К тому времени, когда подполковник Губерт Фабиани после выхода в отставку переехал на жительство из Вены, последнего места его службы, — не в Грац, как большинство его сослуживцев, — а в Зальцбург, Терезе исполнилось шестнадцать лет. Произошло это весной, окна дома, в котором поселилось семейство, смотрели поверх крыш городка на Баварские Альпы. И день за днем, уже за завтраком, подполковник расхваливал жене и детям, как особое везенье, тот факт, что ему удалось, еще не дожив до старости, в свои неполные шестьдесят лет, освободившись от служебных обязанностей и избавившись от пыли и суеты большого города, получить возможность посвятить себя с юности любезному его душе наслаждению природой. Терезу, а иногда и сына Карла, старше ее на три года, он охотно брал с собой на небольшие пешие прогулки. Мать оставалась дома, больше прежнего погружаясь в чтение романов, и мало заботилась о хозяйстве, что и при их жизни в Коморне, Лемберге и Вене служило поводом к некоторому недовольству мужа, а вскоре — неизвестно, каким образом это ей удавалось, — опять стала собирать у себя два-три раза в неделю на чашку кофе компанию общительных дам, жен или вдов офицеров и чиновников, приносивших к ней в дом местные слухи и сплетни. Подполковник же, если случайно оказывался в это время дома, всегда удалялся в свою комнату, а за ужином позволял себе отпустить несколько язвительных замечаний в адрес компании своей супруги, которая обычно отвечала ему ехидными намеками на некие веселые дружеские вечеринки мужа, имевшие место в прежние времена. После этого подполковник частенько молча поднимался из-за стола и уходил из дому, чтобы вернуться поздно ночью, грохоча сапогами по ступенькам лестницы. После его ухода мать обычно принималась в туманных выражениях говорить детям о тех разочарованиях, от которых никто не застрахован в жизни, и об особо тяжком жребии, требующем большого терпения, который выпадает женщинам. А заодно рассказывала истории, только что почерпнутые ею из книжек. Но рассказывала так сбивчиво, что казалось, будто она путает содержание разных романов. Тереза иногда не удерживалась и как бы в шутку высказывала такое предположение. Тогда мать обзывала ее дерзкой девчонкой, обиженно отворачивалась к сыну и гладила его по волосам и щеке, словно в награду за терпение и доверие к ее словам, не замечая, что он украдкой подмигивает впавшей в немилость сестренке. Тереза же вновь принималась за свое рукоделие или садилась за вечно расстроенное пианино, чтобы поупражняться в экзерсисах, которые она начала в Лемберге и продолжила в Вене, беря дешевые уроки музыки.

Прогулки с отцом еще до наступления осени прекратились, причем таким образом, какой совсем неожиданным никак не назовешь. Уже довольно долгое время Тереза подмечала, что отец продолжал эти прогулки, в сущности, лишь в оправдание себе и своей тоске. Все трое вышагивали по намеченному маршруту почти молча, во всяком случае, без восхищенных восклицаний, произносить которые раньше вменялось детям в обязанность. И лишь дома, перед лицом супруги, подполковник путем вопросов и ответов, как в известной игре, пытался напомнить детям некоторые моменты только что закончившейся прогулки и задним числом вызвать у них восхищение природой. Но и это вскоре закончилось. Туристический костюм, который подполковник каждый день носил со времени своей отставки, был повешен в шкаф и заменен темным уличным.

Как-то утром Фабиани неожиданно вновь явился к завтраку в мундире, причем с таким строгим и отсутствующим видом, что даже мать предпочла удержаться от каких-либо замечаний по поводу этого внезапного преображения. Несколько дней спустя на имя подполковника прибыла из Вены посылка с книгами, за ней — еще одна, уже из Лейпцига, некий букинист из Зальцбурга также прислал большой сверток. С тех пор пожилой офицер проводил много часов в день за письменным столом, поначалу не посвящая никого в суть своей работы. Но однажды он с таинственным видом пригласил Терезу в свою комнату и начал монотонным и четким командирским голосом зачитывать ей аккуратно исписанные прямо-таки каллиграфическим почерком страницы рукописи, излагающей сравнительный стратегический анализ самых знаменитых сражений нового времени. Терезе стоило больших усилий внимательно — или хотя бы с пониманием — следить за утомительным чтением сухого текста, но, поскольку отец с некоторых пор вызывал у нее постоянно возраставшую жалость, она постаралась придать своим сонным глазам хотя бы слабую видимость интереса. И когда отец закончил наконец чтение отрывка, она поцеловала его в лоб как бы в знак растроганности и восхищения. За первым вечером последовали еще три в том же роде, прежде чем подполковник покончил с чтением рукописи и отнес сей манускрипт на почту. С этого дня он проводил все свое время в различных пивных и кофейнях. Он завязал знакомства в городе, по большей части с мужчинами, переставшими трудиться и поставившими крест на своей карьере. То были вышедшие на пенсию чиновники, бывшие адвокаты, а также актер, всю жизнь игравший в городском театре, а ныне дававший уроки декламации, когда удавалось найти ученика. Обычно довольно замкнутый, подполковник Фабиани в эти недели превратился в разговорчивого, даже громкоголосого собутыльника, который вел такие речи о политических и социальных событиях своего времени, какие могли показаться весьма странными в устах бывшего офицера. Но поскольку он под конец застолья обычно заявлял, что все это было сказано не всерьез, а в шутку, так что даже высокий полицейский чин, изредка участвовавший в беседе, с удовольствием смеялся вместе со всеми, то ему никто не возражал.

В рождественский вечер под елкой, среди других, впрочем, весьма скромных подарков, которыми обменялись друг с другом члены семьи, лежала предназначенная как бы в дар подполковнику тщательно упакованная почтовая посылка. В ней оказалась его рукопись вместе с отрицательным отзывом редакции военного журнала, куда автор послал ее несколько недель назад. Фабиани, от злости залившись краской до корней волос, обвинил супругу в том, что она нарочно именно в такой день, не иначе как желая посмеяться над ним, положила среди рождественских подарков посылку, пришедшую, очевидно, несколько дней назад, швырнул ей под ноги подаренную ею коробку с сигарами, в сердцах хлопнул дверью и провел ночь, как выяснилось позднее, в какой-то развалюшке поблизости от кладбища Святого Петера у одной из тех особ, что продавали там свое увядшее тело старикам и мальчишкам.

Вернувшись домой, подполковник, не сказав никому ни слова, заперся в своем кабинете на несколько дней; однажды, ближе к вечеру, он внезапно явился в парадном мундире в комнату своей поначалу перепуганной супруги, у которой как раз собралась ее дамская компания на чашку кофе. Однако подполковник неожиданно осыпал присутствующих дам любезностями, поразил их остроумными репликами и мог бы произвести впечатление совершенно светского льва, каким был в свои лучшие годы, если бы при прощании в полутемной прихожей не позволил себе некоторой фамильярности по отношению к нескольким дамам.

С этого дня он стал еще больше времени проводить вне дома, но тем не менее с семьей был общителен и добродушен. Домочадцы уже готовы были облегченно вздохнуть, заметив столь приятную метаморфозу в его манере держаться, когда он однажды вечером поразил их вопросом, как они отнесутся к его плану вновь переехать из скучного городишки в Вену, причем обиняками дал понять, что вскорости ожидает блестящего поворота в их жизненных обстоятельствах. У Терезы сердце забилось с такой силой, что она только тут поняла, как сильно тосковала по городу, где прожила последние три года, хотя ей почти не перепадали те радости, которые достаются в большом городе лишь его состоятельным жителям. И она представила себе, как было бы хорошо вновь бесцельно побродить по улицам и, может быть, даже заблудиться, что с ней два-три раза случалось в Вене, всякий раз заставляя испытать острое, но такое приятное волнение. Ее глаза еще сияли при воспоминании об этом, когда она заметила осуждающий взгляд, который бросил на нее исподтишка братец. Таким же взглядом он встретил ее несколько дней назад, когда она вошла в его комнату, в то время как он делал домашнее задание по математике со своим одноклассником Альфредом Нюлльхаймом. И она поняла, что он всегда осуждающе смотрел на нее, если она чему-то радовалась и ее глаза сияли от счастья, как это и было на этот раз. Сердце ее сжалось. Раньше, когда они были детьми, даже всего год назад, они так прекрасно ладили друг с другом, вместе шутили и смеялись. Почему все так изменилось? Что же такого случилось, отчего и мать, с которой они, правда, никогда не были особенно близки, теперь все более недовольно, почти враждебно отворачивалась от нее? Тереза невольно посмотрела на мать, и ее испугало злобное выражение, с которым та уставилась на супруга, громогласно заявившего, что дни довольства недалеки и что в ближайшем будущем его ожидает необычайный успех. Терезе показалось, что взгляд матери сегодня был еще более злым и исполненным ненависти, чем обычно, словно та все еще не могла простить супругу его преждевременной отставки и не могла забыть, как она, маленькая баронесса, много лет назад скакала на резвом пони по заросшему парку родительского поместья в Хорватии.

Внезапно отец взглянул на часы, поднялся из-за стола, пробормотал что-то о важной встрече и поспешно удалился.

В ту ночь он не вернулся домой. Из трактира, где он вел отчасти непонятные, отчасти непотребные речи против военного министерства и императорской семьи, его отвезли в караульное помещение, а утром, после врачебного обследования, в лечебницу для душевнобольных. Позже стало известно, что незадолго до этого он послал в военное министерство прошение о восстановлении на службе с одновременным присвоением ему генеральского звания. После чего из Вены пришло указание установить за ним скрытное наблюдение, так что неуместные речи отца в трактире вряд ли могли стать поводом для его помещения в психиатрическую лечебницу.

Жена навещала его поначалу раз в восемь дней. Тереза получила разрешение повидаться с ним только через несколько недель. В обширном, окруженном высокой каменной оградой парке, по затененной высокими каштанами аллее навстречу ей шел старик в потертой офицерской шинели и военной фуражке с почти полностью седой коротко подстриженной бородкой, опираясь на руку бледного санитара, одетого в полотняный костюм грязно-желтого цвета. «Отец!» — взволнованно воскликнула она, радуясь, что наконец-то видит его. Но он прошел мимо, по всей видимости не узнавая ее и бормоча себе под нос какие-то непонятные слова. В растерянности Тереза замерла на месте, потом заметила, что санитар пытается что-то объяснить отцу, после чего тот сначала помотал головой, но потом все же обернулся, выпустил локоть санитара и поспешил к дочери. Обняв Терезу, он приподнял дочь, словно она все еще была маленькой девочкой, пристально вгляделся в ее лицо, горько заплакал и разомкнул объятья. Потом, будто сгорая от стыда, спрятал лицо в ладонях и чуть ли не бегом направился в сторону мрачно-серого здания, смутно видневшегося сквозь деревья парка. Санитар медленно последовал за ним. Мать, сидевшая поодаль на скамейке, безучастно наблюдала за происходящим. Когда Тереза подошла к ней, она поднялась с таким безразличным видом, словно просто сидела тут, поджидая дочь, и вместе с ней вышла из парка.

Они стояли на широкой полевой дороге, казавшейся белой в ослепительном свете солнца. Перед ними, на фоне крепости Зальцбург, до которой было всего четверть часа ходу, раскинулся город, представлявшийся бесконечно далеким. Вершины гор упирались в полдневную марь, мимо них грохотала телега со спящим возницей, с крестьянской усадьбы за полями по молчаливым окрестностям разносился собачий лай. Тереза жалобно пробормотала: «Господи, отец…» Мать гневно взглянула на нее: «А чего ты хочешь? Он сам во всем виноват». И они в молчании пошли по залитой солнцем дороге к городу.

За обедом Карл заметил:

— Альфред Нюлльхайм говорит, что такие болезни могут длиться годами. Восемь, десять, двенадцать.

Тереза возмущенно вскинула на него глаза, Карл скривил губы и уставился в стену.

Осенью Тереза начала посещать предпоследний класс лицея. Схватывала она все на лету, но прилежание и внимание оставляли желать лучшего. Классная руководительница относилась к ней неприязненно. Хотя Тереза знала Закон Божий не хуже соучениц и участвовала во всех предписанных религиозных обрядах в церкви и школе, учительница все равно подозревала ее в недостатке истинной набожности. А когда увидела Терезу в обществе Нюлльхайма, с которым та повстречалась совершенно случайно, то воспользовалась этим случаем как поводом для ядовитых намеков о неких нравах и обычаях большого города, ныне, по всей видимости, уже проникающих и в провинцию, бросив при этом многозначительный взгляд на Терезу. Тереза восприняла это как вопиющую несправедливость, поскольку была наслышана о куда более постыдных поступках своих одноклассниц, которые сходили им с рук, не вызывая нареканий.

Нюлльхайм же посещал семейство Фабиани чаще, чем это было необходимо для их занятий с Карлом, более того, иногда случалось, что Карла даже не было дома. Тогда он сидел в комнате Терезы и восторгался ее ловкими руками, вышивавшими яркие цветы по серо-лиловой канве, или же слушал, как она худо-бедно справляется с ноктюрном Шопена на расстроенном пианино. Однажды он спросил, по-прежнему ли она хочет стать учительницей, как сказала ему при случае. Она не нашлась что ответить. Ей было ясно одно: она ни за что не останется в этих комнатах, в этом городишке. Как можно скорее она хотела, вернее, должна была получить какую-нибудь специальность, и лучше где-то в другом месте, а не тут. Домашние обстоятельства начали заметно ухудшаться, это не было тайной и для Альфреда. Однако мать по-прежнему — об этом Тереза помалкивала — принимала в доме своих приятельниц или тех, кого она так называла; иногда к ним присоединялись мужчины, и эти посиделки частенько затягивались до глубокой ночи. Терезу это мало беспокоило. Однако она все больше удалялась от матери. А брат и вовсе обособился от них обеих. За столом они обменивались лишь самыми необходимыми словами, и иногда Терезе казалось, будто ее, именно ее, не чувствующей за собой никакой вины, непонятно почему здесь считают ответственной за упадок в семье.

Во время следующего визита в больницу, которого Тереза ожидала чуть ли не с ужасом, поначалу все было хорошо, и она даже немного успокоилась. Отец беседовал с нею как в прежнее время, ровно, почти весело, водил ее по аллеям обширного больничного парка точно дорогую гостью. И только под конец перечеркнул все надежды Терезы, заметив, что при следующем визите он, вероятно, сможет ее встретить уже в генеральском мундире.

Когда на другой день она рассказала Альфреду Нюлльхайму о своем посещении больницы, тот попросил ее в следующий раз взять его с собой. Он намеревался — и это было известно Терезе — изучать медицину и стать невропатологом и психиатром. Спустя несколько дней они встретились за городом, словно на тайном свидании, и вместе проделали путь до больницы, где подполковник приветствовал их как желанных и даже с нетерпением ожидавшихся гостей. На этот раз он рассказывал о гарнизонах, где ему довелось служить в молодости, а также о поместье в Хорватии, где он познакомился со своей женой, причем о ней он говорил так, будто она давно уже умерла. А то, что у него есть сын, он, видимо, совершенно позабыл. Альфред был представлен также лечащему врачу, который общался с ним весьма любезно, почти как с молодым коллегой. Терезе показалось неприятным и даже весьма больно задело, что на обратном пути Альфред говорил об этом визите без всякой грусти, скорее в приподнятых тонах, как о каком-то необычном и для него в известной степени важном событии, и не заметил слез, которые текли по ее щекам.

В эти дни Тереза обратила внимание на то, что ее одноклассницы демонстративно изменили свое отношение к ней. Они шептались между собой и обрывали разговор, когда она оказывалась поблизости, а учительница больше вообще не говорила с ней ни слова и не обращалась ни с какими вопросами. По пути домой из школы никто из девочек не желал идти вместе с ней, а в глазах Клары Траунфурт, единственной, с кем она сошлась поближе, мелькало, как ей показалось, нечто похожее на жалость. От нее Тереза наконец узнала, что вечеринки у ее матери в последнее время утратили прежний вполне невинный характер, более того, утверждалось даже, что госпожу Фабиани недавно приглашали в полицию, где ей было сделано внушение, и теперь Тереза припомнила, что в последние две-три недели те компании и в самом деле перестали собираться в их доме по вечерам.

После таких открытий, сделанных с помощью Клары, Тереза, сидя за обедом с матерью и братом, заметила, что Карл ни разу не обратился к матери. Она вспомнила, что это молчание длится уже больше недели. Когда Карл поднялся из-за стола, а мать тут же удалилась в свою комнату, Тереза облегченно вздохнула, но, оказавшись в одиночестве за столом с неубранной посудой, на который из открытого окна падали лучи весеннего солнышка, она долго сидела неподвижно, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, словно в дурном сне.

В ту же ночь ее внезапно разбудил неясный шум в прихожей. Тереза услышала, как осторожно открыли и заперли дверь, после чего на лестнице послышались тихие шаги. Она поднялась с кровати, подошла к окну и посмотрела вниз. Через несколько минут дверь в парадном открылась, из нее вышла пара — господин в мундире с поднятым воротником и закутанная до глаз дама. Оба они быстро исчезли за углом. Тереза решила потребовать у матери объяснения. Но когда представился случай, ей не хватило смелости. Она вновь почувствовала, до какой степени недоступной и чужой стала для нее мать. Более того, в последнее время вообще ощущалось, что стареющая женщина как бы намеренно дает волю своему и без того вздорному нраву. Она бесцельно бродила по квартире странной шаркающей походкой, что-то бормотала себе под нос и сразу после еды на долгие часы запиралась в своей комнате, где принималась писать скрипучим пером на больших листах бумаги. Сначала Тереза предположила, что мать сочиняет защитительную или обвинительную записку в связи с вызовом в полицию, потом решила, что та, вероятно, записывает свои воспоминания, о чем раньше не раз говорила. Но вскоре выяснилось — госпожа Фабиани однажды упомянула об этом за столом, как об известном и, в сущности, само собой разумеющемся факте, — что она пишет роман. Тереза невольно бросила на брата изумленный взгляд. Но тот смотрел мимо нее на солнечные зайчики, плясавшие на стене.

В начале июля Карл Фабиани и Альфред Нюлльхайм сдали экзамены на аттестат зрелости. Альфред выдержал их лучше всех в классе, а Карл всего лишь удовлетворительно. На следующий день Карл уехал, попрощавшись с матерью и сестрой так коротко и прохладно, словно собирался к вечеру вернуться. Альфред же, который согласно их договоренности должен был сопровождать его, остался в городе под предлогом легкой простуды своей матери. Он по-прежнему почти ежедневно появлялся в доме Фабиани, сначала для того, чтобы забрать свои книги и тетради, а потом чтобы узнать, нет ли вестей от Карла. Как-то само собой получилось, что за этими визитами последовали все более длительные прогулки с Терезой, поскольку погода в те летние вечера стояла прекрасная.

Однажды, сидя на скамейке в парке на горе Монах, он опять сказал, что для изучения медицины собирается осенью поступить в Венский университет. Для Терезы это не было новостью, как, правда, и большая часть того, о чем он говорил. Альфред также признался ей, что отказался от путешествия во время каникул лишь затем, чтобы провести эти последние два месяца рядом с ней, что тоже не было для нее неожиданностью. Она выслушала все это холодно, скорее даже со сдержанной досадой, ибо восприняла его слова так, будто этот юноша, при всей своей скромности, осмелился предъявить ей долговое обязательство, платить по которому у нее не было особой охоты.

Мимо них прошли два офицера. С одним Тереза была давно шапочно знакома, как и с большинством офицеров расквартированных в городке полков, второго она видела впервые. Он был худощав, темноволос и гладко выбрит, ей бросилось в глаза, что фуражку он нес в руке.

Он мельком глянул на Терезу, но, когда Нюлльхайм и другой офицер обменялись приветствием, он тоже поздоровался, а поскольку был без головного убора, то ограничился лишь быстрым кивком и посмотрел на нее смеющимися глазами. Однако, проследовав мимо, он не обернулся, чтобы еще раз взглянуть на нее, чего она, собственно, ожидала, и вскоре исчез вместе со своим спутником за поворотом аллеи. Разговор между Терезой и Альфредом как-то не клеился, оба поднялись и в наступивших сумерках медленно спустились с горы.

Ожидалось, что Карл вернется домой в начале августа. Но вместо этого пришло письмо, сообщавшее, что он вообще не собирается возвращаться в Зальцбург и просит отныне пересылать положенную ему небольшую ежемесячную сумму в Вену, где ему уже удалось через объявление в газете получить место репетитора одного гимназиста. Письмо заканчивалось кратким вопросом о самочувствии отца и приветами матери и сестре, в нем не ощущалось ни малейшего сожаления по поводу, вероятно, окончательной разлуки. На мать содержание и тон письма не произвели особого впечатления. Зато Тереза, хотя ее отношения с братом и стали постепенно весьма прохладными, до такой степени почувствовала себя одинокой, что даже сама удивилась. Она обиделась на Альфреда за то, что он не сумел помочь ей избавиться от этого чувства, а его робость теперь стала казаться ей смехотворной. Но когда он во время загородной прогулки приобнял ее и слегка прижал к себе, она подчеркнуто резко высвободилась и даже при прощании у городских ворот держалась холодно и пренебрежительно.

Наконец мать упрекнула Терезу в том, что она совсем не заботится о ней и что свободное время удочери находится, по всей видимости, лишь для господина Альфреда Нюлльхайма. Тереза тотчас отправилась вместе с ней на прогулку, при этом она заметила, что две дамы, ранее бывавшие в доме Фабиани, не поздоровались с матерью. На следующий день мать и дочь отправились на более долгую прогулку за город. Выйдя за городские ворота, они повстречали пожилого усатого господина с густой проседью, который собирался, видимо, пройти мимо них, но внезапно остановился и воскликнул с некоторым волнением: «Госпожа Фабиани, если не ошибаюсь?» Назвав усатого господина графом, мать представила ему Терезу, а он осведомился о самочувствии подполковника Фабиани и рассказал, хотя никто его об этом не спрашивал, что два его сына воспитываются теперь, после недавней кончины его супруги, в одном из французских пансионов. Когда он раскланялся, госпожа Фабиани обронила: «Это граф Бенкхайм, бывший начальник военного округа. Ты его не узнала?» Тереза невольно оглянулась. Ей бросились в глаза его худоба, его элегантный, слишком светлый костюм, а также по-молодому стремительная, подчеркнуто пружинистая походка. Удалялся он более быстрыми шагами, чем шел ранее.

На следующий день после этой встречи Тереза ожидала у себя дома Альфреда Нюлльхайма, который должен был принести ей книги и отправиться вместе с ней на прогулку. Собственно говоря, он был ей не нужен, она предпочла бы погулять одна, несмотря на то что теперь мужчины часто увязывались за ней, а иногда даже пытались с ней заговорить. Как обычно в это время года, в городе было много приезжих. Тереза всегда проявляла интерес ко всему, что имело изысканный и элегантный вид. Будучи всего двенадцати лет от роду, она еще в Лемберге влюбилась в красавца — юного эрцгерцога, служившего в чине лейтенанта в полку ее отца, и временами сожалела о том, что Альфред, отпрыск состоятельной семьи, несмотря на хорошее сложение и тонкие черты лица, одевался отнюдь не по моде и выглядел прямо-таки провинциально. Мать вошла к ней в комнату, выразила свое удивление по поводу того, что Тереза в такую чудную погоду все еще сидит дома, и как бы вскользь упомянула графа Бенкхайма, которого сегодня вновь случайно встретила. Он заинтересовался военно-научной библиотекой отца и хотел бы при случае ознакомиться с ней, а возможно, и приобрести. «Это все ложь», — резко бросила Тереза и, не попрощавшись, вышла из комнаты. Прихватив шляпу и жакет, она спустилась по лестнице. В дверях она увидела Альфреда. «Наконец-то!» — воскликнула она. Он просил его извинить: задержали домашние дела. Уже смеркалось. Что с ней случилось, спросил Альфред, она выглядит такой взволнованной. «Да нет, ничего», — был ответ. Кстати, ей пришла в голову забавная мысль. А не поужинать ли им нынче в одном из роскошных гостиничных ресторанов в парке? Они были бы там совсем одни среди приезжих. Он залился краской. О, с удовольствием, конечно же! Но к сожалению, как раз сегодня это совершенно невозможно. У него с собой почти нет денег. Во всяком случае, недостаточно для ужина вдвоем в одном из дорогих отелей, которые она имеет в виду. Она с улыбкой взглянула ему в лицо. Он еще сильнее залился краской, так что она даже немного пожалела его.

«Может, в следующий раз?» — робко проронил Альфред. Тереза кивнула. Потом они двинулись по улицам и вскоре оказались за городом, где пошли по своей любимой дороге, уходящей в поля. Вечер был душный, город позади них все удалялся и удалялся, беззвездное темнеющее небо висело низко над их головами. С обеих сторон дороги росли высокие колосья. Альфред взял Терезу за руку и спросил о Карле. Она пожала плечами: «Он очень редко пишет». — «А я вообще ничего о нем не слышал с тех пор, как он уехал», — сказал Альфред. Потом опять заговорил о своем предстоящем вскорости отъезде. Тереза молчала и глядела в сторону. Будет ли она ему хотя бы писать в Вену?

— О чем мне вам писать? — нетерпеливо ответила она. — Разве о здешнем городе есть что рассказать? Один день будет похож на другой.

— Но ведь и теперь один день похож на другой, — не согласился он. — А тем не менее всегда находится, что рассказать. Но я буду доволен, даже если вы мне иногда пошлете слова привета.

Из объятий колышущихся колосьев они опять вышли на дорогу. Впереди в небо упирались высокие тополя. Темная громада горы Монах с четкими линиями мрачных крепостных стен обрамляла эту картину.

— Вы будете тосковать по родным местам, — вдруг мягко заметила Тереза.

— Только по тебе, — ответил он.

Он впервые обратился к ней на «ты», и она была ему благодарна за это.

— А собственно, почему вы с матерью остаетесь в Зальцбурге? Что вас тут держит?

— А зачем нам ехать куда-то еще?

— В конце концов, можно ведь и перевести твоего отца в какую-нибудь другую лечебницу, поближе к Вене.

— Нет-нет, — поспешно возразила она.

— Но ведь у тебя было такое намерение — ты как-то говорила, что хочешь получить специальность и работать…

— На все это надо время. Мне нужно закончить один класс в лицее и еще, наверное, придется сдавать экзамен на звание учителя. — Она энергично покачала головой, словно какими-то таинственными узами была связана с этим городом, с этой местностью. И уже спокойнее добавила: — На Рождество ты наверняка ведь сюда приедешь, хотя бы повидать семью?

— До Рождества еще много воды утечет, Тереза.

— У тебя просто не будет времени думать обо мне. Ведь тебе придется много заниматься. Ты познакомишься с новыми людьми, в том числе с женщинами и девушками.

Тереза улыбнулась. Она не чувствовала ревности, она вообще ничего не чувствовала.

Неожиданно он спросил:

— Меньше чем через шесть лет я стану доктором. Будешь ли ты ждать меня столько лет?

Тереза взглянула на него. Сначала она просто ничего не поняла, а потом опять улыбнулась, на этот раз растроганно. Она показалась себе куда более взрослой, чем он. И уже в эти минуты знала, что они оба несут чепуху, как малые дети, и что из этого никогда ничего не получится. Однако взяла его руку и нежно ее погладила. А позже, в темноте прощаясь с ним возле двери своего дома, закрыла глаза и ответила ему долгим, горячим, чуть ли не страстным поцелуем.

Каждый вечер прогуливались они за городом по заросшим травой тропинкам среди полей и говорили о будущем, в которое Тереза не верила. Сидя днем дома, она вязала, занималась французским языком, упражнялась на пианино, немного читала, но больше всего времени проводила без всякого дела, почти ни о чем не думая, и просто глядела в окно. Как ни ждала она наступления вечера и прихода Альфреда, обычно уже спустя четверть часа после их встречи Тереза ощущала первый приступ тоски. А когда он во время прогулки опять принимался говорить о своем приближающемся отъезде, она с тихим ужасом замечала, что, пожалуй, ждет не дождется этого дня. Альфред почувствовал, что мысль о скорой разлуке ее не особенно огорчает, и дал ей понять, что заметил это; она отвечала уклончиво и раздраженно. Между ними произошла первая небольшая размолвка, обратный путь они проделали в молчании и простились без поцелуя.

Вернувшись домой, Тереза почувствовала, как пусто и тяжело у нее на душе. Сидя в темноте на кровати, она глядела в открытое окно на душную черную ночь. Там, за рекой, совсем недалеко, под тем же небом, стояло печальное здание, где ее безумный отец доживал свои дни до, вероятно, еще не такой уж близкой кончины. В соседней комнате бодрствовала, день за днем отдаляясь от Терезы, ее тоже обезумевшая мать, непрерывно водя пером по бумаге до самого рассвета. Никто из приятельниц не навещал Терезу, даже Клара давно не заглядывала к ней. А Альфред ничего для нее не значил, можно даже сказать, меньше, чем ничего, потому что он ничего о ней не знал. Он был благородный человек с чистым сердцем, и она смутно ощущала, что сама она — не такая и даже не желает быть такой. В глубине души Тереза презирала его за то, что он вел себя с ней слишком робко и неуклюже, хотя знала, что не потерпела бы никаких вольностей. Она вспоминала других молодых людей, с которыми была лишь шапочно знакома или просто видела их где-то, и признавалась себе, что некоторые из них нравились ей больше, чем Альфред, более того, она странным образом ощущала кое-кого из них душевно ближе, родственнее и понятнее, чем Альфред. И пришла к выводу, что порой даже беглый взгляд, которым обмениваются на улице мужчина и женщина, может теснее связать их между собой, чем длящееся часами задушевное общение, пронизанное мыслями о совместном будущем. Тут она вздрогнула от приятного воспоминания о молодом офицере с фуражкой в руке, вместе с приятелем проследовавшем мимо нее как-то летним вечером, гуляя в парке на горе Монах. Взгляды их встретились, и в его глазах вспыхнула искра. Он удалился и даже ни разу не оглянулся, но тем не менее ей в ту минуту показалось, что он знал о ней больше, намного больше, чем Альфред, считавший, что они помолвлены, не раз целовавшийся с ней и привязанный к ней всей душой. Что-то здесь было не так, и она это чувствовала. Но виноватой себя не считала.

На следующее утро пришло письмо от Альфреда. Дескать, он всю ночь не сомкнул глаз, просит простить его, если он вчера ее обидел, ведь облачко на челе Терезы омрачает ему самый ясный день. Четыре страницы сплошь в таком тоне. Она улыбнулась, слегка растроганная, как бы машинально прижала письмо к губам и то ли намеренно, то ли нечаянно уронила письмо на столик с шитьем. Она была рада, что не обязана отвечать на письмо: ведь сегодня вечером они все равно встретятся на своем обычном месте.

Около полудня мать вошла в ее комнату с умильной улыбкой: граф Бенкхайм у них в доме и только что внимательнейшим образом просмотрел второй раз библиотеку отца — про первый визит мать не обмолвилась ни словом. Он готов приобрести книги за вполне приличную сумму и очень тепло расспрашивал о здоровье отца, впрочем, как и о здоровье Терезы. Поскольку Тереза продолжала молча вышивать, поджав губы, мать подошла к ней и прошептала:

— Пойдем, мы обе должны поблагодарить его. А то будет невежливо. Я требую этого.

Тереза поднялась и вместе с матерью вошла в соседнюю комнату, где граф как раз собирался просмотреть толстый иллюстрированный том, лежавший на столе рядом с другими фолиантами. Он тотчас поднялся и выразил радость по поводу того, что ему выпал случай еще раз поприветствовать Терезу. В ходе любезной и непринужденной беседы он спросил дам, не желают ли они как-нибудь воспользоваться его коляской для поездки в больницу к господину подполковнику. Он с радостью предоставит свой экипаж в их распоряжение также для поездки в Хелльбрунн или еще куда-нибудь. Однако сразу же заговорил о другом, как только заметил на лице Терезы выражение неприязненного удивления, и вскоре откланялся, предупредив, что после краткой, но неотложной поездки он вновь нанесет им визит, дабы довести до конца дело с библиотекой. На прощанье он поцеловал руку как матери, так и дочери.

Когда дверь за ним закрылась, в комнате воцарилось глухое молчание. Тереза попыталась было уйти, не проронив ни слова, но услышала за спиной голос матери: «Ты могла бы быть немного любезнее». Тереза обернулась с порога: «Я и так была чересчур любезна!» — и хотела выйти. Но мать ни с того ни с сего, словно злость копилась в ней много дней или недель, принялась осыпать ее обидными словами, называя ее поведение неблаговидным и даже наглым. Разве граф не столь же благородный господин, как юный Нюлльхайм, в обществе которого взрослая девица появляется на людях повсюду в городе и окрестностях в любое время дня и ночи? Разве не в сто раз приличнее вести себя немного любезнее по отношению к солидному, положительному, утонченному господину, чем вешаться на шею какому-то студентику, который с нею лишь забавляется? И все более откровенными, оскорбительными словами она дала понять дочери, что уже давно подозревает, в какую сторону та меняется, и, окончательно забыв всякий стыд, бросила ей в лицо, чего по этой причине может от нее ждать и считает себя вправе потребовать.

— Ты полагаешь, это так и будет продолжаться? Но ведь мы голодаем, Тереза! Ты настолько влюблена, что даже не замечаешь этого! А граф стал бы о тебе заботиться, обо всех нас и об отце тоже. Этого никто не должен знать, даже твой юный господин Нюлльхайм.

Она всем телом прильнула к дочери, Тереза ощутила ее дыхание на лице, высвободилась и бросилась к двери. Мать крикнула ей вслед:

— Не уходи, обед готов!

— Я не буду обедать, ведь мы голодаем, — на ходу бросила Тереза и вышла из дому.

Был полдень, улицы почти безлюдны. Куда идти? — спросила себя Тереза. К Альфреду, живущему в родительском доме? Ах, он был недостаточно мужчиной, чтобы прийти ей на помощь, защитить ее от позора и опасности. А какова мать — вообразила, что он ее любовник! Просто курам насмех. Так куда же? Если б у нее были деньги, она бы пошла на вокзал и уехала куда глаза глядят, лучше всего прямо в Вену. Там хватает возможностей пробиться в жизни приличными способами, даже если лицей и не окончен. К примеру, шестнадцатилетняя сестра ее бывшей одноклассницы недавно получила место бонны у придворного адвоката в Вене, и ей там прекрасно живется. Нужно только как следует оглядеться. Ведь у нее уже давно возник такой план. Тереза тут же купила какую-то венскую газету, уселась в теньке на скамейку в саду Мирабель и стала просматривать объявления. Некоторые предложения могли бы ей подойти. Один искал бонну для своей пятилетней дочки, другой — для двоих сыновей, третий — для немного умственно отсталой девочки, в одном доме требовалось некоторое знание французского языка, в другом — навыки в рукоделии, в третьем — азы игры на фортепиано. Все это она умела. Слава Богу, нечего отчаиваться, и в следующий раз она уложит свои вещи и уедет. Может быть, удастся даже устроить так, чтобы укатить в Вену вместе с Альфредом. Тереза улыбнулась. Ничего не сказать ему заранее и просто сесть в тот же поезд, даже в то же купе, — ну разве не забавно? Но тут же поймала себя на мысли, что она, собственно, предпочла бы совершить эту поездку в одиночестве или, еще лучше, с кем-нибудь другим, с неким незнакомцем, например с тем элегантным иностранцем — итальянцем или французом, — который как-то на мосту через Зальцах так нахально пялился на нее. Рассеянно листая газету дальше, она прочла о фейерверке в Пратере, о столкновении поездов на железной дороге, о несчастном случае в горах и вдруг наткнулась на заголовок, который приковал ее внимание: «Покушение на убийство любовника». В статье рассказывалась история матери-одиночки, которая выстрелила в изменившего ей любовника и тяжело ранила его. Мария Майтнер, так звали несчастную женщину. Да, и такое могло с кем-то случиться… Но только не с ней. С умной не случилось бы. Не нужно заводить любовника, не нужно иметь ребенка, не нужно вообще быть легкомысленной; главное, помнить: никогда нельзя верить мужчинам.

Тереза медленно брела домой, на душе у нее было спокойно, и враждебность к матери прошла. Скудный обед еще не остыл, мать молча поставила еду на стол и взялась за газету, принесенную Терезой. Отыскав в ней роман, печатавшийся с продолжением, она с горящими глазами погрузилась в чтение. Отобедав, Тереза взяла свое вышивание, села поближе к окну и стала думать о Марии Майтнер, томившейся за решеткой. Были ли у нее родители? Или они ее бросили? Может, она в глубине души к другим мужчинам питала более теплые чувства, чем к своему любовнику? И почему решила родить ребенка? Ведь столько женщин живут в свое удовольствие и не рожают. Она вспомнила многое, о чем была наслышана за последние два-три года от своих соучениц в Вене и здесь. В ее памяти всплыли некоторые неприличные разговоры, как они обычно называли беседы такого сорта, и в ее душе внезапно поднялось отвращение ко всему, что было связано с такими вещами. Тереза припомнила, что два или три года назад, когда была еще почти ребенком, она вместе с двумя подружками решила уйти в монастырь, и в этот миг ей показалось, будто в ней проснулось то же самое желание. С той лишь разницей, что это желание означало теперь нечто другое и большее: страх и тревогу, словно нигде, кроме как за монастырскими стенами, нельзя чувствовать себя защищенной от всех тех угроз, которые несет с собой жизнь в миру.

Однако когда духота мало-помалу спала и по стенам домов до самого верхнего этажа поползли вечерние тени, ее страх и грусть исчезли и она с небывалой радостью стала предвкушать свидание с Альфредом.

Встретились они, как обычно, за городом. Глаза его мягко светились, а лицо дышало таким благородством, что сердце ее болезненно сжалось. Она даже почувствовала некоторую неловкость от сознания своего превосходства — из-за того, что куда больше понимала в жизни или хотя бы догадывалась, чем он. И одновременно сознавала, что не совсем достойна его, поскольку он жил в более чистой атмосфере. Обликом и осанкой он походил на своего отца, которого она частенько встречала на улицах их маленького городка, но тот не обращал на нее внимания, да и не знал, кто она такая. Матушку Альфреда, высокую светловолосую даму, и его двух сестер ей также случалось видеть на улице. Сестрицы, видимо, о чем-то догадывались, потому что недавно, случайно встретив Терезу, они с любопытством поглядели ей вслед. Им было двадцать и девятнадцать, и обеим предстояло вскоре выйти замуж. Семейство было состоятельное и уважаемое. Да, этим жизнь улыбалась. И подумать, что доктор Себастьян Нюлльхайм, практикующий в лучших домах города, мог бы когда-либо попасть в сумасшедший дом, было просто невозможно.

Альфред заметил, что мысли Терезы витают где-то далеко, и спросил, что с ней. Но она только покачала головой и благодарно пожала его руку. Дни уже стали короче, вскоре начало смеркаться. Альфред и Тереза сидели на скамье в парке. Перед ними раскинулась обширная равнина, вдали высились горы, из города доносился глухой шум, гудок паровоза долетал сюда долгим и тихим эхом, по ту сторону луга иногда появлялась коляска, пешеходы скользили мимо, словно тени. Они сидели обнявшись, и сердце Терезы таяло от нежности. И когда она потом вспоминала о своей первой любви, ей всегда приходил на память этот вечер: она и он на скамье меж полей и лугов, перед ними расстилается равнина, на которую, перебираясь от одной горной вершины к другой, опускается ночь, затихающие паровозные гудки вдали и лягушачье кваканье, доносящееся с невидимого пруда.

Иногда они говорили о будущем. Альфред называл Терезу любимой, суженой. Говорил, что она должна его дождаться, самое большее через шесть лет он станет доктором, а она — его женой. И Тереза словно вдруг оказалась под таинственной защитой, вроде святого венца вокруг чела апостолов — в эти дни она не услышала от матери ни одного злого слова, наоборот, та была с ней даже ласкова.

Как-то утром мать подошла к кровати Терезы и с сияющими глазами протянула ей газету. В ней на полагающемся для такого рода материалов месте было напечатано начало романа под заголовком: «Проклятье магната», сочинение Юлии Фабиани-Хальмос. Мать присела на краешек кровати, пока Тереза читала про себя текст. Фабула начиналась, как и сотни других, и каждая фраза казалась Терезе уже сто раз читанной. Когда она кончила и, как бы не находя слов от восхищения, молча кивнула матери, та взяла у нее газету и прочла весь текст вслух, громко, прочувствованно и торжественно. Потом сказала:

— Три месяца роман будет печататься в этой газете. За половину мне уже заплатили — почти столько же, сколько составляет подполковничья пенсия за полгода.

Когда Тереза вечером того же дня встретилась с Альфредом, она была приятно удивлена его видом: он был одет гораздо тщательнее, чем обычно, и выглядел вполне элегантно, его можно было даже принять за одного из богатых путешественников, которые в это время года буквально заполонили город. Альфред обрадовался, заметив одобрение в глазах Терезы, и заявил с шутливой напыщенностью, что почитает за честь пригласить ее нынче вечером на ужин в отель «Европа». Она с удовольствием приняла приглашение, и вскоре они уже сидели в ярко освещенном садике, одни за роскошно накрытым столом, в окружении множества незнакомых лиц — словно аристократы-молодожены во время свадебного путешествия. Кельнер с легкой небрежностью принял у Альфреда заказ. Им подали великолепнейшие блюда, и Тереза заметила по собственному аппетиту, что действительно давно уже не наедалась досыта. Мягкое, сладкое вино тоже оказалось необычайно вкусным, и если поначалу, немного оробев, она не решалась как следует оглядеться, то теперь посматривала на посетителей все более оживленно. При этом она ловила и на себе чужие взгляды — не только пожилых и молодых мужчин, но и дам, и взгляды эти были доброжелательными, даже восхищенными. Альфред был очень возбужден, болтал всякую галантную и довольно глупую чепуху, чего вообще-то никогда не делал, и Тереза время от времени заливалась неестественно громким хохотом. Когда Альфред в третий или четвертый раз шепотом спросил ее — он не отличался избытком веселых идей, — за кого могут их принимать: за любовников, удравших из дому, или за молодоженов из Франции, совершающих свадебное путешествие, мимо их столика прошли несколько офицеров, среди них Тереза тотчас узнала того брюнета с желтыми обшлагами, которого часто вспоминала в последние несколько недель. Офицер тоже сразу ее узнал. Она это поняла, хотя он не подал виду и, будучи человеком благовоспитанным, сразу отвел взгляд и не расположился, как она ожидала, за одним из соседних столиков, а уселся в обществе приятелей довольно далеко от нее. Хорошее настроение Альфреда мигом улетучилось. От него не ускользнуло, как вспыхнули глаза Терезы, и он с ревнивой чуткостью влюбленного почувствовал, что случилось нечто роковое. Когда он подливал вина в ее бокал, она, словно прося прощения, дотронулась до его руки и, сразу же ощутив свою неловкость, вдруг сказала:

— Может, уйдем отсюда? Мама будет волноваться, — добавила она, хотя знала, что этого бояться нечего. — А что ты сказал своим домашним, Альфред?

— Ты ведь знаешь, — ответил он, — мое семейство в отъезде.

— Ах да! — спохватилась она.

Так вот почему он сегодня был таким храбрым, могла бы и раньше догадаться. А как неуклюже он встал из-за стола, заплатив по счету! И вместо того, чтобы пропустить ее вперед согласно правилам приличия, он первым зашагал к выходу, и тут она заметила, что он все-таки был похож на гимназиста в воскресном костюме. Она же шла между столиками в своем простом бело-голубом фуляровом платье как молодая дама, привыкшая каждый вечер ужинать с изысканными друзьями в дорогом отеле. Как-никак ее матушка была баронессой, выросла в замке и каталась на резвом пони в собственном парке. И впервые в жизни Тереза испытала что-то похожее на гордость по этому поводу.

Они молча шли по безлюдным переулкам. Альфред взял Терезу под руку и прижал ее локоть к себе.

— А не отправиться ли нам, — начал он шутливым тоном, который ему не очень шел, — прямо отсюда в кафе?

Она покачала головой. Мол, уже поздно. Да, как ни крути, гимназистик! Мог бы потребовать от нее чего-нибудь другого вместо торопливого визита в кафе. Почему бы, к примеру, не подозвать вон того извозчика, дремлющего на козлах, да и не поехать с ней за город в такую прекрасную теплую летнюю ночь? Как бы пылко отвечала она на объятия, как горячо целовала бы, как бы его любила! Но таких замечательных идей от Альфреда нельзя было и ожидать.

Вскоре они остановились возле дома Терезы. Улица тонула во мраке. Альфред привлек Терезу к себе более властно, чем когда-либо, она страстно поцеловала его и, закрыв глаза, поняла, насколько он благороден и чист. Поднимаясь по лестнице, она чувствовала, что душа ее полна любовной тоски и печали. Стараясь не разбудить мать, Тереза тихонько отперла дверь квартиры и еще долго лежала в постели без сна и думала, что сегодняшний вечер все же не удался.

На следующий день, когда они с матерью сидели за обедом, из цветочной лавки принесли чудесные белые розы в изящной точеной вазе. Первая ее мысль была: от того офицера. Вторая: от Альфреда. Однако на карточке было написано: «Граф Бенкхайм просит милую фройляйн Терезу любезно принять эти скромные цветы». Мать сидела, глядя перед собой, словно все это ее не касалось. Тереза поставила вазу с цветами на комод, взяла какую-то книгу и уселась в кресло-качалку у окна. Мать молча продолжила трапезу в одиночестве, потом шаркающей походкой вышла из комнаты.

В тот же вечер, направляясь к вокзалу, неподалеку от которого было назначено свидание с Альфредом — они почти ежедневно меняли место встречи, — Тереза повстречала того офицера. Он поздоровался с утонченной вежливостью, даже улыбкой не намекнув на их тайную близость. Она кивнула в ответ, но тут же ускорила шаги, так что уже почти побежала. Увидев ожидавшего ее Альфреда, Тереза обрадовалась, что тот не заметил ее волнения. Альфред казался смущенным и хмурым. Они пошли по пыльной, немного скучной улице в сторону церкви Пресвятой Девы Марии, обмениваясь короткими, вымученными репликами, но вскоре повернули обратно, опасаясь надвигающейся грозы, и расстались раньше обычного.

Однако следующие вечера, при всей их грусти, были прекрасны. Разлука приближалась. В начале сентября Альфред должен был уехать в Вену, чтобы там первым делом встретиться с отцом. У Терезы становилось тяжко на душе, когда Альфред заводил речь о предстоящей разлуке, вновь и вновь умоляя ее сохранить ему верность и поскорее начать уговаривать мать как можно быстрее переехать в Вену. Она уже сказала ему, что мать покуда не хочет об этом и слышать. Может быть, ей удастся будущей зимой постепенно ее переубедить. Но это было неправдой. На самом деле в Терезе все больше зрело намерение в одиночку покинуть родительский дом. При этом мысль об Альфреде вообще не играла никакой роли.

И это уже давно была не единственная ложь Альфреду, в которой ей следовало бы упрекнуть себя. Спустя несколько дней после случайной встречи около вокзала она опять увидела того офицера: он подошел к ней на Соборной площади, когда она выходила из церкви, которую иногда посещала в этот час дня — не столько из набожности, сколько из стремления к никем не нарушаемому одиночеству в этом высоком и прохладном помещении. А он, с таким видом, будто совершает самый что ни на есть обычный поступок, остановился перед ней, представился — она разобрала только имя «Макс» — и попросил извинения за то, что взял на себя смелость воспользоваться этой возможностью, последней в ближайшее время, чтобы наконец лично познакомиться с Терезой. Ибо сегодня же он отбывает со своим полком, к которому был приписан месяц назад, на трехнедельные маневры и очень хотел бы, чтобы эти три недели фройляйн Тереза — о, само собой разумеется, он знает ее имя, фройляйн Тереза Фабиани отнюдь не безызвестная личность в Зальцбурге, а роман, написанный ее матушкой, теперь печатается в ежедневной газете, — в общем ему бы хотелось, чтобы фройляйн Тереза во время его отсутствия вспоминала о нем, как о добром знакомом, как о друге, скромном, мечтательном, терпеливо надеющемся друге. Потом поцеловал ее руку — и тут же исчез. Она огляделась вокруг, не заметил ли кто-нибудь этой сцены. Однако залитая солнцем площадь была почти безлюдна, лишь в самом дальнем ее конце появились две женщины, которых она мельком видела раньше — в маленьком городишке кого только не встретишь, — но от этих Альфред, пожалуй, никогда не узнает, что какой-то офицер говорил с нею и поцеловал ей руку. Альфред вообще ни о чем не знал: ни о том, что граф Бенкхайм приходил к ним в дом, ни о первых розах, которые граф прислал ей, ни о вторых, которые принесли сегодня утром, ни об изменившемся поведении матери, которая теперь всегда была так приветлива и ласкова с ней, словно не сомневалась в дальнейшем развитии событий. Но и Тереза спокойно мирилась с тем, что для нее покупали новые вещи. Не слишком много и не слишком ценные, но все же такие, которые вполне могли ей пригодиться: белье, две пары туфель, английская ткань на уличное платье. Заметила она также, что дома стали готовить более вкусные блюда, и сообразила, что все это оплачивалось не из гонорара за роман, который продолжал ежедневно печататься в газете. Однако Терезе все это было безразлично. Ведь скоро этому придет конец. Она твердо решила уйти из дома и думала, что разумнее было бы, пожалуй, оказаться за тридевять земель, прежде чем лейтенант вернется с маневров. Обо всем этом, как о событиях в их доме, так и о раздумьях Терезы, Альфред ничего не знал. Он продолжал называть ее любимой и суженой и говорил как о чем-то не только вполне возможном, но и прямо-таки само собой разумеющемся, что через шесть лет он станет доктором медицины и поведет фройляйн Терезу к алтарю. И когда она вечерами, что нередко случалось, слушала его любовные излияния на той скамье в полях, а иногда даже и отвечала ему тем же, то верила почти всему, что говорил он, и кое-чему из того, что говорила сама.

Однажды утром — после вечера, который они провели так же, как и другие вечера, — от Альфреда пришло письмо. Всего несколько слов. «Когда ты станешь это читать, — писал он, — я уже буду сидеть в поезде, направляющемся в Вену». У него не хватило решимости сказать ей об этом вчера вечером, она должна его понять и простить, он любит ее несказанно и в эти минуты уверен больше, чем прежде, что эта любовь будет длиться вечно.

Тереза опустила письмо, она не заплакала, но почувствовала себя очень несчастной. Это конец. Она знала, что все кончено, причем навсегда. То, что она это знала, а он нет, показалось ей скорее зловещим, чем грустным.

А тут мать как раз вернулась из города — ходила на рынок за покупками.

— Знаешь, кто нынче утром проехал мимо меня с чемоданом и дорожной сумкой, направляясь на вокзал? — спросила она радостно. — Твой Селадон! Вот его уж нет, а ты с ним и не попрощалась.

Это была ее манера употреблять в разговоре старомодные фразы из романов. Возбужденное состояние матери говорило о том, что она сочла устраненным самое трудное, даже, можно сказать, единственное препятствие своим планам. Но Тереза подумала в тот же миг: прочь отсюда, скорее прочь! Сегодня же, сейчас же, вслед за ним. Несколько гульденов на дорогу займу у кого-нибудь — может, у Клары…

Она вышла из дому и вскоре уже стояла под окнами своей приятельницы, но никак не могла набраться смелости, чтобы подняться по лестнице. Впрочем, занавеси были опущены, — вероятно, семейство Траунфурт еще не вернулось после летних вакаций. Но тут из дверей появилась Клара, как всегда прелестно и кокетливо одетая, очаровательная, с невинным личиком. Преувеличенно сердечно поздоровавшись с Терезой, она сразу заговорила на свои излюбленные темы. Хотя никаких сомнительных, а тем более неприличных слов не употреблялось, в том, что она говорила, постоянно чувствовались двусмысленные намеки. Мимоходом выразив сожаление по поводу того, что их встречи в последнее время совсем прекратились, она тут же упомянула семейство Нюлльхайм, причем тоном, не оставившим у Терезы сомнений: подружка считала ее отношения с Альфредом совсем не такими, какими они были на самом деле. Тереза — не от обиды, а лишь от сознания своей невинности — просветила Клару на этот счет, после чего та прямо и даже слегка презрительно заметила:

— Да разве мыслимо быть такой дурехой!

Тут к ним подошла знакомая дама, и Клара с нескрываемой поспешностью распрощалась с Терезой.

Вечером, в тот час, когда они с Альфредом обычно встречались, Тереза попыталась написать ему письмо. Удивившись, с каким трудом это ей дается, она решила ограничиться несколькими словами: мол, она намного несчастнее, чем он, ни о ком другом и помыслить не может, как только о нем, и надеется, что Господь повернет все к лучшему.

Тереза отнесла письмо на почту, зная, что оно было глупое и лживое, и сразу же вернулась домой. Не в силах заняться чем-либо серьезным, хотела было приняться за рукоделие, потом попыталась читать, поиграла гаммы и пассажи и, наконец, умирая от тревоги и скуки, стала перелистывать номера газеты, в которых был напечатан роман матери. Что за пошлая история и какими высокопарными словами она изложена! Роман повествовал об одной дворянской семье. Отец — жесткий, строгий, но щедрый магнат с густыми бровями, о которых без конца упоминалось в тексте, мать — ласковая, благодетельная и болезненная, сын — игрок, дуэлянт и соблазнитель, дочь — ангельски чистая и белокурая, настоящая сказочная принцесса, как ее много раз называет автор романа. Некая мрачная семейная тайна ждет своего раскрытия, и где-то в парке — дряхлый слуга об этом знал — зарыт клад еще во времена турецкого владычества. Говорилось там и несколько прочувствованных слов о набожности и добродетели, так что никому не могло бы прийти в голову, что сочинительница романа собирается выдать свою дочь за старика графа.

На следующий день пришло еще одно письмо от Альфреда, и так день за днем. Он сообщал, что отец встретил его на вокзале, снял ему комнату в предместье Альзергрунд неподалеку от медицинских учебных заведений и ходит вместе с ним по музеям и театрам. А кроме того, из поведения отца следует, будто он о чем-то догадывается. Так, однажды за ужином в ресторане он заговорил о том, что молодые люди любят строить всякие планы, которые в конце концов оказываются невыполнимыми, и что он сам в молодости тоже этим переболел, но потом, естественно, выздоровел… Превыше всего в жизни надо ставить свою работу, профессию и вообще серьезные жизненные вопросы. Тереза подумала, что Альфреду не нужно было так подробно сообщать ей обо всем этом. Может, он хотел уже теперь снять с себя ответственность? Но ведь она ничего от него и не требовала. Он волен поступать, как захочет. Ей было трудно придумать весомые возражения, да и вообще сочинять эти письма, которые она должна была отправлять ежедневно, поскольку здесь, в маленьком городе — это она несколько раздраженно подчеркивала в свое оправдание, — жизнь текла по наезженной скучной колее. А вот о том, что на самом деле происходило с ней, она, естественно, не могла сообщать любимому. Ничего не писала она о последнем визите графа Бенкхайма, во время которого он весьма увлекательно и без излишне прозрачных намеков на свои истинные цели много рассказывал о прошлой жизни, в особенности о путешествиях по Востоку — в молодости он был атташе австрийского посланника в Персии. А в ближайшее время он, дескать, собирается вновь отправиться путешествовать, причем чуть ли не вокруг света. При этом серьезно и со значением взглянул Терезе в глаза. Она не сделала недовольной мины. Да, кругосветное путешествие — это уже было бы нечто в ее вкусе, но только с кем-нибудь другим, а не со стариком графом. Говорил он и об ее отце с почтением и не без сочувствия и заметил, что заслуженного офицера, несомненно, лишило разума именно оскорбленное самолюбие. Тереза, устыдившись того, что целых три недели вообще не вспоминала о своем безумном отце, на следующий же день поспешила в лечебницу и нашла подполковника в полном умственном упадке. Однако теперь он уделял большое внимание своей внешности. С тех пор как заболел, он никогда еще не одевался с таким тщанием и вкусом. Но дочь свою уже не узнал и разговаривал с нею, как с посторонней.

Об этом визите она написала Альфреду в выражениях глубочайшего сочувствия к отцу и даже дочерней боли, хорошо зная, что они вряд ли соответствуют ее истинным чувствам. Равно как и слова любви и нежности, посылаемые ею далекому возлюбленному. Но что ей оставалось делать? Никак невозможно было написать ему правду: что иногда она просто-напросто тщетно пыталась вспомнить его черты, что начала забывать даже его голос, что частенько часами не думала о нем. Зато намного чаще — о другом, о котором она, собственно говоря, не должна была и не имела права думать.

Как-то вечером, когда Тереза сидела за столом, мучительно стараясь написать Альфреду ответ на его жалобное письмо и чуть ли не впадая в отчаяние, вдруг явился граф Бенкхайм. Он осведомился, не помешал ли; она обрадовалась, что его приход избавил ее от необходимости продолжать письмо, поэтому встретила его приветливее, чем обычно. По всей видимости, граф неправильно ее понял, он придвинулся к ней поближе и заговорил в таком тоне, к которому она не привыкла. Без всяких околичностей, более того, как если бы между ними имели место какие-то разговоры, дававшие ему основания осмелиться на такой тон, он начал:

— Итак, что думает милая крошка насчет кругосветного путешествия? Кстати, ни в Индию, ни в Африку мы не поедем.

Он взял ее руки в свои и назвал какое-то местечко на одном из итальянских озер, где он много лет назад провел осень в очаровательной небольшой вилле с великолепным парком. Мраморные ступени спускались прямехонько к озеру, купаться можно было вплоть до середины ноября. В соседней вилле, продолжал он, жили три молодые дамы. Среди бела дня они спускались со своей веранды прямо в озеро, все трое, но до этого сбрасывали купальные халаты, под которыми больше ничего не было. Да, они плавали по озеру совершенно обнаженными.

Он еще ближе придвинулся к Терезе и проявил такую фамильярную настойчивость, что она от страха и отвращения попыталась вырваться из его рук. В конце концов, вскочив со стула, она нечаянно толкнула столик с лампой. Тут дверь в комнату распахнулась, из коридора упал луч яркого света, на пороге стояла ее мать, по-видимому только что вернувшаяся домой, в черной старомодной мантилье с жемчужной бахромой и шляпке, криво сидевшей на растрепавшейся прическе. Она поздоровалась с графом, который поднялся с места, чтобы тоже поприветствовать ее, и, быстро оторвав взгляд от дочери, попросила его сесть — ей так же мало хотелось заметить ее смятение, как и услышать грохот едва не упавшего столика. Вскоре уже завязалась легкая беседа ни о чем, и, поскольку граф задал Терезе какой-то безобидный вопрос, той ничего не оставалось, как ответить на него вполне невинным тоном, что ей и удалось без особых усилий.

Уходя, граф имел все основания думать, будто он прощен: ведь он не мог догадаться, что причиной кажущегося спокойствия Терезы было твердое решение без всякого отлагательства осуществить планы отъезда и бегства из дому.

Она откликнулась на газетные объявления, послав письма в Грац, Клагефурт, Брюнн, на всякий случай и в Вену тоже, с просьбой ответить ей до востребования. Ответов не было, только из Вены и Граца пришли письма от посреднических контор, которые прежде всего требовали прислать задаток. Она стала подумывать о том, чтобы уехать на авось, но тут, поначалу даже удивившись, обнаружила, что дома ей стало нравиться больше. Мать держалась с ней приветливо, дом был полная чаша, а от графа Бенкхайма пришло письмо с извинениями — любезное, не лишенное юмора, даже немного трогательное, и при следующем визите он вел себя так безукоризненно, словно пришел в гости не просто в приличный буржуазный дом, а как бы к равным себе по положению. Тем не менее Тереза еще несколько раз откликалась на объявления, в которых требовались няни или воспитательницы, но в общем занималась этим довольно вяло. Что именно ее на самом деле удерживало в Зальцбурге, она не признавалась даже самой себе.

Как-то в вечерних сумерках дождливого дня Тереза стояла под аркой почтамта и читала только что полученный ответ от одной дамы из Вены, когда вдруг услышала за спиной голос: «Добрый вечер, фройляйн». Она тотчас узнала этот голос. Радостная дрожь пробежала по ее телу, и, не сказав ни слова, даже не помыслив его, она почувствовала всем своим существом: наконец-то!

Медленно обернувшись, она улыбнулась лейтенанту так, словно давно ждала его, и лишь потом спохватилась, что лучше бы ей было не улыбаться так откровенно…

— Да, это я, — просто сказал лейтенант, взял руку Терезы и поцеловал ее несколько раз. — Я вернулся час назад, и первое человеческое существо, попавшееся мне навстречу, — были вы, фройляйн Тереза. Это ли не знак судьбы… — И он удержал ее руку в своей.

— Значит, маневры закончились? — спросила Тереза. — Однако как быстро летит время.

— Я там проторчал целую вечность, — ответил лейтенант. — А вы и не заметили?

— В самом деле не заметила, прошло никак не более восьми дней.

— Двадцать один день и двадцать одна ночь, и каждую из них я мечтал о вас. Впрочем, днем тоже. Хотите расскажу?

— Я не любопытна.

— Зато я — в высшей степени. И потому готов жизнь отдать за то, чтобы узнать, что написано в том письмеце, которое вы получили на почте.

Тереза скомкала письмо, которое все еще держала в руке, сунула в карман плаща и лукаво поглядела на лейтенанта.

— Сдается мне, однако, — заметил лейтенант, — тут совсем не подходящее место, чтобы поболтать по душам. Не желает ли милостивая государыня взять под свое крыло бедного, насквозь промокшего лейтенанта?

