Она-то и выгнала меня сегодня из дому. Болеть нога начала еще месяц назад, и на прошлой неделе доктор подтвердил мои опасения: тромбоз, который однажды уже уложил меня на больничную койку, вновь обострился. Врач прописал мне болеутоляющие и посоветовал пореже бывать на улице до конца арктических холодов.

– Холод замедляет кровоток, что способствует образованию тромбов, – сказал он. – Поэтому лучше сидите дома, в тепле.

«Если бы я мог! – хмыкнул я про себя. – Приближается Рождество, в Лондоне снега больше, чем в Сибири. Если я не буду работать, то на что куплю еды и как заплачу за отопление?»

Тем не менее дня два я все-таки не высовывался из квартиры – снежная буря бушевала с такой силой, что я предпочел отсидеться в тепле. Но сегодня боль в ноге стала нестерпимой, и я с трудом поковылял за лекарством. Было воскресенье, поэтому я не сразу нашел открытую аптеку.

Скользко было невероятно, и, купив таблетки, я добирался до дома довольно долго. В одном месте мне даже пришлось держаться за стену и передвигаться приставным шагом, чтобы не растянуться на льду. Когда я наконец добрался до подъезда дома, в котором прожил последние четыре года, то вздохнул с облегчением. Я радовался не только тому, что сумел остаться целым и невредимым. За полчаса, проведенные на улице, я промерз до костей, поэтому оказаться в тепле было очень приятно.

Работающий лифт еще больше улучшил мое настроение. В этом году в доме установили современный аппарат с электрическим табло. Новый лифт был куда быстрее и надежнее своего гидравлического предшественника, все время ломавшегося. Я побаивался нового лифта, но перспектива подниматься с больной ногой на шестой этаж нагоняла на меня такой ужас, что я все-таки решил рискнуть. И не прогадал. Лифт, негромко гудя, поднимался вверх, и мое настроение вместе с ним. А уж зрелище, открывшееся мне на пороге квартиры, и вовсе заставило меня широко улыбнуться.

В тот день к нам в гости заглянула моя подруга Бэлль. Она, как и я, пыталась избавиться от наркотической зависимости. Если бы Бэлль в свое время не пошла по кривой дорожке, то обязательно стала бы художником или дизайнером: она создавала волшебные вещи из всякого мусора. Как обычно, в это время года Бэлль занялась рождественскими украшениями и открытками. Несколько готовых уже лежали на диване. А журнальный столик посреди гостиной почти скрылся под грудой бумаги, блесток, ленточек и мишуры. И судя по тому, что творилось в комнате, Боб тоже принимал активное участие в творческом процессе.

Первым делом мне бросились в глаза ленточки. Они были буквально повсюду! Видимо, Бэлль приклеивала бантики к открыткам, и Боб стащил обрезки, когда она отвлеклась. Такое чувство, что кот пытался украсить ленточками всю квартиру: они валялись на ковре, свисали со спинки дивана и даже с телевизора. Рыжий крайне серьезно подошел к выполнению поставленной перед собой задачи!

Но одними ленточками он не ограничился. Помимо них на ковре и на диване красовались золотистые отпечатки кошачьих лап. Цепочка блестящих следов тянулась на кухню – очевидно, «маэстро» бегал попить воды. На журнальном столике я заметил штемпельную подушку, по которой Боб явно старательно потоптался. Да, про «Голдфингера» я слышал, а вот с золотыми лапками столкнулся в первый раз!

Бэлль была так поглощена рождественскими украшениями, что даже не заметила, как рыжий с головой ушел в творчество.

– Я смотрю, Боб времени даром не терял, – сказал я со вздохом, снимая куртку и кивая на разбросанные повсюду ленточки и многочисленные золотые следы.

Бэлль ответила мне недоуменным взглядом:

– Ты о чем?

– Ну, ленточки… Отпечатки лап…

– Ленточки? Отпечатки лап? – Бэлль растерянно огляделась по сторонам. – О…

До нее наконец дошло. На секунду девушка смутилась, но потом весело рассмеялась и все никак не могла успокоиться.

– Вот дуралей! Но ты же знаешь, как он любит всем помогать, – сказала она.

Бэлль обожала Рождество и каждый год с нетерпением ждала этот праздник. Когда мы нарядили елку, она крепко обняла Боба, словно поздравив его с началом обратного отсчета до «большого дня». Для нее хаос, царящий в квартире, был неотъемлемой частью веселья. А мне оставалось только смириться с неизбежным.

Судя по поведению Боба в последнюю неделю, можно было легко понять, что он в восторге от праздничной суматохи. Мы вместе встречали уже третье Рождество, но никогда прежде я не видел, чтобы кот был так взволнован.

Впрочем, наряженные елки ему нравились всегда. На первое Рождество мы довольствовались маленьким деревцем, которое нужно было подключать к компьютеру через USB. Бобу сразу полюбились мигающие огоньки; он мог часами следить за ними как зачарованный. На следующий год мы купили в местном супермаркете елку побольше. Теперь она возвышалась над старым письменным столом, который я много лет назад отыскал в магазине подержанных вещей. Конечно, по сравнению с другими елками, наводнившими улицы Лондона в последние дни, наша смотрелась очень скромно, и тем не менее Боб был в восторге.

Едва календарь сообщал о наступлении декабря, как Бэлль предлагала отправиться на поиски рождественского дерева. Стоило нам водрузить елку на стол, как Боб превращался в сгусток неукротимой энергии. Рыжему очень нравилось наблюдать за тем, как мы ее наряжаем, причем у него было весьма четкое представление о подобающих и неподобающих украшениях. Одни получали кошачье одобрение, другие он наотрез отказывался даже подпускать к любимой елочке. Ангела в качестве украшения для верхушки он решительно отверг. В прошлом году я купил в благотворительном магазине серебряную фею. Бэлль она понравилась, но едва я закрепил ее на макушке, как Боб принялся взбираться на елку, чтобы сорвать противную игрушку. И не унимался до тех пор, пока я ее не снял. Ему нравилась простая золотая звезда, поэтому она уже второй год украшала нашу рождественскую елку.

К шарикам Боб относился куда лучше. Правда, не ко всем, а только к новым, ярким и блестящим. Золотые и красные радовали его больше остальных. Еще ему нравились китайские фонарики, но их нужно было правильно развесить – спереди, чтобы ветки не мешали коту любоваться.

Время от времени я пытался добавить новое украшение – шоколадную конфету или сосновую шишку. Но Боб был начеку: он тут же протягивал лапу или подпрыгивал, чтобы убрать лишнюю, по его мнению, деталь. Недавно Бэлль попыталась привязать к еловым веткам несколько бантов, но рыжий сорвал их с неподдельным возмущением, посмотрев на нас так, будто хотел сказать: «Как вы смеете вешать эту гадость на мое дерево?!» Иногда недовольный кот просто опрокидывал елку, и нам приходилось поднимать ее с пола и возвращать украшения на место, заменяя разбитые игрушки новыми.

У Боба было свое собственное мнение даже о том, как должны размещаться ветки на елке: ему нравилось, чтобы между ними оставалось свободное пространство. Но на этот счет у меня появилась гипотеза. В преддверии Рождества мы начинали складывать под елку маленькие подарки. Боб любил играть со свертками, порой он стаскивал их со стола и принимался возить по полу, чтобы сорвать упаковку. Желая уберечь настоящие подарки, я клал под елку несколько пустых коробок, чтобы Боб мог порезвиться всласть. Так вот, я предполагал, что коту не нравилось, когда ветки загораживали ему доступ к вожделенным сверткам.

Но когда наконец правильно украшенная елка вставала в правильном месте, Боб охранял ее так, будто она была самой важной в мире вещью. И горе тому, кто пытался к ней прикоснуться, поправить ветки или перевесить игрушки! Боб издавал утробный рык, а потом возвращал елку в прежнее положение. Он вцеплялся в ветку зубами и тянул ее до тех пор, пока она не вставала под нужным углом.

Впрочем, не всегда охрана рождественского дерева обходилась без происшествий. Боб любил забираться под елку, чтобы контролировать все пространство вокруг, и порой она заваливалась прямо на него. Перепуганный кот летел в одну сторону, шары и прочие украшения – в другую (потом он гонял их по комнате – видимо, чтобы снять напряжение). Конечно, наряжать елку по несколько раз в неделю – то еще удовольствие, но с Бобом это было не в тягость. И я всегда радовался, когда кот одобрительно мурлыкал, глядя на наше маленькое рождественское дерево. Особенно в холодный 2010 год.

Та зима выдалась особенно трудной (согласитесь, человек, который последние пятнадцать лет фактически перебивался с хлеба на воду, знает толк в тяжелых временах).

Налетевший на Лондон арктический циклон на целую неделю лишил меня возможности работать на улице. Пару раз мы с Бобом рискнули высунуть нос из подъезда, но либо нестерпимый холод, либо постоянные проблемы с общественным транспортом загоняли нас обратно. Не буду лукавить, сидеть в тепле, дремать под уютное мурчание свернувшегося у батареи Боба и наблюдать, как за окном кружатся легкие снежинки, было куда приятнее, чем мерзнуть на ледяном ветру, но тяга к комфорту обходилась мне дорого.

Мы жили впроголодь, и, застряв дома на несколько дней, я остался практически без средств к существованию. В другое время года я бы не слишком переживал по этому поводу, но не накануне Рождества.

Я любил готовиться к празднику с чувством, с толком, с расстановкой, постепенно закупая все необходимое. Если подумать, то именно мой подход к празднованию Рождества описал в своей песне «По одной за раз» Джонни Кэш (правда, он пел о человеке, который хотел собрать автомобиль и для этого таскал детали с завода, где работал). Не скрою, в те времена, когда все мои мысли были лишь о том, как достать очередную дозу, я не гнушался тем, чтобы красть из магазинов, но, к счастью, это осталось в прошлом. Теперь я с куда большей радостью платил за все, что мне нужно, даже если и покупал по одной вещи за раз.

Последние несколько недель кухня постепенно заполнялась продуктами для нашего с Бобом рождественского ужина. Для рыжего я приготовил запас его любимого рагу из кролика, специальное кошачье молоко и особые праздничные лакомства, себе купил грудку индейки и окорок. Все продукты я приобрел на распродаже (хотя даже так они стоили недешево), поэтому срок годности у них подходил к концу. Теперь рождественские припасы лежали в холодильнике; вместе с ними своего звездного часа ждали копченый лосось, сливочный сыр и небольшая упаковка мороженого. Еще я купил шоколадных конфет и масла с бренди к рождественскому пудингу, которым намеревался угостить Бэлль, когда она зайдет к нам двадцать шестого декабря. На кухне также стояли апельсиновый сок и полбутылки дешевой кавы[3], которую я планировал выпить рождественским утром.

Понимаю, такой праздник даже с натяжкой нельзя назвать шикарным. Другие люди тратят на подарки и рождественское угощение гораздо больше денег. Но я с трудом выкроил средства даже на эти скромные покупки. И мысли меня одолевали не самые праздничные. Я постоянно думал о том, как подзаработать. За окном завывала вьюга, прогноз погоды обещал, что дальше все будет только хуже, и мне все время казалось, что я попал в какой-то дурной сон. Я большой поклонник творчества Тима Бёртона и недавно узнал из программы передач, что скоро будут транслировать один из его самых знаменитых фильмов – «Кошмар перед Рождеством». Так вот, эта фраза как нельзя лучше характеризовала мою жизнь в то время.

Оставив Бэлль наедине с открытками, я отправился на кухню, чтобы налить себе чаю. Видимо, от подруги не укрылось мое мрачное настроение, поэтому через минуту она возникла в дверном проеме.

– Эй, Скрудж, не унывай! – сказала Бэлль с сочувствующей улыбкой. – Скоро Рождество.

Я едва удержался от того, чтобы не фыркнуть «Что за чушь!», как любил делать старый скряга из повести Диккенса, но вместо этого просто пожал плечами:

– Прости, но, кажется, праздничное настроение меня еще не посетило.

Судя по взгляду Бэлль, она догадывалась, в чем причина моей угрюмости.

– До праздника еще полно времени, уверена, ты успеешь заработать. – Девушка похлопала меня по плечу.

– Посмотрим, – проворчал я.

Глотнув чая, я направился обратно в гостиную, по пути собирая обрывки ленточек и вытирая отпечатки лап. К счастью, они легко покорялись влажной тряпке. Боб по-прежнему бродил по комнате, оставляя за собой шлейф золотых следов. Подумав, что рано или поздно он начнет слизывать краску с лап, я решил, что пора положить конец веселью.

– Пошли мыть лапы, хулиган, – сказал я, беря кота на руки.

Бэлль намек поняла и стала убирать клей, краску и прочие материалы для творчества. Теперь и она выглядела не такой радостной. Девушка слишком хорошо знала, чем грозят зимние холода людям, которые работают на улице.

– У тебя еще остался газ, чтобы согреть воду? – спросила она.

– Нет, но можно поставить кастрюлю на электрическую плитку, – предложил я.

– Понятно. – Бэлль вздохнула.

– Только, если не сложно, сходи посмотри на счетчик, – попросил я. – Я сам его уже боюсь.

Я не преувеличивал – я действительно боялся.

В моей жизни случались времена, когда я был одержим разными вещами: гитарами, научно-фантастическими романами, компьютерными играми, очередной дозой. Теперь же я сходил с ума из-за счетчиков газа и электричества, которые висели рядом с входной дверью. Меня заставили установить их после того, как я не смог оплатить коммунальные услуги по квитанциям. Расчет производился по карточкам, которые нужно было регулярно покупать в ближайшем круглосуточном магазине. Я старался пополнять счет как можно чаще, но с постоянно растущими ценами это было не так-то просто. Кажется, зимой приходилось платить по два-три фунта в день, чтобы тебе не отключили электричество и газ. В начале декабря я положил на карточку денег с запасом, но последнюю неделю отопление работало на полную мощность, и деньги уходили с невероятной быстротой. Я понимал, что долго мы так не протянем.

В оба счетчика была встроена опция «пять фунтов на крайний случай». Чтобы активировать ее, нужно было вставить карточку, а потом нажать кнопку с буквой «Е». Счетчик пищал три раза, оповещая всех, что ты перешел на неприкосновенный запас. Но как только заканчивались и эти деньги, электричество и газ отключали. Тогда приходилось без промедления класть деньги на счет, да еще пять фунтов сверху, чтобы покрыть долг. Дня два назад я воспользовался кнопкой «Е». Теперь я знал, что от холода и темноты меня отделяют всего пять фунтов, и с замиранием сердца ждал, когда в тишине снова раздастся писк счетчика, возвещающий о том, что деньги закончились.

Поскольку не все люди могут пополнить карточку ночью, энергетические компании снабдили оба прибора «дружественным периодом неотключения». Если в шесть вечера еще оставались деньги на счету, можно было не беспокоиться, что тебя отключат в полночь или в воскресенье, когда найти открытый магазин довольно проблематично.

Так что теперь я каждый вечер с нетерпением ждал шести часов, чтобы вздохнуть с облегчением и успокоиться по крайней мере до девяти утра. В субботу тихий щелчок сообщил мне, что до понедельника я могу ни о чем не беспокоиться. Но наступила новая неделя, и каждое утро я просыпался в ужасе – ждал, что в квартире раздастся противный писк, и мне отключат электричество. Неудивительно, что я весь извелся.

Два дня назад отключили газ. Я остался без горячей воды и, что куда хуже, без центрального отопления. Боб тоже от этой ситуации был не в восторге, ведь он лишился любимого места у батареи в гостиной. Нас спасал маленький обогреватель, который я поставил в большой комнате. Он потреблял очень много электричества, так что я включал его только в крайнем случае. Оставшееся время я проводил на кухне или сидел под одеялом в спальне. Боб быстро сообразил, что самое теплое место в доме теперь у меня под боком, и старался держаться как можно ближе.

Я понимал, что задолжал газовой компании куда больше пяти фунтов. Значит, для оплаты счета потребуется не меньше пятнадцати. А таких денег у меня не было. Больше всего я боялся, что электричество тоже отключат. И вот тогда у меня будут действительно серьезные проблемы, потому что без холодильника закупленная к Рождеству еда испортится и ее придется отправить в мусорное ведро. Вряд ли у меня получится восполнить запасы, тем более что полки в супермаркетах уже начали пустеть.

А значит, несмотря на ужасную погоду и боль в ноге, я должен выйти на работу. При мысли об этом я совсем пал духом. На улице с каждым днем становилось все холоднее, температура грозила опуститься до десяти градусов ниже нуля, а при таком раскладе мы с Бобом рисковали замерзнуть.

И все же я больше не мог сидеть в четырех стенах. Прежде всего, у меня не было никакого желания постоянно прислушиваться к счетчику в ожидании зловещего «бип-бип-бип». Я устал переживать за продукты, лежащие в холодильнике. А еще я знал, как Бэлль и Боб мечтают о Рождестве, и мне хотелось разделить их радостное волнение. Они столько сделали для меня, и в благодарность я мог бы провести с ними несколько счастливых, беззаботных дней.

В глубине души я понимал, что есть еще одна причина. Я не хотел превращаться в ворчливого Скруджа, ругающего Рождество. Не хотел быть Гринчем, который только и делает, что портит окружающим праздник. Спасибо, такого в моей жизни было предостаточно, я слишком долго играл подобные роли. Пора добавить в свой репертуар что-нибудь новенькое.

Как я уже говорил, в Австралии жили мамины родственники, в частности ее брат Скотт. Мы иногда навещали дядю Скотта и его семью в Сиднее, но Рождество с ними не встречали. Мама считала, что это время мы должны тратить на совместные путешествия.

Наверное, в те годы она хорошо зарабатывала, потому что поездки были не из дешевых. Мы летали в Америку и Таиланд, в Сингапур и на Гавайи. Кое-что мне запомнилось особенно ярко. Как-то раз мы летели из Австралии на Гавайи и пересекли международную демаркационную линию суточного времени, то есть, фактически, вернулись в прошлое. Мы улетели двадцать шестого декабря, но когда прилетели на место, на Гавайях еще праздновали Рождество. Получается, я встретил его два раза. Наверное, это было здорово и я отлично повеселился, но, к сожалению, почти ничего не запомнил.

Впрочем, даже во время этих поездок я чаще всего был предоставлен сам себе.

Как-то раз мы встречали Рождество в Лас-Вегасе. Я почти все время просидел в номере, пока мама пропадала в казино. Делать было нечего, и я тупо пялился в телевизор. Проблема в том, что телевидение в отеле было платным, поэтому я все праздники смотрел один-единственный бесплатный канал, по которому транслировали анонс рождественского выступления Долли Партон. Представляете, какой кошмар? Я до сих пор иногда просыпаюсь в холодном поту, и в ушах у меня звучит пронзительное «Как дела, ребята?».

Еще мы побывали в Нью-Йорке. Поездка обещала быть на редкость увлекательной, но маму свалил тяжелый приступ мигрени, и мне пришлось за ней ухаживать. Кажется, я целую вечность просидел в комнате с наглухо задернутыми шторами. Один момент мне запомнился особенно ярко: озверев от скуки, я спрятался за плотными занавесками и стоял, прижавшись лицом к стеклу. За окном падал снег и сиял огнями Нью-Йорк – я на секунду словно оказался в фильме пятидесятых. Наверное, это самое волшебное рождественское воспоминание, которое я вынес из своего детства.

