Часто нам — и взрослым и детям — не хватает рядом близкого человека. И тогда жить становится очень трудно. Но герои книг замечательного шведского писателя Ульфа Старка не желают тратить время на уныние и тоску, они решительно вмешиваются в ход событий и смело вершат свою судьбу: Уффе находит себе дедушку, а незадачливый на первый взгляд Сикстен помогает своему папе встретить новую любовь.
v 1.0 — скан и вычитка by Глюк Файнридера, создание fb2 by kejten
v 1.1 — вычитка ошибок by list_id
v 1.2 — объединение 'Умеешь ли ты свистеть, Йоханна?' и 'Сикстен' by list_id
v 1.3 — добавление src-title-info by list_id
Как-то вечером мы с Беррой качались на самодельных качелях, и я сказал ему, что собираюсь в гости к дедушке. Там меня угостят тортом. Ведь у дедушки день рождения.
— А еще мне дадут пять крон, — похвастался я.
— Тебе что, всегда дают по пять крон на дедушкин день рождения? — заинтересовался Берра.
— Ага, — признался я. — Да и вообще всякий раз, как я к нему прихожу в гости.
— Ну и ну! А он у тебя добряк!
Я кивнул.
— Я подарю ему большую сигару.
Берра тоскливо посмотрел в небо.
— Вот бы у меня был дедушка! — вздохнул он. — Чем они вообще занимаются, дедушки?
— Ну, приглашают в гости, угощают кофе. Еще едят свиные ножки.
— Шутишь? — не поверил Берра.
— Да нет, точно. Заливное из свиных ножек – их любимая еда. А иногда они берут внуков на озеро порыбачить.
— Ну почему у меня нет дедушки! — огорчился Берра.
— Вот уж не знаю. Зато могу показать одно место, где их видимо-невидимо! Там себе и выберешь.
— Где?
— Завтра покажу, — пообещал я. — Ну, мне пора домой. Надо еще надеть белую рубашку и причесаться.
Я так быстро спрыгнул с качелей, что доска отскочила и ударила Берру по подбородку.
На следующий день я взял Берру с собой.
Он даже умылся по такому случаю. На подбородке у него красовался чистый пластырь, а в руке он сжимал рыжую ромашку, которую сорвал в саду Густавссона.
— Ну как, нормально я выгляжу? — беспокоился Берра.
Я одобрительно кивнул. В самом деле, Берра редко выглядел таким чистюлей.
Мы прошли мимо булочной, откуда пахло свежим хлебом, мимо рощи, где чирикали птицы. Миновали часовню, у которой обычно стоят блестящие похоронные автобусы.
И наконец пришли.
— Здесь, — объявил я. — Здесь ты сможешь найти себе дедушку. Тут полным-полно стариков.
И я указал ему на дом для престарелых.
Мы прошли по темному коридору с картинами на стенах и остановились у одной приоткрытой двери.
— Давай заглянем, — предложил я.
В комнате сидел дедушка в брюках на подтяжках и раскладывал пасьянс.
— Вот он! — шепнул я в покрасневшее Беррино ухо. — Этот вполне подходящий.
— Да, — согласился Берра, приглядевшись к старику. — Но, кажется, я передумал.
— Не глупи! — прошипел я. — Зайди и поздоровайся.
Берра послушно вошел в комнату.
— Здрасьте! — крикнул он. — Любите ли вы свиные ножки?
— Что такое? — переспросил старик и обернулся в нашу сторону, так что стал виден пластырь на подбородке. — Ем ли я свиные ножки? Да нет, я в карты играю сам с собой. А вы кто такие?
— Берра, — представился Берра. — Я пришел вас навестить. Вот цветок принес.
И он показал цветок, который до этого держал за спиной.
Цветок был огненно-рыжий, казалось, обжечься можно.
— Очень мило, — улыбнулся дедушка. — Заходите, пожалуйста.
Мы вошли, и Берра протянул цветок.
— Это тебе, дедушка!
Старик посмотрел сначала на цветок, потом на Берру, затем провел ладонью по длинным седым волосам.
— Как ты сказал? — переспросил он. — Я – твой дедушка?
— Да, — улыбается Берра. — Вот я и пришел. Раньше не мог.
Тогда дедушка обнял Берру.
— Ну и вырос же ты! — пробормотал он и даже потер рукой глаза. — Сколько же тебе лет?
— Семь.
— Ну и ну! — удивился дедушка. — Я сижу здесь один-одинешенек, а тут ты являешься!
— Ага, — подтвердил Берра.
— А это кто? — спросил старичок, указывая на меня. — Еще один внучок?
Берра рассмеялся так, что стала видна дырка вместо переднего зуба.
— Да нет, это Ульф. У него уже есть дедушка.
— Нильс, — представился старик и пожал мне руку.
Потом он показал нам свою комнату. Фотографию большеглазой тетеньки в шляпе, золотые часы, чучело птицы и половину лося, которую он сам вырезал из дерева.
— Все. Больше ничего нет, — вздохнул он, окончив показ. — Ну, что теперь будем делать? У нас тут не очень-то разгуляешься.
— Дедушка Ульфа всегда угощает его кофе, — подсказал Берра.
— Прекрасная идея, — обрадовался новоиспеченный дедушка Нильс. — Я только шляпу возьму.
В столовой дома для престарелых было полным-полно стариков и старушек.
Пока мы пили кофе с булочками, я рассказывал о своем дедушке, про его день рождения. Вдруг Нильс схватил Берру и поставил на стол. Затем он постучал ложечкой о стакан, и все замолчали.
— ЭТО МОЙ ВНУК! — гордо объявил Нильс. — ЕГО ЗОВУТ БЕРТИЛЬ. ОН ПОДАРИЛ МНЕ ЦВЕТОК!
Берра покраснел, как скатерть на столе, и поспешно слез на пол. Тут к нему подскочила тетенька по имени Тора и заявила, что хочет его получше рассмотреть.
— Да мальчик вылитый ты, Нильс! — защебетала она.
— Ага, у нас обоих пластыри на подбородке, — согласился Берра.
Тетенька хотела было потрепать Берру по волосам, но Нильс махнул на нее шляпой.
— Это мой внучек, — гаркнул он, — нечего его тискать!
Наконец мы вернулись в комнату Нильса. Берра пожал ему руку на прощание.
— До свидания, дедушка! Было здорово!
— Да, приятно, когда тебя навещают, — согласился Нильс.
Он долго стоял в дверях и смотрел нам вслед. Вдруг Берра остановился.
— Да, совсем забыл.
— Что? — спросил старик.
— Когда навещаешь дедушку, тебе обычно дарят на прощание монетку-другую. Дедушка Ульфа всегда так поступает.
— И сколько же ему дарят? — поинтересовался Нильс.
— Обычно две кроны, — ответил я, — а в особых случаях даже пять.
— Значит, за сегодня полагается пять, — решил Нильс и принялся рыться в карманах.
Берра был очень доволен своим новым дедушкой. Всю дорогу домой он подбрасывал в воздух полученную монетку.
На следующий день он решил снова навестить Нильса. Даже дождь его не остановил. Не беда, что волосы намокнут!
Дедушке Берра тоже приглянулся. Когда мы пришли, он долго вытирал ему волосы полотенцем.
— А я уж думал, ты мне просто приснился. — приговаривал старик.
Тогда Берра ущипнул его за ногу, чтобы тот понял, что не спит. Потом мы играли в карты. А дождь стучал в окно. Затем дедушка достал фотографию большеглазой тетеньки.
— Она была моей женой, — объяснил он. — Хотите кофе?
— Не знаю, — Берре было не особенно охота. — Вот дедушка Ульфа ходит с ним рыбачить на озеро.
— Вот как? — вздохнул Нильс.
Он поставил фотографию на место и стал смотреть, как капли текут по оконному стеклу.
— А я вот не могу с тобой пойти, — вздохнул он. — Мне нельзя уходить далеко. Потеряться могу. Да и не знаю я, где тут озеро.
— Не беда, — мне захотелось его успокоить. — Все равно ловится одна мелочь.
— Пожалуй, булочки лучше, — согласился Берра.
И мы пошли пить кофе. Тетя Тора украдкой потрепала Берру по щеке.
На прощание Берра получил от дедушки две кроны, а я – пыльную таблетку от кашля.
— Жаль, что ничего не вышло с рыбалкой, — вздохнул Нильс. — Ну, да я что-нибудь придумаю.
— Что? — заинтересовался Берра.
— Поживем – увидим.
На придумывание Нильсу понадобилась не одна неделя. Как-то раз мы пришли к нему, а он стоит посреди комнаты в пальто.
— Что ж, молодые люди, пора нам подышать свежим воздухом, — объявил он.
Но прежде, чем отправиться в путь, мы помогли Нильсу зашнуровать ботинки.
А Берра к тому же всю дорогу нес дедушкину сумку.
Когда мы пришли в парк, Нильс остановился и зажмурился от солнца, стоявшего прямо над трубой дома для престарелых.
— Я и забыл, как прекрасен мир!
— Что? — удивился Берра.
— Слышите, птицы! — радовался Нильс, как маленький.
— Ага.
— Чувствуете, какой аромат! — не унимался дедушка.
— Еще бы! — отозвался Берра.
— Никогда, ребятки, об этом не забывайте, — прошептал Нильс.
Мы пошли дальше. Миновали навес с инвалидными колясками. Крадучись прошмыгнули мимо тети Торы. Она сидела на скамейке и кормила воробьев. Мы тоже устроились на свободной скамейке.
— Смотрите, — сказал дедушка, открыл сумку и принялся вытаскивать всякую всячину: нож с красной рукояткой, леску, веревку, ножницы, иголку и нитку. С самого дна он достал шаль с розами, тонкую и блестящую.
— Когда-то я подарил эту шаль жене, — объяснил Нильс. — Потрогайте, какая нежная ткань.
Мы прикоснулись к шали, она была удивительно мягкой.
— А легкая какая! — нахваливал Нильс.
Мы взяли шаль в руки – она оказалась почти невесомой.
— Настоящий шелк, — объяснил дедушка. — Замечательная ткань. Самая подходящая для воздушных змеев.
— Мы что, будем делать воздушного змея? — обрадовался Берра.
Мы смастерили каркас из веток. Дедушка обтянул его шелком и как следует все пришил.
На деревьях свистели птицы, и Нильс тоже тихонько насвистывал за работой. Он насвистывал замечательную мелодию песенки, которая называется «Умеешь ли ты свистеть, Йоханна?»
— Мою жену звали Йоханна, — сказал дедушка.
И заговорил о своей жене. У нее были рыжие волосы и синяя шляпка.
— Вот бы мне научиться свистеть! — вздохнул Берра.
Наконец змей был готов.
— Всё, — объявил дедушка. Он был доволен работой.
— Но у него нет хвоста! — напомнил Берра.
Тогда Нильс снял свой галстук и привязал его к змею, крепко-накрепко.
Ни у кого еще не было такого великолепного змея!
Жаль только, запустить его мы не смогли: ветра не было. Сколько мы ни бегали с ним, сколько ни подбрасывали – ничего не вышло.
— Не беда, в другой раз обязательно взлетит, — утешал нас дедушка. — А теперь мне пора возвращаться. Что-то я подустал.
Он взял сумку и побрел, не разбирая дороги.
Когда мы пришли в следующий раз, Нильс лежал в постели. На столике у кровати стоял стакан с водой, а в нем – наш цветок, только лепестки у него почти все облетели…
— Ну как, запустили-таки змея? — поинтересовался дедушка.
— Нет, мы ждем настоящего сильного ветра, — ответил Берра. — А ты вот лежишь-полеживаешь. Хорошо тебе!
— Да, сегодня я, пожалуй, лучше полежу и поразмышляю, — прошептал Нильс.
Он лежал и размышлял, а мы сидели на краешке кровати и смотрели на чучело птицы, на золотые часы и не говорили ни слова – минут пять.
— Я тоже люблю поразмышлять, — не утерпел Берра.
— Ну, и о чем же ты сейчас размышляешь? — спросил дедушка.
— О том, что ты больше всего любил делать, когда был маленьким.
Дедушка почесал подбородок – теперь на нем красовались уже два пластыря – и задумался.
— Пожалуй, больше всего я любил воровать вишни. Опасная это была затея, но увлекательная.
— А я думаю: хорошо бы мне выучиться свистеть, — признался Берра.
Дедушка показал Берре, как надо свистеть: как складывать губы, где должен быть язык.
— Вот так. А потом просто дуй и все.
И Нильс принялся снова насвистывать «Умеешь ли ты свистеть, Йоханна?» Потом наступил черед Берры, но у него ничего не вышло – одно шипение.
— Ничего не выходит!
— Это поначалу, — утешал его Нильс. — Надо потренироваться хорошенько, и все получится. Ну, а еще о чем ты размышляешь?
— Например, почему у тебя пластырь на подбородке?