Без лишних слов он забрал у нее зонтик, раскрыл его над ними обоими, взял ее под руку, вышел вместе с ней под струи ливня и на ходу начал рассказывать. Он говорил о том, как было на маневрах, о лагерной жизни под открытым небом на высоте трех тысяч метров, о грозе, застигнувшей их на одной из вершин Доломитовых Альп, о захвате в плен вражеского патруля, — само собой разумеется, лейтенант находился в рядах победоносной армии. А они с Терезой тем временем все шли и шли по пустынным, плохо освещенным улицам, пока не остановились в каком-то узком переулке перед старым домом, где он ей предложил — опять таким тоном, словно в этом не было ничего особенного, — дабы, промокнув, не заболеть, выпить у него чашечку чаю с ромом. Но тут она опомнилась. За кого он ее, в сущности, принимает? И не сошел ли он окончательно с ума? А когда он приобнял ее за плечи, как бы собираясь увлечь за собой, она обрезала его: уж не желает ли он раз и навсегда испортить с ней отношения?

Тогда он ее отпустил и заверил, что конечно же знает, более того, тотчас заметил, что она — совершенно особенное создание. И с того дня, когда ее увидел, он уже не мог думать больше ни о каком другом существе женского пола, да что там, даже смотреть ни на кого не мог. И, рискуя выставить себя в смешном свете, заявил, что будет ежевечерне ровно в семь часов стоять здесь у входной двери и ждать. Ждать, пока она не явится, даже если ему придется так простоять десять лет. Да, он готов поклясться в этом своей офицерской честью. И где бы они ни повстречались в городе, он пройдет мимо, вежливо поздоровавшись, но не заговорит с нею, разве что она сама знаком даст ему понять, что разрешает. И все равно он будет стоять у этой двери — на всякий случай ей следует запомнить номер дома: семьдесят семь. Каждый вечер, ровно в семь. Ведь делать-то ему больше нечего. На приятелей — среди них есть и очень приятные парни — ему плевать. Подружки у него нет — о, уже давно нет, добавил он в ответ на недоверчивую улыбку Терезы. И если она не явится в семь часов, то он вернется в свою комнату, там, наверху, на третьем этаже, — он живет один-одинешенек у хозяйки, старой женщины, к тому же глухой, — и там, в своей уютной комнате, будет пить чай, есть бутерброды и курить сигареты — и все же надеяться — до следующего вечера.

— Вот-вот, надейтесь — вплоть до Страшного Суда! — воскликнула Тереза слишком звонко, а так как в эту минуту на башенных часах пробило одиннадцать, она повернулась и поспешно удалилась, даже не пожав ему руки.

Однако на следующий вечер ровно в семь она прошмыгнула мимо двери его дома. Он стоял на лестничной площадке и курил сигарету, держа фуражку в руке, как в тот день, когда она впервые увидела его, и желтые обшлага его мундира так сияли, словно не было на свете краски, красивее желтой. И его глаза, его лицо тоже сияли. Прошептал ли он ее имя или нет? Она не знала. Во всяком случае, она кивнула, вошла в дверь и, прижавшись к его локтю, вместе с ним поднялась по узкой винтовой каменной лестнице и подошла к широкой темно-коричневой деревянной двери, которая была лишь прикрыта, но за ними, словно по волшебству, сама собой бесшумно замкнулась.

Они держали свое счастье в секрете. Никто в городе не знал, что Тереза каждый вечер проскальзывала по полутемной лестнице в жилище лейтенанта, никто не видел, как она несколько часов спустя выходила из его дома. А если и видел, то не узнавал из-за густой вуали. Мать, с головой погрузившаяся в свое сочинительство, тоже ничего не замечала или не хотела замечать. Госпожа Фабиани получила предложение от одного крупного немецкого журнала написать для него роман, о чем с гордостью и удовлетворением сообщила Терезе, и теперь сидела, запершись целыми днями, и до глубокой ночи все писала и писала, не отрываясь. Забота об их скромном хозяйстве, опять пришедшем в некоторое запустение, лежала на одной Терезе. Однако и мать и дочь теперь придавали удовлетворению физиологических потребностей еще меньше значения, чем обычно.

Тем временем от Альфреда продолжали ежедневно приходить письма, полные нежности и страсти, на которые Тереза в свою очередь отвечала намного нежнее и более страстно, чем раньше. При этом она не считала себя лгуньей, потому что любила Альфреда ничуть не меньше, а временами ей казалось, что даже больше, чем в ту пору, когда он был рядом. Слова, которыми они обменивались в письмах, до такой степени не имели никакого отношения к тем чувствам, которые Тереза действительно испытывала, что она отнюдь не ощущала себя виноватой ни перед первым, ни перед вторым возлюбленным.

В остальном Тереза вовсе не теряла времени даром и, помня о своих планах на будущее, продолжала заниматься французским и английским, а также совершенствовалась в игре на фортепиано. Вечерами она частенько ходила в театр — билеты ей обычно покупал Макс, — чаще всего в обществе матери, которую не интересовало, откуда она брала эти билеты. В такие вечера Макс занимал свое место в первом ряду кресел и, согласно заключенному между ними уговору, даже не здоровался с Терезой, сидевшей вместе с матерью дальше от сцены. Лишь иногда он с улыбкой бросал на нее озорной взгляд из-под полуприкрытых век, и она знала, что эта улыбка означала напоминание о прошлом вечере или предвосхищение следующего.

Для Терезы эти посещения театра были желанным развлечением, для матери же — источником стимулов и волнений самого различного толка. Ей случалось не только обнаружить в поставленных на сцене драмах случайное сходство с собственными переживаниями или имевшими место среди ее знакомых, она усматривала тут даже откровенные намеки, которые совершенно ей неизвестный здравствующий или уже покойный автор позволил себе ввести в свой текст, а может, были добавлены дирекцией театра из уважения к известной романистке. И она не упускала возможности при каждом такого рода пассаже обратить внимание сидевшей рядом Терезы на эти странные совпадения, которые для нее отнюдь не были случайными.

Граф Бенкхайм тем временем полностью прекратил свои визиты в дом Фабиани. Тереза этого даже не заметила и вспомнила о нем, только когда однажды увидела его в ложе театра с дамой, игравшей днем раньше во французском водевиле и обратившей на себя ее внимание не столько актерским дарованием, сколько экстравагантностью туалетов.

В один из вечеров, как только она вошла в комнату Макса и не успела еще снять шляпу и вуаль, в дверь постучали, и Макс запросто крикнул: «Войдите!» — что ее очень удивило. В комнату вошел один из его приятелей, долговязый блондин, в сопровождении молодой дамы, в которой Тереза сразу узнала одну из актрис, игравшую в недавно поставленной оперетте.

«Ах, какой сюрприз!» — воскликнул Макс, ни на миг не заставив Терезу поверить, будто этот сюрприз не был придуман приятелями заранее. Старший лейтенант оказался любезным и вежливым кавалером, а актриса, вопреки ожиданиям Терезы, старалась вести себя очень сдержанно и говорить поменьше, — очевидно, ей было велено так держаться в присутствии Терезы. К своему спутнику она обращалась на «вы» и называла его «господин старший лейтенант», кроме того, упомянула, что ее старшая сестра замужем за адвокатом, а под конец — что ее маман, вдова высокопоставленного чиновника, на Рождество собирается приехать сюда из Вены. Разговор шел о последних спектаклях, но вскоре, когда критические высказывания о пьесах и исполнителях иссякли, заговорили об интимных отношениях директора театра с молодой примадонной и графа Бенкхайма с актрисой, играющей роли светских львиц. Вечер завершился в трактире за бутылкой вина, где беседа приняла более оживленный, однако для Терезы не слишком приятный характер. Несколько офицеров, сидевших за соседними столиками, вежливо поздоровались с ними, но в дальнейшем не обращали на них внимания. Довольно рано, едва пробило десять, Тереза попрощалась с присутствующими, настояв, чтобы Макс еще побыл с друзьями. И отправилась домой в довольно мрачном настроении, испытывая легкие укоры совести.

Следующая встреча в квартире Макса прошла гораздо веселее. Старший лейтенант принес холодные закуски и пирожные, и уже после первой бутылки вина выяснилось — для Терезы это, естественно, отнюдь не было неожиданностью, — что старший лейтенант и актриса находились между собой в гораздо более доверительных отношениях, чем они оба пытались показать в прошлый раз. Тем не менее актриса все еще немного стеснялась и вскоре опять заговорила о своей матушке, которая хотя и не приедет сюда на Рождество, но в Вербное воскресенье заедет за ней и увезет в Вену. Позже, когда их небольшая компания сидела в кофейне и комик из ее труппы, приветливо помахав им рукой, крикнул: «Привет, змеючка!» — она лишь холодно кивнула и проронила: «Что этот нахал себе позволяет!»

Вскоре после этого Тереза попросила возлюбленного все же отказаться от этих встреч вчетвером, — мол, ей приятнее быть с ним наедине. Польщенно улыбнувшись, он, однако, тут же помрачнел и поначалу мягко, а потом все более энергично стал упрекать Терезу в «высокомерии» и «вздорности». Она всплакнула, вечер был безнадежно испорчен. И когда несколько дней спустя старший лейтенант со своей подружкой вновь постучался в дверь Макса, Тереза в глубине души даже обрадовалась. Потом, уже в трактире и во время всех последовавших посещений этого заведения, она казалась если не самой веселой, то самой оживленной не только в их маленькой компании, но и в более многочисленной, часто собиравшейся за их столом.

Зима наступила поздно и сразу обрушилась на город обильными снегопадами. Все вокруг покрылось приятным пушистым белым одеялом. И когда в результате заносов начались перебои на железной дороге, Терезу охватило чувство умиротворения и безопасности — она впервые осознала, что в глубине души все время испытывала страх перед внезапным появлением Альфреда.

Снегопады прекратились, наступили по-зимнему солнечные дни, и по воскресеньям Тереза с Максом отправлялись на лыжные прогулки в горы — в Берхтесгаден и на озеро Кёнигзее. Сначала вдвоем, а потом и в обществе других офицеров и их подружек, которые почти все принадлежали к миру театра. Макс не ревновал, когда в прокуренных залах трактиров, потягивая горячий пунш, его приятели не особенно строго соблюдали правила приличия по отношению к Терезе.

Ночь с первого на второй день Рождества Тереза и Макс провели в гостинице на берегу Кёнигзее. А когда на следующий день она сняла лыжи перед своим домом и, с некоторой тревогой ожидая недовольства матери, поднялась по лестнице, та с явной укоризной молча протянула ей заказное срочное письмо, грозно заметив, что оно пришло накануне вечером. Тереза узнала почерк Альфреда. Еще не вскрыв конверт, она догадалась о содержании письма, поэтому прочла его без особого удивления. Альфред писал, что испытывает глубочайший стыд из-за того, что некогда потратил на нее свои лучшие чувства, и всем сердцем желает ей с господином лейтенантом обрести то счастье, которое он, Альфред, не был в состоянии ей дать. Относительно спокойный тон письма сначала заставил Терезу устыдиться. Но после минутного уныния она облегченно вздохнула и обрадовалась, что ей не придется больше ни к чему принуждать себя. Теперь ее можно было увидеть вместе с возлюбленным повсюду — и в театре, и на катке, наконец она стала даже принимать от Макса небольшие подарки: тоненькую цепочку с медальоном, которую всегда носила на шее, полдюжины носовых платочков и пару домашних туфель из красной кожи с белыми звездочками — точно такие же иногда надевала во время спектакля подружка старшего лейтенанта, — подарки, которые она прежде решительно, чуть ли не оскорбленно отвергала.

Вскоре после Нового года Тереза повстречала перед домом лейтенанта свою давнишнюю приятельницу Клару, возвращавшуюся домой с катка. Они поздоровались, и Клара начала с ходу, словно только и ждала этого случая, осыпать Терезу упреками не за перемены в ее образе жизни, а за ее опрометчивость.

— Разве тебе на пользу, что о тебе столько говорят? Посмотри на меня. У меня уже четвертый любовник, а никто ни о чем не подозревает. И даже если ты теперь станешь на всех углах трубить о своей невинности, тебе никто не поверит.

Она со смехом пообещала Терезе навестить ее в ближайшие дни и подробнее рассказать о своих похождениях — просто давно уже язык чешется. Тереза глядела вслед убегающей приятельнице со смешанными чувствами, самым острым из которых было ощущение полного одиночества. Это ощущение возникало у нее всякий раз, когда кто-нибудь делал вид, что относится к ней особенно искренне и доверительно.

Письмо Альфреда — вроде как прощальное — оказалось отнюдь не последним. Несколько недель он молчал, но потом вдруг стали приходить письма, написанные в совершенно другом тоне — с упреками и оскорблениями, причем Альфред употреблял непристойные слова, которые заставили ее покраснеть от стыда. Она решила, что новые письма бросит в огонь, не читая, но потом несколько дней писем не было, она не на шутку встревожилась и успокоилась, лишь когда пришло очередное письмо. Сама Тереза ему не ответила ни слова. После того как она получила примерно дюжину таких писем, их поток прекратился. Зато в одном из очень редких сообщений, которые ее брат посылал домой, описывалась их случайная встреча с Альфредом на улице: тот был в прекрасном настроении, весьма элегантно одет (что брат особо подчеркивал) и превосходно выглядел. Теперь злобные письма Альфреда стали казаться ей лживым комедиантством, она бросила их в печь и посмотрела, как они медленно превращались в пепел.

Визит Клары заставил себя долго ждать. Лишь в конце февраля, когда снег уже начал таять и сквозь открытое пополудни окно в комнату Терезы стал залетать первый весенний ветерок, приятельница явилась. Но вместо того, чтобы поведать о своих любовных похождениях, как было обещано, она объявила, что помолвлена с одним инженером, что ее болтовня при той встрече была лишь ребячливым хвастовством, вызванным нерешительностью жениха, и что она рассчитывает на то, что Тереза никогда и никому не проболтается. Потом Клара стала расхваливать своего жениха и тихое счастье, ожидающее ее в маленькой горной деревушке, куда его переводят руководителем строительства на железной дороге. Просидев меньше четверти часа, она на прощанье наскоро обняла Терезу, так и не пригласив ее на свадьбу.

В эти обманчивые предвесенние дни Тереза без особого сожаления почувствовала, что ее нежность к Максу мало-помалу начала улетучиваться, а пустота и безысходность ее существования становятся все более тягостными. В лечебнице, где содержался ее отец, она не появлялась уже несколько месяцев. Удобным предлогом для столь небрежного отношения послужило замечание младшего ординатора по поводу ее последнего визита: мол, отец не получает ни малейшего удовольствия от ее посещений, а вот для нее образ отца будет меняться только в худшую сторону и воспоминание о нем, которое должно остаться утешительным и уважительным, превратится в мучительное и жуткое и станет преследовать ее всю оставшуюся жизнь. Однако неожиданно пришло извещение из лечебницы о том, что состояние подполковника заметно улучшилось — при этом заболевании такое иногда случается — и что он выразил желание вновь повидаться с дочерью. Тереза придала этому известию куда большее значение, чем оно имело, вообразив, что, может быть, от слов или даже от самого голоса отца на нее снизойдет утешение, просветление или хотя бы успокоение. И вот в один из пасмурных дней, когда дул фен, она пешком отправилась в лечебницу по полевой дороге, размытой грязными ручейками талой воды, в тяжелом, однако не безнадежном настроении.

Войдя в крохотную, похожую на тюремную камеру комнатку отца, она застала его сидящим за столом, заваленным картами и книгами, каким частенько видела его в прежние времена, и он обернулся к дочери, бросив на нее прежний взгляд, в котором светились разум и даже радость жизни. Но едва этот взгляд остановился на Терезе — узнал он ее или нет, этого она так и не поняла, — как его лицо страшно исказилось, пальцы судорожно сжались, и он вдруг схватил один из толстых томов, словно хотел швырнуть его в голову дочери. Санитар бросился к нему и отнял книгу. В ту же секунду в комнату вошел врач, младший ординатор; обменявшись быстрым взглядом с Терезой, он сказал:

— Это ваша дочь, господин подполковник. Вы хотели ее видеть. И вот она здесь. Вы наверняка собирались ей что-то сказать. Да успокойтесь же, — добавил он, поскольку санитар никак не мог справиться с разбушевавшимся безумцем.

Подполковник высвободил и поднял вверх правую руку, повелительным жестом указав дочери на дверь. А поскольку Тереза не тотчас подчинилась, в его взгляде появилось такое грозное выражение, что врач, приобняв Терезу за плечи, постарался побыстрее выставить ее из комнаты. Санитар немедленно запер за ней дверь.

— Странно, — сказал Терезе доктор уже в коридоре, — мы, врачи, тоже то и дело обманываемся. Нынче утром, когда я сообщил ему о вашем предстоящем визите, мне показалось, что он весьма обрадовался. Не следовало давать ему книги и карты.

У ворот он пожал Терезе руку иначе, чем обычно, и заметил:

— Вероятно, вам все же следует в ближайшие дни еще раз попытаться увидеть отца. Я с ним побеседую. И главное, позабочусь о том, чтобы ему не давали опасных книг. Это чтение, по-видимому, бередит в нем много всего. Черкните мне одно-два слова, фройляйн, и сообщите, когда вы хотите прийти. Я буду ждать вас у входа.

Он как-то странно поглядел на нее и еще раз крепко пожал ей руку, так что Терезе показалось, будто ему важен был вовсе не ее визит к отцу. Она кивнула и решила, что никогда больше сюда не придет.

Тереза медленно побрела к городу. Он все знает, думала она, потому и выгнал меня. Что же со мной будет? И внезапно ей пришла в голову мысль, осветившая мрак, царивший в ее душе, словно блеск молнии: раз Макс собирается уйти в отставку, чтобы заняться делом своего деда, фабриканта, о чем он в последнее время не раз заводил речь, он мог бы — а по сути, даже должен — жениться на ней. Один из его приятелей лишь несколько недель назад бросил службу, чтобы жениться на девице сомнительной репутации. А ведь Макс познакомился с Терезой, когда она была порядочной девушкой, и, как говорится в таких случаях, ее совратил. Впервые то, что произошло между ними, было названо своими словами, и все в ней возмутилось. Разве она не дочь старшего офицера? И вообще из хорошей, хотя и обедневшей семьи? Разве ее матушка не происходила из древнего дворянского рода? Макс просто обязан назвать ее своей женой.

Во время следующего свидания с Максом, не дожидаясь подходящего случая, она отважилась на некий намек. Макс сперва ничего не понял — или не захотел понять, и Тереза улыбкой и поцелуем развеяла его плохое настроение. На следующий раз она выразилась яснее, возникла размолвка, а потом спор и ссора. Тереза, не испытывавшая уже подлинной нежности к Максу, но все еще влюбленная в него, прекратила свои попытки так же внезапно, как и начала, и предоставила событиям идти своим чередом.

Близилась весна, театральный сезон заканчивался. Тереза вряд ли заметила бы, что Макс в последнее время частенько из-за служебных обязанностей не мог принимать ее у себя, не заметила бы также, что один раз ему пришлось на несколько дней уехать, также якобы по служебным делам, — но как-то вечером, когда за столом в трактире было произнесено имя некой весьма популярной в городе актрисы, один из приятелей улыбнулся Максу, а тот недовольным жестом словно отмахнулся от этой предательской улыбки. При следующем посещении театра от внимания Терезы, уже кое-что заподозрившей, не могло ускользнуть, что эта молодая дама, по окончании акта вышедшая на поклоны вместе с другими актерами, остановила свой взгляд на Максе, сидевшем в первом ряду, и тот ответил ей легким кивком. Тереза под каким-то предлогом предоставила матери возвращаться домой в одиночестве и подстерегла лейтенанта, который был этим весьма задет. Ее предложение проводить его до дома он отклонил по той причине, что условился о встрече с приятелями. После этого Макс вдруг стал очень любезным, в свою очередь предложил Терезе проводить ее домой, взял под руку и действительно довел до входной двери, выражая досаду на свой уговор с приятелями с таким искренним пылом, что Тереза на этот раз успокоилась.

Она рывком распахнула дверь своей комнаты и очень удивилась, увидев мать, стоявшую на коленях перед комодом и рывшуюся в его нижнем ящике. Когда Тереза вошла, мать вся съежилась от страха и пробормотала:

— Я хотела только посмотреть… Привести твои вещи в порядок. Ведь у тебя вечно нет времени.

— Среди ночи приводить мои вещи в порядок? Что ты такое несешь?

— Не сердись, дитя мое, я в самом деле не имела в виду ничего плохого. — И смущенно добавила: — Можешь проверить, все ли на месте.

Она вышла, а Тереза тотчас присела перед открытым ящиком. После того как она сожгла почти все письма Альфреда, пришло еще три или четыре, уже не содержавшие оскорблений, как прежние, и выдержанные скорее в немного сентиментальных и грустных тонах, — словно гроза, мало-помалу затихающая вдали. Некоторых из этих писем не хватало, не было на месте и нескольких коротких записок, которые обычно оставлял ей Макс. Чего мать хотела? Уж не собиралась ли ее шантажировать? Может, ею двигало обычное любопытство? Или неблаговидное желание погреть стареющее сердце картиной чужих любовных похождений? Как бы то ни было, Тереза поняла, что не сможет больше жить с матерью под одной крышей. Она не могла взять в толк, почему так быстро отказалась от своего плана женить на себе Макса, и решила завтра же высказать ему свое требование. Это решение, которое могло переменить ее жизнь или, во всяком случае, внести ясность, настолько успокоило Терезу, что она крепко уснула от усталости и на следующее утро нашла в себе силы приветливо поздороваться с матерью, избежав каких-либо намеков на ночной инцидент. Поскольку, помимо всего прочего, на дворе стоял чудесный мартовский день, игравший уже всеми красками весны, а может, и потому, что завтра было Вербное воскресенье и на следующий день труппа должна была разъехаться, Тереза с добрым предчувствием ожидала назначенной на сегодняшний вечер встречи с Максом.

Войдя в его комнату под вечер, Тереза увидела, что его еще не было, но такое иногда случалось. Мысль, до сих пор никогда не приходившая ей в голову, мелькнула у нее в мозгу как отголосок вчерашнего инцидента: заглянуть в шкаф и в ящики комода своего возлюбленного. Чтобы не поддаться этому постыдному искушению, она взяла в руки одну из книг, лежавших на столе. Макс обычно читал книги случайные: романы, иногда пьесы, в большинстве это были потрепанные экземпляры, побывавшие уже во многих руках, прежде чем попасть к нему. Тереза открыла книгу — то было иллюстрированное издание Хаклендера[1], потом бросила рассеянный взгляд на толстый том — снабженное картами издание генерального штаба, и когда машинально отодвинула его в сторону, то заметила, что под ним лежала, словно нарочно припрятанная, машинописная рукопись текста новой пьесы, которую Тереза видела в городском театре несколько дней назад. Она полистала рукопись и заметила, что красным карандашом везде подчеркнуто одно и то же женское имя — Беата. Беата? Не так ли звали особу, чью роль в недавно виденной ею пьесе исполняла та дама, в интимной связи с которой она уже несколько дней подозревала Макса? Конечно же Беата! Совпадение не случайно. После такого открытия она сочла вполне оправданным дальнейшее расследование и, охваченная внезапно вспыхнувшей ревностью, принялась за него так безоглядно и успешно, что Максу, в эти минуты вошедшему в комнату и увидевшему ее стоящей перед открытым шкафом на куче писем, вуалей и подозрительного кружевного белья, не было смысла что-либо отрицать. Макс бросился к ней, схватил за руки, она высвободилась, крикнула ему в лицо «подлец!» и хотела было уже уйти, не дожидаясь возражений, извинений и оправданий. Но он крепко взял ее за плечи.

— Ты ведешь себя как ребенок! — сказал он. Она смотрела на него во все глаза. — Ведь ее уже нет здесь! — Но поскольку Тереза все еще глядела на него непонимающими глазами, добавил: — Даю честное слово! Я сам только что проводил ее к поезду.

Теперь она все поняла, язвительно расхохоталась и вышла. Макс бросился ей вслед. На темной лестнице он схватил ее за руку.

— Будь любезен, отпусти мою руку, — процедила она сквозь зубы.

— И не подумаю, — ответил он. — Ты просто глупышка. Выслушай же меня. Я ни в чем не виноват. Она не давала мне проходу. Спроси кого хочешь. Я до смерти рад, что она уехала. Сегодня сам собирался рассказать тебе всю эту историю, честное слово.

Макс прижал ее к себе. Тереза заплакала.

— Дитя, сущее дитя, — повторял он. И, крепко держа ее запястье одной рукой, другой гладил ее волосы, щеки, плечи. — Кстати, ты оставила наверху свою шляпу, так что успокойся наконец. Позволь мне хотя бы объясниться, а потом можешь поступать, как хочешь.

Она опять последовала за ним в его комнату. Он рывком посадил ее к себе на колени и поклялся, что всегда любил ее и только ее одну и что «такое» никогда больше не повторится. Она не поверила ни одному его слову, но осталась. Вернувшись под утро домой, она заперлась в своей комнате. Вяло и уныло упаковав свои вещи, она написала несколько сухих прощальных слов матери и дневным поездом укатила в Вену.

Первую ночь в Вене Тереза провела в неказистой гостинице неподалеку от вокзала, а на следующее утро, следуя заранее продуманному плану, сразу же направилась в центр города. День был светлый и предвесенний. Повсюду уже продавались фиалки, на многих женщинах были весенние платья. Однако Тереза и в своем простом, но приличном зимнем туалете чувствовала себя хорошо и уверенно, она радовалась тому, что уехала из Зальцбурга и была одна.

Из газеты она загодя выписала себе адреса, где требовалась няня или воспитательница, и теперь весь день, с небольшим перерывом на обед в недорогом ресторанчике, ходила по городу от одного дома к другому. В одном месте ее сочли слишком юной, в другом отказали из-за того, что она не смогла предъявить документа об окончании лицея. Несколько раз ей самой не понравились люди, которые были готовы принять ее на работу, и, наконец, под вечер, совсем выбившись из сил, она решилась наняться к четырем детям от трех до семи лет в семью чиновника.

По сравнению с тем, что она здесь увидела, ее бывшая жизнь дома даже в худшие времена показалась ей прямо-таки роскошной. Вечно голодные дети наполняли нищенскую квартиру лишь шумом, но не радостью. Родители были раздражительные и злобные. Тереза, которой пришлось добавлять на питание собственные деньги, через несколько недель оказалась на бобах и, будучи не в силах далее выносить неприятный тон хозяев, покинула этот дом.

В следующем месте, у вдовы с двумя детьми, с ней обращались как с девочкой на побегушках, в третьем ее вскоре отпугнула невыносимая неопрятность домочадцев, в четвертом — наглые домогательства хозяина дома. Так она еще несколько раз меняла место работы, чувствуя, что иногда из-за ее собственного нетерпения и известной доли высокомерия, находившего на нее временами, и неожиданного для нее самой безразличия к детям, вверенным ее заботам, она перекладывала на них вину в собственном неумении приспособиться к жизни под чужой крышей. Жизнь эта была до такой степени утомительной и полной забот, что Терезе было просто некогда подумать как следует о себе. Однако временами, когда она, лежа на своей узкой кровати возле холодной каменной стены, вдруг просыпалась среди ночи, разбуженная плачем одного из своих подопечных, или когда на рассвете ей не давали спать шум на лестнице и болтовня прислуги, или когда она, уставшая, сидела на скамейке в жалком, маленьком садике с кучей чужих сорванцов, которые были ей безразличны или отвратительны, или же когда она имела возможность побыть одной в детской комнате, случайно обретя желанный досуг, дабы подумать о своей участи, ей, словно при внезапной вспышке света, становилась совершенно ясна вся плачевность ее положения.

Редкие свободные часы после обеда, выпадавшие на ее долю, она от усталости чаще всего проводила там же, где служила, в особенности после того, как самым неприятным образом закончилась единственная ее попытка совершить совместную прогулку с няней из соседнего дома. Эта особа, любившая рассказывать о всевозможных притязаниях, которым она подвергалась в различных семьях со стороны хозяев дома или их сыновей и которые она всегда победоносно отражала, в этот воскресный вечер в Пратере терпеливо сносила самые наглые заигрывания молодых людей любого сорта, а в конце концов стала отвечать им так развязно, что Тереза, улучив минутку, удрала, охваченная внезапным отвращением, и в одиночестве вернулась к себе.

Известия из Зальцбурга все это время были весьма скудными. Сама она при своем похожем на бегство отъезде, естественно, не оставила никакого адреса, и первый ответ на адрес одной посреднической конторы по найму, который она наконец спустя месяцы получила от матери, был таким же немногословным, как и ее прощальная записка. Но если поначалу в письмах фрау Фабиани еще чувствовалась обида на дочь, то впоследствии тон их позволил заключить, что Тереза, в сущности, покинула родительский дом в полном согласии с желанием матери. И несмотря на то что и письма Терезы при всей ее сдержанности были составлены так, что сострадательная душа все же могла бы прочувствовать всю плачевность и бедственность ее существования, мать, по-видимому, ничего такого не замечала, ибо иногда даже выражала удовлетворение по поводу благополучных обстоятельств жизни Терезы. Но то, что могло бы показаться насмешкой, было не чем иным, как легкомыслием. В письмах матери часто встречались имена совершенно посторонних, даже незнакомых Терезе людей. Об отце она сообщала только, что его состояние «в общем и целом не изменилось», а о брате вообще ничего не писала, пока вдруг не пришла открытка с пожеланием, выраженным тоном легкого упрека, чтобы Тереза все же как-нибудь повидалась с Карлом, о котором она, мать, месяцами ничего не знает и которого она во время каникул тщетно ожидала в Зальцбурге.

Адрес брата в открытке был указан, так что Тереза в свой свободный вечер в конце лета отправилась к нему. И теперь сидела напротив Карла в бедновато обставленной, но опрятной комнатке. Из окна была видна лишь голая каменная стена с отверстиями, за которыми проглядывались пролеты лестницы соседнего дома. Из вопросов Карла Тереза заключила, что он считал, будто сестра лишь недавно приехала в Вену, и находил в высшей степени разумным, что она встала на собственные ноги, выразил свое сожаление по поводу болезни отца, которая может продлиться еще годы, и ни словом не обмолвился о матери. Кроме того, он рассказал, что четыре раза в неделю по три часа дает уроки двум сыновьям одного профессора-медика за весьма мизерную оплату, однако это может принести ему впоследствии некоторые преимущества, и с необычайным оживлением описывал всевозможные безобразия в здешнем университете — и протекционизм, и предпочтения, оказываемые профессорским сынкам, и в особенности засилье евреев, способное отравить человеку пребывание в аудиториях и лабораториях этого учебного заведения. Спустя какое-то время он извинился за то, что, к сожалению, должен уйти, поскольку каждое воскресенье вечером в одной кофейне происходит собрание друзей-единомышленников, которое он, будучи его секретарем, не имеет права пропустить. Он проводил Терезу до входной двери и сразу же попрощался с ней, бросив через плечо: «Давай о себе знать». Она поглядела ему вслед. Брат заметно вырос, одежда сидела на нем хорошо, но немного мешковато, на голове у него была твердая коричневая шляпа, из-за сильно изменившегося облика и необычайно торопливой походки он показался ей совершенно чужим человеком. Расстроившись и вновь ощутив свое одиночество, она только тут поняла, что чего-то ждала от этого визита, и отправилась домой.

Несколько недель тому назад она получила место в доме коммивояжера, где ее обязанностью было опекать единственного пятилетнего сынишку. Отца его она видела мельком всего два раза — низкорослого, вечно спешащего, угрюмого человека. Жена его держалась по отношению к ней с прохладной вежливостью. Их сына, прелестного белокурого малыша, она уже почти любила и поэтому надеялась, что в этом доме ей наконец повезет и она найдет здесь более длительное пристанище. Когда она однажды воскресным вечером вернулась домой раньше времени, то нашла ребенка уже в кроватке и услышала приглушенный шепот, доносившийся из соседней комнаты. Вскоре хозяйка дома, смущенная и сердитая, появилась в поспешно наброшенном на плечи халатике и попросила Терезу купить поблизости немного холодной закуски, а когда Тереза вернулась, та, уже тщательно одетая, сидела у кроватки малыша и просматривала вместе с ним книгу с картинками. С Терезой она была весела и непринужденна, вопреки своему обычаю болтала с ней о домашних делах. Однако на следующее утро под каким-то ничтожным предлогом объявила ей, что та уволена.

Тереза вновь оказалась на улице. Впервые в голову ей пришла мысль вернуться домой. Но денег на билет ей вряд ли хватило бы, так что она вновь направилась со своим небольшим чемоданчиком в предместье Виден с его дворами и лестницами, где уже несколько раз ночевала в старом домике вдовы Каузик в промежутках между одним местом работы и другим. Там она спала в нищенской каморке вместе с хозяйкой и ее детьми. Весь дом пропах керосином и прогорклым жиром, со двора уже в три часа утра доносились грохот колес, ржание лошадей и грубые мужские голоса, всегда — и теперь тоже — будившие Терезу раньше времени. Ей вспомнились столь приятные часы спокойного постепенного пробуждения, какие еще совсем недавно выпадали ей в родном доме, и она с ужасом осознала всю глубину своего падения и скорость, с которой это произошло. Тереза впервые ясно и четко прикинула возможность извлечь выгоду из своей молодости, из прелестей своего тела, как делали многие в ее положении, и просто продавать себя. О другой возможности — быть любимой, вновь обрести счастье — она после первого печального опыта больше не думала. А неуклюжие и гадкие поползновения добиться интимной близости, какие она в последние месяцы вынуждена была сносить со стороны главы семьи, помощников мясника или торговых агентов, никоим образом не могли бы склонить ее к любовным утехам. Так получилось, что ее усталой и разочарованной душе из всех видов любви именно продажная любовь представилась самой чистой и порядочной. Она дала себе еще неделю срока. Если до той поры не найдется хорошего места — так показалось ей в этот сумрачный предрассветный час, — ей останется только пойти на панель.

Вдова Каузик, которая работала служанкой за жалкий кусок хлеба, женщина в общем и целом добродушная, хотя частенько и пребывавшая не в духе, имела обыкновение вставать в пять часов утра. Вскоре после нее поднимались дети, и безрадостная суета, с которой начинался день в нищенской каморке, выгоняла Терезу из постели. Выпив свой утренний кофе из белой, выщербленной по краю некрасивой чашки, она проводила в школу детишек фрау Каузик, мальчика и девочку девяти и восьми лет, очень привязавшихся к ней, и спустя час, погуляв по городскому парку и немного подняв настроение видом цветущих летних растений, явилась в одну из посреднических контор, где ее встретили довольно неприветливо, зная как особу, нигде не удерживавшуюся надолго. Тем не менее ей опять назвали несколько адресов, и после одной-двух неудачных попыток, около полудня, в довольно мрачном настроении Тереза поднялась по ступеням аристократического особняка на Ринге, где требовалась воспитательница к двум девочкам тринадцати и одиннадцати лет. Хозяйка дома, хорошенькая и слегка подкрашенная особа, как раз собиралась уходить и по этой причине встретила Терезу неприветливо. Однако предложила ей войти и попросила показать документ об образовании. Повинуясь внезапному наитию, Тереза ответила, что покуда не может этого сделать, так как впервые решила получить место. Даме, которая поначалу держалась довольно недружелюбно, при дальнейшем разговоре Тереза, по-видимому, понравилась, в особенности ее приятно удивило, что соискательница происходила из офицерской семьи. Под конец она предложила Терезе прийти на следующий день к тому времени, когда обе девочки уже вернутся из школы. В вестибюле Тереза взглянула на черную табличку под стеклом, золотыми буквами на ней было написано: «Доктор Густав Эппих, придворный и судебный поверенный, адвокат по уголовным делам».

На следующий день в час пополудни Тереза вошла в гостиную, где ее уже ждала хозяйка дома в обществе своих дочек, и Тереза по приветливой манере воспитанных девочек решила, что маман настроила их дружественно к ней. Вскоре в гостиной появился и глава семьи. С легким упреком он заметил, что ради этой встречи ему пришлось уйти из конторы раньше, чем обычно. Он тоже держался благожелательно по отношению к Терезе, на него, как и на жену, произвело впечатление то, что Тереза происходила из офицерской семьи, и, когда Тереза, отвечая на вопрос, сообщила, что ее отец примерно год назад умер из-за преждевременной отставки, на лицах всех членов семьи промелькнуло сочувствие. Назначенное ей месячное жалованье было меньше, чем она ожидала, тем не менее ей с трудом удалось скрыть радость, когда с ней попрощались, предложив на следующий же день приступить к работе.

У фрау Каузик ее ждало письмо матери, в котором та сообщала, что отец скончался. Терезу охватил тихий ужас, вызванный чувством вины, и только потом пришло осознание утраты. Следуя первому порыву, она отправилась к брату, который еще не был извещен о печальном событии. Он не казался особенно удрученным, молча бродил по комнате из угла в угол, наконец остановился перед Терезой, сидевшей на краешке кровати, поскольку оба стула были завалены книгами, и холодно поцеловал ее в лоб, как бы выполняя некую обязанность. «Что еще слышно из дому?» — спросил он. Тереза рассказала то немногое, что она знала, в частности о том, что мать отказалась от квартиры, продала мебель и сняла меблированную комнату.

— Продала мебель? — переспросил Карл с кислой ухмылкой. — По-хорошему ей следовало бы спросить нас с тобой. — И в ответ на ее удивленный взгляд добавил: — Мы с тобой в некоторой степени являемся совладельцами этой мебели.

— Совершенно верно, — согласилась Тереза, — она пишет, что в ближайшее время нам обоим будет выплачена некая сумма.

— Некая сумма… Что ж, пожалуй, придется разобраться с этим.

Он вновь начал бродить из угла в угол, потом помотал головой и, бросив быстрый взгляд на Терезу, пробормотал себе под нос:

— Да, вот он и прожил свою жизнь, наш бедный отец.

Тереза не нашлась что на это ответить, она почему-то почувствовала себя еще более неуютно и попрощалась с братом, так и не рассказав ему о своем новом месте, как собиралась. Карл ее не удерживал.

По дороге домой она зашла в какую-то церковь и пробыла там довольно долго, не молилась, но вспоминала покойного отца просветленно, даже любовно, — тот стоял перед ее глазами таким, каким был раньше, каким она знала и любила его в детстве. Она вспоминала, как весело, с громкими возгласами он всегда входил в комнату, подхватывал ее с полу, где она играла, прижимал к себе и нежно ласкал. И тут же пред ней представала и мать — светлая, юная и такая сияющая, какой она ее на самом деле никогда и не видела. И вновь Терезу охватил ужас от мысли о том, сколь короток срок, за который оба эти человека смогли так неузнаваемо измениться, что теперь казались ей давно умершими, давно похороненными и не имеющими абсолютно ничего общего ни с только что скончавшимся безумным подполковником, ни с неряшливой, злобной и жутковатой романисткой, стареющей в Зальцбурге.

На следующий день Тереза начала работать на новом месте. Держалась она подчеркнуто любезно, а хозяева постарались помочь ей преодолеть смущение во время первого совместного обеда, за которым она познакомилась и с сыном хозяев, Жоржем, как его здесь называли на французский лад, довольно привлекательным юношей восемнадцати лет, студентом юридического факультета университета.

Рабочий день Терезы установился сам собой. Обе девочки посещали школу, Тереза провожала их туда утром и заходила за ними днем, потом помогала им делать домашние задания. Госпожа Эппих придавала большое значение ежедневным прогулкам детей. Родители по-прежнему держались с ней приветливо, хотя Тереза вскоре перестала обманываться насчет полного душевного безразличия по отношению к своей особе. Все старались вовлечь ее в общий разговор за столом, иногда он касался и политических тем, в этих случаях доктор Эппих намеренно высказывал в высшей степени либеральные взгляды, против которых никто не выступал, кроме его собственного сына, упрекавшего отца в излишнем идеализме; тот слушал Жоржа с удовольствием и даже был явно польщен. Что касается госпожи Эппих, то бывали дни, когда она живо интересовалась не только своими дочерями, но и хозяйственными делами, появлялась неожиданно то в одной, то в другой комнате и отдавала всяческие распоряжения. А бывали и такие, когда она ни в малейшей степени не заботилась ни о доме, ни о хозяйстве, ни о детях, и Тереза ее видела только за столом. У Жоржа находились дела в комнате девочек куда чаще, чем было необходимо, его взгляды — то робкие, то наглые — вскоре дали Терезе понять, что он начал питать какие-то желания или надежды, о которых она, сохраняя полнейшую выдержку, вроде бы не подозревала. Старшая из девочек, по-видимому, иногда была склонна к тому, чтобы пооткровенничать и душевно приоткрыться Терезе, но если в какой-то день это почти удавалось, то на следующий она как будто намеренно держалась от нее подальше. Младшая же имела ровный, еще по-детски веселый нрав, и обе они были нежно привязаны к своей маменьке, которая, как временами казалось Терезе, к девочкам относилась прохладно и частенько была с ними рассеянна, даже раздражительна.

Для себя у Терезы оставалось мало времени. Каждое второе воскресенье она имела так называемый «выходной», однако толком не знала, что ей делать со своими свободными часами, и без всякой радости отправлялась на прогулку, а иногда и в театр. На отношение к ней домашних Тереза по-прежнему не могла пожаловаться, и тем не менее в душе у нее мало-помалу появилось некоторое беспокойство, чуть ли не ощущение опасности; причиной этому она считала странно переменчивые настроения внутри семьи, в которые она невольно оказалась втянутой. Не было ни единого человека, кому она бы могла и хотела довериться. Лишь француженка-гувернантка, по мнению Терезы уже попрощавшаяся с молодостью, хотя той еще не исполнилось тридцать, была ей немного симпатичнее, и она воспользовалась возможностью, беседуя с ней, совершенствоваться в разговорном французском. Сильвия была веселая девушка, она поведала Терезе, правда довольно сдержанно, всевозможные сомнительные истории из своего прошлого и пыталась подтолкнуть Терезу к рассказам о себе. Но та, скрытная по натуре, рассказала не больше того, что смогла бы открыть совершенно незнакомому человеку, однако заметила, что мадемуазель Сильвия не очень-то поверила в ее неиспорченность. Временами Тереза и сама удивлялась, что ее душа, да и все ее чувства уже предали забвению те бесследно пролетевшие часы, когда она испытывала блаженство в объятиях лейтенанта. Разочарование, вызванное его изменой, было давно забыто, но ей все равно казалось, что она больше никогда не сможет поверить ни одному мужчине, и иногда этому радовалась. Ей также немного льстило, что она пользовалась безукоризненной репутацией и что госпожа Эппих охотно упоминала в разговоре со знакомыми, что Тереза родом из старинной австрийской офицерской семьи.

Наступила весна, и на второй день Пасхи, в самом начале вечера, Тереза, стоя на площади храма Святого Стефана, поджидала гувернантку друзей своих хозяев, добродушную, довольно увядшую особу, к которой она с первой минуты испытывала не столько симпатию, сколько жалость. Гувернантка заставляла себя ждать, и Тереза покуда развлекалась тем, что разглядывала прохожих, которые в этот теплый и ясный праздничный день, словно отрешившись от житейских забот, все как один устремились к какой-то радостной цели. Хватало здесь и влюбленных парочек. Терезе, не испытывавшей никакой зависти, показалось довольно забавным, что она ожидает здесь не любовника, а пожилую гувернантку, с которой не имела ничего общего, кроме профессии. И чуть ли не испугалась предстоящего, скорее всего, скучнейшего вечера, который придется провести с ней. Поскольку после условленного времени прошло уже полчаса, Тереза решила пойти прогуляться по воздуху в одиночестве. Для очистки совести она еще раз огляделась, дабы убедиться, что та не идет с другой стороны, а потом торопливо покинула место встречи и растворилась в потоке гуляющих, радуясь свободе, одиночеству и загадочности каждого следующего часа, таящего в себе непредсказуемые события. Толпа стиснула ее и повлекла за собой по направлению к Пратеру, так что в конце концов она оказалась на главной аллее, деревья там еще стояли голые, а почва уже источала весенние ароматы. Проезжая часть была заполнена экипажами, и с каждой минутой на ней становилось все теснее, так как в это время дня публика в фиакрах и каретах разъезжалась с ипподрома во Фройденау после скачек. Вместе с толпой Тереза тоже постояла какое-то время у обочины, чувствуя на себе взгляды оборачивающихся в ее сторону мужчин. В их числе был и молодой офицер, слегка похожий на Макса, но показавшийся ей намного утонченнее, даже благороднее, чем ее соблазнитель. Впрочем, она уже давно осознала, что тогда уронила свое достоинство, и пообещала себе в следующий раз быть умнее.

Тереза углубилась в заполненную гуляющими аллею и услышала звуки оркестров, игравших в переполненных ресторанчиках под открытым небом не только для посетителей. Сотни, тысячи гуляющих проходили мимо, останавливались послушать музыку, теснились возле оград, и Терезе очень нравилось, что оркестры то сменяли друг друга, то звучали разом, а то в нежную мелодию откуда-то издали вдруг врывался глухой удар барабана или других ударных инструментов и что цокот конских копыт, шепот, говор и смех толпы, даже свистки паровозов, доносившиеся с железнодорожного виадука, тоже участвовали в большом праздничном концерте в честь наступившей весны.

До этого вечера ее темное скромное платье и уже ставшее привычным строгое выражение лица оберегали ее от каких-либо приставаний. Однако когда она остановилась у ограды одного ресторанчика, какой-то юноша слишком близко придвинулся к ней, но после резкого толчка локтем исчез так быстро, что она даже не успела разглядеть его черты. И теперь, когда она все дальше шла по голой аллее, удаляясь от шума и музыки, она призналась себе, что вспоминает о его прикосновении без всякого отвращения. Быстро, чуть ли не бегом, она продолжала углубляться в аллею. Людской поток мало-помалу иссяк. Увидев первую же свободную скамью, Тереза решила немного передохнуть. Мимо прошел молодой человек, еще издали привлекший ее внимание: не по сезону светлый костюм, тщательно выглаженный, но мешковатый и болтающийся на его худощавой фигуре, танцующая походка и руки в карманах. Двумя пальцами правой руки он еще и придерживал за поля мягкую коричневую шляпу. Он бросил на Терезу ребячливый и тем не менее слегка коварный взгляд и кивнул ей приветливо, даже тепло, во всяком случае, отнюдь не нахально, так что она чуть не ответила ему тем же и невольно улыбнулась. Сделав несколько шагов, он вдруг повернул обратно, быстро подошел к ней и запросто уселся рядом. Она хотела было встать, но он уже заговорил с ней, словно и не заметил ее движения, — сначала о погоде, потом о скачках, на которых он побывал, о падении жокея на стипль-чезе, отпустил шуточку в адрес не в меру разодетой пары, проследовавшей мимо них, и, наконец, осведомился у Терезы, видела ли она, как проехала в карете эрцгерцогиня Йозефа и четверку цугом барона Шпрингера, а также не кажется ли ей, что музыку приятнее слушать издалека, тогда она звучит, как из другого мира. Тереза, слегка растерявшаяся от потока его слов, отвечала коротко, но дружелюбно. Потом вдруг поднялась и быстро попрощалась. Молодой человек тоже тотчас встал и зашагал рядом, продолжая болтать. Он начал вслух гадать, кем она, собственно, могла бы быть. Во всяком случае, не уроженка здешних мест. О нет! А в ответ на ее улыбку предположил: может быть, немка из Германии? Ее речь выдает особу образованную. По рождению итальянка, вот она кто! Ну конечно же. Черные волосы, жгучий, многообещающий взгляд. Ясное дело — итальянка! Тереза чуть ли не испуганно взглянула на него. Он рассмеялся. Ну во всяком случае, ее род с Юга — родители, точнее, вообще предки. Что сама она венка, это ясно по ее произношению, хотя она так мало говорит, и, главное — произношение у нее литературное. Уж не актриса ли она? Или певица? Может, примадонна? А вдруг — придворная дама? Вот именно — придворная дама, которой любопытно было вблизи поглядеть раз в кои веки, что поделывает простой народ. Или — поднимай выше! — принцесса или эрцгерцогиня!

Ему понравилась эта мысль, и он даже сделал вид, что говорит всерьез. Ведь все сходится: не бросающийся в глаза, но, как он выразился, в высшей степени отличающийся от обычного туалет, осанка, походка, взгляд, — и он немного отстал от нее, чтобы полюбоваться ее фигурой сзади.

— Ваше высочество, — внезапно обратился он к ней, когда они вновь оказались вдали от звуков оркестров, — я почел бы за особую честь пригласить ваше высочество на ужин. По правде сказать, бедность не порок, но и богатство не горе, моя наличность составляет нынче, к сожалению, всего один гульден. На такую сумму королевского пира не задашь, так что вашему высочеству придется самой заплатить за ужин.

Рассмеявшись, она спросила, в своем ли он уме.

— Тем не менее, — серьезно ответил он.

Она ускорила шаги. Дескать, уже поздно, ей пора домой. Тогда не разрешит ли она ему, по крайней мере, сопроводить ее до придворной кареты, которая, несомненно, ожидает ее где-то поблизости. У швейцарского павильона? Или у виадука? Тут они как раз подошли к боковой дорожке. В простенькой закусочной за зеленым штакетником немногочисленные посетители радовались жизни, довольствуясь пивом, салями и сыром, а также обрывками музыки, доносившимися из ближайших и дальних ресторанов. Вскоре Тереза, к собственному изумлению, и ее спутник уже сидели за довольно шатким столиком, покрытым скатертью в красных цветах, и с аппетитом уплетали все, что им принес потный официант в лоснящемся от жира фраке.

— О, господин Свобода, — заговорил с ним спутник Терезы, словно с давним знакомцем, и начал задавать шутливые вопросы: — Что поделывает ваш дедушка? Все еще прорицает? А ваша дочурка? Все еще холодна, как мороженая рыба? — Потом стал рассыпаться в шутливых извинениях за то, что осмелился привести принцессу в столь неподобающее ей место. Однако здесь меньше риска, что ее инкогнито будет раскрыто. Потом обратил внимание Терезы на некоторых посетителей, например на господина в темном макинтоше и твердой шляпе, надвинутой на лоб, — наверняка какой-нибудь аферист в бегах, на двух солдат с девицами, прихлебывавших пиво из двух кружек на четверых, на пучеглазого отца семейства с толстухой женой и четырьмя детьми, на дряхлого, чисто выбритого господина, сидевшего под фонарем и напевавшего что-то себе под нос, и, наконец, с хорошо разыгранным ужасом обнаружил в уголке садика господина во всем черном и почему-то в цилиндре, — он, несомненно, мог быть только агентом тайной полиции. И присутствовал тут, очевидно, для охраны принцессы…

Все, что он говорил, ничуть не блистало остроумием и было довольно пошло. Тереза это ясно почувствовала. Но после долгих месяцев, в течение которых ни одна живая душа не перекинулась с нею шутливым словом, в этой постоянно гнетущей атмосфере скованности и соблюдения правил приличия в Терезе накопилась такая жажда веселья, что теперь, сидя в обществе человека, которого час назад и знать не знала, она чувствовала себя свободной и никем не контролируемой; слегка опьянев от двух разом выпитых бокалов вина, она жадно ухватилась за первую попавшуюся возможность и самой немного повеселиться и посмеяться. У нее мелькнула мысль: а кем, собственно, мог бы быть ее спутник? Вероятно, художником? Или актером? Ну, кем бы он ни был, в любом случае он был молод и легкомыслен, и сегодня ей было веселее, чем тогда в Зальцбурге с Максом в дорогом ресторане под открытым небом. Она спросила своего спутника, бывал ли он в Зальцбурге. В Зальцбурге? Натурально, он там бывал. А также в Тироле, в Италии и Испании. Он добрался и до Мальты. Разве она до сих пор еще не догадалась, что он — странствующий подмастерье, настоящий подмастерье с патентом, странствующий по свету с котомкой за плечами? Он только вчера вернулся сюда и, собственно говоря, намеревался завтра вновь увязать свою котомку. Но если он осмелился бы питать надежду вновь увидеть ее высочество, то был бы не прочь задержаться здесь на пару дней… «И ночей», — добавил он вскользь.

К ним подошел официант со счетом, они расплатились — каждый за себя — и вышли из садика. Новый знакомый взял Терезу под руку. Они двигались к выходу между ларьками, тирами, трактирами, каруселями, а в это время праздничный шум постепенно начал затихать.

Громко пригласив на богемском диалекте посетить кабинет черной магии с пикантными сюрпризами, спутник Терезы обратил на себя внимание окружающих зевак и, для вящего увеселения продолжая говорить на диалекте, вступил с ними в беседу. Это отнюдь не понравилось Терезе, она высвободила руку из-под его локтя и хотела уйти, но не тут-то было: он вмиг оказался рядом. У стоянки для экипажей он сделал вид, будто ищет придворную карету, и очень расстроился, не обнаружив ее.

— Ну хватит, праздник окончен, — сказала она. — И мне сдается, что нам лучше всего попрощаться.

— Что ж, если праздник окончен, — сказал он, внезапно посерьезнев, — то, пожалуй, будет уместно представиться вам по всей форме: Казимир Тобиш. Некогда, — добавил он, иронизируя над самим собой, — фамилия моя звучала «фон Тобиш». Однако тому, кто беден, как церковная мышь, нет смысла в этой дворянской частице. А теперь, сударыня, извольте угадать, что еще я собой представляю.

— Вы художник, — ответила она не долго думая.

Он быстро кивнул. Верно. Он и художник, и музыкант — когда как. Не желает ли сударыня взглянуть на его ателье? Поскольку она не пожелала даже ответить на вопрос, он опять завел речь о своих путешествиях. Ведь он побывал не только в Италии, но и в Париже, Мадриде и Англии — как художник и музыкант. В оркестре он может играть чуть ли не на всех инструментах, от флейты до большого барабана. Ах, что за город Мадрид, таинственный и романтичный! Но — Рим, Рим превосходит вообще все города! К примеру, катакомбы — миллион скелетов и черепов глубоко под землей. Не слишком уютно себя чувствуешь, прогуливаясь там. Если заблудишься, то пропадешь. С одним из его приятелей такое случилось, но его все же удалось спасти. А Колизей, этот громаднейший цирк, вмещавший сто тысяч зрителей. Теперь там развалины, и над ними светит луна… Естественно, только ночью, ха-ха-ха!

Они почти подошли к дому Терезы, когда она попросила его остановиться, в ответ на его просьбу назвала свое имя и адрес, а кроме того, назначила день свидания — ровно через две недели. Она заметила, что он следовал за ней на некотором расстоянии и стоял на углу, пока она не скрылась за дверью.

За эти две недели от него пришло три письма. Первое было вежливым и галантным, во втором, в более шутливом, — он называл Терезу «принцессой» и «вашим высочеством» и подписался: «Казимир, великий барабанщик, флейтист и подмастерье с патентом». Зато в третьем письме уже чувствовалась нежность, и подписано оно было, словно по рассеянности, инициалами — «К. ф. Т.».

Они встретились, как и было условлено, на сквере у площади Звезда Пратера. Дождь лил как из ведра. Казимир явился без зонтика, в романтично накинутой на плечи пелерине. В кармане у него лежали билеты на вечернее представление в «Театре Карла». О, эти билеты достались ему бесплатно, он близко знаком с директором и еще кое с кем из труппы. Встречаются иногда в ресторанах или на гулянках в ателье. Ну, слово «гулянка» не надо понимать так уж буквально. Но правду сказать, временами бывает довольно весело, хотя, конечно, далеко не так весело, как в Париже на таких встречах, во всяком случае, не так раскованно. Там закатили однажды бал для художников, на котором натурщицы танцевали вообще без ничего, а некоторые — что, пожалуй, было похлеще, — завернувшись лишь в прозрачные ткани красного, голубого или зеленого цвета.

Так он занимал ее по дороге в театр. Места у них оказались во втором ряду третьего яруса. В тот вечер давали оперетту — поставлена она была не намного лучше или хуже, чем те, что Тереза видела в Зальцбурге. Некоторые сцены были довольно смешными, но слова, что Казимир нашептывал ей на ухо, заставляли Терезу то смеяться, то заливаться краской, а когда он в полутьме зала начал позволять себе лишнего, она потребовала прекратить. С этой минуты его словно подменили, он вел себя прилично, тихо сидел на своем месте до конца и даже не отвечал на ее вопросы, что, естественно, тоже было своего рода игрой.

Когда они после спектакля вышли на улицу, было еще светло и дождь продолжался. Они направились в ближайшее кафе и уселись в нише у окна. Тереза принялась листать иллюстрированные журналы, а Казимир с большим интересом следил за игрой на биллиарде, давал игрокам советы и даже сам попробовал один раз ударить, но неудачно, обвинив в этом плохой кий. Терезе показалось странным, что он так мало уделяет ей внимания, и, когда он вновь взглянул на нее, она проронила, что, собственно, пора бы им идти. Он помог ей надеть жакет, лихо набросил на плечи свою пелерину, на улице раскрыл над нею ее же зонтик, но под руку не взял. Он был сдержан, чуть ли не меланхоличен, и она немного пожалела его. А когда они проходили мимо ярко освещенного ресторана, он бросил такой голодный взгляд сквозь высокие зеркальные стекла, что Тереза даже чуть было не пригласила его поужинать за одним из привлекательных, покрытых белоснежными скатертями столиков, но испугалась, что может его этим оскорбить или он — еще того хуже — возьмет и примет приглашение. Так, молча, и шествовали они рядышком, но при расставании на каком-то углу он заявил с неожиданным чувством, что не в силах ждать следующего свидания целых четырнадцать дней. Она пожала плечами. Иначе, мол, не получится. Но он не уступал. Ведь она же не рабыня! Почему им нельзя увидеться на какой-то часок в один из ближайших вечеров?

Тереза возразила, что рабыней, конечно, себя не чувствует, но она на службе и у нее есть обязанности.

Обязанности? Перед кем? Перед чужими людьми, которые ее эксплуатируют! Это ничем не лучше рабства. Нет, он ни при каких условиях не согласен ждать две недели. Не посмеют же они отказать ей в порядке исключения предоставить один свободный вечер в будни!

Тереза не уступила, но в душе признала его правоту.

Уже на следующий вечер Казимир прислал ей записку: дескать, он ждет ее на углу, им нужно срочно поговорить. Хозяйка дома при этом присутствовала и видела, как Тереза залилась краской. Ответа не будет, сказала Тереза посланцу. А Казимир до самого дня свидания больше не давал о себе знать.

Тереза стояла у входа в городской парк. Напротив, перед кафе на Ринге, за столиками под открытым небом сидели посетители и грелись на солнышке. Бледный мальчуган предложил Терезе купить фиалки. Она взяла небольшой букетик. Какой-то мужчина, проходя мимо, шепнул ей на ухо несколько слов — совершенно недвусмысленное предложение, выраженное так грубо, что она не осмелилась даже обернуться. Тереза покраснела до корней волос, но не только от злости. Уж не потеряла ли она рассудок, почему живет, словно рабыня или монахиня? Как все мужчины на нее смотрели! Некоторые оглядывались, а один, красивый, элегантный господин, несколько раз прошелся мимо нее — очевидно, ждал, долго ли еще она будет стоять одна. Вероятно, даже хорошо, что Казимир не пришел. Бедняк из бедняков, к тому же еще и шут гороховый — и вдруг именно он? Отчего же? Ведь она может и выбирать.

Но тут как раз подошел Казимир — в очень светлом летнем костюме, не от лучшего портного, что было заметно, но хорошо на нем сидевшем. Как обычно, с мягкой шляпой в руке, другая рука в кармане, он шел легко и свободно. Она улыбнулась ему и обрадовалась. Он поцеловал ей руку; они прогулялись по аллеям городского парка, постояли на берегу пруда, поглядели на детишек, кормивших лебедей. Казимир рассказывал о каком-то парке в Париже и о пруде, по которому он однажды вечером катался на лодке и в ней же заночевал под сенью искусственной скалы.

— Надеюсь, не в одиночестве? — ввернула она.

Для убедительности он прижал руку к сердцу:

— Даже не помню, дела давно минувших дней.

Терезе уже надоело слушать о Париже, Риме и прочих больших городах. Если он так по ним тоскует, то пусть туда и отправляется. Он крепко прижал ее локоть к себе и предложил выпить по чашечке кофе на веранде курзала.

Они сели за маленький столик, и Терезу вдруг охватил до смешного позорный страх, что ее увидят здесь в обществе Казимира и сообщат «хозяевам». От этого слова, промелькнувшего в ее голове, она склонила голову, и Казимир, сидевший в весьма светской позе — положив ногу на ногу и куря сигарету, — сказал ей прямо, что происходит в ее душе. Она тихонько покачала головой, но едва удержалась от слез.

— Бедное дитя, — проронил Казимир и решительно добавил: — Это не может больше продолжаться.

Он подозвал кельнера, расплатился, монетки звонко и весело звякали на мраморной столешнице, потом они спустились по широкой лестнице в городской парк. Он поведал Терезе, как по ней истосковался. Только в работе находил какое-то успокоение. Рассказал о картине, которую сейчас как раз пишет, — фантастический ландшафт, «тропически-утопический», и о других полотнах, которые уже почти придумал, — «картины о родине».

— О родине?

Да, странным образом у него тоже есть место, которое он может назвать родиной. И Казимир стал рассказывать о маленьком немецко-богемском городишке, где он родился, о своей матушке, которая и ныне живет там, овдовев — отец его был нотариусом, — о пестрых цветочных грядках в крошечном палисаднике, где он играл ребенком. Потом и Тереза стала рассказывать о своей семье, об отце-генерале, застрелившемся из-за ущемленного честолюбия, о матери, которая под чужим именем пишет романы для крупных газет, о брате-студенте, члене студенческой корпорации. А сама она — почему бы ей не признаться? — была однажды помолвлена с офицером, родители которого не разрешили сыну жениться на бедной девушке. Но об этом ей не очень хочется говорить, грустно вспоминать. Казимир не настаивал.

Они гуляли по улицам предместья, на которых Тереза никогда не бывала. Она вспомнила свою детскую мечту: потеряться в чужих местах, а потом вернуться, оттуда, где тебя и не думали искать.