Были и другие, но далеко не самые приятные воспоминания. Например, во время одного длительного перелета я умудрился пролить на свой новый синий костюм целый стакан апельсинового сока. Мы летели бизнес-классом (понятия не имею, где мама достала деньги на билеты), и стюардесса повела меня переодеваться в хвост самолета. Пока меня не было, мама уснула. Когда я попытался пройти обратно, путь мне преградил высокий стюард, похожий на Барака Обаму. Не обращая внимания на мои слова, он настойчиво пытался усадить меня в эконом-классе. Помню неприступное выражение его лица и то, как он резко задернул передо мной занавески. Было такое чувство, будто меня наказывали за саму мысль о том, что я могу принадлежать к состоятельным людям, летящим бизнес-классом.

Как же он смутился, когда с четвертой попытки мне все-таки удалось прорваться к маме и проскользнуть в кресло рядом с ней! Мама спросонья никак не могла понять, что случилось. Потом она заверила стюарда, что я действительно пассажир бизнес-класса, но он, кажется, так до конца этому и не поверил. Думаю, случай в самолете в некотором роде определил всю мою дальнейшую жизнь. В глубине души я до сих пор чувствую себя мальчиком, по ошибке оказавшимся по ту сторону занавески. Никто не хочет, чтобы я разрушил их уютный мирок, да и сам мир воспринимает меня как чужого.

Не хочу показаться неблагодарным, не думайте, что я в чем-то обвиняю свою мать. Ей приходилось решать кучу проблем, а я был далеко не самым простым ребенком. Наверное, мама думала, что путешествия пойдут мне на пользу, позволят посмотреть мир и набраться приятных впечатлений, но я воспринимал их совсем иначе. У меня было чувство, что мама, устраивая такие праздники, пытается компенсировать свое отсутствие в моей жизни в течение всего года. Она не понимала, что мне не нужны ни пятизвездочные отели, ни полеты бизнес-классом. Я просто хотел больше времени проводить с ней дома, в нормальной семейной обстановке. А еще я хотел, чтобы меня любили.

Когда мне было десять или одиннадцать лет, мы года на два вернулись в Англию. Несмотря на переезд, Рождество так и осталось для меня довольно грустным праздником. Правда, теперь на то были другие причины. В первый год все вроде бы прошло неплохо: я отмечал Рождество вместе с отцом, его тогдашней женой Сью и трехлетней Каролиной. Думаю, в моей жизни это был самый нормальный праздник, с традиционным обедом за большим столом, обменом подарками и телевизионными шоу. Я наслаждался чувством принадлежности к большой семье и радовался тому, что отец рядом, а не на другом конце света. Но какое Рождество в кругу родных обходится без ссор? По пути к отцу мама купила на заправке куклу в подарок Каролине. Когда ее клали на спину, кукла плакала: «Уааа…» Моя сводная сестра была тогда совсем маленькой, и я поддразнивал ее – мне нравилось, когда она хныкала, как игрушечный пупс. Отца это очень раздражало. «Джеймс, прекрати!» – рявкал он то и дело. Наверное, уже тогда он понимал, что со мной не все в порядке.

Двенадцать месяцев спустя многие пришли к тому же выводу, и следующее Рождество я встречал в детской психиатрической больнице в Западном Сассексе.

К тому времени наши с мамой отношения окончательно испортились, мы постоянно ссорились. Мое поведение было настолько вызывающим и неконтролируемым, что мама заподозрила у меня проблемы с психикой. Один из врачей прописал мне литиум, но лекарство не помогло, и я оказался в больнице. Там меня серьезно обследовали, подозревая все возможные заболевания, от шизофрении до маниакально-депрессивного психоза, но так и не поняли, в чем дело.

О своем пребывании в психиатрической больнице я почти ничего не помню. Возможно, тому виной многочисленные лекарства, которыми меня пичкали. А может быть, мозг решил избавиться от неприятных воспоминаний. Впрочем, уколы, после которых меня неудержимо клонило в сон, я помню достаточно хорошо. Иногда это происходило внезапно: доктор со шприцем появлялся словно из ниоткуда, и секунду спустя я погружался в темноту. Мне было страшно, но я верил врачам и очень хотел поправиться. Конечно же этого не случилось.

Неудивительно, что Рождество в тот год прошло как в тумане. Помню только, что отец водил меня смотреть представление. Кажется, это была «Золушка», и один из персонажей бросал зрителям шоколадные конфеты. Мне спектакль понравился, а вот Каролина всю обратную дорогу проплакала из-за сломанной волшебной палочки. Удивительно все-таки, насколько избирательна наша память.

К следующему Рождеству мы вернулись в Австралию. Думаю, маму одолела тоска по дому, а еще она боялась, что меня запрут в больнице до конца моих дней. Поэтому она и ее новый бойфренд Ник решили, что лучше нам убраться из Англии подобру-поздорову. Возможно, мама надеялась, что австралийский воздух поможет мне излечиться. Но все проблемы мы забрали с собой: я по-прежнему был несчастным ребенком, и мы с мамой по-прежнему не ладили.

Я скучал по Англии и своему отцу. С Ником мне никак не удавалось найти общий язык, мы постоянно ругались. Помимо Рождества с отцом, моим самым светлым воспоминанием об Англии была медсестра Мэнди, добрейший человек из всех, кого я знал. Пока я лежал в больнице, она не только ухаживала за мной; мы очень много разговаривали, и она умела слушать меня, как никто другой. Когда я был ребенком, а позднее и подростком, ни один другой взрослый не утруждал себя тем, чтобы просто выслушать меня. Вернувшись в Австралию, я взял кошку из приюта для животных. Мы с ней по-настоящему привязались друг к другу, и я назвал ее Мэнди, чтобы она напоминала мне о хороших временах.

В остальном становилось только хуже. Я кочевал из одной больницы в другую, но врачи дружно разводили руками. Они не понимали, что со мной происходит. Какое-то время я провел в психиатрическом отделении Больницы принцессы Маргарет в Перте, Западная Австралия. А в семнадцать лет попал во Фрэнкстонскую психиатрическую больницу для детей в регионе Виктория, на противоположном конце страны. Я окончательно отбился от рук и экспериментировал с наркотиками; в ход шло все, начиная с клея и заканчивая медицинскими препаратами. Больше в больнице заняться было нечем. Так я пытался ускользнуть от мрачной реальности.

За время, проведенное во Фрэнкстоне, я видел такое, чего никому не пожелаю. Однажды похожий на неопрятного байкера парень, которого все звали Рэв, попросил у меня бритву. Я думал, он хочет привести себя в порядок, но, конечно, бритва была ему нужна совсем для других целей. К счастью, Рэва удалось спасти, однако я все равно чувствовал себя виноватым. Не думаю, что он всерьез настроился умереть, скорее это был очень громкий крик о помощи.

Люди часто говорят, что у них было тяжелое детство, но думаю, что я имею на это полное право. Развод родителей, постоянные переезды, иногда с одного конца света на другой, – все это выбивало почву у меня из-под ног. Думаю, вряд ли кого-то удивит, если я скажу, что, вернувшись в Англию в восемнадцать лет, я покатился по наклонной. В Австралии у меня обнаружили гепатит С; врачи решили, что всему виной моя наркозависимость, и предупредили, что десять лет жизни – максимум, на что я могу рассчитывать. Узнав об этом, я совсем пал духом (позже оказалось, что у меня очень сильная иммунная система, и десять лет для меня – далеко не предел, но тогда я об этом еще не знал!).

Я устремился в Англию, чувствуя себя приговоренным к смерти. В то время я мечтал стать известным музыкантом, но, конечно, ничего не добился. Первое время я кочевал по знакомым, но в конце концов оказался на улице. Вскоре я перешел на героин и другие тяжелые наркотики, которые помогали мне впасть в забвение и хоть немного притупляли чувство гнетущей тоски и одиночества. Я опускался все ниже на дно и порой искренне удивлялся тому, что до сих пор жив.

В этот период Рождество потеряло для меня всякий смысл. Оно стало просто очередным днем, который нужно пережить.

Несколько раз я отмечал его с отцом, но вряд ли хоть кому-то в доме мое присутствие было в радость. В семье я давно считался паршивой овцой и не слишком на это обижался. Меня действительно сложно было отнести к числу желанных гостей и приятных родственников.

Обычно я приходил к отцу в сочельник, оставался на все Рождество, а двадцать шестого числа он отвозил меня на вокзал. Как-то раз я вышел из машины и обнаружил, что поездов сегодня не будет. Пришлось топать четыре мили до Кройдона, где я сел на электричку. На дорогу я потратил почти час, и этот случай, конечно, не улучшил моего отношения к Рождеству.

Честно говоря, я приезжал к отцу только ради праздничного обеда. Я бродяжничал, ночевал в приютах, денег у меня никогда не было, и для того, чтобы добыть еду, мне нередко приходилось рыться в помойках позади больших супермаркетов. Я даже не смотрел на то, что кладу в рот, если оно нормально пахло и было не слишком противным на вкус. А Рождество в отцовском доме означало огромную тарелку с едой и возможность несколько раз попросить добавки.

Традиции, доброта, воссоединение семьи, милосердие – все, что ассоциируется у людей с главным праздником в году, – на тот момент было для меня пустым звуком. Я воспринимал Рождество как время горького одиночества. Все с нетерпением ждали сочельник, а я смотрел на людей и не понимал, почему они спускают столько денег на подарки и украшения и тратят столько сил на подготовку. Меня под Рождество одолевали дурные предчувствия, я едва ли не боялся его.

До встречи со мной Бэлль не понимала, как можно так относиться к Рождеству. Наша дружба, как и многое в моей жизни, штука непростая. Мы познакомились в 2002 году, когда я безуспешно пытался заработать себе имя в группе «Гиперярость». Мы несколько раз выступали в лондонских клубах, чаще всего в Камдене. В одном из них (он назывался «Подземный мир») я и встретил Бэлль. Когда она подошла, я сидел у барной стойки и болтал с какой-то женщиной. Мы обсуждали жутко интересный факт – наши дни рождения идут один за другим: у меня – пятнадцатого марта, у нее – шестнадцатого.

– Забавно, – вклинилась Бэлль. – А у меня – семнадцатого.

– Это же день Святого Патрика! – воскликнул я.

И мы разговорились.

Бэлль оказалась веселой и общительной девчонкой, и мы проболтали до глубокой ночи. В то время она встречалась с другим парнем, но у них все шло к расставанию. Мы договорились встретиться через неделю, и этот разговор в баре стал началом крепкой дружбы.

Бэлль была до мозга костей уроженкой Лондона. Но хотя мы и выросли в противоположных частях земного шара, жизни наши развивались по очень схожим сценариям. У Бэлль в семье все тоже было не слишком гладко; она тяжело переживала смерть бабушки, которую любила как вторую мать. В подростковом возрасте у нее, как и у меня, начались психологические проблемы. Бэлль была склонна к депрессии, и в конце концов она подсела на наркотики – сперва на марихуану, потом на кое-что посерьезнее. Она тоже искала способ отрешиться от боли и скрыться от мира, в котором чувствовала себя чужой. И я ее понимал, потому что знал, каково это. Мы с Бэлль по-настоящему сблизились и даже вместе снимали квартиру.

Тогда-то она и обнаружила, как мало значит для меня главный праздник в году. И быстро разобралась почему. На первое наше совместное Рождество меня пригласила к себе Сью, бывшая жена отца. Мы с Бэлль отправились в южный Лондон и остались там на ночь. Подруга быстро поняла, что у меня, мягко говоря, натянутые отношения с семьей. Кто-то пошутил на тему «Что такая замечательная девушка делает с таким парнем?», я, естественно, огрызнулся – и пошло-поехало.

На следующий день Бэлль отправилась к родителям, чтобы провести Рождество в кругу семьи: для ее родных этот праздник был действительно особенным событием. Двадцать шестого декабря я поехал знакомиться с родителями Бэлль. В их доме меня встретили совсем иначе, чем у Сью: не чувствовалось ни скрытого раздражения, ни неприязни. Мама Бэлль приготовила еще один рождественский ужин, и они все вместе купили мне подарок! Я наконец-то понял, каким может быть Рождество в большой счастливой семье.

К несчастью, мы с Бэлль недолго были вместе. В то время мы оба сражались со своими личными демонами, и на эту борьбу уходили все силы. Мы разошлись, но старались не утратить связи. С годами мы поняли, что быть друзьями нам подходит куда больше, чем парой. А когда мы смогли хоть немного разобраться с наркозависимостью, наша дружба стала по-настоящему крепкой.

У нас с Бэлль много общего, включая любовь к кошкам. В детстве она взяла из приюта кошку по имени Поппи. Раньше Поппи жила у старика, который ухаживал за десятком бродячих животных. После его смерти кошек забрали в ближайший приют. Когда мы познакомились, семилетняя Поппи была очень активной и жизнерадостной; сейчас ей уже пятнадцать, но она ничуть не изменилась. Для Бэлль Поппи так же важна, как Боб – для меня. Даже в самые тяжелые дни кошка заставляет мою подругу улыбаться и помнить, что кто-то любит ее просто за то, что она есть.

Неудивительно, что Бэлль и Боб без труда нашли общий язык. Он всегда с удовольствием остается у нее в гостях, если я болею или мне нужно куда-то уехать. Когда я летал на Рождество в Австралию, чтобы впервые за много лет встретиться с мамой, рыжий все праздники провел у Бэлль.

Именно благодаря Бобу я мало-помалу стал иначе относиться к Рождеству. Впервые мы отмечали его вместе в 2007 году. Вроде бы ничего особенного: перекусили и провели остаток дня на диване перед телевизором, – но, скажу честно, это был лучший праздник в моей жизни. Именно тогда я, наверное, впервые почувствовал настоящий дух Рождества.

К тому времени мы с Бобом жили вместе уже семь месяцев и успели через многое пройти. Когда я подобрал рыжего в подъезде, он выглядел так, будто хорошенько подрался и давно нормально не ел. Сперва я решил, что в нашем доме живет его хозяин, но шли дни, а кот по-прежнему сидел на коврике возле той или другой двери. Я решил, что нужно ему как-то помочь: забрал к себе, потом отнес в местный благотворительный ветеринарный центр и накупил коту лекарств. Несколько недель я выхаживал Боба и за это время привязался к нему всей душой. Оказалось, что он – удивительно чуткий и понятливый зверь, не просто кот, а настоящая личность. Сначала я пытался найти его хозяев, но никто не искал рыжего кота, и в конце концов я решил, что он всегда жил на улице. И назвал его Бобом.

Я не надеялся, что он задержится у меня надолго. Думал, что, как только рыжий выздоровеет и отъестся, улица позовет его назад. Характер у Боба оказался боевой, и я не сомневался в том, что он вполне сможет выжить самостоятельно. Но у кота были другие планы.

Несколько раз я пытался выставить Боба из квартиры, но он упорно возвращался. Однажды кот даже прыгнул за мной в автобус, в котором я ехал на работу. И так мы стали неразлучны. Наверное, нас можно назвать странной парочкой, но мы подходим друг другу, как две горошины в стручке. До той судьбоносной встречи мы оба были одиночками, которые пытались выжить на улицах Лондона.

Боб стал моей семьей. Благодаря беспризорному рыжему коту я понял, что такое сочувствие, поддержка и… да, любовь. Именно он дал мне понять, что я могу изменить свою жизнь. Мы стали вместе выступать перед прохожими (я играл на гитаре, Боб сидел в чехле и наблюдал за тем, что творится вокруг), и люди впервые за много лет начали обращать на меня внимание. Так я познакомился с одной женщиной, оказавшейся литературным агентом; она предложила мне подумать о книге про то, как мы с котом спасли друг друга. Через некоторое время я даже встретился с писателем, который должен был помочь мне воплотить эту идею в жизнь. Я, конечно, был польщен, но не верил, что из нашей затеи что-нибудь выйдет. Все эти чудеса не для таких, как я!

Мы договорились встретиться снова после Нового года, поэтому я на время выкинул книгу из головы. Оплата счетов за газ и электричество волновала меня куда больше. Я и не подозревал, что книга – всего лишь первый звонок, сообщавший о том, что в моей жизни грядут большие перемены. Я не мог позволить себе такую роскошь, как размышления о будущем, поскольку должен был целиком и полностью сосредоточиться на выживании.

Пока что новый день не предвещал мне ничего хорошего…

Еще года два назад у меня бы опустились руки, и спасение, как всегда, я бы искал в наркотиках. А сегодня достал из холодильника молоко, приготовил себе хлопья на завтрак и постарался собраться с мыслями. Все-таки кризисное положение неплохо прочищает голову. Еще вчера я мог отсидеться дома, испугавшись снегопада, но в сложившейся ситуации такой вариант был не для меня. Если я не выйду на улицу, электричества не будет. И через несколько часов начнут портиться продукты, купленные к Рождеству. Этого я допустить не мог.

Запас еды для Боба у меня был, поэтому я наложил коту в миску тунца и налил воды. Потом, двигаясь как на автопилоте, принялся собирать необходимое для выхода в город: накидку продавца «Big Issue», гитару, журналы на продажу. Потом кинул в рюкзак немного еды для рыжего и сделанный на скорую руку сэндвич для себя.

Я посмотрел в окно. Снегопад закончился, что не могло не радовать. Крыши были покрыты толстым слоем белоснежного, похожего на глазурь снега, но дороги вроде расчистили, во всяком случае, машины проезжали без труда, а это означало, что автобусы тоже ходят.

Бип-бип-бип…

Когда я вышел из квартиры в подъезд, наступила благословенная тишина – противный писк остался за закрытой дверью. На смену раздражению пришли другие чувства – смесь решимости, неуверенности и медленно нарастающей паники.

По пути к автобусной остановке я прикинул в уме, сколько денег мне необходимо, и составил примерный план действий. Итак, как минимум я должен был обеспечить себе электроэнергию хотя бы на один день. Заглянув в магазин на углу, я проверил баланс на карте. Помимо пяти фунтов «на крайний случай» мне нужно было внести еще шесть с половиной. То есть для спасения рождественских припасов я должен был заработать одиннадцать с половиной фунтов.

Потом я проверил баланс на газовой карточке и выяснил, что с газом все обстоит еще печальней – я задолжал пятнадцать фунтов. Значит, если я хочу дожить до Рождества в тепле и с горячей водой, мне нужно кинуть на карточку фунтов двадцать пять – тридцать, и это по самым скромным подсчетам.

В четверг, двадцать третьего декабря, начнутся рождественские каникулы, поэтому с шести вечера двадцать третьего и до девяти утра двадцать седьмого я могу не бояться, что меня отключат от электро– и газоснабжения. Проблема в том, что шансы заработать что-нибудь между Рождеством и Новым годом весьма призрачны. Лондон в это время словно вымирает. Кроме того, не нужно забывать о погодных сюрпризах. Синоптики утверждали, что у зимы в запасе еще немало метелей, поэтому я бы не стал рисковать и надеяться на неплохие заработки после Рождества.

Таким образом, я должен был заработать достаточно денег, чтобы продержаться две недели до Нового года. Конечно, счета за газ и электроэнергию – не единственное, на что я планировал потратить деньги. Оставались еще плата за квартиру, проезд и расходы на подарки к Рождеству. Когда мы с Бобом сели в автобус, идущий в центр, я принялся подсчитывать грядущие расходы на клочке бумаги. Закончив выводить цифры, я понял, что мне потребуется не менее ста пятидесяти фунтов. И заработать их нужно за два-три дня. Задача казалась невыполнимой, но выхода у меня не было.

Первым делом я решил отправиться на станцию метро «Эйнджел», где я обычно торговал журналами «Big Issue». Мало кто представляет, как работает эта система. Компания «Big Issue» не раздает журналы бездомным, чтобы те могли выручить за них пару фунтов. Издание продвигает идею, что нужно дать человеку удочку, а не рыбу; люди, оказавшиеся в трудной ситуации, покупают журналы у координаторов и продают их с наценкой, тем самым зарабатывая себе на жизнь.