— Я порезался, когда брился, — объяснил дедушка. — Руки очень дрожат.
— Значит, тебе нужна помощь, — решил Берра. — Ульфе здорово умеет с ножом обращаться, он мог бы тебе помочь. И вот еще что.
— Что?
— Когда у тебя день рождения? Надо бы его отпраздновать.
Дедушка посмотрел на часы на стене.
— Совсем скоро, — сказал он.
— Может, в следующую пятницу? — оживился Берра.
— Да, вполне вероятно.
Мы торопливо попрощались с Нильсом. Ведь Берре столько нужно было успеть подготовить!
Надо было проверить, не сели ли батарейки в фонарике. Достать деньги из копилки. Денег оказалось недостаточно, и мы пустились на заработки: стригли газоны и пололи густавссоновы клумбы с розами.
И все время Берра упорно учился свистеть.
Он тренировался в среду по дороге в табачный ларек, где мы купили сигару, каких я в жизни не видывал.
Он тренировался в четверг, когда мы ходили в булочную и еще в один магазин, ужасно дорогой.
Даже в пятницу, складывая рюкзак, Берра пытался свистеть, надувая щеки так, что они становились круглыми и красными, как два помидора.
Но никакой мелодии у него не получалось.
— Не так-то это просто, — признался Берра, когда мы проходили мимо часовни. — Может, это самое сложное в жизни.
Когда мы пришли к дедушке, уже смеркалось. Нильс сидел на стуле посреди комнаты. В лучшем костюме. А подбородок совсем зарос щетиной.
— Наконец-то вы пришли, — обрадовался он. — А я уж подумал, вы меня совсем забыли.
— Ну, что ты! С днем рождения, дедушка! — улыбнулся Берра.
— Имею честь поздравить, дедушка Нильс! — подхватил я.
И мы спели ему поздравление.
А потом наступил черед бритья.
Берра намылил Нильсу кисточкой подбородок, так что тот стал похож на торт со взбитыми сливками, а я осторожно проводил бритвой по коже, чтобы она стала гладкой и мягкой, как шелк.
— Готово, — объявил Берра, когда мы вытерли дедушке подбородок мокрым полотенцем. — Теперь можно праздновать!
— Столовая-то, наверное, уже закрылась, — огорчился было Нильс.
— Наверняка, — поддакнул я.
— Ну и что с того? Поужинаем сегодня в другом месте! — заявил Берра.
В коридоре нам встретилась медсестра в белом халате. Она с тревогой посмотрела на коричневую дедушкину шляпу.
— Куда это вы направляетесь, Нильс?
— Иду праздновать день рождения с моим внуком и его другом, — улыбнулся дедушка. — У меня сегодня день рождения.
— Не знала.
— Это секрет, — объяснил Берра.
Сестра легонько похлопала Нильса по щеке.
— Поздравляю! Желаю хорошо повеселиться. Только берегите дедушкино сердце, ребятки. У него с ним нелады.
— У него самое лучшее сердце, — воскликнул Берра.
Мы пошли в парк, где чирикали воробьи и воздух был наполнен чудесными запахами.
— Ну, чем займемся? — спросил дедушка. — Не пора ли перекусить?
— Нет, начнем с самого веселого, — заявил Берра.
— И увлекательного, — добавил я.
И мы отправились в сад Густавссона. Там было так темно, что Берра включил свой фонарик.
— А теперь иди тихо-тихо, дедушка, — предупредил Берра.
— Постараюсь.
— Верно. А то этот Густавссон – злой, как черт.
Мы прокрались мимо флагштока, мимо кустов крыжовника. Затем остановились.
— Это здесь, — объявил Берра. — Пришли.
Он осветил фонариком ствол огромной густавсоновой вишни. Высоко-высоко под самым небом были едва различимы тяжелые спелые ягоды.
— Карабкаемся наверх, — скомандовал Берра.
Но дедушка покачал головой.
— Ничего не выйдет.
— Да все получится, — попытался его подбодрить Берра. — Без труда не вынешь и рыбку из пруда.
— Тут сучки по всему стволу, — вставил я.
И Нильс стал карабкаться наверх. Очень медленно. Он хватался дрожащими руками за ветки. Поднялся немного и остановился: не мог подтянуть ногу до следующего сучка.
— Может, спустимся? — предложил я.
— Ни за что! — запротестовал Нильс. — Подпихните-ка мне ногу, ребятки.
Наконец он уселся на ветку рядом с нами и заболтал в воздухе ногами, как маленький.
— Все-таки получилось, — ликовал Нильс. — Здорово, правда?
— Ага. Дедушке Ульфа нипочем не забраться так высоко!
— Конечно. Никогда в жизни, — согласился я.
— Ну, пора приниматься за вишни, — объявил Нильс. Он снял шляпу, и мы набрали в нее самых сочных и спелых ягод. А потом сидели и только чмокали да сплевывали вниз косточки.
— Никогда бы не слезал отсюда, — признался дедушка. — Здесь сидишь, словно на небе. — И Нильс достал из шляпы последнюю красную вишню.
— Отличный у меня дедушка, — радовался Берра.
— Да, но мой зато рыбачит лучше.
Вот Нильс нащупал ногой самый нижний сучок. Но тут раздался треск – сучок сломался.
Когда мы подбежали, Нильс неподвижно лежал на земле.
— Как ты, дедушка? — прошептал Берра.
— Нормально. Немного полежу и встану.
И тут мы услышали, как открылась дверь в доме Густавссонов!
— Проклятие! — простонал Берра. — Надо сматываться!
— Сейчас начнется самое опасное и увлекательное, — предупредил я Нильса.
Мы спрятались за кустом. А Густавссон тем временем обшаривал сад. Он остановился под вишней. Заметил сломанную ветку и косточки на земле.
— Ну, погодите! — пригрозил он. — Попадитесь вы мне только, негодники!
И тут на дедушку напал чих! Берре пришлось зажать ему рот ладонью, но он все равно не мог остановиться. Наконец Густавссон ушел восвояси, а мы отправились праздновать дальше.
Пошли на поляну перед часовней.
Берра распаковал рюкзак. Достал термос с кофе, свежие булочки, заливное из свиных ножек, которое мы купили в мясной лавке.
Потом зажег свечи и расставил их здесь и там.
— Кушать подано! — объявил он наконец.
Дедушка лакомился булочками и пил кофе. А в небе, словно белые подснежники, распускались звезды. Нильс спросил, запускали ли мы воздушного змея. Мы объяснили, что все никак не было подходящего ветра. Дедушка вытер рот салфеткой.
— Не пора ли отведать свиных ножек? — напомнил Берра.
Нильс покосился на студенистые куски.
— Они в желе, — объяснил я. — Мой дедушка их очень любит.
— А я нет, — признался Нильс.
— Никто в нашей семье их не любит, — подхватил Берра. — Но сигары ты ведь любишь, правда?
— Сигары – другое дело!
Тогда мы достали сигару. Дедушка закурил и выпустил в небо колечко дыма.
— Сигара – подарок от нас двоих, — объяснил Берра. — А вот это – только от меня.
И он протянул пакет, завернутый в бумагу и перевязанный лентой.
Дедушка развернул – внутри оказался галстук.
— Настоящий шелк, — сказал Берра. — Страшно дорогой.
Нильс долго молча разглядывал галстук. Потом закашлялся – видно, в горло дым попал.
— Вот у меня какой внучек нашелся! — проговорил он наконец.
— А у меня дедушка! — подхватил Берра.
Мы засобирались домой, но Нильс устал и не мог идти. Тогда я сбегал в дом для престарелых за креслом на колесах. Мы усадили дедушку и покатили назад, а он всю дорогу насвистывал.
— Ну как, научился свистеть? — спросил Нильс Берру.
— Не совсем…
— В следующий раз покажешь, как у тебя выходит.
— Ладно. Обещаю.
После того вечера я долго не встречал Берру. Но как-то раз набрел на него: он сидел под деревом и старательно складывал губы трубочкой.
— Пошли, проведаем дедушку, — предложил я.
— Нет, сначала я должен научиться свистеть.
И он снова принялся надувать щеки. Я ушел – пусть себе упражняется.
Тренировки заняли несколько недель.
Наконец, когда похолодало и пожелтели листья на вишне в саду Густавссона, Берра вдруг объявился. Глаза усталые, но счастливые. Он двинул меня кулаком в плечо.
— Пошли к дедушке!
Он бежал всю дорогу, до самой нильсовой двери.
— А вот и я! — крикнул Берра, распахивая дверь.
Но комната была пуста.
Не было ни золотых часов, ни чучела птицы, ни фотографии тетеньки в синей шляпе.
Кровать была застелена. В комнате пахло мылом.
— Странно, — сказал я. — Может, он в парке.
В парке пели птицы. И чудесно пахло. Но дедушки нигде не было. Тогда мы пошли в столовую. Там нас заметила тетя Тора.
— Хотите кофе, мальчики? — предложила она.
— Нет, — ответил Берра. — Мы ищем дедушку.
Тетя Тора встала. Вытерла рот салфеткой. Положила руку Берре на плечо.
— Его здесь больше нет, — сказала она. — Он покинул нас.
— Может, он заблудился? С ним это случается, — предположил Берра.
Тетя Тора обняла Берру за плечи. Она сказала, что дедушка теперь на небе, что в субботу с ним можно будет попрощаться в часовне.
Берра был ужасно раздосадован. У него даже слезы навернулись на глаза. Он вырвался из ториных объятий.
— А я как раз научился свистеть! — крикнул он и пнул камень носком ботинка.
В субботу поднялся сильный ветер. Он гудел в кронах деревьев. Высоко в небе летели облака.
Берра зашел за мной. Он был в нарядной яркой рубашке, а волосы причесаны и приглажены.
— Пошли, простимся с дедушкой, — сказал Берра.
Но прежде мы пробрались в сад Густавссона и сорвали там самую красивую розу.
Перед часовней стоял похоронный автобус. Внутри уже все началось. Один дедушка играл что есть сил на органе. А на скамье сидели тетя Тора в черном платье, медсестра и еще кое-кто. Все смотрели на белый гроб, что стоял посреди комнаты.
— Сядем здесь, — сказал Берра. — Здесь хорошо видно.
Мы сели на скамью у самой двери. Когда смолкла музыка, появился священник и произнес речь. Очень короткую.
— Нильс был счастливым человеком. Особенно в конце жизни, — сказал священник. — Мы все любили его. Он не был одинок, хоть у него и не было родственников.
Тут Берра поднял руку и взмахнул ею так, что все обернулись.
— Он же был мой дедушка!
Потом все стали подходить к гробу и класть цветы. Мы с Беррой подошли последними. Поклонились. И Берра положил густавссонову розу на самый верх.
Я потянул его за руку, но он остался стоять у гроба.
— А теперь я посвищу! — объявил он.
Берра свистел, и его свист разносился по всей часовне.
Он свистел «Умеешь ли ты свистеть, Йоханна?»
— Ну как? — поинтересовался Берра, когда мы вышли на улицу.
— Здорово! — признал я. — Можешь быть доволен.
— А я и доволен.
Мы стояли на ветру и смотрели, как два дяденьки в черных перчатках вносили гроб в автобус.
— Что ж, по крайней мере, нам было весело вместе, — сказал Берра.
Автобус уехал. Мы махали ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.
— Ну, что теперь будем делать? — спросил я.
— Пойдем запустим воздушного змея. Сегодня ветер подходящий.
Сикстен спит. Над его кроватью висит мамина фотография. В комнате темно и тихо. Луна смотрит с высоты на зеленый дом на улице Руссинвеген.
А где-то вдалеке по пустынным улицам мчит ночной автобус. За рулем — папа Сикстена. Он смотрит на часы, а затем переводит взгляд на фотографию сына, приклеенную на стекло.
Вот он тормозит автобус у края дороги. Нет, это не остановка. Просто рядом телефонная будка.
— Извините, — говорит папа в микрофон, — я на минутку.
Берет кошелек с мелочью и выходит из автобуса. Но когда он подходит ближе, оказывается, что телефон занят. В будке стоит длинноволосая женщина. Она привязала собаку снаружи и все говорит и говорит, словно наговориться не может. Папа Сикстена наклоняется и расстегивает собачий ошейник.
— Ну-ка — беги! — шепчет он псу.
Пес срывается с места, а папа поднимает пустой ошейник и тихонько стучит билетным компостером по стеклу.
В квартире Сикстена раздается звонок. Телефон звонит довольно долго. Не так-то легко разбудить мальчика.
Но наконец Сикстен откидывает одеяло. Он бежит через комнату. По валяющимся на полу носкам, рубашкам и трусам. Мчится по коридору и влетает в кухню — там стоит телефон.
— Привет, — запыхавшись, говорит он.
— Привет, — отвечает голос в трубке. — Это я!
— Знаю.
Сикстен сразу догадался, что это отец. Он звонит каждый раз, когда дежурит в ночную смену, и сын остается один дома.