— Вот мы и пришли, — спокойно сказал Казимир. Она подняла глаза. Они стояли перед доходным домом, похожим на сотни других. Казимир, крепко держа ее локоть, вместе с ней вошел в парадное, они поднялись по лестнице, мимо дверей с прибитыми гвоздями визитными карточками или медными табличками, мимо коридорных окон, за которыми мелькали чьи-то вялые тени, и наконец на самом верху, под крышей, Казимир отпер скрипучую дверь. В довольно просторной прихожей не было ничего, кроме катка для белья, стены почти голые, на одной висел отрывной календарь. Через следующую дверь они вошли в ателье. Огромное окно было на две трети завешено темно-зеленым занавесом, так что в одной части комнаты был почти день, а в другой почти ночь. В темной части стоял большой мольберт с картиной, прикрытой грязным полотнищем. На стареньком комоде лежали книги, на продолговатом ящике палитра с размазанными красками, рядом с ней голубоватый бархатный плащ. На полу стояли мутные, заполненные до половины бутылки и бутылочки. Пахло скипидаром, мазью для башмаков и сладковатыми духами. В углу виднелся подлокотник красного кресла. Казимир лихо швырнул свою шляпу в угол, подошел вплотную к Терезе, обеими руками обхватил ее голову, весело и чуть лукаво заглянул ей в глаза, обнял, потянул к креслу и посадил к себе на колени. Одна ножка кресла пошатнулась, и Тереза тихонько вскрикнула. Успокоив, он стал ее целовать, медленно, с большой осторожностью. От него пахло резедой — усы были напомажены, но ей-то показалось, что они пахли той парикмахерской, в которую она ребенком однажды зашла за отцом. Губы его были влажными и прохладными.

Чтобы видеться с Казимиром чаще, чем раз в две недели, Терезе приходилось прибегать ко всякого рода хитростям. Она ссылалась то на посещение театра с приятельницей, то на необходимую встречу с братом. И поскольку в остальном она добросовестно выполняла свои обязанности воспитательницы, эти маленькие нарушения никого, по-видимому, не раздражали.

Приятель Казимира, с которым он делил ателье, по его словам, неожиданно вернулся из поездки, поэтому появляться там вдвоем было рискованно. Так что каждый раз, когда любовникам хотелось побыть одним, им приходилось ненадолго снимать жалкие клетушки в дешевых гостиницах, за которые, если Казимир был не при деньгах, платить была вынуждена Тереза. Делала она это охотно, даже с некоторым удовольствием. Правда, постоянное безденежье приводило к тому, что Казимир частенько пребывал в дурном настроении. А однажды без всякой видимой причины даже грубо накричал на Терезу. Но когда та, не привыкшая к подобному тону, молча поднялась с постели, быстро оделась и собралась уходить, он бросился перед ней на колени и стал умолять простить его, что она тут же и сделала.

В начале июля семья адвоката намеревалась переехать на лето в Ишль. Тереза подумывала уже подыскать себе другое место — только ради того, чтобы оставаться рядом с Казимиром. Но он отсоветовал и пообещал, что летом будет ее навещать, а может, снимет себе комнатку в крестьянском доме поблизости или же, если не будет другого выхода, придумает что-нибудь необыкновенное, только чтобы быть вместе.

В последнее воскресенье перед переездом в Ишль они совершили поездку в Венский Лес. Под вечер они сидели перед кабачком на поросшем травой склоне, окруженном шумящими кронами деревьев. За столиками люди пили, пели, смеялись, дети носились сломя голову, внутри кабачка, у открытого окна, сидел толстяк в одной рубашке и играл на губной гармошке. В тот день Казимир был при деньгах и ни в чем ни себе, ни Терезе не отказывал. Рядом с ними сидела супружеская пара с двумя детьми, Казимир завязал разговор с родителями, расхваливал прекрасный вид на долину Дуная, поднял за их здоровье бокал, аттестовал здешнее «винцо» как отнюдь не дарственное, расписал яркими красками благородные иностранные сорта, которые довелось ему попробовать во время путешествий, — «Veltliner», «Santa Maura», «Lacrimae Christi», «Xeres de la Frontera». Потом принялся рассказывать истории о вечеринках, на которых побывал, для увеселения компании изображал, как шатается и неразборчиво что-то бормочет пьяный, и, наконец, принялся под звуки губной гармошки напевать какую-то странно грустную мелодию. Все вокруг дружно захлопали, и Казимир поблагодарил, шутливо раскланявшись.

Тереза почувствовала, что настроение у нее все больше портится. Если она сейчас вдруг встанет и удалится — заметит ли он хотя бы? А если она вообще исчезнет из его жизни — будет ли он тосковать и волноваться? И, сама перепугавшись этого внезапного озарения, спросила себя, не стоило ли ей еще по дороге сюда сообщить ему о некоем опасении, для которого у нее, как ей кажется, есть причина и которое должно и его встревожить. Но теперь она конечно же не решится. Да и зачем? Ведь завтра ее опасение может оказаться напрасным.

Солнце уже давно село, лес стоял черный и тихий. Из долины мягко наползал вечер. Поперек склона, мимо кабачка, маршировали студенты в красных шапках. Тереза невольно вгляделась, нет ли среди них ее брата. Но ведь тот не носил никаких шапок. И что был членом студенческой корпорации, она ведь выдумала, как и многое другое. А что скажет Карл, если ее тревога окажется не напрасной? Ах, да какое ему дело до нее! Как, впрочем, и всем остальным. Перед кем она должна отчитываться? Ни перед кем, только перед самой собой.

Почти стемнело, когда они с Казимиром отправились домой. Он обнял ее плечи, и они стали спускаться по склону вдоль опушки леса. На крутом участке дороги им пришлось припустить бегом, она чуть не упала, оба хохотали, как дети. Казимир обнял ее покрепче, и Тереза опять пришла в хорошее расположение духа. Они быстро оказались в долине и весело зашагали по оживленным улицам, между садами и виллами. Потом поехали в город в переполненном трамвае. Настроение у Терезы внезапно вновь испортилось, зато Казимир, наоборот, чувствовал себя в толчее между усталыми женщинами, смеющимися детьми и подвыпившими мужчинами так вольготно, словно это и было его родной стихией. Тут же он ввязался в глупейший обмен репликами между пассажирами, изображал галантного кавалера, велел одному толстяку немедленно уступить место смазливой молоденькой девчонке и угостил всех сигаретами, купленными им в кабачке на холме. Тереза обрадовалась, когда они приехали. Жила она недалеко от остановки, у дверей дома они наскоро условились о следующей встрече в конце недели. И ей показалось, что Казимир вдруг заторопился. Она глядела ему вслед, пока дверь за ней не захлопнулась. Он даже ни разу не обернулся.

Тереза не могла спокойно дождаться следующего свидания. Два раза за это время написала ему короткие, нежные письма, но ответа не получила. Она почувствовала какой-то непонятный страх, который прямо-таки растаял от охватившего ее счастья, когда в субботу вечером увидела Казимира на их обычном месте на углу городского парка — веселого, сияющего, молодого. Почему он ей не ответил? Не ответил? На что? Никаких писем он не получал. А куда она ему писала? В ателье? Разве она запамятовала, что он переехал? Переехал? Но ведь он совершенно точно недавно ей об этом сказал. Приятель уехал в Мюнхен, от ателье пришлось отказаться. Вот он и снял покамест небольшую комнатку как временное пристанище, для них вполне подходящее.

Идти пришлось недалеко — до очень старого дома в узком, плохо освещенном переулке в центральной части города. Они поднялись по узенькой лестнице на пятый этаж, Казимир отомкнул дверь квартиры, в прихожей было темно, из кухни сквозь замочную скважину брезжил свет и пахло керосином. Они вошли в комнату. В окне чернела дымовая труба дома напротив. Крыша его была так близко, что до нее почти можно было дотронуться рукой. Но когда Тереза посмотрела в сторону, она увидела над крышами и трубами далекую перспективу вечернего города. Казимир объяснил Терезе преимущества своей новой квартиры — вид из окна, уединенность, дешевизна. Возможно, он решит снять ее на год.

— Разве здесь можно писать красками? — удивилась Тереза.

— Небольшие полотна запросто, — уверенно ответил он.

Казимир еще не зажег свечу, и в матовом вечернем свете, падавшем с безоблачного голубого неба в тесную комнатку, высокий старинный шкаф, узкая кровать, изголовье которой было задвинуто в оконную нишу, и в особенности огромная кафельная печь смотрелись достаточно уютно. Казимир заметил, что они находятся в одном из старейших домов Вены, бывшем некогда небольшим дворцом. И часть меблировки была графской собственностью. Терезе пришло в голову заглянуть в шкаф. Казимир не разрешил: он еще не успел навести порядок. Ведь он поселился здесь только нынче утром. Как это — только нынче? Почему же не получил ее письма в ателье?! Странно все-таки, подумала она, но ничего не сказала.

Кстати, он должен ей кое в чем признаться. А именно: ему пришлось помочь выйти из затруднительного положения своему другу, с которым он до сих пор делил ателье, и он не оставил себе денег, чтобы хватило хотя бы на ужин. Она протянула ему кошелек, и он поспешно удалился. Оставшись одна в темной комнате, она тяжко вздохнула. Боже, почему он все время лжет, как будто такой уж позор быть бедняком, к тому же иногда он прямо-таки гордится этим! И вся его ложь всегда связана только с его бедностью. Она решила, что обязательно попросит его отныне безоговорочно поверять ей все, что его удручает. В самом деле, теперь они не должны иметь друг от друга никаких секретов. И она тоже. Сегодня он узнает, что она ждет ребенка.

Казимир что-то долго отсутствовал. Ее пронзила мысль, что он, вероятно, вообще не вернется. Вновь ей пришло в голову открыть шкаф, но оказалось, что Казимир, незаметно для нее, вынул и взял с собой ключ. Под кроватью стоял маленький чемоданчик. Она вытащила его оттуда, он был не заперт. Внутри лежало немного жалкого, штопаного белья и потрепанный галстук. Она закрыла крышку и вернула чемоданчик на место. Тереза была потрясена. Бедность Казимира ранила ее сердце больше, чем собственная нищета. Она почувствовала свою причастность к нему, как никогда раньше. Словно они были предназначены друг для друга самой судьбой. Сколь тяжкую ношу каждый из них мог бы помочь нести другому!

Когда он вошел, держа в руке небольшой пакетик и бутылку вина, она страстно бросилась ему на шею, а он снисходительно принимал ее ласки. То ли вино облегчило ее душу и развязало язык, или то было ощущение душевной близости, которое ей ранее ни разу не довелось испытать, но она вдруг, сама не зная почему, прильнула к нему всем телом и призналась в том, что уже много дней таила в своей груди. Сначала он не воспринял эту новость всерьез. Он был убежден, что она ошибается. Нужно еще некоторое время выждать, а потом посмотреть, что к чему. И он сказал еще какие-то слова, которые причинили бы ей боль, если б она захотела их не то чтобы до конца понять, но хотя бы как следует выслушать.

Когда они вместе спускались по лестнице, то оба держались так, будто она ему вообще ничего не говорила. Полночь давно миновала, когда они попрощались у дверей Терезиного дома. Сегодня он опять очень торопился. Да ведь уже обо всем договорились, его адрес она знает, как и он ее, и, вероятно, через несколько недель они вновь будут вместе — под звездным небом на лоне природы.

Вилла была расположена весьма респектабельно — в глубине большого парка. С балкона можно было наблюдать, как курортная публика неторопливо прохаживается по эспланаде. Атмосфера в семействе Эппих, мужская часть которого еще оставалась в Вене, словно очистилась — девочки стали такими веселыми, какими Тереза их еще не видела, а их мать держалась с Терезой приветливее и любезнее, чем обычно. Гостей в доме хватало. Элегантный молодой человек с залысинами, в городе иногда обедавший у четы Эппих в компании с другими гостями, теперь появлялся чуть ли не ежедневно и в сумерках сиживал с хозяйкой дома в глубине парка. Тереза совершала вместе с девочками дальние прогулки, к ним присоединялись подружки помладше и постарше сестер со своими гувернантками, равно как и довольно взрослые мальчики и молодые люди, иногда все отправлялись на ближайшее озеро кататься на лодках, а дома затевали безобидные светские игры, в которых и Тереза принимала участие. Старшая из девочек, Берта, неожиданно для Терезы душевно привязалась к ней и даже поверяла ей свои невинные сердечные тайны, временами они ходили обнявшись отдельно от остальных. Красота пейзажа, теплый летний воздух, жизнь на лоне природы, перемена обстановки — все это пошло Терезе на пользу. А поскольку коротенькие весточки от Казимира приходили через день, то и душевных мук она почти не испытывала. Однако внезапно поток его писем иссяк. Терезу охватил панический страх. Состояние ее здоровья, в котором она много раз начинала сомневаться, а иногда даже вновь считала почти благополучным, наконец дошло до ее сознания во всей его ужасающей серьезности. Она послала Казимиру срочное письмо, откровенно высказав свою озабоченность. Он ничего не ответил. Зато пришло письмо от матери, которая спрашивала, не захочет ли Тереза как-нибудь навестить мать, поскольку находится всего в нескольких часах езды от нее. Тереза как бы случайно упомянула об этом приглашении в разговоре с госпожой Эппих, и было решено отправиться в Зальцбург целой компанией.

Уже на следующий день Тереза в сопровождении женской части семейства Эппих, их хорошей знакомой с сыном и дочерью и элегантного молодого человека с залысинами отправилась в Зальцбург. Приехав на вокзал, Тереза отделилась от компании и поспешила к матери, которая переехала в просторную и светлую комнату с эркером в одном из новых домов. Фрау Фабиани встретила дочь со сдержанной сердечностью. Взвинченное и невыносимое для окружающих существо, каким она была в последние годы, почти исчезло, но мать вдруг превратилась в совершеннейшую старуху. Она была рада услышать, что ее дочери живется хорошо, ей самой, к счастью, тоже грех жаловаться. Зарабатывает она вполне достаточно, и даже немного сверх того. И одиночество, охотно призналась она, оказалось во всех отношениях благом для ее сочинительства. Она попросила Терезу рассказать поподробнее о ее нынешнем месте работы и о прежних местах, и Тереза была даже тронута интересом, который мать проявила к ее делам. Однако за обедом, заказанным в ближайшем трактире и сервированным на маленьком столике в эркере, беседа стала спотыкаться, и Тереза с горечью почувствовала, что она в гостях у старой, рассеянной и чужой женщины.

Пока мать предавалась послеобеденному отдыху на диване, Тереза смотрела из эркерного окна на улицу — та была вся на виду, вплоть до моста через реку, чей шум доносился и сюда. Она думала о людях, с которыми приехала, они сейчас, вероятно, сидят в ресторане гостиницы за обедом, думала о Максе, об Альфреде и, наконец, о самом чуждом из этих чужих ей людей, о Казимире, от которого носила теперь дитя и который не ответил на ее последние письма. Но даже если б он был ей менее чужд, разве он мог бы ей помочь? С его любовью и без нее — она была одинаково одинока.

Чтобы не разбудить мать, она тихонько прикрыла за собой дверь и отправилась бродить по городским улицам, которые в этот жаркий летний послеполуденный час были тихими и безлюдными. Сначала у нее возник соблазн посетить все те места, которые были связаны с ее воспоминаниями. Однако эти воспоминания утратили свою прежнюю радость. И сама она чувствовала себя такой усталой, такой выпотрошенной, как если бы ее жизнь уже подошла к концу. Так что вскоре Тереза направилась, без всякого внутреннего побуждения, почти машинально, в гостиницу, где остановились ее спутники. Но оказалось, что те ушли на прогулку. И Тереза, сидя в прохладном вестибюле, стала просматривать иллюстрированные журналы. А когда сквозь стеклянную дверь она случайно увидела почтовую комнату, ей пришло в голову еще раз послать письмо Казимиру. Она употребляла выражения страстной нежности, долженствовавшие вновь пробудить в его памяти часы их взаимных ласк, описывала ему заманчивую возможность свидания ночью в парке виллы или же в лесу и намеренно ни словом не упомянула о том, что ее на самом деле тревожило.

Закончив письмо, она почувствовала некоторое облегчение и ушла из гостиницы. Ей не оставалось ничего другого, как вернуться в квартиру матери. Та уже сидела за работой, и Тереза взяла с книжной полки первый попавшийся под руку томик. Это оказался криминальный роман, который полностью завладел ее вниманием до самых сумерек. Тут и мать отложила свою работу в сторону и предложила дочери вместе совершить небольшую прогулку. Они молча шли вдоль реки, наслаждаясь вечерней прохладой, и наконец оказались за столиком в скромном, вряд ли посещаемом туристами открытом ресторанчике, хозяин которого приветствовал фрау Фабиани как свою постоянную гостью. Терезу крайне удивило, что мать выпила целых три кружки пива. Ночевать ей пришлось на диванчике. Проснувшись, она почувствовала себя разбитой. Хотя встречаться с друзьями ей предстояло лишь в полдень, она вскоре попрощалась с матерью, лежавшей в алькове, отделенном от комнаты занавесом, и с удовольствием вышла из дому.

Утро было светлое и радостное, Тереза сидела в саду Мирабель в окружении многоцветья и ароматов множества цветов. Мимо прошли две молодые девушки, ее бывшие соученицы, которые ее не сразу узнали, но потом обернулись и подошли к ней. Начались восклицания и вопросы. Тереза поведала им, что состоит компаньонкой в одном респектабельном венском доме, а сюда приехала, чтобы навестить свою матушку. Потом и сама осведомилась, что новенького слышно в городке. Но поскольку она не решилась спросить прямо ни о Максе, ни об Альфреде, то услышала просто всякие сплетни, которые ее нимало не интересовали. Ей казалось, что она намного старше обеих одноклассниц, своих ровесниц. Терезу ничто больше не связывало ни с ними, ни с этим городом, и она была рада встретиться на вокзале со своей компанией, чтобы вместе со всеми вернуться в Ишль.

Все последующие недели на вилле в Ишле Тереза с нетерпением ожидала вестей от Казимира. Тщетно. Она начала падать духом, и ей стало ясно, что придется что-то предпринимать, по крайней мере, с кем-нибудь поговорить. Но кому она может довериться? Ближе всех ей казалась пятнадцатилетняя Берта, которая каждый день влюблялась то в одного, то в другого и имела обыкновение перед сном плакаться на груди у Терезы. Именно эта девочка, думалось ей, могла бы лучше всех ее понять и утешить. Но тут же осознала всю бессмысленность этой затеи и промолчала. Среди гувернанток и компаньонок, с которыми она близко познакомилась за лето, не было ни одной, к которой она питала бы приязнь. У некоторых из них, вероятно, был собственный опыт в такого рода делах, но Тереза боялась насмешек, разглашения ее тайны, предательства. Конечно же она знала, что существуют пути и средства ей помочь, известно было ей также, что такие вещи связаны с опасностью серьезно заболеть, умереть или попасть за решетку. И какая-то полузабытая история, разыгравшаяся два или три года назад в Зальцбурге и закончившаяся трагически, смутно всплыла в ее памяти.

Она назначила самой себе срок в восемь дней, в течение которого будет ждать вестей от Казимира. И все эти дни находила обманчивое удовольствие и успокоение в обычных развлечениях дачной жизни. Когда восемь дней пролетели, она испросила себе три дня отпуска: ей-де нужно срочно обсудить с братом вопросы, связанные с оставшимся от отца наследством. Отпуск был ей тут же предоставлен.

Она приехала в Вену в полдень и направилась прямиком к дому Казимира. Торопливо взбежала по лестнице. Дверь открыла пожилая женщина. Здесь нет никакого Казимира Тобиша, такой господин вообще никогда здесь не жил. Правда, несколько недель назад какой-то молодой человек занял эту комнату и дал небольшую сумму в задаток, но уже на следующий день он исчез, не успев зарегистрироваться в полиции. Тереза ушла, пристыженная и подавленная. У привратника она узнала, что по этому адресу господину Казимиру Тобишу пришло несколько писем, первое он получил, остальные остались невостребованными. Тереза взглянула на них и узнала свой собственный почерк. Попросила ей их вернуть. Привратник отказался. Она удалилась с пылающими щеками и поехала к тому дому, где Казимир раньше снимал ателье. Здесь фамилия Тобиш была совершенно не известна привратнику. Может, о нем что-нибудь знают те два художника, что теперь живут наверху, в ателье? Тереза взлетела по лестнице. Дверь открыл пожилой человек в белом, измазанном красками халате. Но он слыхом не слыхал о господине Казимире Тобише. До него самого здесь обретался один иностранец, румын, который уехал, не расплатившись до конца за квартиру. Тереза пролепетала слова благодарности, в глазах художника засветилось что-то похожее на жалость. Спускаясь по лестнице, она физически ощущала его взгляд у себя на затылке.

И вот она опять на улице. Вопреки всему она не верила, что Казимир покинул Вену. Ведь ей не надо было немедленно возвращаться, она могла еще несколько дней побродить по улицам, пока он в конце концов не встретится ей. И хотя Тереза в глубине души чувствовала смехотворность своей затеи, она в самом деле стала бродить по улицам города вдоль и поперек, пока усталость и голод не заставили ее зайти в первый попавшийся ресторанчик. Время было послеобеденное, так что она сидела одна-одинешенька в просторном, неуютном зале и, дожидаясь, когда ей принесут еду, непрерывно, словно в бреду, пересчитывала покрытые белыми скатертями столики, начиная с тех, что стояли на свету, возле оконных ниш, и кончая теми, что были погружены в полумрак неосвещенной части зала. Взгляд Терезы случайно упал на ее сумку, которую она, войдя в ресторан, положила на какой-то стул, и только тут поняла, что все эти часы блуждала по улицам с багажом и что у нее все еще нет крыши над головой. Ресторан, в котором она сидела, был при второсортной гостинице, и она решила в ней и остановиться.

Когда Тереза у себя в номере почистила платье от дорожной и уличной пыли, до вечера было еще далеко. Из своего окна на пятом этаже она вглядывалась в городскую дымку над улицей, с которой до нее долетали шум и грохот колес — монотонные и неприятные звуки. Она спрашивала себя: если б здесь внизу проходил Казимир и она быстро сбежала бы по лестнице, успела бы она его догнать? Вообще — смогла бы она его отсюда разглядеть? Лица людей внизу казались ей мутными пятнами. Может, он и в самом деле проходит сейчас мимо, только она об этом не знает. Тереза свесилась пониже, голова у нее закружилась, она отошла от окна и села у стола. Уличный шум стал глуше, ее одиночество, ее оторванность от всех, сознание, что в эту минуту никто на свете не знает, где она находится, ненадолго дали ей странное ощущение покоя, чуть ли не блаженства. Почему же в последние дни и недели ее не оставляло плохое настроение, как будто ей угрожала реальная опасность? Чего ей, в сущности, следовало бояться? Кому она обязана отчитываться? Матери, что ли? Или тем более братцу? Ведь они никогда о ней не заботились! Или людям, которые ее наняли и платили ей за работу, но которые в любом случае — спустя годы или месяцы, когда им заблагорассудится, — выставят ее за порог как чужого человека? Что ей за дело до всех этих людей? Кроме всего прочего, ей полагалась, как она недавно узнала от матери, значительно большая сумма из наследства отца, чем она раньше думала, с которой вполне можно продержаться несколько месяцев, и, значит, она вполне независима. Выходит, вероятно, даже к лучшему, что она не встретилась с Казимиром, что у нее с ним вообще нет больше никаких дел. Тот, в конце концов, был бы способен отобрать у нее жалкие несколько гульденов, которые могли и должны были помочь ей пережить трудное время. Зачем же тогда она пожаловала в Вену? Что ей было от него нужно? Ах, к чему этот вопрос? Она же знала ответ. Он ей был нужен, он сам, его поцелуи, его объятья. И внезапно, после краткого обманчивого успокоения, на нее опять навалилось отчаяние. Ради него отправилась она в Вену, полная надежд и любовной тоски, — правда, уже боясь, что найти его не удастся. А теперь сомнений не было, теперь она твердо знала, что он удрал, просто взял и удрал, дабы избавить себя от всякой ответственности, даже малейшего неудобства. Как глупо с его стороны! Ведь она не стала бы предъявлять к нему никаких требований. Разве он этого не знал? Почему она ему сразу не сказала, с самого начала? У него же не было перед ней никаких обязательств. Она не была неопытной, невинной девушкой, когда стала принадлежать ему. И к тому же знала, что в его карманах всегда пусто. Никогда и не подумала бы от него чего-то требовать. А как же ребенок? Это была ее проблема, только ее одной.

В номере совсем стемнело. На полу перед открытым окном лежало мутное пятно вечернего света. Что теперь делать? Спуститься вниз, на улицы? И бесцельно бродить по ним? А потом ночь? А после нее — утро? Она ведь все равно не встретит его, даже если он никуда не уехал. Что еще ей здесь делать? И выход нашелся: она решила сейчас же ночным поездом вернуться в Ишль. Позвонив, она заплатила по счету, сбежала вниз по лестнице, поехала с сумкой на вокзал и так крепко уснула, съежившись в уголке купе, что проснулась лишь за четверть часа до своей станции.

В доме семейства Эппих с ней все обращались весьма деликатно, их гости тоже были с ней любезны, как с членом семьи, хоть и несколько обделенным земными благами, но во всем остальном равноправным с прочими. А один молодой адвокат, невзрачный, близорукий, с тонким, немного болезненным лицом, уделял ей особенно много внимания, рассказывал о своей невеселой юности, об учебе в университете, о годах работы учителем и гувернером, и она чувствовала, что он ее несколько переоценивает, мало того, считает ее существом более высокого полета, чем она была на самом деле. Она тоже рассказывала ему всякую всячину: о родителях, о брате, об Альфреде — своей «первой любви» — в легком и зачастую наигранном тоне, подходящем случайному слушателю, который она усвоила. О Максе она вообще не упомянула, а вот о знакомстве с Казимиром поведала, но так, словно оно было совершенно безобидным и после того первого вечера в Пратере они всего лишь несколько раз гуляли как друзья. В последний день его отпуска, в лесу, когда они оба немного отстали от всей компании, молодой адвокат несколько неуклюже попытался ее обнять. Она сначала резко оттолкнула его, но потом смилостивилась и позволила ей писать. Тереза никогда больше о нем не слышала.

В конце августа появился молодой господин Эппих. Его сестры, в городе не особенно ладившие с ним, были страшно рады его приезду, а их подружки все как одна в него влюбились. В Вене он, повинуясь веянию моды, сбрил усики, и все нашли, что он стал очень похож на одного весьма популярного актера, любимца женщин. С Терезой он вел себя поначалу весьма сдержанно. Но однажды, ближе к вечеру, случайно встретившись с нею на лестнице, он как бы в шутку загородил ей дорогу, и она не оказала ему решительного сопротивления. Закрыв за собой дверь своей комнаты, она увидела в окно, как этот молодой господин с сигаретой во рту вышел из парка, даже не оглянувшись.

Тем временем в Ишль на два дня приехал глава семьи доктор Эппих. Между ним и его супругой, по всей видимости, произошла какая-то ужасная размолвка, на что все обратили внимание. Он уехал, ни с кем не попрощавшись. Младшая дочь на следующий день ходила заплаканная, и Тереза почувствовала, что эта двенадцатилетняя девочка больше понимала в том, что вокруг нее происходило, и воспринимала все болезненнее, чем остальные.

Однажды ночью Тереза вдруг всполошилась: ей послышался какой-то шум за дверью. Она подумала, что это Жорж пытается проникнуть к ней в комнату. Но вместо страха ощутила приятное волнение, а когда вскоре все затихло — отчетливое разочарование. Мысль, которая после той встречи на лестнице уже несколько раз мельком приходила ей в голову, в эту бессонную ночь превратилась в некий план: она решила постараться заполучить Жоржа на роль отца для своего ребенка. Да и время подгоняло. Но молодой человек словно разгадал ее намерения — с того дня он держался подальше от Терезы, и та, поначалу удивившись, вскоре выяснила, что за последние дни между ним и одной молодой дамой, принятой в доме, завязался роман. Ревности она отнюдь не почувствовала. Злость на себя скоро обернулась стыдом, она сочла себя отверженной и все яснее понимала тягостность своего состояния и опасность создавшегося положения. Мысль о встрече с братом внушала ей в последнее время какой-то нелепый страх. И все же она была совершенно убеждена, что большинство особ женского пола, с которыми она была знакома, в особенности некоторые из ее товарок по профессии, уже пережили нечто подобное и сумели вовремя найти выход. Естественно, прямо в лоб их не спросишь, но, вероятно, можно так повернуть разговор, что удастся выяснить что-нибудь весьма полезное. Среди бонн и гувернанток из круга ее знакомых были две, с которыми у нее иногда завязывалась непринужденная беседа, не затрагивавшая, однако, действительно деликатных тем. Одна была тощим, бледным, увядшим и на вид добрым существом, которая не только о семье, где работала, но и обо всех бывавших у них гостях всегда отзывалась самым злобным образом. Все знали, что она была не то вдова, не то разведена, тем не менее называли ее не иначе, как «фройляйн». Вторая была брюнетка с веселым нравом, еще не разменявшая третий десяток, ее подозревали в бесчисленных любовных связях, хотя никто не мог доказать ни одной. Она-то и была той живой душой, у которой Тереза решилась попросить совета. И как-то дождливым днем в середине сентября, воспользовавшись тем, что воспитанницы ушли вперед, она начала заранее обдуманный разговор, однако сперва заговорила о множестве детишек в доме директора банка, где работала фройляйн Роза. Но поскольку Тереза побаивалась задать прямой вопрос, то и не услышала ничего, кроме того, что уже и сама знала: что существуют услужливые женщины, а также врачи, к которым можно обратиться с такого рода делами, и что опасность не слишком велика. Почему-то этот поверхностный разговор успокоил Терезу; поскольку фройляйн Роза говорила веселым, почти шутливым тоном, все то, что раньше представлялось Терезе опасным и ужасным, теперь виделось не столь уж тяжким, в известной мере даже само собой разумеющимся. Все вместе было просто эпизодом, случающимся в жизни некоторых женщин и не оставляющим никаких последствий. И для нее он тоже не должен означать ничего иного.

Наступила осень, все переехали в город, и Тереза стала искать в газетах объявления, но уже не о работе, а те, которые в данной ситуации могли быть ей полезными. Однажды вечером она поднялась по винтовой лестничке старого дома в центре города и спустя несколько минут сидела напротив приветливой дамы средних лет, которая из-за цвета оконных занавесей купалась в волнах блекло-розового света. Уютная, выдержанная в духе буржуазной гостиной комната никоим образом не наводила на мысль о роде занятий ее хозяйки, и Тереза без всякой робости, хотя и с известной осторожностью изложила цель своего прихода. Приветливая дама небрежно заметила, что менее получаса назад с ней говорила по такому же делу некая юная баронесса, причем уже во второй раз в этом году. Рассказала и еще кое-что о круге своих респектабельных пациенток, включающем чуть ли не самых близких ко двору персон, мягко пошутила по поводу легкомыслия юных девиц, а потом вдруг довольно неожиданно заговорила о немыслимо богатом фабриканте, который недавно побывал здесь у нее с одной актрисой, и предложила Терезе свое содействие в знакомстве с этим фабрикантом, уже уставшим от своей любовницы. Тереза откланялась, обронив, что подумает об этом и зайдет завтра. Выйдя из дома, она заметила у двери господина в темном плаще с черным потертым бархатным воротником и папкой под мышкой, который смерил Терезу взглядом с головы до ног. Сердце ее заколотилось так, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди; она тут же представила себе, что ее арестовали, обвинили и осудили, что она уже за решеткой, и, только вновь смешавшись с толпой, мало-помалу успокоилась.

Впрочем, этот первый опыт отнюдь не обескуражил ее, и уже на следующий вечер она отправилась к женщине, которая в газете также предлагала дамам совет и помощь, но свой адрес указывала только в ответ на письменный запрос в редакцию. На четвертом этаже нового дома, расположенного на одной из широких улиц предместья, золотыми буквами на табличке было написано: «Готфрид Рузам». Мило одетая горничная провела Терезу в небольшую, весьма элегантную гостиную, где ей пришлось некоторое время подождать, листая альбом с разными семейными фотографиями и портретами известных театральных актеров. Наконец появился какой-то господин, который бегло поздоровался и исчез за другой дверью. Спустя несколько секунд он вернулся в сопровождении изящной дамы далеко не первой молодости в удобном, ниспадающем красивыми фалдами домашнем платье, едва слышно пробормотал «пардон!» и вновь исчез. Тереза успела заметить, каким нежным взглядом дама одарила дверь, закрывшуюся за ним.

— Это мой супруг, — промолвила она и, словно извиняясь за что-то, добавила: — Он большей частью в разъездах. Итак, чем могу служить, дитя мое?

Тереза изъяснялась еще осторожнее, чем вчера. Однако женщина поняла ее без лишних слов и просто осведомилась, когда она намеревается поселиться у нее. Поняв из возражений Терезы, что та отнюдь не собирается жить здесь вплоть до родов, она вдруг сделала строгое лицо и заявила, что обычно лишь в редчайших случаях решается на то, что Тереза, очевидно, имела в виду, и тут же назвала сумму, за которую она в порядке исключения готова взять на себя весь риск. Для Терезы эта сумма была непосильной. В ответ фрау Рузам посоветовала ей не делать глупостей, рассказала об одном господине, который женился на юной девушке только после того, как узнал, что у нее был ребенок от другого мужчины, предостерегла Терезу от дам, помещающих в газетах подобные объявления, и упомянула двух, арестованных в последние дни.

Тереза ушла в полном смятении, красная до корней волос. Словно лунатик, слонялась она под теплыми струями осеннего дождя по улицам города. Случайно она оказалась подле дома, в котором встречалась с Казимиром. Уступая внезапному порыву, она спросила у привратника, не забрал ли господин Тобиш письма, пришедшие на его имя, и узнала, к своему изумлению, что да, забрал, а именно вчера вечером. И вновь надежда проснулась в ней. В ближайшей кофейне она черкнула Казимиру письмецо, не содержавшее никаких упреков, только страстные заверения в своей неизменной любви. Она, мол, не хочет ни о чем спрашивать, ибо и так знает, что в жизни художника всегда случается что-то загадочное, что ей превосходно живется и что она бесконечно жаждет встретиться с ним где угодно, хотя бы на четверть часа. Оставив письмо у привратника, Тереза спала в эту ночь спокойно и проснулась со странно благостным ощущением, что вчера произошло что-то приятное.

Следующие дни пролетели быстро, причем Тереза ничего не предпринимала. Когда после дневных обязанностей, выполнявшихся ею через силу, наступали вечерний покой и одиночество, и она лежала в постели без сна, иногда случалось, что не только ее теперешнее состояние, а и вся ее жизнь, ее прошлое вплоть до нынешнего дня, представлялись ей такими далекими и чуждыми, словно и не были ее собственными. Отец, мать, Альфред, Макс, Казимир — все они витали в ее воспоминаниях как бы нереально, а самым нереальным, даже невозможным воспринималось ею то, что в ее лоне образуется нечто новое, живое и реальное, причем сама она нисколечко не замечает, что в ее безгласном и бесчувственном лоне растет ее ребенок, внук ее родителей, существо, которому уже предопределена своя судьба, в которой будут и юность, и старость, и счастье, и несчастье, а также любовь, болезни и смерть, как и у других людей, как и у нее самой. А поскольку она никак не могла этого постичь, то ей продолжало казаться, будто ничего этого вообще не может быть, будто она — вопреки всему — ошибается.

Мельком брошенное доброжелательное, но вполне недвусмысленное замечание горничной дало ей понять, что все вокруг начали догадываться о ее состоянии. Внезапный, хватающий за сердце ужас заставил ее вновь ощутить серьезность своего положения, и в тот же день она пошла по тому пути, который уже дважды тщетно пыталась пройти до конца. На этот раз она имела дело с женщиной, к которой сразу прониклась доверием. Та разговаривала с ней разумно и даже по-доброму, подчеркнула, что ничуть не обманывается насчет незаконности своей деятельности, но что жестокие законы совершенно не учитывают социальных условий, и закончила свою речь философской фразой: мол, большинству людей лучше всего было бы вообще не появляться на свет. Сумма, которую она назвала, была не чрезмерно высока, поэтому порешили на том, что послезавтра в это же время Терезе следует здесь появиться.

У Терезы словно камень с души свалился. Спокойный настрой, в котором она провела следующие два дня, опять заставил ее осознать, в каком страхе и унынии при внешнем спокойствии прожила она все последние недели. Теперь ее состояние казалось ей совершенно естественным и почти не вызывало опасений. Неприятности, а тем более опасности, которых она так страшилась, исчезли, все было безоблачно.

Но когда она в условленный час поднималась по лестнице, все ее спокойствие вмиг улетучилось. Она поспешила позвонить, дабы не поддаться соблазну быстренько спуститься по лестнице и удрать. Горничная сообщила ей, что хозяйка уехала к своей пациентке за город и вернется лишь через несколько дней. Тереза облегченно вздохнула, как будто трудное дело было не отложено, а раз и навсегда улажено. На первом этаже, возле полуоткрытой двери в коридор, стояли и беседовали две женщины. При виде Терезы они разом умолкли и оглядели ее со странной понимающей улыбкой. Внизу, у входной двери, стоял фиакр. Незнакомый ей кучер так подобострастно приветствовал ее, словно хотел над ней подшутить. По пути домой ей все время казалось, что ее кто-то преследует. Правда, вскоре выяснилось, что она ошибалась, и теперь она уже не находила ничего особенного в том, что тот кучер вежливо поздоровался с ней, и никакой угрозы не было в том, что женщины на лестнице оглядели ее с понимающей улыбкой. Тем не менее ей было ясно, что она не сможет проделать этот путь еще раз или попытать счастья у другой отзывчивой дамы.

Терезе пришла в голову мысль поехать в Зальцбург к матери и во всем ей признаться. Должна же она будет войти в положение дочери и найти способ ей помочь. Ведь в ее романах встречаются куда более ужасные ситуации, но в конце все хорошо кончается. А какие подозрительные истории случались в их зальцбургском доме! Разве ночью из него не выскальзывали на улицу офицеры с дамами под вуалью? И разве мать не хотела сосватать ее со старым графом? Однако при всем том — чем мать могла бы ей помочь? И она отказалась от этого плана. Потом придумала уехать куда глаза глядят, где ее никто не знает, в чужом краю родить дитя и оставить его на воспитание бездетным супругам или же подарить навсегда, а то и просто положить дитя ночью перед чьей-нибудь дверью и убежать. Наконец она додумалась до того, что, может быть, стоит разыскать Альфреда, довериться ему и попросить у него совета.

Такие мысли, как и множество подобных, которые она тут же отбрасывала, кружились у нее в голове не только ночью или как только она оставалась одна, но и когда она сидела за столом с хозяйским семейством или гуляла с девочками, даже когда помогала им делать уроки. Тереза уже до такой степени привыкла выполнять свои обязанности машинально и безучастно, что действительно создавалось впечатление, будто никто не замечает, что происходит с ней и в ней.

Тем временем та женщина, к которой она в последний раз приходила за советом и помощью, должна была давным-давно вернуться в город, и однажды утром Тереза сказала себе, что самым разумным будет сходить к ней еще раз. Письменно, не называя своего имени, но напомнив о недавнем разговоре, она попросила принять ее на следующий день.

За несколько часов до намеченного визита пришло письмо от Казимира. Он писал, что ездил домой, к матери, удивлялся, что не получил от Терезы никаких вестей из Ишля, и лишь сегодня, только что, нашел ее письмо у привратника дома, «где мы с тобой некогда были так счастливы». Да, именно так было написано, и у Терезы сразу закружилась голова. Письмо кончалось заверением, что ему необходимо увидеться с ней, даже если на карту будет поставлена его жизнь.

Она понимала, что он лжет. Наверняка никуда он не уезжал и получил все ее письма, а не только это последнее. Но и эта ложь была частицей его самого, более того, именно лживость и делала его таким привлекательным и обольстительным. Тереза чувствовала, что ее любовь к нему так сильна, что отныне сможет удержать его и навсегда привязать к себе. А сперва, покуда это еще возможно — о, возможно будет еще долго, еще много недель, — не следует ничего сообщать ему о ее положении. То, что она рассказала раньше, он наверняка давно позабыл. Или же, если он даже помнит, а она больше ни словом не обмолвится, с готовностью поверит, что она тогда ошибалась. Только бы увидеть его, наконец-то вновь отдохнуть душой в его желанных объятиях.

Они встретились у входа в городской парк, как в то далекое и прекрасное время. Осенний вечер был холодным и неприветливым, а Казимир уже ожидал ее, когда она пришла. Она нашла его еще более худощавым и изящным, пелерины на нем не было, только совсем легкое светлое пальто с поднятым воротником. Он поздоровался с ней так, будто они в последний раз виделись только вчера. Да, спросил он, как получилось, что она ему ничего не писала? Но ведь она-то как раз писала, и письма даже были получены, робко возразила она. Что? Получены? Очевидно, каким-то проходимцем! Это чудовищно! Вот он задаст жару привратнику!

Тогда она спросила, почему он не написал ей в Ишль, что уехал к матери? Да, тут она, конечно, права. Но если бы она знала, что творится в его родном доме! Брат его матери наложил на себя руки. Легкий жест, указывающий на черный креп вокруг тульи его мягкой серой шляпы. Но сегодня ему не хочется говорить о печальном. Об этом, любимая, в другой раз, так он выразился. Ведь теперь опять все хорошо. Ему даже обещают штатное место в одном иллюстрированном журнале, а кроме того, один галерейщик взял на продажу несколько его работ.

В гостиничном номере — ах, она его помнила с тех самых пор, за это время он не стал уютнее — Казимир был нежнее, чем когда-либо, и весел, как в первые дни. Расспрашивал ее о летних впечатлениях и шутливым тоном осведомился, сохранила ли она верность ему. Она только смотрела на него круглыми от удивления глазами и никак не могла понять, о чем он спрашивает, словно никогда и не строила планов, позже отвергнутых. Она рассказывала ему о своих прогулках, экскурсиях, поездке в Зальцбург, о неприятностях на работе, которые немного преувеличивала. Казимир недовольно покачивал головой. Он настаивал, что недостойно Терезы жить в таком рабстве. Но теперь это ненадолго. Во всяком случае, ей придется покинуть дом семейства Эппих и постараться зарабатывать на жизнь уроками. Тогда у нее будет больше свободы. Ведь и он вскоре получит постоянное жалованье, они смогут поселиться вместе, в одной квартире. Да и вообще, почему бы им не пожениться? Конечно, это только так, к слову. Разве это не было бы самым разумным, даже практичным в каком-то смысле? Ничего не помогало — она чувствовала, что готова ему поверить. Легкие сомнения, которые появились у нее, она прогнала прочь. Однако поостереглась сообщить Казимиру о своем состоянии. Нужный момент для этого еще не наступил. Почем знать, когда такое признание доставит ему только радость!

Уже спустя три дня, под вечер в воскресенье, они вновь встретились. Казимир принес ей небольшой букет — впервые за все время их знакомства, и особенно растрогал тем, что предложил ей небольшую сумму в счет своего долга. Тереза отказалась, он настаивал, и кончилось тем, что она согласилась принять деньги из его первого жалованья, но ни в коем случае не раньше. Против этого он не возражал и спрятал деньги в карман. И еще — он должен попросить у нее прощения из-за одного дела, о котором он ей пока ничего не говорил и которое не хочет дольше от нее скрывать. Такое предисловие перепугало Терезу. Зато как она раскаялась, когда выяснилось, что признаться он хочет всего лишь в том, что на этот раз рассказал о ней своей матушке. Почему бы и нет? Ведь вскоре обе женщины познакомятся и полюбят друг друга. У Терезы на глаза навернулись слезы. Теперь и она не хочет больше таиться. Он выслушал ее спокойно, внимательно и даже был явно растроган. Ведь он предчувствовал это. В сущности, это было знамение, что они предназначены друг для друга, что им на роду написано навеки соединить свои жизни. Подлинный знак судьбы. Но он счел своим долгом предостеречь ее от излишней поспешности. Ей следует, мол, покуда не отказываться от места в доме Эппихов, ведь внешне пока ничего не заметно, так что до Нового года она ни в коем случае не должна уходить, до той поры еще два месяца, за это время много чего может произойти, в особенности потому, что его, Казимира, дела явно поворачиваются к лучшему. Она рассталась с ним успокоенная, почти счастливая: через два дня, самое позднее через три он собирался дать о себе знать.

Однако ждать обещанной весточки ей пришлось целую неделю. А когда она пришла, то принесла лишь горькое разочарование, ибо Казимиру пришлось из-за какого-то гнусного вопроса, связанного с наследством, неожиданно уехать домой. Она тотчас написала ему по тому адресу, который он ей дал. Потом во второй, в третий раз. Никакого ответа. Наконец она решилась написать на конверте свое имя и адрес, чего раньше не делала. Три дня спустя она приняла из рук почтальона это письмо с пометкой: «Адресат по данному адресу не проживает». Потрясение, которое она испытала, было не таким сильным, какое она могла ожидать. Ведь в душе она была готова к чему-то в таком роде. Но теперь она уже точно знала, что у нее нет больше другого выхода, кроме того, на который она давно уже решилась, чем бы дело ни кончилось. И тем не менее откладывала исполнение решения со дня на день. Ее тревога росла. Ночью ее мучили дурные сны. Кроме того, в газете, как нарочно, вновь появилось сообщение о судебном процессе против врача, обвиняемого в преступлении против зарождающейся жизни, и Тереза вмиг совершенно уверилась в том, что ей не миновать смерти, если она позволит подвергнуть себя этой ужасной операции. И когда окончательно решилась ничего не предпринимать и предоставить событиям идти своим чередом, на нее снизошел необычайный, одновременно и тревожный, и отрадный покой.

Однажды, гуляя со своими воспитанницами по центру города, Тереза вошла — то ли случайно, то ли намеренно — внутрь церкви Святого Стефана. С того дня, когда она получила известие о смерти отца, она еще ни разу не была ни в одной церкви. Они стояли перед боковым алтарем почти в полной темноте. Младшая девочка, склонная к набожности, опустилась на колени и, по-видимому, стала читать молитву. Старшая озиралась с равнодушным и даже немного скучающим видом. Тереза почувствовала, что ее душа полнится надеждой на лучшее. Она никогда не была верующей в подлинном смысле слова. Ребенком и юной девушкой она добросовестно участвовала во всех религиозных обрядах, но не ощущала глубокой взволнованности. А сегодня она, впервые повинуясь внутренней потребности, склонила голову, молитвенно сложила руки и вышла из церкви с твердым намерением вскоре вернуться сюда и бывать здесь часто. И она действительно стала пользоваться любой возможностью, чтобы одной или вместе с девочками хотя бы на несколько минут зайти в любую попавшуюся им по дороге церковь и помолиться. Вскоре ей этого показалось мало, и в первое воскресенье декабря она попросилась у госпожи Эппих, не выразившей никакого удивления, отлучиться к заутрене. А в церкви — то ли из-за недосыпания, то ли от недостатка набожности, в чем она сама себя упрекала, среди множества людей, несмотря на звуки органа и торжественную службу, — она оставалась равнодушной, а когда вышла наружу, в морозное утро, сердце ее еще больнее сжалось от одиночества. Тем с большим жаром она стала каждый вечер молиться у себя в комнате, как делала когда-то в детстве. И так же, как тогда молила Господа о милости к себе, к родителям, к учительницам, к подружкам, даже к куклам, так и теперь она молила Бога о снисхождении и прощении не только для себя, но и для сшей матушки, заблудшей и смущенной душе, для младенца, первые проявления жизни которого она начала ощущать в своем лоне, даже для Казимира, каким бы он ни был, но это он зачал ее дитя и, возможно, когда-нибудь еще вернется к нему и к ней. А однажды даже молила Бога ниспослать вечное блаженство ее отцу, после чего залила подушку горючими и облегчающими душу слезами.

Через несколько дней после Рождества госпожа Эппих пригласила Терезу в свою комнату и объявила, что, к сожалению, отныне не может долее видеть ее в своем доме. Собственно говоря, она, мол, ждала, что Тереза сама вовремя распрощается с ними. Но поскольку та, очевидно, поддалась нередкому в таких случаях заблуждению, то она вынуждена, хотя бы ради своих девочек, настоять на том, чтобы Тереза покинула ее дом сегодня же, самое позднее завтра.

— Значит, завтра, — беззвучно повторила Тереза.

Госпожа Эппих кивнула:

— В доме уже все предупреждены. Я сказала им, что в Зальцбурге заболела ваша матушка.

Едва слышно и как бы машинально Тереза ответила:

— Во всяком случае, я благодарна вам, сударыня, за вашу доброту.

Потом направилась в свою комнату и собрала вещи. Прощание произошло быстро и без особой сердечности. Доктор Эппих выразил надежду, что ее матушка скоро поправится, девочки поверили — или сделали вид, что поверили, — в скорое возвращение Терезы. Однако в насмешливом взгляде молодого Жоржа она прочла: «Ох, какой же я молодец!»

Тереза опять заночевала у фрау Каузик. Но уже на следующее утро поняла, что не сможет оставаться в этих беспросветно нищенских условиях. Она прикинула свои возможности. Поскольку ей выплатили небольшую долю отцовского наследства, то она надеялась при некоторой бережливости продержаться с год. Прежде всего надо было найти убежище на ближайшее время. Но что делать потом, спрашивала она себя, когда речь уже будет идти не о ней одной? Мысли ее замирали, дыхание останавливалось, словно только теперь до ее сознания с полной ясностью доходило, что ей предстоит. И внезапно она вспомнила фрау Рузам, словно та была единственным существом, у которого она может найти понимание не только ее внешних обстоятельств, но и душевного состояния. Приветливый облик фрау Рузам породил у Терезы новую надежду, и она отправилась к ней, не признаваясь самой себе, что ее тянет туда еще и надежда найти там родной дом на самое тяжелое время.

Фрау Рузам как будто совсем не удивилась приходу Терезы. Когда та, спотыкаясь и запинаясь, изложила свою просьбу, фрау Рузам не удержалась и несколько забежала вперед, очевидно предположив, что у Терезы просто не хватает духу задать главный вопрос, ради которого и явилась: она заявила, что готова порекомендовать ей доктора, который и произведет эту небольшую операцию прямо здесь, в ее доме. Правда, стоить это будет… Тереза ее перебила. Не для этого, мол, пришла, об этом она больше не думает.

— Значит, насчет квартиры, — догадалась фрау Рузам. — Это вам понадобится, — она смерила Терезу испытующим взглядом, — в середине или в конце марта.

Правда, у нее есть кое-какие планы как раз на это время, но — посмотрим, что можно будет сделать.

И хотя Тереза об этом и не думала, предложение ее заинтересовало. Здесь ее ждали покой, дружелюбие, вероятно, даже забота — все то, по чему так истосковалась ее душа. Она осведомилась насчет условий. Проживание в течение трех недель исчерпало бы все денежные запасы Терезы.

— Но это действительно нормальная цена, — заверила ее фрау Рузам. — Может быть, вы придете сюда еще раз, вместе с супругом, и господин супруг осмотрит все сам! Вы вряд ли найдете что-нибудь получше, и, кроме всего всего прочего, — абсолютная секретность! Даже то, что касается регистрации в полиции… В этом отношении тоже имеются определенные связи.

Тереза ответила, что обсудит это дело «с супругом», и ушла.

Она решила пожить покамест у фрау Каузик и вскоре вновь привыкла к нищенским условиям. Фрау Каузик целыми днями не было дома. Тем больше времени Тереза проводила с ее детьми, ей нравилось помогать им с домашними заданиями, играть с ними, дабы не утратить напрочь свои навыки воспитательницы. Кроме того, здесь ее невозможно будет найти — тут она словно в другом городе, почти в другой стране. И мало-помалу она начала походить на людей, среди которых теперь жила, не только внешне, но и разговором, она даже стала подражать их диалекту. На одежду она с каждым днем обращала все меньше внимания, а быстрые изменения в ее фигуре только способствовали этой небрежности, которая тоже помогала изолировать ее от прежнего мира, от прежнего образа жизни.

Чтобы побороть скуку, частенько одолевавшую ее, она записалась в местную библиотеку, и за те долгие часы, которые проводила, сидя в одиночестве в своей мрачноватой каморке, проглатывала целые тома без всякого разбора, но всегда с большим интересом, с головой уходя в фантастически тривиальный мир. Изредка ей случалось и поговорить — по большей части на лестничной клетке — с соседями, и если кто-нибудь из женщин и отпускал замечание по поводу ее положения, то всегда лишь мимоходом, доброжелательно и шутливо, но никто из этих людей не находил в беременности Терезы ничего особенного, а тем более постыдного.

Однако бывали минуты, особенно ранним утром, когда она, еще лежа в постели, как бы пробуждалась от сковавшей ее тупости и находила свое существование непостижимым и почти недостойным. Но стоило ей, обычно после первого же движения, ощутить свое тело, как ей уже казалось, будто от новой жизни, растущей внутри нее, по всем ее членам, словно из тайного источника, разливается ток приятного изнеможения, в котором, как по мановению волшебной палочки, растворялось все ее существо, бесстрашно и смиренно полагаясь на волю естественного хода вещей. У нее не случалось болей, какие бывают у многих беременных, скорее, наоборот, ее здоровье находилось в особенно благополучном состоянии. Только день ото дня она все больше чувствовала какую-то физическую вялость, иногда утром, сидя на кровати и причесываясь, она вдруг застывала на несколько минут с гребнем в волосах, тупо уставясь в чужое лицо, смотревшее на нее из зеркала в деревянной раме, которое одиноко висело на голой стене: бледное, одутловатое, чуть ли не отечное лицо с полуоткрытыми голубоватыми губами и огромными удивленными пустыми глазами. Потом, очнувшись от забытья и тряхнув головой, она продолжала причесываться, тихонько напевая что-то себе под нос, потом тяжело поднималась и подходила вплотную к зеркалу, так что ее отражение ненадолго затуманивалось ее дыханием. На лице Терезы была написана такая странная печаль, какой она раньше никогда не ощущала.

Однажды ясным февральским днем она читала какой-то роман, в котором заманчиво описывалась веселая вечерняя толкотня на ярко освещенных улицах большого города, и у нее появилось страстное желание поглядеть на что-то радостное и сверкающее. Она подумала, что нет ничего проще. Надо только скрыть лицо под вуалью. А по фигуре, в этом она не сомневалась, ее никто не узнает. Под вечер она вышла из дому, чувствуя поначалу заметную тяжесть в ногах, которая, однако, точно по волшебству, исчезла, как только Тереза попала на одну из главных улиц; длинная строчка огней словно посылала ей привет из еще более сверкающих роскошью мест. Она доехала на трамвае до Оперы, отдалась на волю толпы, останавливалась там и тут перед витринами, испытывая одновременно тревогу и радость от света, шума и толкотни. Она сделала несколько маленьких, давно назревших покупок, и ей явно льстило, что в магазине ее впервые в жизни называли «сударыней». Когда она вышла оттуда, на нее навалилась такая усталость, что она заторопилась домой и сразу же легла в постель. Фрау Каузик как бы между прочим спросила, какие у нее, собственно, планы на ближайшее будущее. Здесь оставаться ей нельзя и пора уже поискать себе подходящее жилье. Фрау Каузик обронила слова «воспитательный дом». Тереза перепугалась, она об этом и слышать не хотела и следующим утром отправилась на поиски комнаты.

Дело это оказалось куда труднее, чем ей думалось. В каждой квартире были свои недостатки, которые не всегда можно было заметить в первый момент, так что Терезе пришлось в течение нескольких недель трижды переезжать, пока она наконец не нашла у одной пожилой женщины на пятом этаже комнатку, опрятную и приятную на вид, а по соседству не плакали и не шумели полдюжины ребятишек, и пьяный муж не колотил свою половину. Хозяйка квартиры фрау Неблинг, по внешнему виду и манере говорить, видимо, принадлежала к более образованному кругу. Дома она носила довольно потрепанный, но ладный халатик из розового бархата, а когда убирала квартиру, надевала длинные, правда, во многих местах заштопанные перчатки. В первые дни она мало разговаривала с Терезой, подавала ей скромный обед, а иногда даже обедала вместе с ней, но не пускалась в длительные беседы. После обеда она уходила и возвращалась домой только поздно вечером или ночью.

Таким образом, Тереза подолгу бывала одна и охотно пользовалась предоставленным ей правом проводить время в так называемом салоне со светлыми занавесками и картинами, писанными маслом, который казался ей уютнее, чем ее скромная узкая комнатка с одним окном. После множества переездов за последние недели она чувствовала себя такой усталой и тяжелой на подъем, что едва решалась выйти из дому. Теперь она уже больше не читала книг, только газету, зато от первого до последнего слова, читала машинально, не вникая в смысл, и под конец не знала, о чем же она прочла. Потом пыталась вызвать в памяти тех людей, которые много значили в ее жизни. Но ей лишь изредка удавалось даже на короткое время задержаться мыслями на каком-то определенном человеке — его образ тут же уплывал куда-то, и все они призрачными толпами проносились мимо, сменяя друг друга, чуждые и далекие. С ней самой происходило то же самое. Она вновь как бы потеряла себя, не понимала ни своей судьбы, ни своей сути. Что расплывшееся тело, на которое она тупо смотрела сверху вниз, что руки со сцепленными пальцами, лежавшие у нее на коленях, что ее отец умер в лечебнице для душевнобольных, что она была любовницей лейтенанта, что где-то в богемском или моравском городишке или Бог знает где еще в этом мире живет человек, от которого у нее должен родиться ребенок… Все это было для нее таким же нереальным, как и сам этот ребенок, который уже много недель безжалостно подавал ей сигналы о своем существовании и чье сердце словно билось в ее собственном. Ей чудилось, что этого, еще не рожденного ребенка она когда-то раньше уже любила, хотя не знала, когда и сколько это длилось — часы или дни. Но теперь в ее душе ничего не оставалось от этой любви, как не ощущала она ни удивления, ни раскаяния из-за того, что дело обстояло именно так. Мать…

Тереза знала, что ей предстоит стать матерью, что она уже ею стала, но это ее как-то не касалось. Она спрашивала себя, может, все получилось бы иначе, если б ей достался этот женский жребий в других, более счастливых обстоятельствах, чем те, которые выпали на ее долю, если бы она, как другие матери, могла ожидать родов, будучи в более прочных отношениях с отцом ребенка — по крайней мере, внешне — или тем более супругой, в пристойном семейном доме. Но все это было для нее до такой степени немыслимо, что она не могла это отождествить с понятием «счастье».

Раз или два ей опять приходила в голову мысль — поскольку она теперь не ощущала в себе никакого намека на материнское чувство и никакого желания его ощутить, к тому же почти ничего не знала о младенцах, — а не могло ли все это быть лишь иллюзией, лишь заблуждением? Когда-то она не то читала, не то слышала, что бывает такое состояние, которое лишь похоже на беременность. Разве это так уж невообразимо в ее случае, раз ее душа ничего не знает об этом ребенке и не хочет знать, и то, что она физически перенесла в эти последние месяцы, было не чем иным, как раскаянием, укорами совести, страхом, в которых она не хотела себе признаваться и которые таким образом давали о себе знать? Но самым непостижимым было то, что она вовсе не хотела, чтобы время это побыстрее окончилось, более того, скорее даже побаивалась необходимости вновь очутиться в том мире, который она покинула. Сумеет ли она когда-нибудь вновь вернуться к нормальной жизни, вновь общаться с образованными людьми, заниматься каким-нибудь постоянным делом, быть женщиной, как все? Теперь она оказалась за пределами всякого бытия и всякой деятельности, и у нее не осталось никаких связей с миром, кроме связи с бесконечно далеким голубоватым кусочком неба, в который погружался ее взгляд, когда она сидела в уголке дивана, откинувшись на его спинку. Так разум Терезы метался, блуждал и грезил и с готовностью терялся в пустоте, словно предчувствуя, что как только она вернется к действительности, то ее встретят лишь заботы и горести.

Особенно задевало Терезу, что фрау Неблинг вроде бы вообще не замечает ее состояния, во всяком случае, никоим образом этого не показывает. В полдень обе женщины вместе обедали, потом фрау Неблинг уходила из дому и возвращалась лишь поздно ночью. Временами Терезу охватывало ощущение одиночества, словно внезапный ужас. И однажды ей пришло в голову почтовой открыткой пригласить к себе Сильвию. Однако, когда в следующее воскресенье та на самом деле приехала и спросила, может ли ее повидать, Тереза передала через фрау Неблинг, что она опять переехала, неизвестно куда.

Как-то раз, выглянув из окна, Тереза увидела своего брата, выходившего из-за угла. Едва успев отшатнуться в глубь комнаты, она несколько минут умирала от страха, что он ее увидел, войдет в дом и осведомится, здесь ли она. Потом устыдилась этой своей пугливости, вспомнив, что ему-то она меньше всех людей на земле обязана давать отчет. В остальном ей жилось хорошо и спокойно. Фрау Неблинг ни словом не намекнула на то, что дальнейшее пребывание Терезы под ее кровом может быть для нее неудобным или даже неприятным, денег Терезе покамест хватало, если будет нужно, она сможет и послать за врачом, который в любом случае будет помалкивать. Чтобы фрау Неблинг вдруг выгнала ее из дому вместе с ребенком, она считала немыслимым, а значит, и потом, живя здесь, можно будет все уладить.

В эти дни она иногда подумывала написать Альфреду, хотя и знала, что никогда этого не сделает. Тем не менее часто возвращалась к этой мысли, представляла себе, как он входит к ней, взволнованный, прямо-таки потрясенный ее судьбой. И мечтала дальше: он все еще ее любит, несомненно любит, и ее ребенка полюбит обязательно. Потом женится на ней, получит место сельского доктора, они заживут в красивой местности, она родит от него двоих детишек, нет, троих. Да разве не он, собственно говоря, является отцом и этого, ее первенца, которого она ждет? А тот, Казимир Тобиш, разве он действительно существовал? Разве в нем не чувствовалось что-то призрачное? Да не был ли он самим Сатаной? Альфред был ее другом, ее единственным другом, даже возлюбленным, хоть и не знал об этом. А его внешность чудесным образом преобразилась в памяти ее сердца. Его кроткое, слишком кроткое лицо облагородилось настолько, что стало походить на лицо святого. Голос его за давностью лет казался ей бархатным и необычайно чарующим, и когда она мысленно видела себя в его нежных объятиях на той обширной вечерней равнине, то ей тут же чудилось, будто они оба воспаряют над землей и медленно улетают в небо.

