Сегодня Казюкас первым вылетел во двор. Ах, какое легкое, беззаботное настроение бывает именно по субботам и именно после обеда! Так и хочется, насвистывая, сунув руки в карманы, пройтись под окнами товарищей! Что бы такое сейчас предпринять? Испробовать свои силы на ком-нибудь? Нет, это не годится. Лучше придумать какую-нибудь игру поинтереснее.

Ах, как чудесно! Неделя трудной — да, вы не шутите: очень трудной! — работы уже позади. Две письменные работы — это и вправду не шутки. Казюкас уже похвастался маме своим дневником. А сейчас впереди воскресенье — масса удовольствий!

Казюкас так и видит уже сверкающий на солнце каток, мягкие снежные сугробы в Парке пионера; он, разумеется, отправится туда завтра с лыжами на плече. А чем плох кабинет юного конструктора во Дворце пионеров? Или цветной кинофильм?

Но это завтра. А чем бы ему заняться сегодня? Может быть, забраться на крышу прачечной? Нет, будет браниться дворник — дядя Печулис, он ведь очень строгий хозяин двора.

А может, просто выйти поглядеть на улицу, пока вся компания ребят еще не собралась во дворе?

Двор тесный, выложенный четырехугольными цементными плитами, закрытый со всех сторон — такой точно, какими обычно бывают все дворы в больших старых городах. Нет ни одного кустика, ни одного деревца. Только на длинном, приколоченном к забору шесте одиноко торчит скворешня — увы, за много весен не дождавшаяся ни одного жильца. Вот сегодня как раз и созывается совещание управдомов по поводу «озеленения городских дворов». Казюкас видел объявление.

Возле стены высится занесенная снегом поленница — вот по ней очень удобно карабкаться на плоскую крышу прачечной. А оттуда уже можно увидеть все, что творится в соседнем дворе. Там гораздо интереснее: там будка — собственность большой, похожей на волка собаки, по имени Гудрус, и гараж, из которого ежедневно, сверкая черным лаком, трубя, точно пионерский горн, выезжает машина «ЗИМ».

Короткий зимний день уже близится к вечеру. Над городом висит нахмуренное небо, с крыш надоедливо каплет. Редкие, будто заблудившиеся, снежинки кружатся в воздухе и, едва садясь на землю, уже тают. Под ногами хлюпает талый, грязный снег.

Казюкас подошел к поленнице, схватил горсть снегу, сжал в мягкий комок и, ловко размахнувшись, угодил прямо в оконную раму на втором этаже.

Форточка тотчас открылась, и высунулся черномазый Альгис.

— Уроки сделал? — крикнул Казюкас.

— Кончаю. Только география осталась, — ответил Альгис.

— Выйдешь во двор?

— Погоди, сейчас!

Все еще не находя, за что бы взяться, Казюкас повернулся на каблуке, затем начал сгребать ногой утоптанный снег; потом, похлопав по оттопыренным карманам, он вытащил оттуда металлическую пружинку, ключ от коньков, несколько винтиков… Окинул эти вещи оценивающим взглядом и снова сунул их обратно. Наконец, порывшись, разыскал в кармане перочинный ножик, подошел к забору и, будто выполняя самую серьезную работу, нахмурясь и оттопырив губы, принялся вырезать на заборе букву «К».

С прошлого года Казюкас очень вытянулся, только плечи у него еще узкие, детские, а пальтишко его сшито «на вырост». Из-под черной меховой шапки, глубоко надвинутой на лоб, смотрят веселые мальчишеские глаза.

По лестнице кто-то с грохотом сбегает вниз. Во дворе появляется Юргис. Этот ростом повыше Казюкаса и шире в плечах. Важно засунув руки в карманы расстегнутого полушубка, в шапке-ушанке, с перекинутыми через плечо коньками, он останавливается посреди двора. Юргис — самый старший среди дворовой детворы, он лучше всех подает мяч, ловчее других и проворнее. А ко всему — он очень привык командовать товарищами и иногда не прочь подразнить малышей.

— На каток не идешь, Казне? — спрашивает Юргис. Он так много командует во всех дворовых играх, что даже голос его стал чуть хрипловатым.

— Разве не видишь — тает сегодня, — рассеянно ответил Казюкас, занятый своей работой.

— А ты что тут делаешь? — Юргис подошел поближе. — Эй, зайка, не порть забора!

— А ты не обзывай! — отрезал Казюкас. С незапамятных времен его во дворе почему-то дразнили «зайцем», и он терпеть не мог этого прозвища.

— Ой, посмотришь, дядя Печулис тебе задаст! — предупреждает Юргис.

— А тебе что за горе?

Юргис поворачивается и, побрякивая коньками, некоторое время бесцельно ходит по двору. Ему яснее ясного, что лед на катке осел, что на нем, по всей вероятности, уже пошли трещины, разлились лужи… Такая в этом году никуда не годная, кислая зима: чуть немного подмерзнет, а назавтра опять оттепель. Но Юргису трудно преодолеть желание — сбегать на каток, и поэтому теперь все его злит: и эта зима с ее ранней оттепелью, и Казюкас, все еще что-то упорно вырезающий на заборе. Отломив от водосточной трубы тоненькую сосульку, Юргис, потихоньку подкравшись сзади, сунул ее Казюкасу за шиворот.

Тот только взвизгнул, почувствовав на спине холодную льдинку, и вот, гляди, оба уже, запыхавшись и кряхтя, сцепились в схватке. Шапки и варежки полетели на землю. В большой опасности были уже и пуговицы от пальто, как вдруг у подворотни оглушительно загудела машина.

Огромный грузовик, доверху нагруженный каменным углем, фыркал, застряв в подъезде. Одним крылом проехавшись по каменной стене, он дальше не мог двинуться. Шофер дал задний ход, машина затарахтела и снова уперлась крылом в каменный угол подъезда.

Юргис с Казюкасом, забыв о ссоре, быстро подбежали поближе, с любопытством следя за тем, как грузовик въезжал в длинный, тесный подъезд.

Наконец мотор машины замолк, грузовик остановился и, несколько раз нетерпеливо прогудев, успокоился.

— Эй, кто там примет уголь? — крикнул шофер, приоткрыв дверцу кабины. — Ну, хозяева, — обратился он к мальчикам, — позовите кого-нибудь из старших.

— Беги, Казюкас, позови дядю Печулиса, — мгновенно передал Юргис приказ младшему товарищу, а сам сделал шаг вперед и, откинув голову, заложив руки за спину, глазами знатока разглядывал огромный грузовик.

Почтительное обращение шофера, которое Юргис, понятно, принял только на свой счет, льстило его самолюбию, и ему не терпелось вступить в разговор с этим симпатичным дяденькой в коричневой кожаной куртке. Машины всегда привлекали Юргиса. Собственноручно управлять рулем — разве это не заветная мечта Юргиса, как, впрочем, и всех мальчуганов в его возрасте?