Для продавцов номер стоил один фунт, покупателям он доставался за два. Итого выручка составляла один фунт с каждого проданного журнала. Значит, за следующие два-три дня мне придется продать сто с лишним экземпляров. А такого не случалось даже в самые благоприятные времена…

С тех пор как мы с Бобом обосновались на станции «Эйнджел», у нас появилось немало верных покупателей и просто хороших знакомых. Когда координатор назначил меня на этот участок, он сообщил мне, что место у метро далеко не самое лучшее. Но благодаря Бобу оно превратилось в золотую жилу. Прохожие постоянно останавливались, чтобы выразить свое восхищением потрясающим рыжим котом, и многие покупали журналы. Но даже в самый лучший день мне не удавалось продать больше тридцати экземпляров. Обычно уходило пятнадцать – двадцать журналов. Так что если я всерьез настроился спасти Рождество, то одними журналами ограничиться не получится. Придется расчехлить гитару и отправиться на Ковент-Гарден, где у нас с Бобом тоже было достаточно благодарных слушателей. Значит, об отдыхе на следующие три дня можно забыть. Меня это не пугало, я не был пессимистом, просто представлял, насколько тяжело заработать на улице в это время года. Под Рождество все торопятся урвать свой кусок, будь то музыканты, продавцы «Big Issue» или живые статуи. А экономический спад, случившийся в стране, только усиливал ощущение, что каждый за себя. В Лондоне, как в джунглях, выживает сильнейший. Значит, в следующие два-три дня мне придется им стать. Иначе я останусь в этом году без Рождества.

Когда мы приехали на станцию «Эйнджел», народу там была тьма-тьмущая. И не сказать, чтобы меня это сильно обрадовало. В вестибюль метро набились работники благотворительных организаций, или чаггеры[4] (так их прозвали за манеру преследовать людей и фактически вытрясать из них деньги).

Конечно, многие из них работали на официальные организации, вроде Гринпис, Общества защиты детей или Общества борьбы с раком. С ними у меня проблем не возникало – они имели такое же право заниматься своей деятельностью на улице, как и я.

Но попадались среди них непорядочные чаггеры, которые выбирали в толпе жертву и преследовали ее со своим ведерком для сбора средств до тех пор, пока человек не отдавал несколько фунтов просто для того, чтобы от них отвязаться. Полиция часто устраивала проверки около станций метро. Однажды обнаружилось, что на ведерках нет замков (по правилам они должны быть обязательно, чтобы собранные деньги пошли по назначению, а не в карман чаггеру), а как-то раз выяснилось, что разрешения на сбор средств эти проходимцы изготовили в фотошопе. Никаких лицензий им местная администрация или лондонский метрополитен не выдавали, а это значит, что деньги вымогатели забирали себе.

Не стоит и говорить, что этим псевдочаггерам не было дела до честных уличных тружеников, и плевать они хотели на их негласные правила.

Я быстро понял, что сегодня на станции «Эйнджел» собрались одни проходимцы. Во-первых, я никогда не слышал о Фонде помощи странам третьего мира. Во-вторых, беджи у них на груди были блеклыми и потрепанными и выглядели очень подозрительно. Мне оставалось лишь надеяться, что подоспеют полицейские и наведут порядок, потому что сам я с этими чаггерами ничего поделать не мог.

К тому же они ловили людей в вестибюле, и, судя по всему, у них было разрешение на работу в метро. Мое законное место было рядом с выходом со станции. Мне было запрещено соваться с журналами внутрь. Таким образом, чаггеры первыми добирались до моих потенциальных клиентов, и те пулей вылетали из метро, не горя желанием снова расставаться с деньгами.

Однако вскоре стало еще хуже. Под вечер люди с ведерками начали захватывать улицу. Я не успел опомниться, как человек по десять чаггеров столпились у каждого выхода из метро, поджидая жертву.

Я был не единственным, кого это раздражало. Напротив моего пятачка располагались цветочный ларек и газетный киоск. И там и там продавцы бросали неодобрительные взгляды на чаггеров, оккупировавших все выходы из метро. Они не только выпрашивали у людей мелочь, которую те могли потратить на газету, букет роз или номер «Big Issue», но и распугивали прохожих своей навязчивостью. Тем становилось не по себе, и они спешили как можно скорее убраться подальше от метро.

Люди выныривали на улицу, вжав голову в плечи, и старались ни с кем не встречаться взглядом. Напрасно я старался перекричать чаггеров, которые остервенело трясли ведерками. Никто меня не слышал.

Бобу царящая вокруг суматоха тоже действовала на нервы. Он давно привык к шуму лондонских улиц, но ведерки со звенящей в них мелочью выводили его из себя. Кот лежал, свернувшись клубком, и щурился – верный признак, что ему неуютно. На чаггера, который прошел мимо, он даже зашипел. Я тоже был близок к тому, чтобы потерять самообладание. За полтора часа мы продали всего два номера журнала! Такими темпами мне на обратную дорогу не хватит, не то что на газ и электричество.

Но поскольку я не первый год работал на улице, то знал, что дела в любой момент могут пойти еще хуже. Так и случилось.

Я как раз продавал журнал своему постоянному клиенту, когда один из чаггеров вторгся на мой участок. Крупный парень ростом под шесть футов щеголял ярко-желтым нагрудником. Он только что выскочил из метро и теперь отступал в нашу с Бобом сторону, неистово размахивая ведром.

– Эй, парень, поаккуратнее! – сказал я так вежливо, как только мог, когда до нас осталось не больше двух футов[5].

Верзила вежливостью утруждать себя не стал.

– Проблемы? – с вызовом спросил он. – У меня столько же прав стоять здесь, как и у тебя. – И чаггер сунул мне под нос ламинированный бедж.

Я смерил его негодующим взглядом, но предпочел не связываться.

Боб жался к моим ногам – чаггер в буквальном смысле загнал его в угол. Коту явно было не по себе от такого соседства. Я наклонился, чтобы взять рыжего на руки, а чаггер дернулся в нашу сторону и наступил на рюкзак, на котором сидел Боб.

Тут рыжий не сдержался и снова зашипел.

– Эй, полегче! – рявкнул я. – Ты чуть на моего кота не наступил.

Он посмотрел на Боба и презрительно фыркнул:

– А что это животное вообще тут делает?

Тогда я решил, что с меня хватит. Я рывком развернул к себе наглеца и объяснил кое-что про нас с Бобом и про то, по какому праву мы здесь стоим. Парень тоже за словом в карман не лез, и наши крики в конце концов привлекли внимание полицейского, патрулировавшего район. Он разнял нас и не слишком приветливо поинтересовался:

– Вы, двое! Что случилось?

К чести полицейского должен сказать, что он во всем разобрался и потребовал, чтобы верзила убрался с моего участка. Чаггер отошел в сторону, но продолжал злобно коситься. Я понял, что после ухода полицейского он, скорее всего, снова примется за старое, и решил, что нам с Бобом пора уходить. Быстро собрав вещи, я проскользнул ко входу в метро. Когда парень обернулся, мы уже были по ту сторону турникетов и спускались вниз на эскалаторе.

Я надеялся, что смогу продать несколько журналов на Ковент-Гарден, а если не получится, то достану гитару. Возвращаться домой смысла не было. Зима не собиралась давать слабину, и я рисковал оказаться запертым в четырех стенах на месяц. Месяц без газа и электричества.

В метро было теплее, чем на поверхности. Пассажиры по большей части улыбались Бобу и смотрели на него с восхищением, но, конечно, нашлись и недовольные.

– Как не стыдно мучить несчастное животное? – проскрипела одна старушка.

– Не переживайте, мадам, с ним все в порядке, – поспешил заверить ее я, но сердобольная дама в ответ принялась читать мне лекцию о том, как нужно обращаться с котами.

Что ж, такое с нами случилось далеко не в первый раз. Три года назад Боб решил, что я достоин стать его хозяином. Он мог – и до сих пор может – уйти в любой момент, но ему нравится жить со мной. Но в этот раз я слишком устал и замерз, чтобы объяснять случайному попутчику очевидные вещи, да и голова была забита невеселыми мыслями о предстоящем Рождестве. Я вышел на следующей станции, пробежался вдоль поезда и сел в вагон, где народу было не так много. К счастью, до конца поездки к нам больше никто не приставал.

Я знал, что за продажу «Big Issue» не на своем участке меня по голове не погладят, поэтому собирался спросить разрешения у Сэм, координатора продавцов на Ковент-Гарден. К сожалению, ее нигде не было видно, так что я достал гитару и нашел свободное место в конце Джеймс-стрит, рядом с площадью, где выступал уже не раз.

Играть на морозе – настоящее мучение. От холода гитара постоянно расстраивается, а струны могут и вовсе лопнуть. Но стоило мне начать играть, как я понял, что главная проблема не в инструменте, а во мне. Одна из покупательниц на станции «Эйнджел» заметила, что у меня жутко мерзнут руки, и подарила мне перчатки без пальцев. К сожалению, сейчас от них было мало толку. От ледяных металлических струн подушечки пальцев горели огнем, руки сводило, и я боялся даже представить, что думают о моей игре прохожие.

Впрочем, вряд ли они вообще меня слышали. На улице было не протолкнуться от выступающих – музыкантов, клоунов и живых статуй. Все пытались привлечь внимание, и на Джеймс-стрит царила ужасная какофония. Я понял, что без усилителя мне тут ловить нечего, и решил перебраться на Нил-стрит. Там народу было поменьше, и я хотя бы сам себя слышал.

Перейдя на новое место, я первым делом выудил из карманов мелочь и подсчитал, сколько денег заработал за день. Десять фунтов за пять часов. Удручающие результаты.

На Нил-стрит царила удивительная атмосфера. В магазин, торгующий американскими куртками, набилась толпа туристов, они не ожидали от погоды такого коварства и теперь пытались купить себе что-нибудь теплое. Перед знаменитым кофе-шопом на Монмут-стрит змеилась очередь из лондонцев, желавших согреться обжигающим напитком. Но большинство магазинов, баров и ресторанов уже закрылись, и народу на Нил-стрит было не так много. После Ковент-Гарден казалось, будто мы попали в другой мир.

Мы с Бобом расположились перед магазином верхней одежды; несколько прохожих остановились, чтобы познакомиться с котом и сфотографировать его (рыжий всегда отличался фотогеничностью). Вскоре в чехле от гитары заблестело несколько монет, но я чувствовал, что моим наполеоновским планам сегодня не суждено сбыться.

Тяжело вздохнув, я вспомнил о том, как на заре моей жизни с Бобом какой-то парень дал мне двести фунтов. Ничто не предвещало такого поворота событий, щедрый прохожий не выглядел как богатый человек, он был одет в простую кожаную куртку и джинсы. И тем не менее он выудил из кошелька несколько купюр и сунул их мне в нагрудный карман.

Я сначала подумал, что это банкноты по пять долларов, а оказалось, что по пятьдесят. Опешив, я попытался высмотреть незнакомца в толпе, но тот уже исчез. Не исключено, что в тот день мне посчастливилось встретить известного актера или музыканта. Но, скажу вам честно, я до сих пор не представляю, кто это был.

– Ну что, Боб, наиграем сегодня еще на двести фунтов? – подмигнул я коту.

Ага, размечтался.

В тот вечер пронизывающему ветру особенно полюбилась Нил-стрит, и мы с Бобом очень быстро продрогли до костей.

– Ладно, дружище, сворачиваемся, – пробормотал я.

Я как раз убирал гитару в чехол, когда меня окликнули:

– Джеймс! Подожди!

К нам бежала Джейн, дама средних лет, которая регулярно помогала нам с Бобом. Слегка запыхавшись, она остановилась рядом с котом:

– Ох, я вас двоих везде ищу!

И она протянула мне симпатичный подарочный пакет. Я заглянул внутрь и не сразу понял, что там. А в пакете лежали ярко-красный колпак и маленькая красная курточка с белой опушкой.

– Ух ты, это же костюм Санта-Лапкуса для Боба! – восхитился я.

– На днях увидела в магазине и не смогла устоять, – улыбнулась Джейн.

Пару лет назад Бэлль сделала для Боба похожий костюм – сама сшила на швейной машинке, – но он давно потерялся. Этот, при всем моем уважении к стараниям Бэлль, выглядел куда лучше. Джейн, наверное, заплатила за него кругленькую сумму.

Мне было неловко. Нет, я радовался подарку (Джейн явно купила его не просто так, но она искренне хотела сделать приятное мне и Бобу), но не мог избавиться от мысли о том, что деньги, которые женщина потратила на нарядный костюм для кота, нам сейчас бы очень пригодились.

Джейн поболтала с нами немного, а когда собралась уходить, протянула рождественскую открытку:

– Если вам что-нибудь понадобится, дайте мне знать. Мой номер есть на открытке.

Я постеснялся признаться в том, что вот уже две недели не мог кинуть денег на свой мобильный, и вряд ли в ближайшее время у меня появится такая возможность.

Убрав подарок в рюкзак, я стал собираться домой. И обнаружил в открытке Джейн десять фунтов. Мне стало стыдно за свои недавние мысли, я даже хотел догнать ее и сказать спасибо, но она уже скрылась из виду.

По пути от Тоттенхем-Корт-роуд до Севен-Диалс я с грустью отмечал признаки приближающегося Рождества. Возле театра на углу толпились люди, некоторые держали на руках маленьких детей. Я сразу вспомнил тот единственный раз, когда ходил с отцом на праздничное представление.

На другой улице школьный хор пел рождественские гимны, а родители и друзья подбадривали юных исполнителей, которые не побоялись выступать на холодном ветру. Я сразу узнал мелодию, это был «Добрый король Венцеслав». Мне оставалось лишь посмеяться над иронией судьбы: песня рассказывала о добром короле, который помог бедняку, собиравшему хворост зимой.

– Звучит знакомо, а, Боб? – Я потрепал рыжего по голове и пошел дальше.

Вот только я сильно сомневаюсь, что какой-нибудь добрый король оплатит нам газ. Хотя добрую королеву Джейн мы сегодня уже встретили – я вспомнил о десяти фунтах и слегка приободрился.

Слова рождественского гимна должны были хоть отчасти примирить меня с неудачами этого дня. В конце концов, не я первый и не я последний, кто оказался в затруднительном положении перед Рождеством. Но в тот момент у меня не было сил с оптимизмом смотреть в будущее.

В автобусе я подсчитал заработанное за день, вышло чуть больше двадцати пяти фунтов, включая щедрый подарок Джейн. Достаточно, чтобы оплатить электроэнергию и купить молока и хлеба в магазине на углу, но не более того. Горячий душ, о котором я мечтал целую неделю, пока откладывался. Ладно, обходился до этого холодной водой – и сегодня обойдусь.

Расстроенный и недовольный собой, я вышел из автобуса и похромал домой. Мысли о наступающем Рождестве не давали мне покоя. Я не представлял, как смогу заработать сто пятьдесят фунтов. Придется, видимо, торчать на улице все праздники ради того, чтобы в квартире стало хоть чуть теплее.

А температура между тем падала. Боб все туже сворачивался вокруг моей шеи и зарывался носом мне в воротник.

– Прости, приятель, но боюсь, тебе придется к этому привыкнуть. Нас ждет очень долгое и очень холодное Рождество, – пробормотал я, когда мы зашли в промерзшую квартиру.

Весь вечер мы с котом просидели на диване, укрывшись двумя одеялами, и старались согреть друг друга.

Например, он нередко вставал возле изголовья кровати, клал передние лапы на матрас и, глядя мне прямо в глаза, начинал истошно мяукать. Не берусь утверждать наверняка, но, кажется, пару раз он призывал в союзники свою любимую игрушку – потрепанную мышку. Во всяком случае, проснувшись, я находил ее на подушке, и у меня нет других объяснений тому, как она могла туда попасть.

Но сегодня Боб избрал более деликатный способ – он забрался под одеяло, вытянулся рядом со мной и принялся громко мурчать мне прямо в ухо. А я спросонья все никак не мог разобрать, что это за звук. На долю секунды мне показалось, что в квартире кто-то сверлит стену, и я подскочил как ужаленный.

И все же я никогда не злился на Боба за его проделки. Разве я мог? Едва проснувшись, я первым делом видел его очаровательную мордашку, и это было воистину благословением. Даже сегодня, когда в глазах рыжего ясно читалось «Сколько можно спать? Я должен был позавтракать полчаса назад!». Оплатив вчера электроэнергию, я решил порадовать себя качественным сном. Какое все-таки счастье – не просыпаться в девять утра в тревожном ожидании.

Из кровати я вылез, когда время уже близилось к одиннадцати. Охнув от холода – такое чувство, что за ночь квартиру выстудило до нуля, – я накинул на себя одеяло и пошел в гостиную. Если бы там с потолка свисали сосульки, я бы не удивился. Стуча зубами, наложил Бобу еды и вскипятил чайник, чтобы приготовить себе чашку горячего чая. Я был решительно настроен снова выйти на улицу. Да, вчера нам пришлось нелегко, но один неудачный день не заставит нас отступить!

Включив телевизор, я сразу же об этом пожалел: передавали прогноз погоды. Ничего хорошего – ведущий обещал лондонцам сильный снегопад.

– Отлично, – выдохнул я. – То, что нужно.

Бросив тоскливый взгляд за окно, я пошел за гитарой. Бобу я настойчиво предлагал остаться дома (несколько раз за последние недели он так и делал). Конечно, работать с ним куда веселее, да и выручка благодаря коту значительно вырастает, но я всегда помнил, что Боб мне не принадлежит. Ни один человек не вправе назвать себя полноправным хозяином кота. Если Боб предпочитал оставаться дома возле обогревателя или хотел подремать на диване, я уважал его решение и уходил один. Впрочем, сегодня он устремился к двери, едва заметив, что я беру рюкзак.

– Смотри, на улице еще холоднее, чем вчера! – предупредил я, доставая костюм Санта-Лапкуса и наряжая в него кота.

Должен признать, что в колпаке и курточке Боб смотрелся невероятно мило. К тому же в одежде коту будет теплее, что тоже хорошо. Но на всякий случай я положил в рюкзак один из его самых теплых шарфов.

Темно-серое небо нависло над Лондоном; ледяной ветер дул в лицо, пока мы шли по скользкому тротуару к остановке. В автобусе оказалось полно свободных мест, так что мы с Бобом устроились в передней части второго этажа, на своем любимом месте. Кот сразу уставился в окно – еще бы, ведь там происходило столько интересного! Я же с опаской поглядывал на небо, которое не предвещало ничего хорошего. Я не был синоптиком, но и без этого мог сказать, что погода ухудшается. Я надеялся, что снегопад подождет до вечера (а то и до ночи), но понимал, что моим надеждам сбыться не суждено. Так и вышло.

Мы проехали полпути и уже приближались к железнодорожной станции «Эссекс-роуд», когда полетели первые снежинки. Мир преобразился в считаные секунды. Такое чувство, будто мы очутились внутри стеклянного шара с кокосовой стружкой, который достаточно встряхнуть, чтобы вызвать метель. Вот только снаружи бушевала отнюдь не кокосовая вьюга. Еще минуту назад за окном было все прекрасно видно, и вот дома, машины и прохожие скрылись за сплошной белой пеленой.

Вскоре образовался затор, и автобус остановился. То тут, то там автомобили скользили по заснеженной дороге, и я понял, что где-то впереди наверняка случилась авария. Водитель автобуса попросил прощения за задержку и предупредил, что нам придется подождать, пока трассу не расчистят.

– Все, Боб, дальше пешком, – скомандовал я.

Предчувствуя такой поворот событий, я заранее упаковал в рюкзак кошачий «дождевик» из пакета с дыркой для головы. Я сделал его месяц назад, когда мы в первый раз угодили под снегопад. Он отлично защищал от непогоды, поэтому я взял привычку носить пакет с собой – на всякий случай. Нацепив на Боба самодельное непромокаемое пончо, я вышел из автобуса.