Апрельской ночью, дней на десять раньше, чем она ожидала, начались схватки. Она выпрыгнула из постели, постучала в дверь фрау Неблинг, однако той еще не было дома, подумала, что стоит спуститься вниз или хотя бы выйти на лестничную площадку и позвать домоправительницу. Но возле двери остановилась: боли утихли. Она вернулась в свою комнату и легла в постель. Однако спустя несколько минут боли возобновились. Может, еще не поздно поехать в больницу? Может, крикнуть из окна, чтобы подъехала какая-нибудь машина? А не пойти ли туда пешком? Ведь больница недалеко. Она опять поднялась, открыла шкаф, начала вынимать одежду и белье, но быстро утомилась, опустила руки и села. Вскоре начались новые, все более страшные боли, и она стала бегать по комнате, потом выскочила в прихожую, вернулась в комнату, прилегла, начала стонать и кричать. Решила, что ее услышали. Да и почему бы им не услышать? Разве с ней происходит что-то постыдное? Никто в доме не знал, кто она такая. Имя само по себе мало что значило. А все же — почему она назвалась своим настоящим именем? Почему вообще осталась в Вене? Разве не могла бы укрыться где-нибудь в деревне? И думала ли она, что это возможно — она в самом деле рожает? Она, Тереза Фабиани, дочь подполковника и дворянки, рожает ребенка? Значит, она действительно родит внебрачное дитя?

В открытой двери внезапно появилась фрау Неблинг с расширенными от страха глазами. Ну да, она еще на лестнице услышала крики Терезы. Что? Разве она кричала? О, это все пустяки. Ведь еще слишком рано. Минимум через десять дней. Просто она вскочила в ужасе, потому что ей приснился страшный сон. Фрау Неблинг удалилась. Тереза слышала, как та передвигала какую-то мебель, как ходила по соседней комнате — эти привычные звуки она слышала каждую ночь. Вот фрау Неблинг открыла окно и вновь закрыла. Тереза начала засыпать. Вдруг боль вновь ее разбудила. Чудовищным усилием воли она удержалась от крика, прикусила носовой платок и вцепилась в подушки. В своем ли я уме? — спросила она себя. Что я делаю, чего хочу? Ах, хоть бы я умерла. А может, и умру, и тогда все будет хорошо. Как мне жить с ребенком? И что скажет мой брат? В ее душе ожил весь позор ее девичьих лет. Ей показалось невероятным, страшным сном, что с ней произошли такие ужасные вещи, какие случались только с другими и о каких иногда писали в газетах или в романах, — что ее, Терезу Фабиани, должна была постичь та же участь. Разве уже было поздно положить этому конец? «Помогите! Помогите!» — вдруг закричала она. Вновь вскочила с постели, потащилась через соседнюю комнату к двери фрау Неблинг, прислушалась, постучала, ни звука в ответ.

Ей опять полегчало. Чего она, собственно, хотела от фрау Неблинг? Она ей не нужна. И никто ей не нужен. Она хочет быть одна и дальше жить так, как жила до сих пор. Так жить лучше. Потом опять легла в постель и тихо лежала, пока боли вдруг не набросились на нее с такой чудовищной силой, что она даже кричать не могла. Да и поздно уже было, наверное, звать кого-то на помощь. Нет, не надо никакой помощи. Она хотела умереть. Самое лучшее ей сейчас умереть, и ей, и ребенку, и с ней — всему миру.

Спасение пришло. Тереза лежала в смертельном и все же блаженном изнеможении. На столе горела свеча. Когда же она ее зажгла? Она не помнила. И ребенок был рядом. Он лежал с полуоткрытыми мигающими глазами на сморщенном некрасивом старческом лице и не двигался. Наверное, он был мертв. Наверняка даже. А если и не был мертв, то умрет через секунду. И это будет хорошо. Ибо и ей, матери, родившей его, надо умереть. У нее не хватило сил, чтобы повернуть голову, веки то и дело сами собой опускались, а дыхание было частым и коротким.

И вдруг ей почудилось, будто на лице ребенка что-то шевельнулось, ручки и ножки тоже задвигались, а рот скривился, как бы готовясь заплакать, и до ее слуха донеслось тихое жалобное повизгивание. Тереза перепугалась. Теперь, когда ребенок подал признаки жизни, его существование стало для нее тревожным, даже опасным. Мое дитя, подумала она. И это дитя было отдельным от нее, живущим для себя самого существом, у него было дыхание, зрение и голос, едва слышный повизгивающий голосок, который, однако, исходил от новой живой души, и это был ее ребенок. Но она его не любила. Почему же она его не любила, ведь это был ее ребенок. Ах, наверное, потому, что она устала, слишком устала, чтобы любить кого-нибудь вообще. У нее было такое чувство, словно она никогда уже не сможет до конца избавиться от этой усталости. «Чего ты хочешь в этом мире?» — спросила она мысленно, обращаясь к этому тихонько повизгивающему, сморщенному существу, в то же время протягивая к нему правую руку и пытаясь подтащить его к себе. Как тебе жить без отца и матери в этом мире и как быть мне с тобой? Хорошо, если ты сразу умрешь. Я всем скажу, что ты и не был жив. Кого это огорчит? Разве ты уже не был мертв? Разве я не ходила к трем или четырем женщинам, чтобы ты не родился на свет? Что же мне теперь делать? Бродяжничать с тобой на руках? Ведь я должна заботиться только о чужих детях. Надо мне было все же отказаться от тебя, и тогда ты не появился бы на свет. И ведь я тебя уже три или четыре раза убила до того, как ты родился. Что же мне делать с мертвым ребенком всю жизнь? Мертвые дети должны быть похоронены. Я вовсе не хочу выбросить тебя в окно, или в водоем, или в канал… Боже сохрани! Я хочу лишь так пристально на тебя посмотреть, чтобы ты понял, что ты мертв. Когда ты это поймешь, ты сразу уснешь и попадешь в царство вечной жизни. И очень скоро я последую за тобой. О, как много крови! Фрау Неблинг, фрау Неблинг! Ах, зачем же я ее зову? Найдут уж меня как-нибудь. Иди ко мне, малютка, иди, маленький Казимир… Ведь ты не станешь таким же подлым человеком, как твой отец, верно? Иди сюда, тут тебе будет удобно. А я тебя хорошенько укрою, чтобы тебе не было больно. Тут под подушкой так хорошо спится и так хорошо умереть. Еще одну подушку, чтобы тебе было теплее… Прощай, дитя мое. Один из нас никогда не проснется — или мы оба заснем навеки. Малыш мой, ведь я тебе добра желаю. Я была бы тебе плохой матерью. Я тебя недостойна. Тебе просто нельзя жить. Ведь мой долг — чужие дети. Для тебя у меня нет времени. Спи спокойно, спи спокойно…

Она проснулась рывком, как после страшного сна. Хотела крикнуть, но не смогла. Что произошло? И где ребенок? Разве его забрали у нее? Он умер? И похоронен? Что же она сделала с ним? И тут заметила рядом с собой гору подушек. Отбросив их, она увидела ребенка. Он лежал, широко открыв глаза, потом скривил рот, подергал носиком, пошевелил пальчиками и чихнул. Взволнованно дыша, Тереза почувствовала, что улыбается, и глаза ее застлали слезы. Она подтянула мальчика поближе к себе, обняла его и прижала к груди. Он приник к ней и начал сосать. Тереза глубоко вздохнула, огляделась вокруг, такого пробуждения у нее никогда еще не было. Утренний свет заливал комнату, с улицы доносился обычный шум, мир проснулся. Это мой ребенок, подумала Тереза, мой! И он жив, жив, жив! А кто даст ему грудь, если я умру? Ведь сама-то она хотела и должна была умереть. Но в ее жажде смерти было такое блаженство! Ребенок высасывал жизнь из ее души, он глотал ее жизнь, глоток за глотком, и ее губы высохли и потрескались. Она протянула было руку к чайной чашке, стоявшей на тумбочке еще со вчерашнего вечера, но побоялась, что помешает ребенку, и отдернула руку. А мальчик, словно поняв это, тут же отвалился от груди, так что Тереза смогла дотянуться до чашки и даже нашла в себе силы немного приподняться и поднести чашку к губам. Но другой рукой она прижимала к себе ребенка, прижимала крепко. И в ее памяти смутно возник тот далекий уже час, когда в тесном и неуютном гостиничном номере она была любовницей чужого мужчины и зачала этого ребенка. Тот час — и этот, та ночь — и это утро, то опьянение — и эта невиданная ясность… Неужели они связаны между собой? Она еще крепче прижала ребенка к себе и поняла, что он принадлежит ей одной…

Войдя в комнату, фрау Неблинг не выказала ни малейшего удивления. Не тратя времени на замечания или вопросы, она со сноровкой профессиональной акушерки тотчас занялась всем, что требовалось в данный момент, и тут выяснилось, что она и о многом другом тоже заранее подумала. Пришел доктор, приветливый пожилой господин, одетый несколько старомодно, сел возле кровати Терезы, обследовал ее в той мере, в какой это было необходимо, сделал распоряжения, дал рекомендации и на прощанье по-отечески рассеянно потрепал Терезу по щеке.

В тот первый день, да и следующие несколько дней Тереза была окружена такими уходом и заботой, которые не могла бы себе пожелать даже счастливая молодая роженица в благополучном доме своего супруга. Сама же фрау Неблинг после рождения ребенка прямо-таки преобразилась. Раньше такая молчаливая, теперь она болтала с Терезой как старинная приятельница, и, даже ни о чем не спрашивая, Тереза узнала многое о ее жизни, в том числе и о том, что она ангажирована одним опереточным театром на роли пожилых дам, но именно в эти недели она случайно не занята в спектаклях, что она трижды становилась матерью и что все ее дети живы, однако находятся на чужбине. Была ли она замужем, все ли ее дети от одного отца, об этом она ничего не сказала, так что и Терезе не пришло в голову рассказывать об отце ее собственного сына и о своем печальном любовном приключении. Если о материнстве и материнском счастье говорилось много, то о счастливой любви и любовных страданиях обеим женщинам почти нечего было сказать друг другу, словно они вообще не имели никакого отношения к материнским радостям и горестям. Доктор приходил еще несколько раз, и визиты его носили скорее дружеский характер. Оказалось, что вообще-то он был ветеринарным врачом и давнишним другом фрау Неблинг. Иногда рассказывал с суховатым юмором шутливые истории из своей практики, забавные случаи из жизни знаменитостей, а также двусмысленно острил, на что Тереза не обижалась. Ее часто посещала также молодая женщина, живущая в том же доме. То была бездетная супруга одного мелкого служащего, который целыми днями пропадал в своей конторе. Она сидела возле кровати Терезы и влажными глазами смотрела на мальчика, которого роженица прикладывала к груди.

Через неделю Тереза подумала, что пора, пожалуй, позаботиться о будущем, и тут выяснилось, что фрау Неблинг и в этом отношении оказалась весьма деятельной. В один прекрасный день к ним явилась пышнотелая, по-деревенски одетая женщина, которая объявила о своей готовности взять ребенка на свое попечение за относительно невысокую ежемесячную плату. Свою собственную дочку, восьмилетнюю, слегка косившую Агнессу, она захватила с собой, и румяные щеки девочки сразу внушили доверие к ее матери. Та сообщили, что частенько брала чужих детей на попечение Последний ребенок лишь совсем недавно покинул ее дом, поскольку родители обвенчались и взяли его к себе. Об этом она сказала с такой доброй улыбкой, словно считала чужую свадьбу благим предзнаменованием и для Терезы. И уже через несколько дней Тереза с ребенком на руках сидели рядом с фрау Неблинг в одноколке, которая везли их на вокзал. Вскоре после того, как они выехали из дому, на каком-то углу пешеход, переходя дорогу, бросил случайный взгляд на их коляску. Тереза из осторожности заранее села поглубже, чтобы спрятаться в тени откидного верха, однако огонек, мелькнувший во взгляде пешехода, показал ей, что он ее увидел и узнал, как и она его. То был Альфред, и первая встреча с ним после стольких лет и при таких обстоятельствах взволновала Терезу до глубины души. По счастливой случайности за секунду до этого фрау Неблинг взяла ребенка из ее рук. «Это был он», — пробормотала Тереза себе под нос и счастливо улыбнулась. Фрау Неблинг высунулась из коляски, посмотрела назад и обернулась к Терезе: «Молодой человек в серой шляпе?» Тереза кивнула. «Он все еще стоит там», — сказала фрау Неблинг со значением. И только тут Тереза сообразила, что фрау Неблинг наверняка сочла молодого человека в серой шляпе отцом ее ребенка. Тереза не стала ее разубеждать. Такое мнение было ей даже весьма кстати, и до самого вокзала она ехала, молча улыбаясь.

Поездка на «поезде-тихоходе» до места их назначения заняла меньше двух часов. Крестьянка, фрау Лейтнер, уже ожидала их на станции, и, миновав два ряда приветливых, еще не заселенных маленьких дач, они медленно прошли по деревне, а потом свернули на узенькую некрутую тропинку, которая привела их к утопающей в цветущих плодовых деревьях довольно солидной усадьбе, откуда, несмотря на небольшую высоту, открывался прекрасный вид. Деревня, представлявшая собой одновременно скромный дачный поселок, лежала внизу, железнодорожные рельсы убегали вдаль, а дорога через поле, петляя между холмами, ныряла в лес. Позади усадьбы тянулся луг вплоть до ближней каменоломни, заросшей по краю кустарником. В опрятной, чуть попахивающей затхлостью низкой комнате хозяйка усадьбы подала гостям молоко, хлеб и масло и сразу же принялась хлопотать вокруг младенца, одновременно объясняя во всех подробностях, как она собирается его кормить и обихаживать. Потом, оставив фрау Неблинг с ребенком, она показала Терезе дом, сад, курятник и амбар. Ее муж, долговязый и сутулый крестьянин с вислыми усами, пришел с поля, проронил лишь несколько слов, стеклянными глазами поглядел на ребенка, несколько раз кивнул, пожал Терезе руку и ушел. Восьмилетняя Агнесса, вернувшись из школы, обрадовалась, что в доме опять появился малыш, взяла его на руки, и все ее поведение показало, что и она уже прекрасно умеет обращаться с маленькими. А фрау Неблинг меж тем лежала на своем плаще под одиноко стоявшим в стороне от дома старым кленом, к стволу которого был прикреплен образок Девы Марии под стеклом и в рамке, окруженный венком из сухоцветов.

Часы летели незаметно, и, лишь когда приблизилась минута прощания, Тереза осознала, что ей придется расстаться со своим ребенком и что замечательный и при всех тревогах и заботах прекрасный период ее жизни раз и навсегда окончился. По дороге домой она не обменялась ни словом с фрау Неблинг, а войдя в свою комнату, где все напоминало ей о сыне, опечалилась так, будто вернулась с похорон.

Пробуждение на следующее утро было таким грустным, что ей больше всего захотелось тотчас снова поехать в Энцбах. Ей помешал лишь внезапно хлынувший ливень. На следующий день дождь опять лил как из ведра, прогремела гроза, и только на третий день ей удалось съездить к своему малышу. Весенний день был погожим, они сидели под открытым небом, оно было безоблачным, бледно-голубым и отражалось в глазах ребенка. Фрау Лейтнер долго беседовала с Терезой о всяких домашних и деревенских делах и об опыте, который она приобрела за долгие годы ухода за своими питомцами. Глава семьи на этот раз подольше посидел с ними, но оставался таким же молчаливым. Агнесса появилась лишь за обедом, сегодня она мало обращала внимания на ребенка и сразу опять умчалась. Тереза рассталась с малышом спокойнее и не с такой грустью, как в первый приезд.

Вечером того же дня Тереза сказала фрау Неблинг, что ей пора подыскивать новое место. Но оказалось, что та со свойственной ей предусмотрительностью уже и об этом позаботилась и приготовила некоторое количество подходящих адресов. На следующий день Тереза посетила несколько домов, к вечеру осталось лишь три, и она остановилась на том, где ее попечению поручалась лишь одна девочка семи лет. Отец ее был состоятельный коммерсант, мать — добродушная, слегка флегматичная женщина, сама девочка — послушная и хорошенькая, и Тереза сразу почувствовала себя в новом окружении необычайно спокойно. Она обговорила себе выходной в каждое второе воскресенье и один свободный вечер раз в две недели; до середины лета у нее не возникало никаких затруднений, пока в одно прекрасное июльское воскресенье мать девочки не попросила Терезу в этот день отказаться от выходного и выбрать себе любой будний день на следующей неделе. Но Тереза так безумно радовалась предстоящей встрече с малышом, что стала настаивать на своем праве чуть ли не грубо, что вообще-то было ей совсем не свойственно, и в конце концов добилась своего. Однако ей не оставалось ничего другого, как после истечения срока договора покинуть этот дом.

Она быстро нашла место воспитательницы в доме врача, где были две девочки и мальчик. Обе девочки, десяти и восьми лет, учились в школе, а учительница французского языка и учитель музыки давали им уроки дома. Мальчик шести лет был целиком предоставлен попечению Терезы. Дом был образцовый: благосостояние без излишеств, прекрасные отношения между супругами, все дети благонравные и воспитанные. И, несмотря на то что врач возвращался домой после очень напряженного рабочего дня, никогда не было слышно ни раздраженного, ни злобного слова, не бывало ни плохого настроения, ни тем более ссоры, с чем Тереза сталкивалась во многих других семьях.

Около середины августа ей удалось три дня провести с малышом. К несчастью, два из них были дождливые, и, пока она сидела несколько часов с хозяевами дома в душной комнате, ею начали овладевать скука и ощущение пустоты существования. Осознав это, она, словно гонимая нечистой совестью, вихрем помчалась к ребенку, который спокойно спал в своей колыбельке. В пасмурном свете дождливого дня его маленькое круглое личико показалось ей странно бледным, узким и чужим. Чуть ли не в испуге, она подышала на веки мальчика, и он скривил ротик, собираясь заплакать, а потом, увидев над собой знакомое лицо матери, заулыбался. Тереза, вновь просветлев, взяла ребенка на руки, стала его ласкать и тетешкать, плача от счастья. Фрау Лейтнер, растроганная этой картиной, пожелала ей много всяких благ и, главное, порядочного отца для мальчика. Но Тереза покачала головой и сказала, что у нее нет ни малейшего желания делить свое любимое дитя с кем бы то ни было. Мальчик принадлежал ей, и в будущем он должен принадлежать только ей одной.

После этих трех дней разлука показалась ей в три раза горше. И когда Тереза приехала в Земмеринг, где госпожа Реган с детьми поселились на лето, огорченное выражение ее лица не осталось не замеченным матерью ее воспитанников. В своей мягкой, приветливой манере, не задавая никаких вопросов, госпожа Реган выразила надежду, что Тереза на свежем горном воздухе вскоре вновь почувствует себя хорошо. Сделав вид, что растрогана, Тереза порывисто поцеловала ей руку, но сама тотчас решила ничем не выдавать своей тайны. Она и в самом деле пришла в себя быстрее, чем ей думалось, вернулись и здоровый цвет лица, и хорошее настроение, они совершали прогулки и даже далекие вылазки, и общение между отдыхающими было по-летнему непринужденным, так что Тереза перезнакомилась со всеми молодыми и пожилыми мужчинами, не дававшими себе труда скрывать свои симпатии и желания. Однако она оставалась равнодушной ко всем попыткам сближения и, когда уже в самом начале сентября вместе с семейством Реган вернулась в город, нимало не сожалела об этом и радовалась тому, что теперь вновь находилась поближе к сыну.

Те часы, которые она проводила в Энцбахе с перерывом от восьми до четырнадцати дней, опять приносили ей ничем не замутненное счастье. И то чувство пустоты и скуки, которое дождливым летним днем однажды овладело ею, больше ни разу не возвращалось к ней даже в самые пасмурные осенние дни. Она немного побаивалась поездок в Энцбах зимой, но потом была приятно удивлена. Оказалось, что нет ничего прекраснее, чем вид усадьбы, утопающей в снегу, когда с малышом на руках глядишь из хорошо натопленной комнаты сквозь запотевшие стекла на по-зимнему убеленный пейзаж с его спящими крестьянскими домиками и на крошечное станционное здание, от которого темные линии рельсов убегают в морозную даль. Потом пришли чудесные солнечные дни, когда она, удрав от городской дымки, радовалась не только простору и прозрачному воздуху, но и первому весеннему теплу и нежилась в солнечных лучах, сидя на скамье перед домом.

Потом пришла весна, и ей даже подумалось, что есть какая-то глубинная связь между развитием ее ребенка и пробуждением природы. Для Терезы первый день цветения вишен был тем днем, когда ее мальчик сделал несколько шагов от двери дома навстречу ей без всякой помощи. А день, когда в саду белой дачи «Добрый покой» на Банхофштрассе с розовых кустов сняли соломенное укрытие, был тем днем, когда у Франца прорезался второй зуб. И один из последних апрельских дней — ибо зима в тот год была долгая, — когда сады, леса и холмы Энцбаха встретили ее первыми зелеными побегами, был тем днем, когда ее мальчик впервые захлопал в ладоши, увидев в открытое окно, подле которого он стоял, поддерживаемый фрау Лейтнер, свою маму, спешившую к нему по лугу с небольшими пакетами в руках, — ведь всегда приходилось что-то привозить. А в тот июньский день, когда они рвали в саду первые вишни, малыш впервые произнес несколько связных слов.

Три следующих года прошли так размеренно, что позже в памяти Терезы они как бы слились воедино — одна весна с другой, лето с летом, осень с осенью, зима с зимой, хотя или, вернее, потому, что она вела своего рода двойную жизнь: одну как воспитательница в семействе Реган, другую как мать маленького мальчика, отданного в деревню на попечение крестьянской семьи. Когда она проводила день в Энцбахе, то еще по дороге туда все, что она оставляла в городе — супругов Реган и их детей, их дом, свою комнату, в которой жила, и весь город, — погружалось в какой-то зыбкий туман и становилось явью, лишь когда она сходила с поезда, а зачастую не раньше, чем открывала дверь в квартиру.

Но когда Тереза сидела за столом с семейством Реган, занималась с детьми или гуляла с ними, а также вечером, когда, устав после дневных трудов, могла наконец прилечь, то мысленным взором видела энцбахские просторы в летнем блеске или зимнем оцепенении и усадьбу на холме, то утопающую в зелени, то укрытую снежным покровом, клен с Девой Марией, обрамленной венком, на его стволе, супружескую пару Лейтнер на скамье перед домом или у печки в комнате с низким потолком — все это представало перед ней как нереальный, сказочный мир. И каждый раз ей казалось чудом, когда, поднявшись по пологой тропинке к усадьбе Лейтнеров, все, что она покинула несколько дней или недель назад, оказывалось на месте и она могла подержать на руках или на коленях своего мальчика, такого же, и в то же время раз от разу меняющегося. Иногда, если она на какое-то время закрывала глаза, а потом открывала, ей мерещилось, будто на руках у нее сидел совсем не тот ребенок, какого она себе представляла с закрытыми глазами.

Однако ей не всегда было так хорошо в Энцбахе, как мыслилось от тоски по мальчику. У Лейтнера случались плохие дни, да и жена его, большей частью приветливая и чересчур разговорчивая, иногда бывала такая мрачная, прямо-таки злобная, словно ее подменили, а если Тереза выказывала малейшие признаки недовольства, то набрасывалась на нее, кричала, что с ее сыном у нее столько хлопот, а она не видит ни благодарности, ни достойной оплаты. Даже после неоднократного повышения суммы на питание мальчика бывали недоразумения разного сорта. Один раз Терезе не сообщили о легком недомогании ребенка, в другой раз насчитали такие расходы на лекарства, которые явно не соответствовали истинным, и Терезе начинало казаться, что фрау Лейтнер отнюдь не так внимательна к ребенку, как надо бы. Случались и мелкие стычки на почве ревности не только между Терезой и фрау Лейтнер, но и между Терезой и маленькой Агнессой. И Тереза прямо в лицо им высказала свою обиду на то, что они обе так обласкивают ее сына, словно хотят его настроить против нее. Иногда причиной плохого настроения и непонимания друг друга бывала плохая погода. Сильно раздражало, что приходилось сидеть с мокрыми ногами в холодном или слишком жарко натопленном помещении, где пахло плохим табаком; табачный дым ел глаза и наверняка был вреден для ребенка. Не так уж редко Тереза ловила себя на мысли, что ехать в Энцбах было необязательно, и на самом деле пропускала одно-другое воскресенье. Зато в другие дни не могла найти себе места от тоски по малышу, и в этой тоске было так много страхов, что ночью ей снились дурные сны.

Но в целом это была все же прекрасная пора. И Тереза частенько думала о том, что все-таки ее положение лучше, чем у тех матерей, которые могли всегда оставаться с ребенком и не умели ценить это счастье, в то время как для нее, Терезы, свидание с ребенком всегда означало праздник, по крайней мере, его предвкушение.

В доме Реганов ей по-прежнему жилось очень хорошо. Глава семьи, трудолюбие которого имело оттенок самодовольства, постоянно был любезен, несмотря на свою перегруженность служебными обязанностями, госпожа Реган всегда держалась как хоть и весьма требовательная, но отнюдь не вздорная и в целом справедливая хозяйка дома, девочки были живые, но прилежные, послушные и привязанные к своей воспитательнице, мальчик был более тихий и очень музыкальный, так что в свои восемь лет вполне справлялся с партией фортепиано в квартетах Гайдна и Моцарта на семейных музыкальных вечерах. Тереза частенько играла с ним в четыре руки и в такие вечера получала свою скромную долю аплодисментов. В атмосфере труда, порядка и стабильности, которая ее здесь окружала, она стала больше, чем раньше, думать о собственном самообразовании и выкраивала время понемногу заниматься игрой на рояле и французским языком.

В этой упорядоченной жизни случались небольшие события, разнообразившие монотонные будни. Несколько раз в Вену приезжала фрау Фабиани, дабы лично вести переговоры с редакторами и издателями, и семейство Реган любезно настояло на том, чтобы пригласить матушку фройляйн Фабиани к обеду. По этому случаю фрау Фабиани держалась безупречно, прямо-таки изысканно, и упомянула также о сыне, студенте-медике, который, несмотря на свою молодость, уже начинает играть политическую роль в университете и недавно по случаю студенческого вечера произнес речь, вызвавшую много откликов.

После одного из таких визитов Тереза в центре города повстречала брата, с которым не виделась несколько месяцев, и они поговорили о матери. О ее последнем романе, печатающемся в одной из венских газет, Карл отозвался насмешливо-уничижительно. Тереза почему-то обиделась. Попрощались они холодно. На ближайшем углу Тереза обернулась, и ей бросилось в глаза, как сильно брат изменился в худшую сторону за эти годы. Одевался он, пожалуй, изысканнее, чем раньше, однако слегка согбенная шея, слишком длинные, плохо подстриженные и ниспадающие на воротник волосы, торопливая, почти подпрыгивающая походка придавали его фигуре что-то неблагородное, неуверенное, лакейское, к чему Тереза всегда испытывала отвращение.

Поначалу она несколько раз вспоминала, что надо бы навестить фрау Неблинг, и как-то вечером пошла в оперетту, билет на которую подарила ей сама актриса. Фрау Неблинг играла роль стареющей, похотливой, разодетой в пух и прах бабенки, пела скрипучим голосом, совершенно ей не свойственным, и вела себя на сцене так, что Терезе было за нее стыдно. Она даже содрогнулась при мысли, что один из сыновей фрау Неблинг может вернуться из-за границы и увидеть собственную мать в таком неприличном обличье — скачущую по сцене, не в меру нарумяненную, с порочными жестами и взглядами, ведь над ней смеются даже ее партнеры, как подметила Тереза.

Однажды на улице ей померещилось, будто навстречу идет Казимир Тобиш. Но она обозналась: между отцом ее ребенка и проходившим мимо господином почти не было сходства. Однако когда такие ошибки случились два-три раза подряд и всякий раз Тереза ощущала одинаковое мучительное возбуждение, то она поняла, что в глубине души просто боялась встречи с Казимиром Тобишем. Словно он, именно он не должен был ничего знать о ее нынешней жизни, в особенности же о существовании ребенка, его ребенка. А вот облик другого, кого она очень бы хотела увидеть, Альфреда, никогда не мерещился ей в случайном прохожем. Она точно знала, что он живет в том же городе, тем не менее судьба ни разу не предоставила им случая встретиться.

Летние месяцы с семейством Реган, хотя они и проводили их на разных горных курортах, странным образом позже слились для Терезы в одно лето, и мужчины помоложе или постарше, на лоне природы пытавшиеся сблизиться с ней, в ее воспоминаниях мало отличались друг от друга. Причина того, что никому из них эти попытки не удались, заключалась не столько в ее собственном сопротивлении, осторожности или холодности — поскольку в противоположность некоторым прежним и будущим периодам ее жизни в эти годы чувства ее точно спали мирным сном, — сколько в подчиненном положении, из-за которого вновь и вновь в самом начале срывалось продолжение едва зародившейся связи или завершение чуть дальше продвинувшейся. Так что иногда в ней шевелилась зависть к женщинам с более счастливой судьбой — к тем дамам, которые теплыми летними вечерами, когда воспитательница с детьми уже должны были вернуться в свои комнаты, могли прогуливаться по большой освещенной площади перед отелем столько, сколько им было угодно и с кем угодно, а также удаляться в темноту. Она видела и слышала, что, конечно, было для нее уже не ново, как женщины, матери, юные девушки обменивались с мужчинами многозначительными взглядами, вели двусмысленные разговоры, и знала, что за этим воспоследует. Сама госпожа Реган, хотя была все еще привлекательной, даже обворожительной женщиной, относилась к тем немногим, кто как бы вовсе не замечал окружающей атмосферы, благодаря чему и Тереза чувствовала себя тоже спокойной, огражденной, даже, может быть, защищенной.

Ничто не указывало на близящуюся перемену. Супруги Реган по-прежнему обращались с ней дружелюбно, даже сердечно, между Терезой и девочками, особенно старшей, возникло нечто вроде дружбы, а игра в четыре руки с одаренным мальчиком стала любимым занятием, как вдруг в июне, незадолго до отъезда за город, госпожа Реган пригласила ее в свою комнату и объявила — правда, немного смущенно, но все же вполне владея собой и довольно холодно, — что они решили взять в дом гувернантку-француженку и потому, естественно, к большому их сожалению, вынуждены отказать ей, Терезе, в месте. Конечно, никакой срочности нет, у нее есть недели или месяцы, пока она не найдет себе подходящего места, а что касается ближайшего времени, то Терезе предоставляется право самой решить, поедет ли она с ними в Доломитовые Альпы или же — что ей в этих обстоятельствах, вероятно, будет приятнее — захочет устроить себе настоящие каникулы.

Тереза стояла белая как мел. Пораженная в самое сердце, она, однако, тут же объявила, ничем не выдавая своего волнения, что не воспользуется любезностью госпожи Реган и хочет покинуть дом, если это возможно, еще до истечения полагающихся двух недель.

Ей самой было странно, что пережитое потрясение оказалось недолгим, что она уже спустя час почувствовала некоторое удовлетворение, если не настоящую радость от предстоящей перемены в ее жизни. И вскоре призналась самой себе, что отнюдь не была в этом доме так счастлива, как ей иногда хотелось верить, и в случайном разговоре с фройляйн Штайнбауэр, воспитательницей в доме друзей семьи Реган — пожилой и озлобленной старой девой, — произошедшем в эти же дни, легко дала себя убедить, что ее просто использовали и выставили на улицу и что такова судьба всех женщин их сословия. Ровная вежливость госпожи Реган казалась ей теперь смесью безволия и лживости, а самодовольная и высокомерная суть известного доктора, как она теперь поняла, всегда была противна ее душе, их сын, хотя и весьма одаренный музыкально, был умственно отсталым ребенком, обе дочери, хотя им нельзя отказать в прилежании, были весьма посредственными детьми, младшая уже слегка испорчена, а старшая не лишена коварства. И что госпожа Реган давно уже посвятила девочек в предстоящие перемены в их жизни, в этом вряд ли могут быть какие-либо сомнения. Везде ложь и вероломство.

Тереза покинула дом с горечью в сердце и поклялась себе никогда больше не ступать на его порог.

Следующие недели Тереза провела в Энцбахе со своим мальчиком. Деревенская жизнь успокоила ее и поначалу так пришлась ей по сердцу, что она решила покуда давать уроки детям дачников, а позже, может быть, вообще остаться жить в этом поселке. На этот раз у нее было такое чувство, что она сможет общаться с простыми и большей частью дружелюбно настроенными к ней людьми гораздо лучше, чем с горожанами, чьих детей она должна была воспитывать и которые потом выставляли ее за порог.

Среди местных жителей было несколько таких, с кем она изредка любила поговорить, и они относились к ней и ее сыну с известной приязнью. Уже давно она познакомилась с двоюродным братом фрау Лейтнер, Себастьяном Штойцером, довольно молодым человеком, который недавно овдовел. Он был привлекателен, хорошо сложен, достаточно состоятелен и подыскивал себе новую жену, которая взяла бы на себя заботы о его усадьбе и домашнем хозяйстве. Обстоятельства сложились так — не совсем случайно, конечно, — что он частенько заглядывал к Лейтнерам и своей непринужденностью с некоторой долей юмора понравился Терезе, к тому же он так трогательно неуклюже возился с ее малышом. Его растущая симпатия к Терезе была для всех очевидна. Фрау Лейтнер не сочла нужным воздерживаться от прозрачных намеков, и бывали часы, когда Тереза всерьез подумывала, не связать ли себя с Себастьяном Штойцером брачными узами. Но чем чаще он показывался ей на глаза и чем откровеннее выражал свои чувства, в особенности когда на прогулке он неожиданно грубо и страстно прижал ее к себе, тем быстрее она поняла, что с ним никогда не будет у нее душевной гармонии, и так ясно дала ему это почувствовать, что он раз и навсегда прекратил свои попытки. А когда он исчез и на нее опять напала тоска, она начала упрекать себя за то, что общество малыша не заполняет целиком ее жизнь. Но вскоре успокоила себя тем, что при всей любви к ребенку она просто не способна долго сидеть без дела, а кроме того, не имела права вести столь праздную жизнь на природе, не думая о работе и, главное, о заработке.

И вот лето еще далеко не кончилось, когда она поступила на новое место, а именно в дом, который на первый взгляд показался ей довольно изысканным, в качестве то ли воспитательницы, то ли компаньонки к четырнадцатилетней девочке. Уже спустя несколько дней после ее появления в доме она поехала с матерью и дочерью в небольшой курортный городок в Штирии, где они поселились в плохонькой и даже не совсем опрятной гостинице, а глава семьи, высший государственный чиновник, остался в Вене. Баронесса держалась с Терезой вежливо, но была крайне немногословна. В городке жили почти одни пожилые, больные подагрой люди. Один тощий и плохо одетый шестидесятилетний господин на костылях, который, к удивлению Терезы, носил фамилию знаменитого, древнего венгерского аристократического рода, иногда после обеда присаживался за их стол и беседовал с дамами на своем родном языке, а больше они ни с кем не общались. Баронесса так экономила на еде, что Терезе вспоминались самые грустные дни ее юности. Изредка, оставшись наедине со своей воспитанницей, Тереза пыталась завязать с ней светский разговор в шутливом тоне — об особах, встреченных ею на променаде и в курортном парке, или о каком-то забавном случае. Но девочка была, очевидно, не способна хотя бы понять простую безобидную фразу, и пустой, если не сказать, глупый ответ — это было все, чего удавалось добиться Терезе.

В самую жару они вернулись в Вену, и трапезы отнюдь не стали более интересными благодаря участию в них хозяина дома, который с Терезой вообще не разговаривал. Когда она впервые получила возможность поехать в Энцбах, то вздохнула с таким облегчением, словно сбежала из тюрьмы. Издали дом баронессы, в котором она теперь обречена была жить, представлялся ей еще более противным, чем раньше, даже просто ужасающим, и она не могла понять, как она выдержала там так долго. Из-за присущей ей некоторой пассивности, а может, и в какой-то степени поддавшись очарованию аристократической фамилии, она все откладывала и откладывала свой уход, пока наконец под Рождество ей не вручили такой постыдно ничтожный денежный подарок, что ее терпение лопнуло, и она уволилась.

Однако тут для Терезы наступило плохое время. Словно судьбе вздумалось показать ей изнутри весь набор гадостей и подлостей в буржуазных семьях. А может, просто ее глаза мало-помалу открылись пошире, чем раньше? Три раза подряд она имела случай наблюдать рушащиеся браки. Сначала это были совсем еще молодые супруги, которые, невзирая на присутствие за столом двух ребятишек шести и восьми лет и не обращая ни малейшего внимания на Терезу, говорили другу в лицо такие ужасные вещи, что она боялась умереть со стыда. При первой ссоре она просто встала и вышла из-за стола. Несколько дней спустя, когда она вновь попыталась сделать то же самое, супруг вернул ее, потребовав, чтобы она осталась, так как ему обязательно нужен свидетель оскорблений, которыми осыпает его жена. В следующий раз с таким же требованием к Терезе обратилась жена. Оба часто устраивали у себя в доме вечеринки; в этом случае они разыгрывали перед приглашенными счастливую супружескую пару. Но иногда — и это было для Терезы самым непонятным — они и на самом деле прекрасно ладили друг с другом, так что Тереза была свидетельницей не только взаимных оскорблений, но и нежностей, которые задевали ее еще больше и казались куда отвратительнее, чем обычные ссоры.

Следующее место работы в ухоженном и богатом доме, где для нее оставалась тайной профессия мужа, который и вечерами редко бывал дома, поначалу ей показалось неплохим. Семилетняя девочка, вверенная заботам Терезы, была смазлива, доверчива и умна, а ее мать, иногда целыми днями не выходившая из своей комнаты, зато другие дни с утра до вечера проводившая вне дома и, по-видимому, вообще не заботившаяся о дочери, что у Терезы совершенно не укладывалось в голове, была особенно приветлива с ней. Эта приветливость все возрастала и постепенно приняла такую форму, которая вызвала у Терезы сначала изумление, потом отвращение и, наконец, страх. Однажды утром, после ночи, в течение которой ей пришлось держать дверь своей комнаты забаррикадированной, она буквально сбежала из дома и с вокзала, откуда уезжала на несколько дней к сынишке в Энцбах, отправила письмо хозяину, сообщая, что ей пришлось неожиданно поехать к заболевшей матери.

На следующем месте работы воспитательницей двух толковых мальчиков семи и восьми лет именно поведение хозяина сделало невозможным ее дальнейшее пребывание в доме. Поначалу ей казалось, что она просто ложно истолковывает некоторые его взгляды и якобы случайные прикосновения, тем более что отношения между мужем и молодой, все еще очень хорошенькой женой казались ничем не омраченными. Но вскоре Тереза перестала заблуждаться относительно намерений супруга, который ей в остальном вообще-то нравился, она должна была сознаться самой себе, что долго не смогла бы — или даже не захотела бы — оказывать ему сопротивление, пока наконец крайне грубая попытка добиться интимной близости, на которую он осмелился как-то вечером, когда его супруга и дети находились в соседней комнате, исполнила ее больше страхом, чем отвращением и вновь заставила поспешно ретироваться.

И вот она попала в так называемый большой дом — посредница сочла это для Терезы особым и в какой-то степени незаслуженным везеньем, за что хотела получить особый гонорар. Директору банка Эмилю Грайтлеру перевалило за пятьдесят; это был мужчина с вежливыми и любезными манерами, сдержанный почти как дипломат. Его супруга, дама отцветшая и неказистая, обожала мужа неразделенной любовью и восхищенно смотрела на него снизу вверх. Детей у них было четверо. С двумя старшими, один — студент права, второй — будущий банкир, Терезе нечего было делать, а тринадцатилетняя девочка и младший сын девяти лет посещали обычную школу и, кроме того, имели такое количество частных учителей, что работа Терезы ограничивалась проводами обоих детей в школу и обратно, а также совместными прогулками. Она бы очень хотела поближе сойтись с девочкой, но та, похожая на отца и при всей своей детскости недоступная, как и он, осталась равнодушной к ее почти материнским нежностям. Сначала Тереза обижалась, а потом и сама стала суше, даже строже относиться к девочке, чем ей бы хотелось, пока наконец не сложились прохладные ровные отношения, при которых лишь изредка жалкая раздраженная вспышка со стороны Терезы или высокомерная замкнутость со стороны Маргарет напоминали о прежней напрасной, наполовину бессознательной борьбе друг с другом. Девятилетний Зигфрид был веселый и для своего возраста удивительно остроумный мальчик, которому Тереза частенько выговаривала за его дерзкое поведение, однако не могла не смеяться вместе с другими его забавным выходкам и выражениям.

У нее оставалось много времени для себя, но господам не нравилось, если она надолго уходила из дома, и, хотя в ней редко нуждались, она должна была всегда находиться в их распоряжении. В доме часто собирались более или менее многочисленные гости, выходить к которым ей, как правило, не полагалось. Но к концу традиционного карнавала хозяева затеяли бал, при подготовке которого фрау Грайтлер, слегка прихворнувшая, несколько раз обращалась к Терезе за помощью, поэтому не могла не разрешить воспитательнице участвовать в торжестве. Лишь после перерыва ее пригласил на танец красивый молодой человек со светлыми усиками, его примеру последовали оба старших сына хозяев, будущий юрист и банковский служащий, другие гости тоже с ней танцевали, молодой блондин подходил снова и снова и в своей нагловатой манере развлекал ее веселыми историями, драгунский лейтенант подвел ее к буфету, подал ей бокал шампанского и чокнулся с ней, кудрявый брюнет с небольшим романтичным шрамом на лбу, который во время танца совершенно нахально прижимал ее к себе, но не проронил ни слова, в три часа утра отважился на такие прозрачные намеки, что она залилась краской до корней волос и не нашлась что ответить. Наконец тот блондин откровенно попросил ее о свидании. Тереза отказала, но в течение нескольких дней после бала, выходя на улицу, каждый раз надеялась встретить его, и, когда он неделей позже нанес визит ее хозяевам, о чем потом за столом говорилось, как и о других визитах, она испытала нечто вроде разочарования, однако оно относилось не столько к упущенному свиданию, сколько к другим невольным и не по ее вине произошедшим упущениям последних лет, которые она теперь вдруг осознала.

Поскольку выплата жалованья в доме Грайтлеров обычно задерживалась на несколько дней, Тереза не обратила внимания, когда однажды прошел целый месяц, а жалованья она не получила. Но когда жалованья не выдали и в следующий раз, Тереза, которой нужны были деньги, сочла возможным напомнить госпоже Грайтлер о сроках. Ее попросили подождать всего несколько дней, и вскоре она действительно получила большую часть денег. Она бы успокоилась, если б в тот же день служанка не спросила у нее, сколько ей остались должны. До сих пор у нее был принцип: никогда не пускаться в разговоры о «господах» с обслугой дома, в котором и сама работает. Однако на этот раз не смогла устоять перед искушением и скоро узнала, что семья Грайтлер в долгу как в шелку, что, например, даже счет от кондитера за последний бал не был оплачен. Тереза просто не могла и не хотела этому верить, потому что в доме все шло своим чередом. Сервировка стола оставалась изысканной, еда превосходной, часто принимали гостей, коляска стояла перед домом, летние туалеты для мадам были заказаны, как обычно, у лучшего портного. В настроении господина Грайтлера не произошло никаких изменений. Он, как и прежде, держался с женой и детьми с тем же несколько прохладным и безучастным дружелюбием, не проявлял ни малейшей суеты или раздражения, за столом обсуждались планы летнего отдыха, и не было никаких признаков, заставляющих предположить, что предстоит какая-то значительная перемена в укладе семьи. Но в мае господин Грайтлер однажды уехал, что случалось достаточно часто, как обычно, попрощался со всеми в отличном расположении духа и пообещал вернуться через десять дней. В его отсутствие сначала ничего в доме не изменилось, пока однажды ранним утром Терезу не разбудила и не заставила прислушаться и встать с постели странная суета в прихожей. Спустя два часа служанка сообщила ей, что и госпожа Грайтлер уехала. За обедом старший сын рассказал о внезапной болезни дальнего родственника. Однако еще до вечера госпожа Грайтлер вдруг вернулась — бледная как полотно и заплаканная. Больше невозможно было скрывать, что произошло. Вечерние газеты сообщили: банк лопнул, господина Грайтлера арестовали в то же утро прямо в поезде в двух часах езды от Вены. Госпожа Грайтлер предложила Терезе немедленно покинуть дом, но Тереза испросила разрешения остаться, пока не найдет себе другое место. Ее чрезвычайно удивило, с какой быстротой все члены семьи сумели приспособиться к перемене обстоятельств, которая внешне совсем не была заметна. Еду подавали на стол такую же хорошую, как и прежде, дети продолжали ходить в школу, Маргарет оставалась столь же высокомерной, Зигфрид отпускал свои шуточки, учителя приходили в привычные часы, посетителей тоже хватало. Правда, среди них были и такие, каких раньше никто в доме не видел, другие же не появлялись вообще. Когда Тереза уходила, госпожа Грайтлер, именно в эти трудные для нее дни неожиданно проявившая выдержку и энергию, от всего сердца пожелала ей доброго пути, но очередное жалованье, разумеется, так и осталось невыплаченным.

Она согласилась на первое попавшееся место в качестве «фройляйн» при трех совершенно невоспитанных мальчишках от шести до десяти лет, с которыми ей приходилось тяжко во всех отношениях. Их отец, страховой агент, бывал дома только вечерами, и всегда в плохом настроении, мать — толстая, глупая и на первый взгляд флегматичная особа, которая, однако, по два-три раза в день, словно на нее находило, начинала орать на детей, ссориться с каждым, кто попадался ей на глаза, а Терезу отчитывала, как мальчишку-рассыльного, чтобы потом вновь впасть в своего рода летаргию, из которой ее не могли вывести ни обязанности хозяйки дома, ни ужасный шум, поднимаемый сыновьями, так что вся ответственность ложилась на плечи Терезы. Она выдержала два месяца такой жизни, а потом уволилась и поехала в Энцбах.

Дело было не только в общем недовольстве жизнью и усталости после всех треволнений последних месяцев. Дело было также во внезапной, не совсем свободной от угрызений совести тоске по Францу, которая на этот раз так властно звала к нему. Последние три года она слишком мало о нем заботилась, почти устранилась от сердечного участия в его жизни. Как ни старалась она — и, наверное, имела на это право — успокоить себя тем, что у нее не хватало времени, что из-за ее собственного физического и душевного состояния короткая поездка в Энцбах даже в выходные дни казалась ей утомительной, самой-то ей было совершенно ясно, что слишком часто желание повидаться с мальчиком не было таким уж горячим, более того, за недели разлуки он становился для нее все более чужим и далеким, и относительно небольшие материальные обязательства перед фрау Лейтнер иногда представлялись ей непосильным грузом. И все это она опять-таки извиняла тем, что привязанность Франца к своей опекунше подчас казалась ей более сильной, чем к ней самой, что он постепенно становился настоящим крестьянским мальчишкой и что, несмотря на это, иногда в чем-то походил на того жалкого человека, каким был его отец. В последнее время к этим волнениям все чаще примешивалось известное чувство вины, ей казалось, будто она должна загладить какой-то свой проступок перед малышом, будто за слабость и ненадежность ее материнского чувства когда-нибудь придется поплатиться и ей, и мальчику. Поэтому она с робостью поднималась на холм к лейтнеровской усадьбе, чего уже давно не случалось. Внезапно ее охватил страх: ей померещилось, что малыш заболел. Она и на самом деле почти три недели не получала о нем известий. Или, может быть, он вовсе не хотел ее видеть? И скажет: «Зачем ты все время приезжаешь? Ты мне больше не нужна».

И она зарыдала, когда он радостно бросился к ней навстречу, и прижала его к сердцу, словно обрела навсегда. Фрау Лейтнер, перепуганная плохим видом Терезы, тоже встретила ее сердечнее, чем обычно, и настоятельно посоветовала до осени все же остаться за городом. Тереза была до такой степени измучена физически и душевно, что тут же согласилась, и уже в первые дни почувствовала себя лучше. Сын давно не доставлял ей столько радости, как в этот раз, а все чуждое в нем как будто испарилось. Он по собственной воле отправлялся с ней на прогулки, чего раньше никогда не делал, и смотрел на нее, в сущности впервые, открыто и доверчиво. Мальчик уже два месяца ходил в школу, и учитель, с которым она поговорила, назвал его умным и сообразительным ребенком. Фрау Лейтнер купила ему все необходимое для школы. А поскольку оставался долг еще и за питание мальчика, то Тереза не могла больше откладывать оплату и впервые была вынуждена попросить свою мать о помощи. Какое-то время о деньгах не было ни слуху ни духу, из-за чего и отношение к Терезе, и настроение фрау Лейтнер и в особенности ее мужа начало меняться в худшую сторону. Сумма, которую мать прислала в ответ на новое напоминание, была так мала, что ее не хватило. Тереза заплатила только часть долга. Обстановка в семье Лейтнер ухудшалась с каждым днем, Тереза поняла, что жить в Энцбахе ей больше нельзя, и необычайно жарким августовским днем, всего через десять дней после приезда, вернулась в Вену, чтобы опять приступить к работе на новом месте — первом попавшемся, какое ей предложат в ответ на ее письменные запросы.

Две девочки, четырех и шести лет, доверенные попечению Терезы, причиняли ей много хлопот, тем более что их мать, которая целыми днями работала в каком-то бюро, приходила домой лишь поздно вечером. Отец их находился якобы в деловой поездке, писем от него никогда не приходило, и Тереза вскоре сообразила, что он навсегда уехал от своей супруги, женщины непривлекательной и ворчливой. Младшая девочка была болезненная, ночами часто плохо спала, что, по-видимому, совсем не мешало ее матери, спавшей в соседней комнате. Когда Тереза однажды завела речь о том, что не худо бы посоветоваться с доктором, мать накричала на Терезу, заявив, что сама знает, что ей делать; слово за слово, и Тереза уволилась. Она не предвидела, что прощание с маленькой болезненной девочкой так глубоко ее огорчит, и еще долго потом вспоминала бледное трогательное личико малышки и улыбку, которой та благодарила ночью свою воспитательницу, всхлипывая и обнимая ручонками ее шею.

Она не хотела ехать в Энцбах раньше, чем сможет отдать фрау Лейтнер остаток долга, а поскольку не смогла быстро найти новое место, решила остановиться на короткий срок в маленькой гостинице. Никогда еще не жила она в более нищенской и захламленной комнате. Спала, не раздеваясь. К несчастью, все эти дни, когда она спускалась и поднималась по лестницам, обходя сотни улиц в поисках нового места работы, дождь лил не переставая. На этот раз она не хотела соглашаться на что попало: лучше перебиться некоторое время, чем вновь попасть в дом, в котором она не сможет жить. Случилось так, что в домах, где она понравилась и где ей бы хотелось остаться, ее не взяли: как она поняла по глазам хозяев, из-за нищенской одежды. Что ей было делать? Еще раз обратиться за помощью к матери, чтобы та опять отделалась жалкой подачкой? Нанести визит брату, с которым у нее годами не было уже никакой связи? Пойти попросить денег к одной из дам, у которых раньше работала? От всего этого Тереза приходила в ужас. Она не знала, откуда ей ждать помощи. И бессонной ночью, лежа в одежде на жалкой развалюхе, служившей теперь ее ложем, она опять, как много лет назад, подумала, что надо продавать свое тело. Она думала об этом, как о чем-то обыкновенном, только трудно выполнимом. Разве она все еще оставалась женщиной? Разве она ощущала хотя бы малейшее желание лежать в объятиях мужчины? Та убогая жизнь, которую она вела, — не принадлежа самой себе, не имея родного дома, будучи матерью, вынужденной воспитывать и оберегать чужих детей вместо своего, которая сегодня не знает, где сможет преклонить голову завтра, которая обретается среди переживаний, хлопот и тайн чужих людей, то ли в качестве случайного доверенного лица, то ли в качестве намеренно посвященной, чтобы на следующий день быть выставленной на улицу, — да разве такое существо имело право на человеческое, на женское счастье? Она была одинока и осуждена на одиночество. Был ли на свете кто-нибудь, кого она любила? Ее ребенок? Но ее материнское сердце было изношено, как и ее душа, как ее тело и все, что было на нем надето. И красота ее — ах, на самом деле она никогда не была по-настоящему красивой, — ну, ее миловидность, ее молодость тоже остались в прошлом. Тереза почувствовала, как губы сами собой сложились в горькую улыбку. Ей было двадцать семь лет. Не слишком ли рано отказываться от всякой надежды? Ей вспомнился тот бал в доме Грайтлеров — это было совсем недавно, а сколько сердец она тогда покорила!

В тишине темной комнаты, где слышался только непрерывный шум дождевых капель, ударяющихся о стекла окна, накрывшись поношенным пальто и закутавшись в жалкие гостиничные покрывала и собственную одежду, она вдруг вновь ощутила свое тело, свою кожу, свою пульсирующую в жилах кровь с такой обжигающей силой, какую ей вряд ли случалось ощутить в теплой ванне или в давно уже забытых объятиях любимых мужчин.

Наутро она проснулась словно после какого-то сладострастного сна, который, однако, никак не могла припомнить в подробностях. Пребывая в таком настроении, исполненная вновь проснувшегося мужества, она отважилась пойти к портнихе, знакомой ей по лучшим временам. Ее встретили с величайшей предупредительностью. Чтобы оправдать свой несколько неприглядный вид, она рассказала историю о пропавшем чемодане; по ее просьбе ей сшили за сутки простой, но ладный костюм, не настаивая на немедленной оплате, и она, чувствуя себя более уверенно, опять пустилась на поиски работы — ах, как часто, как отвратительно часто она это делала.

Тереза нашла подходящее место в доме профессорской вдовы, где ей надлежало взять на себя воспитание двух тихих белокурых девочек десяти и двенадцати лет, которые в этом году из-за болезни не смогли посещать школу. Хорошее отношение, которое она встретила в этом доме, приятная манера общения друг с другом, скромность и послушание девочек, приветливость их матери, душа которой все еще была омрачена недавней кончиной супруга, поначалу действовали на Терезу благотворно. Занятия с девочками тоже приносили ей удовольствие, еще и потому, что были целиком отданы на ее усмотрение. Она опять начала, как делала это в семействе Эппих, готовиться к занятиям, при этом освежила свои знания по некоторым предметам и обнаружила в себе живой интерес, который считала уже погасшим. На Рождество ей охотно предоставили отпуск, она поехала в Энцбах и на этот раз испытала особенно много радости от встречи с сыном — а почему ее тем не менее уже к вечеру второго дня потянуло в город, она и сама не могла бы сказать. Когда она, вернувшись, молча сидела с вдовой и обеими девочками за скудным ужином, в то время как остальные обменивались грустными воспоминаниями о покойном главе семьи, на нее неожиданно навалилась такая невыносимая тоска, что она начала испытывать глухую злость на этих людей, заражающих ее, совершенно постороннего человека, своим печальным настроением. Правда, она уже много раз убеждалась в том, что никто не обращает ни малейшего внимания на ее собственное душевное состояние, что перед ней безоглядно раскрываются что в радости, что в горе. Но еще никогда это не осознавалось ею с таким острым чувством внутреннего бунта, как сейчас, в этом доме, где ей, собственно, не на что было пожаловаться, где ей, судя по всему, даже добра желали. Помимо всего прочего, на ее возвращение до ужина явно не рассчитывали, и потому она встала из-за стола еще более голодной, чем обычно. Той же ночью она решила как можно быстрее покинуть этот дом. Однако Терезе удалось выполнить это решение только весной.

После весьма горестного прощания, при котором она, вероятно, впервые почувствовала себя неправой по отношению к людям, чей дом покидала, она приступила к работе на новом месте, в семье состоятельного коммерсанта, хозяина шляпной мастерской в центре города, в качестве воспитательницы единственного, избалованного и необычайно красивого семилетнего мальчика. Терезу поразило хорошее настроение, постоянно царившее в этом доме. За стол садились почти всегда с гостями: приезжали то дядюшка, то кузина, то деловой партнер, то супружеская пара — родственники из провинции, всегда была вкусная еда и отличная выпивка, рассказывали анекдоты, разные сплетни, много смеялись и были явно рады, даже польщены, если Тереза тоже смеялась. С ней общались как с давней доброй знакомой, расспрашивали ее о родительском доме, о событиях ее юности. Здесь она опять могла рассказывать о покойном отце, старшем офицере, о матери, популярной романистке, о Зальцбурге, о разных людях, с которыми была знакома, не опасаясь выглядеть навязчивой. Поэтому ей тут легко дышалось. А мальчик, хотя и причинял ей много хлопот своей избалованностью и требовательностью, просто-напросто внушал ей восхищение. Тереза вскоре поняла, что родители, баловавшие сыночка, все же не могли оценить его по достоинству. Она нашла, что он не только не по летам умен, но и обладает какой-то особенной, почти неземной красотой, напомнившей ей портрет какого-то принца в маскарадном костюме, — она не помнила, чей это был портрет, который однажды видела в картинной галерее. Вскоре Тереза поняла, что любит этого мальчика не меньше, а пожалуй, даже больше, чем собственного сына. И когда однажды вечером тот слег с высокой температурой, именно она провела три бессонные ночи у его постели, умирая от страха, в то время как его мать, тоже занемогшая в эти дни, выслушивала лишь ее сообщения о состоянии сына, который, впрочем, на третий день уже полностью выздоровел. Вскоре после этого начали строить разные планы на лето, подумывали и об окрестностях Зальцбурга и охотно прислушивались к советам Терезы.

И вдруг ясным воскресным утром хозяйка дома пригласила Терезу в свою комнату и приветливым, как всегда, тоном сообщила ей, что через несколько дней они ожидают возвращения прежней воспитательницы сына, которая брала шестимесячный отпуск, чтобы навестить своих родственников в Англии. Сначала Терезе показалось, будто она чего-то не поняла. Но, с несомненностью убедившись, что ей придется уйти, разразилась слезами. Хозяйка утешала ее, всячески уговаривала и в конце концов даже немного пожурила в своей доброжелательной и легкомысленной манере за эту «сентиментальность». Ни она, ни ее супруг, по-видимому, и думать не думали о том, что причинили Терезе обиду или даже боль. Тон их общения с нею после увольнения изменился так неприметно, что Тереза, то и дело обманывая себя, верила, что сможет все же остаться. Более того, с ней по-прежнему обсуждали различные детали предстоящих каникул, и мальчик все время говорил о прогулках, катанье на лодках, походах в горы, которые собирался предпринять с ней. За столом ей постоянно приходилось удерживаться от слез. А однажды ночью она в полудреме замышляла разные романтические планы: похищение мальчика, покушение на воспитательницу, возвращающуюся из Англии. Даже еще более мрачные намерения, направленные против мальчика и против нее самой, теснились в ее мозгу. Утром они все, естественно, улетучивались.

Наконец наступил день прощания. Родители позаботились о том, чтобы сын на это время поехал навестить бабушку с дедушкой. Терезе подарили дешевую бонбоньерку и проводили с наилучшими пожеланиями, ни словом не намекнув, что хотели бы как-нибудь повидаться с ней. Спускаясь по лестнице с сухими глазами и каменным лицом, она знала, что никогда больше ноги ее не будет в этом доме. Такие решения принимались ею не в первый раз. Но даже там, где такое намерение у нее не возникало, где она расставалась с хозяевами мирно, можно сказать, по-дружески, даже туда она никогда больше не возвращалась. И то сказать — разве было у нее на это время?

Она поехала в Энцбах с надеждой отдохнуть на природе, с потребностью набраться сил среди тамошних людей, с отчаянным желанием любить своего сына больше и крепче, чем до сих пор. Ничего из этого не вышло, все показалось ей куда безнадежнее, чем раньше. Никогда еще она не оказывалась в столь чуждом ей мире. Ей мерещилось, что все относятся к ней предвзято, прямо-таки враждебно, и сколько ни старалась, ей так и не удалось почувствовать материнскую нежность к ребенку.

Самое худшее случилось, когда Агнесса, работавшая няней в Вене, приехала на несколько дней в Энцбах. Нежность шестнадцатилетней девушки к мальчику была неприятна Терезе, она не могла вынести, что юная девушка обращается с ребенком более по-матерински, чем она сама. А иногда поведение Агнессы отнюдь не казалось ей продиктованным материнскими чувствами. Все это скорее было напускным, словно Агнесса нарочно задалась целью разозлить и обидеть Терезу, заставить ее ревновать. И когда Тереза высказала ей все это в лицо, та ответила насмешливо и нагло. Фрау Лейтнер приняла сторону дочери, дело дошло до ссоры, при которой и Тереза потеряла всю свою выдержку. Возмущенная Лейтнерами, недовольная собой, она поняла, что будет только хуже, если она останется здесь еще на несколько дней, и впервые случилось так, что она покинула Энцбах, не прощаясь, — попросту взяла и сбежала.