Шофер не спеша вылез из кабины, осмотрел крыло и убедился, что ничего плохого с ним не случилось. Это был рослый, плечистый молодец, чуть сутулый от постоянного сиденья в кабине за рулем. Его мужественное небритое лицо было все в черных точках каменноугольной пыли.

Полным восхищения взглядом следил Юргис за каждым движением шофера.

— Придется, видно, высыпать уголь тут же, на улице, — пробормотал шофер. — Не разносить же всю подворотню!

— Большая очень ваша машина, — с уважением несмело вымолвил Юргис. — Другие, поменьше, — те к вам въезжают…

— «ЗИС»! Трехтонка! Это тебе не «газик». — В голосе шофера звучала законная гордость.

— Ясно! — понимающе кивнул головой мальчик.

Тем временем в сопровождении Казюкаса, надевая на ходу полушубок и чуть припадая на одну ногу, уже спешил через двор дядя Печулис, небольшой, сухонький, живой старичок.

Шофер поздоровался с ним, приложив руку к картузу:

— Уголь, говорю, придется на улице сгружать, — повторил он. — Во двор никак не въехать…

Дядя Печулис даже рот разинул от негодования.

— Чего ты тут городишь! — сказал он сердито. — Кто это будет тебе перетаскивать три тонны угля в подвал?!

Однако шофер говорил совершенно серьезно: подъезд, мол, слишком узок, а он здесь ни при чем.

Оба они подошли поближе и долго осматривали огромное, немного помятое крыло грузовика, мешающее въехать в подъезд.

Убедившись наконец, что другого выхода нет, дядя Печулис сдвинул на затылок шапку, огорченно почесывая макушку.

— Эх, пропадет, значит, завтра мое воскресенье! — вздохнул он. — Круглый день провожусь с углем! — Он с неодобрением поглядел на гордо возвышавшийся грузовик с блестящим углем, словно тот здесь был главным виновником. — Этакая махина! — сердился он. — Такой ни в какой подъезд не въедет!

— Ничего! — весело успокаивал его шофер. — Вот гляди, какая команда у тебя во дворе: позови только на помощь — весь уголь живехонько в подвале очутится!

Он громко засмеялся и подмигнул собравшейся тут же компании. К Юргису и Казюкасу присоединились уже и черноглазый Альгис, и белобрысый круглолицый Алеша в авиаторском расстегнутом шлеме, и маленькая Дануте, вся утонувшая в своей серой заячьей шубке.

— Эти-то? — Дядя Печулис пренебрежительно махнул рукой. — Помощники! Стены расписывать — вот на это они мастера!

Дети с обидой переглянулись. Нет, это дядя Печулис уж что-то слишком… Скажет же этакое, да еще при шофере — чужом человеке! «Стены расписывать»! Да стены они давно уже оставили в покое. Ну, Казюкас сегодня немножко ножиком поцарапал… А зато — сколько раз они помогали двор мести! Небось, про это дядя Печулис забыл! А что Юргис в прошлом году вышиб стекло, так он здесь был ни при чем — мяч сам отскочил в сторону и каким-то образом угодил в окно.

Неосмотрительно брошенные дядей Печулисом слова огорчили ребят. Они всегда немного его побаивались: дядя Печулис ведь очень требовательный, любит чистоту и порядок, и детям иногда влетает от него за разные их шалости. Но со всеми своими заботами и бедами они все-таки всегда спешат к дяде Печулису. Он им и коньки точит, и починяет сломанные лыжи, и разбирает их ребячьи недоразумения…

Тем временем шофер, взобравшись на кучу угля, лопатой сбрасывал его с грузовика, тут же, возле подъезда. Большие поблескивающие куски глухо падали на землю; помельче — те с шумом рассыпались, поднимая облако едкой черной пыли.

Вскоре на улице, на грязном, тающем снегу, высилась уже огромная куча угля. Вот еще одна лопата — и конец.

Шофер, сняв картуз, помахал ребятам и дворнику, и грузовик, затарахтев, рванулся с места и исчез за углом.

Дядя Печулис с минуту постоял еще около груды угля, с огорчением пощипывая свою жидкую оттопыренную бородку.

— Вот тебе и выходной, пожалуйста! — пробормотал он себе под нос.

Подняв кусок угля, он долго, точно изучая, вертел его в пальцах; прищурившись, любовался его блеском.

— Настоящий донбасский уголек, — проговорил он наконец, не скрывая восхищения, — самый жаркий и самый спорый!

Хорошее качество угля, повидимому, несколько исправило его настроение. Повеселев, он обратился к детям:

— Ну, ребята-галчата, вы хотя бы присмотрели, чтобы тут уголь кто не растащил. Слышите? А мне сейчас нужно идти на совещание домоуправов, — добавил он с важностью. — Только, глядите мне, углем не кидаться! — пригрозил он. — Каждый такой кусочек — это чистый сахар, только что не белый, а черный. Его ведь из-под земли выкапывают, в Донбассе, — из этакой дали везут. Это понимать надо… Слыхал ли кто из вас, умники, о донбасском угле?

Как не слыхать! Тут ребята уже рады стараться — наперегонки принялись рассказывать все, что знали о донбасском и кузбасском угле. Как и каким способом он добывается сейчас, и как его добывали раньше, сколько в нем калорий тепла, и как его залежи образуются под землей… Все, все, чему они научились в школе.

Дядя Печулис с интересом слушал их и качал головой: «Вот какие они, теперешние галчата, всё-то они знают. Да, они не кашей кормлены, их уже не проведешь…»

Светлые узенькие глаза дяди Печулиса ласково щурились, а добродушная улыбка разглаживала его изрезанное морщинами лицо. Если бы не это совещание домоуправов, на которое он спешил, дядя Печулис, вероятно, рассказал бы по этому поводу что-нибудь из своей долгой и интересной жизни…

Оставшись одни, дети некоторое время гурьбой постояли у насыпанной на улице кучи угля.

— А что, ребята, если дядя Печулис вернется вечером, а уголь уже в подвале! Вот был бы смех… — нерешительно промолвил Казюкас и вопросительным взглядом окинул товарищей.

Все переполошились. Каждому казалось, что это ему первому пришла в голову такая мысль, а Казюкас вдруг взял да и высказал ее.

— А что ж в самом деле — перетащим уголь! — тотчас же горячо подхватил Альгис, неразлучный друг Казюкаса, небольшой, очень подвижной, с остреньким, вздернутым, как воробьиный клюв, носом и черными, словно уголь, глазами.

— Вот обрадуется дядя Печулис! — хлопая в ладоши, воскликнула маленькая краснощекая Дануте.

— Да, перетащим! Думаете, легко… — покачал головой Юргис. — Целых полдня будем возиться, и то еще кто его знает…

В субботний вечер маяться с углем — понятно, работа не очень привлекательная. Однако всем так хотелось сделать дяде Печулису сюрприз, удивить его, показать ему, что они способны не только стены расписывать… И вдруг все припомнили, как еще в прошлом году Казюкас с Альгисом, разозлившись из-за чего-то на Юргиса, нарисовали на стене углем смешного длинноносого человечка и сделали надпись: «Юргис — неряха!»