Обычно дорога до станции «Эйнджел» занимала не больше двадцати минут. Но из-за сильного снегопада это время грозило увеличиться вдвое, и я начал прикидывать, куда можно будет зайти, чтобы погреться. К счастью, в маленьком газетном киоске и уютном кафе по пути нас с Бобом знали и всегда были рады видеть.

Таков был мой план. Но жизнь не замедлила его подкорректировать.

Метель усиливалась, ноги вязли в снежной каше, а Боб все время пытался спрыгнуть – он-то любил ходить по снегу, и ему не терпелось прогуляться.

– Сиди спокойно! – повторял я, удерживая кота на плечах.

Ему это не слишком нравилось, но он не спорил. Правда, и попыток спрыгнуть не оставлял.

В очередной раз вернув Боба на место, я заметил детей, игравших в снежки. Испугавшись, что они могут попасть в рыжего, я забыл о том, как коварен может быть замерзший тротуар. Это меня и сгубило. Я перестал смотреть, куда наступаю, и кусок грязного льда не замедлил подвернуться мне под ноги. Секунда – и я потерял равновесие.

– Уаааа! Ииии! – хором закричали мы с Бобом.

К счастью, рыжий, верный своей кошачьей натуре, приземлился на четыре лапы. Мне повезло куда меньше – я упал навзничь и крепко ударился. Несколько минут я лежал на тротуаре и стонал от боли. Боб подбежал ко мне. «Что еще с тобой стряслось?» – словно спрашивал он.

Кот быстро понял, что со мной не все в порядке. Он обнюхал меня, потом положил лапу на мое многострадальное бедро, будто знал, что оно болит сильнее всего.

Немного придя в себя, я понял, что мне еще повезло. К счастью, я приземлился на рюкзак и чехол с гитарой, которые защитили мою голову от удара. Если бы не они, боюсь, дело бы закончилось сотрясением мозга или чем похуже.

Это были хорошие новости.

Плохие заключались в том, что гитаре досталось по полной программе.

Я почувствовал, как внутри все холодеет. Кое-как поднявшись на ноги, я направился к ближайшему офисному зданию. Встав под козырек, я опустился на колени и открыл чехол. Увиденное подтвердило мои худшие опасения.

Гитара появилась у меня в 2002-м, когда я играл в группе «Гиперярость». Я купил ее за пятьдесят фунтов у испанца, которого все звали Пича. Черная акустическая «Кимбара» со стальными струнами и красной окантовкой уже тогда выглядела довольно потрепанной, и восемь лет со мной не добавили ей лоска, зато наградили новыми царапинами и сколами. Кое-где даже пришлось залепить ее скотчем, но в этот раз я понимал, что клейкая лента не поможет. Низ гитары принял на себя основной удар, и передняя панель отошла.

Играть на таком инструменте было невозможно.

Я тупо смотрел на сломанную гитару и не знал, что делать. Из-за снегопада и скользкого тротуара я в мгновение ока лишился одного из основных источников дохода. И как теперь быть? Что еще подкинет мне судьба?

Боб всегда отлично чувствовал мое настроение, и он сразу понял, что я совсем пал духом. Забравшись ко мне на колени, он ткнулся носом в подбородок, потерся о шею и тихо замурлыкал. Рыжий словно хотел сказать: «Не переживай, все наладится». Он всегда умел поднять мне настроение. Посидев перед раскрытым чехлом еще несколько минут, я взял себя в руки.

– Ты прав, приятель. Гитара сломалась, но я-то цел. Значит, у нас все получится, – с преувеличенной бодростью заявил я.

Конечно получится. Не может не получиться.

К счастью, снегопад слегка утих, и мы смогли без приключений добраться до метро. Правда, я по-прежнему смотрел на мир без особого оптимизма. Сняв с Боба «дождевик», я изучил содержимое карманов и обнаружил, что пострадала не только гитара – транспортная карточка надломилась ровно посередине. Теперь ее не примут ни в автобусе, ни в метро. Отлично!

Тем временем к нам подошел первый покупатель – Пол. Он частенько останавливался, чтобы поболтать, и теперь не изменил своей привычке. На этот раз он был не один, вместе с ним подошел бритоголовый здоровяк с татуировкой на шее. И тому очень не понравилось, что, купив журнал, Пол дал мне пять фунтов просто так.

– Зачем ты это сделал? – набычился он.

– Сделал что? – спросил Пол.

– Дал ему пятерку! Ты посмотри на него, он же спустит ее на косяк или на дозу!

– Не думаю, – покачал головой Пол. – Этот парень пытается вернуться к нормальной жизни. Так что оставь его в покое.

Честно говоря, я подумал, что они сейчас подерутся, и уже приготовился вмешаться. К счастью, меня опередил полицейский, который ясно дал всем понять, что драк на своем участке не потерпит. Пол с недовольным здоровяком отошли, но ссориться не прекратили. Я видел, как они размахивают руками и кричат друг на друга. Произошедшее меня расстроило, но не удивило. Такое отношение к продавцам «Big Issue» встречается сплошь и рядом. Кто-то видит в нас людей, которым стоит помочь. Другие – бездельников, которых лучше не замечать.

День давно перевалил за середину. Поездка на автобусе и дорога до станции метро в снегопад отняли у нас кучу времени. И я знал, что на таком холоде мы долго не протянем.

К счастью, костюм Санта-Лапкуса уже начал работать.

– Вы посмотрите, какая прелесть! – воскликнула какая-то американская туристка, и следующие несколько часов люди повторяли эту фразу на все лады на разных языках. Я слышал ее раз пятьдесят, не меньше. Прохожие не могли пройти мимо, не сфотографировав Боба. И большинство из них покупали журналы. Это меня несколько воодушевило.

Ближе к вечеру людей стало заметно больше; торговля шла полным ходом, мне даже пришлось сбегать к стойке координатора, чтобы купить еще несколько журналов. У меня было хорошее предчувствие, и я решил вложить деньги в товар. Я рисковал, но игра стоила свеч.

Боб всегда знал, когда нужно работать с полной отдачей, и в этот раз тоже меня не подвел. Мы с ним придумали несколько трюков, чтобы порадовать публику. Например, я предлагал ему угощение, и Боб вставал на задние лапы, а передними хватал меня за руку. Иногда я поднимал его над землей и несколько секунд держал на весу. А сегодня он сам задавал тон представлению, словно почувствовав большие возможности, – своим поведением Боб будто пытался сказать: «Давай, дружище, солнце еще высоко!» Если не принимать в расчет, конечно, что солнца видно не было. По небу по-прежнему ползли тяжелые свинцовые тучи, спасибо еще, что снег прекратился.

Я продавал номер за номером, но ни на секунду не забывал о золотых правилах работы на улице. Всю выручку я убирал в кошелек, спрятанный под курткой. В нашем деле нельзя не быть очень осторожным. В прошлом у меня не раз отбирали деньги, и я бы очень не хотел, чтобы подобное повторилось сегодня. Боюсь, это стало бы последней каплей.

День оказался богатым на события. Да, начался он ужасно, но с каждой минутой становился все лучше и лучше. Я еще не знал, что главная радость ждет меня впереди.

Примерно в полпятого, когда уже стемнело, случилось кое-что интересное. Последние две недели мы с Бобом почти не появлялись у станции, а если и приходили, то не задерживались надолго – либо нас гнала прочь непогода, либо выживали несносные чаггеры. Сегодня, к счастью, их не было видно. Приятно спокойно работать на своем месте! И многие были рады нашему возвращению.

Я осознал, как сильно завсегдатаям станции «Эйнджел» не хватало нас с котом, когда из метро вышли Давика и Эми, сотрудницы метрополитена и наши хорошие друзья.

– Ну наконец-то! – воскликнула Давика. – Где же вы пропадали? Надеюсь, в каком-нибудь теплом месте.

Я не решился сказать ей, что в данный момент наше жилище больше напоминает и́глу, и вместо этого поделился последними новостями, продемонстрировав пострадавшую гитару.

– Подожди минутку, – сказала Эми и исчезла в метро.

Она вернулась с рулоном тканевого скотча, и вместе мы попытались закрепить отошедшую переднюю панель. Гитара после наших манипуляций выглядела как тяжелораненый боец, зато на ней снова можно было играть.

Но этого не потребовалось. Нам вообще больше не понадобилось никуда идти.

В час пик многие наши постоянные покупатели возвращались домой с работы. Одной из первых была Анджела, давняя поклонница Боба. Я заметил ее издалека. Она шла опустив голову и казалась погруженной в невеселые мысли, но стоило женщине увидеть рыжего кота, как лицо ее прояснилось, плечи распрямились, и она чуть ли не побежала к нам, что впечатляет, если учесть более чем почтенный возраст Анджелы (насколько я знал, ей было под восемьдесят).

– Какой чудесный сюрприз! – разулыбалась женщина. – А я и не надеялась встретить вас до Рождества – в такую-то погоду.

– Нет, мы будем здесь еще дня два, – заверил я Анджелу. – Чтобы отдохнуть на праздники, нужно потрудиться.

– Ну конечно! – кивнула женщина и вдруг начала копаться в сумочке. – Да где же оно? – бормотала она. – Две недели таскала с собой, все ждала, когда же вы придете. А, вот!

И она протянула нам белый конверт с открыткой. Мне тут же стало совестно, что я ничего не могу подарить ей взамен.

– Спасибо огромное, – сказал я.

– Я кое-что положила туда, чтобы вы с Бобом хорошо отметили Рождество. Я знаю, как тяжело приходится в это время года.

– Анджела, я даже не знаю, как вас благодарить.

Признаюсь, я очень хотел заглянуть в конверт, но не стал этого делать. Следующие десять минут мы с Анджелой мило болтали, она отдала должное рождественскому костюму Боба.

Когда она ушла, я посмотрел в конверт и увидел там сорок фунтов. Знаю, это совсем не круто, но я чуть не запрыгал от радости. Меня окатила смесь благодарности и облегчения. Я даже в мыслях не допускал, что кто-нибудь может быть настолько щедр.

– Удача снова на нашей стороне, Боб! – сказал я, протягивая коту лакомство.

Он тут же встал на задние лапы, вызвав восторженные вздохи со всех сторон. Вокруг засверкали вспышки телефонных камер. Летом такое происходило довольно часто, а вот зимой нам еще не доводилось купаться в лучах славы. Довольно приятное ощущение, особенно если вспомнить неудачи последних дней.

И зарабатывать деньги тоже было довольно приятно.

Я едва успел убрать открытку, полученную от Анджелы, в карман, когда к нам подошла другая постоянная покупательница.

– Ага, вот и знаменитый дуэт. Решили порадовать нас перед Рождеством? – подмигнула она. И тоже протянула открытку. – Там немного, но я хочу, чтобы вы знали – в это время года я всегда думаю о вас с Бобом.

От этих спонтанных проявлений доброты меня переполнило чувство огромной благодарности к людям.

– Все так добры к нам. Не могу поверить, сколько народу сегодня подарило мне открытки, – признался я, обнаружив в подарке десять фунтов.

– Но разве не в этом смысл Рождества? – улыбнулась покупательница. – Не в том, чтобы помогать друг другу, в особенности тем, кому повезло меньше нас?

За следующие два часа я получил полдюжины открыток. В некоторых лежали купоны в «Маркс & Спенсер», что было очень кстати – мне нравилась тамошняя еда, особенно под Рождество. В трех я обнаружил деньги, немного – пятерка тут, десятка там, – но даже этого мне хватило с лихвой. Я был благодарен за каждый пенни.

Оказалось, многие хотели подарить нам открытки, но никак не могли застать нас у метро. К вечеру я собрал почти сто фунтов. Это было настоящее рождественское чудо. И произошло оно не на Тридцать четвертой улице – или где там случаются чудеса в голливудских фильмах про Санта-Клауса? Оно случилось в Лондоне, на Верхней улице, у станции метро «Эйнджел».

Все мои тревоги незаметно развеялись, даже боль от падения утихла. Я уже с надеждой смотрел в будущее и представлял, какой пудинг куплю в «Маркс & Спенсер».

– Жизнь все-таки удивительная штука! – пробормотал я. – Двадцать часов назад я думал, что буду справлять Рождество в ночлежке, питаясь бесплатным супом, а теперь уже мечтаю о сладком пудинге с густым соусом.

Я не хотел держать Боба на холоде дольше, чем нужно, но все-таки задержался на полчаса, чтобы засидевшиеся на работе наши постоянные клиенты тоже смогли нас увидеть. Признаюсь, я чувствовал себя немного виноватым за то, что чуть не лишил их встречи с Бобом перед Рождеством. Оказывается, они действительно по нам скучали и надеялись увидеть перед праздником. Что ж, больше я их не разочарую!

Люди, покупавшие у нас журналы целый год, все подходили и подходили. При виде Боба их лица озарялись радостными улыбками. Как выяснилось, многие искренне за нас переживали.

– Кто-то сказал, что вы уехали из Лондона, – сообщил мне один парень.

– А я слышала, что вы заболели, – подхватила знакомая дама.

У меня было такое чувство, будто я вернулся домой из долгого путешествия. Нас встречали почти как героев. Да, температура на улице снова опустилась ниже нуля, но на душе у меня было очень тепло.

В половине восьмого мы стали собираться домой.

После всего случившегося я напрочь забыл о сломанной транспортной карте. Забравшись в автобус, я попытался придать проездному товарный вид, но вместо этого чуть окончательно его не доломал. Многие водители не разрешили бы мне воспользоваться карточкой в таком состоянии, но в тот вечер нам попалась добрая душа.

– Давай сюда, – пробасил водитель, глядя на мои мучения.

За несколько секунд он привел карту в порядок, считывающее устройство довольно пикнуло и пропустило меня в автобус.

– Вот так, – улыбнулся водитель.

– Спасибо огромное, вы нас спасли, – от души поблагодарил его я.

Автобус полз по заснеженным улицам со скоростью улитки, но теперь я был этому даже рад. Все мрачные мысли унесло метелью, и меня переполняла тихая радость. А еще я до сих пор не мог поверить, что люди со станции «Эйнджел» настолько привязались к нам с Бобом. Да, я знал, что мы популярны, но теперь понял, что нас по-настоящему любят. От этого слезы наворачивались на глаза.

Я смотрел на проплывающие мимо дома, заглядывал в окна, за которыми переливались огнями наряженные елки, и думал о том, как мне повезло. Да, жизнь меня потрепала, и черных полос в ней было куда больше, чем белых (правда, в этом я должен прежде всего винить самого себя). Но это не так уж важно. Главное, что на пути мне не раз и не два встречались добрые люди – социальные работники, психологи и просто случайные прохожие, – которым не в тягость было поддержать человека, вылетевшего на обочину жизни. Лондон может показаться недружелюбным городом, но лишь на первый взгляд. На самом деле здесь живет очень много хороших людей. Таких, как водитель автобуса, например. Да, возможно, он не сделал ничего особенного, но именно такие отзывчивые, добрые люди столько раз помогали мне удержаться на плаву, что я уже сбился со счету.

И то, что случилось сегодня у станции «Эйнджел», только подтверждает мои слова. Ведь никто не заставлял наших знакомых дарить нам деньги и открытки. Они сделали это исключительно по велению сердца в преддверии Рождества. Благодаря им я тоже ощутил Божье благословение.

Но какой-то червячок неутомимо грыз меня изнутри. Люди были так добры к нам с Бобом, и чем я им отплатил? Боюсь, я не смог толком выразить свою благодарность. И не только сегодня. Ладно, в предыдущие годы это было вполне объяснимо – чаще всего я был просто не в состоянии даже сказать спасибо: либо злился на весь мир, либо кайфовал, приняв очередную дозу. Но теперь все изменилось. Я стал другим человеком. И оправдывать свою неблагодарность мне больше нечем. Тогда в автобусе на меня словно снизошло озарение. Ведь теперь я могу отблагодарить всех, кто мне помог! И этот шанс я не упущу.

В магазине по пути домой я кинул по сорок фунтов на газ и электричество. Теперь мне точно хватит денег, чтобы провести праздники в тепле и со всеми удобствами. А ведь пару лет назад я бы и не подумал так распоряжаться деньгами. Скорее всего, я потратил бы их на дозу – и был бы в каком-то смысле счастлив. Но теперь я хотел от жизни большего. И мне было о ком заботиться.

Боб тихо сидел у меня на плечах; он не возился, но я чувствовал, что кот устал и замерз. Да мне и самому не терпелось вернуться домой и включить отопление, чтобы рыжий мог снова устроиться на своем любимом месте у батареи.

Взяв бутылку молока и еды для Боба, я поставил покупки на прилавок.

– Что-нибудь еще? – спросил продавец.

– Нет. Хотя подождите, – спохватился я, вспомнив об озарении в автобусе.

Я кинулся к небольшой витрине с канцтоварами, где лежали рождественские открытки. Выбор был невелик; оно и понятно, большинство людей покупает красивые открытки за несколько недель до праздников. И все же, порывшись, я нашел небольшие симпатичные наборы с незамысловатыми поздравлениями. В каждом наборе было по двенадцать открыток. Я взял два.

– Наверное, у вас много друзей! – заметил парень за прилавком, пробивая чек. Это была ни к чему не обязывающая реплика, продавец просто пытался поддержать разговор, но его слова заставили меня задуматься.

– Знаешь, а ты прав, – кивнул я, вернулся к витрине и достал еще четыре набора. – Эти я тоже возьму.

По телевизору снова передавали прогноз погоды. Когда синоптики опять заговорили о понижении температуры и очередных катаклизмах, я решил, что с меня хватит:

– Пойдем, Боб. Чем быстрее мы все сделаем, тем быстрее вернемся домой.

На улице по-прежнему было белым-бело, но дороги за ночь расчистили, так что автобус бодро повез нас в сторону станции «Эйнджел». Когда мы добрались до своего места, я, как обычно, выложил журналы, а потом достал из рюкзака открытки. Вчера я засиделся до поздней ночи, но подписал всего лишь половину – и пошел спать с ноющей рукой в дополнение к ноющей спине. Еще двадцать открыток остались неподписанными, но я собирался быстро это исправить.

Как и вчера, многие прохожие приветствовали нас, будто мы были их давно потерянными родственниками.

– Наконец-то вы вернулись! – сказала девушка по имени Бернадетт, моя постоянная покупательница, работавшая в офисе недалеко от станции.

Когда она присела, чтобы погладить Боба, я взял чистую открытку и написал: «Счастливого Рождества, Бернадетт! С любовью, от Джеймса и Боба». Под своим именем я нарисовал сердечко, а под кошачьим – улыбающуюся кошачью мордочку с усами и острыми ушками.

Бернадетт явно была тронута неожиданным подарком.

– Какая прелесть, – прошептала она и прижала ладонь к лицу, словно хотела смахнуть слезу. – Знаете, я каждый раз так радуюсь, когда вижу вас двоих. Сразу на душе становится светлее. Особенно если там все не ладится. – И она кивнула на офисное здание у метро.

– Всегда пожалуйста, – улыбнулся я. – С наступающим Рождеством!

– И вас, – искренне сказала Бернадетт.

Проводив ее взглядом, я радостно потрепал Боба по макушке:

– Ну вот, одного покупателя осчастливили! Посмотрим, сколько еще людей благодаря нам сегодня улыбнутся.

Я решил, что подарю открытку каждому покупателю «Big Issue», независимо от того, знаю я этого человека или нет. Чистые открытки я отложил для постоянных клиентов, а те, что уже подписал, буду раздавать всем остальным.