Относительно нового места работы, к которой она приступила жарким августовским днем, ее ввела в заблуждение посредническая контора, что выяснилось достаточно быстро. Тереза попала отнюдь не в элегантную виллу к состоятельному фабриканту, как ей расписали, а скорее в очень запущенное большое здание, построенное явно с претензией на загородный дом, в котором во время летних каникул проживали четыре семьи, постоянно пребывавшие в состоянии ссоры с участием детей, так что даже в саду обычно возникали конфликты из-за площадок, скамеек и столиков, и то и дело приходилось разбирать взаимные жалобы. Самыми невоспитанными из всех детей были те трое — в конторе ей сказали только о двух, — которых предстояло воспитывать Терезе, трое мальчиков от девяти до двенадцати лет. Их мать была еще довольно молодая, слишком рано расплывшаяся, с раннего утра накрашенная особа, которая и по дому, и по саду расхаживала в домашних платьях сомнительной свежести, но для променада, как правило, облачалась в роскошные и эксцентричные туалеты. И сама она, и дети говорили на ужасном еврейском жаргоне, к которому, как и вообще к евреям, Тереза с давних пор испытывала известную неприязнь, хотя в некоторых еврейских домах чувствовала себя ничуть не хуже, чем в других. О том, что и семья Эппих, хотя и крещеная, принадлежала к нации, к которой Тереза относилась с предубеждением, она узнала с немалым удивлением лишь незадолго до ухода оттуда. Отец ее новых воспитанников, низкорослый сутулый человечек с грустными собачьими глазами, приезжал сюда только по выходным дням, ближе к полудню, по этому случаю между супругами почти всегда происходили стычки. После обеда он поспешно исчезал и отправлялся, как заключила Тереза по язвительным замечаниям его жены, в кафе, где до позднего вечера играл в карты и постепенно проиграл, опять же по утверждению жены, все свои деньги и все ее приданое. Тереза никак не могла понять, почему жена постоянно жаловалась, что он ею пренебрегает, поскольку той и самой всегда было не до него. Всю вторую половину дня она часами лежала на диване, потом наряжалась для променада и возвращалась, как правило, позже, чем ожидалось. С Терезой она была то приветлива, даже вроде бы искала ее благосклонности, то вспыльчива и раздражительна и во всех отношениях так бесцеремонна, что Тереза часто на нее обижалась. Помимо других дел, на ее супруга была возложена обязанность приносить ей книги из библиотеки, которые потом, однако, валялись непрочитанными на скамейках в саду или на диванах в комнатах. Тереза намеревалась сразу после возвращения в город уйти из этой семьи. Поэтому она уделяла своим подопечным, трем еврейским шалопаям, как она их про себя называла, не больше внимания, чем было необходимо, предоставляла им возможность играть во что хотели и вообще вести себя непристойно. А поскольку Тереза не знала, куда девать время, то иногда машинально брала в руки какой-нибудь библиотечный томик, открывала его наобум и читала то тут, то там какую-то главу, не вникая в содержание и не принимая его близко к сердцу. И однажды ей попался роман ее матери. Она открыла книгу отнюдь не с большим интересом, чем любую другую, поскольку все тексты писательницы Фабиани, которые читала раньше, казались ей не только скучными, но еще и смехотворными. Она читала ее в саду после обеда в относительно спокойное время дня, тишину нарушала лишь игра на рояле соседки по дому — история не вызывала у нее интереса, ей казалось, что она читала нечто подобное уже сто раз, — пока не дошла до места, которое почему-то вдруг взволновало ее. Это было письмо некоего обманутого и отчаявшегося возлюбленного, который неожиданно для нее самой проникновенными, дышащими правдой словами тронул душу Терезы. Через несколько страниц последовало второе, а потом и третье письмо того же сорта. И тут Тереза поняла, что письма, которые она прочла в книге, были те самые, которые много лет назад написал ей Альфред и которые мать тогда украла из ящика ее письменного стола. Правда, они были немного отредактированы, как того требовало содержание романа, но некоторые фразы остались нетронутыми. Сначала Тереза почувствовала только тихую грусть, которая всегда овладевала ею, когда она вдруг вспоминала Альфреда. Но потом ее охватило яростное ожесточение против матери, однако ненадолго — вскоре она уже весело смеялась и в тот же вечер написала матери в полушутливом тоне, что польщена тем скромным участием в произведениях знаменитой писательницы, которое ей предоставили, правда не поставив ее об этом в известность.

Несколько дней спустя от матери пришло письмо, написанное по-деловому и в то же время сердечно, с вопросом — на какой гонорар претендует Тереза за ее сотрудничество, и спустя еще два дня неожиданно пришли — правда, не деньги, а немного белья и белая батистовая блузка. Все это Тереза в первую минуту хотела отослать обратно, но потом предпочла оставить, так как вещи пришлись ей весьма кстати.

За несколько дней до предполагаемого возвращения из курортного городка в Вену Тереза получила письмо, в котором ее просили о свидании. Оно было подписано полным, но ей совершенно неизвестным именем офицера — им мог быть только тощий обер-лейтенант с черными усиками, которого она часто мельком видела в парке и который имел обыкновение разглядывать ее подчеркнуто нагло. В откровенных выражениях, что ее поначалу возмутило, а потом глубоко взволновало, офицер признавался ей в любви, страсти и непреодолимом желании увидеться. Весь день Тереза мучилась сомнениями, однако, уложив детей, поздно вечером она явилась в парк, и обер-лейтенант, ожидавший ее, бросился к ней и сжал ее руку со страстью, граничащей с насилием. Некоторое время они гуляли взад и вперед по темной аллее. Но вскоре, не понимая, что с ней творится, она ответила на его жадные поцелуи. Он хотел было увлечь ее в еще более темные, отдаленные уголки парка, но она вырвалась и ушла домой. Только тут она осознала, что во время этого страстного свидания с обер-лейтенантом не сказала и десяти слов, и чуть не сгорела со стыда. Завтра он хотел опять увидеться, и она твердо решила, что не пойдет на свидание. Тереза провела бессонную ночь, и ее тоска по нему возросла до почти физической боли. В полдень она получила послание, написанное незнакомым почерком. Оно содержало совет некой «доброжелательной подруги», не назвавшей, однако, своего имени, внимательнее приглядываться к людям, с которыми ночью прогуливаешься по парку. Некто, кому это, к сожалению, известно, обращает ее внимание на то, что этот офицер находится здесь для лечения известной заразной болезни и покуда еще далек от выздоровления. Есть надежда, что это предостережение дойдет вовремя. Тереза до смерти перепугалась. Весь день она носу не показывала из дому. Ей мерещилось, что и вчерашние поцелуи могли иметь роковые последствия. Но в то же время надеялась, что Господь не станет карать ее так жестоко, если только она найдет в себе силы не видеться больше с этим опасным человеком. Ей и в самом деле удалось следующие дни не выходить из дому. Бурная ссора с матерью ее воспитанников позволила ей расстаться с этим домом еще до окончания срока. По пути на вокзал она издали увидела того обер-лейтенанта, но ей удалось скрыться незамеченной.

В доме крупного промышленника, где Тереза нашла следующее место работы, она должна была, как скоро выяснилось, исполнять не столько роль воспитательницы, сколько сиделки при безнадежно больной, почти парализованной девятилетней девочке. Из чувства не совсем понятной ей самой мучительной жалости к бедному ребенку, который, казалось, сознавал не только свои страдания, но и близкую смерть, а также сопереживая несчастным родителям, уже многие годы вынужденным беспомощно смотреть на эти страдания, Тереза сначала сочла себя готовой принести жертву, которая от нее требовалась. Но уже спустя всего несколько недель она поняла, что на это у нее не хватит ни физических, ни душевных сил, и распрощалась.

Под впечатлением дружелюбного письма матери она решила поехать на несколько дней в Зальцбург, где и была сердечно встречена. Положение фрау Фабиани в маленьком городе за последние годы, видимо, изменилось в лучшую сторону. Ее навещали дамы из здешнего светского общества, и Тереза познакомилась в числе прочих с супругой недавно переведенного сюда майора и с супругой некоего редактора, которые всячески выказывали писательнице Юлии Фабиани свое искреннее почтение. Тереза чувствовала себя в доме матери лучше и в то же время более чужой, чем раньше, — примерно так, как если бы она находилась в гостях у пожилой дамы, с которой познакомилась поближе во время путешествия. Когда Тереза при разговоре описывала разных людей, с которыми сводила ее жизнь в последние годы, мать слушала ее с растущим интересом, не стесняясь делать себе заметки или даже слово в слово записывать некоторые ее рассказы, и в конце концов заявила дочери, что настоятельно предлагает выплачивать ей соответствующий гонорар за такие «вести из гущи жизни», которые надеется получать от нее регулярно. За это время в Зальцбурге тоже произошли кое-какие события: так, граф Бенкхайм, пытавшийся ухаживать за Терезой, а потом женившийся на той актрисе, с которой был интимно близок, недавно умер и оставил своей вдове значительное состояние. Говорили они и о ее брате, который играет все более важную роль в Венской студенческой корпорации в качестве вице-президента «Союза германской нации» и теперь частенько наезжает в Зальцбург, где имеет обыкновение вращаться в политических кругах. За то, что он ни сном ни духом не вспоминает о своей сестре, да и о матери совсем мало заботится, фрау Фабиани, гордившаяся сыном, по-видимому, перестала на него обижаться.

Когда Тереза в конце октября вновь поехала в Вену, она чувствовала себя физически окрепшей, но душевно опустошенной. Она рассталась с матерью в полном взаимном согласии и теперь понимала яснее, чем когда-либо, что матери у нее нет. Лучшие часы за три недели в Зальцбурге, о которых Тереза вспоминала, были все же часы, проведенные ею в одиноких прогулках и в церкви, где она почти и не молилась, а все-таки чувствовала себя успокоенной и в полной безопасности.

Теперь Тереза поступила на работу к советнику суда первой инстанции, проживавшему с женой и детьми в маленьком пригородном доме. Они делили этот дом с другой семьей арендаторов, которых не было видно и слышно. Советник был молчаливый, невеселый, но вежливый человек, мать — ограниченная и добродушная особа, обе девочки, десяти и двенадцати лет, не слишком способные, но очень благонравные и послушные. Семья жила экономно, однако Тереза ни в чем не нуждалась, даже человеческого участия, которое ей уделялось, было ровно столько, что она не могла чувствовать себя ни балуемой и задариваемой, ни заброшенной и обиженной.

В той же квартире жил молодой банковский служащий, который снимал у них меблированную комнату, но не поддерживал с ними никаких отношений. Тереза лишь изредка видела его в прихожей или на лестнице. При мимолетных встречах они здоровались, иногда обменивались парой слов о погоде, и тем не менее для нее не было сюрпризом, а наоборот, чем-то давно ожидавшимся, когда однажды поздно вечером, встретившись с ней в прихожей, он решительно обнял ее и поцеловал. Следующей ночью — она была не уверена, он ли ее об этом попросил, или она сама ему пообещала, — она пришла к нему, и начиная с этой ночи — иногда всего на четверть часа, так как она всегда боялась, что девочки, которые спали с ней в одной комнате, могут заметить ее отсутствие, — все ночи она бывала у него. Днем Тереза почти о нем не думала, и, когда случайно встречала его, до ее сознания как-то не доходило, что он — ее любовник. Несмотря на это, она довольно часто раскаивалась в том, что — как она теперь это называла — «упустила столько лет жизни», что после Казимира Тобиша у нее не было любовников. А заметив, что он начинает питать к ней более серьезное чувство и вопросы, которые он ей задает, выдают ревность к ее прошлому, она решила порвать с ним. Тереза убедила его, что в семье советника кое-что заподозрили, и не раз изображала перед ним даже искреннюю боязнь возможных последствий их связи. Наконец она резко положила конец их отношениям, по секрету от него найдя себе новое место работы, и покинула этот дом навсегда, не поставив банковского служащего в известность.

На новом месте работы, у владельца небольшой меняльной лавки в центре города, сложилось так, что у нее оставалось очень много свободного времени. Мать семилетнего мальчика, ее воспитанника, женщина, несчастливая в браке, больше всего на свете любила проводить время наедине со своим единственным ненаглядным сыночком. Так что Тереза имела возможность не на часы, а на целые дни приезжать в Энцбах к Францу; тем не менее иногда она предпочитала просто бродить по улицам города без всякой цели, и удобной отговоркой перед самой собой ей служило то обстоятельство, что хозяева усадьбы, в особенности Агнесса, с ее дерзостью и хитростью, стали для нее теперь совершенно невыносимы.

Однажды вечером Тереза встретила в городе того красивого кудрявого молодого человека, с которым познакомилась на балу у Грайтлеров почти два года назад. Он назвал эту встречу знамением судьбы, и по слабоволию, которое не могла объяснить самой себе, она уже при следующей встрече была готова позволить ему все, что он захочет. Он был студентом права, веселым и наглым малым. Тереза сильно влюбилась в него и часто проводила с ним те дни, которые могла бы посвятить своему ребенку. Ей очень хотелось побольше рассказать ему о себе, но он, по всей видимости, не жаждал этого слушать, более того, когда она пыталась поговорить с ним серьезно, он сразу скучнел, и, боясь испортить ему настроение, она решила не приставать к нему со своими личными проблемами. В начале лета от него пришло веселое прощальное письмецо: она, мол, была ему великолепной любовницей и пусть сохранит о нем такую же приятную память, как он о ней. Тереза проплакала две ночи, потом поехала в Энцбах к сыну, которого не видела целый месяц, любила его сильнее, чем когда-либо раньше, и перед изображением Девы Марии на стволе клена поклялась никогда больше не обделять вниманием Франца; поскольку Агнессы не было дома, она наилучшим образом общалась со стариками и в тот же вечер в сносном настроении вернулась в Вену.

Тереза снова была в ладу с собой. В сущности, ей представлялось, что она как бы утолила мучительную жажду и теперь могла опять спокойно жить ради своего долга и профессиональных обязанностей. Однако когда она захотела вновь обрести влияние на маленького воспитанника, то вскоре убедилась, что его матушка смотрит на это косо и даже с недоверием. И однажды в самом деле дошло до того, что хозяйка, супруг которой успел за это время завязать интимные отношения с другой особой женского пола, упрекнула Терезу в том, что та старается отобрать у нее любовь ее собственного ребенка, и, когда эти треволнения начали принимать болезненные формы, Терезе больше ничего не оставалось, как уйти.

Она попала в спокойный, приятный дом, где надеялась остаться подольше: хозяин его, фабрикант, человек энергичный, судя по всему, любил свою работу. Супруга его была приветливая и веселая женщина, а наняли Терезу к двум девочкам, только-только начавшим превращаться в подростков, умным, хорошо воспитанным барышням, с которыми было легко управляться, причем обе отличались необычайной музыкальностью. Тереза уже привыкла быстро приспосабливаться к чужим порядкам, умела теперь соразмерять степень отчужденности и доверительности и приводить их в правильное соотношение, что и составляло в значительной степени суть ее профессии. Прежде всего она остерегалась прикипать душой к юным существам, воспитание которых возлагалось на нее, но в то же время не оставалась к ним равнодушной. Главным в этих отношениях было своего рода прохладное материнское чувство, которое она по своему желанию могла повышать или понижать на несколько градусов. Таким образом, она была в душе совершенно свободна, когда закрывала за собой дверь дома, и в то же время чувствовала себя дома, когда возвращалась. Мальчика своего она навещала регулярно, причем во время разлуки ее не мучила особая тоска по нему.

Однажды, в начале зимы, когда Тереза ехала в Энцбах, из-за тесноты в вагоне ей пришлось занять место в купе первого класса. Элегантный, уже переживший первую молодость мужчина — единственный, кроме нее, пассажир в этом купе — завязал с ней разговор. Он направлялся за границу, и, для того чтобы заехать ненадолго в некое поместье, куда можно было добраться только с одной маленькой промежуточной станции, он начал свое путешествие в обычном пассажирском поезде. У него была немного аффектированная манера говорить и при этом поглаживать указательным пальцем правой руки усики, подстриженные на английский манер. Тереза с готовностью примирилась с тем, что он принял ее за замужнюю женщину, и у него не было причин сомневаться в искренности ее слов — она, мол, едет в гости к своей приятельнице, супруге врача и матери четверых детей, которая круглый год живет в деревне. Когда она собралась выходить в Энцбахе, он выпросил у нее обещание увидеться с ним через две недели, после его возвращения из Мюнхена, и раскланялся, поцеловав ей руку.

Шагая по заснеженной дороге к хорошо знакомой усадьбе, Тереза почувствовала, что ее походка стала легче, чем обычно, и возросла уверенность в себе. Однако к своему ребенку она на этот раз испытала странное чувство отстраненности, и ее сильно раздражала речь Франца, в которой нельзя было не заметить если не ярко выраженной диалектной окраски, то все более несомненных крестьянских интонаций. Она раздумывала, не пора ли и не велит ли ей долг забрать мальчика отсюда и взять с собой в город. Но как это сделать? И пока Тереза пила кофе в душной комнате с низким потолком при свете керосиновой лампы, фрау Лейтнер рассказывала ей всякие новости, Агнесса в воскресном платье сидела с шитьем возле печки, а Франц тихонько читал по складам книжку с картинками, перед ее глазами все время стоял тот незнакомый господин из поезда — как он теперь один сидит в купе в своей элегантной шубе и желтых перчатках и мчится сквозь метель в далекие страны; она чуть-чуть казалась себе самой той замужней дамой, которую перед ним разыграла. А если бы он узнал, что она ехала в деревню отнюдь не к приятельнице, а к своему ребенку, к своему внебрачному ребенку, которого зачала от афериста по имени Казимир Тобиш? Тереза содрогнулась при этой мысли. Она подозвала к себе мальчика и стала его ласкать и целовать, точно хотела загладить какую-то вину перед ним.

Следующие четырнадцать дней тянулись с такой мучительной медлительностью, словно свидание с тем незнакомцем было целью ее жизни, и чем ближе становился этот день, тем больше она боялась, что он не выполнит уговор. Однако он явился. Даже поджидал на углу улицы. Облик его сегодня ее немного разочаровал. В купе она не заметила, что он пониже ее ростом и почти совершенно лыс. Но его манера произносить слова и в особенности звучание его голоса произвели на нее точно такое же впечатление, как тогда. Тереза сразу заявила, что у нее только полчаса времени, она приглашена на чашку чая, где встретится с мужем, чтобы потом пойти вместе в театр. Незнакомец не был напористым. Он не хотел также показаться назойливым, со всем согласился и счел более важным наверстать упущенное в прошлый раз и представиться:

— Министерский советник доктор Бинг. Я не прошу вас назвать свое имя, сударыня, — добавил он. — Как только вы убедитесь, что мне можно верить, тогда и назовете — или же не назовете. Как захотите.

Потом стал рассказывать о своей поездке. Она была отнюдь не развлекательная, а деловая — и в известной мере еще и политическая. Тем не менее в Берлине он несколько раз был в опере, что и здесь в принципе составляет для него единственное удовольствие. Сударыня, вероятно, тоже любит музыку?

— Да, немного, но у меня так мало возможностей посещать оперы и концерты.

— Само собой разумеется, — подхватил министерский советник, — обязанности хозяйки дома, семейные обязанности, могу себе представить.

Тереза покачала головой. У нее, мол, нет детей. Был один ребенок, но умер.

Она и сама не знала, зачем лжет, зачем скрывает, зачем грешит против правды. Министерский советник сожалел, что коснулся больного места. Его деликатность так ее тронула, как если бы она сказала ему правду. Дойдя до угла своей улицы, она попросила не провожать ее дальше. После того как он вежливо попрощался, она тут же пожалела о сказанном, потому что ей теперь не оставалось ничего другого, кроме как провести вечер дома — вечер, на который она уже отпросилась и пустоту которого, возникшую по ее же вине, она ощутила почти как настоящую муку.

При следующей встрече холодным зимним вечером министерский советник весьма почтительно пригласил ее к себе на чашку чая. Она жеманилась не дольше, чем требовало приличие, и, вероятно, не нужна была бы даже уютная квартира, слегка затененный свет и продуманное, со вкусом составленное меню ужина, чтобы привести это приключение к предвиденному ею и желанному завершению. И хотя он ни о чем не спрашивал и, казалось, верил всему, что она рассказывала, она уже в следующий раз, чтобы не оказаться в один прекрасный день разоблаченной во лжи, сочла правильным признаться ему в правде, хотя бы отчасти. Мол, она хотя и была замужем, но вот уже два года как разведена. Ее супруг покинул ее после смерти ребенка. И поскольку она не получает от него никакой финансовой помощи, несмотря на решение суда, то отважилась зарабатывать на жизнь в качестве воспитательницы. Министерский советник поцеловал ее руку и стал относиться к ней еще более почтительно, чем раньше.

Они встречались регулярно раз в две недели. И Тереза радовалась приятной атмосфере квартиры с затененными светильниками, радовалась даже каждый раз с особой изысканностью составленному меню ужина, да и просто разнообразию, которое вносил этот вечер в ее жизнь, едва ли не больше, чем самому любовнику. Голос его по-прежнему звучал так приятно приглушенно, его манера говорить была так же прелестно аффектирована, как и в первый день, однако к вещам, которые он ей рассказывал, она никак не могла обнаружить в себе хоть какой-нибудь интерес. Больше всего ей нравилось слушать его, когда он рассказывал о своей матушке, которую называл «благородной и доброй» женщиной, а также о своих посещениях Оперы — об этом он, впрочем, рассказывал фразами, знакомыми ей по газетам. Изредка он говорил и о политике, но так деловито и сухо, словно перед ним сидел коллега из министерства, причем делал это иногда и в часы, которые мало подходили для таких рассуждений. В своей тактичной манере, не лишенной самолюбования, он предложил облегчить ее материальное положение путем небольшой ежемесячной субсидии, на что она, немного поломавшись, согласилась.

В общем и целом это было спокойное время, можно было бы даже назвать его счастливым. И все же она воспринимала отсутствие в ее жизни стержня, вернее, смысла еще острее, чем раньше. Иногда на нее нападало желание излить свою душу этому мужчине, который, в конце концов, был ее любовником. Но ее всегда удерживали какие-то соображения морального порядка или же, как ей иногда мерещилось, какое-то сопротивление с его стороны. Да, она ясно видела, что он хотел предотвратить такие знаки ее доверия, дабы избежать неприятностей или большей ответственности. И Тереза поняла, что и эта связь в ближайшее время кончится; точно так же, как не сомневалась, что и в доме фабриканта, как ни дружески складывались ее отношения с родителями и дочерьми, она не нашла ни постоянного места работы, ни тем более родного дома.

Получалось так, что всегда и везде почва уходила у нее из-под ног, и, даже общаясь с сыном, она не обретала надежности. Более того, она не могла скрыть от себя, что Франц под влиянием сложившихся обстоятельств был откровеннее скорее с фрау Лейтнер и даже с рано созревшей Агнессой, которая выглядела теперь уже совсем взрослой девицей, чем с ней, родной матерью. Иногда ей очень хотелось поделиться с кем-нибудь своими душевными муками, и раз-другой она была близка к тому, чтобы открыть свое сердце одной из товарок по судьбе и профессии, с которыми ее свел случай и которые обычно выкладывали ей свои большие и маленькие секреты. Но кончалось это тем, что ее начинали считать замкнутой и даже высокомерной, а защитницы старались извинить ее тем, что она происходила из дворянской семьи и поэтому мнила себя выше своих приятельниц.

В мае, после дней, когда тревога и обманчивое успокоение сменяли друг друга, Тереза перестала заблуждаться на тот счет, что опять оказалась в положении. Первым движением души было, конечно, поставить об этом в известность своего любовника. Однако, не сделав этого из-за непонятной ей самой робости, она твердо решила вообще ничего ему не говорить и на сей раз быстро покончить с этим делом, несмотря на грозившие опасности. Лучше смерть, чем еще один ребенок. Теперь она не медлила и уже через несколько дней освободилась от этой заботы быстро и без всяких дурных последствий, заплатив не слишком большую сумму, которую собиралась потратить на новое платье. В семье фабриканта обратили внимание на то, что она без всяких объяснений несколько дней не вставала с постели, и, видимо, заподозрили что-то; отношение к ней ухудшилось, она почувствовала неоправданность резкого тона, которым с ней начали разговаривать, не сочла для себя возможным промолчать в ответ и поняла, что ее жизнь в этом доме становится нестерпимой. Не называя причин, она при следующей встрече рассказала обо всем своему любовнику, министерскому советнику. Его очевидное безразличие, которое он на сей раз не дал себе труда скрыть преувеличенно сочувственными фразами, вывело ее из себя. Все невысказанные упреки не только ему, но и своей участи, скопившиеся в ее душе за последние месяцы, теперь вылились на него, и у нее слетали с уст такие слова, которых она тут же стыдилась. Но когда он повел себя, как человек, обязанный ей прощать все, ее возмущение вновь выплеснулось словами. Теперь она бросила ему в лицо, что была в положении от него и утаила это только потому, что он ничего о ней не знает и знать не хочет и что она значит для него не больше, чем любая уличная девка. Сочувственными, но несколько неуклюжими словами он постарался ее успокоить. Тереза поняла только, как он рад, что для него вся эта история кончилась так благополучно, сказала ему это в лицо и сделала было движение уйти, однако он нежно ее удержал, поцеловал руки, произошло примирение; она знала, что оно не будет долгим.

Несколько дней спустя семья фабриканта выезжала на летний отдых за город и воспользовалась этим предлогом, чтобы отказаться от ее услуг. Тереза облегченно вздохнула. Прекрасный летний день, когда она поднималась по уже сто раз хоженой тропинке из Энцбаха к усадьбе Лейтнеров, показался ей доброй приметой грядущего примирения. Не только своему мальчику, но также супругам Лейтнер и даже Агнессе, которую она все меньше выносила, она привезла маленькие подарки. Этим летом она собиралась всерьез заняться воспитанием сына, однако на каждом шагу чувствовала, как трудно противопоставить свою собственную натуру и собственную волю влиянию совершенно другого, типично крестьянского окружения. С ужасом она подмечала, что Франц перенял не только выговор, но и некоторые жесты, которые иногда весьма комично копировали грубоватые манеры господина Лейтнера. Тереза попыталась в первую очередь отучить сына от самых дурных простонародных выражений и жестов и выяснить наконец, каковы же его успехи в школьных дисциплинах. Он пока еще только осваивал чтение, письмо и азы арифметики. Мальчик довольно быстро все схватывал, однако в школу ходил без всякого удовольствия. Ей очень хотелось научить Франца любить природу, поэтому она обращала его внимание на красоту пейзажа, на ароматы лугов и лесов, на полет бабочек. Но вскоре ей пришлось убедиться, что он еще не дорос или вообще не создан для того, чтобы все это чувствовать. Конечно, то, что саму Терезу ежедневно наполняло новым восторгом, для него почти с первых дней жизни было делом обычным и потому никак не могло означать какую-то особенную красоту или радость. На этот раз Терезе как никогда раньше бросилось в глаза, насколько изолированно и замкнуто, сосредоточенно только на самих себе и ближайшем окружении, влачило свое существование семейство Лейтнер, равно как и другие семьи в этой местности. Все достаточно часто виделись друг с другом в поле, трактире, в церкви, но настоящего общения семей или отдельных людей между собой, в сущности, не было. Разговоры вращались почти всегда вокруг одной и той же темы, и нередко случалось, что Тереза выслушивала одну и ту же незначительную новость от разных людей, но рассказанную почти теми же словами. Сама она уже давно перестала представлять интерес для жителей Энцбаха. Все знали, что она — мать Франца и работает кем-то в Вене. Тереза держалась приветливо с каждым жителем деревни, вступала в беседы и только потом заметила, что и она приобрела привычку рассказывать какую-нибудь совершенно незначительную историю дюжину раз и всегда теми же словами.

Чтобы скрасить себе скуку, которая за два месяца пребывания в Энцбахе одолевала ее намного чаще, чем ей хотелось себе признаться, она писала гораздо больше писем, чем все последние годы. С некоторыми приятельницами по работе она обменивалась коротенькими весточками, некоторым своим прежним воспитанникам напоминала о себе традиционными приветами в праздничных открытках. Самыми подробными были ее письма к матери, которой она до сегодняшнего дня все еще ничего не сообщила о существовании внука и которой, как и большинству прочих, продолжала морочить голову, утверждая, что она отдыхает в деревне у подруги и проведет здесь несколько недель. Тереза была убеждена, что мать о чем-то догадывается или даже что-то знает. Единственный человек, кому она вообще не хотела говорить о своем ребенке, был ее брат, с которым как раз в последний год после случайной встречи на улице завязались новые, довольно прохладные отношения, так что однажды он ее даже навестил в доме фабриканта, где она тогда еще работала.

Министерскому советнику Тереза тоже послала несколько писем в самом начале ее пребывания в Энцбахе. Его ответы, короткие и формальные, до смешного не соответствовавшие страстным обращениям и пышным словам прощания, вызвали у Терезы отвращение. Она повременила с ответом и решила сперва подождать, напишет он еще раз или нет. Больше она ничего о нем не слышала и была в общем этому только рада.

В сентябре Тереза поступила на работу в должности своего рода компаньонки шестнадцатилетней бледной, неказистой и глуповатой девушки, единственной дочери овдовевшего и уже много лет назад потерявшего зрение крупного в прошлом коммерсанта, с которым жили также два его взрослых сына — юрист и инженер. Жили они на тихой окраинной улочке на втором этаже довольно старого, мрачноватого, но содержащегося в большом порядке здания, которого не коснулись такие блага цивилизации, как, например, электрическое освещение. Коммерсант, пятидесятилетний бородач с сильной проседью, мужчина довольно видный, лично принял Терезу, заметив, что ее голос, ее преданный, как он выразился, голос приятно задел его душу. Поскольку у его дочери не было никаких способностей к ведению домашнего хозяйства, на Терезу в первую очередь возложили заботу о доме, и она обрадовалась, обнаружив, что неплохо справляется и с этим делом. Жизнь здесь проходила гораздо веселее и живее, чем ожидала Тереза. К молодым господам заходили коллеги, дочь Берту навещали родственники и подруги, а стареющему слепому хозяину, очевидно, было приятно собирать вокруг себя молодых, живых, иногда даже довольно шумливых людей и участвовать в их развлечениях. Тереза чувствовала себя здесь совершенно на равных, а вскоре даже как член семьи. Одна из кузин, бойкая и сообразительная девушка, доверилась Терезе, поделившись с ней, что питает серьезное чувство к старшему кузену, юристу. Но Терезе представлялось, что девушке нравится другой кузен или еще один молодой блондин в мундире вольноопределяющегося, часто бывавший в их доме, по крайней мере, так же сильно, как якобы горячо любимый кузен. Тереза почувствовала ревнивое волнение, признаться в котором ей не хотелось, тем более что она поклялась никогда больше не ввязываться в бесперспективные интрижки. Она наконец-то устала мотаться по белу свету и теперь жаждала покоя, своего дома, собственного домашнего хозяйства. Почему бы всему этому не достаться и ей, раз другие женщины, находившиеся в таком же положении, как она, и с меньшими внешними и внутренними достоинствами достигали этого без особенных усилий? Совсем недавно одна из ее товарок по профессии, неказистое, почти отцветшее существо, вышла замуж за преуспевающего бухгалтера. Другая, к тому же еще и пользующаяся дурной славой, вступила в брак с состоятельным вдовцом, в доме которого работала воспитательницей. Почему бы судьбе и ей не улыбнуться тоже? Ее мальчик не может и не должен быть препятствием. В конце концов, разве нельзя предположить, что она была некогда замужем, а потом развелась или овдовела? Хотя господин Трюбнер отнюдь не первой молодости и, кроме того, слеп, все равно он был статным мужчиной, которого при желании можно было бы назвать даже красивым, и легко заметить, что ее близость доставляет ему удовольствие. Он очень любил, чтобы она читала ему вслух, большей частью из философских трудов, что поначалу навевало на нее скуку, пока он, вежливо перебивая ее частыми вопросами, не начал давать ей всяческие пояснения и даже делать что-то вроде докладов, полагая, что этим пробудит в ней понимание и интерес к очень далекому от нее миру идей. Иногда он пытался — очень ненавязчиво — расспросить Терезу о ее прошлом. Она рассказывала довольно правдиво о своем детстве, о родителях, о жизни в Зальцбурге и о некотором опыте, которого набралась, работая воспитательницей. О своих сердечных делах говорила лишь намеками, давая понять, что пережила много тяжелого и что несколько лет назад однажды «была почти повенчана». Господин Трюбнер не стал выспрашивать дальше, но однажды вечером, прервав чтение философской книжки, в своей мягко-серьезной манере осведомился у Терезы, как поживает ее ребенок, и объяснил покрасневшей до корней волос Терезе, которая замешкалась с ответом, что он уже давно по звучанию ее голоса определил, что она — мать, а поскольку она промолчала, то он задержал ее руку в своей и не стал углубляться в эту тему.

Однажды вечером, возвращаясь домой из магазина, Тереза столкнулась на слабо освещенной лестнице с тем самым блондином. Как бы в шутку он не посторонился, она улыбнулась, и в следующую секунду он страстно обнял ее, прижал к себе и отпустил, лишь когда услышал, что наверху открылась дверь. Тереза стремглав бросилась вверх по лестнице, не обернувшись и в то же время поняв, что отныне она полностью в его власти. Она чувствовала, что было бессмысленно сопротивляться ему хотя бы для видимости, и, прежде чем при следующей встрече согласиться на тайное свидание, она поставила условие дать честное слово, что он ни при каких обстоятельствах не предаст их отношения огласке. Он согласился и держал слово, а ей доставляло особое удовольствие, сидя напротив своего молодого любовника — к примеру, за ужином в доме Трюбнеров, — что он, с сияющими после только что пережитых часов любви глазами, обращался к ней вежливо и почтительно. Впрочем, с другими молодыми девушками он держался не менее любезно и галантно, чем с Терезой, дарил всем им цветы и коробки конфет, а когда во время весеннего карнавала их небольшая компания вдруг захотела потанцевать, именно он и сел за рояль.

Но если ни одна живая душа, судя по всему, ничуть не подозревала об отношениях между ним и Терезой, то слепой коммерсант, более проницательный, чем иные зрячие, очевидно, что-то заметил и в своей мягкой, слегка елейной манере предостерег Терезу от разочарований и опасностей, которые подстерегают в первую очередь юные существа в ее ситуации. Хотя Тереза прекрасно понимала, что в его словах содержалась не только забота о ее добродетели, они тем не менее возымели действие, и Тереза невольно изменила свое отношение к Фердинанду. Она больше не была тем радостно-беззаботным существом, которое он привык держать в своих объятиях, она высказывала ему свои тревоги, чего до сих пор не делала, дабы не испортить прекрасные часы их свиданий. И после новой беседы с господином Трюбнером, опять говорившим в довольно обтекаемых выражениях о легкомыслии молодых людей и о моральных обязательствах одиноких женщин, Тереза, словно находясь под воздействием каких-то чар, написала Фердинанду прощальное письмо. Хотя спустя три дня они вновь свиделись и все было по-старому, оба уже знали, что конец близок.

Однажды, в начале весны, отправившись за покупками, она повстречала Альфреда; в последний раз она видела его восемь лет назад из коляски, когда ехала на вокзал с новорожденным ребенком и фрау Неблинг. Он встал как вкопанный, не меньше обрадовавшись встрече, чем она сама. Они болтали без умолку и уже через несколько минут не могли поверить, что в самом деле не виделись и не говорили друг с другом так много лет. Альфред почти не изменился. Сохранилась и присущая ему легкая стеснительность, однако теперь она производила впечатление не беспомощности, а сдержанности. Тереза рассказала ему все, что хотела рассказать, но утаила то, о чем спрашивали, правда, не его губы, а лишь глаза, и отнюдь не казалась себе неискренней. Что она после любовной интрижки с Максом пережила еще много всякого, он мог уж как-нибудь и сам сообразить. Ведь и он за прошедшие годы стал мужчиной. Вновь в ее душе зародилось странное ощущение, будто стоящий перед ней Альфред и есть отец ее ребенка, и на лице ее появилась загадочная улыбка, которая вызвала недоуменный взгляд Альфреда.

Он рассказал ей о своих родных: обе сестры вышли замуж, матушка прихварывает, сам он этим летом должен получить звание доктора, правда с небольшим опозданием: не занимался науками так прилежно, как другие его коллеги, как, например, ее брат Карл, который уже стал ассистентом палатного врача в больнице и наверняка сделает большую карьеру. Во всяком случае, добавил он, как политик. Знает ли Тереза, что Карл в ближайшее время собирается сменить фамилию Фабиани на Фабер, более подходящую человеку с истинно германским мировоззрением, чем прежняя, с явно романским звучанием, которая, кстати, позднее могла бы повредить ему. Тереза невидящими глазами смотрела перед собой.

— Я с ним почти не вижусь, — сказала она как бы между прочим. Потом попросила Альфреда написать ей, как только станет доктором.

— А раньше разве нельзя? — спросил Альфред. Она с улыбкой взглянула ему в лицо, протянула руку на прощанье и, пока шла домой, все время улыбалась.

Господин Трюбнер вскоре попросил читать ему вслух не только философские книги. Появились и вещи полегче, что поначалу внесло столь желанное ей разнообразие, но иногда она натыкалась на такие места, через которые могла перемахнуть, лишь смущаясь и запинаясь на каждом слове. Однажды, читая какую-то главу переводного французского томика воспоминаний, она вообще умолкла, потому что потеряла голос — не только из-за легкого стыда, но также из-за внезапного волнения. Господин Трюбнер взял ее руку и поднес к губам. Потом, поскольку Тереза, испуганная и потрясенная, не выразила недовольства, он осмелел до того, что она наконец вынуждена была осипшим голосом попросить его оставить ее в покое. Она еще некоторое время посидела возле него молча, потом, неразборчиво пробормотав слова извинения, вышла из комнаты. На следующий день он попросил у нее прощения в своей елейной манере, на этот раз особенно болезненно задевшей ее. Спустя несколько дней он повторил свою попытку. Она вырвалась и под предлогом, что ей необходимо поехать к заболевшей матери, через несколько дней покинула этот дом.

С отличнейшей рекомендацией, которую ей дали, Тереза получила свободу выбора. И остановила его на семействе Ротман, где обе дочери, тринадцати и десяти лет, уже при первом знакомстве понравились ей своим открытым и живым нравом. Мать, пианистка и, как выяснилось при первой же беседе с ней, часто выезжавшая с концертами, встретила Терезу с преувеличенной любезностью, однако ее беспокойный и неуравновешенный характер пришелся Терезе не особенно по вкусу. Об отце, серьезном, немного меланхоличном и выглядевшем необычайно моложаво господине, Тереза поначалу не могла составить никакого мнения. В первые дни у нее сложилось впечатление, что в доме он желанный гость, с которым все обращаются предупредительно, но отнюдь не его хозяин. Однако все изменилось в мгновение ока, как только госпожа Ротман уехала в концертное турне. Атмосфера в доме стала свободнее, непринужденнее, обе девочки точно сбросили с себя какой-то груз, меланхолию их отца как рукой сняло, и даже слуги с большей охотой стали подчиняться новой гувернантке, чем раньше хозяйке дома. Об ее отсутствии почти не говорили. Писем от нее не приходило, только коротенькие открытки с приветами из разных германских городов, где она давала концерты. Тереза стала более деятельной и удовлетворенной своей работой, чем когда-либо прежде, — как в качестве экономки, так и в качестве воспитательницы девочек, чьи необычайные способности превращали занятия в истинное удовольствие.

Когда госпожа Ротман спустя шесть недель вернулась, все тут же вновь изменилось, ее дурное влияние выразилось даже в том, что обе девочки перестали делать такие успехи в учебе, как во время отсутствия матери, а господин Ротман опять впал в прежнюю меланхолию. Август вся семья провела в загородном скромном домике. Здесь госпожа Ротман, вероятно только от скуки, внезапно стала откровенничать с Терезой и рассказывать ей о различных встречах и приключениях, которые выпали на ее долю во время концертных турне. Тереза предпочла бы этого не слышать, но госпожа Ротман ничего не заметила или не пожелала заметить, поскольку ей, как все яснее понимала Тереза, важно было лишь развеять невыносимую скуку дачной жизни, рассказывая о щекотливых вещах все равно кому.

Но едва они вернулись в город, как откровения госпожи Ротман мгновенно прекратились. Осенью она опять отправилась в дальние края, на этот раз в Лондон, якобы с целью подучиться у пианиста с мировым именем. Тут же все в доме облегченно вздохнули, и Тереза чувствовала себя в обществе обеих девочек и их отца так привольно, даже как-то по-домашнему, что начала подумывать, не годится ли она на роль супруги Ротмана и матери его девочек больше, чем та, другая. Хозяин ей просто очень нравился. Она дала ему это понять, близость и доверительность ежедневного общения сделали остальное, и она стала его любовницей. Оба очень старались сохранить их связь в тайне и на людях тщательно следили за тем, чтобы не выдать себя ни малейшим знаком. Однако когда госпожа Ротман незадолго до Рождества вернулась, хозяин, казалось, вдруг совершенно позабыл, что именно за это время произошло между ним и Терезой. Его чрезмерная осмотрительность задела Терезу, она очень страдала, и не только из-за оскорбленного самолюбия. И когда он спустя несколько недель после нового отъезда супруги захотел возобновить отношения с Терезой, она сначала решительно отказалась. Однако он сумел так убедительно объяснить ей необходимость своего поведения, что она вскоре вновь подчинилась его просьбам. Иногда она ловила себя на желании, чтобы господин Ротман каким-то образом, например из анонимных писем, узнал правду о своей жене. И однажды, в час любви, даже осмелилась походя, как бы в шутку, намекнуть об опасностях, которые подстерегают красивых женщин, в особенности артисток и музыкантш, во время путешествий. Но Ротман как будто и не понял, что речь идет о его собственной жене.

Госпожа Ротман вернулась из турне несколькими днями раньше, чем ожидалось, и повела себя по отношению к Терезе совершенно иначе: она не сказала ей почти ни слова и прямо в час приезда имела бурное объяснение с мужем за закрытыми дверями. Едва тот вышел из дому, как она призвала к себе Терезу, заявила ей, что все знает, и, разыграв поначалу роль существа высшего порядка, закончила разговор площадной бранью.

Тереза не нашлась что возразить, ее возмущение тем, что мужчина трусливо уклонился от объяснения и, судя по всему, предоставил жене улаживать ситуацию как ей заблагорассудится, было сильнее, чем боль предстоящего расставания. Госпожа Ротман позаботилась и о том, чтобы дочерей в течение нескольких часов не было дома, и категорически потребовала от Терезы, чтобы та за это время покинула их дом.

Пока Тереза в одиночестве складывала вещи в своей комнате, до ее сознания дошла вся позорная бессмысленность ее любовной связи. И вдруг приняла решение не уходить, прежде чем не выскажет супругам все, чего они заслуживают. Но госпожи Ротман уже не оказалось дома, а служанка, бесстыдно ухмыляясь, передала Терезе, что господа вместе отправились в театр. Может быть, сходить за коляской для фройляйн и снести вниз ее вещи? Нет, возразила Тереза, ей надо еще поговорить с господами, как только они вернутся из театра. Одетая для выхода, она сидела, поджав губы; чемодан и дорожная сумка лежали рядом, а в ее душе бушевала жуткая злость. Она ждала. Обе девочки вернулись домой и были крайне удивлены, увидев Терезу в полной готовности к отъезду. Они набросились на нее с расспросами; Тереза рыдала, долго не могла говорить, наконец объявила, что получила телеграмму о тяжкой болезни матери и должна немедленно поехать в Зальцбург. Потом поднялась, обняла девочек так нежно, будто они были ее собственными дочерьми, попросила их не делать прощание слишком трудным для нее, вышла, подождала в вестибюле, пока служанка подзовет для нее коляску, и уехала.

Поздно ночью Тереза приехала в Энцбах: изгнанная, униженная, несчастная, недовольная жизнью, а больше всего — самой собой. Ее мальчик крепко спал; в темноте она видела только бледный овал любимого детского личика. На сердце тяжким грузом лежало сознание того, что она целых два месяца не была с ним. Она принадлежала другим людям, точнее, вынуждена была принадлежать. Тереза вновь ощутила несправедливость судьбы и поклялась себе, что никогда больше не будет жертвовать собой ради чужих детей и что ее собственное дитя больше не будет жить среди чужих людей.

Долго не мог ее сморить сон. Лишь прошлой ночью — в голове не укладывалось — она еще спала в доме Ротмана, более того, в его постели. Словно пытаясь спрятаться от того, что произошло, она зарылась в подушки и одеяла. Во что она превратилась за этот последний год!

Однако наутро Тереза проснулась такой свежей и радостной, какой уже давно не бывала. Просто чудо какое-то! Ей показалось, что одна-единственная ночь, проведенная вдали от города, буквально вернула здоровье ей, сбежавшей от семейства Ротман. Разве жизнь не прекрасна, покуда такие чудеса возможны? Разлитый вокруг солнечный свет, сельский покой, всегда действовавшие на нее благотворно, на этот раз сделали ее просто счастливой. Если бы можно было здесь остаться! И все-таки впереди у нее череда приятных дней, и теперь она радовалась, что, поначалу отказавшись, потом все же время от времени принимала небольшие денежные суммы от господина Ротмана; благодаря им она имела возможность пожить в Энцбахе немного дольше, чем обычно. В сыне ей на этот раз все нравилось, не раздражала даже понуро опущенная голова. Раньше это казалось ей неприятным, даже невыносимым, потому что Франц этим слишком напоминал ей Казимира Тобиша. Она ходила с мальчиком на далекие прогулки, весело носилась с ним по лужайкам, она чувствовала себя юной, словно вернулась в детство, и Франц тоже вел себя как ребенок — ведь, по сути, он никогда не был по-настоящему беззаботным.

Не прошло и недели после приезда Терезы, когда из города приехала погостить Агнесса. Франц встретил ее бурными изъявлениями радости, задевшими Терезу, и в тот день почти не обращал внимания на мать. А когда при прощании с Агнессой он вообще закусил удила и просто неистовствовал, Тереза ощутила такую горькую обиду на него, словно он взрослый человек, нанесший ей тяжкое оскорбление, и она имеет право привлечь его к ответу. А к Агнессе, поведение которой на этот раз показалось ей особенно коварным и наглым, она ощутила настоящую ненависть.

За этот один-единственный день настроение ее в корне переменилось. Мысль взять ребенка к себе она еще раньше отбросила, как покуда неосуществимую. Ей оставалось лишь продолжать зарабатывать на жизнь воспитательницей чужих детей и содержать своего мальчика в деревне. Но в одном Тереза себе поклялась: никогда больше не делать глупостей. В последнее время она сама чувствовала, что стала выглядеть привлекательней. И хотя ей приходилось одеваться очень скромно, даже бедно, она научилась подчеркивать достоинства своей фигуры, и, несмотря на ее вполне приличную и скорее сдержанную манеру поведения, у нее иногда появлялось такое выражение лица и такая искорка во взгляде, которые, как всем казалось, много чего обещали — даже когда у нее и в мыслях ничего подобного не было. Отныне она решила получше использовать те дары, которыми наградила ее природа. Последний опыт, приобретенный в доме Ротманов, убедил ее в том, что она имеет право и в душе готова и способна быть с мужчинами расчетливой, холодной и думать только о своей выгоде. Тереза связалась с несколькими посредническими конторами и предложила себя в качестве воспитательницы, в первую очередь к вдовцам с детьми, но сначала дело не двигалось.

Среди писем, которые она получила, ей попало в руки запоздалое приглашение на церемонию присвоения Альфреду звания доктора, которая, очевидно, уже состоялась. Случайно в тот же день пришло письмо от матери с вопросом, не хочет ли она сократить пребывание в гостях у своей подруги — последнее слово было заключено в кавычки — и на несколько дней приехать в Зальцбург. Тереза восприняла это как знамение судьбы и уехала из Энцбаха на следующее же утро. Но в Зальцбург ее тянуло, главным образом, из-за того, что она надеялась встретить там Альфреда, который, как она предполагала, после окончания университета некоторое время поживет у своих родителей.

Тереза не ошиблась. Уже в самый первый день он попался ей навстречу на Соборной площади. Они пошли по той же дороге, по которой часто ходили много лет назад, а в полуденную жару — ни один листок не шевелился над их головами — сидели на той же скамье, мимо которой однажды продефилировали два молодых офицера, один из них — кареглазый, с фуражкой в руке. В этот раз Тереза многое рассказала Альфреду о своей жизни; она чувствовала, что он обязательно все поймет и мог бы понять даже больше, чем она ему поверяла. Не умолчала она и о своем девятилетием сыне, и Альфред признался, что давно знал об этом. Когда она ехала мимо в коляске с поднятым верхом, он хорошо разглядел пожилую даму, ее спутницу, державшую на коленях младенца, и ни на минуту не усомнился в том, что это был ребенок Терезы. Впрочем, он отнюдь не одобрял, что она держала существование ребенка в такой тайне. Ведь люди в большинстве своем в какой-то степени избавились от предрассудков, и теперь есть семьи, где ее прошлое наверняка не вызовет осуждения.

Они встречались и в последующие дни, всегда случайно, и всегда оба заранее были в этом уверены. Альфред говорил о своих профессиональных делах, в сентябре он начнет работать палатным врачом в Общедоступной больнице. Они ни о чем определенном не договаривались, но, когда он при последней встрече сообщил ей о своем отъезде в Вену этим же вечером, оба понимали, что скоро опять встретятся в Вене.

Через три дня и Тереза поехала в столицу. Мать проводила ее на вокзал. Никогда еще она не была так сердечна с дочерью, как в эти дни, и тем не менее Тереза все еще ощущала некое внутреннее сопротивление, мешавшее ей доверить матери свою главную тайну. Но когда Тереза уже стояла у окна своего купе, мать на прощанье неожиданно крикнула: «Поцелуй своего мальчика!» Тереза сначала залилась краской, потом улыбнулась и, едва поезд тронулся, ласково кивнула матери, как новообретенной подруге.

Однако на новом месте ее работы вместо вдовца оказалась супружеская пара с ребенком. Мальчик, с которым ей предстояло заниматься, был ровесником Франца. Отец мальчика работал редактором в газете — еще довольно молодой, но рано поседевший тщедушный господин, приветливый, рассеянный и большей частью немного возбужденный, который вставал около полудня и возвращался домой ночью. Его жена, миниатюрная и невысокая, как и он, была директрисой модного салона и всегда уходила из дому очень рано. За стол садились каждый сам по себе и в самое разное время. Несмотря на это, Тереза никогда еще не видела такого образцового домашнего хозяйства и таких хороших отношений между супругами. По совету Альфреда она выговорила себе в месяц два свободных дня кряду, чтобы навещать сына в деревне и проводить с ним хоть немного времени. Госпожа Кнауэр не возражала, более того, казалось, именно благодаря этому обстоятельству она прониклась особой симпатией к Терезе и сразу же после первого возвращения Терезы из Энцбаха и потом довольно часто заводила с ней разговоры о мальчике. Так что предсказание Альфреда как будто начало сбываться.

Сын госпожи Кнауэр, девятилетний Роберт, был белокурый необычайно хорошо сложенный мальчик такой невиданной красоты, что Тереза никак не могла взять в толк, откуда у этих родителей взялся такой ребенок. С первой же минуты она приняла его в свое сердце с необыкновенной нежностью, которой не испытывала еще ни к кому из своих воспитанников. Поскольку Роберт не ходил в обычную школу, Тереза должна была заниматься с ним по всем предметам и посвятила себя этому с таким пылом, какого раньше за собой не замечала. Нередко ей казалось, что она должна просить прощения у своего сына. И тогда она ласкала его нежнее, чем обычно, и радовалась тому, что он, хоть и не был красивее и интеллигентнее Роберта, все же выглядел более крепким и румяным, чем ее подопечный. Пусть в речи Франца слышались простонародные интонации и его манеры иногда казались немного провинциальными, по умственным способностям он определенно не отставал от Роберта. И все же Роберт всегда первенствовал в ее сердце. Она начала от этого страдать, ощущая это как свою вину перед сыном, и понимала, что эта вина — не первая, за которую она должна себя осуждать.

В один прекрасный день, гуляя с Робертом, она встретила Альфреда, которого еще не видела после Зальцбурга, и воспользовалась этой возможностью сказать ему, что ей очень хочется как можно скорее пообщаться с ним подольше. Как-то вечером у обоих выдался свободный часок, и они договорились встретиться неподалеку от его больницы. Тереза поведала Альфреду о своих отношениях с собственным сыном и с другим ребенком и о первом месте, который этот другой, судя по всему, занимает в ее сердце. Альфред постарался успокоить Терезу: само собой разумеется, что она не может испытывать к своему ребенку такие же чувства, какие наверняка питала бы к нему при других, более благоприятных обстоятельствах, любое отношение, даже самое естественное, требует постоянного присутствия обоих и постоянного обновления, чтобы развиваться естественным образом, более того, чтобы оно вообще могло сохраниться. Кстати, он бы хотел познакомиться с ее сынишкой. Тереза очень обрадовалась, и, после того как во время очередной вечерней прогулки были обговорены все подробности, в первый же день Рождества они поехали в Энцбах вместе. Он привез Францу книжку с картинками, читал ее вместе с мальчиком, держался приветливо, но сдержанно, по-доброму присматривался к нему, и Тереза искренне восхищалась Альфредом. Не только с фрау Лейтнер, но и с ее мрачным и замкнутым мужем он нашел правильный тон, так что те несколько часов, которые они провели в деревне, прошли в весьма приятной и теплой обстановке. Однако на обратном пути в Вену Альфред не стал скрывать от Терезы, что не считает ни окружение, в котором рос ребенок, ни в особенности характеры его воспитателей полезными для его дальнейшего развития, и посоветовал ей подумать, не стоит ли отдать его на воспитание куда-нибудь еще, может быть, в одно из венских предместий, чтобы он жил поблизости и они могли чаще видеться. Перед выходом из поезда они поцеловались. Это был первый поцелуй после того, прощального, в Зальцбурге, когда оба не понимали, что расстаются надолго.

Вскоре после этого так получилось, что госпожа Кнауэр попросила Терезу отказаться от следующих двух выходных дней, зато она сможет когда-нибудь привезти своего сына к ним в гости. Тереза поначалу испугалась такого предложения, инстинктивно боясь увидеть обоих мальчиков рядом. Альфред, у которого она попросила совета, развеял ее сомнения, так что в один из ближайших дней фрау Лейтнер должна была привезти Франца в дом Кнауэров. День прошел лучше, чем опасалась Тереза. Мальчики быстро подружились друг с другом, болтали и играли, и, когда вечером фрау Лейтнер пришла забрать Франца, Роберт настоял на том, чтобы тот вскоре опять к ним приехал. Госпожа Кнауэр подбадривающе кивнула Терезе, нашла ее сына милым и воспитанным, да и потом много чего хорошего о нем сказала, что преисполнило Терезу безграничной гордостью. Договорились, что фрау Лейтнер будет привозить Франца в Вену два-три раза в месяц, и всегда Роберт встречал его с такой же радостью, а госпожа Кнауэр с такой же искренней сердечностью, и даже господину Кнауэру, проводившему иногда с полчасика в детской, Франц, судя по всему, понравился. Правда, это мало что значило, ибо господин Кнауэр, человек радушный и рассеянный, по-видимому, был всегда согласен со всем и всеми и всегда выказывал всем одинаковую вежливую доброжелательность. Однако с Терезой этот низкорослый, седовласый и вечно всклокоченный журналист держался подчеркнуто неприступно и отчужденно, и временами ей казалось, что его постоянное лицедейство означало просто маску, под которой он скрывал свою истинную сущность.

Всеми своими наблюдениями и мыслями она обычно делилась с Альфредом, который лишь снисходительно улыбался ее склонности повсюду находить своеобразие и особенность, которых на самом-то деле и не было. При их обычно очень коротких, но все более частых встречах — во время совместных посещений театров и завершающего свидание ужина в недорогих ресторанчиках — их отношения становились все более доверительными, и Тереза чувствовала, что ее давнишний друг по-прежнему кажется не таким смелым, не таким напористым, как ей бы хотелось. И все же, как только он немного смелел, она пугалась, чуть ли не отшатывалась от него, словно боясь, будто самое прекрасное, что она испытала, именно из-за того, что оно становилось все прекраснее, слишком быстро закончится.

Когда Тереза однажды вечером, в самом начале весны, наконец отдалась ему в скромной, но все же вполне опрятной комнатке в предместье района Альзергрунд, которую он снимал, ею владело не чувство свершения того, что она давно желала, а сознание наконец-то исполненного долга. Впервые она не смогла говорить с Альфредом о своем душевном состоянии, что было ей довольно больно. Однако мало-помалу она стала ощущать себя рядом с ним, в его объятиях, такой счастливой, какой еще никогда не была. Ведь Альфред был первым человеком, которому она имела все основания полностью доверять, первым, кого по-настоящему знала и кто ее знал. Обо всех прочих Тереза вспоминала, как о посторонних людях, которым отдавалась или чьей жертвой она оказалась. А вот он принадлежал ей. Единственное, чего она не понимала, это явного его нежелания появляться вместе с ней на людях, которое он объяснял тем, что ему было бы весьма неприятно, да и ей тоже, случайно встретиться с Карлом. Ее редкие предложения когда-нибудь еще разок съездить вместе с ней в Энцбах, видимо, даже раздражали его, так что она впоследствии перестала говорить об этом.

Одним из самых счастливых дней был тот, когда госпожа Кнауэр однажды разрешила Терезе взять Роберта с собой в деревню, и ей доставило много радости наблюдать, как «оба ее мальчика» — так она обычно их называла мысленно, а на этот раз и вслух — носились и кувыркались на лужайке. Она твердо решила будущей осенью забрать Франца из Энцбаха и поселить неподалеку от себя.

Это произошло быстрее, чем она думала. Без особого труда она нашла пристанище для своего сына в семье портного, который жил в пригороде Хернальс, поэтому Тереза имела теперь возможность видеть своего ребенка гораздо чаще. И тем не менее она редко пользовалась этой возможностью. Почти все воскресные вечера она проводила с Альфредом, уже получившим место палатного врача в Общедоступной больнице.

Следующей весной ей пришлось забрать сына из семьи портного, потому что он явно не сошелся характером с сыном хозяина дома, мальчиком чуть постарше Франца. Дело дошло до ссоры между Терезой и супругой портного, во время которой та высказала туманные намеки на некие дурные привычки Франца, намеки, которые Тереза сначала не приняла всерьез и сочла злобным наветом. Вскоре она нашла для него другое жилье у бездетной пожилой вдовы учителя, квартира которой к тому же находилась в более пристойном доме, так что у Терезы не было ровно никакого повода быть недовольной этой переменой. В школе Франц делал довольно сносные успехи, в семействе Кнауэр его по-прежнему любили, и никто, судя по всему, не замечал за Францем ни малейших признаков грубости и своенравия, на которые жаловалась жена портного, а теперь и вдова учителя, хотя последняя выражалась намного мягче.

Это задело Терезу не так сильно, как можно было ожидать, и она не могла скрыть от самой себя, что в центре ее духовной жизни находилась не любовь к собственному ребенку и не симпатия к Альфреду, а отношение к юному Роберту, которое вскоре приняло характер чуть ли не болезненной страсти. Она остерегалась обнаружить этот переизбыток чувств перед его родителями, боясь, что это навлечет угрозу разлуки. Но хотя те всячески подчеркивали нежные чувства к своему ребенку, от Терезы не укрылось, что в принципе он значил для них немногим больше, чем своего рода игрушка, правда очень живая и драгоценная. Было ясно, что они не умели по-настоящему ценить свое счастье. Мальчик же, казалось, вообще не делал различия между отношением к родителям и к воспитательнице и, подобно всем избалованным детям, принимал даруемые ему любовь и поклонение как нечто само собой разумеющееся.

Зимой госпожа Кнауэр заболела воспалением легких и плевритом и в течение нескольких дней пребывала на грани между жизнью и смертью. Хотя Тереза желала ей только добра, она не смогла полностью подавить в себе надежды, которые не только нельзя было произнести вслух, но о которых даже подумать было грешно. Правда, господин Кнауэр никогда ни единым взглядом не давал ей оснований предположить, что Тереза мало-мальски ему приятна. Ей самой он со своей пустопорожней приветливостью оставался таким же чуждым, а как мужчина вообще казался отвратительным, и все же она знала: если после кончины своей супруги он предложит ей руку, она не будет медлить ни минуты и станет мачехой Роберта. Ради этого она без долгих размышлений отказалась бы и от Альфреда, тем более что чувствовала — эта любовная связь не продлится долго, хотя покуда ничто еще не предвещало ее близкого конца.

Госпожа Кнауэр медленно поправлялась, во время выздоровления она стала очень раздражительной, между ней и Терезой возникали разные, правда незначительные, разногласия, про которые последняя через секунду забывала.

Так, однажды Тереза должна была что-то купить для госпожи Кнауэр. В тот день она неважно себя чувствовала и намеревалась передать это поручение горничной. Госпожа Кнауэр и слышать об этом не захотела, Тереза возразила резче, чем было ей свойственно, и госпожа Кнауэр предоставила на ее усмотрение решить, когда именно она покинет их дом. Тереза не приняла всерьез эти слова, ведь ее здесь вообще некем было заменить, и у нее просто в голове не укладывалось, что можно разлучить ее с Робертом. И в следующие дни действительно в поведении супругов Кнауэр по отношению к ней не было видно ни изменений, ни отчуждения или тем более враждебности. Тереза уже хотела забыть это маленькое происшествие, но госпожа Кнауэр вдруг заговорила о предстоящем уходе Терезы из их дома, как о факте, не подлежащем обсуждению. Она с величайшей любезностью осведомилась, не нашла ли уже Тереза новое место работы, и добавила, что во время летнего отдыха она собирается обойтись вообще без воспитательницы. Тереза не сомневалась, что именно ее возьмут осенью на эту должность, но была слишком горда, чтобы самой предлагать себя или хотя бы спросить об этом, так что много дней прошло зря. Она все еще никак не могла поверить, что ей и впрямь придется уйти. Нельзя же быть такими жестокими — не только по отношению к ней, но и по отношению к маленькому Роберту. Она была убеждена, что в последний момент, если не раньше, ее постараются удержать. Поэтому она откладывала подготовку к уходу до последнего дня, когда надеялась рано утром услышать от госпожи Кнауэр спасительное слово. Но та лишь приветливо спросила, хочет ли Тереза в последний раз пообедать с ними. Тереза почувствовала, как слезы застлали ей глаза и рыдания подступили к горлу, поэтому смогла лишь растерянно кивнуть, и, когда госпожа Кнауэр, неожиданно смутившись, вышла из комнаты, Тереза, рыдая, рухнула на колени перед Робертом, который сидел здесь же за маленьким белым столиком и пил свой утренний шоколад, схватила его руки и покрыла их бесчисленными поцелуями. Мальчику сказали лишь о временном отпуске фройляйн, поэтому он воспринял без удивления этот взрыв отчаяния, оценить силу которого не мог, но, почувствовав себя обязанным каким-то образом выразить ей благодарность, поцеловал ее в лоб. Когда Тереза подняла глаза и встретилась с холодным равнодушным взглядом всеобщего баловня, она вдруг содрогнулась, как бы в шутку взъерошила его волосы, медленно поднялась с колен, вытерла глаза и помогла ему одеться. Потом вместе с ним зашла в комнату его матери, с которой он ежедневно прощался перед прогулкой, и стояла рядом с любезно-непроницаемым лицом. На прогулке Тереза, как обычно, болтала с ним, не забыла также захватить из дому булочку для кормления лебедей. Роберт встретил друзей, и Тереза несколько свысока побеседовала с одной из едва знакомых бонн и в какой-то момент задалась вопросом, на каком, собственно, основании она вечно чувствует себя выше своих товарок по судьбе и профессии. Действительно ли она была из другого теста? Разве она не была таким же перекати-полем, не имеющим ни кола ни двора, как и все эти няни, бонны или гувернантки — как бы они там ни назывались, — которых гоняло по свету из одного дома в другой и которые, даже если они выполняют свои обязанности по отношению к доверенному им ребенку лучше, чем хотят или умеют родные матери, — более того, если они полюбили этого ребенка или полюбили больше, чем своего собственного, не имели на него никаких прав. Вся ее душа возмутилась, она ожесточилась, чуть ли не разозлилась, и тут же непривычно сурово окликнула Роберта, который бегал с другими детьми по берегу пруда и по привычке давал себя поймать, хотя еще не устал. Мол, время позднее и пора домой. Он тотчас же послушно подбежал к ней, и они пошли домой.