Ох, как тогда рассердился на них дядя Печулис! Притащил ведро с известью, сунул в него огромную кисть и грозно сказал: «Чтоб мне и знаку не осталось от вашей мазни! Бесстыдники!» Нечего оправдываться — бывали и другие выходки, за которые сердился добрый дядя Печулис…

— Ребята, пионеры мы или не пионеры?! — начал Юргис. — Я сейчас объясню…

Но объяснять не надо было. Ведь вот сегодня у них есть полная возможность выполнить во дворе, как и положено настоящим пионерам, полезную работу — заменить дядю Печулиса, чтобы завтра, в выходной день, он мог быть свободным. Разве это не дело пионера?

— Знаете что! — перебил Юргиса Алеша. — Тут надо что-то такое изобрести. Без изобретения ничего не получится! Так вот просто таскать уголь — это ведь скучно. Надо бы что-нибудь поинтереснее выдумать. Надо нам эту… как ее… ра… ра… рациони…

— Рационализацию, — важно поправил его Юргис.

Все с интересом взглянули на Алешу.

Отец Алеши был мастером смены и работал на большом заводе, и Алеше часто приходилось слышать, как он говорил: «Работать надо с умом. Ускорить работу, облегчить ее хорошим изобретением — вот что самое главное!»

— Понимаете, нам надо нашу работу… это… как его…

— Ра-ци-о-на-ли-зи-ро-вать! — по слогам подсказал Юргис.

— Ну, вот… Неужели же нам таскать уголь корзинами? — продолжал Алеша. — Нет, так совсем неинтересно.

— Вот если бы тачка была! — вздохнул кто-то.

— Тачка? — Юргис вдруг задумался, прикусив мизинец. — Погодите, дайте-ка подумать…

Дети окружили его.

— Что, Юргис? Что ты придумал? — нетерпеливо спрашивали они.

Юргис быстро побежал во двор. Все гурьбой последовали за ним. У забора вверх дном лежал занесенный снегом большой обледенелый ящик. Юргис осмотрел его оценивающим оком, двинул ногой и произнес веско:

— Поставим его на колеса, и у нас получится прекрасная тачка. Не правда разве?

— А колеса, Юргис, где возьмем? А?

Все заволновались, забеспокоились, как настоящие изобретатели. Один перебивая другого, они вносили предложения, спорили. Весь двор уже гудел их звонкими голосами.

— Вот что, ребята, я придумал! — вдруг закричал Алеша. — Можно взять две колоды покруглее и катить их!

— И на колоды поставим ящик, правда, Алеша?

— Двое будут катить колоды, а двое придерживать ящик!

Это было настоящее, необыкновенное изобретение! Мальчики даже запрыгали от восторга. Как интересно будет катить на колодах нагруженный углем ящик! Можно играть в поезд, или в донбасских шахтеров, или…

И вдруг Казюкасу пришла в голову чудесная мысль, наполнившая его чувством, похожим на восторг.

— Давайте играть в моряков! — вдруг воскликнул он с жаром.

Откинув назад голову, он в вечерних сумерках как будто уже видел перед собой не серый трехэтажный дом со светящимися окнами и дымящей трубой, а огромный океанский корабль «Аврора», неожиданно выплывший из густого прибрежного тумана, совсем такой, как в книжке… на картинке… Казюкас слышал уже, как бились о берег суровые волны океана и, прорезая туман, гудела сирена корабля.

Настроение Казюкаса тотчас же передалось и его друзьям. Отчетливо, до мельчайших подробностей, видели уже они в своем воображении причаливший к порту величественный корабль, прорезающий шумящий прибой… Вот в окнах кают вспыхнул свет, вот капитан, выйдя на мостик, поднял к глазам подзорную трубу:

«Слушать команду!»

Юргис, взобравшись на поленницу дров, задрав голову, смотрел через кулак вдаль. И все были уверены, что перед ними стоит отважный капитан дальнего плавания.

Игра шла уже полным ходом.

— Я буду юнга! — сверкая угольками глаз, кричал Альгис.

— А мы матросы! — Это сказал Казюкас. Он сдвинул набекрень круглую меховую шапчонку, подбоченился, и ему казалось, что он, как две капли воды, похож на славного моряка дальнего плавания.

— Будем играть, что наш корабль в порту надо нагрузить углем, — предложил Казюкас. — Для этого будто спускают с корабля сходни, и матросы получают приказ вкатывать с пристани вагонетки с углем! Это не тачка, а вагонетка будет!

А сумерки тем временем всё сгущались, в окнах домов и на улицах загорался свет… Вскоре на горизонте угаснут последние отблески заката и нависнет черная зимняя ночь…

Юргис поспешно отдавал команду с капитанского мостика, и его повелительный, чуть хрипловатый голос раздавался по двору. Юнги притащили из сарая круглые колоды, принесли одолженные у тети Печулене лопаты.

На колоды взвалили старый ящик — усовершенствованная вагонетка для перевозки угля из порта уже была готова. Молодые рационализаторы бойко принялись за работу. Только маленькая Дануте бегала за мальчиками и хныкала:

— А я кто буду? Я тоже хочу играть…

— Девчонки моряками не бывают! — нетерпеливо буркнул Казюкас.

— А вот бывают! — упиралась Дануте. — Я знаю, что бывают. И капитанами корабля девушки могут быть!

— Пускай она тоже играет, — решил Алеша. — Ты будешь разведчиком, ладно? Будешь дежурить на улице. Увидишь дядю Печулиса — и беги сейчас же сообщи нам!

— Разведчик занимает пост! — отдал команду окончательно охрипший Юргис.

Работа закипела не на шутку. В разгаре игры она была легкой и веселой. Даже капитан, покинув свой мостик, поспешил на помощь матросам. Надо было торопиться! С рассветом «Аврора» должна была сняться с якоря и выйти в открытое море.

Четверо моряков ссыпали лопатами уголь в ящик и, нагрузив его доверху, катили через длинный, узкий подъезд до подвала и там опрокидывали его в маленькое оконце.

Красные, разгоряченные, в расстегнутых пальтишках, утирая ладонями вспотевшие лбы, грязные от угольной пыли, работали они, впервые, быть может, почувствовав на губах соленый привкус пота.

Огромная черная груда каменного угля постепенно таяла. У матросов от усталости уже ныли плечи, приятно побаливали мускулы… Было жарко, словно летом, хотя к ночи прихватил морозец.

Совещание управдомов закончилось поздно вечером. Дядя Печулис тут же заторопился домой.

«Как бы не растащили уголь! — думал он с тревогой. — Ребята-галчата уже, небось, давно по домам разбрелись».