Далеко не все реагировали на неожиданный подарок, как Бернадетт. Один парень, купивший журнал, посмотрел на открытку так, будто я пытался вручить ему письмо об увольнении. Я не сомневался, что он выбросит ее в ближайшую урну, но нисколько не переживал по этому поводу. Главное, я свое дело сделал.

Мы с Бобом без открыток тоже не остались.

– Я видела вас вчера вечером, но не взяла с собой подарок. – Мэри, наша постоянная покупательница, протянула большой синий конверт, подписанный «Джеймсу и Бобби». Понятия не имею, почему она так назвала моего кота, ну да ладно, я не против.

– Спасибо, Мэри. Поболтай пока с Бобом, то есть с Бобби, а у меня тоже кое-что для тебя есть.

При виде открытки ее лицо осветилось улыбкой.

– Не сомневайтесь, она займет достойное место на каминной полке! – заверила нас Мэри.

Одна тихая, застенчивая дама, которая обычно молча любовалась Бобом, на этот раз пришла с открыткой и подарком.

– Ничего особенного, просто мышка с кошачьей мятой, – пробормотала она, смущенно протягивая мне сверток.

– Вы очень добры, Боб обожает такие игрушки, – улыбнулся я.

Дама поборола застенчивость и задержалась, чтобы поболтать с нами несколько минут.

– Что собираетесь делать на Рождество? – спросила она, почесывая Боба за ухом.

Кот довольно жмурился, всем своим видом показывая, что не против такого фамильярного обращения.

– Да ничего особенного. Посидим вдвоем перед телевизором, поедим чего-нибудь вкусного.

– Звучит заманчиво, – сказала дама.

– Не слишком, по сравнению с тем, что устраивают другие.

– Да, но, думаю, вы будете куда счастливее них. Вы проведете Рождество с тем, кто делает вас счастливым и даже не думает с вами ругаться. Так что в вашем доме будет куда больше любви, чем во многих домах Лондона.

Ее слова меня озадачили. Никогда не смотрел на проблему под таким углом. Каждый день мимо нас проходили сотни людей, и я порой пытался представить, чем они живут, куда спешат по утрам и куда возвращаются вечером. Если судить по лицам, большинство людей не чувствовали себя особенно счастливыми – они выглядели напряженными и измотанными. Так что стеснительная дама, возможно, была права. Да, скорее всего, у них есть стабильная работа, хорошее жилье, им не приходится считать каждый пенни, и в этом отношении они, конечно, удачливее меня. Но после того, как я встретил Боба, мой дом наполнился теплом и уютом, которые, как поет одна знаменитая четверка, не купишь ни за какие деньги. Вместе с Бобом в мой дом пришла любовь. Мысль об этом не покидала меня до конца дня.

Я принес с собой почти пятьдесят открыток, но запасы стремительно таяли! Хотя это никак не могло испортить мне настроение. О деньгах я тоже почти перестал думать и просто наслаждался процессом, раздавая людям рождественские открытки и наблюдая за их реакцией. Я был слишком счастлив, чтобы анализировать свои действия. Как оказалось, кое-кто сделал это за меня.

Ближе к вечеру я заметил хорошо одетого мужчину в сером костюме и темно-синем галстуке, который раздавал листовки неподалеку. Он не был наглым или шумным, напротив, вел себя очень тактично: вежливо протягивал флаеры прохожим и благодарил, если они их брали. Несколько человек остановились с ним поболтать. После чаггеров он показался мне идеальным соседом. Я несколько раз ловил на себе его взгляд, а когда час пик миновал и поток пассажиров, выходящих из метро, превратился в тоненький ручеек, мужчина в костюме подошел к нам с Бобом:

– Какой очаровательный у вас кот. Не возражаете, если я с ним поздороваюсь? Как его зовут?

– Боб.

– Значит, Боб. А Боб не будет возражать, если я его поглажу?

– Не думаю. Только шею спереди не трогайте, и все будет в порядке.

– Да, конечно.

Он говорил с незнакомым акцентом.

Я подписывал последние открытки, и болтать мне было некогда, но незнакомец вел себя вполне безобидно, и я подумал, что с ним стоит поговорить.

– А что за листовки вы раздаете? – спросил я.

– Приглашения на церковную службу в канун Рождества. Я буду читать проповедь, – сказал он, протягивая мне флаер.

Я резко отстранился. Воспитанный в атмосфере строгого христианства, я сохранил не самые лучшие воспоминания о церкви, да и обо всем, что с ней связано. Я не отвергал религию, но предпочитал держаться от нее подальше. Если кто-нибудь спрашивал меня о моей вере, я отвечал, что я буддист, и это отчасти было правдой. Я много читал о далай-ламе и находил мудрость и утешение в его словах в самые трудные времена.

– Спасибо, не надо. Я не христианин, – ответил я, возможно, чуть грубее, чем хотел.

Мужчина слегка растерялся. Он смотрел на меня, пытаясь понять, чем вызвана такая реакция.

– Ничего страшного, – сказал он в конце концов. – Вижу, вы еще не все открытки раздали. Ну, не буду вам мешать. Спасибо, что разрешили погладить Боба.

Мне стало стыдно за свой резкий ответ. Но даже под Рождество я не хотел разговаривать о религии.

Вскоре я забыл о мужчине с флаерами, тем более что подошел еще один постоянный покупатель.

– Привет, Джереми! – крикнул я. – У меня есть для тебя подарок!

Открытка порадовала мужчину. Он с удовольствием прочитал поздравление и хихикнул при виде улыбающейся рожицы Боба.

– Прости, Джеймс, но у меня нет с собой наличных, – извиняющимся тоном проговорил он.

– Не волнуйся, ты и так в этом году потратил на «Big Issue» больше, чем нужно, – улыбнулся я. – Я просто хотел сказать спасибо.

– Ну, хорошо. Счастливого Рождества вам обоим! Надеюсь, вы хорошо проведете праздники.

За следующие полчаса этот разговор повторился еще с полдюжины раз. Некоторых покупателей я знал по имени, но большинство помнил просто потому, что они когда-то брали у меня журналы. И каждый получал свою открытку, независимо от того, находились у него деньги на «Big Issue» или нет. Сегодня это волновало меня в последнюю очередь.

По случаю близкого Рождества час пик сократился до получаса пик – многие ушли с работы пораньше и уже сидели дома, в тепле и уюте. Счастливые!

Я был так занят разговорами и раздачей открыток, что мужчина в костюме вылетел у меня из головы. Я думал, он давно ушел, но, когда оглянулся, обнаружил, что он все еще здесь и листовок у него осталось совсем немного.

Мне до сих пор было немного совестно за то, как резко я ему ответил, поэтому я подошел к нему с Бобом на плече и протянул открытку:

– Вот, возьмите. Надеюсь, я вас не обидел. С Рождеством!

Мужчина принял подарок с улыбкой и громко рассмеялся, увидев нарисованную кошачью мордочку:

– Чудесно!

Народу на улице почти не было, так что я решил воспользоваться моментом и достал сигарету.

– Курите? – спросил я, протягивая незнакомцу пачку.

– Нет, спасибо.

– Откуда вы?

– Из Лондона… через Южную Африку и Нью-Йорк. Сложно объяснить, – усмехнулся он.

– Жизнь вообще сложная штука, – кивнул я.

– Точно.

– И про что будет ваша рождественская проповедь? – спросил я, затягиваясь сигаретой.

– Послания из Библии, относящиеся к этому времени года. Ну, знаете, ничего особенного, – улыбнулся мой собеседник.

– Не знаю. – Я покачал головой. – У меня с детства натянутые отношения с религией.

– Да? А по вам не скажешь.

– В смысле?

– Ведете вы себя вполне по-христиански.

Я напрягся, ожидая, что меня втянут в религиозную дискуссию, но не хотел снова грубить этому священнику.

– То есть?

– Деяния апостолов, глава двадцать, стих тридцать пять, – улыбнулся он, словно желая меня проверить.

– И что там? – невольно заинтересовался я. – В этом тридцатькаком-то стихе?

Секунду мужчина смотрел на меня, словно раздумывая, а потом с выражением произнес:

– «Я тем самым показал вам, что, так трудясь, надо поддерживать немощных и что мы должны помнить слова, сказанные Господом Иисусом: “Блаженнее давать, чем получать”».

Я покачал головой, не вполне понимая, что он хотел этим сказать.

– Я невольно прислушивался к вашим разговорам и заметил, что, вручая людям открытки, вы радовались куда больше, чем когда получали от них деньги.

– И?

– И я подумал: вот человек, который понял, что блаженнее отдавать, чем получать.

Я улыбнулся, не зная, что еще сказать. На мгновение повисло неловкое молчание.

– Но я уже раздал все листовки, так что пора домой, надо работать над проповедью. Кто знает, может, упомяну и вас с Бобом.

– Ммм?..

– Как, вы не слышали притчу об уличном торговце журналами и его рыжем коте? Да ладно, ее все знают!

– Я смотрю, с чувством юмора у вас все в порядке! – рассмеялся я и похлопал мужчину по спине.

– Простите, привычка.

Мы пожали друг другу руки.

– Счастливого Рождества… простите, не знаю, как вас зовут.

– Джеймс.

– Счастливого Рождества, Джеймс. И тебе, Боб, конечно, тоже! – И мужчина ласково погладил кота.

Вскоре он исчез в метро.

Прошло совсем немного времени, и мы с Бобом последовали за ним. Против обыкновения мы решили ехать домой на метро. Да, дорога от станции займет больше времени, зато Боб сможет по пути заглянуть в любимый парк и сделать свои дела. А я заодно разомну ногу, которая снова начала болеть от долгого стояния на холоде.

В вагоне метро я наткнулся взглядом на помещенное на стене стихотворение из цикла «Стихи подземки». Их начали размещать в вагонах в 1986 году для популяризации поэзии, и я с удовольствием приобщался к прекрасному по дороге на работу или домой. Правда, в этот раз приобщиться не получилось – стихотворение попалось слишком современное, и я толком не понял, о чем речь. Вскоре мои мысли вернулись к событиям прошедшего дня, в частности к разговору с проповедником.

Конечно, главные слова из отрывка, который он процитировал, я слышал и прежде. Более того, они даже встретились мне в одной из открыток, которые я сегодня раздавал. Правда, я подумал, что это слова какого-нибудь деятеля Викторианской эпохи, приуроченные к Рождеству. Хотя следовало узнать цитату из Библии.

Нет, я не собирался обращаться к христианству и идти на рождественскую проповедь священника. Думаю, без нас с Бобом его паства не оскудеет. И все-таки я с удовольствием вспоминал нашу беседу, его мудрость и спокойствие, сдержанную манеру говорить. Признаюсь, я не ожидал такого от священника. И он был чертовски прав: последние дни научили меня кое-чему очень важному. Я испытывал неподдельную радость всякий раз, когда лица людей освещались улыбками при виде моего скромного подарка. И внутри у меня что-то переворачивалось. Священник, точнее Иисус, точно подметил: иногда действительно куда приятнее отдавать, чем получать.

После мы спустились на Олд-Комптон-стрит, откуда я собирался двинуться к Кембридж-Серкус. Там, к счастью, царили тишина и спокойствие. В этом квартале почти не было магазинов, только бары и рестораны, но большинство из них закрылись под Рождество. Нам встретилось несколько компаний, уже начавших праздновать, но они не шумели, и я без труда услышал чей-то крик, далеко разнесшийся в холодном зимнем воздухе.

– Эй, приятель! – кричали с боковой улицы.

Я обернулся и увидел человека, вынырнувшего из подворотни. Он на ходу зажигал сигарету. Плотно сбитый мужчина лет тридцати был одет в длинное кожаное пальто, и на шее у него красовался шерстяной клетчатый шарф. Я сразу понял, чем он занимается, – опыт прошлых лет подсказал. Этот человек торговал наркотиками.

– Сто лет тебя не видел! – начал он.

– Что?

– Я тебя помню. Я на время уезжал из Лондона.

Я сложил два и два. Скорее всего, я покупал у него наркотики, когда плотно сидел на игле. Правда, я его совершенно не помнил, но это неудивительно. Я дошел до такого состояния, что порой забывал, как меня зовут, что уж говорить об очередном наркоторговце, снабжавшем меня наркотой. Вероятно, он попал в тюрьму и недавно вышел. И сразу же взялся за старое.

– Ну что, как насчет подарка на Рождество? – Человек нервно оглянулся, проверяя, все ли чисто вокруг, потом достал пакетик с белым порошком и потряс в воздухе передо мной: – Сносит башку на раз, можешь мне поверить.

Я шарахнулся от него, как от прокаженного:

– Нет, спасибо. Я завязал.

Мужчина смерил меня недоверчивым взглядом:

– Да ладно. За мой счет. Бесплатный образец.

– Говорю тебе, я завязал.

Наркоторговец выглядел раздосадованным.

– Точно? – Он покосился на меня, ожидая, что я начну убеждать его в обратном. Но я прошел слишком длинный путь, чтобы сейчас с него сойти.

– Точно. – И я отошел подальше от этого громилы.

Казалось бы, разговаривать нам больше было не о чем, но мужчина явно не собирался сдаваться. Он снова встал у меня на пути. Улица обезлюдела, и мне было не по себе. Мало ли что ему в голову взбредет…

Я понимал, что происходит. Под Рождество дела у наркоторговцев идут особенно бойко. Наркоманы знают, что во время праздников достать дозу будет нелегко, поэтому покупают с запасом. Впрочем, многие успевают потратить все еще до Рождества и возвращаются за добавкой. Тогда продавцы наркотиков задирают цену. В это время года они продают наркотики дороже, пользуясь слабостью своих клиентов и понимая, что выбора у тех нет.

Этот верзила пока только присматривался. Он надеялся, что я заглочу наживку и он сможет на мне подзаработать. Несколько лет назад так бы и случилось – я бы ни за что не отказался от «бесплатного образца». Но теперь я был другим человеком. Пусть делает со мной что хочет, но на иглу я больше не сяду.

– Послушай, – начал я так спокойно, как только мог. – Все в порядке. Мне ничего не нужно. Я просто иду на работу.

Настроение у верзилы испортилось окончательно.

– Да ладно тебе. Давай поможем друг другу.

Он стал наседать на меня с грозным видом и попытался втиснуть пакет с порошком мне в руку. Но он подошел слишком близко – и это стало его ошибкой. Послышалось грозное «миаааау!», рыжая лапа метнулась вперед, и в следующую секунду мужик приплясывал на месте, тряся раненой рукой.

Этот человек сразу не понравился Бобу; я почувствовал, как кот напрягся, едва тот вышел из подворотни. А стоило наркоторговцу вторгнуться в мое личное пространство, и Боб, не раздумывая, кинулся меня защищать.

Верзила баюкал пострадавшую конечность, бросая на нас злобные взгляды.

– Это что еще за хрень? Карманный тигр? – спросил он, продолжая держаться на безопасном расстоянии.

Боб в ответ раздраженно зашипел, заставив наркоторговца отступить еще на шаг.

– Нет, просто личный телохранитель. – Я позволил себе улыбнуться.

Насколько я видел, обошлось без крови. Наркоторговцу повезло – Боб, видимо, решил его просто попугать и спрятал когти. В противном случае он бы так легко не отделался.

Громила тем временем отошел от испуга и начал снова к нам подбираться. Но я уже понял, как нужно действовать. Решительно шагнув вперед, я отодвинул его в сторону и, не оглядываясь, быстро пошел к Кембридж-Серкус. Я не знал, идет он за нами или нет, но рисковать не хотел. Мостовая предательски скользила под ногами, но я не сбавлял шаг. На углу, ярдах[6] в тридцати вниз по улице, стояла группа людей, и я надеялся, что, когда мы с ними поравняемся, наркоторговец от нас отстанет.

Я почувствовал, как Боб устраивается у меня на плечах так, чтобы не выпускать неприятеля из виду. Теперь рыжий хвост свисал мне на грудь, а кот внимательно следил за передвижениями наглеца. Судя по громкому шипению Боба, тот все не унимался и шел за нами. Или намеревался это сделать. Я ускорил шаг, стараясь как можно быстрее добраться до людей. Время словно замедлилось; скорее всего, я потратил меньше минуты, чтобы преодолеть эти тридцать ярдов, но мне казалось, что мы никогда не дойдем.

Смешавшись с толпой, я наконец вздохнул с облегчением, хотя успокоился далеко не сразу. В прошлом такие встречи не были для меня редкостью, но те дни давно миновали, и сегодня я не был готов к столкновению с агрессивным торговцем наркотиками. Он был настоящим стервятником, одним из тех, кто нападает на самых слабых и беззащитных. Такие люди без зазрения совести (хотя о какой совести я говорю?) выманят у бездомного последний пенни. Тем, кто упрятал его за решетку, стоило выкинуть ключ от камеры.

Когда мы пришли на Нил-стрит, я все еще был на взводе. Меня трясло, но я ни на секунду не забывал, кого стоит благодарить за свое спасение.

Боб не в первый раз вставал на мою защиту. На станции «Эйнджел» и на Ковент-Гарден он без труда вычислял тех, от кого стоит держаться подальше. Порой мне казалось, что у него есть внутренний радар, и, слава богу, сегодня он опять сработал.

Но я не собирался позволить этому досадному эпизоду испортить нам с Бобом день. В последнее время в моей жизни случилось слишком много хорошего, чтобы одна неприятная встреча все омрачила. Поэтому я выбрал местечко на Джеймс-стрит и начал играть рождественские песни.

Мой обычный репертуар состоял в основном из мрачноватых современных рок-композиций Джонни Кэша и Nine Inch Nails. Особенно я любил песню «Wonderwall» группы Oasis. Но я прекрасно понимал, что эти композиции не слишком подходят ко времени года, и заранее подготовил праздничный плейлист.

Я надеялся, что в такой холод моя музыка поможет людям согреться и напомнит о настоящем значении Рождества. Ну и конечно, я рассчитывал, что они дадут мне немного денег. Да, а еще пару лет назад я и представить не мог, что буду играть такие мелодии.

Начал я с главной рождественской композиции – «Бубенцы звенят». Эта веселая и бодрая мелодия отлично подходит для гитары. И к тому же все ее знают. Потом я сыграл «Я видел, как мама целует Санта-Клауса» и ускоренную панк-версию «Белого Рождества». Прохожие оценили мой творческий порыв, и в чехле зазвенели первые монеты.

Просто стоять и играть на морозе мне было скучно, поэтому я стал импровизировать. Поскольку кот снова вышел из дому в костюме Санта-Лапкуса, я пел «С Бобом по полям радостно лететь», «Но задорный Боб душу веселит» и даже «Бобенцы, Бобенцы, Бобенцы звенят!».

Вряд ли кто-то из прохожих заметил, что я делаю, а если и заметил, откуда ему было знать, при чем здесь Боб. Зато мне было весело – я наконец-то искренне радовался Рождеству и хотел поделиться этой радостью с окружающими.

Впрочем, некоторые и без того уже вовсю веселились. По улицам бродили компании подвыпивших людей, приступившие к празднованию Рождества; из пабов то и дело вываливались шумные группы хорошо одетых лондонцев, разогретых алкоголем.

Где-то через час на нас с Бобом обратили внимание несколько офисных сотрудников. Видимо, они только что плотно пообедали и теперь были не прочь поразмяться под «Бубенцы». Сперва они только подпевали, а потом начали танцевать.

Правда, деньжат мне ни один не подбросил, но я особо и не рассчитывал. У людей праздник, когда им думать о чужих проблемах?

