефону, он чувствовал, что вначале девочка отнеслась к нему очень подозрительно, но вскоре подозрительность сменилась любопытством, а любопытство — нетерпением. Он знал, что она глубоко привязана к матери, несмотря на все их стычки; она должна была ждать весточки от нее.

Он игнорировал дверной замок и легонько постучал костяшками пальцев в застекленную дверь. Так было больше похоже на дружеский сигнал, чем безликий звонок. Ответа не последовало, но у него возникло ощущение, что Карма стоит рядом, по другую сторону двери. Ему даже показалось, что он слышит ее дыхание — частое, нервное и боязливое. Так дышала его птичка перед тем, как уронила головку, закрыла глаза и умерла в его руке. Потом он выкопал ей могилку под деревом, взял топор и изрубил на куски ее клетку. Он вспомнил, какое дикое возбуждение охватило его, когда топор опускался на железные прутья — будто он сам долгие годы пробыл пленником в этой клетке и теперь топор открывал дорогу к свободе для него. Когда возбуждение улеглось, он выбросил остатки клетки в овраг, как убийца, скрывающий улики преступления.

— Карма?

Да, он слышал ее дыхание.

— Это я, брат Язык. Ты что, не узнаешь меня? Понимаю, ты никогда не видела меня в таком костюме. Не обращай внимания, это в самом деле я. Выгляни, глупышка, и ты сама убедишься, — он прижался губами к дверной щели. — Карма. У меня есть новости о твоей матери.

Она, наконец, ответила тонким, дрожащим голоском:

— Вы их можете рассказать и оттуда.

— Нет, не могу.

— Я не хочу… выходить.

— Ты что, боишься? Господи, неужели ты боишься бедного старого брата Языка? Ты что? Мы ведь были друзьями все эти годы, Карма. Разве я не отдал тебе самое ценное, что у меня было, — пишущую машинку?

— Она была не ваша, — отпарировала девочка. — Вы украли ее из машины О'Гормана.

— Ты называешь меня вором? Нет, она была МОЯ.

— Я знаю, откуда она взялась.

— Ты глупая девчонка. Кто-то сказал тебе неправду, а ты и проглотила, будто это конфетка. Никто не знает правды, кроме меня. Но не могу же я разговаривать с тобой через дверь. Открой, Карма.

— Не могу. Тетя дома. Она наверху, в своей комнате.

Ложь была настолько явной, что он чуть не расхохотался. Но даже если бы это было правдой, чем могла бы помочь тетя? Ведь ее горло тоже было мягче мужской щетины.

— Ты маленькая врунишка, — нежно проворковал он. — И озорница. Я помню, как ты меня дразнила, пытаясь заставить говорить. Ты меня называла братом без Языка. И напевала: «Язык, Язык, кто взял твой язык?» Помнишь, Карма? И я не сердился, ведь правда? Я не мог себе этого позволить. Люди, хранящие секреты, должны учиться молчать — вот я и учился. И научился, но потом выдал себя во сне. Я всегда как-нибудь себя выдавал…

Они не ответила. На мгновение у него возникло чувство, будто он снова вернулся в лес, один, чтобы объяснить себе все то, о чем никому не следовало слышать.

К дому подъехала полицейская машина. Он выпрямился, стараясь выглядеть степенным и величавым, как священник, навещающий в воскресный полдень своего прихожанина. Он всегда воображал себя священником. Как это было бы чудесно жить, руководствуясь простыми правилами и вызубрив наизусть несколько священных текстов, советовать людям, как поступать и что делать…

Патрульная машина его встревожила. Может быть, девушки с автобусной остановки, придя домой, рассказали о нем матери и та позвонила в полицию? Тогда это ищут его. Правда, сейчас они его, кажется, не заметили, но вдруг вернутся?.. Да нет, чепуха. Чего ради им возвращаться? Да и у матери тех девчонок нет никакого повода, чтобы заявлять о нем. Он к ним не приставал, не пытался познакомиться, не предлагал конфет… Глупые девчонки, глупая их мамаша, у них нет повода, нет повода…

— Патруль его засек, — прошептал Куинн. — Задержи его еще на несколько минут, Карма.

— Я не могу.

Даже рядом с Куинном и с Мартой, обнявшей ее за плечи, девочка боялась, потому что чувствовала их страх и не могла понять его. Это пугало куда больше, чем человек за дверью, пусть даже и опасный. Она видела побелевшие губы Куинна, отчаяние. Марты и снова тихо всхлипнула:

— Я не могу. Не знаю, что говорить.

— Заставь говорить его.

— О чем?

— О себе.

— Где вы прятались, брат Язык? — повысив голос, спросила Карма.

Вопрос был ему неприятен. Получалось, будто его считали преступником, вынужденным скрываться, а вовсе не мудрецом, выбравшим лес ради внутренней свободы.