Подойдя к своему дому, дядя Печулис с удивлением оглянулся по сторонам. Трехтонная огромная куча отличного донбасского угля у подъезда исчезла, точно сквозь землю провалилась.

Старик остановился и, не веря своим глазам, разглядывал затоптанный, грязный снег, весь поблескивающий черными сверкающими осколками угля…

Вдруг у него из-под ног, словно куропатка, выпорхнуло какое-то маленькое мохнатое создание в шубке и кубарем покатилось в подъезд.

— Идет! Идет! — услышал он знакомый, звонкий голосок Дануте.

Четверо матросов, опрокинув в трюм корабля последний ящик, отряхивали уже запыленную углем одежду, оттирали снегом почерневшие, натруженные руки…

Четыре лопаты стояли тут же, прислоненные к стене. Вечерняя темь скрывала грязные от угольной пыли, блестящие от пота, радостные, оживленные лица.

Только четыре пары глаз весело горели, словно раскаленные угольки.

— Уголь куда… делся? — с тревогой в голосе спросил дядя Печулис, вбегая во двор.

— Уголь — в трюме корабля, — спокойно доложил Юргис.

Он выступил вперед, поднял голову, вытянулся, все еще чувствуя себя капитаном дальнего плавания.

— Чего ты там плетешь! — воскликнул не на шутку встревоженный старик.

— Уголь тут… тут, в подвале, дядя Печулис, вот здесь! — сказала Дануте. — Мы уже его сгрузили…

— Как? Как… в подвале? Кто же его снес?

— Сам сошел! — сдерживая смех, укоризненно бросил Казюкас.

Пусть дядя Печулис знает, на что они могут быть годны. Пусть не попрекает их стенами… За Казюкасом и Альгис чуть было не прыснул в воротник.

— Дядя Печулис, мы сделали изобретение! — бросился объяснять Алеша, указывая на свалившийся с колод ящик. — Понимаешь, дядя Печулис, мы ра-ци-о-на-ли-зи-ро-ва-ли работу! Вот.

— И совсем нам не тяжело было! Чепуховое дело! — кричал Юргис.

— А я была разведчиком! — тянулась из-за других маленькая Дануте.

Дядя Печулис только руками развел, все еще не приходя в себя от изумления.

— Три тонны угля! Ай, ай, ай! — качал он головой. — Вот так молодцы! Скажи на милость…

Он погладил мелко дрожащей рукой свою торчащую бородку, кашлянул в кулак. Отвернувшись, украдкой смахнул слетевшую на ресницы и растаявшую снежинку.

— Подсобили старику! — произнес он с волнением. — Ну, спасибо вам, галчата!

— Не галчата, а пионеры! — поправил его Казюкас с достоинством.

Дядя Печулис, обтерев о кожушок руку, по очереди пожал четыре маленькие, замерзшие, испачканные ручонки.

— Ну, спасибо, спасибо вам, пионеры! — И затем добавил: — Вот вкусным покажется вам сегодняшний ужин! Заслуженным!

«Да, вот они какие теперь, наши дети! Пионеры…» — все еще качая головой, думал дядя Печулис, и теплая волна умиления нахлынула на него. За долгую и тяжелую свою жизнь дворника ему пришлось повидать разных детей…

Мороз все сильнее хватал за уши, пощипывал щеки. Подморозив во дворе растаявший за день снег, разрисовав узорами освещенные окна, он сулил на завтра отличный, блестящий, как стекло, лед на катке.

— Вот и я пришел! Здравствуйте!

— Здравствуй, Васько! Один пришел?

— Один.

— И не побоялся?

— А чего бояться?

— В кукурузе волки сидят. Разве не слышал?

— Я волков не боюсь. Я читал в одной книге, что волки людей боятся и только тогда нападают, когда голодны. Голодные они зимой!.. А теперь лето.

Перед нами стоял светловолосый, с синими-пресиними глазами мальчик, в голубой майке и черных трусиках.

Мы с доктором Иваном Кирилловичем прогуливались по высокому берегу реки Оскол, разыскивали кусты шиповника.

— А я к вам за уткой, Иван Кириллович, — сказал Васько.

— Прекрасно! — ответил Иван Кириллович. — Мы сейчас пойдем домой, и ты получишь утку.

Иван Кириллович был несколько дней назад в детском доме, где живет Васько, и обещал подарить ему утку. Вот Васько и пришел за ней.

— Тебя Васьком звать? — решил я завести разговор с мальчиком, когда мы возвращались из лесу.

— Да. Василий Иванович Шумейко.

— А сколько тебе лет?

— Девять.

— А как тебе в детском доме живется?

— Очень хорошо. Я уже хожу в школу, во второй класс.

— А как ты учишься?

— Я отличник. У меня одни пятерки. А еще у меня в детском доме кролики есть! Две пары и двенадцать маленьких. Голубые кролики. Я для них крольчатник построил. И курочка с петухом у меня живут. И — галка!

— Какая галка?

— Настоящая галка. Птица! Такая ручная-ручная! Я позову ее: «Галя, Галя!» — и она тут же летит ко мне и садится на плечо или на голову. Она очень любит сахар. Сядет на плечо и сразу: «Кррра! Дай сахару!»

— А где ты ее раздобыл?

— Она выпала из гнезда… Я подобрал ее и выходил. Она ни к кому в руки не идет, только ко мне… А я в детском доме учусь еще и музыке. На рояле играю. Учительница говорит, что если я буду учиться, то буду хорошо играть.

— А тебе хочется научиться хорошо играть на рояле?

— Хочется! Я на баяне уже умею играть. Я играю, а Галя моя ходит и подпрыгивает. Танцует! Мне очень хочется научить танцевать мою галку и курочку с петушком тоже. К нам в клуб приезжал цирк. Я видел, как дрессированные собачки танцевали под музыку. А можно научить танцевать галку и петуха?

— Ты ведь говоришь, что твоя галка танцует.

— Мальчики смеются, они говорят, что она не танцует, а так просто прыгает, как всегда. А мне кажется, что она будто прислушивается к музыке и танцует.

— А ты сам умеешь танцевать? — спросил я Васька.

— Я ведь в танцевальном кружке. Я знаю много танцев: и польку, и краковяк, и казачок, и гопак, и лезгинку. За лезгинку я даже приз получил. В районе, на вечере самодеятельности. Меня премировали книжкой «Сказки Пушкина»… А вы видели дрессированных птиц?

— Видел, — говорю я. — Есть дрессированные попугаи, сороки, галки, журавли.

— А они танцуют?

— Я видел только, как журавль танцует. Его научил один дедушка. Дедушка играет на дудочке, а журавль танцует. Прямо замечательно! Ноги у журавля длинные, он перебирает ими, а потом еще вприсядку танцевать начинает.

— А вы не видели, чтоб галка танцевала?

— Нет, не видел.

— Мне хочется научить мою галку танцевать. И петуха с курочкой. И утку. Вот возьму у Ивана Кирилловича утку и тоже буду учить ее. Я очень люблю дрессировать животных! У меня есть ученые кролики. Через мои руки перепрыгивают! Я думаю и птиц научить.