— Ты что, не спишь? — спрашивает папа.
— Сплю.
— А со спичками не играешь?
До чего только не додумается папа, пока сидит за баранкой автобуса! То волнуется, не решил ли Сикстен поджечь дом, а то боится, что мальчик забыл запереть дверь и в квартиру ворвались грабители.
Папа всегда готов к худшему.
— Вроде нет, — отвечает Сикстен. — Вообще-то я спал.
— Молодец! А помнишь, что я тебе говорил о незнакомых людях на улице?
— Угу. Не волнуйся.
Сикстен берет ручку. Он рисует молнию на листке бумаги, который лежит на кухонном столе.
— А вот еще я подумал, — начинает папа и вдруг останавливается на полуслове. — О чем же я подумал?
— О конфорках, — подсказывает Сикстен.
— Ага, — радостно подхватывает отец. — Я их, конечно, выключил, но все же мне не следует оставлять тебя по ночам дома одного.
— Пустяки! — успокаивает его Сикстен. — Мне нравится быть одному. Кстати, мама звонила.
— Я тебя люблю, — говорит папа. — А теперь мне пора в автобус. Спокойной ночи.
Но Сикстену не так-то просто заснуть. По крайней мере сразу.
Он сидит в папином боксерском халате за кухонным столом. Скомкав листок с нарисованной молнией, кладет его на сковородку. Поджигает. Смотрит, как разгорается пламя. Здорово!
Здорово, когда целая ночь в полном твоем распоряжении.
Когда листок догорает, Сикстен кладет сковороду в мойку и тщательно ополаскивает.
Папа кричит, что завтрак готов. Сикстен разглядывает носки. Когда-то они были белыми.
— Иди скорее! — торопит папа.
— Сейчас, — откликается Сикстен и морщит нос: чистой одежды не осталось совсем. И получистой тоже. С тех пор как сломалась стиральная машина, вся летняя одежда постепенно кончилась.
Папа никак не соберется починить машину. После того как уехала мама, у папы все из рук валится. Вот и стиральную машину он разобрал, разложил детали на газете в ванной, а что дальше — неизвестно.
Все тонкие рубашки в пятнах. Последние джинсы Боббо залил ему в школьной столовой соусом.
Да, нелегкая задачка!
Когда Сикстен наконец появляется в кухне, папа уже завтракает. Он ест обстоятельно, как бывалый боксер, проработавший целую ночь — жареную грудинку с картошкой. Сыну он тоже положил изрядно — тарелку с верхом. Форменная водительская куртка висит на стуле. Жарко. Сквозь криво повешенные гардины солнце печет как ненормальное.
— Ну и погодка! — не отрывая глаз от тарелки, говорит папа. — Настоящее лето.
— Ага, — соглашается Сикстен. — Завтра, между прочим, последний день занятий.
Папа поднимает глаза. Смотрит на сына. Хмурится. Оглядывает мальчика с ног до головы.
— Нет, так не годится, — заключает он.
— Почему?
— Не по сезону.
На Сикстене лыжные брюки, такие тесные, что кажется, вот-вот лопнут, шерстяной свитер им под стать, на ногах — толстые серые шерстяные носки.
Сикстен усаживается за стол и поддевает вилкой кусок картошки.
— И что тебе не нравится?
— Да ведь лето на дворе! Жарища. Тебя же дразнить станут!
— Не станут, — отбивается Сикстен. — Все так ходят.
— Это в зимнем-то? — изумляется папа.
— Ну, да. Это модно. Не замечал? А все потому, что спишь днем. Ладно, все в порядке.
Папа улыбается и громко вздыхает. Вздох его похож на звук закрывающейся автобусной двери.
— Ну-ну. Наелся? Хочешь еще что-нибудь? — Папа с любовью глядит на сына, набившего полный рот картошкой.
— Яичницу бы, — выдавливает Сикстен.
Папа достает из холодильника яйцо, разбивает его о край сковородки и следит, как застывает белок. Сикстен тем временем быстренько перекладывает свою порцию на отцовскую тарелку и выскакивает из-за стола.
— Ну, мне пора!
— А яичница?
— Съешь сам.
В дверях Сикстен останавливается. Застегивает верхнюю пуговицу на штанах, глубоко вздыхает, напускает на себя счастливо-беззаботный вид и выходит на солнцепек.
Сикстен бежит вприпрыжку между автомобилями на стоянке, рюкзак лупит его по спине. Иначе нельзя: папа из окна смотрит ему вслед. Так он скачет, словно маленький веселый кенгуру, пока не добирается до Йонте.
Йонте — его лучший друг. Он старше на два года. Каждое утро он поджидает Сикстена у знака парковки. У него черный мальчиковый велосипед. Щурясь, он смотрит на приятеля сквозь толстые очки.
— Привет! Что так долго? Садись, подвезу.
— Свихнулся? Я же без шлема, — шипит Сикстен. — Отец с ума сойдет, если увидит.
Мальчишки катят велосипед до поворота, и только за углом Сикстен решается сесть на багажник.
— Чего это ты так вырядился? — спрашивает Йонте. Они мчатся к центру так, что ветер свистит в ушах.
— Все остальное грязное. Стиральная машина сломалась.
— Что ж ты отцу не скажешь?
— Да я говорил, — вздыхает Сикстен, — но сам знаешь, какой он.
Йонте знает. Друзья едут молча.
Проезжают химчистку и цветочный магазин. Мчатся мимо лавочки Слепого Свена, где Йонте помогает после школы. Сикстен совсем запарился, но вот и школа.
— Чёрт, ну и захохочут все сейчас! — вздыхает мальчик.
— Наплюй, — советует Йонте. — Вот Бетховен наверняка никогда не дергался из-за одежды.
— Бетховен не ходил в лыжных штанах.
Тут Сикстен замечает, что у флагштока на школьном дворе стоит Эмма. Она улыбается ему. Сикстен делает вид, что ему все нипочем, словно он правда Бетховен.
В классе Сикстен тише воды ниже травы.
Он совсем взмок в лыжных штанах и толстом свитере. На уроке он сидит затаившись и старается не привлекать к себе внимания. На переменах тоже держится в сторонке. Отсиживается в туалете. Пьет воду.
Но на последней перемене Эмма просит его помочь сосчитать деньги, собранные на подарок учительнице. Когда он наконец-то выбирается в коридор, там его уже поджидают Боббо, Арне и Микаэль Бурфорс.
Они гоняют футбольный мяч, который Боббо принес в школу. Завидев Сикстена, мальчишки принимаются его обстреливать.
— Целюсь в Сикстена! — орет Боббо и со всей силы лупит по мячу. Мяч свистит у самого сикстенова уха. Потом наступает черед Арне и Микаэля Бурфорса. Эти вечно все повторяют за Боббо.
К счастью, Сикстен успел уже добраться до туалета. Он останавливается в дверях и ждет, пока Боббо прицеливается.
— Лови! — кричит Боббо и посылает мяч в цель.
Сикстен отступает на шаг и распахивает дверь. Мяч влетает в туалет, мальчик шныряет за ним и захлопывает дверь перед носом Боббо.
Он слышит, как Боббо ломится в дверь.
— Ты что это удумал? — вопит он.
— Ты же сказал — лови, вот я и поймал, — отвечает Сикстен.
— Совсем спятил? Забыл, с кем имеешь дело? — бесится Боббо.
— Погоди, может, и припомню, дай только воду спущу, — обещает Сикстен.
Потом он ждет, когда послышится голос учительницы. Тогда он выскальзывает в коридор и идет рядом с ней. За ними следом, прижимаясь к стене, крадется Боббо.
— Что это ты в туалет зачастил? — удивляется учительница.
— Жажда замучила, — бурчит Сикстен и наклоняется, чтобы снять ботинки.
Настал черед пения. Весь класс разучивает «Расцветай, всё кругом». Завтра надо будет выступать перед родителями.
— Ну-ка, попробуем еще разок все вместе! — говорит учительница и ударяет по клавишам синтезатора, который она принесла из дома.
Сикстену нравится музыка и учительница тоже. Её темные волосы блестят на солнце, а ногти на руках покрыты лаком. На учительнице узкие джинсы и белая блузка.
Она самая красивая в школе. Сикстен так засмотрелся на учительницу, что почти забыл о своей жаркой одежде.
Но не надолго.
Вдруг Боббо как заголосит:
— Посмотрите, снег идет! Посмотрите, снег идет!
Арне и Микаэль Бурфорс подпевают:
— Как здорово! Ура!
Фрекен перестает играть.
— Боббо, прекрати! И вы, Арне и Микаэль, тоже! Эта песня сейчас не к месту.
— Отчего же? Полюбуйтесь-ка на Сикстена!
— А что такое?
— Да он же заявился в лыжном костюме!
Тут все поворачиваются, чтобы хорошенько разглядеть Сикстена и подивиться на его лыжные штаны, шерстяной свитер и толстые носки.
— Только лыжи забыл и шапочку, — поддразнивает Арне.
Учительница одергивает его:
— Прекрати свои глупости! Будете продолжать в том же духе — пожалеете! Лучше споемте еще разок.
На этот раз Сикстен не поет со всеми. Он поворачивается к Боббо.
— Коровья лепешка! — шипит он. — Вонючая коровья лепешка!
Боббо от ярости теряет дар речи.
Никто еще его так не обзывал. Он ведь самый сильный в классе. Боббо сжимает кулаки, лицо его багровеет.
— Ну, ты еще об этом пожалеешь! Смотри — поплатишься! Ой-ой-ой! Ой-ой-ой!
Теперь-то Боббо точно из него котлету сделает.
Уроки закончились, но Сикстен не торопится уходить. Нарочно роется в парте. Тем временем учительница достает цветные мелки и витиеватым почерком выводит на доске «Счастливого лета!», а потом рисует цветы и березки.
— А тебе разве домой не пора? — спрашивает она, рисуя солнце с длинными лучами. — Смотри, какое яркое солнце на улице!
— Плевал я на солнце, — бурчит Сикстен. — Хотите, я вам помогу. Книги отнести, или еще что.
Учительница критически рассматривает рисунок на доске.
— Вот, кажется, и все. Терпеть не могу рисовать. Может, дорисуешь здесь что-нибудь веселенькое?
— Корову?
— Хорошо, давай корову.
Сикстен рисует корову с большими глазами. А учительница пририсовывает цветы и бабочку с резными крыльями.
— Боже, какая мазня! — вздыхает она и стирает бабочку. — Кстати, Сикстен, чего это ты сегодня так вырядился?
— Да просто хотел проверить этот костюм, — врет Сикстен. — Мы с мамой собрались в Гренландию. Она ведь теперь в Дании живет.
— Ах, вот как!
— Да только все мало оказалось. Хорошо, что это заранее выяснилось. Ну, кажется, я дорисовал. Теперь можно и домой.
Сикстен отступает от доски.
— Больше ничего не хочешь нарисовать?
— Да нет.
— У тебя всё в порядке?
— Ага.
Он машет рукой с порога и исчезает за дверью.
Рисунком он, по крайней мере, доволен.
Боббо не из тех, кто по своей воле задерживается после уроков.
Когда Сикстен выходит в коридор, там уже никого нет. Пусто.
Только его левый ботинок валяется. Сикстен надевает его. Куда подевался правый, неизвестно. На всякий случай мальчик ударяет хорошенько по ящику для возврата библиотечных книг. Затем выходит на солнцепек.
Сикстен оглядывает школьный двор. Боббо нигде не видно. Сикстен проходит мимо спортивного зала и только тогда замечает противника. Боббо притаился в тени под сосной. Вид его не предвещает ничего хорошего. С ним Арне и Микаэль Бурфорс.
Наверняка, скоро уйдут. Не могут же они ждать вечно, — думает Сикстен.
Он прячется за зеленым мусорным баком.
Отличное укрытие. Прохладно и уютно. Спешить ему некуда, в такие дни папа любит поспать подольше.
Но тут Сикстен замечает приближающуюся Эмму.
Девочка улыбается ему и хочет что-то сказать, но Сикстен торопливо тянет её за бак.
— Тсс! — шипит он ей в ухо.
Они замирают в молчании. Эмма так близко, что Сикстен чувствует запах её волос. Они так замечательно пахнут, что он невольно проводит по ним рукой.
— Мне пора домой, — шепчет девочка. — Встретимся в другой раз!
Она кивает на лыжный свитер Сикстена:
— Класс!
— Ага, я всегда ношу, что хочу, — бормочет мальчик.
Эмма убегает. На бегу она похожа на героиню рекламного ролика о шампуне. У спортивного зала Эмма оборачивается.
— Пока, Сикстен! — кричит она и подмигивает в сторону мусорных баков.
Сикстен срывается с места и бежит со всех ног, Боббо, Арне и Микаэль Бурфорс живо его настигают. У них ведь скоростные велики.
— Сейчас мы тебе покажем коровью лепешку, — шипит Боббо.