— Не могу же я торчать тут весь день, — бросил он раздраженно. — Нас ждет твоя мать.

— Где?

— В доме ее друзей. Она очень больна; может быть, даже умирает. И попросила меня привести тебя к ней.

— Что с ней случилось?

— Никто не знает. Она не хочет, чтобы вызывали доктора. Может быть, тебе удастся ее убедить. Ты идешь?

— Это далеко?

— Практически рядом. Сразу за углом. Твоя мать очень опасно больна, дитя. Тебе лучше поторопиться.

— Хорошо. Я буду готова через минуту.

— Впусти меня, чтобы я подождал тебя в доме.

— Не могу. Вдруг вы разбудите тетю? Она может не отпустить меня с вами, потому что ненавидит людей из Тауэра. Думает, они могут попытаться меня забрать. Она говорит, что они…

— Хватит болтать, девчонка. Иди, собирайся.

Он ждал, наблюдая, не вернутся ли полицейские, и отсчитывая секунды, проходящие сквозь его мозг, как маленькие игрушечные солдатики. Каждая салютовала и называла свое имя: один, сэр, два, сэр, три, сэр, четыре, сэр, пять, сэр…

Почтительные создания. Всегда называют его «сэр» — коротко, но вежливо. Знают, что раньше он был обычным, заурядным человеком, но возвысился из общей серой массы, чтобы стать главнокомандующим времени и носить на рукавах звезды. Конечно, невидимые — ведь было еще совсем светло. Только ночью звезды устремлялись с небес вниз, чтобы сесть на его рукава…

Сто четырнадцать, сэр. Сто пятнадцать, сэр.

Вдруг что-то произошло. Он встревожился. Игрушечные солдатики сменили форму — теперь они стали полицейскими в голубых мундирах. И больше не отдавали ему честь, не называли своих имен — наоборот, хриплыми, непочтительными голосами требовали, чтобы он назвал свое.

— Ваше имя?

— Я — главнокомандующий времени!

— Вот даже как?

— Это очень ответственная работа. Я решаю, в какое время какие события должны произойти. С людьми, птицами, животными, деревьями в лесу…

— Прекрасно, главнокомандующий. Пойдем-ка, осмотрим войска.

— Сейчас не время.

— Самое время, уверяю вас.

— Но это МОЕ решение.

— Пойдемте, главнокомандующий. Понимаете, нам прислали со станции настоящие часы, но они окончательно запутались. Мы хотим, чтобы вы с ними поговорили, помогли им прийти в себя, понятно?

Его вдруг осенило. Эти люди вовсе не были полицейскими. Они были агентами иностранной разведки, засланными специально для того, чтобы разрушить порядок времени и похитить главнокомандующего.

Дверь дома открылась. Вышел человек, которого он знал под именем Куинн. С ним была женщина, показавшаяся ему смутно знакомой, хотя ее имени он вспомнить не мог.

— Не позволяйте им забрать меня! — взмолился он. — Это вражеские агенты! Я вам говорю. Они собираются свергнуть правительство!

Куинн отшатнулся, будто эти слова ударили его в живот.

— Патрик! — внезапно закричала женщина, стоявшая рядом с ним. — Патрик! О, Боже мой, Патрик!

Он уставился на нее, недоумевая, почему она выглядит такой знакомой. И, Бога ради, кто он такой, этот неизвестный ему Боже мой Патрик?

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Широкополые шляпы «Стетсон», излюбленные на американском «диком Западе», обычно в шутку называют шестигаллонными. Добавив головному убору Ньюхаузера целых четыре галлона, автор подчеркивает его поистине внушительную вместительность (прим. пер.).

Соответственно: gvin, spin, swim (англ.).

Четвертое июля — День независимости, один из главных праздников в США.

Рино и Лас-Вегас — вечные конкуренты, единственные города в США, где официально разрешены азартные игры.

Хичхайкер — человек, «голосующий» на дороге, добирающийся до места назначения на попутках.

Коронер — особый судебный следователь, расследующий причины смерти при невыясненных обстоятельствах, если есть основания предполагать насильственную смерть.

Имеются в виду киноактеры Ингрид Бергман, Ларс Хансен, Дебора Рейнолдс и Бари Купер. Первая и последний достаточно известны и у нас.

Дин Мартин. Что было, то было.

Естественно, по Фаренгейту.

Джин-рамми — популярная в Штатах карточная игра типа бриджа, но попроще. В нее можно играть вдвоем.

Нимитц — знаменитый германский адмирал. В годы второй мировой войны названный его именем линкор долго водил за нос флот союзников, хотя в конце концов нашел бесславный конец. Возможно, то же ожидает и Коннелли.

В США шериф имеет право назначать себе временных помощников для расследования того или иного конкретного дела. Такой помощник на время своих полномочий обладает всеми правами официального лица.

Чикаго тоже находится в Иллинойсе.