— Попробуй! Только терпения, Вася, надо много. Может быть, и научишь. Ты, наверно, хочешь быть артистом в цирке или дрессировщиком?

Васько как-то загадочно улыбнулся.

— А разве это плохо? — спросил он.

— Почему, — говорю я, — плохо? Наоборот, очень хорошо: знать жизнь животного, его повадки, учить его разным вещам… Только мучить животных нельзя. Ты читал про дедушку Владимира Дурова? Он устроил такой театр, где артистами были звери…

— Я читал. Я про Дурова все прочитал. Вот если бы быть таким, как Дуров!

— А ты заметил, что Дуров никогда не бил своих зверей. Он их только лаской учил. Лаской! И всегда им что-нибудь вкусненького давал, если они хорошо вели себя.

— И я свою галку сахаром угощаю, когда она прилетает ко мне и делает то, чему я ее учу. Я буду и галку, и петуха с курочкой дрессировать, и утку! Я — терпеливый…

Когда мы пришли домой, Иван Кириллович пригласил Васька пообедать. Он отказался:

— Нет, спасибо, я побегу! Я отпросился, только чтобы сбегать за уткой, а все наши пошли помогать колхозу собирать кукурузу. Я должен догнать их и перегнать. До свиданья!

— До свиданья, Василий Иванович! Смотри, утку не упусти!

— Не упущу! — крикнул Васько и, подпрыгивая, помчался вниз с горы по направлению к дороге.

Недавно я получил письмо от председателя колхоза из того села, где живет в детском доме мой синеглазый друг — Василий Иванович Шумейко.

Председатель писал:

Я купил и послал.

А вскоре я получил письмо и от доктора Ивана Кирилловича. Вот что там было написано:

Шестого ноября, в последний день четверти, раньше всех домой вернулся Миша. Для школьного вечера девятиклассники приготовили сцены из «Разлома» Лавренева, а Мишин класс, восьмой, — из «Леса» Островского. Миша должен играть Аркадия Счастливцева; роль свою знал он нетвердо и теперь, став в кабинете отца перед зеркалом, принялся усердно повторять ее.

Вслед за Мишей вернулась из школы Маша, девочка лет тринадцати, смуглая, с печальными глазами, с неторопливо-спокойными движениями — вся в мать. Она постояла у двери кабинета, откуда слышались дребезжащий смех и жидкий голос Счастливцева, снисходительно улыбнулась и пошла в кухню. В кухне, как и во всех комнатах, уже было к празднику побелено, вымыто, прибрано. Маша поставила на плиту кастрюлю с супом, а в духовую задвинула жаровню с уткой и пошла в столовую накрывать на стол: мама, фельдшерица детской больницы, сегодня придет только в пять часов, — вот Маша и заменяет маму.

В парадную дверь трижды постучали. Так, кулаком, обычно стучит Ваня, самый младший в семье, только в прошлом году начавший ходить в школу. Но сейчас стучит он что-то очень громко и торопливо — не случилось ли чего? Маша открыла дверь и настороженно посмотрела на брата, а тот, бросив на подзеркальник книги, приблизил лицо к самому лицу сестры (он был сильно близорук) и пухлыми губами зашептал:

— Маша, ты знаешь что? У Пети в табеле будет двойка…

— Что ты говоришь! — также шопотом воскликнула Маша и даже прикрыла глаза. — А у мамы сердце… Да откуда ты знаешь?

— Знаю! Я сам слышал, как Надежда Ивановна сказала ему в коридоре: «Петя Гущин, ты не подтянулся по арифметике — придется выставить тебе в табель двойку».

— По арифметике! — еще больше огорчилась Маша. — Основной предмет… Как же это получилось? Ах, Петя, Петя!.. Где он?

— Не знаю… Я ему сказал: «Петя, пойдем домой». А он мне: «Это необязательно. Я теперь могу делать что угодно: я двоечник».

— Да как же ты его оставил! Он с отчаяния может такого наделать…

— А я не оставил, я сказал: «Ты сначала пообедай». А он мне: «Ну, пообедать я, пожалуй, пообедаю. Только ты про двойку не говори дома». И пошел в раздевалку. А я скорей сюда…

Маша вернулась в столовую, постояла в раздумье и решительно сказала через дверь:

— Миша, иди сюда! Миша, ты слышишь? Сделай паузу хоть на пять минут. Тут такое случилось!..

— Какую паузу? — басом спросил Миша, появляясь на пороге. Он был мал ростом, худощав (в отца) и, чтоб усилить авторитет старшего среди детей, иногда говорил на самых низких нотах. — Никакой паузы в ремарках нет. Выдумываешь!

— Ах, да я не о том!.. Петя двойку получил. Так и в табеле останется. А у мамы сердце…

Миша недоуменно посмотрел на сестру:

— Как же так? Почему?

— Не знаю. Думай, что делать.

— А что ж я могу придумать? Да мне и некогда думать. У меня вон Аркашка на шее.

— Аркашка — не живой, это из пьесы, а Петя — брат.

— Брат… Нянчиться с ним? А по чему двойка?

— По арифметике.

— Вот чучело! Математика теперь — основа всему. Без математики, как без рук. Кто не знает математики…

— Да ты говори, что делать!

Миша подумал:

— Разве сразу скажешь! Да еще натощак…

— Обедать сядем, когда Петя придет. А ты пока думай.

— «Думай»! — буркнул Миша и, повернувшись к зеркалу, опять заговорил дребезжащим голосом: «Геннадий Демьянович, бесподобно! Уж как я комфорт люблю, кабы вы знали!»

Полчаса спустя все четверо сидели за столом и ели суп. Петя, десятилетний мальчик, очень похожий на Машу, изредка поднимал от тарелки глаза и украдкой поглядывал на сестру и старшего брата: не выдал ли Ваня? Уж очень все какие-то серьезные.

Потом ели утку, потом убирали со стола и мыли посуду — и всё это молча.

Петя не выдержал.

— Все улицы в знаменах, — сказал он и опять глянул на Мишу. — А на горсовете — звезда. Огро-омная!

— Да, — с печальным упреком отозвалась Маша, вновь накрывая на стол скатерть, — всем праздник, только нам…

«Выдал!» — решил Петя. Он сел на стул и обреченно опустил глаза.

— Нечего ходить по комнате! — сердито сказал Миша Ване. — Садись. И ты тоже, Маша. Надо обсудить.

Все опять сели за стол.

— Ну, герой, объясни, как это тебя угораздило.

— Что? — попытался Петя сделать вид, что не понял.

— Двойку кто в табель заработал?

Петя глотнул воздуха и не ответил.

— Так нельзя, — вмешалась Маша. — Он, может, больше нашего переживает. Надо выяснить все спокойно… Как это случилось, Петя? Расскажи.