К сожалению, попадались и те, кому даже под Рождество не давал покоя уличный музыкант с котом. Я давно привык к выкрикам «Найди работу, ленивый засранец!», «Даже кот поет лучше тебя», «Подстригись, гребаный хиппи!». Из года в год одно и то же. И я бы очень хотел сказать, что со временем перестал обращать на них внимание, но не могу. Обидные слова всякий раз причиняли мне боль. Эти люди понятия не имели, как я очутился на улице, и ничего обо мне не знали. Но хуже того, они даже не хотели знать.

К счастью, таких было немного. За несколько часов я заработал почти двадцать фунтов и несколько раз имел неприятную беседу с кураторами благотворительных организаций на Ковент-Гарден, следившими за порядком на площади, а также за тем, чтобы у всех работавших на улице были лицензии. Один из них даже прогнал нас с Бобом, но я отошел за угол, выждал десять минут и вернулся. Правда, я понимал, что рано или поздно за меня возьмутся всерьез, поэтому подсчитал выручку, убрал гитару в чехол, подождал, пока Боб заберется ко мне на плечи, и пошел в сторону Нил-стрит.

И только там я вспомнил об оставшихся в рюкзаке открытках. Но кому я сейчас мог их отдать?

К счастью, на пути мне попались старое итальянское кафе и магазин, где торговали сэндвичами, возле которого я нередко стоял с гитарой еще до того, как приступил к продаже «Big Issue». Кафе принадлежало чудесному семейству, и синьора средних лет порой угощала меня бесплатными сырными шариками. Я решил зайти и посмотреть, работает она там еще или нет. К моей большой радости, оказалось, что работает.

Когда я вручил ей открытку, синьора растерялась.

– Знаю, что опоздал с этим на два года, но счастливого Рождества, – сказал я. – И спасибо за то, что были ко мне добры.

Заглянув в открытку, синьора широко улыбнулась.

– Да, да, припоминаю, – кивнула она. – Давненько вас тут не видела. Как поживаете?

– Хорошо, спасибо моему рыжему другу, – засмеялся я, показав на Боба.

Попрощавшись с синьорой из кафе, я решил поехать на станцию «Эйнджел». Мне еще нужно было купить подарок для Бэлль, и я хотел пробежаться по тамошним магазинам. Те, что находились на Ковент-Гарден, были слишком шумными и дорогими.

На улице быстро темнело и холодало с каждой минутой. Чувствовалось, что скоро снова пойдет снег. В метро Боб заерзал у меня на плечах, непрозрачно намекая на то, что хочет в туалет. Поэтому, едва поднявшись на поверхность, мы поспешили в небольшой парк на Ислингтон-Грин.

Там было тихо и безлюдно, что неудивительно, ведь даже на скамейках лежал толстый слой снега. Ветер завывал среди черных ветвей с такой силой, что порой заглушал шум едущих мимо парка машин. Я стоял, курил, и меня не покидало ощущение, что я нахожусь где-то за городом, а не в самом сердце Лондона.

В теплое время года Боб непременно воспользовался бы случаем и поохотился в кустах на мышей и птичек, но сейчас погода не располагала к прогулкам на природе. Скрывшись за живой изгородью, он вернулся буквально через секунду и забрался ко мне на плечи.

Перейдя дорогу, я повернул в сторону Камден-пэсседж, узкой улицы, которая вела обратно к станции метро. Там я надеялся укрыться от ветра. Вопреки ожиданиям, на Камден-пэсседж было полно людей, преимущественно тех, кто, как и я, в последнюю минуту кинулся за подарками, а также праздношатающихся, которых притягивали местные модные кафе, рестораны и магазины, торгующие произведениями искусства и антиквариатом. Я обычно обходил последние стороной, но сегодня собирался заглянуть в те из них, что прятались в крошечном переулке по соседству и по ассортименту больше напоминали блошиный рынок. Путь туда был неблизкий, но я надеялся найти что-нибудь для Бэлль.

Цены на большинство товаров разили наповал, я ни за что на свете не мог позволить себе купить их. Но в одном магазинчике я заметил разложенные на прилавках украшения, многие из которых стоили около десяти фунтов.

– Посмотрим, Боб? – спросил я.

Продавец встретил нас очень радушно, он явно не имел ничего против кота в магазине.

– Добрый вечер, сэр. Какой у вас чудесный кот.

Не помню, когда меня в последний раз называли сэром или чтобы продавец был так мне рад. Обычно работники магазинов пристально следят за каждым моим шагом, и я почти слышу их мысли: «Это еще что за оборванец? Что он задумал? Может, собирается что-то украсть?»

Воодушевленный, я несколько минут с увлечением копался в кольцах, серьгах и ожерельях.

Одно украшение бросилось мне в глаза. Это были металлические сережки, похожие на скульптуру. Я хорошо знал вкус Бэлль – и сразу понял, что они ей понравятся.

Вот только бирки на них не было, и я заподозрил худшее. Я боялся, что продавец назовет слишком высокую цену и мне придется уйти ни с чем. Но все же решил рискнуть.

– Сколько стоят эти серьги? – спросил я.

Ответ меня приятно удивил:

– Восемнадцать фунтов.

Правда, для меня это все равно было дороговато, и, видимо, это отразилось на моем лице.

– Подождите, я готов сделать вам скидку. Как насчет… скажем, пятнадцати фунтов?

– Договорились!

По широкой улыбке продавец понял, что сделал мне день счастливым.

Он даже упаковал серьги в красивую коробочку, которую положил в белый подарочный пакет.

– Счастливого Рождества вам обоим! – пожелал он нам с Бобом на прощание.

– И вам, – улыбнулся я.

Я был очень доволен собой. Бэлль всегда была мне добрым другом, а я ни разу не сделал ей достойного подарка. Если подумать, я никогда никому ничего путного на Рождество не дарил. «Но мне удалось победить внутреннего Скруджа!» – со смехом подумал я, выходя из магазина.

– Так, а теперь было бы неплохо подзаработать, чтобы за это заплатить, – сказал я Бобу.

Мои слова были шуткой лишь отчасти. Запасы «Big Issue» подошли к концу, так что мы с котом направились через Ислингтон-Хай-стрит к расположенной на той стороне улицы стойке координаторов.

Никаких признаков тележки с журналами там не наблюдалось, зато мы обнаружили человек десять продавцов в фирменных красных накидках. Они переступали с ноги на ногу, курили и прихлебывали колу и пиво из банок.

– И где журналы? – поинтересовался я, кивая на то место, где обычно стоял координатор.

– Этот пункт закрылся на Рождество. Везучие засранцы, – буркнул один из продавцов.

– И где нам брать товар?

– На Ковент-Гарден.

– Вот блин, я только что оттуда! – недовольно протянул я.

– Ну или в головном офисе в чертовом «Воксхолле», – вмешался в наш разговор другой продавец.

Да, для тех, кто работал в этой части Лондона, новости были не самые лучшие. Впрочем, я в любом случае собирался еще вернуться на Ковент-Гарден, и тамошнего координатора я знал хорошо, так что не слишком переживал. А вот остальных мне было искренне жаль.

Один из них выглядел очень подавленным. Должно быть, рассчитывал на вырученные за журналы деньги протянуть следующие несколько дней. Я знал, как мало порой удерживает бездомных на краю пропасти, и надеялся, что этот человек не сорвется.

К нам подошел мой знакомый, Винс. Он торговал журналами на дальнем конце Верхней улицы, неподалеку от Хайбери-корнер. И всегда поражал меня своей отзывчивостью и великодушием.

– У нас что, корпоративная вечеринка? – хохотнул Винс.

Несколько человек рассмеялись, но другие никак не отреагировали на шутку.

– Ну, раз ни у кого нет журналов, почему бы нам не пойти выпить? В конце концов, это время для веселья, тра-ла-ла-ла-ла и все такое, – не поддавался всеобщему унынию Винс.

Многие покачали головой. Думаю, у некоторых в прошлом были проблемы с алкоголем, и они не хотели возвращаться к старым привычкам. У других наверняка не нашлось лишних денег. И я прекрасно понимал, почему у этих людей нет настроения веселиться.

Мне, впрочем, идея Винса показалась привлекательной. Сейчас мы ничем не отличались от сотрудников какой-нибудь компании, так почему бы нам и в самом деле не устроить корпоратив? На Ковент-Гарден отмечали конец года и банкиры из Сити, и дворники из Камдена, а мы чем хуже?

Правда, была одна проблема.

– Сомневаюсь, что кто-нибудь пустит нас в паб, – сказал я, оглядев нашу разношерстую и не слишком опрятную толпу. – Особенно меня с Бобом.

– Ты прав… Хотя есть у меня одна идея! – Винс подмигнул мне, и я понял, что дело в шляпе.

Несколько продавцов отстали по дороге, но большинство последовали за Винсом в небольшой частный скверик рядом с Камден-пэсседж. Мы с Бобом заглядывали туда несколько раз, благо ворота всегда были открыты. Я помнил, что возле сквера есть паб. Видимо, на него Винс и нацелился.

Мы скинулись по пятерке, потом стали решать, кто из нас выглядит наиболее презентабельно. Выбрали парня по имени Гевин – у него единственного была приличная стрижка, да и голос довольно приятный. Понятия не имею, как он оказался среди продавцов «Big Issue», на нашем фоне он смотрелся белой вороной. Сняв накидку, Гевин направился в бар с еще одним парнем. Вскоре они вернулись с подносом, уставленным кружками с пивом.

– Держите, ребята, – сказал Гевин.

– Ну, будем здоровы! – объявил Винс. – Счастливого Рождества!

Было холодно, и мы уже начали приплясывать на месте, чтобы согреться. Я отпустил Боба погулять, и кот отправился исследовать окрестности. Снег в сквере недавно расчистили, поэтому здесь у него было больше шансов найти что-нибудь интересное, чем в парке на Ислингтон-Грин.

Мы не слишком хорошо друг друга знали, так что поначалу разговор не клеился. Но пиво сделало свое дело, и мы стали обмениваться историями из повседневной жизни продавцов «Big Issue». Кто-то принялся жаловаться на качество журнала. Я и сам в последнее время заметил, что содержание оставляет желать лучшего.

– Ерунду какую-то печатают, неудивительно, что люди не хотят покупать, – сказал продавец, поднявший эту тему. Остальные его поддержали.

Затем снова повисло неловкое молчание. Мы потягивали пиво и искоса поглядывали друг на друга. Я знал, что остальные продавцы относятся ко мне слегка настороженно, ведь мы с Бобом были в некотором смысле знаменитостями. В Интернете можно было найти несколько видео с моим рыжим котом, а еще про нас напечатали статью в «Ислингтон трибьюн». После выхода газеты с нашей фотографией я не раз натыкался на завистливые и откровенно враждебные взгляды «коллег». Это они еще не знали (и я очень надеялся, что не скоро узнают), что я собрался писать книгу о Бобе. Правда, несколько продавцов видели меня с человеком из издательства, который будет мне помогать. Мы встретились с ним в кафе, когда непогода только начинала наступление на Лондон. Мы сидели на открытой веранде (внутрь нас с котом не пустили), и я, периодически шмыгая носом от холода, рассказывал историю нашего с Бобом знакомства. Но вряд ли те, кто нас видел, поняли, что происходит. Да я и сам мало верил в успех этого дела. У меня было не больше шансов стать писателем, чем у Боба – выиграть на выборах в мэры Лондона. Иными словами, ноль (при всем уважении к многочисленным талантам моего кота). И все же я не собирался рассказывать об этом остальным продавцам. Они и так считают меня чужаком, не нужно подливать масла в огонь.

К сожалению, наша известность кому-то показалась удачной темой для разговора.

– Вам-то хорошо, – проворчал пожилой торговец в грязном сером пальто, сетовавший на то, как тяжело продавать журналы в мороз. Я несколько раз видел его на Камден-пэсседж. – Вы у нас знаменитости.

– Только за газ платить все равно приходится, – вздохнул я. – Поверь, мы с вами в одной лодке.

– Сомневаюсь, – хмыкнул он.

Мы разговорились. Он не вдавался в детали, да это было и ни к чему. У всех у нас истории примерно одинаковые: тяжелое детство, разрушенные семьи, алкоголизм или наркомания. Он сказал, что живет сейчас в приюте для бездомных, но скоро его оттуда выгонят, поскольку он торчит там слишком долго.

– И где же ты встретишь Рождество? – спросил я.

– Это ты мне скажи. – Он невесело пожал плечами.

Я прекрасно понимал, каково это. Несколько лет назад я и сам скитался по приютам и ночевал на улицах Лондона. Теперь у меня, по крайней мере, есть крыша над головой! Разговор за кружкой пива открыл мне глаза на то, какой я все-таки везунчик. Я чуть было не предложил бездомному продавцу пожить у меня, но потом понял, что ничего не выйдет. Бэлль собиралась обосноваться у нас на несколько дней после Рождества, и места для еще одного человека в квартире не было.

– Закурить у кого-нибудь есть? – спросил самый молодой продавец, светловолосый парень, которому на вид нельзя было дать больше двадцати пяти лет.

Я уже сталкивался с ним раза два, и что-то в нем меня смущало. Он выглядел слишком молодым и неопытным для торговца «Big Issue». Сегодня парень вел себя вполне дружелюбно. А у меня как раз завалялось в пачке несколько сигарет.

– Держи, – сказал я.

– Спасибо, Джеймс.

Я удивился – не думал, что он знает, как меня зовут. Мы разговорились, парень стал расспрашивать о Бобе и о том, как мы нашли друг друга. Я рассказывал эту историю уже миллион раз, но с удовольствием повторил на бис.

– У меня был рыжий кот в детстве. Его звали Фоззи, в честь медведя из «Маппет-шоу», – сказал парень.

Боб обычно не подпускал к себе других продавцов, но новому знакомому даже разрешил себя погладить.

– Классный кот, – с улыбкой вздохнул парень.

– Кто-нибудь хочет еще пива? – спросил Винс.

– Еще кружечку – и домой, – сказал я.

Гевин отправился в бар и опять вернулся с полным подносом.

После второй кружки пива мы совсем расслабились и развеселились. У Винса обнаружился талант комедианта, он здорово пародировал контролеров «Big Issue», следивших за тем, чтобы продавцы соблюдали правила. Все смеялись, и я наконец-то почувствовал себя частью компании. Признаюсь, последний год я не слишком ладил с другими продавцами. На меня писали доносы координаторам (мол, кто-то видел, как я продаю журналы на ходу, что запрещено, или торгую не на своем месте), и я оставался без работы. Были и те, кто пытался выжить нас с Бобом со станции «Эйнджел». Участки у метро традиционно считаются бесперспективными, но мы с рыжим сломали сложившийся стереотип, и некоторые попытались на этом нажиться. Безуспешно, кстати.

Весь год я старался держаться подальше от остальных продавцов. Мне было неуютно с ними, я им не доверял. Но всего час в обществе этих людей (и пара кружек пива) заставили меня взглянуть на них иначе. Я понял, что мы очень похожи. Они такие же люди, и в глубине души чувствуют то же, что и я. А еще они, как и мы с Бобом, пытаются выжить. Мечтают встретить Рождество с крышей над головой и какой-никакой едой на столе.

Так я получил еще один важный урок. Не стоит судить о книге по обложке.

Я ушел первым. Винс предлагал мне остаться, но я хотел вернуться домой до того, как на Лондон обрушится очередная снежная буря. К тому же на улице стало совсем холодно, и Бобу не терпелось свернуться клубком у любимой батареи. Мы запрыгнули в автобус; я закинул гитару на полку, а рюкзак поставил рядом. Пакет с подарком для Бэлль я положил между ног, чтобы не потерять.

Еще один долгий, насыщенный событиями день остался позади. Я был совершенно без сил; в желудке булькали две пинты пива, ноги обдувал горячий воздух из автобусной печки, я согрелся и не заметил, как задремал. Проснулся я незадолго до нашей остановки в Тоттенхэме. Точнее, Боб меня разбудил. Он словно почувствовал, что дом близко, и запрыгнул ко мне на колени. Таким образом он не раз и не два будил меня после тяжелого рабочего дня.

Поморгав, я сообразил, где мы, и дальше действовал на автопилоте. Нажал на красную кнопку «стоп», схватил рюкзак и гитару, помог Бобу забраться на плечи и выскочил из автобуса. На улице было темно, покрытые неровной коркой льда тротуары коварно поблескивали под ногами. Только добравшись до дому, я сообразил, что потерял серьги.

– О нет! – Я хлопнул себя по лбу. – Подарок!

Я не в первый раз забывал вещи в автобусе или метро. Я привык терять сумки и рюкзаки, но сейчас было совсем другое дело. Я оставил в автобусе подарок! И теперь жутко на себя злился. Я чувствовал себя дураком. Ну как можно быть таким растяпой? Почему я не посмотрел под ноги, почему не вспомнил про пакет? После всего хорошего, что случилось за последние сорок восемь часов, потеря подарка стала горькой пилюлей, вернувшей меня в непростую действительность. В ту ночь я едва смог уснуть.

И все же я решил выждать часа два, чтобы у моего подарка было больше шансов попасть на Бейкер-стрит, и сперва заехать на Ковент-Гарден. Я заскочил домой, взял гитару, оставшиеся журналы и Боба, который уже весь извелся, хотя я отсутствовал не так долго. Кот с удовольствием нарядился в костюм Санта-Лапкуса, и я невольно залюбовался рыжим.

– Как ты смотришь на то, чтобы прогуляться в этом замечательном костюме еще раз, прежде чем убрать его в шкаф до следующего года? – подмигнул я Бобу.

Кот кинулся к двери. Судя по всему, идея ему понравилась.

Автобусы после вчерашнего навевали на меня тоску, поэтому мы направились к метро. Поезда шли без перебоев, и уже через час мы были на Ковент-Гарден.

По площади гуляли люди, которым не терпелось окунуться в праздничную атмосферу. Воздух звенел от радостного смеха и рождественских мелодий. Я нашел хорошее место в начале Джеймс-стрит, достал гитару и заиграл «Бубенцы звенят». Прохожие то и дело останавливались, чтобы сказать «привет» или подпеть мне. Одна семья простояла с нами десять минут. Мы с детьми пели хором песню за песней и откровенно наслаждались происходящим.

В сочельник Боб решил показать себя во всей красе и совершенно откровенно заигрывал с толпой. То и дело раздавались восторженные возгласы гуляющих – кот грациозно вставал на задние лапы, чтобы взять лакомство, или ухитрялся как-то по-особенному вальяжно разлечься на тротуаре в своем красивом костюме. За несколько часов его сфотографировали, наверное, раз сто. И кто знает, сколько снимков выложат в Интернет! Там и так уже были десятки его фотографий и несколько видео на YouTube. Такими темпами он скоро попадет в Книгу рекордов Гиннесса как самый фотографируемый кот. При мысли об этом я улыбнулся.

К нам подошли двое постоянных наших слушателей; у них в офисе сегодня был сокращенный рабочий день, и они уже направлялись домой. Каждому я вручил по открытке с кошачьей мордочкой.

– Готовы к праздникам? – спросила меня дама средних лет. Насколько я помнил, ее звали Патриция.

– Готовы, – улыбнулся я. – А вы?

Патриция приуныла.

– А мне еще готовить рождественский обед на четырнадцать человек. Не представляю, как я это выдержу, – вздохнула она.

– Боже… Да, хорошо, что мы с Бобом празднуем Рождество вдвоем. И почти ничего не готовим, – сочувственно улыбнулся я.

– Звучит заманчиво. Можно с вами? – рассмеялась Патриция. Кажется, ее слова были шуткой лишь отчасти.

К двум часам народу на площади стало заметно меньше. Люди расходились по домам, чтобы завершить последние приготовления к Рождеству. Я решил последовать их примеру.

– Ладно, Боб, хорошего понемножку. Закругляемся на сегодня, – сказал я.