— Вот-вот! — поддакивает Арне.
Втроем они наваливаются на Сикстена.
Он сразу падает. Сбить его с ног — пара пустяков: он самый хилый в классе — и не скажешь, что его папа был боксером.
Сикстен лежит посреди школьного двора в лыжных штанах и свитере. Ждет, пока мальчишки устанут его колошматить.
— Будешь знать! — грозит Боббо напоследок, вытирая руки о штаны.
Сикстен не поднимается, пока компания не скрывается из виду.
Не так уж и больно. И плевать, что штаны лопнули по швам. Летом они все равно ни к чему.
Домой он возвращается по мосту.
Осторожно взбирается на перила. Одна нога в ботинке, другая — босая. Над головой вьются чайки. Он идет, балансируя, и держит руку у носа.
Она все еще хранит запах волос Эммы.
Когда Сикстен возвращается домой, папа еще спит.
Он лежит на кровати прямо в одежде и спит так безмятежно, что Сикстен невольно замирает в дверях, любуясь отцом.
Потом осторожно запирает дверь и осматривает себя с ног до головы. На зеркале в коридоре трещина, это папа играл диванной подушкой в футбол. Сикстену кажется, что и сам он весь в трещинах.
Брюки треснули, губа треснула, на свитере пятна крови и грязь.
Надо умыться и привести себя в порядок.
Мальчик направляется в ванную, но тут папа окликает его.
— Сикстен, это ты?
— Да, — отзывается Сикстен. — Спи.
Но папа уже встал. Он открывает дверь в тот самый момент, когда сын стягивает через голову свитер.
— Ну, как дела в школе?
— Хорошо. Просто отлично.
— Хорошо, — повторяет папа и берется за свитер. — Хорошо, когда все хорошо.
Он помогает сыну стянуть свитер. И тут обнаруживает, что лицо мальчика все в ссадинах.
— Кто это тебя так отделал?
— Да ерунда, — отмахивается Сикстен. — Никто.
— Ничего себе ерунда! Да посмотри, как у тебя губа распухла. Уж я как-нибудь отличу разбитую губу от целой.
Папа знает, что говорит: сам был боксером. Сикстен пытается улыбнуться. Пусть лучше папа расскажет о своих спортивных победах. Он любит вспоминать прошлое. Но сегодня ему не до того. Он сжимает большими ручищами лицо сына и пристально смотрит ему в глаза:
— Кто это сделал, Сикстен? — повторяет он, — Кто тебя так разукрасил?
— Никто.
— Лучше скажи. Как ты не понимаешь! Надо сообщить в школу.
Сикстен слышит, как дрожит папин голос.
— Правда, — упирается мальчик. — Никто меня не бил. Мы просто играли в футбол.
— В футбол? Губой, что ли? Шутишь!
Но Сикстен не шутит. Он изо всех сил старается сделать вид, что ему всё нипочем.
— Я стоял на воротах, — объясняет он. — Я стоял на воротах и на меня вышел этот верзила из другой команды. Вот так всё и получилось.
Сикстену приходится несколько раз повторять свою историю.
Последний раз уже в гостиной. Он стоит в одних трусах между двумя стульями, на губе красуется пластырь. А папа гоняет по комнате подушку, словно это футбольный мяч.
— Вот так всё и было, — повторяет Сикстен. — Он вышел прямо на меня. Что мне было делать? До ворот ему оставалось всего несколько метров.
— Ну и ну! — удивляется папа, продолжая пинать подушку.
— Ага. Но я не сплоховал: кинулся ему навстречу, как раз, когда он уже собирался бить по мячу.
Сикстен кидается в ноги отцу и хватает подушку.
— Тут он и заехал мне по губе, — завершает рассказ мальчик.
— Но мяч-то ты взял? — допытывается отец.
— Само собой, — улыбается Сикстен. — Как я мог его пропустить!
— Слава Богу! Ну и сынок у меня! Подай-ка мяч!
Папа ловит подушку.
Он подбрасывает её то одной ногой, то другой, то головой, а потом снова ногами.
— Лови! Он твой! — кричит папа и поддает подушку.
Она взлетает высоко, выше телевизора.
И сбивает настенные часы.
Но папа не обращает на это внимания.
— Потом починю, — говорит он. — А сейчас давай-ка закатим пир!
И они устраивают настоящий пир: макароны с тефтелями и кетчупом.
Но вот папе пора собираться на работу.
Сикстен запирается в ванной. Отличное место, когда хочешь, чтобы тебя оставили в покое. Он лежит в ванне, тут же отмокает одежда, которую он наденет завтра, в последний школьный день.
— Сикстен, — зовет папа.
Сикстен ныряет с головой. Но когда он всплывает, снова слышится голос отца.
— Что ты там делаешь? — кричит папа. — У тебя что, живот болит? Помнишь, сколько раз надо пережевывать каждый кусок?
— Шестьдесят пять, — откликается Сикстен. — Но живот у меня не болит. Я стираю. У меня не осталось чистой одежды, а завтра в школе последний день. Ты бы позвонил, вызвал мастера, починить стиральную машину.
— Обязательно, — бормочет папа. — Только сейчас мне некогда.
Мальчик слышит, как отец отходит от двери.
Не надо было говорить про машину! Только зря папу расстроил.
Иногда с папой так сложно.
С тех пор как мама уехала со своим новым другом, Сикстен — единственное, что у папы осталось. А быть единственным для кого-то — совсем непросто. Папа все время хочет, чтобы Сикстен был рядом с ним. Чтобы они вместе сидели у телевизора, или ездили смотреть на коров.
Вот снова слышатся папины шаги.
— Ну, мне пора, — говорит он. — Ты никуда не уйдешь?
— Не волнуйся, — успокаивает его Сикстен и погружает свитер в воду.
— Ладно. Так не хочется уходить, правда. Могли бы еще вместе поиграть. Или на велосипедах покататься.
— Да велосипед мне давно мал, у него еще страховочные колесики по бокам. На таких никто уже не ездит.
— Думаешь? Ну, спокойной ночи.
Сикстен слышит, как хлопает входная дверь.
Он вылезает из ванны. Надо сходить к Йонте.
Хорошо, что хоть перед Йонте не надо притворяться.
Сикстен знает, где искать Йонте.
Он у своего приятеля Слепого Свена. Он любит заходить туда после школы, поболтать о взрослых вещах и фильмы посмотреть. Слепому Свену уже под пятьдесят. У него свой магазинчик «Табак и видео». Йонте ему там помогает. Раскладывает консервы и сигареты, подсыпает конфеты в контейнеры на полках и считает деньги в кассе.
Йонте нравится помогать. И фильмы смотреть тоже нравится. В подсобке за магазином он их может смотреть сколько угодно.
— Привет, Свен! — окликает Сикстен с порога. — Это Сикстен. Йонте у тебя?
Слепой Свен отворачивается от полки с французскими фильмами. Перебрасывает сигарету в угол рта и смотрит на Сикстена серыми невидящими глазами.
— Он в подсобке. Иди туда. Только ненадолго. Сегодня я жду в гости даму.
В нос бьет застарелый запах табака. В подсобке темно и тесно — из мебели только телевизор и два кресла.
В одном расположился Йонте.
— Садись, — указывает он на другое. — Вот посмотри, что такое любовь.
Он нажимает кнопки на пульте, пока не находит нужный эпизод.
— Видишь, — шепчет он. — Они только смотрят друг на друга. Слова им не нужны. Они знают, что одни в целом мире. Это и есть любовь, Сикстен. Это как передача мыслей на расстоянии.
Мальчишки смотрят дальше. Сикстен видит, как мужчина и женщина стоят, тесно прижавшись друг к другу.
Он вспоминает об Эмме.
Наконец Йонте выключает телевизор и предлагает пойти к нему домой.
Дома у Йонте жизнь бьет ключом.
В гостиной младший братишка учится кататься на скейте. Он ездит от гладильной доски, на которой папа гладит белье, до мамы, которая разбирает на полу носки. А в манеже перед телевизором громко распевает маленькая сестренка.
— Привет, Сикстен! — говорит папа Йонте.
А мама, когда они проходят мимо, машет им носком.
Мальчики идут в комнату Йонте.
У него отличная комната. На стене портрет Бетховена со встрепанными волосами и фотография Мадонны в корсете. На письменном столе — шахматы, глобус и пишущая машинка. А рядом с незастеленной кроватью — звуковая установка.
— Сыграем в шахматы? — предлагает Йонте, подбирая с пола клочок бумаги.
— Нет. Не успеем. Мне скоро домой, папа будет звонить.
Йонте усаживается за стол.
— Так долго продолжаться не может, — говорит он хмуро. — Ты связан по рукам и ногам. Он что, тебя за сосунка держит?
— Не знаю, — бормочет Сикстен. — Уж такой он.
— Просто ему надо жениться, — заявляет Йонте.
— Зачем?
Сикстен изумленно смотрит на друга. Но Йонте его словно не замечает. Он глядит на Мадонну — он не знает женщины красивее.
— Ему нужна настоящая женщина, — повторяет Йонте.
— И думать забудь, — вздыхает Сикстен. — Не захочет он. Был уж раз женат.
Но Йонте так легко не сдается.
— Тогда бы он тебя оставил в покое. Появились бы другие заботы, и не надо было бы тебе ходить за ним как пришитому.
— Да ему наплевать на женщин. Честное слово! — сопротивляется Сикстен.
— Просто еще не встретилась подходящая, — настаивает Йонте.
Он крутит глобус, словно хочет отыскать на нем ту самую, подходящую.
— Где же он её отыщет? — спрашивает Сикстен.
— Это уже наша забота.
Но сегодня они не успевают всё как следует обсудить. Сикстену пора домой. А Йонте еще хочет прочитать ему своё последнее стихотворение.
На это тоже нужно время.
Йонте усаживается перед микрофоном. Вертит ручки звуковой установки. Пытается добиться, чтобы голос из громкоговорителя звучал как надо — должен получиться глухой сумрачный поэтический голос.
Сикстен устраивается на кровати и готовится слушать.
— Называется «Никогда», — объявляет Йонте и начинает читать.
— Ну, что скажешь? — спрашивает Йонте, окончив чтение.
— Классно, — восхищается Сикстен. — А теперь мне пора.
Сикстен бежит всю дорогу до дома. Ему надо спешить. Уже стемнело, а он забыл повесить одежду сушиться.
Только он открывает дверь — звонит телефон.
Сикстен знает, кто это.
Папа и Сикстен опаздывают в школу. Сикстен едва успел высушить выстиранную вчера одежду. Он сушил её феном. Хорошо, хоть фен еще не сломался.
— Поторапливайся! — кричит папа.
— Ладно, — отзывается Сикстен.
Когда они появляются в классе, все уже пропели «Расцветай, всё кругом». Папа и Сикстен стоят в дверях и смотрят, как Эмма вручает учительнице цветы.
На девочке кофточка с бахромой и потертые джинсы.
Такой Сикстен её еще никогда не видел.
— Это вам от нашего класса, мы все собирали деньги, — объясняет Эмма.
— Ага, десять крон собрали, — подтверждает Боббо.
Взрослые смеются. Школьный год позади, и родители веселятся как дети. И учительница тоже. Она радостно улыбается и прижимает красные розы к платью, которое и так в цветочек.
— Спасибо! Огромное всем спасибо! — повторяет она.
Тут учительница замечает Сикстена и папу, стоящих в дверях. Сикстен в одном ботинке. А на папе форма водителя автобуса.
— А вот и Сикстен! — объявляет учительница. — Это он нарисовал корову.
Она отступает в сторону, чтобы все могли полюбоваться рисунком. Под задранным коровьим хвостом написано «Боббо», и стрелка указывает на коричневую кучу внизу.
— А теперь все могут расходиться по домам, — объявляет учительница. — Купайтесь и загорайте. Желаю всем хорошо провести лето.
Дети встают из-за парт и вместе с родителями подходят прощаться с учительницей. Лишь Боббо старается улизнуть поскорее. А за ним и Арне с Микаэлем Бурфорсом.
— Ну что, пойдем? — спрашивает папа.
— Погоди, надо еще с учительницей попрощаться.
Они встают в очередь. Папа последний. Перед ним — мама Эммы, она держится за живот. Подходит Эмма и встает рядом с Сикстеном.
— Привет! Правда, здорово сегодня было? — говорит она.
— Ага.
— Заметил, как я одета?
— Ага.
— Тоже решила надеть сегодня, что хочу. Встретимся на пляже, ладно?
— Ага.
Эмма и её мама откланялись. Наступает черед Сикстена и его папы.
— Вот мой папа, — представляет Сикстен.
— Я сразу догадалась, — говорит учительница. — Желаю вам хорошо провести лето.
— Спасибо, — благодарит папа и протягивает учительнице руку.
— А мама с нами не живет. Она теперь в Дании. Снова замуж вышла. Так что мы с папой живем вдвоем. Папа — водитель автобуса.