Петя поднял повлажневшие глаза:

— Ну как! Она спрашивает: «Петя Гущин, чему равняется вычитаемое?»

— Какое вычитаемое? — не понял Миша. — В задаче, что ли?

— Да нет! Вообще, чему равняется вычитаемое. Я сказал: «Вычитаемое равняется уменьшаемому плюс…» Ну, не помню, как я сказал, только неправильно сказал. Она мне: «Подумай». Я подумал и опять неправильно сказал. Она опять: «Подумай». А как тут думать, когда все на тебя смотрят и ждут, а Сенька Жмыхов рожицы строит!

— Значит, не знал, — строго сказал Миша. — Если б знал, так ответил, хоть бы на тебя вся школа смотрела, хоть бы весь мир.

— Не знал, — уныло признался Петя.

— Дальше.

— Она и говорит: «Я тебе никакой отметки сейчас не поставлю, а дам тебе время исправиться. Обещаешь?» Я сказал: «Обещаю». И больше про вычитаемое не спрашивала. А позавчера опять спросила…

— Про вычитаемое?

— Да.

— Ну?

— Ну, я… опять не ответил.

— Да почему же? — развела Маша руками.

— Я думал, что она забыла…

Миша встал и заходил по комнате.

— Вот он — сознательный товарищ! «Я думал, что она забыла»! А если забыла, так и учить не надо? Значит, если учитель забудет спросить меня о слоне, например, так я могу до седых волос не знать, что это за птица такая?

— Птица?! — изумился Ваня. — Разве слон — птица?!

— Ну, так говорится… Дальше!

Дальше выяснилось, что Петя еще и примеры, заданные на дом, не решил.

— Да почему же? — опять спросила Маша.

Петя засопел и не ответил.

— Вопрос усложняется, — многозначительно сказал Миша. — Надо проанализировать положение. Прежде всего выясним, нет ли тут случая перегрузки общественными поручениями. Ты кто в отряде?

— Член совета отряда.

— Это мы знаем. А еще? Есть другие поручения?

— Нет.

— Отпадает. Анализируем дальше: с кем дружишь?

— С Валей Козлюком. Ты же знаешь.

— Мальчишка превосходный! Отпадает. Так в чем же дело? Ужасно запутанное положение! А может, ты много читаешь? Это тоже бывает.

— Да, он читает много, — подтвердила Маша. — Что это у тебя за книжка была, такая толстая? Где она?

Петя еще ниже опустил голову и что-то неясно прошептал.

— Что? — в один голос спросили Миша и Маша. — Говори громче.

Петя вздохнул и поднял голову:

— Надежда Ивановна отобрала.

— Так вот оно в чем дело! — с торжеством воскликнул Миша. — Товарищ, оказывается, даже на уроках читает! Здорово!

— Увлекся, — снисходительно сказала Маша. — Это правда бывает. Вот у нас одна девочка, тоже очень хорошая ученица, — так много читала, так много, что всю географию запустила! Теперь догоняет. Петя тоже догонит. Тут, главное, у мамы сердце…

— Почему это — главное? — пожал Миша плечом. — Вот у тебя всегда с логикой так. Ну, ты подумай: если это главное, то при хорошем у мамы сердце можно и на двойках учиться? Совсем не в этом дело! Тут — честь, понимаешь? У старшего брата по всем основным предметам пятерки…

— Положим, по русскому у тебя четыре, — напомнила Маша.

— Правильно, четыре, но в следующей четверти будет пять — это я обещаю твердо. Дальше: сестра — круглая отличница, младший брат — отличник. А, главное, отец — известный новатор! Каково ему будет узнать, а?

— Так, — язвительно сказала Маша. — Только у тебя логика. Если главное — отец известный новатор, то дети неизвестных могут и на двойках учиться?

— Я этого не говорю… Впрочем, с тобой запутаешься. Главное в том, чтобы хорошо учиться, — вот в чем главное! Какой из Петьки выйдет, скажем, конструктор, если он не знает, чему равняется вычитаемое? Кстати, Петя, как же ты этого не знаешь? Ведь это просто. Допустим, на столе у нас четыре яблока. Одно Ваня съел. Сколько осталось? Три. Значит, четыре — это уменьшаемое, единица — вычитаемое, три — разность. Чему же равняется вычитаемое? Если яблоко, которое съел Ваня, прибавить к разности…

— Прибавить? — опять удивился Ваня. — Как же его прибавить, если я его съел?

— Это — теоретически. Не перебивай. Ага! Не прибавить, а отнять. Если от четырех отнять три, то и получится один. Итак, вычитаемое равняется уменьшаемому минус разность — ясно? Ну, да тебе потом Маша объяснит: она будущий учитель. А теперь скажи: как же ты завтра будешь шагать на демонстрации? Как, а?

Петя поморгал и нерешительно сказал:

— Как все: правой, левой, правой, левой…

— Во-первых, не правой, левой, а левой, правой. Всегда надо начинать с левой, иначе ты всю колонну с ноги собьешь. А во-вторых, я тебя не о ногах спрашиваю, а о совести. С какой совестью ты прошагаешь мимо трибуны? Ведь на трибуне, может, и твой отец будет стоять. Ну, поставь себя на его место, представь, что ты отец, что у тебя четверо детей… Представляешь?

— Нет, — огорченно сказал Петя.

— Гм… положим, тебе это, действительно, трудно представить… Ну, как же на тебя воздействовать? А тут еще я роль не доучил… И чего мне дали этого Аркашку! Я б Несчастливцева куда лучше сыграл! — Миша приложил ладонь к груди и басом сказал: — «Я чувствую и говорю, как Шиллер, а ты — как подьячий! В дорогу, Аркашка! Руку, товарищ!» — И оглядел всех по очереди: — Здорово, правда?

— Правда! — живо отозвался Петя, довольный тем, что от него, кажется, начинают «отвязываться».

Но Маша и не думала менять тему.

— Хорошо, — сказала она, — я с ним позанимаюсь. Надо проверить все с самого начала. Может, у него есть и другие слабые места — правда, Миша?

— Конечно, — с готовностью согласился Миша. — Проверь, Маша, обязательно проверь! Я тоже помогу… И почему ты сам не сказал нам, Петя? Получил двойку — ну и сказал бы… Мужества не хватило, да?

Петя покраснел, наклонил голову и еле выдавил из себя:

— Я боялся вам… праздник испортить…

Все растроганы и сидят молча.

— Может, и я так сделала б, — после раздумья говорит Маша. — Разве легко?

— Ну, это у вас там, в женской школе, такие чувствительные, а мужчина должен быть…

— Эгоистом? — прищурила глаза Маша.

— Не эгоистом, а мужчиной, да!

Некоторое время Маша спорит, но в конце концов соглашается, что хотя и нелегко огорчить близких, а сказать надо, по крайней мере сестре.