Какое-то время мы просто гуляли по праздничному Лондону, словно обычные горожане. Ковент-Гарден выглядела – и пахла! – абсолютно волшебно. Развешанные повсюду гирлянды переливались разноцветными огнями, в воздухе висел аромат жареных каштанов и глинтвейна. Несколько уличных артистов еще выступали в центре площади, где дорабатывала последние часы рождественская ярмарка. Мы с Бобом прошлись между рядов. Кот бежал на поводке и с любопытством принюхивался к незнакомым запахам. Многие торговцы уже собирались уходить, некоторые предлагали покупателям огромные скидки, желая распродать остатки товара. Я заглянул в палатки с ювелирными украшениями в надежде найти замену сережкам, но глаз ни за что не зацепился. К тому же я не был готов расстаться еще с пятнадцатью фунтами.

И тем не менее ярмарка оказалась настоящим испытанием для моей выдержки. Я бил себя по рукам, чтобы не накупить рождественских сладостей. Правда, банкой лукового чатни[7] все-таки соблазнился, но решил, что заслужил ее. А еще долго смотрел на рождественский пудинг, но потом вспомнил, что Бэлль принесет свой, поэтому устоял перед искушением.

Ну, или почти…

Я все-таки купил коробку шоколадных конфет для Бэлль, чтобы не оставить ее без подарка, если в бюро находок не окажется моего пакета. К тому же у меня возникла мысль сделать подарок своими руками, и я собирался вечером этим заняться. Я постепенно начинал по-другому смотреть на произошедшее. Все-таки это не конец света. В моей жизни случались вещи куда более страшные. И Бэлль, несомненно, меня поймет.

С дальнего конца площади доносились рождественские гимны в исполнении волонтеров из «Армии спасения»:

Ночь тиха, ночь светла…

«Так и есть», – сказал я себе. Все тихо и спокойно. И будущее, по сравнению с моим темным прошлым, кажется довольно светлым. Мне есть за что быть благодарным судьбе.

Пока я разглядывал пудинги и выбирал конфеты, Боб лазал под прилавками, исследуя все ярмарочные закоулки. Но в половине третьего я подхватил его на руки и направился к выходу мимо парня на моноцикле, который развлекал публику в западной части площади.

– Давай, Боб. Нужно проверить, не объявился ли наш пакет на Бейкер-стрит, а потом можно ехать домой.

Мы направлялись к Лестер-сквер, когда Боб завозился, давая понять, что хочет в туалет. Я вспомнил, что поблизости есть несколько мест, где он сможет сделать свои дела, поэтому мы развернулись и пошли в другом направлении.

Я срезал путь через Нилс-ярд и вышел на Монмут-стрит с другой стороны отеля «Ковент-Гарден». И увидел человека, лежащего на тротуаре. Даже издалека было понятно, что ему лет двадцать, не больше. Свернувшись калачиком на картонках, он тщетно пытался спрятаться от трескучего мороза под старым спальным мешком и потертым серым одеялом. Я перебежал через дорогу и подошел к нему поближе. На голове у парня была шерстяная шапка, на руках – перчатки без пальцев. Покрытое грязью лицо покраснело от холода; борода свалялась неопрятными клоками, а волосы, наверное, вообще забыли, как выглядит расческа. Не исключено, что они кишели вшами, настоящим проклятием бездомных, которым в зимнее время года негде помыться и привести себя в порядок. Этот парень выглядел так, будто не был в душе минимум месяц.

Я смотрел на него и не верил своим глазам. Нет, меня потрясло не то, что человек в такой холод спит на улице. Все дело в том, где он спал. Именно здесь, на этом самом месте, я пережил худший сочельник в своей жизни. И от такого совпадения меня пробрала нервная дрожь.

Примерно через год после того, как я начал бродяжничать, я опустился на самое дно. Несколько раз я пытался найти работу, но нигде не хотели меня брать. Тогда я начал красть мясо в супермаркетах и перепродавать в пабы, а на вырученные деньги покупал наркотики. В то время я жил по принципу «будь, что будет» – героин полностью подчинил меня. Он был моим единственным другом и утешением, единственным способом забыться. Круглые сутки я думал только о нем.

В сочельник, когда все нормальные люди уже сидели дома с семьей, я пришел на Монмут-стрит и разложил картонки точно на этом месте. Оно не просто так мне приглянулось. Этот кусок тротуара находился перед магазином винтажной одежды по соседству с шикарным отелем «Ковент-Гарден». Примерно в двух-трех футах от земли на стене размещались два больших вентилятора (они до сих пор там находились), которые гнали воздух с кухонь отеля. Пусть не горячий, он все-таки был на несколько градусов теплее уличного, что очень важно для человека, которому предстоит провести зимнюю ночь под открытым небом.

Я довольно часто спал под вентиляторами, к большому неудовольствию местных продавцов. Дама, работавшая в магазине одежды, особенно меня невзлюбила. Она принадлежала к числу людей, не испытывающих ни малейшего сочувствия к тем, кто живет на улице или продает «Big Issue». Дама полагала, что все мы неудачники, оказавшиеся за бортом жизни исключительно по своей вине. Она не задумывалась о том, что довело нас до такого состояния, у нее и в мыслях не было чем-нибудь нам помочь. Она воспринимала бездомных как чужеродный элемент городского пейзажа и, вполне возможно, не возражала бы, если бы мусорщики забирали нас на свалку вместе с содержимым уличных баков.

Нередко по утрам она будила меня пинками и гнала прочь от магазина. А когда я попытался ее осадить, осыпала меня оскорблениями.

К счастью, в сочельник ее нигде не было видно. Я пришел на Монмут-стрит ближе к вечеру, и все магазины уже закрылись. Пока добропорядочные лондонцы внимали рождественским проповедям или сидели перед телевизором, наслаждаясь горячим сытным ужином, я лежал на земле, завернувшись в спальный мешок, и дрожал от холода, чувствуя себя одиноким и никому не нужным. Ни один прохожий не подошел, чтобы спросить, все ли со мной в порядке. А впереди у меня была невероятно долгая и тоскливая ночь.

В конце концов мне удалось уснуть. Я проснулся поздним утром; вокруг стояла удивительная тишина, Лондон словно обезлюдел. Два человека вышли из отеля, но столица все равно напоминала город-призрак.

У меня не было никаких планов на Рождество (а если говорить начистоту, то и на всю оставшуюся жизнь). Я знал, что поблизости есть несколько приютов, где можно пообедать, и решил попытать счастья в одном из них. Собрав картонки и спальный мешок, я отправился в путь. Проходя мимо отеля, я заглянул в окно и увидел нарядных людей с бокалами шампанского в руках. Они только начинали праздновать, и впереди их ждал чудесный день. Я представил, какие рождественские блюда стоят на столах, и сглотнул слюну. Но, скажу честно, я им не завидовал. Я понимал, что они тяжело работали весь год и заслужили праздник. Я не хотел им его портить.

Я уже зашагал было дальше, когда встретился взглядом с одним из гостей отеля. Он смотрел как будто сквозь меня, словно я невидимка и не достоин того, чтобы поднять ради меня бокал или пожелать мне счастливого Рождества.

Мне стало очень жалко себя, но если я думал, что хуже быть не может, я ошибался. В то время мы с отцом почти не общались. Я пропал почти на год, и, когда наконец объявился, он был в ярости. Сначала он вообще отказывался подходить к телефону, потом наорал на меня и бросил трубку. Конечно, у него было полное право злиться – весь этот год он с ума сходил от беспокойства. На прошлой неделе мы снова поругались, и я ясно понял, что в его доме на Рождество меня не ждут. Тем более что он как раз собирался разводиться со своей женой Сью.

И все же я зашел в телефонную будку и набрал номер отца. Наверное, мне не стоило удивляться прохладному приему. Трубку взяла Сью.

– С Рождеством, Джеймс, – не слишком приветливо сказала она.

– И тебя. Отец дома? – спросил я.

Я слышал, как Сью прикрыла ладонью трубку и что-то сказала в сторону. Потом, прочистив горло, вздохнула:

– Мне очень жаль, Джеймс, но он не хочет с тобой разговаривать.

– Понятно.

Я чувствовал, что слезы подступили к глазам. Да, я разочаровал отца и добавил ему седых волос, но все же… Все же я надеялся, что он подойдет к телефону.

– Ты в порядке, Джеймс? – спросила Сью.

– Да, да. – Я попытался взять себя в руки. – Счастливого Рождества!

И я повесил трубку.

Я поплелся в сторону Дин-стрит в Сохо, где благотворительная организация «Centrepoint» открыла временный приют. Меня там знали – я ночевал у них несколько раз.

В дверях стояли несколько волонтеров, с одним из них я уже встречался.

– Привет, Джеймс. С Рождеством.

– И тебя. Свободные места за столом еще есть?

– Вообще-то у нас битком… – начал один из волонтеров, но мой знакомый остановил его, сказав, что все в порядке, я свой.

– Конечно, Джеймс. Заходи.

Ближе к зимним праздникам такие приюты появляются по всему Лондону. Там можно переночевать и даже получить порцию рождественского обеда. Он, конечно, не сравнится с тем, что подают в отеле «Ковент-Гарден», но на такую роскошь глупо было рассчитывать. Да меня и не особо волновало содержимое тарелки. Жареная картошка, индейка, ветчина, брюссельская капуста и много подливки – королевское угощение для того, кто провел ночь на мостовой под вентиляторами. Главное, что сытно, тепло и можно попросить добавки. А потом еще и рождественским пудингом полакомиться.

Набив живот, я наконец оторвался от тарелки и посмотрел по сторонам. За самодельным столом сидело человек тридцать; многие из них были наркоманами, с которыми нужно держать ухо востро. Я как-то ночевал в приютах с такими людьми – если им понадобится, они стянут с тебя носки, пока ты спишь. Я до такого еще не докатился.

После обеда я подсел к бродягам, игравшим в настольные игры. Во многих не хватало фишек (мало кто жертвует на благотворительность новые вещи), и мы использовали пуговицы и крышки от кока-колы. На столе стояли шоколадные конфеты, и я постарался съесть, сколько мог.

Потом мы смотрели телевизор. Кажется, показывали «Кто хочет стать рождественским миллионером?», и участник как раз взял подсказку «пятьдесят на пятьдесят». В то время я был не способен оценить иронию жизни, но, если подумать, я тоже играл со своей судьбой, вот только подсказки подошли к концу, а на кону стоял не миллион, а моя жизнь.

Ночь я провел в приюте, под кайфом. В преддверии Рождества я как-то сумел накопить достаточно денег, чтобы обеспечить себе недельный запас героина. Про еду я даже не подумал, спустив все на наркотики. Я разложил порошок по пакетикам и хотел тратить их экономно, не больше одного-двух в день. Но у наркозависимых плохо получается себя контролировать – наркотики закончились на вторые сутки. Рождество и следующий день я почти не помню – их украл героин. Оглядываясь назад, я понимаю, как сильно рисковал. Во время праздников наркоторговцы любят толкать грязный товар, они примешивают к наркотикам землю и бог знает что еще, не задумываясь о том, сколько человек в результате умрет мучительной смертью. Я купил героин у крайне подозрительных типов, но мне повезло, хотя шансы мои были невелики. Да, я пережил Рождество, но лишь для того, чтобы купить еще одну дозу.

Меня выкинули из приюта двадцать седьмого декабря, к тому времени я держался на «фильтрах». Так торчки со стажем называют клочки ваты, промыв которые можно добыть остатки героина и протянуть еще немного. Это все равно что использовать старые чайные пакетики. Только от чая, насколько я знаю, ни у кого не бывает ломки.

Меня же ломало со страшной силой, я нуждался в полноценной дозе. И опять умудрился где-то раздобыть денег. Когда дело касается наркотиков, торчки проявляют чудеса изобретательности. Потому что для них это вопрос жизни и смерти. В какой-то момент я заметил свое отражение в окне магазина. На меня тоскливо смотрел сломленный, больной человек, в котором я с трудом узнал себя.

И сейчас, глядя на лежащего на земле парня, я снова видел того опустившегося наркомана. Интересно, а что думали люди двенадцать лет назад, когда проходили мимо? Кто-нибудь предложил мне помощь? Нет! Кто-нибудь вообще обратил на меня внимание? Нет! Или я об этом никогда не узнаю.

Я все никак не мог выбросить из головы мысль о том, что этот опустившийся парень выбрал для ночлега в сочельник то же самое место. Ему и лет было столько же, сколько мне тогда. И внешне мы были немного похожи. Такое чувство, будто я отыскал окно в прошлое и теперь смотрел на самого себя. Будто я оказался на страницах «Рождественской песни» Диккенса и меня овеял дух прошлого Рождества. От подобных мыслей становилось не по себе.

Боб, кажется, был потрясен не меньше моего. Он спрыгнул на землю и принялся ходить вокруг бродяги, словно беспокоясь за его здоровье. И у него были на то веские причины. Если парень пролежит здесь несколько часов, то, скорее всего, умрет от переохлаждения.

Я знал, что многие благотворительные организации на праздники оборудовали приюты в пустующих зданиях и школах. Они предлагали бездомным чистую кровать и нормальную еду на несколько дней. Скорее всего, по улицам ходили добровольцы, разыскивавшие таких, как этот несчастный. Ему нужно найти кого-нибудь из них, и пусть они отведут его в приют.

Я был практически уверен, что парень не под кайфом. Скорее всего, он просто вымотался до такой степени, что уснул, несмотря на холод. Я легонько пнул его под ребра. Сперва ничего не произошло, и я даже начал волноваться, но в конце концов бедолага заворочался и недовольно замычал.

– Чего надо? – послышалось из спального мешка.

Я заглянул к себе в карман. Там лежало примерно двадцать фунтов. Дома еще остались деньги, поэтому я сунул парню десятку:

– Держи. Иди выпей кофе и отправляйся в приют.

Он снова недовольно замычал, но все-таки вылез из мешка.

– Ага. Хорошо, – кивнул он, ежась от холода.

– Приятель, я не шучу. Ты тут околеешь.

– Ага.

– Ну смотри. – Я покачал головой и пошел прочь.

Я боялся, что парень опять уснет, поэтому несколько раз обернулся и проверил, как он там. К счастью, бездомный прислушался к моему совету и стал собирать вещи. Когда мы с Бобом дошли до Севен-Диалс, парень уже скрылся из виду, растаяв в снежной пелене, словно его никогда и не было.

А мы с Бобом поехали на станцию «Бейкер-стрит». В вагоне было непривычно тихо и пусто; нам встретились лишь несколько усталых работяг да два-три участника рождественского забега по магазинам. До праздника оставались считаные часы. От выхода из метро до бюро находок было рукой подать, и я сразу увидел, что оно закрыто. На двери висела табличка, сообщавшая, что бюро снова откроется в первый день после праздников. То есть в следующий вторник. Иными словами, когда от сережек не будет никакого проку.

Я был не единственным расстроенным клиентом. Возле стеклянной двери потерянно бродил парень в бейсбольной куртке. Он снова и снова перечитывал табличку.

– Поверить не могу, – расстроенно сказал он. – Мне сказали, что сегодня они работают до половины пятого!

– Я тоже так думал, – хмуро ответил я.

Парень совсем пал духом. Он достал мобильный и медленно зашагал прочь. Я слышал, как он бормочет себе под нос: «Но как же так?.. Мне же сказали…»

Я тоже был крайне огорчен. Я до последнего надеялся, что пакет с подарком каким-то чудом успеет добраться до бюро. Конечно, через несколько месяцев у Бэлль день рождения, и, если серьги найдутся, я всегда успею их подарить, но что делать сейчас? В кармане у меня лежало десять фунтов, и я пробежался по Бейкер-стрит, но ничего интересного не нашел. Почти все магазины были сетевыми и торговали однотипными украшениями, которые я ни за что на свете не стал бы дарить Бэлль. Она бы сразу поняла, что я схватил первое попавшееся в последнюю минуту, а я не хотел, чтобы она так думала.

Небо снова покрылось зловещими снеговыми тучами, и я побежал к метро, не рискуя садиться в автобус. Людей в подземке оказалось куда больше. Судя по красивым пакетам, они в основном ехали с Оксфорд-стрит, где было немало хороших магазинов. Глядя на чужие подарки, я в который раз обругал себя за глупость.

В вагоне царило оживление, люди радовались наступающим праздникам. На одной станции зашли несколько австралийцев в приподнятом настроении, они распевали альтернативную версию старой песни про десять зеленых бутылок. В их варианте с забора падали не бутылки, а кенгуру, и остальные пассажиры поначалу не спешили к ним присоединиться, но песня оказалась такой нелепой и заразительной, что в конце концов ее пел весь вагон.

Даже я не устоял и подключился на седьмом незадачливом кенгуру: «И если один случайно упадет, то три кенгуру останутся на заборе». Песня вернула меня в мое австралийское детство. Чего-чего, а кенгуру в нем хватало. Правда, не помню, чтобы хоть один рассиживался на заборе.

Когда мы вышли из метро, день уже клонился к вечеру. Боб принялся беспокойно мяукать.

– Опять?! Боб, сколько можно? – вздохнул я.

Но кот стоял на своем. Я знал, что спорить с ним бесполезно, все равно придется искать какой-нибудь закуток, чтобы он сходил в туалет.

Путь домой пролегал мимо стройки. Рабочие уже ушли; самосвалы, бетономешалки и отбойные молотки молчали. Я заметил дыру в заборе и протиснулся в нее вместе с Бобом. Он сразу углядел участок подтаявшей земли и кинулся к нему.

Оставив кота наедине с природой, я стал прогуливаться по стройке и наткнулся на кучу битого кирпича и бетона. В этот миг впервые за несколько дней выглянуло тусклое зимнее солнце, его несмелые лучи выхватили из груды мусора что-то блестящее.

Я наклонился и поднял кусок бетона размером с мою ладонь. С одной стороны он был гладким, с другой – грубым и неровным. Неровная сторона пестрела разноцветными камешками и сверкала кристаллами слюды. На плоской сохранился кусок граффити. Я легко мог представить этот на первый взгляд непримечательный обломок на выставке современного искусства.

– Хммм… – сказал я себе. – А в нем что-то есть.

Я все еще разглядывал камень, когда закончивший со своими делами Боб подошел и потерся о мою ногу. Потом кот заметил обломок у меня в руках, и на его мордочке появилось озадаченное выражение. Он словно хотел спросить: «Что это за штука?»

Я уже собирался кинуть камень обратно в мусор, когда меня вдруг осенило.

– Бэлль наверняка понравится! Подожди-ка, Боб.

И я сунул находку в рюкзак.

К четырем мы вернулись домой. Приятно было хотя бы на несколько дней отгородиться от мира, в котором бушевала непогода, и на время отрешиться от неприятных мыслей. Я принял горячую ванну, а потом приготовил ужин – окорок с гарниром из картошки и моркови. Бобу тоже досталось несколько кусочков, и он оценил мои кулинарные таланты по достоинству, проглотив мясо в мгновение ока. Судя по выжидательному взгляду, он бы не отказался от добавки, но, к сожалению, окорок закончился.

Обычно после ужина мы с Бобом смотрели телевизор, но сегодня это в мои планы не входило. К тому же программа состояла в основном из рождественских эпизодов из сериалов, которые мне не слишком нравились, поэтому я спокойно занялся последними приготовлениями к празднику.

Примерно полчаса я потратил на то, чтобы довести до ума подарок для Бэлль. Я нашел кусок оберточной бумаги, завернул в него обломок бетона и повязал сверху бантик. Когда я положил камень к остальным подаркам под елку, Боб тут же кинулся его изучать. Я не мог без смеха наблюдать за тщетными попытками рыжего стащить тяжелый сверток со стола. После каждой неудачи он отступал назад и обескураженно смотрел на упрямца. «Да что же это такое?!» – было написано на морде у кота. Где-то на десятой попытке он сдался и направился к своему месту у батареи с таким видом, будто не очень-то ему и хотелось знать, что там внутри.