— Ах вот как, — учительница смотрит на папину форму.
— В молодости он был боксёром, — продолжает Сикстен. — Сейчас ему тридцать девять. Это ведь не очень много?
— Совсем нет, — улыбается учительница.
Папа забыл выпустить руку учительницы и только теперь замечает это. От смущения он становится красным, как автобус.
— Что ж, еще раз спасибо, — бормочет он. — Большое спасибо.
Папа направляется к двери. Сикстен за ним. Вдруг он останавливается.
— Скажите, фрекен, вы любите танцевать?
Учительница кивает. Сикстену кажется, что она стала еще симпатичнее.
— Так, может, вам потанцевать вместе? Папа классно танцует. А я могу дома и один посидеть. Я привык оставаться один по ночам. Мне кажется, это даже здорово.
— Мне тоже, — соглашается учительница.
Папа тянет Сикстена за руку.
— Пошли. Извините.
Но Сикстен не торопится уходить. Ему надо еще кое о чем расспросить учительницу. Тогда папа заявляет, что подождет его на улице.
— Так о чем же ты хочешь меня спросить? — говорит учительница.
— О моем правом ботинке. По-моему, он в библиотечном ящике.
Во двор Сикстен выходит уже в обоих ботинках.
На школьной площадке папа играет в футбол с Боббо, Арне, Микаэлем Бурфорсом и другими ребятами.
Он классно ведет мяч, легко обходит Боббо, поддает мяч носком и отбивает головой. Все просто рты раскрыли от изумления, так здорово он играет.
— Вот дает! — ахает Боббо.
— Папа, идем, — зовет Сикстен.
Папа посылает мяч Боббо, и тот ловит его головой.
— Молодчина, — хвалит папа.
Папа и Сикстен уходят. Они идут в тени деревьев. Листья еще совсем молоденькие — ярко-зеленые. Папа, разгоряченный и счастливый, слегка приплясывает на ходу.
— Сикстен.
— Да?
— Чего это ты вдруг заговорил про танцы?
— Не знаю. Так, к слову пришлось.
— Я уж и не припомню, когда последний раз танцевал. Столько лет прошло!
Сикстен смущенно оглядывается и замечает вдалеке одноклассников, которые катят домой на велосипедах.
— Проехали, — говорит Сикстен, — Кстати, чтобы ты хотел получить в подарок на день рождения?
— Все равно. Что угодно. Пусть будет сюрприз.
— А я бы хотел получить велосипед, — признается Сикстен.
Вечером они сидят на диване. На этой неделе папа работает в дневную смену и по вечерам свободен. Он крепко обнимает сына за плечи.
Они смотрят телевизор.
Идет программа о ловле раков в Норвегии. Изображение то и дело скачет. Сикстен смотрит на воду и думает о пляже и об Эмме.
А папа улыбается, глядя на раков.
— Здорово нам вдвоем, правда? — говорит он. — Нам с тобой.
Солнце уже высоко. Сикстен заходит за Йонте. На шее у Сикстена полотенце, а под джинсами — плавки.
Он собрался на пляж.
Но у Йонте еще полно дел. Надо помочь Слепому Свену заправить ленту в кассу, а потом еще подсыпать конфет в контейнеры. Сикстен охотно помогает приятелю.
— Папу любовь не волнует, — сообщает Сикстен.
— Да он просто не знает, что это такое, — хмыкает Йонте.
— А что это такое?
— Пойдем, покажу.
Йонте ведет Сикстена в подсобку и усаживает перед телевизором. На экране мужчина и женщина катаются, обнявшись, по прибрежному песку. На кожу налипает песок, то и дело их окатывает волной.
— Вот, это — любовь, — объясняет Йонте. — Потом еще кое-что покажу.
Он берет пластиковый пакет.
— Эй! — окликает мальчиков Слепой Свен. — Вы куда?
— Я беру отгул на сегодняшний вечер, — объясняет Йонте.
На пляже Йонте открывает пакет и демонстрирует содержимое. В пакете полным-полно газет.
— Вот, смотри, — говорит он Сикстену.
Йонте не спешит переодеваться. Так и стоит в рубашке, брюках и кепке с большим козырьком. Он не любит загорать.
Йонте расправляет газеты.
— Здесь чего только нет! — объясняет он. — Выбирай, какую хочешь.
— Что выбирай? — не понимает Сикстен.
— Ну, невесту для твоего отца. Здесь их видимо-невидимо.
И верно. Газеты пестрят коротенькими объявлениями от женщин, которые ищут себе спутника жизни.
— Они что, все замуж хотят? — удивляется Сикстен.
— Еще бы! Вот послушай, — Йонте тычет пальцем в одно из объявлений. «Привлекательная молодая вегетарианка с позитивным взглядом на жизнь ищет опрятного и практичного мужчину. Писать номеру 2591».
— Папа любит жареных цыплят, — говорит Сикстен.
— Чудак-человек, ясное дело мы не станем хвататься за первую попавшуюся, — успокаивает его Йонте. — Прежде мы всё хорошенько изучим.
Друзья погружаются в чтение. На это уходит немало времени. Они читают о порядочных женщинах, любящих пешие прогулки, и о дамах средних лет, предпочитающих дальние путешествия.
Время от времени Сикстен обводит взглядом пляж.
— Ну, давай, выбирай, — торопит Йонте.
— Да как-то никто не подходит, — сомневается Сикстен.
— А вот эта? «Дама с отличной фигурой, мечтающая об уюте, ищет спутника для походов в кино и совместной жизни. Я чувственная, а ты высокий и стройный. Пришли мне свое фото. Предпочтение отдается мужчинам в форме. Писать номеру 2623».
— Вообще-то, у папы есть форма, — говорит Сикстен.
— Вот видишь! — поддакивает Йонте. — Значит, эта подходит. Так что, остановимся на номере 2623?
Но тут Сикстен замечает наконец вдалеке девочку в красном купальнике.
— Ладно, — соглашается он и мчится по берегу.
Вечер. Сикстен уже лег спать, когда папа вдруг решает почитать ему на ночь. Он достает малышовую книжку-картинку про обезьянку, которая нравилась Сикстену лет в пять-шесть.
Дочитав, папа укладывает игрушечную обезьянку Сикстену под подушку.
— Спокойной ночи, — говорит он, вставая с кровати.
— Папа, — окликает Сикстен.
— Да?
— А что значит «чувственная»?
Папа замирает, как громом пораженный.
— Чувственная? — переспрашивает он. — Ну, чувственная это… А с чего это ты спрашиваешь?
— Да просто интересно.
— Понимаешь, я-то знаю, что это значит. Вот только объяснить не могу.
— Это что-то хорошее?
— В общем — да.
— Ну, ладно.
— Если ты подождешь, я посмотрю в словаре.
Папа направляется к двери. В дверях Сикстен окликает его.
— Что еще? — спрашивает папа.
— Теперь я знаю, что подарить тебе на день рождения.
Когда папа возвращается, Сикстен уже спит. Но папа все же раскрывает толстый словарь и читает про себя.
— Чувственный — страстный, стремящийся к наслаждениям, сладострастный.
Он в недоумении глядит на спящего сына.
Потом переводит взгляд на фотографию бывшей жены на стене.
На следующий день Сикстен сидит в комнате Йонте. Сам Йонте расположился за письменным столом, где разложены объявления о знакомствах. Объявления чувственных женщин он обводит красным карандашом.
— Всё проще простого: понравился кто — пиши письмо в газету, а они уж там сами перешлют его, куда надо.
— Ага, — вздыхает Сикстен. — все хорошо, только…
— Что?
— Да не выйдет из этого ничего.
Йонте снимает очки и протирает стекла.
— Почему это не выйдет?
— Потому что папа никакого письма писать не станет!
— So what? [1] — не сдается Йонте. — И пусть не пишет.
— Тогда кто же?
— А сам-то ты как думаешь?
Йонте, когда вырастет, будет писателем. У него уже целая коробка стихов под кроватью.
Йонте ерошит волосы, теребит мочки ушей и склоняется над пишущей машинкой.
Время от времени он ударяет по клавишам.
— Важно найти верный тон, — объясняет он. — Что-то попроще. И чтобы не очень длинно было. Она явно далека от литературы.
«Давай встретимся в кино. Мое место будет рядом с твоим. На форменную куртку я приколю розу», — строчит Йонте.
И вот письмо готово.
— Осталось только подписаться за твоего отца, — говорит Йонте и лихо выводит «Бенни Антонссон» с росчерком на конце. — Теперь надо вложить в конверт билет и фотографию.
— Думаешь, она придет? — сомневается Сикстен.
— Наверняка.
Билеты они купили. Сикстен сам выбирал фильм. Он знает отцовский вкус.
А вот как быть с фотографией? Сикстен сидит на диване, на коленях у него семейный альбом. На снимках мама, папа и он сам. Мама улыбается в камеру и держит Сикстена за руку. А за ними — море и датский берег.
Это последний снимок.
Сикстен выбирает одну из ранних фотографий. На ней папа в боксёрских трусах. Он улыбается маме, стоящей рядом.
Сикстен торопливо выдергивает фотографию из альбома.
Когда входит папа, мальчик делает вид, что просто рассматривает альбом.
— Что, старые фотографии захотел посмотреть? — спрашивает папа. — Давай вместе.
— Не сейчас, мне надо сгонять в одно место, — говорит Сикстен.
— Именно теперь, когда я пришел?
— Да. Надо кое-что уладить, — объясняет Сикстен. — Это касается твоего дня рождения. Ну, я побежал.
Сикстен и Йонте стоят у голубого почтового ящика, что у химчистки.
Они положили в конверт фотографию, налепили для надежности три марки и аккуратно заклеили письмо.
— Ну, бросай, — командует Йонте.
Сикстен опускает письмо в ящик.
Слышно, как оно с легким шелестом падает на дно.
— А теперь плюнь, — велит Йонте.
Сикстен плюет на почтовый ящик.
— Не так: три раза — на удачу, — подсказывает Йонте.
Папа работал всю ночь. Поэтому проспал до самого обеда. А ведь сегодня день его рождения. Наконец Йонте и Сикстен входят к нему в комнату.
Йонте играет на синтезаторе. У Сикстена в руках поднос. На нем кофе, печенье из супермаркета, роза и большой пакет. Мальчики старательно поют «For he is a jolly old fellow». [2]
— Пора вставать, — говорит Сикстен.
Папа открывает глаза, улыбается и обнимает Сикстена и Йонте. Пробует печенье, отхлебывает кофе, который мальчики сварили сами.
— Разве вы не хотите посмотреть, что внутри? — напоминает Йонте.
— Да, сейчас, — спохватывается папа.
Он нарочно долго распутывает ленточку. Затем осторожно разворачивает бумагу, достает коробку и взвешивает её на руках.
— Там что, подсвечник, который ты смастерил на уроке труда? — гадает он.
— Нет, подсвечник был в прошлом году. А на этот раз — сюрприз.
Папа открывает коробку и достает сначала кулек с карамельками из лавки Слепого Свена, а затем конверт с билетом в кино.
— Это на сегодня, — объясняет Сикстен. — Фильм про Тарзана.
Папа разглядывает розовый билет, и слезы наворачиваются ему на глаза.
— Вот это подарок! Ну и повеселюсь же я!
— Да уж наверняка! — подхватывает Сикстен.
В полседьмого папа стоит в коридоре и любуется на себя в треснутое зеркало.
— Почему я должен идти в форме? — недоумевает он. — Блажь какая-то.
— Но ведь сегодня твой день рождения, — настаивает Сикстен. — Ну-ка втяни живот. Пакет с карамельками не забыл?
— Нет. Ну, как я тебе нравлюсь?
Йонте вдевает розу ему в петлицу.
— Вот. Теперь все в ажуре, — заявляет он.
И папа уходит.
— Не забудь, что у тебя билет на определенное место, — кричит вдогонку Сикстен.
Приятели бегут всю дорогу — чтобы не попасться отцу на глаза, пришлось выжидать до последней минуты. Только бы не пропустить, как они встретятся!
И вот мальчишки, потные и разгоряченные устраиваются в темном зале и не сводят глаз с папиного затылка. Папа сидит через два ряда от них. Фильм уже начался. Тарзан сидит рядом с обезьяной Читой.
Но место рядом с папой все еще свободно.
— Не пришла, — шепчет Сикстен.
— Может, просто опаздывает? — ободряет его Йонте.
Так и есть. Какая-то женщина идет по проходу. У неё рыжие кудрявые волосы и обтягивающее платье. На груди — тоже роза. Она останавливается у ряда, на котором сидит папа.
— Это она, видишь? — шепчет Йонте.
— Ага. Похоже, в самом деле чувственная.
Мальчишки следят, как женщина проходит вдоль ряда и зрители встают, давая ей дорогу. Она доходит до папы и останавливается. Мгновение они стоят друг напротив друга.