— Да, — говорит Миша, — праздник ты нам того… Ну, ничего! Мы тебя вытянем. На круглых пятерках будешь учиться! А вот с мамой… Действительно, как же быть с мамой? Не хочется праздник ей портить. Да и сердце…

— Ага, вот видишь! — восклицает Маша и решает: — Будем сами переживать, а ей — ни слова, пока праздники не пройдут.

— Ладно, — сказал Миша. — А после праздников? Девятого по всем классам родительское собрание и выдача табелей. Она пойдет в Петин класс — и расстроится.

— А пусть она пойдет в Ванин класс или в мой.

— Можно и так, — согласился Миша. — А в Петином классе родителей представлять могу и я.

Но тут Петя обнаруживает неожиданное сопротивление.

— Не хочу! — говорит он упрямо. — Пусть мама идет в мой класс! Чего я буду прятаться! А девятого я сам ей все расскажу. Ну и что ж, что сердце! Мы с папой ее с утра подготовим.

— Ну, и так хорошо, — одобрил Миша. — Главное, на праздниках не проговориться — слышишь, Ваня?

— Я?! — глянул на брата Ваня и покраснел. — Что я, маленький!

— Ну и хорошо, ну и хорошо! — вместе говорят Миша и Маша. — А теперь чистить ботинки: до вечера уже немного осталось.

Спустя немного времени из передней доносится скрип поворачиваемого в замочной скважине ключа. Все делают друг другу предостерегающие знаки и гурьбой идут в переднюю встречать маму.

Когда Павлика спрашивали, сколько ему лет, он отвечал:

«Скоро будет шесть!»

А на самом деле ему еще не было и пяти с половиной.

Павлик хотел казаться совсем большим и самостоятельным человеком. Он бывал очень недоволен, когда старшая сестра Майя заходила за ним в детский сад.

— Я и сам найду дорогу… Ведь не маленький уже! — сердито говорил Павлик.

А сестра как будто нарочно начинала при всех:

— Не торопись… Застегни как следует пальто. Да шарф завяжи получше. А то простудишься!

В такие минуты Павлик от стыда готов был удрать в самую дальнюю комнату или спрятаться за старую вешалку.

Но сегодня сестра сама поторапливала его:

— Скорей, скорей!

Павлик спешил и, как всегда в таких случаях, совал правый валенок в левую калошу.

— Опоздаем из-за тебя! — волновалась Майя.

Наконец они вышли из красивого особняка с массивными колоннами, в котором помещался детский сад, и побежали по улице.

Мохнатые снежинки маленькими белыми парашютиками не спеша опускались на землю.

В конце улицы, где широкие витрины магазина, казалось, опрокинулись на панель двумя светлыми квадратами, Майя и Павлик остановились.

— Сюда! — сказали оба сразу, и оба сразу взволнованно глотнули холодного воздуха.

В магазине было шумно и суетливо. У ребят разбежались глаза: чего тут только не было! И оттого, что все товары на полках были новыми и блестящими, магазин, как всегда, казался празднично наряженным.

— Ну, что выберем? — деловито спросила Майя.

Павлик сразу метнулся к отделу игрушек:

— Давай грузовик!

Майя возмутилась:

— При чем тут грузовик? Разве у тебя день рожденья?

— У мамы, — сказал Павлик и надулся. Он был искренне убежден, что зеленый грузовик — это самое лучшее, что есть в магазине.

Майя потащила братишку в другой отдел. Тут висели платья всех цветов и фасонов.

Майя внимательно разглядывала платья, шепча себе под нос: «Цвет слишком яркий… Слишком широкие полосы… Горошины слишком крупные…»

Но вот она остановилась и воскликнула:

— Ой, какое красивое! Самое лучшее! Ведь правда, Павлик?!

Павлик солидно подтвердил:

— Да, ничего… красивое… — и еще раз украдкой взглянул на зеленый грузовик.

Дома Майя и Павлик затащили папу в угол и, перебивая друг друга, зашептали:

— Мы выбрали! Мы выбрали такое хорошее платье! Самое красивое! Вот это будет подарок!

— Что там у вас за секреты? — спросила мама, входя в комнату.

— Никаких секретов… Мы просто так, — смутилась Майя.

А папа, желая перевести разговор на другую тему, сказал:

— Сегодня в газете написано о вашей фабрике…

Мама сразу оживилась:

— Ну да! У нас же работают новые машины. Чудо-машины! Просто чудо!

— И что-то о художниках написано, — вставила Майя. Она тоже читала заметку о маминой фабрике и даже показала ее всем подружкам в школе.

— И художники для нас работают самые лучшие. Теперь мы выпускаем продукцию только отличного качества! — Мама взволнованно поправила волосы, и глаза ее радостно засветились. Она всегда становилась такой, когда речь заходила о ее фабрике.

А Павлик не понял, что такое «продукция». Он хотел спросить у мамы. Но потом взглянул на сестру, смутился и не спросил.

На другой день Майя и Павлик вместе с папой пошли покупать маме подарок. В магазине было людно, как и накануне. Ребята сразу потащили папу в отдел, где продавались платья. Но по дороге Павлик успел все-таки несколько раз взглянуть на огромный зеленый грузовик, попрежнему стоявший на широкой лакированной полке.

Заметив это, Майя вдруг встала на цыпочки и зашептала что-то папе. Тот утвердительно кивнул головой.

Тогда Павлик, точь-в-точь как мама вчера вечером, строго спросил:

— Что там у вас за секреты?

Но вместо ответа Майя громко воскликнула:

— Вот оно — наше платье! Ведь правда красивое, папочка!

— А ты уверена, что оно действительно самое лучшее? — спросил папа. — Я ведь в этом не очень-то разбираюсь…

Продавщица участливо вмешалась в разговор:

— Вы, наверно, маме подарок покупаете?

— Ага, — подтвердил Павлик.

— Возьмите это платье. Оно строгое и красивое.

Павлик только пожал плечами. Он не понимал, как это платье может быть строгим. Вот их воспитательницу Марию Ивановну все зовут строгой. Это понятно. А «строгое» платье?.. Непонятно.

Когда продавщица уже заворачивала платье в большой лист кремовой бумаги, Майя вдруг увидела, что к рукаву пришита какая-то беленькая бумажка с пломбой.

— Бумажку надо сорвать, — сказала Майя. — А то что это за подарок — с бумажкой?

— Не торопись, не торопись, — улыбаясь, сказала продавщица. — Может быть, платье будет мало или, напротив, велико — тогда вы сможете зайти и обменять на другое. А если сорвете бумажку… — Продавщица развела руками: дескать, тогда уж ничего не поделаешь.

У самых дверей магазина папа вдруг спросил:

— Павлик, а сколько тебе лет?

— Скоро будет шесть, — важно ответил Павлик.

— Ну, раз скоро будет — значит, и тебе можно купить подарок. Заранее… Не возражаешь?