После обеда Тереза попросила у госпожи Кнауэр разрешения провести еще одну ночь в их доме. Та сразу же согласилась, но было видно, что считает себя слишком доброй. Тереза пообещала, хотя ее никто об этом не спрашивал, что уйдет из дома рано утром и больше Роберта не увидит. Господин Кнауэр поблагодарил Терезу за добросовестную службу и выразил надежду, что они еще увидятся, ей и ее мальчику всегда будут рады в их доме.

От Альфреда, к которому она помчалась вечером того же дня, она не стала скрывать своего отчаяния. Заявила, что вообще не может больше выносить такой жизни, что хочет переменить профессию и уедет к матери в Зальцбург. Альфред терпеливо растолковал ей, что у нее есть время все обдумать. Во всяком случае, это лето она должна целиком посвятить своему отдыху. Несколько недель провести в Зальцбурге и какое-то время с Францем, лучше всего в Энцбахе, где она всегда найдет радушный прием у фрау Лейтнер. Сквозь пелену слез она взглянула в лицо Альфреду и заметила, что он смотрел равнодушными, даже пустыми глазами мимо нее — совершенно так, как смотрела госпожа Кнауэр, как смотрел господин Кнауэр, как несколькими часами ранее смотрел ее любимый маленький Роберт. Ее потрясение, ее душевная мука не ускользнули от него. Он смущенно улыбнулся, постарался утешить ее, и она приняла его ласку, потому что страстно жаждала любви. И в то же время почувствовала, что сегодня — даже если она еще на годы или на целую жизнь останется с Альфредом — именно в эти минуты началось расставание, великое расставание. Альфред предложил ей на ближайшие месяцы денежную помощь, что уже неоднократно пытался сделать, и на этот раз она не отвергла ее.

На следующее утро Тереза ушла от Кнауэров. Она поехала в Зальцбург, где ее тепло встретила мать. На этот раз у Терезы появилось ощущение, что все болезненное, нелогичное, наносное в характере матери, так часто мучительно и больно задевавшее Терезу, переместилось в еще более выразительном виде в ее романы. А сама она стала разумной, бодрой старушкой, с которой можно было не только прекрасно ладить, но даже и любить. Мать рассказала о своем намерении переехать в Вену: ей очень нужны были новые впечатления, причем разнообразнее, чем можно найти в Зальцбурге. К тому же Карл обручен, и она мечтает о том, чтобы под старость жить поблизости или даже в кругу подрастающих внуков. Она опять попросила Терезу рассказать о тех семьях, в которых та жила в качестве воспитательницы, а также о ее сугубо личных переживаниях — мать не скрывала, что хотела бы узнать побольше об этом, и, признавшись, что с годами ей становится все труднее находить подходящие слова для описания неизбежных постельных сцен, спросила Терезу, не хочет ли та попробовать написать несколько глав для романа, над которым она, мать, сейчас работает. На всякий случай фрау Фабиани настояла на том, чтобы Тереза просмотрела ее рукопись на предмет описания любовных отношений. Тереза прочитала и заявила, что не в состоянии исполнить просьбу матери. Поначалу мать расценила ее отказ как нежелание ей помочь, однако зла на нее держать не стала.

Спустя неделю Тереза забрала своего мальчика из Вены, чтобы вместе съездить ненадолго в Энцбах. На этот раз она решила окружить его любовью, и сначала ей это удавалось, в то время как о Роберте, по которому ее сердце изнывало от тоски, она вспоминала только с горечью. Альфред заехал за ней, и они вдвоем совершили небольшую поездку по предгорьям Альп в Штирии, во время которой Тереза чувствовала себя вполне счастливой. Альфреду нужно было вернуться в Вену, в свою больницу, и она одна приехала в Энцбах. Фрау Лейтнер, не желая больше молчать, выложила Терезе, что на этот раз вынуждена пожаловаться на Франца. Пребывание в Вене, очевидно, совсем не пошло ему на пользу. Он самовольничает, даже дерзит, вместе с другими мальчишками из озорства разорил все грядки в саду одной дачи, а самое страшное, что стал совершать и мелкие кражи. Франц все отрицал. В том саду он только сорвал несколько цветочков, вот и все. А что положил в карман несколько крейцеров, которые фрау Лейтнер оставила на столе, так это была просто шутка. Тереза тоже не могла и не хотела принимать всерьез эти мелочи. Она пообещала фрау Лейтнер, что Франц исправится, и заставила его попросить у доброй женщины прошения, однако сама удвоила свою нежность к нему. Целыми днями занималась с сыном, обучала его всему, много гуляла, и ей казалось, что за эти несколько дней его характер изменился к лучшему.

В воскресенье в гости приехала необычайно расфранченная Агнесса, которая в свои восемнадцать лет выглядела лет на пять старше, и Франц опять встретил ее с восторгом. Она расцеловалась с ним, словно родная мать, и в то же время совсем не по-матерински нахально скашивала глаза в сторону Терезы. За столом она рассказывала всякие гадости о том аристократическом доме, где работала «второй горничной», обращалась с Терезой на равных, осведомилась, где та сейчас «в услужении», и не поскупилась на намеки насчет того, что приходится сносить хорошеньким девушкам со стороны молодых и особенно пожилых господ, о чем и Тереза, пожалуй, может кое-что порассказать. Тереза, вне себя от возмущения, попросила избавить ее от замечаний такого рода. Агнесса завелась пуще прежнего, но фрау Лейтнер прекратила готовую вспыхнуть ссору.

Тогда Агнесса сказала: «Пойдем, Франц!» — и он убежал вместе с ней. Тереза горько заплакала. Фрау Лейтнер принялась ее утешать. Тут к ним заглянули соседи. Мальчик и Агнесса вернулись. Прежде чем уехать обратно в город, Агнесса подошла к Терезе, протянула ей руку и сказала: «Не сердитесь, я вовсе не то имела в виду» — казалось, мир был восстановлен.

Подошло время, когда Терезе надо было начать подыскивать работу. Попытка поступить учительницей в одно воспитательное учреждение не удалась, так как у нее не были сданы нужные экзамены. И опять она решила при ближайшей возможности наверстать упущенное. Опять начала делать то, что делала уже много раз: читала газетные объявления, предлагала свои услуги в газетах. Теперь все это казалось ей утомительнее и бесперспективнее, чем когда-либо раньше. Иногда ей приходило в голову, что и Альфред мог бы немного помочь ей, хотя бы сообщая о газетных объявлениях, которые случайно попадались ему на глаза, однако все дела, связанные с ее профессией, его совершенно не интересовали. В Энцбахе он больше не появлялся.

Тереза нашла место воспитательницы двух девочек восьми и десяти лет в доме директора банка. Она твердо решила, что больше не будет делать ничего такого, что выходило бы за пределы ее обязанностей, будет держать свое сердце и душу на замке и всегда помнить, что в любом доме она — чужая и такой останется. Несмотря на это, уже через несколько дней Тереза почувствовала живую и все возрастающую симпатию к младшей девочке, трогательно ласковой и привязчивой по натуре. Однако по отношению к старшей девочке сердце ее как бы намеренно ожесточилось. Директор банка был мужчина лет пятидесяти с небольшим, еще довольно красивый и не лишенный фатовства, выражавшегося, главным образом, в привычке кокетливо поднимать брови, а также в высшей степени изысканной манере изъясняться. Была у него также манера, проходя мимо Терезы, как бы невзначай прикоснуться к ней и подышать ей в затылок, и Тереза ничуть не сомневалась, что только от нее одной зависело — вступать с ним в интимные отношения или нет, тем более что его супруга, дама уже не первой молодости и немного расплывшаяся, почти всегда выглядела неряшливо и вечно болела. Во всяком случае, она была чрезвычайно озабочена своим здоровьем, и Терезу не раз раздражало, что супруга директора могла по любому поводу, жалея себя, взять и улечься в постель, в то время как с Терезой, тоже все-таки женщиной, никто никогда не считался. Она вспомнила, что однажды в одном из домов, где она работала, ей пришлось идти забирать детей из школы, хотя погода была отвратительная, как и ее самочувствие, и что она в результате чуть не разболелась всерьез. И то, с чем Тереза тогда мирилась, полагая это одной из неприятных сторон своей профессии, теперь она вымещала в душе на людях, у которых работала, не показывая этого внешне. Но когда Альфред, кому она выкладывала свое неудовольствие, указывал ей на преувеличения в ее рассказах и явные несправедливости и пытался уговорить ее быть мягче и снисходительнее, она упрекала его в том, что он, родившийся в богатом буржуазном доме, никогда не знал забот и потому, естественно, чувствует себя солидарным с этим евреем, директором банка, называла Альфреда бессердечным эгоистом и дошла в конце концов до того, что прямо в лицо сказала ему, что он, один он виноват в ее несчастьях, потому что покинул ее в Зальцбурге, когда она была еще юной невинной девушкой. На такие слова Альфред лишь смущенно пожимал плечами, что ее совершенно выводило из себя, так что их редкие встречи зачастую кончались теперь спорами, испорченным настроением и ссорой.

Сына она устроила на жительство очень удачно в предместье Вены Либхартсталь, куда ей было легко добираться, и случайно опять в доме портного. А поскольку Тереза уже давно отказалась от мысли отдать сына в гимназию, то сочла это случайное совпадение знаком судьбы и заставила его помимо учебы в ближайшей народной школе начать учиться портняжному ремеслу. Ей казалось, что он опять стал лучше вести себя, чем в прошлом году: мастеру, добродушному, немного склонному к пьянству человеку, равно как и его жене не в чем было упрекнуть Франца. С их сыном, который был постарше на несколько лет, он прекрасно ладил, так что Тереза вновь решила, что, пожалуй, может быть спокойна за его будущее.

Однажды Альфред огорошил ее сообщением, что в ближайшее время переедет в небольшой университетский город в Германии, дабы продолжить там свое образование по специальности под руководством одного знаменитого психиатра. Как ни старался он убедить ее, что разлука не будет долгой, Тереза не сомневалась, что это конец. Однако виду не подала, и в последние недели, которые им еще оставались, была с Альфредом такая выдержанная и вместе с тем такая ласковая, какой он уже давно ее не видел.

В первых письмах с нового места жительства он выказывал себя свободнее и веселее, чем в последнее время при личном общении с ней. Однако в дружеском тоне этих писем отнюдь не чувствовалось ноток любви или тем более страсти. И Тереза, отчасти намеренно, отчасти интуитивно, быстро приспособилась к этому тону. Летом она вместе с супругой директора и девочками переехала в уютную виллу в окрестностях Вены и только начала отдыхать от всех забот и тревог, а благодаря дружескому и даже сердечному отношению к ней супруги директора банка и веселому нраву девочек самочувствие ее начало улучшаться, как вдруг пришло письмо от жены портного с кратким сообщением, что по семейным обстоятельствам они, к сожалению, не могут разрешить Францу долее жить в их доме.

Неужели у меня никогда не будет покоя? — подумала Тереза. Она тут же попросилась в отпуск, поехала в Вену и в предместье Либхартсталь узнала, без особого удивления, что Франц «вконец испорчен», «приучает» их сына «ко всяким гадостям», а также что школьный учитель хочет срочно с ней поговорить. Тереза тут же отправилась в школу и получила от этого дружелюбного и умного человека в завуалированной форме совет: как можно скорее забрать сына из школы и вновь поселить его в деревне, где обстановка более здоровая. Несмотря на желание никогда больше не принимать близко к сердцу ничего имеющего отношение к ее мальчику, эти открытия задели Терезу сильнее, чем она ожидала, и на нее вновь нахлынуло горькое чувство раскаяния в том, что у нее в свое время не хватило мужества отправиться к той услужливой женщине, ведь та оградила бы ее от всех мук и всего позора, под гнетом которых она с тех пор жила. А против, в сущности, давно забытого, смешного и ничтожного Казимира Тобиша в ее душе поднялась такая волна ненависти, что она была готова причинить ему зло, если он еще раз попадется на ее жизненном пути.

Терезе пришло в голову предложить какой-нибудь бездетной супружеской паре усыновить ее незадачливого мальчика — об этом Альфред как-то мельком упомянул в разговоре, а она возмущенно отмахнулась, — чтобы потом уже больше о нем не заботиться. Но едва она начала обдумывать этот план, как ее настроение вновь переменилось. Все материнские чувства к бедному ребенку, который был совершенно неповинен в своем характере и своей судьбе — ведь при других обстоятельствах он, вероятно, вырос бы честным, добропорядочным человеком, — вновь завладели ею с небывалой силой, и она осознала свою вину глубже, чем когда-либо ранее. Разве она была предана ему всей душой? Разве она много раз не отворачивалась от него, причем иногда даже ради чужих детей, до которых ей не было никакого дела и которых она любила, может быть, лишь потому, что те были родом из хороших семей, более воспитанными и более счастливыми, чем ее собственный ребенок?

Жарким летним днем, когда ветер гнал пыль большого города по улицам бедного предместья к холмам, Тереза с сыном сидели на скамье подле шоссе, ведущего в горы, и она разговаривала с ним по душам. Ей почудилось, будто она видит в его глазах что-то похожее на понимание, даже на раскаяние, и, когда он теснее прильнул к ней, она почувствовала, как в ней вновь зарождается надежда, поверила, что из его сердца уходит та жесткость, от которой она так часто приходила в отчаяние, и, словно во внезапном озарении, спросила его, не хочет ли он жить вместе с ней, со своей матерью. Слезы выступили на глазах Терезы, когда она увидела, что Франц буквально просиял от счастья; он заявил, что вообще только ее одну и любит, а всех остальных людей не выносит. Конечно, он бы стал лучше учиться и послушно вести себя в школе, но учителя к нему придираются, и он не хочет ради них стараться. А то, что он украл у жены портного платок, так это наглая ложь, да и фрау Лейтнер в Энцбахе тоже соврет — недорого возьмет. Чего она только не наговаривала на его мать своему мужу и Агнессе и другим людям, ему есть что порассказать! А что до жены портного, так эта вообще подлюга, каких мало. Тереза испугалась и стала выговаривать ему за такие слова. Но Франц продолжал без остановки болтать в том же духе — и про жену портного, и про ее мужа, и про какого-то каретника, часто заходившего к ним в дом, и при этом пересыпал свою речь выражениями, каких Тереза и не слыхивала, и она ничего не могла с ним поделать, кроме как то и дело одергивать, и наконец, поняв, что все бесполезно, оборвала разговор по душам и перевела его на другие рельсы.

Бесконечно опечаленная, Тереза поднималась с сыном по пыльной дороге. Она все еще держала его руку в своей, но пальцы как-то сами собой разжались, и получилось так, что она шла уже одна. На этот раз она все же привела Франца обратно к портному, а сама отправилась, сперва безуспешно, на поиски нового жилья и новых опекунов для своего сына. Тереза переночевала в маленькой захолустной гостинице и написала Альфреду подробное письмо, в котором опять делилась с ним, как с другом. На следующее утро она вышла из гостиницы в более спокойном настроении и нашла для Франца опрятную комнатку у бездетных супругов, так что вернулась домой с чувством выполненного долга. В эти последние недели пребывания на вилле у нее была возможность отдохнуть и перевести дух. Девочки причиняли ей мало забот, семья жила довольно уединенно, глава дома находился в длительной поездке, гости появлялись нечасто, так что Тереза почти все дни читала или дремала в большом тенистом саду, где супруга директора и девочки редко нарушали ее покой и где каменная ограда укрывала дом и его обитателей от окружающего мира.

Осенью фрау Фабиани переехала в Вену и поначалу остановилась в пансионе для иностранцев. Ее сын тем временем женился на дочери домовладельца из австрийского провинциального городка, где Карл некоторое время работал помощником врача, а теперь получил врачебную практику в Вене. Но политика по-прежнему оставалась в центре его интересов. Материальных забот он отныне почти не знал, что сделало его любезнее и обходительнее, и Тереза имела возможность заметить это, когда случайно встретилась с ним у матери. Его юная супруга, тоже присутствовавшая там — приветливая, хорошенькая и недалекая, с довольно провинциальными манерами, — отнеслась к Терезе с наивной сердечностью и тут же пригласила к себе, так что Тереза — о чем она еще несколько недель назад не могла и подумать — имела удовольствие присутствовать на семейном обеде у доктора Фабера, как теперь назывался ее брат с разрешения властей. Родственной атмосферы она почти не ощутила, просто еще раз побывала в гостях у чужих людей, и, хотя встреча прошла непринужденно и мирно, у нее остался от этой семейной трапезы неприятный осадок.

Сына своего она видела не чаще, чем раньше. Люди, на попечении которых он жил — чиновник на пенсии по фамилии Мауэрхольд и его жена, — приняли его к себе не ради денег, а только потому, что несколько лет назад потеряли своего единственного сына и в преддверии старости хотели вновь иметь рядом молодое существо. Ей казалось, что доброта и заботливость супругов действовали на Франца в высшей степени благоприятно. Ни от них, ни от школьного учителя Тереза не слышала ничего плохого о Франце, так что зима прошла для нее без особых волнений. А то, что письма от Альфреда становились все реже и все прохладнее, ее почти не задевало. Тереза с удовольствием исполняла свои обязанности воспитательницы и помощницы хозяйки дома и в последнее время все больше играла роль ее опоры, поскольку та частенько недомогала.

Иногда у нее в голове мелькала мысль: не может ли в нее влюбиться и даже жениться на ней один из господ, бывавших в доме, к примеру домашний доктор, старый холостяк, или овдовевший брат директора, — оба они немного ухаживали за ней, — если только она сумеет достаточно ловко это устроить. Но поскольку ловкость и хитрость никогда не были свойственны ее натуре, эти туманные перспективы заканчивались ничем, причем она ничуть не чувствовала себя оскорбленной. Однажды она решилась откликнуться на газетное объявление, в котором состоятельный и бездетный вдовец сорока с лишним лет якобы искал экономку. Скабрезный ответ, который она получила, предостерег ее от повторения подобных попыток.

В городском парке, где в начале весны Тереза любила гулять с девочками, после многих лет она вновь встретилась с Сильвией, которая загорала на одной из скамеек вместе со своим воспитанником, восьмилетним парнишкой. Та чрезвычайно обрадовалась встрече с Терезой, рассказала, что работала в последнее время в одном венгерском поместье, а до того — еще дальше, в Румынии, и, судя по всему, ничуть не изменилась внутренне. Всегда в прекрасном настроении, Сильвия отнюдь не воспринимала свою судьбу как жалкую или тем более недостойную ее, как это частенько случалось с Терезой, и выглядела хоть и немного увядшей, но в общем даже более привлекательной, чем в ту пору, когда Тереза с ней познакомилась.

Уже при следующей встрече Сильвия без всяких предисловий вдруг пригласила Терезу в воскресенье отправиться вместе на пикник. Она, мол, условилась со своим хорошим другом, вольноопределяющимся в драгунском полку, и если Тереза захочет принять участие в пикнике, то он тоже пригласит приятеля. Тереза смерила ее удивленным, чуть ли не оскорбленным взглядом, в ответ на что Сильвия только улыбнулась. В тот день стояла прекрасная весенняя погода. Они сидели на скамье у пруда, дети, предоставленные их попечению, кормили лебедей, а Сильвия продолжала щебетать. Она познакомилась со своим другом этой зимой на маскараде — да, маскарады она тоже посещала, почему бы и нет, — он красив, белокур, немного низковат, зато такой весельчак, что веселее не сыскать. Вероятно, он останется в армии, потому что учиться в университете ему мало радости. И когда Сильвия рассказала ему о том, что повстречала давнишнюю подружку, он сразу придумал устроить эту маленькую вылазку на природу вчетвером. Можно будет поплавать в «челне» по рукаву Дуная — слово «челн» она произносила немного в нос на французский манер, потом поужинать где-нибудь на Константиновом холме или в кофейне, ведь не обязательно же составлять программу, все и так само собой получится. Тереза отказалась, но Сильвия не отставала, и наконец они сошлись на том, что все будет зависеть от погоды.

Проснувшись утром следующего воскресенья и увидев, что все небо заволокло темными тучами, Тереза восприняла это как неприятный сюрприз. Но к полудню развиднелось, вскоре после обеда Сильвия заехала за ней, и они отправились на площадь Звезда Пратера, где подле памятника адмиралу Тегетхофу их уже ждали оба молодых человека, куря сигареты. Они с отменной вежливостью поздоровались с дамами, в военной форме молодые люди выглядели вполне элегантно — чем не идеальные кавалеры, подумалось Терезе. Ей намного больше понравился невысокий белокурый юноша, возлюбленный Сильвии. Второй молодой человек был худощав, фигурой напоминал Казимира Тобиша, с узким, бледным, чуть желтоватым лицом, черными усиками и бородкой клинышком, что отнюдь не было принято среди австрийских офицеров и вольноопределяющихся, а кисти рук у него были необычайно узкие и слишком худые — Тереза, сама не зная почему, не сводила с них глаз. Ее поблагодарили за то, что пришла. Сильвия тут же принялась болтать в своей легкой и непринужденной манере, все они говорили по-французски, блондин — очень бегло, второй молодой человек — немного спотыкаясь, но зато произношение у него оказалось намного лучше, хотя и слишком отчетливое. Они направились по главной аллее, но там толпилось слишком много народа — да и запах от него исходил не слишком приятный, как выразился худощавый, и вскоре свернули на боковую дорожку, которая под кронами старых и по-весеннему нежно-зеленых деревьев привела их в более тихий участок парка. Блондин рассказывал о своем прошлогоднем пребывании в Венгрии, куда его пригласили поохотиться, Сильвия назвала имена некоторых аристократов, с которыми познакомилась на своей последней работе, ее дружок позволил себе скабрезные намеки, на что она посмеялась и ответила в том же духе. Второй молодой человек, слегка поотстав от них вместе с Терезой, повел беседу в более серьезном тоне, голос у него был тихий, иногда звучал как бы чуть приглушенно. Он выронил монокль из глаза и рассеянным взглядом смотрел из-под слегка покрасневших век прямо перед собой. Он никак не мог поверить, что Тереза по рождению венка, ему она казалась более похожей на итальянку или — из-за каштановых волос — даже на уроженку Ломбардии. Она кивнула, польщенная. Ведь ее отец действительно происходил из итальянской семьи, а мать была родом из хорватской аристократии. Рихард выразил удивление по поводу того, что она работает воспитательницей. На свете существует множество профессий, которые куда лучше подошли бы ей. С ее внешностью, ее лучистыми глазами, ее грудным голосом она наверняка могла бы сделать карьеру на сцене. Во всяком случае, он никак не мог взять в толк, как это можно добровольно — именно добровольно, поскольку наверняка в этом не было никакой необходимости, — взвалить на себя такую рабскую работу. Она невольно вспомнила о Казимире Тобише, который несколько лет назад сказал то же самое, и посмотрела вдаль. А Рихард говорил все оживленнее: в кои-то веки иметь несколько часов свободного времени — непонятно, как вообще можно выносить такое существование. Тереза почувствовала скрытый смысл этих слов, хотя лицо ее спутника оставалось непроницаемым.

В кафе на Константиновом холме они пили кофе с пирожными. Молодые люди насмешничали по адресу «простонародья», сидевшего за соседними столиками. Тереза нашла этих посетителей не такими уж плохими и подумала, что молодые кавалеры, очевидно, забыли, что за столом с ними сидят две бедные девушки, которых тоже, пожалуй, стоило бы отнести к «простонародью». На берегу небольшого прудика у подножия Константинова холма они взяли напрокат «челн», и Тереза остро почувствовала, что оба молодых человека воспринимали как нарочитое опрощение необходимость смешиваться с простым народом и проезжать между другими лодочками, занятыми «простолюдинами», к выходу в узкий рукав Дуная, который, петляя меж зеленых берегов, устремлялся к заливным лугам. Сильвия курила сигарету, Тереза тоже попробовала курить — впервые после долгого перерыва: со времени вечеров, которые она проводила в Зальцбурге в обществе офицеров и актрис, она ни разу не притрагивалась к сигаретам. Курение опять не доставило ей никакого удовольствия, и ее спутник, заметив это, взял у нее сигарету и докурил сам. Он выпустил руль и вообще переложил всю работу на приятеля. «Ему это пойдет на пользу, — заявил он, — при его-то склонности к полноте». На берегу, под могучими деревьями, располагались парочки и шумные компании. Потом места стали тише и безлюднее. Наконец они вышли на берег и привязали «челн» к одному из столбиков, специально для этого предназначенных. По дорожкам, которые становились все уже, они углубились в густые заросли, окаймляющие пойму Дуная. Они шли парами, кавалеры держали дам под руку. Один раз им пришлось пересечь широкую дорогу, но потом они ступили на тропинку, которая неожиданно быстро, почти как по мановению волшебной палочки, привела их в очень укромное место. Сильвия и ее приятель, обнявшись, намного обогнали их, и худощавый молодой человек внезапно остановился, схватил Терезу в объятья и долгим поцелуем впился в ее губы. Она не стала сопротивляться. Он тут же опять заговорил вполне серьезно, словно то, что только что произошло, не имело никакого значения, а потом, как бы отвечая на какой-то малозначащий вопрос Терезы, начал рассказывать о себе. Он изучал в университете право и хотел стать адвокатом. Она удивилась: ей показалось, что он собирается стать офицером, как и его приятель. Рихард презрительно помотал головой. Нет, он и не думает оставаться в армии. И даже если бы захотел, то для этого нужно много денег, а он, в сущности, беден как церковная мышь. Не надо понимать его слова буквально, но по сравнению с его белокурым приятелем он и впрямь нищий. Вдалеке послышался смех этого приятеля.

— Всегда веселится, — заметил Рихард, — и при этом вбил себе в голову, что он меланхолик.

Навстречу им попалась молодая пара. Девушка, хорошо одетая и смазливая блондинка, окинула Рихарда таким одобрительным взглядом, что Тереза невольно почувствовала себя польщенной. От реки, что протекала неподалеку, веяло сыростью. Тропка становилась все уже и наконец совсем исчезла: им приходилось отводить ветви руками, чтобы продвигаться вперед. Один раз Сильвия громко крикнула Терезе: «A la fin je voudrais savoir, où ces deux scélérats nous mènent!»[2]

Тереза перестала понимать, где они находятся. Река поблескивала сквозь камыши и ивы, а потом вновь скрывалась в излучине. Откуда-то издалека донесся длинный свисток паровоза, где-то рядом на мосту прогрохотал поезд. У Терезы было такое чувство, словно все это уже однажды было в ее жизни, только она не знала — где и когда. Сильвия и ее спутник исчезли из виду, однако был слышен их смех, потом — все глуше — вскрики наигранного сопротивления, хихиканье, тихие стоны. Тереза провела рукой по своему испуганному лицу. Рихард улыбнулся, взглянул на нее, бросил на землю сигарету, затоптал окурок, схватил Терезу в объятья и поцеловал. Потом поднял, крепко прижал к себе, вошел подальше в камыши и вместе с ней опустился на землю. Она вновь услышала смех Сильвии, причем весьма близко, что ее очень удивило. Она в ужасе подняла глаза на Рихарда и энергично помотала головой. Его лицо показалось ей темным и чужим. «Нас никто не видит», — сказал он, и она вновь услышала голос Сильвии. Та что-то спрашивала у Терезы, бесстыдное и наглое. Что она себе позволяет, подумалось Терезе. И внезапно, лежа в объятиях Рихарда, услышала свой ответ, услышала свой собственный голос, произносивший слова, почти такие же наглые и бесстыдные, как сказанные Сильвией. Что это со мной? — подумала она. Рихард ласково убрал ладонью влажную прядь с ее лба и зашептал ей на ухо нежные и страстные слова. Где-то вдали прогрохотала телега. Река, которой не было видно, странным образом отражалась в темно-голубом небе над Терезой…

Когда они позже вновь вышли на узкую тропку в зарослях, она преданно прижималась к человеку, которого три часа назад знать не знала и который теперь стал ее любовником. А он говорил о посторонних вещах.

— Скачки наверняка только что кончились, — сказал он. — Я первый раз в этом году пропустил их.

А когда она, словно обидевшись, взглянула на него снизу вверх и спросила: «И тебе жаль?» — он погладил ее по голове, поцеловал сочувственно в лоб и проронил: «Глупая девочка».

Они вышли из зарослей на открытое пространство и вскоре, подойдя поближе к широкой проезжей дороге, увидели в клубах пыли проносящиеся мимо коляски и кареты. Потом подошли к тому месту на берегу, где был привязан их «челн», и вернулись тем же путем, каким прибыли. Тереза поначалу опасалась, что увидит во взгляде Сильвии скабрезный или грубый намек, однако была приятно удивлена, заметив, что Сильвия держалась серьезнее и спокойнее, чем обычно. Ее дружок начал плести что-то насчет совместной поездки, которую они вчетвером совершат летом. Однако все они понимали, что это всего лишь пустая болтовня, и Рихард не отказал себе в удовольствии неодобрительно отозваться о поездках вообще. Неудобства, неизбежно связанные с любым изменением места пребывания, представлялись ему невыносимыми. От незнакомых лиц его душа выворачивалась наизнанку, а когда блондин на это возразил, что тот и своим друзьям-приятелям никогда не выказывает особой симпатии, Рихард спокойно с этим согласился. Сильвия, потупясь, заметила, что все-таки бывают минуты, ради которых стоит жить. Рихард только пожал плечами. В сущности, это ничего не меняет. Все печально, тем более красота. А поэтому любовь — самое печальное в жизни. Терезу поразила правота его слов. Она вздрогнула и почувствовала, что у нее на глаза навернулись слезы. Рихард прикоснулся к ее лбу узкой прохладной ладонью. Когда «челн» еще скользил по водной глади, до них донеслись грохочущие раскаты военного оркестра. Смеркалось. Они вышли на берег и вскоре опять попали в толчею. По широкой проезжей дороге нескончаемой чередой все еще тянулись экипажи, музыка в исполнении полудюжины оркестров гремела со всех сторон. Все рестораны под открытым небом были переполнены. Обе парочки удалились подальше от шума и миновали ту скромную закусочную, в которой Тереза много-много лет назад сидела то ли в роли принцессы, то ли в роли придворной дамы — не то с шутом, не то с призраком. Она сразу узнала официанта, который сновал от столика к столику, и удивилась, что он за столько лет ничуть не изменился, точно был единственным из смертных, которому не дано было стареть. Может, все это сон, мелькнуло у нее в мозгу. Она быстро взглянула на своего спутника, словно хотела удостовериться, что рядом с ней не Казимир Тобиш. И еще раз оглянулась на официанта, который носился между столиками с развевающейся салфеткой под мышкой. Сколько воскресений минуло с тех пор, подумала Тереза, сколько пар нашли друг друга, сколько так называемых часов блаженства, сколько подлинного горя, сколько детей появилось на свет, удачных и нет. И вновь с горечью осознала всю бессмысленность своей судьбы и всю непостижимость жизни. А молодой человек рядом с ней — не был ли он, как ни странно, первым, кто смог бы понять, чем сейчас полнилась ее душа, и даже, вероятно, все уже знал, хотя она не сказала ему ни слова? И она почувствовала, что он, кому она отдалась в первые часы знакомства и кто, она уверена, вовсе не презирал ее за это, показался ей душевно ближе и роднее, чем когда-либо был Альфред или кто-то другой.

Они поужинали в одном из тихих ресторанчиков под открытым небом. Тереза пила больше, чем обычно, и вскоре ощутила себя такой усталой, что веки сами собой опускались, а болтовня остальных доносилась до ее слуха откуда-то издали. Ей ужасно хотелось по дороге домой сказать или хотя бы намекнуть своему кавалеру, какие мысли бродили только что в ее голове. Но возможности для этого не представилось. Все разом поднялись со своих мест, завтра утром в четыре их полк выступал на большие маневры, на ближайшей стоянке экипажей обеих дам посадили в открытую коляску — Рихард заранее расплатился с возницей — и назначили следующую встречу на воскресенье через две недели. Рихард галантно поцеловал Терезе руку, промолвив: «Я надеюсь увидеть тебя еще раз»; она посмотрела на него испуганными глазами, его же глаза оставались холодными и невидящими.

На обратном пути, когда они ехали по вечерним улицам, Сильвию внезапно прорвало и она обрушила на Терезу признания, о которых та не просила. Тереза молча слушала ее вполуха, от сегодняшнего дня у нее остался горький привкус, и она вспоминала о своем новом любовнике с таким душевным теплом, словно они расстались навеки и он был уже где-то далеко-далеко от нее.

Несколько дней спустя пришло письмо от господина Мауэрхольда, в котором он просил ее «срочно приехать». Она уже три недели не видела Франца и сильно разволновалась. Господин Мауэрхольд принял ее по-дружески, но был явно смущен. Его жена робко молчала. Наконец он объявил, что по семейным соображениям они с женой должны уехать из Вены и поселиться в небольшом городке в Нижней Австрии, поэтому он вынужден просить Терезу отдать мальчика на воспитание кому-нибудь другому. Тереза облегченно вздохнула. Она сказала, что, вероятно, Францу будет полезно вновь покинуть большой город и жить в маленьком поселке и она готова и после переезда оставить его у теперешних опекунов, поскольку ему, очевидно, так хорошо у них живется. Тут Мауэрхольды совсем смутились, и она поняла, что от нее кое-что утаили. После ее настойчивых требований объяснить, в чем дело, она наконец узнала, что Франц недавно совершил небольшую кражу у них в доме. Когда эти слова были сказаны, жена чиновника, до тех пор молчавшая, не смогла больше сдерживаться. Эти небольшие кражи, мол, не самое страшное. Мальчишка так безобразно ведет себя, и у него столько дурных привычек, что она лучше не будет об этом говорить. И в школе на него тоже жалуются. А компанию он водит с самыми отпетыми ребятами по соседству и до глубокой ночи шляется по улицам, так что и представить себе нельзя, куда это со временем приведет одиннадцатилетнего мальчишку. Тереза сидела понурившись, словно виноватая. Ну конечно, она понимала, что при этих обстоятельствах она не может настаивать на своем предложении и хочет лишь подождать, пока мальчик вернется из школы, чтобы тут же забрать его с собой. Господин Мауэрхольд, обменявшись взглядами с женой, осторожно заметил, что особой срочности нет, несколько дней с этим можно и подождать, они готовы подержать мальчика у себя, пока Тереза не найдет для него нового жилья. Тереза удивилась, заметив, что у этого доброго человека на глазах выступили слезы. И он же еще и принялся ее утешать: некоторые подростки, в этом опасном возрасте вроде бы законченные негодяи, потом становились вполне приличными людьми. Время, когда Франц должен был вернуться из школы, давно миновало. И Тереза, отпросившаяся у хозяйки всего на несколько часов, не могла больше ждать. Она поблагодарила господина Мауэрхольда, пообещала немедленно заняться поисками жилья для Франца и ушла. По дороге домой она немного успокоилась и решила с кем-нибудь посоветоваться, что ей теперь делать. Но с кем? Может, поделиться с матерью? Или написать Альфреду? Да что они могут посоветовать, а тем более чем помочь? Ей придется все решить самой и самой же все исполнить.

На следующий день она случайно встретилась в городском парке с Сильвией. Та была, пожалуй, последней, кому Тереза в других обстоятельствах хотела бы довериться и к кому обратилась бы за советом. Но, пребывая в состоянии тревоги, нетерпения и жажды найти сочувственную душу, она выложила Сильвии все — больше, чем рассказывала в жизни кому-либо другому. И, словно в награду за это доверие, именно в Сильвии она нашла такую сердечную, умную и вдумчивую советчицу и подругу, какой никогда не ожидала найти. Та уговорила Терезу немедля оставить ее теперешнее место работы и вообще покамест не наниматься никуда воспитательницей, а снять вместе с сыном маленькую меблированную квартирку и давать побольше уроков. Сама же Сильвия берется в кратчайшие сроки достать для Терезы несколько таких уроков, а кроме того, одолжит ей на первое время небольшую сумму. «Есть же у меня все-таки кое-какие сбережения», — добавила она с лукавой улыбкой, которую Тереза предпочла не заметить. Но предложение Сильвии приняла с благодарностью.

И с новыми надеждами и возродившейся энергией Тереза взялась за выполнение столь превосходного плана. Ее просьба об увольнении была встречена в семье директора банка с некоторым недоумением. Обе девочки никак не хотели ее отпускать, старшая даже рыдала в три ручья, и Тереза была растрогана любовью, которую, сама того не подозревая, заронила в юное девчоночье сердце.

Душным летним днем Тереза и Франц поселились в меблированной квартирке из двух комнат и кухни, находившейся в довольно новом и скромном, но содержащемся в чистоте доме на удобно расположенной тихой улочке предместья. Еще до переезда она обеспечила себе несколько уроков, расспрашивая членов семей, где она раньше работала, откликаясь на газетные объявления, да и Сильвия ей помогала; с деньгами за эти уроки она надеялась худо-бедно обеспечить существование себе и сыну. Пришлась ей весьма кстати и небольшая сумма, которую супруга директора банка подарила ей при прощании. Для нее было бесконечно важно впервые в жизни иметь что-то вроде собственного крова над головой. И ей казалось, что ее сыну ничего так не хватало, как совместного проживания с родной матерью. Школа, в которой он теперь учился, была расположена достаточно далеко от прежней, и Тереза надеялась, что он перестанет водиться с прежними дружками. Как она знала по опыту, в первые недели на новом месте все представляется в довольно розовом свете. Более того, ей мерещилось, будто она только теперь начинает по-настоящему общаться с сыном. Некоторая детскость его натуры, слишком рано утраченная, постепенно вновь начала проявляться. Как прекрасно было сидеть вместе с ним за обедом, приготовленным ею самой, как чудесно было вечером, приходя домой после уроков, попадать в его бурные объятия и как радостно становилось на душе, когда он оказывал ей честь, прося ее совета при выполнении какого-нибудь трудного задания. Тереза чувствовала себя спокойной, довольной, почти счастливой. В письмах к Альфреду, которые она писала, желая поделиться, она подробно рассказывала обо всем этом и его сообщению о скором переезде в Вену, где он получил место ассистента в психиатрической клинике, обрадовалась как возвращению друга, а не бывшего любовника.

Однажды после почти годичного перерыва Тереза получила крайне удивившее ее приглашение на обед от своего брата Карла и встретила там среди гостей молодого врача и пожилого профессора гимназии, связанных с доктором Карлом Фабером, как выяснилось из разговора за столом, близкими политическими взглядами. Больше всех за столом говорил Карл, гости же, в том числе и профессор, старше Карла лет на десять, почтительно внимали ему, и у Терезы сложилось впечатление, что брату важно было доказать ей, какое важное место занимает он среди товарищей по партии. Ее невестка, несколько месяцев назад ставшая матерью, удалилась сразу после трапезы, но Тереза осталась в мужской компании. Они приятно беседовали, и, когда речь зашла о профессии Терезы и ее работе воспитательницей и учительницей, профессор не мог скрыть своего сожаления по поводу того, сколь часто приходилось ей находиться в подчинении, можно, пожалуй, даже сказать в услужении у людей чуждой расы, и он назвал одной из главнейших задач законодателей навсегда исключить возможность столь недостойного положения. Он говорил звучным голосом и как по писаному — в противоположность молодому врачу, который буквально через слово заикался, в то время как ее брат, хоть невзначай и кивал головой, иногда насмешливо щурился, а временами даже окидывал профессора тем характерным, слегка коварным взглядом, который был так хорошо знаком Терезе.

От Рихарда неделями, а то и месяцами не было ни слуху ни духу, и она уже обрадовалась, что теперь можно о нем позабыть, как вдруг совершенно неожиданно пришло письмо от Сильвии с приглашением на новую встречу «avec nos jeunes amis de l’autre jour»[3]. Ее первым порывом было: отказаться.

За это время она уже привыкла проводить вечера дома с сыном. Однако когда Сильвия повторила приглашение уже лично, Тереза дала себя уговорить и провела с ней, ее дружком-блондином и Рихардом вечер, который, начавшись вполне прилично, постепенно становился все более бурным и закончился самым разнузданным образом. Вернувшись домой на рассвете, она восприняла как неожиданное и даже незаслуженное счастье, что нашла своего мальчика спокойно спящим в кровати. Хотя ей не в чем было обвинять Рихарда, как, впрочем, и ему ее, она твердо решила больше никогда с ним не видеться.

Приглашения от брата продолжали время от времени приходить, и вскоре Тереза опять встретилась там с профессором, который теперь принял по отношению к ней некий неуклюже-галантный тон и не отказал себе в удовольствии ближе к вечеру проводить ее до самого дома. Спустя несколько дней брат сообщил, что профессор живо ею интересуется, предположительно при первой же возможности объяснится с ней по всей форме, и по-братски посоветовал ей не отказывать ему с ходу и безоговорочно — даже в том случае, если она в данное время чувствует себя привязанной к кому-нибудь другому. «У меня нет ни перед кем никаких обязательств», — жестко отрезала Тереза. Карл сделал вид, что не заметил ее тона, и только сухо выразил признание несомненных достоинств своего товарища по партии, который снискал безусловное уважение у начальства и в течение ближайших лет, вполне вероятно, будет назначен директором гимназии в одном из крупных провинциальных городов.

— И чтобы уж сразу все прояснить, — добавил он, искоса взглянув на нее, — то, о чем ты сейчас подумала, вовсе не обязательно будет препятствием.

Терезе кровь бросилась в голову.

— Тебя никогда не занимали мои мысли, пусть же и теперь они тебя не интересуют.

Карл опять сделал вид, будто не замечает ее враждебного тона, и ничтоже сумняшеся продолжал:

— Ведь можно и так изложить дело, будто ты однажды уже была замужем. Предположим, что ты и впрямь была, — а потом выяснилось, что брак этот оказался незаконным. Такие вещи, как известно, случаются. И в этом случае ты, так сказать, абсолютно не виновата.

Он заморгал, глядя в сторону. Тереза возмутилась:

— Я могу перед кем угодно ответить за то, что сделала, и не стану отказываться от своего ребенка. И перед тобой бы не стала. Но разве ты когда-нибудь меня об этом спрашивал?

— Зря ты так волнуешься. Именно ради того, чтобы тебе не пришлось отказываться, я и придумал эту уловку с незаконным браком. Тебе бы стоило меня поблагодарить за эту идею. — И, предупреждая возражение с ее стороны, добавил: — Во всяком случае, и матери было бы спокойнее, если б ты наконец устроила свою жизнь.

И Тереза вдруг подумала: а почему бы и нет? Человек, которого предлагал братец, был ей безразличен, но ведь и отвращения к нему она тоже не испытывала. И разве не было ее долгом по отношению к сыну не упускать такую возможность? А брат тем временем начал излагать все достоинства такого союза: ей самой положение ее супруга пришлось бы весьма кстати при ее-то профессии, которую вовсе не нужно бросать, наоборот, именно учитель, профессор гимназии был бы для нее самой подходящей партией и упрочил бы ее социальный статус.

В этот момент в комнату вошла невестка с ребенком на руках. Тереза взяла у нее дитя и вспомнила первые недели жизни собственного сына, те считанные часы, когда она могла прижать его к своей груди, вот как сейчас ребенка своего братца. И ей подумалось, что в этом новом, настоящем браке, может быть, она родит еще одного ребенка и испытает счастье, в котором ей было отказано с Францем. Однако тут же отбросила эту мысль как несправедливость, даже как предательство по отношению к сыну. И на память ей пришли все обиды, которые она причинила ему за эти годы, сознательно или случайно. Слезы выступили у нее на глазах, пока она держала ребенка на руках. Она поняла, что не в состоянии продолжать разговор, и попрощалась в ужасном смятении чувств.

Случаю было угодно, чтобы несколькими днями позже она повстречала Рихарда. В штатском платье он показался ей элегантным и в то же время опустившимся. Черный бархатный воротник его отменно сидевшего плаща был слегка потерт, и лак на его прекрасных ботинках в некоторых местах облупился. Монокль торчал у него в глазу, как приклеенный. Он поцеловал ей руку и спросил, не тратя лишних слов, не хочет ли она провести нынешний вечер с ним. Тереза отказалась. Он не стал настаивать, дал ей на всякий случай адрес своих родителей, у которых теперь жил, и она написала ему уже на следующий день. Странное это было свидание; Тереза, в сущности, так и не поняла, почему он настоял на том, чтобы они уединились в отдельном кабинете дорогого ресторана, поскольку вел себя с ней весьма сдержанно и почти не прикоснулся даже к ее руке. Но этим он понравился ей больше прежнего. В тот вечер Рихард много говорил о себе. С родителями, рассказывал он, отношения у него сложились не наилучшим образом. Отец, известный адвокат, был крайне недоволен сыном, как это часто случается, «и, в сущности, он прав», с матерью они никогда не понимали друг друга, он называл ее «глупой гусыней», что Терезу даже покоробило. В ближайшее время он должен держать третий государственный экзамен и спрашивал себя, зачем ему это. Ведь он все равно никогда не станет ни адвокатом, ни судьей. Да и вообще ничего путного из него не выйдет. Дело в том, что у него ни к чему нет таланта и ничто в жизни его по-настоящему не радует. Тереза сказала, что такие суждения не соответствуют его характеру. Если ему все в жизни безразлично, как он может придавать такое большое значение, например, цвету галстука, в чем сам признавался? Он поглядел на нее чуть ли не с жалостью, что ее оскорбило, и она ощутила горячее желание доказать ему, что вполне в состоянии понять всю сложность его натуры. Но не нашла подходящих слов. После ужина — они пробыли вместе меньше часа — он проводил ее до дому в открытой коляске и подчеркнуто вежливо поцеловал ей руку. Тереза решила, что больше его не увидит.

Но уже через несколько дней она получила от него письмо. Его желание вновь встретиться обрадовало ее сильнее, чем она ожидала. И, счастливая, тотчас откликнулась на его зов. На этот раз он был совершенно другим — казался веселым, чуть ли не развязным, и ей подумалось, что он только теперь начал интересоваться ее человеческой сущностью и обстоятельствами ее жизни. Ей пришлось много рассказывать о себе, о юности, родителях, о своем соблазнителе и прочих любовниках. Тут она поведала ему и о своем ребенке, о своих обязанностях по отношению к нему и о том, как часто она ими пренебрегала. Он раздраженно пожал плечами. Никаких обязанностей не существует, заявил он, никто никому ничего не должен, ни дети родителям, ни родители детям. Все это бред и обман, все люди — эгоисты, только сами себе в этом не признаются. Кстати, может, ей будет интересно узнать: вчера он выиграл немалую сумму на скачках. Он счел это знамением судьбы и намерен еще не раз попытать счастья. Следующей зимой он собирается в Монте-Карло и уже продумал стратегию игры, чтобы сорвать банк. И вообще, единственная достойная цель в жизни — иметь деньги, чтобы можно было плевать на людей. Ей следовало бы отправиться вместе с ним в Монте-Карло. Там она наверняка пробьется — само собой, не в роли учительницы. Как ни возражала она ему, как ни взывала к здравому смыслу, но именно суждения такого рода имели в ее глазах особое очарование. И в этот вечер она была с ним очень счастлива.

По сравнению с воспоминанием об этом вечере то письмо, что пришло от Альфреда на следующее утро, показалось ей невыразимо скучным и банальным. Она уже раньше сообщила ему о возможной помолвке с профессором, и, хотя Альфред советовал ей тщательно обдумать это дело, из его слов было ясно, что замужество Терезы освободило бы его от заботы о ней и уже поэтому для него отнюдь не было нежелательным. Она ответила ему холодно, ворчливо, почти насмешливо.

Францем она была по-прежнему более или менее довольна. Возвращаясь домой, она чаще всего заставала его сидящим над книгами и тетрадями, от его прежнего своенравия почти ничего не осталось. Если он иногда и говорил с матерью слегка недовольным тоном или позволял себе слишком много грубости в разговоре или поведении, то Терезе обычно достаточно было призвать его к порядку, чтобы он осознал свою неправоту. Поэтому она была крайне неприятно удивлена, когда он в конце семестра принес домой свидетельство с очень плохими оценками, в котором значилось большое количество пропущенных уроков. В школе она, к своему ужасу, узнала, что в последние месяцы он вообще редко присутствовал на занятиях, и классный руководитель предъявил ей оправдательные записки с ее подписью. Тереза побоялась признаться, что записки были поддельные, и утверждала, что мальчик в этом году действительно часто прихварывал, что она сама нагонит с ним пропущенное, нужно только набраться немного терпения. Дома она устроила сыну выволочку, он сперва уперся, потом начал дерзить и, наконец, просто выбежал из комнаты и удрал из дому. Вернулся он лишь вечером и тут же улегся в гостиной на диван, который служил ему кроватью. Мать подсела к нему, стала расспрашивать, где он был, однако Франц не отвечал, отводил глаза, а потом и вовсе повернулся к стене; лишь иногда она ловила на себе его злой взгляд — взгляд, в котором Тереза на этот раз прочла не только упрямство и недостаток понимания и любви, но и ожесточенность, издевку, даже скрытый упрек, высказать который он воздержался — может быть, из-за остатков уважения к матери.

И под этим ускользающим взглядом у нее в памяти всплыла картина — далекая, смутная, от которой она постаралась отмахнуться, но которая упрямо вставала перед ее глазами, все более живая и отчетливая. Впервые за долгие годы она вспомнила ту ночь, когда его родила, — ночь, когда она сперва сочла своего новорожденного ребенка мертвым и пожелала, чтобы он действительно оказался мертв. Пожелала? Только ли пожелала? Сердце ее перестало биться от страха, что мальчик, враждебно отвернувшийся от нее и натянувший одеяло на голову, вновь обернется к ней и посмотрит этим всезнающим, ненавидящим, убийственным взглядом. Тереза поднялась, какое-то время постояла, затаив дыхание и дрожа всем телом, потом на цыпочках ушла в свою комнату. Она поняла, что ее ребенок, этот двенадцатилетний мальчик, жил рядом с ней не только как чужак, а как ее личный враг. И в то же время никогда еще она не чувствовала с такой глубокой душевной болью, как сильно и как безответно, без всякой надежды на взаимность она любит этого ребенка. Она не имеет права махнуть на него рукой. Все свои упущения, все свое легкомыслие, всю свою неправоту и вину, все это она должна загладить, а для этого должна также быть готовой к любой каре, к любым жертвам, в том числе и к более тяжким, чем те, что уже принесла. И коли уж представилась возможность создать для сына условия лучшие, чем те, в которых он до сих пор жил, — возможность дать ему мужскую, отеческую заботу и защиту — она не имеет права колебаться и должна немедленно воспользоваться этой возможностью. Да и была ли эта жертва действительно велика? Разве замужество, в конце концов, не могло означать и спасение ее самой?

И когда профессор Вильнус при их следующей встрече в доме брата спросил Терезу — видимо, после обеда специально оставшись с нею наедине, — не хочет ли она стать его женой, она сначала немного помедлила, а потом, пристально глядя на него, спросила:

— Достаточно ли хорошо вы знаете меня? Знаете ли, на ком хотите жениться?

А когда он в ответ лишь неловко взял ее руку в свои и, пряча глаза, смущенно склонил голову, она высвободила руку и сказала:

— Знаете ли вы, что у меня есть ребенок, довольно трудный мальчик, которому скоро исполнится тринадцать лет? Но что бы вам ни говорили, замужем я никогда не была.

Профессор наморщил лоб, залился краской, словно услышал из ее уст неприличную историю, но тут же овладел собой:

— Ваш уважаемый брат рассказал мне, без подробностей, но… Что-то похожее я предполагал…

Он начал ходить взад-вперед по комнате, заложив руки за спину. Потом остановился перед ней и гладко, как по писаному, словно покуда ходил, выучил небольшую речь, изложил ей свой план. Мол, из-за того, что у нее есть ребенок, никоим образом не должно рухнуть их будущее.

— Что вы имеете в виду?

— На свете есть бездетные супружеские пары, мечтающие усыновить ребенка, и если они будут забот…

Сверкнув глазами, она оборвала его на полуслове:

— Я никогда не расстанусь со своим сыном.

Профессор помолчал, подумал и уже спустя несколько секунд заметил звонким, словно подобревшим голосом, что ему прежде всего хотелось бы познакомиться с мальчиком, а потом можно будет поговорить обо всем остальном. Ее первым порывом было резко отказать, не соглашаясь ни на какие условия. Но она вовремя спохватилась, вспомнив о своих недавних решениях, и объявила, что готова принять у себя профессора вечером следующего дня.

Ей удалось удержать Франца, который, как всегда в это время, собрался уже удрать из дома. Профессор явился не без робости, с большим трудом пытаясь ее скрыть под маской веселости и своего рода светскости. Франц наблюдал за гостем с нескрываемым недоверием. И когда тот внезапно выразил желание взглянуть на школьные тетради Франца, ей стоило немалых трудов преодолеть сопротивление мальчика. То, что в конце концов представилось глазам профессора Вильнуса, приятным назвать было никак нельзя. Однако он ограничился тем, что выразил свое недовольство в снисходительно-шутливой манере. Потом попробовал составить себе представление об уровне знаний мальчика; задавая тому самые разные вопросы, он то и дело помогал ему при ответах, прямо-таки вкладывал их ему в рот и вообще вел себя как учитель, изо всех сил старающийся вытащить отстающего ученика на экзамене. Больше всего ему не понравилось произношение Франца, которое он назвал ужасной смесью говоров сельской местности и городских окраин. Покуда он, сославшись на имеющиеся у него связи, намекал на возможность поместить мальчика в школу при одном монастыре в Верхней Австрии, Франц незаметно улизнул из комнаты, и мать поняла, что вернется он не скоро. Она постаралась оправдать сына в глазах профессора: мол, в хорошую погоду он обычно гуляет со школьными приятелями на свежем воздухе. Профессор, по всей видимости, даже обрадовался возможности остаться с Терезой наедине. О монастыре она и слышать не захотела и на вновь робко высказанное предложение профессора поискать приемных родителей для мальчика решительно повторила, что ни при каких обстоятельствах не расстанется с сыном. Профессор сделал вид, что уступил, глаза его загорелись, он придвинулся поближе к Терезе, попробовал было дать волю рукам и с каждой минутой казался ей только смешнее и отвратительнее. Она как раз подумывала, не стоит ли раз и навсегда указать ему на дверь, когда кто-то постучал и, к изумлению Терезы, вошла Сильвия, которую она уже не видела много недель. После короткого представления гостей друг другу профессор выразил надежду увидеться с Терезой в следующее воскресенье у ее брата и удалился.

Сильвия была бледна и взволнованна и с ходу спросила Терезу, читала ли та сегодняшние газеты.

— Да что случилось-то? — спросила Тереза.

— Рихард покончил с жизнью, — услышала она в ответ.

— Боже милостивый! — воскликнула Тереза и, беспомощно положив руки на плечи Сильвии, сказала, что уже давно не виделась с Рихардом. И Сильвия, опустив глаза, призналась: зато она часто бывала с ним. Тереза не ощутила ни ревности, ни настоящей боли. Внезапно они поменялись ролями: именно Терезе пришлось теперь утешать подругу. Она гладила Сильвию по голове, по лицу, никогда еще не чувствовала она такой сестринской теплоты к Сильвии. И Сильвия стала рассказывать.

Это случилось нынче утром. Ночь Рихард провел с ней. Он был в приподнятом настроении, в фиакре проводил ее до дома, помахал ей на прощанье и в этом же фиакре направился в Пратер. А по дороге застрелился. Она уже давно предчувствовала, что он так кончит.

— У него были долги? — спросила Тереза.

Нет. Как раз в последнее время он, по его словам, все время выигрывал на скачках. Но жизнь ему опротивела. Особенно люди. Почти все.

— А вас, Тереза, он очень любил, — сказала Сильвия. — Намного, намного больше, чем меня. Знаете, почему он больше не хотел встречаться с вами?

Тереза взволнованно схватила Сильвию за руку и вопросительно взглянула ей в глаза.

— Она слишком хороша для меня. Это были его слова. Trop bonne[4].

И обе заплакали.

Два дня спустя они присутствовали на заупокойной службе в церкви. После окончания церемонии похоронная процессия проследовала мимо Терезы, сидевшей на краешке скамьи в самой глубине нефа.

Мать Рихарда, худощавая бледная женщина, в замкнутом, высокомерном лице которой Тереза уловила сходство с Рихардом, прошла мимо нее так близко, что Тереза невольно подалась назад. В тот же миг Сильвия крепко ухватила ее за локоть, что Терезе было очень неприятно. Похоронная процессия продолжала продвигаться к выходу, и Тереза увидела среди людей в трауре несколько знакомых лиц, в том числе директора банка, в доме которого работала под конец своей деятельности и который смотрел на нее сейчас в упор, не узнавая в тусклом церковном освещении, а также кудрявого молодого человека, который когда-то был ее любовником. Тереза спрятала лицо в носовой платок, словно вытирая слезы. Она смотрела вслед гробу, пока он сквозь церковные двери выплывал на людских руках под синий купол неба.

Ей пришел на память тот вечер в пойме Дуная, с которого через несколько дней прошло бы ровно два года. «Я была слишком хороша для него», — подумалось ей. А собственно, почему? Как будто она могла быть для кого-то слишком хорошей или слишком плохой. Она услышала, как тронулся в путь катафалк. Церковные двери медленно закрылись. Все кругом было овеяно ароматом ладана. Сильвия легла головой на подставку для молитвенника и стала тихонько всхлипывать. Тереза бесшумно поднялась и ушла. На улице ее принял в свои объятия теплый летний день. Ей нужно было спешить, в пять часов к ней должны были прийти ученики.

Некоторое время Тереза жила, полностью посвящая себя работе; благодаря постоянным урокам и самообразованию в свободное время она постепенно стала учительницей высокого класса и пользовалась большим спросом. Она обучала и готовила к экзаменам только молодых девушек. Двум юношам, просившимся к ней в группу, ей пришлось отказать, поскольку они, очевидно, имели в виду совсем другие цели, а вовсе не совершенствование в английском и французском. На письмо профессора Вильнуса с просьбой разрешить ему когда-нибудь вновь навестить ее она ответила окончательным отказом. И ни минуты в этом не раскаивалась, хотя иногда ей думалось, что она должна быть ему благодарной, потому что за время, прошедшее со дня его визита, поведение Франца стало меняться к лучшему, он вроде бы регулярно ходил в школу, как случайно удалось разузнать Терезе, — а вот где и с кем проводил он часы вне дома, этого она, естественно, выяснять не посмела.

От брата никаких вестей не было, и она не сомневалась, что он обиделся на нее за отказ профессору. Мать тоже не подавала признаков жизни, так что Тереза была бы одна-одинешенька, если б вечерами ее иногда не навещала Сильвия. Очень скоро они перестали разговаривать о Рихарде, но поверяли друг другу всякие любовные приключения прежних дней — Тереза больше намеками, Сильвия же описывала все это иногда даже чересчур красочно. И хотя мужчины, с которыми им доводилось встречаться, покидали их не по-хорошему, обе согревали свои усталые души воспоминаниями о прошедшей юности. Сильвия намеревалась как можно быстрее вернуться на родину, в Южную Францию, где не была вот уже почти двадцать лет. Что она будет там делать, на что жить, поскольку сумела скопить лишь совсем небольшую сумму, она, естественно, не знала, но ее тоска по родине приняла почти болезненный характер. У этого все еще жизнерадостного существа по щекам текли слезы, как только она заговаривала о своем родном городе. В такие минуты Тереза подмечала, как увяло и постарело лицо Сильвии, и пугалась. Но потом успокаивала себя тем, что сама-то она на семь или восемь лет моложе.

В то время церковь вновь стала для нее излюбленным местом, где она испытывала успокоение, и она молилась или горячо просила Господа, чтобы ее Франц не доставлял ей слишком много горя и в особенности чтобы страсть никогда больше не нарушала спокойного течения ее жизни и не омрачала ее душу.

В это лето случилось так, что она должна была готовить к вступительным экзаменам в лицей младшую дочь одной известной актрисы и для этого ее пригласили поехать со всей семьей на озеро Зальцкаммергут. Ее работа сводилась в основном к тому, чтобы заниматься с девочкой по нескольку часов в день, главным образом в саду. Старшая дочь актрисы, восемнадцатилетняя девушка, была влюблена в молодого человека, часто приходившего в их дом. Некий кузен ухаживал за весьма привлекательной хозяйкой дома, а ее супруг уделял все свое внимание еще не достигшей шестнадцати лет подружке старшей дочери, созданию в высшей степени испорченному, более того, он просто не давал ей проходу.