— Я опоздала, извините, — говорит незнакомка.
— Ничего, только садитесь поскорей.
Сикстен и Йонте слышат их разговор и видят, как женщина усаживается рядом с папой.
— Вам нравятся такие фильмы? — спрашивает незнакомка.
— Да, «Тарзан» отличное кино.
— Он немножко похож на вас, — замечает соседка.
Папа бормочет что-то в ответ, но мальчикам не слышно, что. Папа достает банановую карамель, а Тарзан — настоящий банан.
— Что она там делает? — волнуется Сикстен.
Йонте слегка приподнимается.
— Взяла у твоего отца конфету и засунула в рот. Похоже, они сразу друг дружке приглянулись.
— Тсс! Она что-то говорит! — шепчет Сикстен.
Он видит, как папа оборачивается к соседке и слышит её жаркий шёпот:
— У меня это первый раз в жизни.
— Угу, — бормочет папа.
— Я раньше никогда так не знакомилась. Даже не по себе немного.
Она кладет папе руку на плечо. Папа срывается с места и кидается к выходу.
— Эй! Вы куда? — изумляется женщина.
— В туалет.
Женщина неуверенно встает:
— Хотите, я пойду с вами? — кричит она вдогонку.
Но папа даже не оборачивается. И женщина садится на место. Достает карамельку из оставленного папой пакета. Откалывает розу и бросает на пол.
Сикстен мчится домой. Ему надо опередить папу. Но папа возвращается нескоро. Давно пробило девять. Когда папа приходит обнять Сикстена на ночь, тот уже улегся в кровать. От папы пахнет вечерней свежестью.
— Спасибо, Сикстен. Замечательный был фильм. Самый лучший из всех, что я видел.
— А конец какой?
— Конец?
— Ну да, конец тебе понравился?
— Конечно. Отличный конец.
Сикстен понимает, что папа хитрит.
Так же, как и он сам. Они оба притворяются, что счастливы.
Сикстен зарывается лицом в подушку.
— Ну, я сплю, — заявляет он.
У него нет больше сил притворяться.
Теперь ему ясно — выхода нет.
— Спокойной ночи, — шепчет папа. — В пятницу приезжает мама.
Сикстен не отвечает. Когда папа выходит, он что есть силы швыряет плюшевую обезьянку о стену.
— Но мы только разок попробовали, — говорит Йонте.
Сегодня он сам предложил пойти на пляж. Хочет развеселить друга.
Он снова достает пакет с объявлениями.
— Посмотри, сколько еще осталось!
Но Сикстен не желает смотреть. Он лежит на животе в траве и слушает плеск и радостные крики купающихся.
— Да мы можем любую выбрать! — не унимается Йонте. — Хоть ту вегетарианку.
Сикстен приподнимается на локте.
— Папе не нужна любая. Ему вообще никакие женщины не нужны. Понимаешь? Умник ты этакий!
— Я только помочь хотел, — обижается Йонте.
— Не нужна мне твоя помощь, — огрызается Сикстен. — Мы и так прекрасно обходимся. Так что вали лучше отсюда.
Йонте встает, отряхивает брюки и смотрит на друга.
— Чего ждешь? — злится Сикстен. — Отправляйся домой писать свои дурацкие стишки.
И Йонте уходит. Не оборачивается. Он не переносит, когда ругают его стихи.
— А я-то думал, мы в следующий четверг пойдем в летний кинотеатр в Хаммарбю, — бормочет он.
Сикстен остается лежать один. Пластиковый пакет с объявлениями валяется рядом. Йонте его оставил.
Полуденное солнце припекает спину. Но купаться не хочется. Вообще ничего не хочется. Только чтобы Йонте вернулся.
Кто-то кладет руку ему на плечо.
— Вот здорово, что ты вернулся, — говорит он. — Конечно, я с пойду с тобой в кино.
Сикстен открывает глаза и видит склонившуюся над ним Эмму. Она в красном купальнике.
— И я рада тебя видеть. Пошли, искупаемся.
Они идут к берегу.
Не успевают они дойти до воды, как их замечают Боббо, Арне и Микаэль Бурфорс. Они гоняют по берегу на велосипедах и сбивают построенные детьми песочные замки.
Сикстен хватает Эмму за руку.
— Бежим, — кричит он.
И они бегут мимо людей, сидящих на пляжных ковриках и пьющих кофе. Забираются на мостик. Вот и вышка.
— Куда ты меня тащишь? — спрашивает Эмма.
— Держись крепче и лезь на самый верх, — командует Сикстен.
Они стоят на самом краю, почти в небе, ветер развевает их волосы.
Далеко внизу блестит голубая вода. Вдали виднеется лес, дома, дороги, по которым мчатся автомобили. Сикстен замечает, что Боббо, Арне и Микаэль Бурфорс бросили велосипеды и стоят в нерешительности у подножья вышки.
— Черт, ну и высотища! — ахет Сикстен.
— Ага, — улыбается Эмма. — Если бы не ты, я бы никогда не решилась сюда забраться. Вон моя мама, видишь? Она такая маленькая!
— Моя мама разводится, — сообщает Сикстен.
— Как? Разве она еще не развелась? — удивляется Эмма.
— Да нет, теперь со своим новым мужем. Вот приедет в пятницу нас проведать.
— А я своего папу почти совсем не вижу, — вздыхает Эмма. — Между прочим, когда мы идем в кино?
— В следующий четверг. Это летний кинотеатр. В Хаммарбю.
Но надо торопиться. Боббо, Микаэль и Арне Бурфорс уже карабкаются по лестнице. На берегу стоит мама Эммы и машет руками.
— Эмма! Эмма! Живо слезай!
— Сейчас! — кричит Эмма. Она крепко стискивает руку Сикстена и прыгает, увлекая его за собой.
Вечером папа дома. Разговаривает по телефону. Сикстен сидит на диване перед телевизором и смотрит на прыгающее изображение на экране.
— Это мама? — спрашивает он, когда папа возвращается.
— Да, — кивает папа. — Хочешь соку?
— Нет.
— А молока?
— Нет, ничего не хочу. Что она сказала?
— Просила тебя обнять.
— Так она не приедет в пятницу?
— Нет. На этот раз нет. Они помирились.
Папа смотрит на Сикстена, потом на мелькающий экран.
— Что показывают?
— Велогонки.
Папа подходит и изо всех сил хлопает по телевизору. Изображение исчезает совсем.
— Не беда. Потом починю. А в пятницу мы найдем, чем заняться. Придумаем что-нибудь веселенькое, и чтобы только я и ты.
В пятницу папа поднимается ни свет ни заря. Сикстен слышит, как он возится в кухне. Потом он является в комнату Сикстена. Причесанный по такому случаю и в водительской форменной куртке.
— Ты что, еще не встал? — кричит он.
— А что? — зевает Сикстен. — Разве сегодня особенный день?
— Да нет, — говорит папа небрежно, как человек, приготовивший сюрприз.
Сикстен садится на кровати.
Когда папа волочет его по коридору, Сикстен замечает велосипедную корзинку у дверей и сразу забывает все свои печали. Ведь сверху на корзинке лежит новенький велосипедный насос.
— А завтракать мы что, не будем? — спрашивает мальчик.
— Нет. Поедим на природе. Ну-ка, закрой глаза и не открывай, пока не скажу.
Зажмурившись, Сикстен спускается по лестнице и не открывает глаз, даже когда папа проводит его в дверь.
— Ничего не видишь? — волнуется папа.
— Нет, — улыбается Сикстен.
— Хорошо, — говорит папа. — А теперь — смотри!
Сикстен открывает глаза.
Перед ним зеленый велосипед — как раз ему по росту. Но это не горный велосипед и не гоночный с многочисленными передачами. Это новенький блестящий девчачий велик. На седле красуется новенький шлем. Сзади на багажник прикреплен огненно-красный предупредительный знак, чтобы все автомобили объезжали.
— Ну как? — папа сияет не меньше велосипеда. — Ножной тормоз, сигнальный знак и щиток для цепи.
— Ага, вот только рамы нет.
— Это чтобы ты ничего себе не ушиб, если нога сорвется с педали. — объясняет папа. — Ну, что скажешь?
— Спасибо, — тихо бормочет Сикстен.
Они отправляются в путь.
Папа едет за Сикстеном и ему не видны слезы, текущие по щекам сына.
— Сигналь рукой, когда сворачиваешь, — учит папа.
Он предупреждает, чтобы Сикстен не слишком вырывался вперед, и чтобы глядел по сторонам на перекрестках. Папа опасается, что в любой момент из-за угла может вылететь машина и сбить сына, так что от мальчика только мокрое место останется.
А ведь они едут тихими проулками. Впрочем, это и лучше: хоть никто из знакомых не встретится.
— Скоро уже? — спрашивает Сикстен. Он совсем запарился в шлеме.
Наконец они замечают вдалеке коров.
— Вот они! — кричит мальчик. — Тут и остановимся.
Папе нравятся коровы. Он считает, что у них необыкновенно красивые глаза.
И вот он сидит, прислонившись к березовому стволу, закатав рукава рубашки, греется на солнышке и радуется, что Сикстен рядом и что в корзинке полным-полно всякой вкусной еды.
Велосипеды они прислонили к коровьей изгороди.
— Видишь, — папа указывает в сторону коров.
— Ага, — кивает в ответ Сикстен и отмахивается от мух.
Папа доволен.
— От коров исходит такой покой. Не замечал? У них глаза особенные: карие и умные. Вот бы быть коровой! Если бы можно было загадать, кем стать в следующей жизни, я бы стал коровой. Ничто их не беспокоит, жуют себе и все. Спят, да от мух отмахиваются. Ни забот, ни хлопот.
Сикстену невмоготу слушать дальше.
Он осторожно встает и отходит прочь.
— А вот мне приходится обо всём беспокоиться, — вздыхает папа. — Это совсем непросто. И даже поговорить не с кем.
— Сикстен, ты где? — спохватывается папа.
Он находит сына, тот сидит на пригорке и жует травинку. Папа присаживается рядом.
— О чем думаешь? — спрашивает он.
— А что? Ни о чем. Просто сижу.
— Что-то стряслось? У тебя все в порядке?
— Конечно. Просто вот думаю: почему бы тебе не жениться снова?
— Мне — жениться?
— Ну да, мама вот вышла снова замуж.
Папа смотрит на мирно пасущихся коров.
— Мама другое дело, — качает он головой, обнимает сына и смотрит ему в глаза. — Что это тебе в голову взбрело? Не волнуйся. Нам и так хорошо. Никто мне не нужен. У меня ведь есть ты.
Он крепче обнимает сына. Они принимаются кататься по траве и не могут остановиться: каждый притворяется беспечным и счастливым.
Так они куролесят, пока папа не вляпывается в коровью лепешку.
Чертыхаясь, он осматривает рубашку.
— Пожалуй, пора возвращаться домой, — решает он.
Папа склонился над тазом. Он трет свою лучшую рубашку стиральным порошком, от старания у него даже шея покраснела.
Но злосчастное коричневое пятно не желает исчезать.
— Черт! — бормочет папа. — Так же её не наденешь. Полюбуйся, какое пятно!
Он поднимает рубашку, чтобы Сикстену было лучше видно.
Но Сикстен косится на детали стиральной машины, сложенные в углу.
— Надо, наконец, вызвать мастера, — намекает он.
— Надо, — соглашается папа. — Но сейчас-то что мне делать?
— Давай, отнесу её в прачечную, — предлагает Сикстен.
Приятно выйти на улицу.
Сикстен берет велосипед, чтобы успеть еще заехать к Слепому Свену навестить Йонте. После ссоры на пляже они больше не встречались. Надо помириться.
Рубашку Сикстен хорошенько закрепляет на велосипеде. Чтобы она высохла, он привязывает её к пластмассовому штырю на багажнике.
Пока он катит вниз, рубашка развевается, словно флаг с большим коричневым пятном. Сикстен проезжает универсам и кондитерский киоск. И тут натыкается на Боббо, Арне и Микаэля Бурфорса. Мальчишки выделывают всякие трюки на велосипеде.
— Что это ты завел себе девчачий велик? — вопит Арне.
— А что у тебя сзади болтается? — подхватывает Боббо.
— Коровья лепешка! — кричит Сикстен в ответ и что есть силы жмет на педали. Он знает, что на Боббо эти слова действуют, как красная тряпка на быка.
Сикстен оставляет рубашку в прачечной и отправляется к Слепому Свену. Но Йонте там нет.
— Никогда не знаешь, когда он заявится, — ворчит Слепой Свен. — А мне тоже пора уходить. Не поможешь расставить вон те банки?
Сикстен охотно помогает.
Он ставит банки с помидорами и дольками ананасов на полку для консервов, а Слепой Свен тем временем причесывается.
— Ты совсем ничего не видишь? — спрашивает Сикстен.