А я улыбался и думал: «И кому нужен телевизор, если можно смотреть рождественское шоу кота Боба?»

Я нажал кнопку вызова лифта, но… «Как же иначе? – ехидно подумал я. – Если уж ломаться, то в Рождество!» Боба перспектива бегать туда-сюда по лестнице тоже не радовала. Спуститься нетрудно, но потом же надо будет подниматься…

Впрочем, сломанный лифт не мог испортить нам настроение. Тем более что в кармане у меня лежала открытка для Эдны, кошатницы из дома напротив. Она подкармливала бродячих кошек со всего квартала, и мы часто с ней болтали, к великому неудовольствию Боба. У нее под дверью или на подоконнике вечно сидела парочка бездомных зверей, при виде которых рыжий воинственно выгибал спину и старательно демонстрировал, кто тут самый сильный и смелый. При этом он обычно не слезал с моих плеч – мало ли что, вдруг они решат с ним поспорить.

Но сегодня было слишком холодно, крыльцо и подоконник пустовали, и самой кошачьей леди нигде не было видно. Поэтому я сунул открытку в почтовый ящик, подождал, пока Боб сходит в кусты у нашего дома, и мы побрели обратно к подъезду.

Во дворе было тихо, ни единый звук не нарушал спокойствие рождественского утра. По пути наверх я столкнулся с парнем, живущем на четвертом этаже. Судя по длинным волосам и кожаной куртке, он был фанатом рок-музыки. Он явно куда-то спешил, поэтому мы обменялись дежурными поздравлениями и разошлись.

Больше мы никого не встретили. Видимо, все сидели по квартирам; на лестничных клетках витал аромат жареной индейки. Кот тоже почуял и с решительным видом устремился к одной из дверей.

– Э, что происходит? – делано возмутился я. – Я недостаточно хорошо готовлю?

Едва мы зашли в квартиру, Боб бросился к елке. Нас не было слишком долго, вдруг с ней что-нибудь случилось? Ведь кто-нибудь мог ее передвинуть или, не дай бог, повесить какое-нибудь дурацкое украшение! Убедившись, что с елкой все в порядке, Боб принялся обнюхивать подарки. На сверток с бетоном он демонстративно не обращал внимания. Вместо этого он сосредоточился на подарке, завернутом в бумагу с котами.

– Верно подмечено, Боб, – усмехнулся я, достал сверток из-под елки и уселся с ним на диван.

Кот тут же подскочил ко мне и стал беспокойно крутиться рядом. Он не спускал глаз с подарка, пушистый рыжий хвост нетерпеливо метался из стороны в сторону. Я положил сверток перед ним, и Боб безжалостно сорвал обертку и ленточки. Открыв коробку, я достал оттуда заводную игрушку с кошачьей мятой, которую в канун Рождества подарила рыжему его верная поклонница с Ковент-Гарден. Боб бросил на подарок равнодушный взгляд, затем схватил коробку в зубы, спрыгнул на пол и принялся гонять ее по комнате. Думаю, эта картина знакома не только хозяевам кошек, но и родителям маленьких детей.

– Действительно, кому нужен подарок, если есть коробка? – засмеялся я.

Подарок для меня Бэлль тоже заранее положила под елку. Судя по форме, это была подержанная видеоигра, мне очень хотелось иметь ее, на что я несколько раз намекал. В отличие от новых, она стоила сравнительно недорого, и Бэлль могла себе ее позволить. Развернув бумагу, я убедился в своей правоте и следующий час возился с приставкой. Бобу это не понравилось. Какое-то время он еще терпел, а потом начал прохаживаться возле телевизора в опасной близости от «Иксбокса». В прошлый раз, когда я играл слишком долго, Боб его просто выключил. Видимо, в этот раз он намеревался повторить свой трюк.

– Ладно, ладно, я понял. – Я нехотя отложил джойстик. – Пора готовить рождественский обед.

Любимым блюдом Боба были «поросята в одеяле» – сосиски, завернутые в бекон. Мне они тоже нравились, поэтому для начала я отправил партию «хрюшек» в духовку. В считаные минуты кухня наполнилась аппетитным шкворчанием и дивным ароматом жареного бекона. Затем я почистил картошку и достал из холодильника грудку индейки.

Боб, убедившись, что я занят делом, с чувством выполненного долга свернулся у батареи, но вскоре запахи еды заманили его на кухню.

– Терпение, мой друг, терпение! – улыбнулся я, когда кот сунулся к духовке.

Я вытащил противень с горячими «поросятами» и поставил его на кухонный стол. Боб весь извелся; кот крутился у меня под ногами и так яростно размахивал хвостом, что казалось, вот-вот взлетит. Больше всего в этом блюде ему нравился бекон. Я стащил одеяла с парочки «поросят» и потряс ими у Боба перед носом, чтобы чуть остудить. Кот оказался проворнее меня, в мгновение ока он схватил вожделенный бекон и с урчанием утащил под стол.

Хмыкнув, я разложил еду по тарелкам, поставил их на поднос и отнес его к дивану, чтобы мы могли поесть перед телевизором. Боб принялся заглатывать обед в своей обычной манере, так, будто грядет конец света и не видать ему больше индейки и «поросят в одеяле». Сегодня, правда, я от него не отставал, поэтому минуты через две тарелки уже блестели первозданной чистотой. Индейка и вправду получилась очень вкусной.

Поставив посуду в раковину, я позвонил отцу в южный Лондон. Связаться с мамой в Австралии я даже не пытался – знал, что эта затея в Рождество обречена на провал. Мы с отцом поздравили друг друга с праздником, поделились планами на день, рассказали о подарках, после чего темы для разговора иссякли. Хотя нет, как истинные британцы, мы обсудили кошмарную погоду. Грузовик отца на прошлой неделе застрял в сугробе, и ему пришлось откапывать машину голыми руками.

Мы проговорили меньше пяти минут, но на душе у меня стало легче. Воспоминание о том Рождестве, когда отец отказался подойти к телефону, не давало мне покоя и причиняло боль. Да, мы никогда не были особенно близки, и нам трудно найти общий язык. Возможно, все дело в том, что мы слишком похожи. Ему не нравилось, как я живу, а я терпеть не мог его вечные «сходи в парикмахерскую» и «найди нормальную работу». Но я радовался уже тому, что мы, по крайней мере, снова общаемся.

Остаток дня мы с Бобом провели на диване: я играл в новую видеоигру, кот тихо сопел рядом. Во всем мире миллионы людей воплощали в жизнь собственное представление об идеальном Рождестве. Может быть, они играли в настольные игры, танцевали, сидели за большим столом или смотрели телевизор. Это было их Рождество. А наше с Бобом было таким. И по шкале от одного до ста оно тянуло на сто и один.

Двадцать шестое декабря больше походило на праздник, чем само Рождество. Перед обедом пришла Бэлль, нагруженная четырьмя сумками с едой. Лифт по-прежнему не работал, так что я спустился вниз и помог ей поднять пакеты на шестой этаж. Боб не отставал от меня ни на шаг и прямо на лестнице пытался засунуть голову в сумку.

Когда мы зашли на кухню, он запрыгнул на стол, чтобы было удобнее наблюдать за тем, как мы разбираем продукты.

– Вот, держи. – Бэлль первым делом выдала ему ломтик восхитительного испанского хамона.

Он аккуратно принял угощение у нее из рук, спрыгнул с ним на пол и проглотил в мгновение ока, довольно помахивая хвостом.

Бэлль любила готовить, она могла часами стоять у плиты. На моей кухне девушке негде было развернуться, но даже в спартанских условиях она запекла в духовке цыпленка, пожарила картошку и овощи. Нас с Бобом она отправила в гостиную, и мы сидели там, принюхиваясь к божественным ароматам.

Всякий раз, когда Бэлль открывала духовку, кот подскакивал с места и мчался на кухню. «Ну как, уже готово? Можно есть?» – словно спрашивал он, залезая Бэлль под руку.

– Еще нет, дружок, – отвечала она, закрывая дверцу.

Боб вздыхал, с надеждой оглядывался в поисках еды, потом медленно возвращался в гостиную.

Вскоре его терпение было вознаграждено кусочком сочного цыпленка. Мы с Бэлль начали с копченого лосося и других закусок, прямо как в пятизвездочном отеле.

Мы сели за стол только во второй половине дня, а до этого активно замаривали червячка тем, что принесла Бэлль. Ее родители передали нам кучу еды, оставшейся от обильного рождественского обеда, на который собралась вся их семья. Мы же накрыли в гостиной маленький раскладной стол, и Бэлль украсила его салфетками и хлопушками. И поставила три тарелки.

Боб хлопушки не жаловал, поэтому мы с Бэлль взорвали их на безопасном расстоянии от кота. Затем нарядились в праздничные колпаки, и даже Бобу досталась картонная шляпа, так что никто не остался обиженным. Наверное, мы выглядели крайне забавно в колпаках и салфетках, повязанных вокруг шеи. В тот момент мы чувствовали себя одной семьей. Пусть необычной, но очень крепкой.

Я поставил на стол бутылку кавы и разлил вино по бокалам.

– Бэлль, – повернулся я к девушке. – Спасибо тебе за то, что была таким чудесным другом для меня и для Боба.

Девушка улыбнулась, и мы негромко чокнулись. Боб сидел на стуле и внимательно изучал содержимое своей тарелки (Бэлль положила ему еще кусок цыпленка).

После этого мы отдали должное кулинарным талантам Бэлль, и я так увлекся, что после обеда едва мог дышать. Мы хотели выйти на улицу, но подумали и решили остаться дома, в тепле и уюте. К тому же погода за окном не располагала к прогулкам.

Я помыл посуду и убрал со стола. В четыре часа мы расселись на диване и стали обмениваться подарками.

Бэлль первая с улыбкой протянула мне конверт. Внутри обнаружилась самодельная открытка, украшенная гигантским отпечатком золотой лапы и простой надписью: «Джеймсу от Бэлль и Боба».

– Вот почему на прошлой неделе мы устроили такой беспорядок, – хихикнула девушка. – Я делала открытку, а он подошел и поставил отпечаток. Предполагалось, что она будет от меня, но Боб решил, что от нас обоих.

Я был тронут до глубины души и немедленно поставил открытку на почетное место у елки.

Родители Бэлль всегда хорошо ко мне относились. Не забыли они про меня и в этом году: я получил в подарок диск со своим любимым фильмом «Шоу ужасов Рокки Хоррора».

Единственным облачком на рождественском небосклоне был лежавший под елкой сверток с куском бетона странной формы. Я убеждал себя в том, что мы с Бэлль – давние друзья и я хорошо ее знаю, так что все будет в порядке, и, тем не менее, доставал подарок с некоторой опаской. Она либо придет в восторг, либо оскорбится до глубины души. Третьего не дано.

Я с неловкой улыбкой протянул Бэлль сверток.

– Осторожно, тяжелый, – смущенно сказал я.

– Ну надо же! – воскликнула Бэлль, принимая подарок.

Она разглядывала его с неподдельным изумлением. Бэлль видела, что это не книга, не DVD и не флакон духов – в общем, что-то необычное. Она явно не понимала, что скрывается под слоем оберточной бумаги, и в этом смысле сюрприз удался. Вот только я по-прежнему не знал, как она отреагирует на такой необычный подарок.

Бэлль потянула за бантик, и я затаил дыхание. Кусок бетона лег ей на ладонь, и несколько секунд она просто молча его разглядывала.

– Ух… – наконец выдохнула Бэлль.

Я не был уверен в том, что это значит. «Ух, потрясающе!» или «Ух, что за кусок мусора ты мне подарил!»?

Бэлль изучала подарок со всех сторон. Я не понимал: она специально меня мучает или ей в самом деле интересно? И в конце концов не выдержал:

– Ну, что ты думаешь?

– Я думаю, это очень круто, Джеймс.

– Точно? Или ты говоришь это только затем, чтобы меня успокоить?

– Нет. Определенно нет. Мне очень нравится. Где ты его нашел?

Когда я рассказал ей, как водил Боба в туалет на стройку, она рассмеялась. А я почувствовал огромное облегчение. И вдруг понял, как глупо себя вел. Да, те сережки, несомненно, были хороши. И Бэлль обрадовалась бы такому подарку. Но дело было не в этом. Мы никогда не дарили друг другу дорогие вещи. И не только потому, что у нас не было денег. Просто мы оба верили, что подарок должен обязательно что-то значить. Не важно, сколько он стоил. Вложенные в него любовь и внимание делали его абсолютно бесценным. И поэтому странный кусок бетона, случайно найденный на стройке, идеально подходил в качестве рождественского подарка для Бэлль.

Но кроме него, было еще кое-что. Я протянул подруге конверт с надписью «Обещания».

Внутри действительно лежало полдюжины обещаний, которые я написал прошлой ночью на разноцветной бумаге. Там было и «Обещаю готовить тебе ужин», и «Обещаю сводить тебя в кино хотя бы раз за следующие двенадцать месяцев». Это была наша традиция с тех времен, когда мы сидели без цента в кармане. Да, этот подарок тоже мне ничего не стоил, но значил гораздо больше, чем серьги за пятнадцать фунтов. Бэлль высоко оценила мои обещания, в особенности то, что касалось походов в кино. Она любила смотреть фильмы, но в последний раз я приглашал ее в кинотеатр почти год назад. С тех пор у меня ни разу не было на это денег.

Потом мы сидели на диване, болтали и наблюдали за Бобом, который играл с ленточками и обрывками оберточной бумаги.

– Как мало нужно котам для счастья, – с улыбкой произнес я.

– Ой, чуть не забыла! – вдруг подскочила Бэлль.

Оказывается, под елкой остался еще один подарок. Я раньше его не видел – наверное, девушка тайком сунула его туда, когда пришла.

К подарку была прикреплена записка: «Джеймсу от Боба».

Я улыбнулся Бэлль:

– Что это?

– Открой и увидишь.

Внутри лежал маленький альбом для фотографий. На обложке я увидел наше с Бобом фото: мы сидим на тротуаре у станции «Эйнджел» и продаем журналы. Я пригляделся: судя по всему, снимок был сделан в этом году. А сверху шла надпись крупными буквами: «Лучшие друзья навсегда».

В альбом Бэлль вложила с десяток наших с Бобом фотографий начиная с 2007 года – года, когда я нашел кота в подъезде. Вот мы в квартире, вот сидим в автобусе, вот выступаем на Ковент-Гарден. Часть фотографий я узнал – Бэлль делала их на свой телефон. Но многие видел впервые. Она сказала, что нашла их в Интернете; люди со всего света выкладывали фотографии Боба, и среди них попадались настоящие шедевры. Самую лучшую, на мой взгляд, сделал один студент, который попросил нас с рыжим для него попозировать. На фото я держал Боба перед собой, и он тянулся носом к моему носу. Студент даже заплатил мне за снимок, но я про него почти сразу забыл.

Я снова и снова переворачивал страницы альбома, не зная, что сказать. Бэлль потратила на него немало времени и сил, и каждая фотография была не случайна. Я не расставался с альбомом до конца дня.

Бэлль принесла несколько DVD, поскольку мы оба не любили стандартные рождественские передачи. Пощелкав по каналам и не найдя ничего стоящего, мы выбрали фильм «Новая рождественская сказка» с Биллом Мюррэем. Традиционные киноверсии «Рождественской песни» Диккенса я не очень любил, а вот современное переложение мне очень нравилось. Билл Мюррэй играл Скруджа наших дней – бессердечного телевизионного магната Фрэнка Кросса, чьим перевоспитанием в сочельник занялись духи рождественского прошлого, настоящего и будущего.

– Напоминает мою жизнь на этой неделе, – хмыкнул я, когда за героем приехал веселый таксист из ада.

– Ну да, как же! – рассмеялась Бэлль.

Конечно, я погорячился. Хотя до недавнего времени Рождество, как и для Скруджа, ничего для меня не значило. Пока не появился Боб. Благодаря ему и Бэлль я научился любить этот праздник и получать от него удовольствие.

И все-таки было у нас с этим скрягой что-то общее! За прошедшую неделю я несколько раз сталкивался с людьми, которые заставили меня иначе взглянуть на свою жизнь. И я говорю не только о добрых людях с Верхней улицы. Неприятные встречи тоже дали мне пищу для размышлений.

К примеру, тот наркоторговец из Сохо. Кем он стал для меня – духом прошлого или настоящего Рождества? Ведь хоть я и слез с иглы, тяга к наркотикам навсегда останется частью моей жизни. А тот парень, что спал на Монмут-стрит? Можно ли назвать его призраком рождественского прошлого? Я повернулся к окну, за которым царила холодная темнота зимнего вечера. Интересно, где сейчас этот бездомный? Надеюсь, он все-таки дошел до приюта.

Я вернулся к альбому. Бэлль сидела рядом на диване, Боб уютно устроился между нами. Он с любопытством разглядывал фотографии, словно узнавал на них себя.

Бэлль разложила карточки в хронологическом порядке – начиная с весны 2007 года и заканчивая декабрем 2010-го, когда мы с Бобом стояли с гитарой на Нил-стрит. Листая страницы альбома, я осознавал, как сильно изменился за это время. Три года назад я боролся с наркозависимостью, и передо мной лежал долгий путь к окончательному освобождению. У меня тогда был совсем другой, болезненный вид. Я выглядел слегка потерянным, словно не понимал, что происходит. Отчасти это правда, хотя на тот момент я уже год как перешел на метадон. Я казался измученным и одиноким – и на самом деле таким был. Но с каждой фотографией я менялся к лучшему, пусть это порой давалось мне нелегко. Изменялось выражение глаз. Из них уходили затравленность и озлобленность на весь мир. И было еще кое-что – наверное, самое важное. Я становился более счастливым и уверенным в себе. Об этом можно было судить по одной-единственной детали на всех фотографиях: я улыбался.

Я понял это, когда смотрел на снимок, где мы с Бобом позировали для туристов на Ковент-Гарден. Кот сидел у меня на плече, туристы улыбались, но шире всех улыбался я сам. Я буквально лучился гордостью и неподдельной радостью. Я заметил такую же улыбку еще на нескольких фото.

Если бы кто-то задался целью сделать фотоальбом про мою жизнь за последние десять лет, вряд ли он мог найти хоть одну фотографию, на которой бы я улыбался. Максимум, на что можно было рассчитывать, – это кривая ухмылка. В то время мне было не до улыбок.

Подборка фотографий в альбоме Бэлль явилась наглядным доказательством того, о чем я уже долгое время подсознательно догадывался. За последние три года я изменился к лучшему в духовном и эмоциональном плане. Я стал не таким мрачным и угрюмым и в некотором смысле обрел душевное равновесие. Конечно, большую роль сыграл отказ от наркотиков. Но не меньший вклад в изменение моего внутреннего мира внес кот, присутствовавший на всех фотографиях в альбоме.

До появления Боба я был сломленным человеком. Я упустил столько шансов, что судьба не должна была расщедриться еще на один. Удивительно, что я вообще был жив – годы наркомании и бродяжничества сильно подорвали мое здоровье. И то, что в 2010 году я сидел и радовался Рождеству, нельзя назвать иначе как чудом. Чудом, благодарить за которое стоит уличного кота по имени Боб. Оно было лишь частью огромного подарка, что он, сам того не осознавая, мне преподнес. Боб подарил мне новую жизнь, полную счастья и надежды. И, сидя на диване рядом с ним и Бэлль той холодной декабрьской ночью, я дал себе еще одно обещание. Я пообещал беречь Боба за его бесценный дар до тех пор, пока мы вместе.