Терезе было странно наблюдать, как отец, мать и дочь, каждый сам по себе, вроде бы ничего не замечали или, по крайней мере, считали совершенными пустяками чувства и страдания остальных членов семьи. Сама же Тереза, обостренным, благодаря опыту своих любовных связей, зрением безучастно наблюдала за этой игрой страстей или сочувствовала действующим лицам так, как сочувствуют зрители в театре, а главное, была рада, что сама-то она внешне и внутренне покончила с сердечными делами. Все вроде бы шло своим чередом. Но ближе к концу лета ей начало казаться, что с кем-то должна случиться беда. И действительно, дочь хозяев попыталась покончить с собой, и тут все семейство как будто вдруг пробудилось от страшного сна. Без всяких мучительных объяснений все эти любовные отношения, навеянные летним ветерком, распались сами собой. И все тут же уехали из виллы — семейство отправилось на юг, и Тереза вернулась в Вену раньше, чем думала.

На время своего отсутствия она поручила приглядеть за сыном соседке, вдове чиновника, добродушной и весьма недалекой женщине, у которой был и свой сынишка восьми лет. Хотя та ничего дурного не сказала о Франце, она все же не скрыла, что иногда мальчик целыми днями не показывался ей на глаза. Тереза устроила сыну выволочку. Он лгал ей так глупо, что она не могла поверить и вполне вероятному. В ответ на ее упреки он стал грубить еще нахальнее, чем обычно, и все же Терезу испугали не столько его слова, сколько выражение лица и взгляд. В нем не осталось ничего мальчишеского или детского — прямо ей в лицо нагло глядел рано созревший, испорченный и злобный парень. Когда Тереза наконец заговорила о школе, Франц насмешливо объявил, что и не думает больше ходить туда, у него на уме другие, более взрослые вещи, потом самыми отвратительными словами отозвался о своих учителях, и одно особенно гадкое выражение до такой степени покоробило Терезу, что она не удержалась и отвесила сыну пощечину. А тот размахнулся с искаженным от злобы лицом — Тереза не успела увернуться — и кулаком ударил мать прямо в зубы. Из ее губ полилась кровь. Не взглянув больше на нее, Франц сломя голову бросился прочь, громко хлопнув дверью. Тереза стояла растерянная, в полном отчаянии, но слез у нее больше не было.

В тот же вечер она написала письмо Альфреду — впервые после долгого перерыва. Ответ пришел уже на следующий день. Альфред советовал Терезе отослать парня куда-нибудь в провинцию — подмастерьем, продавцом, кем угодно, — ибо свой долг перед сыном она выполнила, ей не в чем себя упрекнуть, и самое важное — освободиться наконец-то от страха и забот. От страха? — удивилась она сначала, но тут же поняла, что слово это попало в точку. В следующем абзаце Альфред сообщал, что обручился с дочерью одного профессора Тюбингского университета и предполагает где-то между Рождеством и Новым годом вместе с молодой женой вернуться в Вену. Однако он никогда не забудет, что значила для него Тереза, в чем состоит его долг перед ней, и она может в любой жизненной ситуации рассчитывать на него, как на своего лучшего друга. Ее дрожащие губы ощутили горечь, но она и тут не заплакала.

На следующее воскресенье брат пригласил ее к обеду. А поскольку Терезе нечего было опасаться встречи там с отставным женихом, она ответила согласием. Карл принял ее с подчеркнутым радушием, и она вскоре поняла, почему брат столь явно выражает свое одобрение ее отказу: профессор оказался чрезвычайно ненадежным человеком и оппортунистом, он перекинулся из лагеря немецких националистов в христианско-социальную партию и теперь выставил свою кандидатуру — с большой вероятностью успеха — в совет общины.

Потом Карл заговорил о матери, которая, по его словам, внушала ему большую тревогу. Что сделала старая женщина со своими деньгами и что собирается делать с ними в дальнейшем? Легко подсчитать, что она наверняка уже скопила кругленькую сумму. Дети ее, вне всякого сомнения, просто обязаны побеспокоиться об этом, в особенности он, Карл, как отец семейства. Не хочет ли Тереза — человек необеспеченный и потому в большей степени имеющий право затронуть столь деликатную тему в разговоре с матерью, — не хочет ли она как-нибудь при случае намекнуть матери, что он, Карл, с радостью готов приютить старую женщину в своем доме, где ей, естественно, придется нести куда меньше расходов, чем живя в пансионе. Хотя подобные рассуждения Карла показались Терезе в высшей степени отвратительными, она согласилась поговорить с матерью, но покуда и не думала выполнять обещание, данное брату.

Как-то вечером она встретила в центре города Агнессу. Тереза ее даже не сразу узнала. Вид у нее был вызывающий, чуть ли не подозрительный, и Терезе было неприятно стоять и разговаривать с нею на улице. Агнесса сообщила, что с некоторого времени больше не работает «у людей», а стала продавщицей в парфюмерной лавке. Тереза спросила о родителях, Агнесса ответила, что редко бывает в Энцбахе, впрочем, знает, что отец умер еще прошлым летом. Потом попросила передать привет Францу и распрощалась.

А уже спустя несколько дней она заявилась к Терезе без приглашения. Франц, с которым Тереза не обмолвилась ни словом с тех пор, как он поднял на нее руку, и который появлялся в доме лишь ради того, чтобы поесть, да и то всегда с опозданием, почему-то вдруг оказался дома; он поздоровался с Агнессой не без некоторого смущения, — впрочем, оно быстро прошло из-за ее развязности. И вскоре, почти не обращая внимания на присутствие Терезы, они уже дружески болтали друг с другом на каком-то уличном жаргоне, который Тереза понимала с трудом. Обменивались воспоминаниями об Энцбахе, полными туманных намеков, полагая, что Терезе их не понять… Однако время от времени Агнесса искоса поглядывала на Терезу и нагло улыбалась ей, как бы говоря: «Ты думаешь, он принадлежит тебе? Он принадлежит мне, вот кому!»

Наконец она по-приятельски крепко пожала Терезе руку и направилась к двери, а Франц, не сказав матери ни слова, присоединился к ней. Как нелепо он выглядел в своем дешевом уже не детском костюмчике — брюки в крупную клетку, слишком короткий пиджачок и носовой платок с красной каймой в кармане, — каким бледным и порочным и тем не менее довольно смазливым было его лицо! Мальчик? Нет, мальчиком он уже не был. На вид ему можно было дать лет шестнадцать-семнадцать. Молодой человек? Нет, это слово явно ему не подходило. Другое слово лезло ей в голову, но она старалась не думать об этом. Грудь Терезы тяжко поднималась и опускалась от муки невыплаканных слез.

Спустя несколько дней Франц заболел непонятно чем, самочувствие у него было ужасное. Врач определил воспаление мозговой оболочки и при третьем визите был уже, казалось, готов отказаться от помощи пациенту. Тереза послала умоляющее письмо брату. Тот приехал, в раздумье покачал головой и выписал лекарства, которые действительно уже через несколько часов вроде бы переломили болезнь. В последующие дни он опять приезжал, и вскоре Франц был уже вне опасности. Карл и слышать не хотел о какой-либо благодарности. А Тереза не могла прийти в себя от изумления и восторга, видя, как меняется Франц во время выздоровления. Когда Тереза сидела возле его постели, он любил держать ее руку в своей, и она воспринимала пожатие его пальцев как просьбу о прощении и как обещание. Иногда она читала ему вслух. Он внимательно слушал, и глаза его становились по-детски благодарными. Терезе казалось, что Франц проявлял известный интерес к некоторым темам, в особенности к рассказам о животных, путешествиях и открытиях, и она решила как можно скорее серьезно поговорить с ним о будущем. Она даже размечталась о том, что он сможет продолжить учебу и стать учителем или — бери выше — доктором. Но пока еще не решалась сказать ему о своих планах.

Однако иллюзия эта длилась недолго, и вскоре Тереза поняла, что ей просто очень хотелось поверить в эти перемены в душе Франца. Чем заметнее он выздоравливал, тем быстрее становился тем, кем был раньше. Из глаз сына исчезло по-детски благодарное выражение, речь его вновь приняла те интонации, а голос то звучание, которые были слишком хорошо знакомы Терезе до его болезни. Поначалу он еще как-то пытался бороться с собой. Он отвечал на вопросы матери, но ответы его становились все более раздраженными, грубыми и резкими. Едва он смог встать с постели, как дома его уже было не удержать. И вскоре наступила та ночь — и не последняя, — когда Франц вернулся домой только под утро.

Тереза больше ни о чем его не спрашивала, пусть все идет, как идет, она выбилась из сил. Бывали часы, когда она, не испытывая никакой боли, чувствовала, что жизнь ее кончена. Ей только что минуло тридцать три года, но, глядя в зеркало, особенно по утрам, едва встав с постели, она чувствовала, что выглядит на много лет старше, чем была на самом деле. И пока длилась ее глубокая усталость, Тереза мирилась с этим. Но когда пришла весна и она почувствовала некоторый прилив сил, то забеспокоилась, сама не понимая почему.

Уроки стали вызывать у нее мучительную тоску. Случалось, что она вела себя с ученицами раздраженно и даже враждебно, чего прежде никогда не бывало. Ее угнетало одиночество, в особенности невыносимое, когда Франц находился дома, и опять-таки это казалось ей несправедливым по отношению к сыну. Больше всего ей хотелось поговорить по душам с Сильвией, но та сменила место работы, жила теперь где-то в сельской местности и была недосягаема. Дабы освободиться от временами нестерпимого ощущения покинутости, она стала чаще бывать в доме брата, что было воспринято им не без удивления и, несомненно, без радости. Тем сердечнее встречала ее невестка, которая ожидала рождения второго ребенка. И Тереза поделилась с нею своими бедами, призналась ей кое в чем и была тронута, найдя в той понимание и сочувствие, которых не ожидала. Казалось, беременность сделала невестку не только мягче, но и умнее, чем она была от природы. Однако, едва родив, та снова стала по-прежнему безучастной и недалекой, и казалось, будто вообще ничего не помнила о тех секретах, которыми с ней поделилась золовка. В глубине души Тереза была этому только рада.

В начале зимы она случайно встретила в городе Альфреда. Он не ответил на ее последнее письмо, но утверждал, что и не получал его. Вначале он держался холодновато и чуть смущенно, но вскоре был с ней так же сердечен, как раньше. По тону, каким он говорил о своей молодой супруге, можно было заключить, что он не пылает к ней особой страстью. Тереза мгновенно представила ее себе тощей и бледной немочкой из провинциального городка, живя бок о бок с которой он, естественно, тосковал по ней, по Терезе. Альфред понравился ей больше, чем когда-либо прежде. Своей внешности он, судя по всему, также уделял больше внимания, чем раньше. Прощаясь, они не условились о встрече, но теперь он был в городе, и только от нее зависело, когда именно они увидятся. Она размечталась о своей новой влюбленности и почувствовала себя счастливой. Даже выглядеть стала свежее и моложе. И молодой человек, еще почти мальчик, который иногда заходил за своей сестрой к Терезе после окончания урока, влюбился в нее. Однажды явился к ней рано утром, чтобы передать просьбу сестры. Его робость вызвала у нее прилив веселья, и она постаралась немного подбодрить его. Однако юноша держался все так же робко и, вероятно, не понял ее улыбку и взгляды. Когда он ушел, ей стало стыдно, и после этого дня она держалась с ним подчеркнуто холодно.

В один прекрасный день Терезу опять вызвали в школу, где она узнала, что Франц уже много недель там не появлялся. Она не слишком удивилась. Когда дома она призвала его к ответу, он сообщил ей, что принял решение наняться матросом на какое-нибудь судно. Тереза вспомнила, что он и раньше говорил ей о чем-то подобном и что в его разговоре с Агнессой, при котором она присутствовала, вскользь поминал об этом. Но теперь, судя по всему, он относился к этому серьезно. Тереза ничего не имела против, более того, она детально обговорила с ним этот план, и после долгого перерыва они опять беседовали разумно и прямо-таки дружески, а не как враги, вынужденные жить под одной крышей. Но в последовавшие дни об этом намерении речь больше не заходила. Тереза не осмеливалась вернуться к этой теме, словно опасалась услышать упрек в том, что она выставляет его из дома.

В последнее время у них в квартире иногда появлялся высоченный парень, продавец в магазине деликатесов; он водил Франца в театр, где ему, по его словам, всегда давали контрамарки. После спектакля Франц обычно ночевал у своего нового приятеля, по крайней мере, так он говорил матери. Но однажды он не пришел домой и на следующий день. Охваченная страхом, от которого почти уже отвыкла, Тереза помчалась к родителям приятеля сына и узнала, что того тоже еще нет дома. В тот же вечер Терезу вызвали в полицию. Там выяснилось, что Франц вместе с группой подростков — парней и девиц, членов воровской шайки, — арестован. Франца, как единственного из них, не достигшего шестнадцати лет, передали матери с условием, что дома его накажут. Комиссар полиции велел привести Франца, взывал к его совести и занудным тоном произнес нравоучение, выразив надежду, что этот опыт послужит ему уроком и что отныне он будет вести себя как порядочный человек.

Тереза с сыном молча пошли домой. Она, как всегда, подала ужин и наконец решилась задать ему кое-какие вопросы. Сначала он отвечал необычайно высокопарно, словно заранее выучил речь в свою защиту на суде. Послушать его, так вся эта затея была, в сущности, просто шуткой. Ведь на самом деле они ничего не украли. Когда Тереза попыталась воззвать к его совести, он показался ей не таким уж безнадежным, более того, создавалось впечатление, будто это вынужденное признание, сделанное матери, помогло ему искренне раскаяться, на что у него до сих пор не хватало мужества. Он рассказал ей о друзьях и подружках, с которыми встречался, и поначалу действительно казалось, будто речь шла о каких-то детских забавах. Он называл имена, которые не могли быть настоящими, это были, как он сам сказал, прозвища со странным звучанием и двойным смыслом. Мало-помалу он будто забыл, что перед ним сидит его мать. Он рассказывал о прошлом лете в Пратере, когда все они, и парни, и девицы, ночевали на лугах, но, встретясь с испуганным взглядом матери, коротко и нагло хохотнул и умолк. И она поняла, что эта внезапная искренность отдалила его от нее окончательнее и бесповоротнее, чем все, что случилось раньше.

С этого дня Тереза больше ни о чем не спрашивала, она смирилась и терпела, что сын каждый вечер уходил из дома и возвращался лишь на рассвете. Но однажды, когда он и утром не вернулся, ее охватил непонятный страх, исполненный предчувствий. Она не сомневалась, что его опять арестовали за какой-нибудь проступок и что на этот раз он так дешево не отделается. И когда он наконец появился, ее волнение — именно из-за того, что оно оказалось напрасным, — выплеснулось настоящей бурей. Франц не прерывал мать, почти не возражал и даже посмеивался над ее словами, словно наслаждаясь ее злостью. Тереза, еще сильнее разъярившись, разошлась до того, что наговорила ему невыносимо жестоких слов. И тут он бросил ей в лицо такое оскорбление, что она сначала его даже не поняла. Она посмотрела на него расширенными, почти безумными глазами, но он еще раз повторил ругательство и продолжал говорить:

— И такая… еще хочет мне указывать! Что ты, собственно, о себе думаешь?

Его язык вдруг развязался, и он говорил и говорил без удержу, ругался, издевался, угрожал, а она все это слушала, словно окаменев. И впервые крикнул ей в лицо про позор своего рождения. Но говорил с ней не как с несчастной женщиной, брошенной любовником, а как с уличной девкой, которой не повезло и которая знать не знала, кто же отец ее ребенка. То были вовсе не упреки внебрачного сына, который чувствует себя обездоленным, запуганным или опозоренным самим фактом своего незаконного рождения, он употреблял мальчишечьи грязные ругательства, которые уличные сорванцы кричат вслед шлюхам. Однако Тереза видела, что при всей своей испорченности в глубине души он вряд ли понимал, что говорит. Просто выражался так, как было принято в его кругу, и она не ощущала ни обиды, ни боли, только ужас бесконечного, никогда еще ею не испытанного одиночества, в котором ей из далекого далека слышался голос странного незнакомца, который был таким же человеком, как она, и которого она сама когда-то произвела на свет.

В ту же ночь она написала Альфреду, что ей безотлагательно нужно с ним поговорить. Прошло несколько дней, прежде чем он пригласил ее к себе. Держался он приветливо, хотя и немного сухо, и его испытующий взгляд обеспокоил Терезу: в порядке ли ее одежда и вообще, как она выглядит. Поэтому говоря о цели своего визита и рассказывая довольно сбивчиво о своих последних переживаниях, связанных с Францем, она все время невольно старалась углядеть свое отражение в висевшем напротив зеркале, что поначалу ей никак не удавалось. Когда она умолкла, Альфред, немного помолчав, высказал свое мнение, более того, он сделал целый доклад, из которого Тереза, в сущности, не узнала почти ничего нового. И выражение «moral insanity», безнравственность, она тоже не впервые слышала из его уст. В конце же он сказал, что не может посоветовать ей ничего нового: пусть мальчик живет отдельно. По возможности — в другом городе, покуда не произошло ничего такого, что будет уже нельзя исправить.

Тереза, ерзавшая в кресле, тем временем углядела свое лицо в зеркале и ужаснулась. Правда, освещение было плохое, но все же не стоило полагать, что зеркало может превратить красотку в уродину, а молодую девушку в старуху. И она видела в этом чужом, непривычном зеркале, видела с неоспоримой ясностью, что она в свои тридцать четыре года выглядит отцветшей, пожилой и поблекшей, словно ей уже перевалило за сорок. Правда, за последние недели она очень похудела, а кроме того, была неудачно одета, особенно шляпа совершенно ей не шла. Но все равно лицо, глядевшее на нее из зеркала, было для нее неприятным сюрпризом.

Когда Альфред умолк, она поняла, что под конец вообще не слушала его. А он подошел к ней поближе, чувствуя себя обязанным добавить несколько сочувственных слов: возможно, в прискорбном поведении Франца виноват до некоторой степени его переходный возраст — и, главное, предостерег Терезу от самобичевания, к которому она, судя по всему, весьма склонна и для которого на самом деле нет никаких причин. На это она горячо возразила: что такое? Это у нее-то нет причин упрекать себя? А у кого же тогда они есть? Ведь она никогда не была для Франца настоящей матерью, всегда приезжала к нему лишь на несколько дней или недель, а по-матерински обращалась с ним, так сказать, от случая к случаю. Большей частью она занималась своими делами — своей работой, своими заботами и — зачем отрицать — своими любовными историями. И разве зачастую не воспринимала мальчика как тяжкую ношу, даже как несчастье, уже давно, намного раньше, чем заподозрила или заметила эту его moral insanity, эту его безнравственность. Еще в ту пору, когда он был невинным малюткой, более того, еще до его рождения она не хотела ничего про него знать. А в ту ночь, когда его рожала, надеялась и желала, чтобы он вообще появился на свет мертвым.

Ей так хотелось сказать всю правду до конца, но в последний момент она удержалась, опасаясь, что совсем уж откровенным признанием отпугнет друга и в какой-то степени подчинит себя его власти — и в конечном счете не только его одного. И она замолчала. А Альфред, хоть и положил руку на ее плечо, как бы желая утешить и подбодрить, другой же рукой — это не ускользнуло от нее — вынул из жилетного карманчика часы. И поскольку Тереза после этого поспешно поднялась, он обронил, как бы извиняясь, что в шесть ему необходимо быть в клинике. Но Терезе не следует ничего предпринимать, не посоветовавшись с ним. И — пожалуй, сначала он вовсе и не имел намерения заходить так далеко — предложил ей в ближайшие дни прийти к нему в приемные часы вместе с Францем или, еще лучше, он сам навестит ее — возможно, в воскресенье зайдет во время обеденного перерыва, чтобы еще раз побеседовать с Францем и лично во всем разобраться.

Тереза и сама не поняла, почему это столь естественное предложение бывшего любовника, а теперь друга и врача подействовало на нее так, словно он протянул ей спасительную руку. Она поблагодарила его от всей души.

Обещанный Альфредом визит не состоялся, поскольку на следующее же утро Франц исчез из дома матери, не оставив никакой записки. Первой мыслью Терезы было известить полицию, но она этого не сделала, опасаясь, что у властей могут быть причины истолковать исчезновение Франца как своего рода бегство и своим сообщением она может раньше времени навести на его след. Она связалась по телефону с Альфредом, который поначалу вышел из себя из-за этого звонка, но потом дал ей понять, что не видит ничего плохого в новом повороте событий и что она поступает совершенно правильно, не предпринимая никаких шагов: пусть все идет своим чередом. Его равнодушие больно задело Терезу, она даже почувствовала, что отношение Альфреда обижает ее сильнее, чем бегство Франца. Конечно, вскоре наступили часы горя и даже отчаяния. Бессонными ночами она ощущала неожиданную тоску по беглецу и подумывала, уж не дать ли объявление в газету вроде того, какое ей однажды попалось на глаза: «Вернись, я все простила!» Но наступало утро, и она понимала бессмысленность этой затеи, ничего подобного делать не стала и уже спустя несколько недель заметила, что ей живется хоть и не веселее, но зато спокойнее, чем в ту пору, когда Франц был рядом.

Соседям она сказала, что Франц нашел работу в одном австрийском провинциальном городке. Поверили они или нет, но никто особенно не интересовался семейными обстоятельствами фройляйн Фабиани.

Ее работа, которой она долгое время занималась совершенно равнодушно, как бы машинально, вновь начала приносить ей некоторое удовлетворение. И она давала не только уроки отдельным ученикам, но уже вела группы из нескольких девочек примерно одного уровня знаний.

В остальном Тереза по-прежнему жила совершенно обособленно, никто о ней не беспокоился, ни мать, ни брат, ни невестка. Альфред тоже не подавал признаков жизни. Она старалась поменьше выходить из дому и сумела поставить дело так, чтобы лишь изредка давать уроки на стороне. Почти не было случаев, чтобы она к одной из своих учениц питала личный интерес, который выходил бы за рамки занятий, и иногда она чуть ли не с тоской вспоминала прежние времена, когда благодаря своему положению воспитательницы и жизни под одной крышей ближе сходилась со своими воспитанницами, чем это происходило теперь, а к некоторым из них привязывалась всем сердцем и чувствовала себя как бы их второй матерью.

Но вот в одно прекрасное время, спустя несколько месяцев после исчезновения Франца, одна из учениц несколько дней подряд пропустила занятия, и Тереза из-за отсутствия этого юного существа, едва ли достигшего шестнадцати лет, так расстроилась, как еще никогда не бывало в таких ситуациях. Получив записку от отца девочки, в которой тот объяснял отсутствие дочери на занятиях воспалением горла и высокой температурой, Тереза впала в непонятное для нее самой беспокойство, которое никак не проходило. И когда через несколько дней Тильда вновь появилась, Тереза почувствовала, что ее лицо от радости зарделось, а глаза засияли. Она сама ничего этого, скорее всего, не заметила бы, если б, словно в ответ, на губах Тильды не заиграла странная, вроде любезная, но в то же время высокомерная и даже насмешливая улыбка. В этот момент Тереза поняла, что она любит эту девчушку и что любовь ее в какой-то мере безответная. Поняла она также, что эта девочка в свои шестнадцать лет — и не только благодаря более благоприятным жизненным обстоятельствам — принадлежит к другому разряду человеческих существ, чем сама Тереза, — к умным, трезвым, замкнутым, с которыми не может случиться ничего неприятного или тяжелого, потому что они умеют сами за себя постоять и взять от каждого, кто окажется рядом или попадет в сферу их притяжения, под их влияние, столько, сколько им будет нужно или просто покажется забавным. Тот момент, когда Тильда с милой улыбкой вошла в комнату после восьмидневного отсутствия, опоздав, как всегда, на несколько минут, придвинула стул к столу, за которым сидели пять учениц, и едва заметным жестом светской дамы сделала Терезе знак не прерывать ради нее занятий, — этот момент был одним из тех, когда в сумеречную душу Терезы упал луч, в свете которого эмоциональное отношение между ней и Тильдой раз и навсегда предстало с безусловной ясностью и полнотой.

После окончания занятий как бы само собой получилось так, что Тильда осталась наедине с учительницей и они разговорились о болезни, которую девушка только что перенесла. Вначале, призналась Тильда, болезнь внушала некоторые опасения, даже наняли сиделку. Неужели нужна была сиделка? Конечно, ведь мама не живет в Вене. Что? Фройляйн Фабиани об этом не знает? Ну да, родители ведь развелись, и мама уже несколько лет живет в Италии, потому что ей вреден здешний климат. Прошлое лето до поздней осени они с мамой провели на итальянском морском курорте. Тильда не сказала, на каком именно. Она вообще любила недоговаривать, и Тереза почувствовала, что ее вопрос о названии курорта был бы сочтен назойливым и неуместным. Сиделка была очень мила и приветлива, но на четвертый день ее, слава Богу, «отослали». И Тильда с удовольствием в одиночестве валялась в постели и читала интересную книгу. Что за книгу? — чуть не спросила Тереза, но удержалась. Значит, вы живете только с папой? — спросила она. Тильда как-то криво усмехнулась и, отвечая на вопрос, подчеркнуто говорила не «папа», а «отец». Она рассказывала о нем теплее, чем это было ей вообще свойственно. О, с ним ей прекрасно живется! После того как мать уехала, у нее какое-то время была гувернантка, но жизнь показала, что ей и без гувернантки хорошо и даже лучше, чем с ней. До прошлого года она посещала лицей, а теперь брала уроки дома, дома же занималась на фортепьяно и даже гармонией, с учительницей английского она иногда ходила гулять и — тут выражение легкой зависти промелькнуло на лице Терезы — дважды в неделю вместе с подругами слушает лекции по истории искусств.

Впрочем, Тильда тут же поправилась: с хорошими знакомыми, ибо подруг у нее, собственно, и нет. По воскресеньям они с отцом отправляются на небольшие прогулки за город, на концерты он тоже ходит вместе с ней и, в сущности, только ради нее, потому что сам он не особенно музыкален. А теперь — она слегка наклонила голову, Тереза даже не сразу поняла, что это был знак прощания, и после слабого рукопожатия Тильда исчезла за дверью.

Тереза осталась в полном смятении. Что-то новое вошло в ее жизнь. Она почувствовала себя и старше, и моложе: по-матерински старше и по-сестрински моложе.

Она остерегалась как перед другими девочками, так и перед самой Тильдой показывать, что относится к той иначе, чем к остальным. И чувствовала, что Тильда благодарна ей за это. Награды не пришлось долго ждать: однажды после занятий Тильда от имени отца пригласила Терезу на обед в следующее воскресенье. Тереза покраснела от радости, а Тильда любезно сделала вид, что этого не заметила. Она дольше обычного возилась, укладывая книги и тетради, потом, снимая с вешалки пальто, говорила о романе Булвера[5], рекомендованном ей Терезой и слегка ее разочаровавшем. Наконец с веселым лицом вновь обернулась к Терезе: «Итак, завтра в час, хорошо?» — и скрылась за дверью.

Старый, хорошо сохранившийся и, по всей очевидности, лишь недавно отремонтированный дом на одной из боковых улочек предместья Мариахильф принадлежал семейству Вольшайн чуть ли не сто лет. На заднем дворе находилась фабрика кожаных и галантерейных изделий, на первом этаже главного здания — магазин. Более крупный и более шикарный был расположен в центре Вены, но постоянные клиенты предпочитали делать покупки в здании самой фирмы. Жилые помещения занимали второй этаж. Гостиная, в которую провели Терезу, была уютной и несколько старомодной — тяжелые темно-зеленые шторы и мебель, обтянутая бархатом того же цвета. Столовая, двери в которую были открыты, напротив, производила впечатление светлой и современной комнаты. Тильда весело вышла к гостье и сказала: «Отец уже дома, мы можем сразу же сесть за стол». На ней было голубое платье с белым шелковым воротничком, каштановые волосы свободно падали на плечи, а ведь Тереза видела ее всегда с косой, заколотой на затылке; на уроках Тильда выглядела моложе своих лет и казалась совсем девочкой. Зимний день был пасмурным, в массивной бронзовой люстре над столом горели свечи.

— Догадайтесь, где мы с отцом сегодня были? — спросила Тильда. — В Дорнбахском парке и в пойме Хаме. Вышли из дому в половине восьмого.

— Утром, наверное, был туман?

— Не слишком густой, а к полудню почти совсем развиднелось. И мы любовались прекрасным видом на Дунай.

Из соседней комнаты вышел господин Зигмунд Вольшайн. Это был немного приземистый и, несмотря на небольшую лысину и седые виски, еще моложавый мужчина с округлым лицом, густыми черными усами и светлыми небольшими, но добрыми глазами.

— Рад видеть вас в нашем доме, фройляйн Фабиани. Тильда много рассказывала мне о вас. Прошу извинить меня за то, что явился пред вами в облачении альпиниста.

Он говорил удивительно густым басом с легкой примесью венского диалекта, его туристический костюм был элегантен, на ногах темно-зеленые гетры и черные лакированные домашние туфли. Суп подала служанка далеко не первой молодости. Господин Вольшайн сам разливал суп по тарелкам, остальные блюда он тоже накладывал сам. Обед был обычной воскресной буржуазной трапезой, великолепно приготовленной, с бутылкой легкого бургундского. Беседа, начавшаяся с Венского Леса, осенние прелести которого восхвалял господин Вольшайн, вскоре перекинулась на другие холмистые и гористые местности, которые он обошел пешком, будучи страстным поклонником туризма. Тереза, отвечая на дружелюбные вопросы, рассказывала о своей юности, о Зальцбурге, о покойном отце, подполковнике, и о матери, писательнице, имя которой в этом доме, судя по всему, было неизвестно. О брате она тоже упомянула мельком, не сказав, правда, что он носит другую фамилию, о сыне, естественно, не проронила ни слова, хотя и предполагала, что Тильда о нем знала, как, впрочем, и остальные ее ученицы, которые могли его видеть прежде, когда он жил дома. Никогда еще сам факт существования Франца и его кровная связь с ней не казались ей столь нереальными, как в этот час. Господин Вольшайн вскоре после обеда удалился к себе, а Тильда повела Терезу в свою светлую комнатку, в которой находилась небольшая, но тщательно подобранная библиотека, и они вместе стали рассматривать иллюстрации в толстом томе по истории изобразительного искусства. Дойдя до картины «Барберино», Тильда спросила Терезу, разве та не помнит оригинал, он ведь висит здесь, в Музее истории искусств. Терезе пришлось сознаться, что она не бывала там после одного давнишнего посещения вместе с одной из учениц.

— Это нужно будет исправить, — заметила Тильда.

Господин Вольшайн появился немного позже, уже в городском костюме, в сорочке с высоким, слегка туговатым воротничком и в шубе, поцеловал дочь в лоб и сообщил, что собрался пойти в соседнее кафе перекинуться в тарок, но в восемь часов вернется к ужину.

— А ты как? — обратился он к Тильде, как бы извиняясь. — Какие у тебя планы?

— Можешь задержаться там и подольше, — ответила та, снисходительно улыбнувшись. — Мне нужно написать несколько писем.

Письма? Вероятно, и к матери, живущей за границей, сразу мелькнуло в голове у Терезы. Господин Вольшайн, очевидно, подумал о том же, ибо помолчал немного и слегка нахмурился. Потом он весьма дружески попрощался с Терезой, но желания еще раз увидеться не выразил. Вскоре после этого Тереза сочла, что пора и ей уйти, и Тильда не стала ее удерживать.

Так прошло ее первое появление в этом доме, за ним последовали с интервалами в две-три недели новые приглашения к воскресным обедам, на них присутствовали и другие гости: овдовевшая сестра хозяина дома, весьма разговорчивая дама средних лет, которая, несмотря на свой живой темперамент, то и дело принималась рассказывать об опасных заболеваниях их общих знакомых, сопровождая свои рассказы грустным покачиванием головы, а также скромный, молчаливый и пожилой прокурист, доверенное лицо фирмы «Вольшайн», приятельница Тильды, постарше ее, студентка художественного училища, весьма весело, а зачастую и язвительно рассказывавшая о своих преподавателях и соученицах, — но все они, равно как и другие случайные гости, оставались лишь туманными силуэтами в воспоминаниях Терезы, она даже как будто их всех забывала, едва выходила за порог дома Вольшайнов, ибо для Терезы рядом с Тильдой все остальные гости выглядели невзрачно, хотя та почти не принимала участия в общей беседе. Тереза не могла не ощущать ее ум, ее интеллектуальное превосходство и в какой-то мере также ее отчужденность.

И эта отчужденность оставалась всегда — не только во время занятий, но и после окончания их бесед в комнате Тильды, а также в музее, который они посетили в один из праздничных дней на Рождество. Тереза болезненно чувствовала эту отчужденность, и иногда ей казалось, что она завидует «Блондинке» художника Пальма Веккио, «Максимилиану» Рубенса и некоторым другим из этих погруженных в себя портретов, к которым Тильда относилась открытее, доверчивее и искреннее, чем к Терезе, а может быть, и ко всем остальным смертным.

Как-то вечером — она уже собралась лечь спать — в дверь позвонили. На лестничной площадке стоял Франц, весь в снегу, без зимней куртки, однако в новом вульгарно-элегантном костюме. Носовой платок с красной каймой, как всегда, торчал из нагрудного кармана его пиджака. Перед ней стоял совершенно другой Франц, не тот, которого она видела в последний раз более полугода назад. Теперь в нем ничего не осталось от ребенка. Это был молодой человек, правда, не особенно респектабельного вида; с бледным лицом, напомаженными волосами, причесанными на прямой пробор, намечающимися усиками под курносым носом, с бегающими колючими глазами он выглядел до некоторой степени подозрительно.

«Добрый вечер, мать», — произнес он с вызывающим и глупым смешком. Она уставилась на него изумленными глазами, в которых не было даже страха. Стряхнув снег с одежды и обуви, он последовал за матерью в квартиру с какой-то неуклюжей вежливостью, словно входил в чужие комнаты. Со стола еще не были убраны остатки ужина. Франц с жадностью поглядел на тарелку с маслом и сыром. Тереза отрезала ломоть хлеба, указала жестом на стол и сказала:

— Прошу.

— Знаешь, от холода просыпается зверский аппетит, — ответил Франц, намазал масло на хлеб и принялся есть.

— Значит, ты опять здесь, — произнесла Тереза после долгого молчания и почувствовала, что бледнеет.

— Не навсегда, — возразил Франц с полным ртом и быстро сказал, словно для того, чтобы ее успокоить: — Знаешь, мать, я ведь в пути-то заболел.

— По пути в Америку, — спокойно добавила Тереза.

Не обращая внимания на ее тон, Франц продолжил:

— Собственно, у меня болела только нога, но и деньги тоже кончились, а приятель, с которым мы были вместе, просто бросил меня на произвол судьбы. Потом мне один человек сказал, что на судне каждый должен иметь удостоверение личности. Значит, со временем я его добуду. Но сейчас, подумал я, самым правильным для меня будет повернуть лыжи обратно.

— Сколько времени ты уже здесь? — медленно спросила она.

— Обратный путь оказался не слишком далеким, — уклончиво ответил он со своим наглым смешком.

Потом Франц рассказал, что успел «подзаработать» помощником официанта в одном трактире по воскресным и праздничным дням. А теперь, по его словам, у него появилась возможность в ближайшее время получить постоянную работу «разносчиком блюд». Он мог бы уже давно получить такую работу, если б у него были необходимые шмотки — главное, рубашки. Да и с обувью дело обстоит плоховато. И Франц показал матери, в чем он пришел: в тонких лакированных полусапожках с насквозь протертыми подметками. Тереза только кивнула. Она сама не понимала, что означает ее волнение — жалость или страх, что сын вновь сядет ей на шею.

— Где ты живешь? — спросила она.

— Ну, крыша-то над головой у меня в любое время есть. Слава Богу, не бездомный какой. Друзья у меня всегда найдутся.

— Но ведь ты можешь жить и здесь, Франц, — сказала она. И, едва закрыв рот, уже раскаялась, что открыла.

Он мотнул головой.

— Сюда меня не тянет, — сухо проронил он. — Но если ты сегодня предложишь мне переночевать, то я соглашусь. Путь был не близкий, да еще в метель и в такой обуви.

Тереза поднялась было, но замешкалась. Она хотела вынуть из бельевого шкафа одну из тех немногих банкнот, которые там хранились, но почувствовала, что это было бы крайне неосторожно.

Поэтому она пробормотала:

— Я постелю тебе на диване, и… может, у меня найдется несколько гульденов, чтобы ты мог купить себе ботинки.

Франц нахмурился и кивнул, не поблагодарив.

— Я верну их тебе, мать, обещаю, самое позднее через три недели.

— А я и не требую ничего возвращать, — сказала она.

Франц закурил сигарету и уставился перед собой.

— А бутылки пива у тебя в доме не найдется, мать? — Она отрицательно покачала головой. — Тогда, может, рому?

— Я сейчас вскипячу тебе чайник.

— Нет, чаю не надо, только ром может согреть. Ведь я знаю, где ты его хранишь.

Он встал и направился на кухню.

Тереза расстелила на диване простыню. Ей было слышно, как Франц чем-то громыхает на кухне. И это мой сын? — спросила она себя, зябко поеживаясь. Пока Франца не было в комнате, она быстренько вынула из шкафа одну банкноту достоинством в пять гульденов, но не успела еще запереть дверцу, как Франц, неслышно подошедший сзади, оказался у нее за спиной, держа бутылку рома в руке. Он сделал вид, что ничего не заметил. Тереза зажала свернутую банкноту в руке и не выпускала, пока не постелила постель. Он налил себе рому в стакан, наполнив его почти до половины, и поднес ко рту. «Франц!» — крикнула она. Он опорожнил стакан одним духом и пожал плечами. «Раз я так замерз», — только и сказал он. Потом скинул пиджак, жилет и воротничок. На теле у него была только заношенная до дыр майка, рубашки не было; он улегся на диване и натянул на себя одеяло. «Спокойной ночи, мать», — сказал он.

Тереза молча стояла подле него. Он повернулся к стене и тотчас заснул. Она взяла из шкафа еще одну такую же банкноту и положила обе на столик. Потом присела ненадолго, подперев голову ладонями. Наконец поднялась, выключила свет и пошла в спальню. Кое-как раздевшись, легла и попыталась уснуть, но это ей не удалось. Вскоре после полуночи вновь поднялась и на цыпочках прокралась в соседнюю комнату. Франц спокойно спал. Ей вспомнилось, как много лет назад она иногда сторожила его сон. И сегодня он тоже лежал так, как обычно лежал в детстве: одеяло натянуто на подбородок, а поскольку в комнате было темно, ей мерещилось не его теперешнее лицо, а прежнее, из давно прошедших времен. Да, и у него когда-то было детское личико, и он был когда-то ребенком, и сегодня — о, она была в этом уверена — его лицо было бы другим, если б она не убила его в мыслях.

Откуда-то из давно забытых глубин это слово невольно всплыло в ее сознании, а ведь она имела в виду совсем другое: если бы я могла больше о нем заботиться — вот о чем ей хотелось думать, — тогда его лицо было бы другим. Если бы я была другой матерью, мой сын стал бы другим человеком. Она содрогнулась в душе. Тихонько, едва прикасаясь, она погладила его по напомаженным, разделенным пробором волосам. Я хочу удержать его подле себя, сказала она себе. Завтра утром еще раз поговорю с ним. Потом вернулась к своей кровати и наконец в самом деле заснула.

Когда она в семь утра проснулась и вошла в соседнюю комнату, скомканное одеяло валялось на полу, бутылка рома была на три четверти пуста, а Франц исчез.

Тереза никому не сказала ни слова об этом визите, и он стал смутным воспоминанием быстрее, чем она думала. Да и тот случай, когда дней через восемь некрасивая пожилая баба, повязанная платком, принесла ей записку от сына, где было только несколько слов: «Помоги мне еще раз, мать, мне срочно нужны двадцать гульденов», ее не слишком взволновал. Без всякого сопроводительного письма она послала ему половину требуемой суммы, что, конечно, было для нее жертвой.

Вскоре, опять совершенно неожиданно, явилась ее невестка. Она держалась приветливо, но скованно. Она бы, мол, уже давно пришла, да вот домашние дела и двое детей занимают все время, и если она нынче все же пришла… Невестка запнулась и протянула Терезе какое-то письмо. Там было несколько строк от Франца, написанных по-детски неумелым почерком и с множеством ошибок: «Многоуважаемая госпожа Фабер! Оказавшись в стесненных обстоятельствах, беру на себя смелость обратиться к Вам. Если Вы, Ваше Высокородие, будете так добры, поскольку моя мать в настоящее время не может мне помочь, то посодействуйте небольшой суммой в одиннадцать гульденов срочному приобретению пары башмаков. С уважением Франц Фабиани».

— Надеюсь, ты ничего ему не послала? — жестко спросила Тереза.

— Да я и не могла бы, ведь я должна давать точный отчет о расходах. Я хотела только тебя попросить, чтобы ты ему сказала, ради Бога, больше не… Если муж увидит такое письмо… Это ведь и твоя вина, Тереза.

Тереза наморщила лоб:

— Франц давно у меня не живет, я вообще больше ничего не знаю о нем. Чем могла, помогла, вот несколько дней назад опять послала ему сколько-то… Разве от меня что зависит?.. Ты ведь не думаешь, что это я его к вам направила? Да я даже не знаю, где он живет. — И вдруг разрыдалась.

Невестка вздохнула: «Что ж, у каждого свой крест». И, словно только искала случая облегчить душу, заговорила о себе. Ей тоже живется не как у Христа за пазухой. И если бы не дети… Третий уже на подходе. Одной заботой больше, может, и одним счастьем тоже, ей бы совсем оно не помешало. «Ты, наверное, догадываешься, с Карлом не так-то просто жить». Мужа больше всего на свете интересуют собрания и союзы, вечерами почти никогда не бывает дома, и его врачебная практика, конечно, от этого страдает. Она горько жаловалась на неприветливость Карла, жесткость, вспыльчивость.

В ее глазах еще стояли слезы, когда ей пришлось уйти, потому что как раз на занятия явились две ученицы. Одной из них была Тильда. Ее вопрошающий взгляд, не лишенный участия, остановился на Терезе, так что она почувствовала себя в какой-то степени обязанной объясниться. И она проронила: «Это была жена моего брата».

«My brother’s wife», — холодно перевела на английский Тильда и выложила из папки свои книги и тетради. Ее интерес к семейным обстоятельствам Терезы этим и ограничился.

В следующие недели о совместных посещениях картинных галерей или прогулках речь не заходила. Кроме того, Тильда не оставалась у своей учительницы после окончания занятий, как частенько случалось раньше. Но однажды — дело уже шло к весне — она неожиданно вновь пригласила Терезу на воскресный обед. Тереза облегченно вздохнула, потому что уже опасалась, не вызвала ли Бог знает чем какого-то недовольства в доме Вольшайнов. Кроме того, ее вчера встревожило новое требование денег, переданное сыном тем же способом, то есть с той неприятной на вид бабой, повязанной платком. Тереза послала ему пять гульденов и воспользовалась случаем, чтобы настоятельно предостеречь его от повторных обращений к ее брату. «Почему ты не ищешь работы за границей, если здесь не находишь? Я больше не в состоянии тебе помогать», — написала она. Едва отослав письмо, она тут же раскаялась в этом, подозревая, что раздражать Франца опасно. Но теперь, убедившись, что Тильда вновь добра к ней, почувствовала себя более сильной, словно огражденной от любого зла, откуда бы оно ни грозило.

Тильда была дома одна. С особой сердечностью она поздоровалась с учительницей и выразила радость по поводу того, что сегодня та выглядит куда лучше, чем в последний раз. И, словно отвечая на вопрошающий взгляд Терезы, заметила небрежным и слегка наставительным тоном:

— Надо сказать, родственные визиты, в особенности неожиданные, редко приносят что-то приятное.

— К счастью, — возразила Тереза, — мне редко наносят визиты, как ожидаемые, так и неожиданные.

И она заговорила о своем замкнутом, почти одиноком образе жизни. С тех пор как сын нашел работу «за границей» — она густо покраснела, а Тильда сделала вид, что ищет что-то на книжных полках, — она не видит никого из членов своей семьи. Мать, видимо, совсем погрузилась в сочинительство, брат занят медициной, и, кроме того, у него много времени занимает политика, а невестка всецело поглощена заботами о доме и детях.

И вдруг Тильда заметила без всякой связи с предыдущей темой:

— А знаете ли, фройляйн Фабиани, что отец сказал мне на днях? Только не сердитесь.

— Не сердиться? — переспросила Тереза, немного растерявшись.

— Отец считает, как он выразился, что вы сами себя недооцениваете. — И в ответ на вопросительный взгляд Терезы быстро добавила: — Он находит, что такая превосходная учительница имеет право и даже обязана требовать более высокой оплаты своего труда.

Тереза возразила:

— Боже мой, Тильда, для большинства людей и эта плата не по карману. Я же всего-навсего частная учительница, которая не сдавала экзаменов на право преподавания и никогда не служила в каком-либо учебном заведении.

И рассказала Тильде, как рано ей пришлось самой зарабатывать на жизнь, поэтому у нее так и не нашлось времени, чтобы наверстать упущенное — вероятно, в какой-то мере и по собственной вине, — но как бы то ни было, теперь уже поздно начинать все сначала.

— Ах, Боже мой, никогда не поздно, — заметила Тильда и тут же неожиданно спросила у Терезы, можно ли обратиться к ней с просьбой. Дело в том, что она не знает, когда Тереза именинница. У них именины не празднуют. И поэтому она, мол, настоятельно просит фройляйн Фабиани принять от них с отцом именинный подарок задним числом. И не успела Тереза что-либо возразить, как Тильда уже исчезла в соседней комнате и вернулась, неся пальто из английского драпа. Девушка попросила фройляйн Фабиани встать с кресла, чтобы она могла помочь ей надеть пальто. Оно сидело на Терезе так, словно было сшито по ее мерке. Но если, мол, надо что-то подправить, то фирма, где пальто было куплено, берет на себя любые переделки.

— Что вы такое говорите! — воскликнула Тереза. Она стояла перед большим зеркалом платяного шкафа в комнате Тильды и разглядывала свое отражение. Действительно, пальто было красивое, сидело оно великолепно, и Тереза выглядела в нем как довольно молодая дама из состоятельных кругов общества.

— Да, вот еще что, — сказала Тильда и протянула Терезе небольшой сверток в папиросной бумаге. — Это в придачу к пальто. — Там было три пары перчаток — белые, темно-серые и коричневые, лучшего шведского качества. — Шесть и три четверти — это ведь ваш размер?

Когда Тереза собиралась примерить одну из перчаток, в комнату вошел господин Вольшайн.

— Поздравляю, фройляйн Фабиани, — сказал он.

— С чем же, господин Вольшайн?

— У вас же сегодня день рождения, как мне сообщила Тильда.

— Да нет же, у меня сегодня не день рождения и не именины, так что я действительно не знаю…

— Ну тогда мы отпразднуем его сегодня, и точка, — заявила Тильда.

Обед прошел как нельзя лучше, они распили бутылку белого бургундского за здоровье Терезы, и она чувствовала себя подлинной виновницей торжества. Когда подали кофе, появилась сестра господина Вольшайна, а позже и его коллега, некий господин Веркаде из Голландии — мужчина не первой молодости, но безбородый и без усов, каштановая шевелюра с сединой на висках, черные брови и водянисто-голубые глаза. Говорили об острове Ява, где господин Веркаде прожил много лет, о морских путешествиях, о роскошных океанских пароходах, о балах, которые там задавали, о достижениях прогресса на транспорте во всем мире и о некоторой отсталости в Австрии. Сестра господина Вольшайна взяла свою родину под защиту. Господин Веркаде, естественно, не брался судить о здешних порядках и весьма ловко перевел разговор в более безобидную плоскость — об оперных спектаклях, знаменитых певицах, концертах и так далее, причем иногда с особой обходительностью обращался и к Терезе.

Как часто в прошлом она присутствовала при таких беседах и зачастую даже принимала в них участие, правда весьма скромное. А сегодня она поймала себя на том, что ей тоже иногда хотелось бы молвить словечко, но решиться так и не смогла. Однако вроде бы невзначай — никто, кроме Терезы, и не заметил, что это было сделано намеренно, — Тильда привлекла ее к общему разговору. И мало-помалу — вино, пожалуй, тоже было причиной этому — скованность Терезы прошла, она говорила свободно и оживленно, чего с ней давно уже не случалось, и временами ловила на себе слегка удивленный, но в высшей степени благосклонный взгляд хозяина дома.

В следующее воскресенье случилось наконец то, о чем уже давно говорили, но еще ни разу не было сделано: совместная небольшая вылазка за город с Тильдой и ее отцом, к которым присоединилась супружеская пара, случайно встреченная ими в трамвае. Был прекрасный весенний день, в лесном кабачке ненадолго остановились, чтобы перекусить, и Тереза вспомнила, что это тот самый, в котором она много лет назад веселилась с Казимиром. Не сидит ли она на том же стуле и за тем же столом, что и тогда? Не те же ли, в конце концов, дети бегают по той лужайке — ведь небо над ее головой то же самое, тот же вид из окна и тот же шум голосов? Не те же люди сидели за соседним столиком, с которыми тогда ее спутник, к ее неудовольствию, ввязался в беседу? Только в следующую секунду она осознала, что человек, о котором она сейчас вспомнила, был отцом ее ребенка. И еще кое о чем подумалось ей, о чем она почему-то ни разу не вспомнила с самого утра, — этот ребенок, ее сын Франц, вчера вечером вновь доставил ей неприятности: он прислал письмо, ему нужны две сотни гульденов. Эта сумма спасет его, более того, с этой суммой он сможет начать новую жизнь. «Мать, не бросай меня в беде, умоляю тебя». Письмо принесла не старуха в платке — за дверью стоял тощий оборванный парень, который почти насильно протиснулся в квартиру, с наглым видом запер за собой дверь и молча протянул ей письмо от сына. Казалось, Франц хотел запугать мать одним видом этого посланца. Тереза послала сыну тридцать гульденов, что было для нее достаточно непросто. Что же будет дальше? Ах, почему он тогда не укатил в Америку! Если бы у нее были деньги, чтобы оплатить ему билет за океан! Но кто может гарантировать, что он действительно сядет на судно и уплывет? И внезапно она увидела мысленным взором четкую картину: сын сидит в шторм и дождь на палубе грузового парохода, подняв воротник потертого костюма, в рваных башмаках и без плаща. И в тот же миг к ней вернулось чувство вины, которое возвращалось и потом — правда, всего лишь на несколько минут — и которое, уже исчезнув, оставляло ее в пустоте куда-то летящей или плывущей по течению, словно все, что с ней произошло в жизни, не имело отношения к действительности и было лишь сном.

— Ваш суп остынет, фройляйн Фабиани, — сказала Тильда.

Тереза подняла глаза и сразу вспомнила, где она находится. Ее спутники вряд ли заметили ее отрешенность, они ели, болтали о пустяках, смеялись, и Тереза мало-помалу пришла в себя, она отдала должное кушаньям, радовалась чистому теплому воздуху, прекрасному виду, веселым людям, весне и воскресному настроению вокруг. Знакомая супружеская пара откланялась — они собирались еще подняться на один из ближайших холмов. Остальные отправились в обратный путь. На прекрасной открытой площадке с видом на Дунай и его долину они решили отдохнуть. Господин Вольшайн улегся на траву и уснул, Тереза и Тильда устроились в некотором отдалении от него и принялись болтать. Тереза была разговорчивее, чем обычно. В этот день ей вспомнилось так много из прошлого, столько людей, о которых она давно не думала и полагала их начисто забытыми, семьи, в которых она жила и работала, отцы, матери, дети, которых она воспитывала или хотя бы обучала, к которым она была безразлична или излишне привязана. Казалось, будто она перелистывает альбом с фотографиями, одни страницы пропуская, другие мельком проглядывая, на третьих подолгу или даже растроганно останавливаясь, и было грустно, но в то же время и успокоительно думать о том, что из всех этих детей вряд ли хоть один помнит о ней и, вероятно, никто ничего не знает о ее теперешней жизни.

Внимательно, обхватив колени руками, то с детским любопытством, то с серьезным участием Тильда слушала ее рассказ, и ее внимание делало памятные Терезе картины более живыми, чем они представлялись ей некогда. И она мысленно благодарила Тильду за то, что ее бедная жизнь за этот весенний час стала богаче.

Господин Вольшайн издали подмигнул им, поднялся, подошел поближе и спросил, много ли интересного они еще должны рассказать друг другу. Тереза и Тильда тоже поднялись, отряхнули с юбок траву и пыль, и все трое стали спускаться вниз. Тильда доверчиво взяла Терезу под руку, и они иногда обгоняли ее отца, а господин Вольшайн, набросив пиджак на плечи, следовал за ними. Они шли тем же путем, каким Тереза много лет назад спускалась с этого холма с Казимиром Тобишем… То было в первые дни, когда она уже носила под сердцем его ребенка.

Задолго до темноты Вольшайн и Тильда попрощались с Терезой у дверей ее дома. В этот вечер ей было вдвойне одиноко в квартире, еще не прогретой весенним теплом, и вскоре ее жизнь опять потекла своим чередом, столь же скудная событиями, как и раньше.

Прошло больше недели, и в течение всего этого времени Тильда держалась с Терезой почти так же отчужденно, как другие ученицы, а после занятий всегда куда-то торопилась, пока вдруг в один прекрасный день не передала ей приглашение отца в Оперу. Для Терезы это означало настоящий праздник — после многих лет вновь оказаться в огромном роскошном зале, к тому же рядом с Тильдой, почти что в роли ее старшей сестры, и слушать «Лоэнгрина», и не понадобилось бы особого мастерства оркестра и певцов, чтобы она растаяла от счастья. Господин Веркаде тоже был приглашен в ложу, а после театра все ужинали в роскошном гостиничном ресторане, где Тереза в своем поношенном платьице, явно не соответствовавшем обстановке, уже не могла чувствовать себя старшей сестрой Тильды — тем более что голландец беседовал почти исключительно с Тильдой, а господин Вольшайн, обычно довольно общительный, на этот раз был молчалив. Тереза, не зная толком причину, предположила деловые неурядицы, однако отнюдь не огорчилась этим. Более того, она, наоборот, развивала эту мысль далее — вплоть до того, что старая фабрика обанкротилась, Вольшайн потерял все свое состояние, а Тильда превратилась из богатой молодой дамы в бедную девушку, которой приходилось самой зарабатывать себе на жизнь, благодаря чему она стала бы бесконечно ближе Терезе, чем теперь.

Однако подлинная причина сумрачного настроения Вольшайна или того, что она сочла причиной, открылась Терезе спустя несколько дней, когда Тильда небрежным тоном огорошила ее сообщением, что обручилась с господином Веркаде. Они поженятся поздней осенью, будущим местом жительства молодоженов намечен Амстердам, куда господин Веркаде, кстати, уже укатил вчера на довольно долгое время. Пока Тильда все это рассказывала, Тереза слушала ее с застывшей улыбкой; эту улыбку вполне можно было счесть и за молчаливое поздравление, которое Тереза была не в силах выразить словами.

Она не понимала Вольшайна, согласившегося на этот брак, называла его про себя слабым или бесчувственным человеком и даже приписывала ему подлые мотивы, — например, его фирма находится в стесненных финансовых обстоятельствах и потому Вольшайн свел их: обручение нужно было ему, дабы спасти себя и свою фабрику. Не могла она поверить, будто Тильда, еще почти ребенок, действительно полюбила этого человека лет на двадцать, если не все двадцать пять, старше нее, не слишком привлекательного внешне и не особенно интересного внутренне. Тереза была склонна считать чистое юное существо невинной жертвой, не совсем понимающей, какая судьба ее ждет. У нее даже мелькнула мысль самой поговорить по душам с господином Вольшайном. Но она сразу же поняла смехотворность и даже невыполнимость такого замысла, в особенности потому, что Тереза и сама прекрасно знала: Тильда — отнюдь не тот человек, которого можно склонить или тем более принудить к тому, к чему у нее самой душа не лежала.

Мысль о скорой разлуке занимала Терезу до такой степени, что она почти не обращала внимания на мелкие и крупные повседневные заботы. Потеряв несколько учениц, она была вынуждена вести еще более скромный образ жизни, чем раньше. И почти не ощущала неприятности и скудости своего быта. Но даже то обстоятельство, что как-то вечером неожиданно вновь явился Франц с маленьким чемоданчиком и молча сел за стол поесть, а потом улегся на диван, как бы имея на это само собой разумеющееся право, означало для нее лишь еще одну неприятность, не хуже прочих. Поначалу выходило, что он ей не очень-то и мешал: большей частью лежал до полудня на диване, потом исчезал, перехватив кое-что из еды, чтобы вернуться лишь поздно вечером, а чаще ночью или лишь под утро, поэтому никогда не встречался с ее ученицами, что для нее всегда было нежелательно.

Иногда за Францем, который вел себя тише и вежливее, чем раньше, заходили его приятели. Один — тощий и долговязый, но очень красивый юноша, больше похожий на студента из небогатой буржуазной семьи. Во втором она сразу узнала того отвратительного парня, которого Франц недавно присылал к ней с запиской. Казалось, он специально старался выглядеть подозрительно, чтобы его взял на заметку первый же полицейский: легкие брючки в крупную клетку, короткий коричневый пиджачок, серая шапчонка, в мочке левого уха серьга, хриплый голос, хитрый взгляд искоса. Тереза стыдилась и даже побаивалась, как бы кто-нибудь из соседей по лестничной клетке не увидел его выходящим из ее квартиры, и не смогла удержаться от замечания на этот счет, высказанного Францу. В ответ тот вдруг встал перед ней в агрессивную позу и в самых грубых выражениях потребовал, чтобы она не смела оскорблять его друзей. «Он родом из лучшего дома, чем я! — крикнул Франц. — У него, по крайней мере, есть отец». Тереза пожала плечами и вышла из комнаты. И этот эпизод тоже почти не задел ее душу, омраченную более важными событиями.

Тильда продолжала регулярно посещать занятия, но ничего не говорила о своем женихе и вообще о предстоящей свадьбе, поэтому Тереза временами тешила себя надеждой на то, что обручение отменено. Однако, когда в одно из следующих воскресений ее вновь пригласили к обеду у Вольшайнов, на котором присутствовала и сестра хозяина дома, разговор за столом шел почти исключительно о приготовлениях к свадьбе, об уроках голландского языка, которые Тильда начала брать в последнее время и о которых Тереза только тут узнала, о приданом, о вилле господина Веркаде у пляжей Зандворта, о ферме на Яве, принадлежащей одному из его братьев. И господин Вольшайн на этот раз отнюдь не был рассеян или задумчив, он прямо-таки сиял от удовольствия, словно этот брак был вполне ему по сердцу и словно на свете не было ничего естественнее, чем в один прекрасный день отпустить с совершенно чужим человеком свою собственную дочь, с которой многие годы был так душевно и духовно близок, и тем самым потерять ее навеки.

Раньше, чем предполагалось, уже в самом начале июля, в ратуше состоялась свадьба. Тереза узнала об этом на следующий день из типографским способом отпечатанного извещения, отправленного ей по почте. Держа его в руке, она подумала, что предчувствовала что-то в этом роде. Ей уже казалось, что Тильда, уходя с последнего занятия, как-то многозначительно пожала ей руку. Вспомнился и особенный взгляд, который бросила на нее Тильда, обернувшись уже в дверях, — взгляд, в котором читались и некоторое сожаление, и легкая насмешка, как во взгляде ребенка, когда ему удалась злая проказа, последствия которой для жертвы он не в состоянии оценить. Несмотря на все это, Тереза надеялась хотя бы в один из следующих дней получить от Тильды весточку, отправленную во время свадебного путешествия. Но ничего похожего не случилось и долго еще не случалось. Ни письма, ни открытки, ни привета.

Прекрасным летним вечером ближе к концу недели Тереза отправилась в Мариахильф с намерением, в котором не признавалась даже самой себе, задним числом поздравить господина Вольшайна с бракосочетанием дочери. Однако, подойдя к его дому, увидела, что все окна наглухо занавешены, и припомнила, что еще несколько недель назад господин Вольшайн объявил о своем намерении после свадьбы дочери отправиться в отпуск. Медленно пустилась она в обратный путь по душным и довольно безлюдным улицам к своему домашнему одинокому очагу. Ибо Франца тоже не было с ней. Прошлым утром она указала ему на дверь за то, что он явился домой поздно ночью в компании приятеля и некой особы женского пола, которых она, правда, не видела, но проснулась от их шепота и смеха за стеной. Франц поначалу пытался отрицать, что в их компании была женщина, но вскоре, презрительно пожав плечами, признал это, собрал свои вещи и, не попрощавшись, ушел из дому.

Когда июль стал близиться к концу и последние ученицы разъехались на каникулы, Тереза осталась в полном одиночестве. По привычке она вставала рано утром и не знала, чем заполнить свой день. С домашними делами она справлялась очень быстро, дневная ходьба по раскаленным от жары улицам утомляла, вечерами она пробовала было читать, но романы, попадавшие ей в руки, либо нагоняли на нее скуку, либо только понапрасну раздражали, живописуя бурный образ жизни и страстные любовные романы выдуманных персонажей.

А вечерние прогулки по Рингу или в парках погружали ее в глубокую печаль. Иногда случалось, что какой-нибудь вышедший на поиски приключений господин увязывался за ней, но она боялась допустить, чтобы с ней заговорили или тем более пытались проводить. Она знала, что все еще производит впечатление моложавой дамы, но сама-то хорошо представляла, как выглядит по утрам: бледное, тонкое, но поблекшее от времени лицо, обрамленное по-прежнему густыми каштановыми волосами с двумя широкими седыми прядями. Когда одиночество, которое она кое-как еще выносила днем, вечером все более тяжким грузом наваливалось на ее плечи, ей иногда приходило в голову пойти навестить семью брата, но она испуганно гнала эту мысль, не зная, какой ей окажут прием и примут ли вообще. А возможность повидаться с матерью нагоняла на нее еще больше страху — именно потому, что в течение последнего года она много раз откладывала визит к ней.