— Почему? Свет вижу, — говорит Слепой Свен. — И всё, что помню, тоже вижу. Здесь внутри. — Он стучит расческой по голове. — А если совсем перестану видеть, меня могут прооперировать. И тогда я до конца жизни не буду вылезать из кино. Ну, как я выгляжу?
— Отлично. Снова ждешь вечером в гости даму? — спрашивает Сикстен.
— Да. Так что поторапливайся. Мне еще кучу дел надо переделать.
— Каких? Что вообще положено делать, когда ждешь в гости даму?
— Перво-наперво — почистить зубы, — пускается в объяснения Слепой Свен. — И удостовериться, что не забыл поставить на стол цветы, постелить чистую скатерть и зажечь свечи. И надо еще включить музыку под настроение и приготовить что-нибудь вкусное. А после ужина можно потанцевать, если будет охота. Ну, вот и всё… Что ты там копаешься?
— Заканчиваю. Готово. Увидишь Йонте, передай ему, что я буду ждать его у кино.
Вечером папа отправляется на работу в клетчатой рубашке.
Едва за ним закрывается дверь, Сикстен кидается в свою комнату и принимается шарить под кроватью. Там лежит пакет, который Йонте оставил на пляже, тот самый, с объявлениями.
Сикстен тащит его на кухню.
Усаживается под лампой и читает. На этот раз читает очень внимательно. Каждую строчку. И старается представить себе женщин, которые их писали. И прикидывает, кому из них папа захотел бы купить цветы.
На столе уже высится гора бумаг. Наконец Сикстен отыскивает то, что искал.
Маленькое объявление.
Привет. Мне 35 лет, я самая обычная девушка, и устала скучать в одиночестве.
Я ищу веселого парня, который научил бы меня снова смеяться и танцевать. Отвечай Танцующим Ножкам.
Сикстен вырывает объявление и сует в карман. Сам он ответ написать не может. Здесь без Йонте не обойтись.
Остальные объявления Сикстен сжигает на сковородке.
Когда от них остается лишь горстка пепла, звонит телефон.
На этот раз это не папа, а Эмма. Она просит подвезти её в четверг в кино.
— Обязательно, — обещает Сикстен.
— Я ушел! — кричит папа. Он стоит в коридоре напротив комнаты Сикстена, но войти не может: дверь заперта.
— Ладно! — откликается Сикстен.
И папа уходит. Но перед этим трижды напоминает, чтобы Сикстен не засиживался допоздна. А Сикстен продолжает красить свежеоструганную перекладину. Он красит её в зеленый цвет. Потом её еще надо будет для быстроты высушить феном.
Сикстен как раз успел закрепить перекладину вместо велосипедной рамы, а заодно оторвать сигнальный знак с багажника, когда увидел идущую по автостоянке Эмму. На ней красное платье, а волосы только что вымыты.
— Привет, — говорит она. — Пойдем?
— Сейчас. Садись.
Сикстен с гордостью указывает на новенькую зеленую раму.
До Хаммарбю путь неблизкий.
Не беда. Ведь Эмма сидит на раме впереди него. И пока они мчатся по дороге, он может вдыхать запах её волос.
— Ты узнал, где это? — спрашивает Эмма.
— Да, посмотрел в телефонной книге.
Они съезжают под горку, сворачивают налево, и видят длинную вереницу автомобилей, медленно движущихся в сумерках к воротам кинотеатра.
— Приехали, — говорит Сикстен.
Йонте поджидает их под огромной афишей. В руках у него транзистор.
— Все-таки ты пришел! — радуется Сикстен.
— Не мог же я фильм пропустить!
Они молча идут вдоль забора. Йонте впереди, Сикстен и Эмма за ним.
— А билеты? — спохватывается Эмма.
— Не волнуйся, места забронированы, — успокаивает её Йонте.
Он ведет их к серому сараю, довольно высокому. Чтобы забраться на крышу, ребята прислоняют к стене велосипед и карабкаются по нему. Но на крыше уже сидят какие-то типы и жуют поп-корн. Внизу у дерева привязана их собака.
Сикстен наклоняется и расстегивает собачий ошейник.
— Эй, кажется, ваша собака сбежала, — кричит он.
Парни замечают улепетывающего пса и бросаются в погоню.
— Готово, — говорит Сикстен. — Дамы проходят первыми.
Эмма взбирается на раму, а оттуда на крышу.
— Ой, как хорошо отсюда видно! — радуется она.
— Ага, — соглашается Сикстен.
Он поднимает глаза и замечает под платьем её трусики. На них ярко-зеленая полоска свежей краски.
Они устраиваются на крыше. Внизу полным-полно автомобилей. Эмма садится рядом с Сикстеном. С другой стороны Йонте. Они смотрят фильм и слушают транзистор. Показывают фильм про любовь.
— Послушай, Йонте, — произносит Сикстен немного погодя.
— Что?
— Я не хотел ругать твои стихи.
— Ладно.
— И знаешь, твоя правда: надо попробовать еще раз. Но теперь я уже сам выберу. Поможешь письмо написать?
Йонте расплывается в улыбке.
— Ясное дело. Завтра. А теперь — тихо! Сейчас начнется.
— Что? — спрашивает Эмма.
— Самый долгий поцелуй в мире, — объясняет Йонте.
И они смотрят на экран. Несколько минут, не отрываясь.
После кино Сикстен отвозит Эмму домой.
— Сначала мне казалось, что ты такой же, как все, — говорит Эмма, когда они стоят у ворот. — Только придуриваешься. Но теперь я больше так не думаю.
— Ты тоже не как все, — отвечает Сикстен.
И тут она целует его. Это самый короткий в мире поцелуй. И вот уже девочка бежит к двери.
— Надеюсь, у твоего папы всё наладится, — кричит она на бегу.
— Вот оно, — показывает Сикстен.
Он выуживает объявление из кармана и протягивает Йонте. Тот склоняется над письменным столом и читает. Потом хмурится.
— Ничего особенного. Что ты в ней нашел?
— Это только на первый взгляд. И папа тоже любит танцевать. Садись-ка за машинку!
Йонте слушается.
Но на этот раз дело идет медленно. Он комкает лист за листом и швыряет в корзину.
— Напиши, что это срочно, — просит Сикстен.
Йонте лишь фыркает в ответ.
— Мне надо её себе представить, — объясняет он. — Я должен понимать, кому пишу.
Он смотрит на фотографию Мадонны на стене.
Наконец его пальцы приходят в движение. Еще чуть-чуть и — готово! Йонте поднимает лист и смотрит на просвет, потом удовлетворенно кивает.
— Так подойдет, — заявляет он.
— Ну-ка, прочти, — просит Сикстен.
Йонте достает микрофон. Вертит регулятор синтезатора, чтобы голос получился глухим и глубоким. А потом читает то, что написал:
Дорогая Танцующие Ножки,
Очень хочу с тобой встретиться. Мне тоже часто бывает одиноко. Думаю, что я достаточно веселый. И танцевать люблю. Ноги у меня натренированы. Прежде я занимался боксом, а теперь вожу автобус. Мне нравится ехать на автобусе по ночному городу. По темным улицам, освещенным луной. И тысячи звезд мерцают словно жемчужины, а в одиноких окнах горит свет. Жаль, что не с кем поделиться этой красотой! Вот бы тебе поездить со мной. Билет — за мой счет. А еще у меня есть отличный сынишка — Сикстен. Ему тоже не терпится с тобой познакомиться. Отвечай скорей. Это срочно.
— Ну, как? — спрашивает Йонте.
— Здорово. Особенно про свет одиноких окон — это как стихи.
— Еще бы! И не такие уж дурацкие.
Йонте вызывается сопровождать Сикстена. Он хочет удостовериться, что письмо отправлено как положено. Здорово, что все так складно написалось и что они помирились.
Приятели добираются до вершины холма и катят оттуда вниз, приподнявшись в седлах и отведя одну ногу назад.
Летим будто птицы, думает Сикстен. Наверное, это и есть свобода.
Он не замечает Боббо, Арне и Микаэля Бурфорса, которые как раз поднимаются в гору. Они чуть не сталкиваются.
— Полюбуйтесь-ка на них, — вопит Боббо.
— Ага, и велосипед уже не девчачий, — замечает Арне.
Сикстен и Йонте проносятся мимо. Вот они уже у синего почтового ящика. Сикстен опускает конверт.
— Ну, теперь дело пойдет, — убежденно говорит Йонте.
— Будем теперь ждать ответа.
Сикстен сидит за столом на кухне и смотрит на автостоянку. И так каждое утро. Уже несколько дней.
Вот проходит тетенька с продуктовой сумкой. А вот дяденька в кепке выгуливает собаку.
Больше смотреть не на что.
Он обычно появляется без четверти одиннадцать. Проезжает на желтом велосипеде сквозь ряды автомобилей, спереди у него большая коричневая сумка.
Сикстен замирает в ожидании.
Он слышит, как падают письма в почтовые ящики. Слышит приближающиеся шаги. Тихонько, чтобы не разбудить отца, отворяет дверь.
Внизу на лестничной площадке стоит почтальон и качает головой.
— Sorry [3] , парень, тебе опять ничего. Только отцу твоему.
Сикстен берет письмо и закрывает дверь. Он сразу догадывается, что это то самое письмо. Буквы на конверте так и пляшут. А если поднести письмо к носу — от него пахнет духами.
— Кто там? — кричит папа.
— Ерунда. Почта, — отвечает Сикстен.
Но папа всё же выходит в коридор. На нем старый боксерский халат. Папа трет глаза и не замечает, как Сикстен прячет что-то под рубашку.
— Есть что-нибудь интересное?
— Вот, — Сикстен машет рекламным проспектом. — На этой неделе скидка на жареных бройлеров.
— Отлично, — радуется папа.
— Ага, — поддакивает Сикстен. — Ну, мне пора.
Он хочет открыть конверт вместе с Йонте. И мчится к нему на велосипеде. Конверт спрятан на груди, и от этого сердце бьется сильнее.
— Ну и дела! — ликует Йонте. Он ведет друга к себе в комнату. — Она все-таки ответила!
Йонте протирает очки и изучает конверт.
— Хороший почерк, — отмечает он. — Откроем?
Но они оттягивают решающий момент. Сначала выпивают по стакану сока. А затем Сикстен бежит в туалет.
И только потом они открывают конверт и читают:
Дорогой Бенни!
Спасибо за письмо. Оно меня очень обрадовало. Я не посылаю фотографию. Лучше встретиться и посмотреть друг на друга. Хорошо было бы прокатиться с тобой на ночном автобусе. Спасибо за билет. Давай встретимся поскорее. Позвони мне, и мы договоримся, где и когда. Я живу в Карлскруне.
Под подписью указан телефон.
Ребята дважды перечитывают письмо, а потом какое-то время сидят молча.
Интересно, понравится ей папа или нет, размышляет Сикстен. Не такой уж он весельчак. А с другой стороны, понравится ли Танцующие Ножки папе. Вроде женщины его совсем не интересуют.
Но Йонте доволен.
— Поздравляю, — радуется он. — Получилось. Осталось только с твоим отцом поговорить, убедить его, чтобы он ей позвонил.
— Бесполезно. Он не станет, — вздыхает Сикстен.
— Посмотрим, — не сдается Йонте. — Просто ему надо разобраться в своих чувствах. Я что-нибудь придумаю.
Йонте предлагает сыграть в шахматы и хочет прочесть Сикстену свое новое стихотворение.
Кофейные чашки и стаканы с соком стоят на столике в гостиной. А печенье «Балерина» — из магазина Слепого Свена. Так что они достались бесплатно. Печенье лежит на тарелке. Рядом стопка журналов, которые Йонте одолжил у мамы.
— Угощайся, — предлагает Сикстен.
— Спасибо, — говорит папа, — Очень вкусно.
Он макает печенье в кофе.
Йонте принимается листать журнал, находит фотографию женщины в коротком платье и высоких черных сапогах.
— Джулия Робертс в «Красотке», — показывает он папе. — Нравится?
— Уж не знаю, что и сказать, — смущается папа.
— Пожалуй, чересчур худая, — замечает Йонте. — А посмотрите на эту. Другое дело.
Он демонстрирует фотографию Мадонны. У неё взъерошенные волосы, огромные серьги и множество браслетов. А одежды почти совсем нет.
— Это Мадонна, — объясняет Йонте. — До того, как она похудела. Правда, у неё красивые глаза?
— Возможно, — соглашается папа.
— Вот бы такая с нами жила! — подхватывает Сикстен.
Папа вдруг закашливается и проливает кофе на только что полученную из прачечной рубашку.
— Мадонна-то? — переспрашивает он. — С какой стати?
— Ну, если на то пошло, не так важно, как она выглядит, — вставляет Йонте. — Самое главное, чтобы в доме был взрослый, с которым можно было бы поговорить.
— И потанцевать, — добавляет Сикстен.
— И посмеяться.