Павлик ничего не ответил и только на миг стал краснее пожарной машины, стоявшей по соседству с зеленым грузовиком…

А на улице папа, вспомнив что-то, остановился и сдвинул на затылок свою светлосерую, словно вылепленную из подтаявшего снега, шапку:

— Да ведь Павлик нас обманул! Ему еще нет и пяти с половиной!

Майя громко рассмеялась. А Павлик покрепче прижал к груди большой зеленый грузовик.

Мама всегда торопливо поднималась по лестнице, и Павлик безошибочно узнавал ее шаги. Он и сейчас первый бросился открывать парадную дверь, хоть мама еще и позвонить не успела.

Дотянуться до цепочки Павлику было нелегко. Он поднялся на носки и усиленно сопел.

Как только мама вошла в коридор, дверь комнаты широко распахнулась и навстречу маме торжественной походкой вышла Майя. Сзади шел папа. И вид у него был чуть-чуть смущенный и растерянный. Майя несла в руках голубое шелковое платье.

— Дорогая мамочка, — сказала она, — мы все поздравляем тебя и преподносим наш скромный подарок! — Покончив с официальной частью своей речи, Майя затараторила: — Это самое красивое платье во всем магазине! Мы с Павликом выбирали. Оно самое лучшее!

— И еще оно строгое, — солидно вставил Павлик.

Мама взволнованно поправила волосы, на которых еще искрились нерастаявшие снежинки, и взяла в руки платье.

Вдруг она заметила белую бумажку на рукаве и стала ее разглядывать.

— Я говорила, что нужно оторвать бумажку… Я говорила, — зашептала Майя.

Но мамины глаза вдруг так потеплели, что Майя даже испугалась: а вдруг мама расплачется?

— Спасибо, родные мои! — сказала мама. — Вы мне сделали сегодня целых два подарка.

— Где же два? — удивился Павлик.

— Именно два! Первый подарок — это чудесное платье, а второй — эта маленькая бумажка, на которой написано, что платье сшито на нашей фабрике.

Слова «наша фабрика» мама всегда произносила с гордостью.

А позже, когда все сели за стол, мама сказала:

— Теперь вы видите, что наша продукция и в самом деле отличная?

— Ага, видим! — за всех ответил Павлик и радостно заёрзал на стуле: он понял наконец, что значит слово «продукция».

…Это был светлый и радостный вечер. Пили чай с вареньем и пирожными. Потом пели, потом танцевали. И Павлик даже не успел поиграть со своим новым зеленым грузовиком.

Дружно жил Петя со своим дедушкой Максимом Филатовичем. Как только вернется дедушка с завода, так они не разлучаются, пока Петина мама не скажет:

— Спать пора, друзья мои!

Петя бывало рассказывает, что интересного было в школе, а дедушка — про заводские дела, потом садятся играть в шахматы. Летом по воскресеньям они вместе ходили рыбачить на Оку, а зимой катались на коньках. Так их все и звали: «Два неразлучных друга».

Вернулся раз дедушка с завода, чем-то очень расстроенный.

— Что случилось? — спросил Петя.

Дедушка вздохнул и ответил:

— Тяжело, брат, с друзьями расставаться.

Петя еще никогда не расставался с друзьями, но теперь, глядя на печальное лицо дедушки, почувствовал, что у него что-то щекочет в горле.

— Тяжело! — сказал Петя.

— То-то, брат! — вздохнул дедушка и рассказал, как сегодня увезли из цеха станок, на котором он проработал тридцать лет, а взамен привезли новый.

— Разве новый станок хуже старого?

— У нас так не водится. Лучше станок! Может, в десять раз лучше! Картинка, а не станок! А вот жалко мне, глупому…

— Да! — вспомнил Петя. — Ты ведь на нем мог с закрытыми глазами работать.

— То-то, брат… Знал на нем каждую зазубринку, каждый винтик.

— Ничего, и на этом привыкнешь.

— Придется, — усмехнулся дедушка, а у самого глаза такие невеселые.

Петя подумал, чем бы отвлечь дедушку от грустных мыслей, и достал с этажерки шахматную доску:

— Сыграем партию.

Дедушка сел за стол и стал помогать Пете расставлять фигурки.

— Играй сегодня белыми, — великодушно сказал Петя, хотя полагалось метать жребий.

— Белыми так белыми! — Дедушка подвинул пешку, и игра началась.

Игроки были равные, но Петя играл сегодня очень рассеянно и проиграл три партии подряд.

На другой день Максим Филатович не застал внука дома.

— У него сегодня занятия в техническом кружке, — сказала мама.

— Хорошее дело! — промолвил дедушка, а сам весь вечер ходил по комнате.

Занятия в техническом кружке так увлекли Петю, что он почти все вечера проводил теперь в школе, а когда был дома, что-то пилил напильником на дедушкиных тисках.

— Все мастеришь? — спрашивал дедушка.

— Да. Одну вещь с ребятами делаем, — уклончиво отвечал Петя.

Дедушка говорил «мда», шевелил усами и уходил в столовую.

Раз Петя принес сложный чертеж и подал дедушке. Дедушка долго рассматривал его, потом спросил:

— К вашей штуке?

Петя кивнул головой. Дедушка положил чертеж в боковой карман. Назавтра он ушел на работу на целых два часа раньше, а вечером принес медный кубик со множеством вырезанных отверстий.

— Интересная, видно, у вас «штука», — проговорил дедушка, давая Пете деталь.

— Да, очень… — Петя покраснел.

Никогда еще он ничего не скрывал от дедушки, а тут нельзя говорить, нельзя выдавать тайну.

Прошло два месяца; в семье справляли большой праздник — день дедушкиного рождения. Было воскресенье. К обеду собрались рабочие с завода, дедушкины товарищи и ученики. Не было одного Пети. Дедушка часто поглядывал на дверь и шевелил усами.

Стали накрывать уже на стол, когда сильно хлопнула входная дверь и в комнату вошел запыхавшийся Петя. В руке он держал лакированный ящичек.

— Тебе, дедушка, от нашего кружка и от всех! — сказал Петя и поцеловал дедушку.

Дедушка еще сильнее зашевелил усами, посмотрел вокруг, улыбнулся и вытащил из ящичка сверкающую модель. Все узнали в этой модели дедушкин старый станок. Модель пошла из рук в руки. Мастера внимательно рассматривали тонкую работу.

— Смотри-ка, и моя деталь здесь имеется! — сказал пожилой рабочий. — Мой Паша заказывал — значит, и мы в этом подарке участвуем.

Узнавали свою работу и другие гости.

— Мы только самые сложные детали вам заказывали, остальные сами делали, — оправдывался Петя.

— Ну и хитер! — сказал с восхищением дедушка и поставил подарок на стол.

После обеда, когда все гости разошлись, Петя достал с этажерки шахматную доску.

— Давненько мы с тобой не играли, — сказал дедушка.

— Очень давно. Наверно, разучились… В какой руке? — Петя протянул руки с зажатыми в них пешками.

— В правой!

— Тебе играть черными.

Игра началась. С тех пор все опять пошло по-старому.