Папа ставит чашку на стол и смотрит сначала на Сикстена, потом на Йонте.
— К чему это вы клоните?
— Ни к чему, — смущается Сикстен.
Он уже ни на что не надеется.
— Мы думали, может, вы позвоните, — говорит Йонте.
Папа рассматривает кофейное пятно на рубашке. Он встает прежде, чем Йонте успевает закончить.
— Вот именно… — бормочет он. — И немедленно. Надо, наконец, вызвать мастера и починить стиральную машину.
Он решительно направляется к двери. Но вдруг останавливается.
— Вот где только его отыскать, — вздыхает он.
— В газетах полным-полно объявлений, — подсказывает Сикстен.
Папа идет на кухню. Мальчики слышат, как он листает газеты, а потом звонит по телефону.
— Конечно, — говорит он в трубку. — Хорошо. Ага. Да, всё подходит. Договорились.
Йонте грустно глядит на друга.
— Sorry. Пожалуй, ты был прав. Твой отец никогда никакой женщине звонить не станет.
— Тогда придется мне самому, — решается Сикстен. — Идем к тебе!
— Напрасная затея, — сомневается Йонте. — Она сразу догадается, что это не он.
— Но она же не знает папиного голоса.
— Не глупи. Она сразу поймет, что это говорит не взрослый, а мальчишка.
— Ну, может, не сразу.
— Не надо этого делать, — просит Йонте.
— Что же, ждать пока я вырасту? — ворчит Сикстен.
На это Йонте возразить нечего.
Они оставляют велосипеды у дома Йонте. И проходят прямо в его комнату.
Сикстен сжимает в руке письмо с номером телефона. Он не собирается сдаваться.
На этот раз — ни за что. И пусть в животе все переворачивается, словно там завелась кенгуру.
— Ну, к делу! Где телефон?
Он включает синтезатор, вертит ручки — точно так же, как Йонте, когда читает свои стихи — а потом склоняется над микрофоном.
— Вот теперь у меня вполне взрослый голос, — говорит он.
В динамиках звучит глубокий мужской бас.
— Я набираю номер, — говорит голос, — а ты, когда я заговорю, поднесешь трубку к динамику.
— Гениально, — ликует Йонте. — Как я сам не додумался.
Дрожащими руками Сикстен набирает номер.
— Она ответила, — шепчет Сикстен. — Черт, что говорить-то?
— Скажи, пусть приходит сюда, — подсказывает Йонте.
— Привет! — говорит Сикстен. — Это я, Бенни Антонссон. Тот самый, с ночного автобуса, помнишь? Спасибо за письмо. Отличное. Давай встретимся.
Во время разговора он вертит ручки, чтобы изменить голос. Поначалу у него получился голос пятилетнего ребенка, а теперь — густой бас.
— Ну-ка, послушаем, что она ответит.
— Как тебе мой голос, немного странный, правда? — добавляет он. — Это у меня горло болит. Ангину подхватил. Так что долго разговаривать не могу.
И он снова умолкает и слушает.
— Конечно, к пятнице я наверняка поправлюсь. Тогда и увидимся. Адрес есть в письме. Можешь у нас пожить, если захочешь. У нас места много. Без проблем.
Сикстен победно машет рукой, женщина из Карлскруны что-то ему отвечает.
— Отлично, — соглашается Сикстен. — Договорились. А теперь мне надо дать горлу передышку.
И Сикстен кладет трубку. Выключает микрофон. И смотрит невидящими глазами, пока Йонте не принимается трясти его за плечи.
— Ну, как она?
— Обещала приехать в гости. В пятницу в четыре.
В пятницу папа работает сверхурочно. Так что Сикстен и Йонте успевают навести порядок. Они протерли дверцы шкафа, пропылесосили пол. Почистили раковину и смахнули пыль с зеркала в коридоре. Сикстен предусмотрительно убрал свадебную фотографию мамы с папой и повесил над диваном боксерские перчатки.
Так-то лучше!
— А теперь что? — спрашивает Йонте.
— Надо позвонить и позвать Эмму. И в магазин сходить. Если уж приглашаешь в гости даму, надо её угостить как следует.
И они стараются не ударить лицом в грязь.
Обшаривают весь магазин, кидают в тележку картошку, хлеб, вонючий сыр, который нравится маме Йонте, три бутылки сидра и цыпленка, на которого на этой неделе скидка.
— Привет, Сикстен. У вас что, сегодня вечеринка? — удивляется кассирша.
— Да нет, просто покупаю всё по списку.
Потом Сикстен просит Йонте сгонять домой и привезти кассет с подходящей музыкой. Разве можно принимать даму без музыки! И не забыть бы цветы. Их они с Эммой купят сами.
— Откуда ты так хорошо знаешь, что надо делать, когда ждешь в гости даму? — удивляется Эмма.
— Жизнь научила, — вздыхает Сикстен. — Пойдем, надо торопиться.
Без четверти четыре всё готово. Стол в гостиной накрыт. Чистая скатерть, свечи, букет красных роз. Цыпленок, которого Эмма обмазала маслом уже в духовке. Картошка жарится. А на проигрывателе — пластинка с музыкой Бетховена, можно включить в любую минуту.
— Только вот что-то папа не возвращается, — беспокоится Эмма.
— Сейчас придет, — успокаивает её Сикстен.
И папа действительно приходит. Вот он уже в коридоре. Развязывает галстук и скидывает ботинки.
— Привет, ребятки! Ну и денек выдался!
Папа прямиком направляется в душ. Он так всегда поступает после рейса.
— Папа, — говорит Сикстен. — Мне надо тебе что-то сказать.
— Что-то очень важное, — поддакивает Йонте.
Но папа уже в ванной.
— Потом поговорим, — кричит он. — Сначала умоюсь.
Он еще в ванной, а в дверь уже звонят.
— Я открою! — кричит папа.
Он вылетает в коридор, запахивая на ходу старый боксерский халат. Волосы мокрые.
— Стиральная машина! — выпаливает он, пролетая мимо Сикстена, Эммы и Йонте. — Это мастер пришел. Я едва не забыл!
Ребята и рта раскрыть не успевают, а папа уже распахивает дверь.
Перед ним стоит женщина в джинсах и светлой блузке. У неё огромные карие глаза. В руках — большая дорожная сумка.
— А вот и я! — объявляет гостья.
Она улыбается папе, смотрит на его мокрые волосы, на боксерский халат и торчащие из под него волосатые ноги.
— Я не рано пришла?
— Нет-нет, — уверяет папа.
— Можно войти?
— Конечно, извините, — спохватывается папа. — Просто я не ожидал… Я звонил по объявлению. И думал, это по нему пришли.
Гостья входит и ставит сумку у порога.
— Именно по объявлению, — говорит она.
— Вот как! — удивляется папа. — Тогда проходите. Мы уже заждались.
Гостья смотрит на папу. Похоже, она находит его достаточно веселым. Потом она переводит взгляд на Сикстена, Эмму и Йонте, застывших в дверях гостиной. Сикстен протягивает руку и слегка подмигивает ей.
— А ты, верно, Сикстен? — спрашивает женщина.
Папа не может скрыть изумления.
— Так вы знакомы?
— Нет, — улыбается посетительница. — Но, надеюсь, что случай скоро представится.
Папа потуже запахивает халат.
— Ну да. Извините за мой наряд. Я вожу автобус. Что ж, пойдемте.
— Пойдемте? — удивляется женщина.
— Да. Покажу вам машину.
Он поднимает дорожную сумку и тащит её в ванную. Гостья замечает на халате надпись «Чемпион».
— Подождите! — окликает она. — Вы куда?
— К стиральной машине, ясное дело, — отвечает папа. — Надеюсь, вы сможете её починить. Она уже тыщу лет не работает.
— Неужели?
— Правда.
Папа замирает: он не может отвести взгляд от огромных карих глаз незнакомки. Вот так же любовно он смотрел на коров.
— Я не ожидал, что придет такая, как вы, — произносит он наконец.
— А как вы меня себе представляли?
— Ну, вообще-то никак. Другая одежда. И, честно говоря, я ждал мужчину.
— Мужчину?
— Ну да. Но не беда. Проходите.
И они скрываются в ванной.
— Папа, — окликает Сикстен, когда тот проходит мимо.
— Потом поговорим, — перебивает его папа. — Сначала я должен показать стиральную машину.
— Ну, все готово, — заявляет Эмма. — Куда ставить?
Они уже вынули цыпленка из духовки. Он покрылся золотистой корочкой и источает восхитительный аромат. Но Сикстена это не радует.
— Всё равно куда, — вздыхает он. — Теперь это роли не играет.
Он-то понимает: это — конец.
Вот сейчас папа поймет, что ошибся. И тогда женщине с большими карими глазами придется уйти.
Но только он об этом подумал, в комнате появляется папа. Он кидается к Сикстену и хватает его за плечи.
— Что это вы тут задумали?
— Мы хотели как лучше, — мямлит Йонте.
— Ага, — поддакивает Сикстен.
Папа смотрит на сына. Хочет что-то сказать, но тут его зовут в ванную.
— Принеси-ка гаечный ключ, Бенни, — просит гостья.
Папа выпускает Сикстена и принимается рыться в ящике буфета.
— Позже поговорим.
Размахивая гаечным ключом, он вновь скрывается в ванной.
Когда он уходит, Эмма подсаживается к Сикстену.
— Вот увидишь, всё будет хорошо.
— Вряд ли.
Так они сидят и целую вечность разглядывают салат на столе. Но вот снова звонят в дверь.
Сикстен бежит открывать.
Это мастер по ремонту машин.
Мужчина. В руках у него ящик с инструментами.
— Я пришел чинить стиральную машину, — заявляет вновь прибывший.
— Уже не надо, — говорит Сикстен. — Она сама починилась.
— Сама? — изумляется мастер.
— Да. Слышите?
Как раз в этот момент из ванной доносится шум работающей машины: ворчание, свист и стук.
Сикстен захлопывает входную дверь и кидается в ванную. Эмма и Йонте следом.
Папа Сикстена и Танцующие Ножки сидят на краю ванны и смотрят на скачущую по полу машину. Из неприкрепленного шланга вырывается струя воды, поливая потолок и стены, папу и гостью.
— Заработала! — ликует папа. — Видите? Осталось лишь немного настроить.
— Не сегодня, — смеется гостья. — Сейчас мне надо переодеться.
Она выключает машину и выходит из ванной. Подхватывает сумку и скрывается в папиной спальне.
Папа смотрит в дверной проем. А потом оборачивается к Сикстену и Йонте.
— А ту красотку в кино тоже вы сосватали?
— Это я постарался, — признается Йонте.
— Мы не хотели, чтобы ты чувствовал себя одиноким. Хотели, чтобы с тобой был кто-нибудь твоих лет.
— Ну и ну! — удивляется папа. — Но чтобы больше — никого! И еще. Смотрите только, ей о ваших кознях не проболтайтесь.
С гордо поднятой мокрой головой папа выходит из ванной, не обращая внимания на то, что халат промок до нитки. В дверях он поднимает руки вверх, как боксер, победивший на ринге.
Довольные, они усаживаются за стол.
Отличный получился цыпленок, и картошка тоже. Приятно смотреть на горящие свечи, они сгорели уже до половины. И слушать тихую музыку.
Танцующие Ножки сидит рядом с папой. На ней зеленое платье, которое она достала из сумки. А на папе — белая рубашка.
— Давненько мне не было так весело, — вздыхает гостья.
— И мне, — подхватывает папа.
— Я сразу поняла, что ты не как все, — говорит она. — Как только письмо прочитала. Кажется, что внутри тебя всё еще живет ребенок.
— Может и так, — соглашается папа.
— А еще эта фраза… про свет одиноких окон… Так красиво…
— Ага, — поддакивает Йонте.
— Это потому, что я сам всё это испытал, — объясняет папа. — Иначе бы не стал писать. Я так рад, что ты приехала!
— И я, — не выдерживает Сикстен. Он берет Эмму за руку.
— Не забыл, что ты мне обещал? — спрашивает Танцующие Ножки.
— Нет, — неуверенно говорит папа. — А что я обещал?
— Что покатаешь меня на автобусе.
— Может, для начала потанцуете? — предлагает Сикстен. — Так принято, когда принимаешь у себя даму.
Сикстен сидит на диване между Эммой и Йонте и смотрит, как танцуют папа и Танцующие Ножки.
И думает о завтрашнем дне.
Он представляет, как они поедут ночью на папином автобусе. Что луна освещает темные улицы, и тысячи звезд мерцают, как жемчужины. Они будут мчаться мимо автобусных остановок, где стоят люди, и ни за что не станут останавливаться у телефонных будок.
От этих мыслей он незаметно засыпает, склонив голову на плечо Эммы. Все-таки это совсем не просто — принимать у себя даму.
Ну и что с того? (англ.)
«Ведь он хороший парень» — первая строка поздравительной песни (англ.)
Прости (англ.)