И тем не менее ясным летним утром Тереза вдруг отправилась к матери, словно это решение пришло к ней во сне. Туда погнала ее не тоска, не ощущение давно забытого дочернего долга, а тот простой факт, что она не знала больше никого, кто бы мог дать ей взаймы денег на несколько недель отдыха за городом. Ибо желание уехать из города хотя бы ненадолго, сбежать на природу настолько сильно овладело ею, словно от его исполнения зависело ее здоровье и даже жизнь. Сельская местность, покой, отдых с некоторых пор представлялись ей как подписи под одной и той же картинкой — тем лугом в Энцбахе, где она много-много лет назад играла с маленьким мальчиком, который тогда был ее ребенком.

Мать жила в уродливом пятиэтажном доходном доме на главной улице венского района Хернальс, снимая убогую комнатку с одним окном у вдовы чиновника. Терезе было неизвестно, потеряла ли мать на неудачной спекуляции деньги, в большом количестве заработанные ею в течение нескольких лет, или же по глупости раздарила их кому попало, а возможно, вела столь жалкую жизнь просто из-за болезненной скупости. И все же как ни мала была в связи с этим вероятность получения у нее ссуды, но — может, из-за одержимости Терезы своим желанием отдохнуть, может, из-за радости, испытанной матерью по поводу ее неожиданного визита, а может, всего лишь из-за почти суеверной твердости, с какой Тереза изложила свою просьбу, — но мать почти без колебаний объявила о готовности дать Терезе сто пятьдесят гульденов, правда, под долговое обязательство вернуть эту сумму не позднее первого ноября и выплачивать по два процента от нее ежемесячно в случае несоблюдения срока. Впрочем, она даже не спросила дочь, для чего той понадобилась такая сумма, вообще не спросила ничего, что касалось Терезы, только беспрерывно болтала о повседневных хозяйственных делах, с них перешла на пустейшие сплетни о соседях, потом вдруг стала показывать дочери рукопись своего нового романа — сотни густо исписанных страниц, хранившихся в ящике кухонного стола, рассеянно и туманно ответила на вопрос Терезы о семействе брата, поздоровалась через открытое окно с какой-то соседкой в доме напротив, поливавшей цветы на своем подоконнике, и позволила дочери уйти, не сделав попытки удержать ее хотя бы ненадолго и не предложив приезжать еще.

Уже на следующее утро Тереза поехала в Энцбах. Прошло шесть лет с ее последнего визита туда. После смерти старого Лейтнера его вдова вышла замуж и перебралась в соседнюю деревню. Тереза сначала думала остановиться в одном из крестьянских домов, но, опасаясь более близкого общения с местными жителями, знакомыми с ней по прежним временам, предпочла поселиться в чрезвычайно скромной гостинице.

Во время небольшой прогулки по хорошо известной ей местности, по ее лугам и полям, направляясь к близкому лесочку, она повстречала нескольких знакомых ей с давних пор жителей деревни, но никто из них, по-видимому, ее не узнал. Она была совершенно одна, как ей того и хотелось, но чувство благодати, которое она надеялась ощутить, никак не появлялось. Сильно устав, она вернулась в свою гостиничку. Хозяин узнал ее, когда она сидела за обедом, и даже спросил ее о Франце. До такой степени спокойно, что сама втайне содрогнулась, она поведала ему, что ее сын нашел в Вене хорошую работу.

Во второй половине дня Тереза не выходила из своей комнаты, снаружи дрожал и переливался горячий летний воздух, и сквозь жалюзи солнце рисовало на стене комнаты ослепительные узкие полосы. В полудреме она лежала на жесткой неудобной кровати, в комнате жужжали мухи, снаружи доносились близкие и далекие голоса, разные шумы то ли с улицы, то ли с далеких полей врывались в ее сон. Только в сумерках Тереза поднялась и вновь вышла на воздух. Она прошла мимо дома, в котором Франц жил ребенком и который теперь перешел к другим владельцам. Он был ей чужой, точно никогда ничего для нее не значил. По лугу перед домом стлался легкий туман, словно предвещая близкую осень. Неизменная и неподвижная, как всегда обрамленная венком из сухих цветов, сквозь стекло с той же самой трещинкой смотрела на нее Дева Мария из-под кроны старого клена. С холма она спустилась к шоссе, вдоль которого ютились скромные дачи. Там и тут на верандах при свете висячих ламп сидели дачники — супружеские пары с детьми, точно так же, как сидели всегда. Другие родители, другие дети — и все-таки для нее те же самые, поскольку их лица скрывала полутьма. Наверху, по насыпи железной дороги, только что промчался экспресс, с непостижимой быстротой его грохот и гул умолк где-то вдали, и Тереза, идущая в темноте, почувствовала тяжкую печаль.

Потом она сидела в столовой гостиницы за ужином, а поскольку не ощущала никакой охоты подниматься в свою душную комнатенку, которая еще не успела проветриться, то долго сидела внизу и, сняв с крючка газеты, читала «Bauemboten von Niederösterreich», «Leipziger Illustrierte», «Forstund Jagdzeitung», пока не устала окончательно, и спала потом всю ночь крепко и без сновидений, так как выпила вопреки своим привычкам две кружки пива.

В следующие дни Тереза вновь обрела прежнюю способность радоваться летнему воздуху, тишине и запаху сена. Она лежала на опушке леса, вытянувшись во весь рост на траве, иногда вспоминая о маленьком Франце, словно о давно умершем ребенке, и ощущая легкую, почти благостную тоску по Тильде. Эта тоска, как ей казалось, была теперь лучшей частью ее жизни и поднимала ее на такие высоты, где в обычное время она чувствовала себя неуютно, и в ней медленно возрождалось ее давнишнее желание — спокойно дожить свою жизнь за городом, среди зелени, как можно дальше от людей. Это старость, подумалось ей, она ясно увидела слово «старость», и поскольку оно как бы смотрело ей в глаза, то она улыбнулась ему немного печально. Старость? Уже?

Усталость ее мало-помалу прошла, щеки порозовели, и в зеркале она показалась себе значительно помолодевшей по сравнению с тем, что было несколько недель назад. В ней вновь проснулись неясные надежды: то ей приходило в голову, что можно было бы напомнить Альфреду о себе, то она вспоминала, что господин Вольшайн скоро должен вернуться и ей хотелось бы разузнать у него о Тильде, от которой она все еще не получила ни строчки.

Вспомнила она и о своей работе, и у нее появилось слабое желание деятельности. Последние дни отдыха, которые Тереза себе позволила, она провела в нетерпении и даже тревоге, и когда внезапно пошли дожди, то сократила свое пребывание в Энцбахе и приехала в город несколько раньше того срока, который сама себе назначила.

Постепенно она нашла учениц, группу тоже удалось набрать, и, отдохнувшая и бодрая, Тереза приступила к преподавательской деятельности, по крайней мере, без всякого насилия над собой. Как обычно, она относилась ко всем ученицам с одинаковой, слегка равнодушной приветливостью, и, хотя та или другая девочка внушала ей больше симпатии, чем остальные, такой, как Тильда, среди них не было.

Как-то под вечер она встретила в центре города элегантно одетого пожилого господина в черном котелке, слегка сдвинутом набок, в котором она, только когда столкнулась с ним лицом к лицу, узнала господина Вольшайна. Тереза просияла, словно ей выпало небывалое счастье, он тоже был явно обрадован и крепко пожал ей руку.

— Отчего вас совсем не видно, милая фройляйн? Я бы давно вам написал, но, к сожалению, не знаю вашего адреса.

Ну, подумала Тереза, его-то уж можно было легко узнать. Однако не сказала этого вслух и только спросила:

— Как дела у Тильды?

Да какие могут у нее быть дела? Опять прошло недели две или больше, в течение которых господин Вольшайн не получил от нее ни строчки. Впрочем, ничего удивительного, ибо свадебное путешествие молодоженов — как, и этого фройляйн Фабиани не знала? — превратилось в кругосветное путешествие. И сейчас они находятся, кажется, где-то далеко в море и раньше весны не вернутся.

— А вы, фройляйн Фабиани, в самом деле еще не получили никакой весточки от Тильды?

И поскольку Тереза почти смущенно покачала головой, он пожал плечами:

— Да, так уж она устроена, моя девочка, и при этом — можете мне поверить — к вам, фройляйн Фабиани, она испытывала совершенно особую склонность.

И он продолжал говорить о своей любимой дочери, которую надо принимать такой, какая она есть, о своем мрачном, пустом, огромном доме, о своих скучнейших партиях в вист в местном клубе и об уготованной ему печальной судьбе: после многих лет семейной жизни с женой и дочерью в один прекрасный день нежданно-негаданно стать кем-то вроде старого холостяка, как будто десять лет счастливого брака и несколько лет несчастливого, как будто вся эта жизнь с женой и дочерью вообще была лишь сном.

Тереза удивилась тому, что господин Вольшайн говорил с ней так откровенно, прямо-таки по-дружески, и догадывалась, что он просто обрадовался возможности излить перед кем-то душу. Но вдруг он со вздохом взглянул на часы и сказал, что сегодня идет со старым знакомым в театр, причем, надо признаться, на оперетту, а не на какую-то классику, потому как ему до зарезу нужно рассеяться и повеселиться. Не ходит ли фройляйн Фабиани тоже время от времени в театр? Тереза покачала головой: после того вечера в Опере у нее не было больше возможности и времени. Дает ли она все еще так много и — он немного помедлил — и так плохо оплачиваемых уроков? Она, улыбнувшись, пожала плечами и поняла, что у него с языка готовы были сорваться и другие вопросы, от которых он покамест предпочел воздержаться. И распрощался он с ней с излишней поспешностью, бросив на ходу сердечное, однако ни к чему не обязывающее «до свидания!». Продолжив свой путь, она почувствовала, что Вольшайн остановился и глядит ей вслед.

Однако утром следующего воскресенья почта доставила ей срочное письмо с билетом в театр, к которому была приложена визитная карточка: «Зигмунд Вольшайн, торговля кожаными и галантерейными изделиями, основана в 1804 году». Чего-то в этом роде она и в самом деле ожидала, только манера приглашения не совсем понравилась ей, и тем не менее она отправилась в театр. Свет в зале уже погасили, когда появился господин Вольшайн, сел в кресло рядом с ней и сунул ей в руку пакетик с леденцами. Она кивнула в знак благодарности, но больше не позволила себе отвлекаться от сцены. Ласкающие слух танцевальные мелодии ей нравились, шутливый текст забавлял; она сама чувствовала, что ее щеки постепенно порозовели, черты лица разгладились и что она по ходу спектакля становилась и моложе и привлекательнее. В антрактах господин Вольшайн вел себя весьма галантно, однако немного скованно, а когда спектакль кончился, при выходе из зала и в гардеробе хоть и держался рядом, но не так, как если б был ее спутником, а так, словно случайно встретился с ней в театре.

Был чудесный ясный осенний вечер, ей хотелось пройтись пешком, он проводил ее до самого дома и только тут заговорил о Тильде, от которой по-прежнему не было никаких известий. Его приглашение поужинать вместе она отклонила, он не стал настаивать и у дверей ее дома вежливо попрощался.

Но не успела кончиться эта неделя, как господин Вольшайн вновь пригласил Терезу, в этот раз на современный скетч в Народном театре. После спектакля они болтали в уютном уголке гостиничного ресторана за бутылкой вина куда непринужденнее и оживленнее, чем в прошлый раз. Он — намеками о последних тяжелых годах своего брака, она — о некоторых мрачных сторонах своей жизни, не вдаваясь, впрочем, в подробности, и тем не менее при прощании оба чувствовали, что сегодня стали намного ближе друг другу.

На следующий день он прислал ей с букетом роз записку с просьбой составить ему в следующее воскресенье компанию, как тогда с Тильдой, и отправиться вместе с ним в Венский Лес на прогулку. Падал легкий снежок, первый этой зимой, она шагала с ним по той же дороге, по которой они шли в тот весенний день вместе с Тильдой. Вольшайн принес три почтовые открытки от Тильды, пришедшие не далее как вчера. На одной из них стояло в постскриптуме: «Не захочешь ли ты повидаться с фройляйн Фабиани? Она живет на Вагнерштрассе, 74, третий этаж. Передай от меня привет, я скоро напишу ей подробнее». Во время этой прогулки она впервые рассказала господину Вольшайну о своем сыне, уехавшем в Америку год назад, о котором с тех пор ни слуху ни духу.

Потом они еще несколько раз ходили в театр и рестораны, и господин Вольшайн узнал от Терезы куда больше, несмотря на все недомолвки и вымыслы, которые она позволяла себе и которые он принимал на веру. Сам он продолжал много говорить о своей супруге, и, к удивлению Терезы, всегда в духе величайшего уважения, чтобы не сказать поклонения, как об особенном существе, которое нельзя мерить теми же мерками, что других людей. Терезе показалось, что Вольшайн и Тильду-то любит, собственно, прежде всего как дочь этой потерянной для него женщины, с которой у нее, по-видимому, есть много общих черт. И поняла, что сама она испытывала к девочке настоящую, порожденную самой Тильдой, более непосредственную любовь.

В последовавшие недели между Вольшайном и Терезой мало что изменилось. Они ходили вместе в театры и рестораны, он по-прежнему посылал ей цветы и пирожные, а под конец к ней прибыла целая корзина с консервами, тропическими фруктами и вином, за что он получил от нее выговор, правда не слишком строгий. В начале декабря, когда выдались подряд два выходных дня, он пригласил ее на загородную прогулку в маленькую деревушку у подножия Земмеринга. Она была убеждена, что, несмотря на его всегдашнюю сдержанность, он связывал с этой прогулкой вполне определенные намерения, и сразу же решила, что ничего такого не допустит. Во время поездки он немного неловко позволял себе некоторые вольности, против чего она не стала возражать. Ее успокоило и одновременно разочаровало то обстоятельство, что их комнаты в гостинице были расположены не рядом. Тем не менее она не заперла свою комнату и на следующее утро проснулась, великолепно выспавшись и в таком же одиночестве, в каком отходила ко сну. Какая деликатность, подумалось ей. Но, одеваясь перед большим зеркалом, она внимательно посмотрела на себя и решила, что причина его сдержанности в другом. Просто она была уже недостаточно красива, чтобы возбудить мужчину. Тело хоть и сохранило моложавые формы, но лицо ее постарело и стало печальным. Да и могло ли быть иначе? Она слишком много пережила, слишком много страдала, она была матерью, одинокой матерью почти взрослого сына, и уже давно ни один мужчина ее не вожделел. А сама она, разве она испытывала влечение к этому заурядному господину в годах? Просто он был отцом одной из ее учениц, ради дочери отнесся с некоторой приязнью к ее учительнице и по доброте сердечной прихватил с собой на два дня, чтобы она отдохнула с ним на чистом зимнем воздухе. Только ее испорченное воображение, сказала она себе, могло предположить любовную интрижку, к которой она даже и не стремилась.

Облачившись в туристический костюм, она вновь показалась себе свежее и моложе, почти привлекательной. После завтрака в гостиничном номере, где высокая кафельная печка, потрескивая, распространяла приятное тепло, пахнувшее кедровой сосной, они проехались в открытых санях меж сосен и елей по узкой долине, в полдень посидели на воздухе посреди заснеженной ровной площадки, освещенной таким ярким солнцем, что Тереза сняла куртку, а господин Вольшайн короткую шубу и остался в одной рубашке и охотничьей шляпе с тирольской кисточкой, так что вид у него при подкрученных кверху, черных и мокрых от снега усах был довольно комичный.

На обратном пути быстро похолодало, поэтому они были рады вновь оказаться в приятной и теплой гостинице и поужинать в номере Терезы, где было уютнее, чем внизу в зале ресторана. На следующее утро они ехали в Вену уже как влюбленные, наконец-то нашедшие друг друга.

Словно почуяв в неведомой дали изменения, наступившие в жизни матери, Франц неожиданно появился на пороге квартиры как раз в тот момент, когда Тереза опять получила корзину с разнообразной едой. В зимней куртке он выглядел вполне прилично, даже почти достойно, несмотря на потертый бархатный воротник. Однако когда он скинул куртку и под заляпанным пятнами смокингом обнаружилась тоже весьма несвежая манишка, это благоприятное впечатление вмиг исчезло. «Чем обязана удовольствию видеть тебя?» — ледяным тоном спросила мать.

Франц опять потерял работу и не имел крыши над головой. Из комнатенки, в которой он прожил несколько недель, его выставили. В Вену он вернулся уже пару месяцев назад.

— Что ни говори, — заметил он едко, — даже если у тебя нет родного отца, родной город у тебя все-таки есть.

И добавил, что только из деликатности все это время не появлялся у матери. Не согласится ли она в награду за это приютить его на два-три дня?

Тереза наотрез отказала. Из корзинки, которую ей подарили к дню святого Николая ее ученицы, он может взять себе что захочет. И десять гульденов она ему тоже даст. Но постоялого двора она не держит. И кончено. Он распихал по карманам несколько консервных банок, сунул одну бутылку под мышку и повернулся к двери. Каблуки его ботинок были стоптаны, шея тонкая, уши оттопырены, спина как-то странно изогнута.

— Ну, торопиться-то незачем, — остановила его Тереза, вдруг почувствовав жалость. — Присядь-ка вот здесь и… расскажи о себе.

Он обернулся и рассмеялся:

— После такого приема — и не подумаю!

Нажав на ручку двери, он распахнул ее и захлопнул с такой силой, что грохот разнесся по всему дому.

Об этом визите она ничего не сказала господину Вольшайну. Но когда он зашел за ней вечером спустя неделю и застал ее бледной, взволнованной, с покрасневшими от слез глазами, она не смогла утаить от него, что Франц только что был тут, второй раз за восемь дней, и требовал денег. У нее не хватило мужества ему отказать. И заодно призналась господину Вольшайну, что Франц так и не уехал в Америку, он здесь, в Вене, занимается темными делишками, о которых она толком ничего не знает, да и не хочет знать. И поскольку язык у нее как-то сам собой развязался, она рассказала подробнее и откровеннее, чем когда-либо раньше, обо всем, чего она натерпелась от сына. Вначале — она это ясно почувствовала — Вольшайн был довольно неприятно задет. Но чем дольше он слушал, тем больше просыпалась в нем жалость. Под конец он заявил, что не может безучастно смотреть на ее бедственную и горестную жизнь, он просто-напросто сгорает от стыда, живя без забот и в полном достатке, в то время как она иногда — о, он это ясно видит — страдает от нехватки самого необходимого.

Тереза возражала. И категорически не хотела слышать о том, чтобы принимать от него небольшую ежемесячную сумму. Она вполне прилично зарабатывает и гордится тем — вероятно, большего и нечем, — что всю жизнь могла своим трудом содержать себя, а в течение долгого времени и сына.

Но когда через несколько дней он стал настаивать на том, чтобы она разрешила ему хотя бы обновить и пополнить ее гардероб, она уже почти не возражала. А потом была вынуждена из-за простуды с высокой температурой целую неделю пролежать в постели, и ей пришлось все же примириться с тем, что он расплатился с доктором и аптекарем, взял на себя расходы по улучшенному питанию во время болезни, а в конце концов возместил и ущерб, понесенный ею из-за пропущенных занятий. Кроме того, он настоял на том, чтобы она после болезни поберегла себя, и ей не оставалось ничего иного, как с благодарностью принять его помощь.

Январь принес чудесный сюрприз: внезапно приехала Тильда, еще до того, как отец узнал, что молодожены приплыли в Европу. Тереза услышала эту новость от Вольшайна, который по телефону — им она тоже была обязана его доброте — извинился за то, что в связи с приездом Тильды не сможет нынче вечером заехать за ней, как было условлено. Он говорил так торопливо, смущенно, чуть ли не виновато, что Тереза вообще не стала задавать никаких вопросов. Положив трубку, она ощутила не столько радость, сколько некоторую робость и подавленность. Она чувствовала себя обиженной, даже преданной, причем вдвойне преданной — во-первых, Тильдой, так ни разу и не написавшей и даже больше не посылавшей ей привета в редких письмах к отцу; и, во-вторых, Вольшайном, для которого она — о, Тереза прекрасно это почувствовала — сразу, как только вернулась Тильда, стала посторонним, чтобы не сказать ненужным человеком. Весь следующий день — как все же правильно она предчувствовала — он не подавал признаков жизни, а на третий день около полудня внезапно явился лично и конечно же не вовремя, потому что она его не ждала и после только что перенесенной болезни еще не совсем оправилась. В сером фланелевом домашнем платье с кое-как прибранными волосами у нее был совсем не такой вид, в каком она обычно ему показывалась. Но он, по всей вероятности, ничего этого не заметил, был рассеян и возбужден и первым делом сообщил ей, что Тильда самым настойчивым образом расспрашивала его о ней и будет чрезвычайно рада, если Тереза завтра, в воскресенье, отобедает с ними. Но Тереза не обрадовалась его словам. Она внезапно поняла всю двусмысленность своего положения. То, что она была матерью внебрачного ребенка и достаточно часто связывала свою жизнь с сомнительными субъектами, — все это ничего не значило по сравнению с тем, что она стала содержанкой Тильдиного отца. И она промолчала. Однако Вольшайн понял, что происходило в ее душе, и постарался утешить ее, приласкав. Поначалу она оставалась холодной, чуть ли не окаменевшей. Но постепенно до ее сознания дошло — какое все-таки счастье, что Тильда здесь, что она завтра увидит ее. И, прося при прощании передать привет своей любимой девочке, настолько уже овладела собой, что, ощущая некоторое превосходство над Вольшайном, смогла шутливо наказать ему: «Тебе вовсе не обязательно рассказывать ей, что был у меня, ты ведь мог и случайно меня встретить». Однако он, уже в шубе, со шляпой и тростью в руке, возразил серьезно и с достоинством: «Само собой разумеется, я уже сказал ей, что мы с тобой часто видимся, что мы… стали весьма близкими друзьями».

Тильда встретила Терезу так непринужденно, словно только вчера с ней рассталась, тем более что внешне она почти не изменилась, была так же похожа на девочку и хрупка, как прежде, только немного побледнела. Тильда в свою очередь нашла, что Тереза стала лучше выглядеть, прямо-таки помолодела, потом мельком спросила о некоторых соученицах и, не дослушав Терезиных ответов, передала привет от своего супруга.

— А он разве не приехал? — наивно спросила Тереза, словно была обязана показать свою неосведомленность.

— О нет, — ответила Тильда, — это было бы совсем некстати. — И, слегка зардевшись, добавила: — Ведь так хочется опять почувствовать себя ребенком, когда приезжаешь на несколько дней… — И добавила, словно в кавычках: — В отцовский дом.

— Да что вы — всего на несколько дней?

— Конечно, ведь это лишь короткая отлучка. Господин Веркаде, — так она назвала своего супруга, что Тереза отметила про себя не без удовольствия, — никак не хотел меня отпускать. Ну, я поставила его перед fait accompli[6], купила билет в бюро путешествий, собрала вещи и сказала: «Сегодня вечером в восемь тридцать уходит мой поезд».

— Вы очень скучали по дому?

Тильда покачала головой:

— Если бы очень скучала, тогда, вероятно, вообще не приехала бы.

И в ответ на чуть удивленный взгляд Терезы с улыбкой пояснила:

— Тогда я попыталась бы с этим совладать. Что бы с нами стало, начни мы тосковать по любому поводу. Нет, я не особенно скучала. Но теперь страшно рада, что я здесь. Кстати, чтобы не забыть…

Она протянула Терезе перевязанный лентой пакетик, лежавший на диване. Когда Тереза его открыла и вынула большую плитку голландского шоколада и полдюжины вышитых носовых платочков из тончайшего шелка, в комнату вошли господин Вольшайн с сестрой. Пока тетя обнимала Тильду, Тереза и Вольшайн непринужденно поздоровались, обменявшись понимающим ласковым взглядом.

Больше гостей не было, обед прошел совсем как в прежние времена, спокойно и тепло. И если бы Тильда не рассказывала много интересного о своем путешествии и о своей новой родине, то можно было бы подумать — господин Вольшайн не мог этого не отметить, — что она вообще никуда не уезжала. Однако больше, чем о красотах природы и городах, которые она повидала, больше, чем о доме с огромными цельными стеклами в окнах и множеством цветов, в котором она жила, она говорила о часах, которые провела наедине с небом и морем, лежа на палубе судна. И хотя она, верная своей натуре, превозносила в первую очередь эти драгоценные для нее часы одиночества, Тереза чувствовала, что эти одинокие часы, когда девушка предавалась мечтам, были для Тильды главным и самым глубоким переживанием ее путешествия, куда более значительным, чем посещение южноамериканского поместья, о котором она рассказывала, чем вечерний вид с холмов вокруг Рио-де-Жанейро на бухту, горящую ста тысячами огней, даже чем танец с молодым французским астрономом, который на том же судне направлялся в Южную Америку, чтобы наблюдать затмение Солнца. Вскоре после обеда Тереза откланялась в слабой надежде, что Тильда станет уговаривать ее остаться. Однако та и не подумала. Она вообще избегала говорить о планах на ближайшие дни и ограничилась сердечной, но ни к чему не обязывающей репликой:

— Надеюсь, мы с вами еще увидимся до моего отъезда, фройляйн.

— Надеюсь, — робко повторила за ней Тереза и добавила: — Пожалуйста, передайте от меня привет господину Веркаде.

И, держа в руке пакетик с шоколадом и платочками, попрощалась и медленно спустилась по лестнице — бывшая учительница, которой замужняя ученица привезла что-то в подарок, потому что так полагается.

Дома она провела очень грустный вечер, за ним последовали два не менее грустных дня, когда ни от господина Вольшайна, ни от Тильды не было никаких известий, и недобрые мысли появились у нее в голове.

Однако на третий день, уже рано утром, господин Вольшайн явился лично. Он приехал прямо с вокзала, куда проводил Тильду, неожиданно уехавшую раньше, чем она полагала, в связи со срочной телеграммой ее супруга. Ах, милая Тильда, она считает себя самостоятельнее и сильнее, чем она есть. Как торопливо и взволнованно она вскрывала депешу, как потом нахмурила лоб и коротко рассмеялась и как сильно залилась краской — от злости или от радости, было трудно понять. Во всяком случае, она опять сидела в экспрессе, увозившем ее в Голландию, в объятия нетерпеливого супруга. Тильда очень сожалела, что не увиделась с фройляйн Фабиани еще раз, и передает ей самые искренние приветы. А теперь он хочет еще кое-что ей рассказать, очень приятное и радостное. И Вольшайн спросил Терезу, не может ли она догадаться, что именно? Он взял ее за подбородок и поцеловал в кончик носа, словно маленькую девочку, как, к неудовольствию Терезы, имел обыкновение делать, находясь в хорошем настроении.

Тереза, к сожалению, не могла догадаться, что это была за радость. Может, все-таки?.. А вдруг приглашение? Приглашение в Голландию на Троицу? Или на лето, на виллу в Зандворте? Нет, все не то. По крайней мере, в этом году такое приглашение не планируется. Так что же? Она как-то не слишком сильна в отгадывании загадок, пусть уж он будет добр сообщить, чему она должна обрадоваться.

Тильда вчера за столом сказала фразу, которую, в сущности, от нее можно было ожидать, только все это получилось очень уж неожиданно. «Знаешь, отец, — сказала она, — почему бы тебе, собственно говоря, на ней не жениться?» — «На ком это?» Господин Вольшайн рассмеялся: уж не считает ли его Тереза каким-то донжуаном, который выбирает среди множества дам? Нет, Тильда имела в виду несомненно только фройляйн Терезу Фабиани: «Почему бы тебе, собственно говоря, на ней не жениться?» Тильда просто не могла взять в толк, почему он, Вольшайн, не берет Терезу в жены. Видимо, эта маленькая умная дама сразу поняла, какие у них отношения, она уверяла, что догадалась по тому, как он писал в письмах имя Терезы. Да, в графологии она тоже разбирается. И еще она добавила: «Это был бы очень разумный поступок с твоей стороны. Я благословляю вас». Ну, что скажете на это, фройляйн Тереза?

Тереза улыбнулась, но ее улыбка была отнюдь не радостной. А господин Вольшайн удивился, что не получил никакого ответа. И чуть ли не больше него удивилась сама Тереза. Ибо то, что бурлило в ее сердце, было не радостью и уж конечно не ощущением счастья. Скорее то было беспокойство, если не тревога, то был страх перед большими изменениями, которые такое событие вызовет в ее жизни и к которым она — немолодая, привыкшая к самостоятельности фройляйн — не сумеет легко примениться. А может, то была боязнь оказаться привязанной на всю оставшуюся жизнь к этому мужчине, которому она хоть и симпатизирует, но любовь которого ей, в сущности, безразлична, временами неприятна и большей частью смехотворна? А может, она испытывала и страх перед неприятностями, которые в связи с ее замужеством вполне способен причинить ей сын и с которыми Вольшайн вряд ли справится или даже постарается так или иначе отыграться на ней?

— Почему ты молчишь? — наконец обиженно спросил Вольшайн.

Тут Тереза взяла его руку в свои. Быстро просияв, поначалу сомневающимся, но потом даже шутливым тоном она спросила:

— Неужели ты полагаешь, что я гожусь тебе в жены?

Вольшайн, сразу успокоившись, в ответ довольно неуклюже прижал ее к себе, чему она обычно сопротивлялась, однако на этот раз покорилась, чтобы не портить настроения и, вероятно, чего-то большего, чем просто настроения. Он выразил желание, чтобы она уже в ближайшие дни стала поменьше давать уроков. Однако поначалу Тереза и слышать об этом не хотела и даже заявила, что, и выйдя замуж, ни в коем случае не собирается прекращать свою работу, поскольку она доставляет ей удовольствие, а иногда и радость.

Тем не менее когда ей спустя несколько дней случайно предложили взять еще один урок, она отказалась, а в другой семье сократила число занятий в неделю с шести до трех, что Вольшайн расценил чуть ли не как любезность с ее стороны.

В эти же дни от Франца пришло письмо, в котором он напрямую требовал денег. В нем был назван и адрес, по которому следовало немедленно выслать сто гульденов. Тереза не могла и не хотела скрывать этот факт от жениха еще и потому, что после платы за квартиру — а срок уже подходил — таких денег у нее просто не оказалось бы. Вольшайн без лишних слов дал ей требуемую Францем сумму и воспользовался случаем, чтобы высказать, по-видимому, уже давно обдуманное им намерение: он был готов оплатить Францу его переезд в Америку, и более того — поскольку, имея дело с таким человеком, нельзя пренебрегать мерами предосторожности — послать его в Гамбург в сопровождении доверенного лица, дабы тот, снабдив его билетом, там же посадил на судно. Однако Тереза, вместо того чтобы принять предложение Вольшайна как наилучшее решение и с благодарностью на него согласиться, высказала свои сомнения и возражения. И чем дольше Вольшайн старался убедить ее, приводя убедительные доводы, тем упорнее стояла она на своем: мысль о том, чтобы между ней и сыном лежал целый океан, для нее совершенно невыносима. В особенности теперь, когда ее собственные жизненные обстоятельства меняются к лучшему, такой поступок по отношению к ее несчастному сыну представляется ей бессердечным или даже греховным, за что Небо непременно покарает ее.

Вольшайн возражал. Как обычно бывает в таких случаях, каждый из них неистово отстаивал свое мнение, и спор разгорался все сильнее и сильнее; Вольшайн мрачно шагал из угла в угол, наконец Тереза разрыдалась, оба поняли, что зашли слишком далеко, а кроме того, Тереза осознала, что ей явно не хватает здравого смысла. Их отношения еще не успели достичь такой степени, чтобы закончить этот первый серьезный спор сценой нежности.

И когда Вольшайн спустя несколько дней отправился в небольшую деловую поездку, о которой до того не упоминал, Тереза подумала: не исключено, что эта разлука должна подготовить окончательный разрыв, и довольно крупная сумма денег, которую он оставил ей перед отъездом, почти укрепила ее опасения. Однако она почувствовала, что их разлука была ей скорее даже приятна, и решила, что и с мыслью о действительном расставании она справится без особого труда.

Вольшайн вернулся раньше, чем она ожидала, и держался при встрече с ней со странной степенностью, что ее вновь несколько насторожило, однако он поспешил поставить ее в известность, что на собственный страх и риск продолжал заниматься проблемами ее сына и удостоверился в том, что Франц в настоящее время отбывает многомесячный срок в тюрьме — об этом говорит и адрес, указанный в его письме, — причем это не первая его судимость, как ей, вероятно, известно. Нет, она ничего не знала. Ну и что же теперь думает Тереза? Хочет ли она, хотят ли они оба — и он взял ее руки в свои — провести всю жизнь под столь тяжким грузом? Да возможно ли вообще предвидеть, куда этот парень попадет, что он еще натворит, в какие неприятные ситуации может их обоих поставить, если и дальше останется жить в этом городе или хотя бы в этой стране! Сам он, Вольшайн, хочет раз и навсегда покончить с этим делом с помощью одного знающего юриста, который помогал ему в этих расследованиях. Вероятно, можно добиться, чтобы Франц прямо от ворот тюрьмы отправился в путь на Гамбург, а оттуда в Америку.

Она молча слушала, не возражая, но с каждой секундой ощущала все более острую сосущую боль в сердце, которую никто не мог бы понять и уж меньше всех господин Вольшайн, поскольку и сама не очень-то понимала ее.

— Когда он выйдет на волю? — только и спросила Тереза.

— Ему осталось сидеть еще шесть недель, насколько я знаю, — ответил Вольшайн.

Она промолчала, но твердо решила навестить Франца в тюрьме, чтобы еще раз обнять его, прежде чем расстанется с ним навеки.

И тем не менее все время откладывала визит в тюрьму. Ибо, как ни мучительна была ей мысль о том, что никогда больше не увидится с сыном, она все же не тосковала по нему и испытывала скорее страх перед свиданием. Между ней и Вольшайном это дело покамест вообще не обсуждалось, но и о сроке их свадьбы они тоже не говорили. И все же их отношения приняли до некоторой степени официальный характер. Если раньше они ходили в скромные трактиры, то теперь иногда ужинали в самых дорогих ресторанах, время от времени он проводил у нее всю ночь и завтракал у нее же и, наконец, пригласил ее к себе на воскресный обед. Но как раз эта встреча прошла безрадостно и скованно. И то, что Вольшайн теперь, когда они были почти что обручены, в присутствии служанки обращался к ней только на «вы», а с появлением в столовой его слегка изумленной сестры, о визите которой он был, очевидно, не предупрежден, Вольшайн и не подумал представить Терезу как свою нареченную, — все это показалось Терезе слишком осторожным и даже пошлым.

Что же касается вечерних наслаждений искусством, то тут он больше уже не стеснялся своего не слишком утонченного вкуса. Однажды они вместе пошли в варьете на окраине города, в сущности — низкопробный кафешантан, где публике предлагали ужасную дребедень, которая смахивала на пародию. Одна певичка лет под пятьдесят, ярко размалеванная, в коротенькой тюлевой юбчонке блеющим голосом исполнила игривую песенку о лихом лейтенанте и в конце каждого куплета по-военному отдавала честь. А клоун показывал фокусы, для которых хватило бы волшебных ящичков, какие продаются в игрушечных лавках для детей. Пожилой господин в цилиндре демонстрировал двух дрессированных пуделей. Тирольский квартет, состоявший из могучего силача с бородкой в стиле Андреаса Хофера[7], иссохшего старика с колючими глазками и двух пышнотелых и блеклых крестьянских девок в ботинках с высокой шнуровкой, исполнял шуточные припевки и йодли. Выступала и группа акробатов под названием «The Three Windsors»: толстяк в грязном розовом трико, поддерживавший на вытянутых вверх руках двух извивавшихся ребятишек примерно десяти лет. После жидких аплодисментов все трое сделали несколько шагов вперед и стали посылать публике воздушные поцелуи. Тереза все больше грустнела, но господин Вольшайн, казалось, чувствовал себя здесь как рыба в воде. Терезе бросилось в глаза, что этот вульгарный кафешантан, оказывается, мог позволить себе иметь небольшой оркестрик, состоявший из пианино, скрипки, виолончели и кларнета. На крышке пианино стояла кружка пива, которая, однако, предназначалась не только пианисту. Время от времени ее хватал кто-нибудь из музыкантов и отхлебывал глоток-другой. Не успел еще опуститься — вернее сказать, раскрутиться — жалкий мятый бумажный занавес, на котором были намалеваны муза в голубом облачении с пурпурным поясом и лирой в руке и заслушавшийся ее пастушок в сандалиях и красном купальном костюме, как взгляд Терезы невольно последовал за кружкой пива, которая в этот момент как раз исчезала с крышки пианино. Тереза успела заметить руку, ухватившую кружку, худую, покрытую редкими волосами руку, выглянувшую из-под рукава зелено-белой полосатой рубашки без манжет: то была рука виолончелиста, который на какое-то время прервал игру. Он поднес кружку к губам, глотнул, и на его усах с сильной проседью осталось немного пены. Потом он легко поднялся со стула, чтобы поставить кружку на место, и, беря в руку смычок, наклонился к кларнетисту и быстро что-то шепнул тому на ухо. Кларнетист же, не обращая на него внимания, продолжал дуть в свой инструмент, а тот стал покачивать головой в такт музыке и облизывать усы, испачканные пивной пеной. Лоб у виолончелиста был неестественно высок, темные коротко стриженные волосы с обильной сединой стояли ежиком, а начиная играть вместе со всеми, он прищурил один глаз. Виолончель была такая, что не стоила доброго слова, кроме того, он, по всей видимости, фальшивил, так что пианист бросил на него злобный взгляд. Занавес поднялся, на сцену вышел негр в грязном фраке и сером цилиндре, публика встретила его ликованием. Виолончелист поднял смычок и приветственно помахал им негру. Жест этот никто не заметил, даже негр — кроме Терезы. Тут у нее исчезли последние сомнения: в этом жалком кафешантане на виолончели играл не кто иной, как Казимир Тобиш.

Они с Вольшайном сидели у самой рампы, он вновь наполнил вином ее бокал, она поднесла его ко рту, не отрывая взгляда от Казимира, пока наконец не привлекла его внимание. Он поглядел на нее, потом на ее спутника, потом перевел взгляд на публику, сидевшую в зале, вернулся к ней, вновь отвел взгляд, и стало совершенно ясно, что он ее не узнал. Представление шло своим чередом, на сцене неопрятный Пьеро, чахоточная Пьеретта и в доску пьяный Арлекин играли свою пантомиму с таким своеобразным и полным отчаяния юмором, что Тереза хохотала до упаду и даже на какое-то время забыла, что там, в оркестре, играл на виолончели Казимир Тобиш, забыла, что он отец ее сына, что сын этот был вором и попал за решетку, забыла и про господина Вольшайна, сидевшего рядом с ней и с удовольствием курившего сигару с белым мундштуком, и громко рассмеялась вместе с ним, когда Арлекин, пытаясь обнять Пьеретту, плюхнулся на пол.

Однако несколько часов спустя, лежа в своей постели бок о бок с похрапывающим Вольшайном, она не могла уснуть, тихо плакала, и сердце у нее разрывалось от боли.

Однажды — было еще довольно рано, и Тереза как раз занималась с ученицами — нежданно-негаданно явился Карл. Выражение его лица и то, как он вошел в дверь, заставило ее насторожиться. На ее вопрос, не может ли он подождать четверть часа, пока не кончится урок, он грубо потребовал немедленно отпустить «молодых дам» — это было сказано как бы в насмешку. Ибо то, что он намерен ей сообщить, не терпит отлагательства. Терезе ничего не оставалось, как ему уступить. Он отвел глаза, когда девочки прошли мимо него, направляясь к выходу, — словно для того, чтобы не надо было кивнуть им на прощанье, — и, едва оставшись наедине с сестрой, без всякого предисловия сразу приступил к делу:

— Твой сын, этот прохвост, позволил себе неслыханную наглость — прислал мне из тюрьмы вот это письмо. — И протянул его Терезе.

Она молча прочла его. «Дорогой дядя. Поскольку я через несколько дней выйду из тюрьмы, ни за что отсидев срок из-за неблагоприятно сложившихся обстоятельств, и хочу начать новую жизнь вдали от родины, то прошу Ваше высокоблагородие ввиду нашего с Вами близкого родства оказать мне денежную помощь на дорогу в сумме двухсот гульденов, которые прошу держать наготове начиная с завтрашнего дня. С величайшим уважением, дорогой дядя, остаюсь Ваш…»

Тереза, опустив письмо, пожала плечами.

— Ну! — завопил Карл. — Что ты скажешь по этому поводу?!

Тереза, не двигаясь с места, ответила:

— Я не имею никакого отношения к этому письму и не понимаю, чего ты от меня хочешь.

— Отлично! Твой отпрыск пишет мне из тюрьмы вымогательское письмо, он пытается меня шантажировать! — Карл вырвал у нее письмо и ткнул пальцем в строки «ввиду нашего с Вами близкого родства», «прошу держать наготове начиная с завтрашнего дня». — Этот подонок знает, что я занимаю общественную должность. Он пойдет попрошайничать к другим людям, выдавая себя за моего племянника, племянника депутата Фабера…

— О таком его намерении в письме ничего не сказано, а племянником тебе он и в самом деле приходится.

Насмешливый, высокомерный тон Терезы окончательно вывел его из себя.

— И этого типчика ты еще смеешь брать под защиту? Думаешь, я не знаю, что он пару раз присылал к нам за деньгами? Мария по доброте, но, как всегда, и по глупости хотела это от меня скрыть. Вы что, обе полагаете, что от меня можно что-то утаить? Ты думаешь, я не знаю, какую жизнь ты ведешь под вывеской так называемого преподавания? Ну и гляди на меня своими вытаращенными коровьими глазами. Надеешься, что я на это клюну? Я никогда не клевал на твои фокусы. Да ты подохнешь в дерьме, как и твой дорогой сыночек. По-другому ты жить не хочешь. Тебе ведь уже подсказали выход, и даже нашелся осел, чуть не женившийся на тебе, — нет, мы не желаем, лучше будем жить на свободе, менять любовников, как перчатки, так нам веселее и приятнее. А с этими девушками — чем ты с ними занимаешься? Чему учишь? Наукам? Ха-ха! Наверное, готовишь их для ублажения семитских развратников?

— Вон! — сказала Тереза. Она не приподняла руку, не указала ему на дверь, а почти неслышно произнесла: — Вон!

Но Карл не дал себя сбить. Он продолжал говорить, все так же безудержно, не выбирая выражений. Да, чем она, Тереза, занималась в юности, тем продолжает заниматься и сейчас — и это в таком возрасте, когда другие женщины мало-помалу приходят в разум, хотя бы из страха стать всеобщим посмешищем. Уж не воображает ли она, что ей хоть раз удалось обвести его вокруг пальца? Еще в юности закрутила роман с его другом и одноклассником, потом началась история с этим хлыщом-лейтенантиком — а от кого народился драгоценный сыночек, который стал ее злым роком, этого она, пожалуй, и сама точно не знает. А что она потом творила в роли «фройляйн», «хранительницы малых крошек»! Слухи об этом лишь случайно доходили до него. А теперь — и об этом он тоже информирован — она повсюду таскается с пожилым богатым евреем, которого старается удержать тем, что ее так называемые ученицы…

В этот момент вошел господин Вольшайн. По его лицу не было заметно, слышал ли он, а тем более понял ли последние слова Карла. Во всяком случае, он растерянно переводил взгляд с Терезы на Карла, и тот счел, что пришло время удалиться.

— Не хочу долее мешать, — сказал он и с коротким, почти насмешливым кивком в сторону Вольшайна сделал движение к выходу.

Однако Тереза сказала:

— Минуточку, Карл, — и совершенно спокойно представила мужчин друг другу: — Доктор Карл Фабер, мой брат; господин Вольшайн, мой жених.

Карл слегка скривил рот:

— Какая честь! — И повторил: — Тем паче не хочу вам мешать.

— Пардон, — подал голос господин Вольшайн, — а мне показалось, что это я вам помешал.

— Ни в малейшей степени, — возразила Тереза.

— Естественно, ни в малейшей, — подтвердил Карл. — Небольшая размолвка, семейные дела, ничего не поделаешь. Итак, не поминай лихом, — добавил он, — и будь счастлива. Мое почтение, господин Вольшайн.

Не успел он закрыть за собой дверь, как Тереза повернулась к Вольшайну:

— Прости, я не могла иначе.

— Что ты этим хочешь сказать? Чего ты не могла иначе?

— Я хочу сказать, что я не могла представить тебя иначе, но это тебя ни к чему не обязывает. Ты по-прежнему совершенно свободен в своих решениях.

— Ах, вот оно что! Но я вовсе не желаю быть свободным, как ты это называешь. — И он со страстной нежностью привлек ее к себе. — А теперь мне хотелось бы знать, чего, собственно, хотел от тебя твой уважаемый братец?

Она была рада, что он не слышал их разговора, и рассказала ему только то, что сочла нужным. При расставании было решено, что свадьба состоится в воскресенье на Троицу и что Франц в любом случае уедет в Америку раньше.

До Троицы было еще далеко, почти три месяца. Господин Вольшайн назначил свадьбу на столь далекий день из-за того, что ему предстояло до этого события совершить две деловые поездки, в Польшу и в Тироль, а также из-за того, что в квартире следовало произвести некоторую перестановку. Кроме того, надо было обсудить с адвокатом множество различных вопросов, поскольку известные завещательные распоряжения — все мы смертны, заметил Вольшайн — лучше было сделать до свадьбы. Тереза не имела ничего против неблизкого срока, ей было даже приятно, что не придется вот так, сразу обрывать все свои обязанности, которые приносили ей тем больше радости, чем меньше теперь воспринимались ею как обязанности.

Дни, когда Вольшайн отсутствовал — одну неделю в феврале, другую в марте — и ей не надо было опасаться его неожиданных утренних визитов, она восприняла как отдых. И все же иногда немного скучала по нему. Ведь за последние месяцы Тереза как-никак привыкла к этому подобию супружеской жизни, она не могла отрицать, что действительно стала спокойнее. А по некоторым признакам, внешним и внутренним, она ощущала, что ее жизнь, в том числе и женская, еще далеко не кончилась. Приятному умонастроению способствовало также и то обстоятельство, что теперь она могла лучше одеваться, и Тереза заранее радовалась тому, что вместе с Вольшайном, как он обещал, отправится за всевозможными покупками.

Пасхальные праздники — вскоре после возвращения Вольшайна из второй поездки — они провели вместе в уютной небольшой гостинице в окрестностях Вены. Дни еще стояли холодные, однако на деревьях уже набухли почки и некоторые кусты покрылись цветами. Вечера же они проводили в ее номере, где чувствовали себя влюбленной парочкой, так что, когда она вернулась в свою квартиру и вновь стала коротать часы в одиночестве, ей иногда казалось, что и в их общем доме, где она станет жить уже замужней дамой Терезой Вольшайн, ей будет хорошо и приятно. Но приятнее всего было радостное ощущение от почтовой открытки, присланной Тильдой отцу, которую тот показал ей: «Тысяча пасхальных приветов тебе и Терезе». Да, так и было написано — Терезе.

На визит в тюрьму Тереза все еще никак не могла решиться. Не могла преодолеть своего страха перед этим свиданием, которое должно было стать и прощанием навеки. Вольшайн все последнее время не проронил ни слова о Франце, и Тереза решила, что он, вероятно, скажет ей тогда, когда все будет подготовлено. И действительно, вскоре после их пасхальной поездки за город он сообщил, что послал своего адвоката в тюрьму к Францу, однако тот покуда решительно не соглашается ехать в Америку и заявляет, что не был приговорен к депортации за океан. Тем не менее Вольшайн не сомневался, что Франца удастся переубедить с помощью письменного обещания весьма солидной суммы, которая будет ему выплачена лишь по прибытии в Америку.

Спустя несколько дней Тереза ожидала господина Вольшайна, обещавшего заехать за ней в экипаже в десять утра и вместе отправиться за покупками, что они уже делали несколько раз. Стоял теплый весенний денек, окно было распахнуто, и в комнату долетали ароматы ближнего леса. Вольшайн обычно был точен. Когда он не появился и спустя полчаса после условленного срока, Тереза удивилась. Она стояла в пальто у открытого окна и, когда ожидание продлилось еще полчаса, забеспокоилась и решилась позвонить. Никто не взял трубку. Через некоторое время она вновь позвонила. Незнакомый голос спросил:

— Кто говорит?

— Я хотела только спросить, господин Вольшайн уже вышел из дому?

— Кто говорит? — опять спросил незнакомый голос.

— Тереза Фабиани.

— О, фройляйн, к сожалению… К сожалению… — Теперь Тереза узнала этот голос, он принадлежал бухгалтеру фирмы. — Господин Вольшайн, да… Господин Вольшайн внезапно умер.

— Что… как?..

— Его нашли мертвым в постели сегодня утром.

— Боже милостивый! — Звонки отбоя. Она повесила трубку и сбежала вниз по лестнице.

Тереза и не подумала о том, чтобы сесть в трамвай или взять коляску; машинально, как во сне, не чувствуя потрясения и поначалу даже не торопясь, но потом почти бегом направилась она в переулок Циглергассе.

И вот его дом. Не видно никаких перемен. Перед входной дверью стояла коляска, как часто бывало и раньше. Она взлетела вверх по лестнице, дверь была заперта. Терезе пришлось позвонить. Открыла служанка. «Целую ручку, фройляйн». Обычное ее приветствие. На секунду Терезе почудилось, что это все неправда, она неправильно поняла или над ней подло подшутили. И она спросила в странном ожидании, будто ее вопрос мог что-либо изменить:

— Господин Вольшайн?.. — Но не докончила фразы.

— Разве вы не знаете, фройляйн?

Тереза коротко кивнула, сделала рукой движение, как бы защищаясь, и, больше ни о чем не спросив, открыла дверь в гостиную. За столом сидели бухгалтер фирмы и еще два господина, которых она не знала, один из них как раз собирался уходить. У камина сидели какая-то дама и сестра покойного. К ней-то и подошла Тереза: «Неужели это правда?» Сестра кивнула и пожала ей руку. Тереза растерянно молчала. Дверь в соседнюю комнату стояла открытой, туда и направилась Тереза, затылком чувствуя на себе взгляды. Столовая была пуста. В следующей комнате, маленькой курительной, у окна стояли два господина и деловито, но тихо разговаривали друг с другом. Дверь в следующую комнату тоже была открыта. Здесь стояла кровать Вольшайна. Под белой простыней проступали очертания человеческого тела. Вот, значит, где он лежал, мертвый и такой одинокий, какими бывают только мертвые.

Тереза не ощущала ничего, кроме робости и непривычности, боли она пока не чувствовала. Ей очень хотелось опуститься на колени, но что-то ее удерживало. Почему никто не последовал за ней? Сестра могла бы подняться и подойти. Прочли ли уже завещание? Вот о чем она подумала! Конечно, это был важный вопрос, и она помнила о нем, но все остальное было куда важнее. Он умер, ее жених, ее любовник, добрый человек, которому она столь многим была обязана, отец Тильды. Ах, теперь и Тильде, вероятно, придется приехать. Послали ли ей телеграмму? Наверняка. Под этой простыней его лицо. Почему еще не зажгли свечи? Вчера в это время она была вместе с ним в магазине «Гернгутер» — заказывала там постельное белье. О чем это они шепчутся? Незнакомец с черными усиками, наверное, адвокат. Знали ли эти люди вообще, кто она такая? Ну, сестра, во всяком случае, знала. Могла бы и посердечнее встретить возлюбленную своего брата. Если бы я уже стала его супругой, все они вели бы себя по-другому, это уж точно. Я хочу вернуться к его сестре, подумала она. Мы с ней ведь единственные близкие ему люди, мы и Тильда. Прежде чем выйти из комнаты, она перекрестилась. Не следовало ли ей взглянуть на лицо покойного? Но ей вовсе не хотелось еще раз увидеть его лицо — немного заплывшее, блестящее от пота лицо. Она скорее боялась этого. Да, он был немного тучноват, потому, наверное, и… Но ведь ему не было еще и пятидесяти. А теперь она — его вдова, не будучи с ним обвенчана.

На столе в гостиной стояли ваза с печеньем, вино, рюмки. «Не хотите ли чего-нибудь, фройляйн Фабиани?» — спросила сестра. «Спасибо», — ответила Тереза, она ничего не взяла, но села к столу рядом с дамами. Сестра представила их друг другу. Имя дамы Тереза не расслышала. Но вот прозвучало и ее имя: «Фройляйн Фабиани, многолетняя учительница Тильды». Дама протянула Терезе руку. «Бедная девочка», — проговорила дама. Сестра кивнула: «Сейчас она, наверное, уже получила телеграмму». — «Она живет в Амстердаме или в Гааге?» — спросила дама. «В Амстердаме», — последовал ответ. «А вы уже бывали в Голландии?» — «Нет, пока еще не была. Этим летом мы хотели туда поехать… с моим бедным братом». Пауза. «Ведь он, собственно говоря, никогда ничем и не болел», — заметила незнакомая дама. «Лишь временами немного прихватывало сердце, — ответила сестра и обратилась к Терезе: — Может, все-таки желаете немного подкрепиться, фройляйн Фабиани? Глоточек вина?» Тереза выпила.

В комнату вошел пожилой мужчина в летнем сером костюме. С сокрушенным выражением в круглых печальных глазах, перебегавших с одного предмета на другой, он прямиком направился к сестре, пожал ей руку, потом еще и еще. «Ужасно, так неожиданно». Сестра вздохнула. Потом он пожал руку Терезе и только тут заметил, что не знаком с ней. Сестра представила Терезу. Она не расслышала имени господина. Потом опять прозвучало: «Фройляйн Фабиани, многолетняя учительница моей племянницы Тильды». — «Бедное дитя», — проронил мужчина. Тереза откланялась, и ее никто не стал удерживать.

В своих распоряжениях на случай смерти Вольшайн велел устроить ему самые скромные похороны. Главной наследницей объявлялась Тильда, определенные суммы предназначались на благотворительные цели, щедро была обеспечена бывшая жена, не были забыты и служащие, много лет проработавшие на его фабрике, даже рассыльным полагались какие-то суммы, а учительнице музыки, двум прежним воспитательницам Тильды и фройляйн Терезе Фабиани — этой последней согласно дополнению, составленному прошлым летом, — каждой по тысяче гульденов. Особым распоряжением оговаривалось, чтобы все лица, указанные в завещании, были извещены немедленно после его вскрытия и получили свои доли наследства.

Терезу пригласили к адвокату, дабы лично вручить ей назначенную в завещании сумму. Адвокат, в котором она узнала одного из тех двух господ, которых видела в квартире покойного в день его смерти, видимо, что-то знал о ней, ибо с сожалением заметил фройляйн Фабиани, что господин Вольшайн, к несчастью, слишком рано покинул этот мир. Адвокат не скрыл от нее, что незадолго до смерти тот высказал ему свое намерение произвести в завещании значительные изменения, но по скверной привычке все время откладывал, а потом было уже поздно.

Тереза даже не почувствовала особого разочарования. Она только теперь поняла, что никогда всерьез не собиралась стать госпожой Вольшайн и никогда не верила, будто ей уготована спокойная и беззаботная жизнь и она сможет когда-нибудь стать мачехой госпожи Тильды Веркаде.

На следующее утро вместе с другими родственниками и знакомыми она стояла у могилы Вольшайна и вместе с ними бросила горсть земли на его гроб. Тильда тоже была там, они обменялись одним-единственным взглядом над могилой, и в глазах Тильды светилось столько тепла и понимания, что в душе Терезы проснулась какая-то смутная надежда и чуть ли не предвкушение счастья. Вся в черном, под руку со своим рослым супругом, тесно прижавшись к нему — Тереза никогда бы не смогла представить себе Тильду, тесно прижимающуюся к какому-либо человеку, — такой увидела ее Тереза, когда после окончания похорон Тильда вышла из ворот кладбища и исчезла из вида. На следующий вечер Тереза должна была по просьбе Тильды навестить ее в доме отца, но не нашла для этого сил. А следующим утром, когда она решилась зайти, оказалось, что дочь покойного уже уехала вместе со своим супругом.

И вот она осталась одна, совершенно одна, такой одинокой она еще никогда не была. Она не любила Вольшайна. И тем не менее как мучительно больно бывало ей вечерами сознавать, что эта дверь никогда не откроется перед ним, что звонок никогда больше не возвестит о его приходе.

Но однажды поздним вечером звонок все же раздался. Она еще не до конца осознала непоправимость ухода Вольшайна, так что на какую-то долю секунды в ее голове мелькнуло: «Это он! Почему же так поздно?» Конечно, еще не успев встать, она уже поняла, что прийти мог кто угодно, только не он.

За дверью был Франц. Уже освободился? Стоя на плохо освещенной лестничной площадке, в кепи, надвинутом на лоб, с дымящейся сигаретой во рту, тощий и бледный, с бегающими и в то же время опущенными долу глазами, он выглядел скорее жалким, чем опасным. Но Тереза не почувствовала ничего — ни страха, ни жалости. Скорее уж слабое удовлетворение, если не робкую радость: все-таки хоть кто-то пришел, чтобы избавить ее на какое-то время от страшной тяжести одиночества, давившего на нее. И она мягко сказала: «Добрый вечер, Франц».

Он поднял на нее глаза, словно удивившись мягкому, чуть ли не любовному тону ее приветствия: «Добрый вечер, мать». Тереза протянула ему руку, даже удержала его руку в своей и провела в квартиру. Она включила свет: «Садись». Он остался стоять. «Значит, ты уже свободен?» Она сказала это без всякого нажима, как если бы спросила: «Ты уже вернулся из поездки?»

— Да, — ответил он. — Уже со вчерашнего дня. За хорошее поведение мне скостили недельку. Что, удивляешься, мать? Не боись, крыша над головой у меня тоже имеется. Правда, больше ничего нету. — Он коротко хохотнул.

Ничего не ответив, Тереза накрыла для него стол, поставила все съестное, что у нее было в доме, налила вина.

Он принялся уплетать за обе щеки. А увидев среди снеди кусок копченого лосося, заметил:

— Ого, мать, а у тебя дела идут ничего себе. — В его тоне вдруг прозвучало требование, почти угроза.

Она сказала:

— Не так уж хорошо, как ты думаешь.

Он рассмеялся:

— Ну, мать, я ж у тебя ничего не сопру.

— А у меня и взять-то уже нечего.

— Ну, Бог даст, скоро небось опять появится.

— Откуда бы?

Франц зло взглянул на нее:

— Я мотал срок не за грабеж. Если какой лопух посеет свой бумажничек, так то не моя вина. Вот и защитник тоже сказал, меня, мол, и судить-то можно самое большее за сокрытие найденного.

Она замахала руками:

— Да ты что, Франц, я же тебя ни о чем не спрашиваю.

Он опять принялся за еду. Потом вдруг:

— Но с Америкой — пустой номер… Я и здесь могу пробиться. Послезавтра выхожу на работу. Вот так. Слава Богу, еще есть друзья, они не бросают друга в беде, если ему разок не повезло.

Тереза пожала плечами:

— Почему бы молодому и здоровому человеку не найти работу? Хотелось бы только, чтобы на этот раз надолго.

— По мне, так уж давно бы нашлась и надолго. Да только многие думают, будто другие обязаны любую их подлость сносить. А я не из того теста сделан. Ни от кого терпеть не буду. Поняла, мать? И если б захотел в Америку, сам бы и поехал. А ссылать меня туда не позволю. Так и передай своему… ну, тому господину.

Тереза спокойно ответила:

— Он тебе добра желал. Можешь мне поверить.

— В чем же это его добро? — грубо спросил он.

— В том, чтобы ты уехал в Америку. Впрочем, можешь не беспокоиться, все кончилось. Этот господин, мой жених, три недели назад скончался.

Он взглянул на нее сперва недоверчиво, словно предполагая, будто она лжет, чтобы оградить себя от новых требований. Но по ее бледному лицу и горестному выражению глаз даже он смог понять, что то была не ложь и не отговорка. Он продолжал молча есть, потом закурил сигарету. И только тут, как ни холодно и безразлично он это произнес, да, наверное, и подумал, но Тереза впервые услышала в его тоне нечто вроде сочувствия:

— Тебе, мать, тоже не больно-то везет.

Потом заявил, что слишком устал, чтобы добираться до своего жилья, растянулся в чем был на диване и вскоре заснул, а на следующее утро исчез раньше, чем Тереза проснулась.

Но уже в полдень Франц явился с небольшим грязным фибровым чемоданчиком и устроился у матери на постой — всего на три дня, как он сказал, — пока не начнет работать на новом месте, а что за работа, так и не сообщил. Тереза все же добилась, чтобы его не было дома, пока у нее уроки. Но не смогла воспротивиться тому, что к нему приходили приятель и подружка — а может, их было трое или четверо, она никого из них в лицо не видела — и проводили у него в комнате полночи за выпивкой, приглушенными разговорами и смехом. Все, что было у нее в доме из еды, она отдала ему для гостей. На четвертое утро он дождался ее пробуждения, заявил, что больше не будет сидеть у нее на шее, и потребовал денег. Она отдала ему все, что у нее было, — правда, большую часть наличных денег она из осторожности заранее положила в сберкассу. И правильно сделала, потому что Франц, прежде чем уйти, не постеснялся перерыть все вещи в шкафу и комоде. Потом на много недель исчез из ее поля зрения.

Дни шли за днями, и наступило то воскресенье на Троицу, когда должна была бы состояться свадьба. Она решила в этот день посетить могилу Вольшайна, на которой рядом с увядшими венками без имен и лент лежал и ее скромный букетик фиалок. Долго стояла она там под ясным голубым летним небом, не читая молитву, почти не думая и даже по-настоящему не испытывая грусти. В душе ее звучали слова сына, единственные, в которых, как ей показалось, откликнулось его сердце: «Тебе, мать, тоже не больно-то везет». Но в ее воспоминании они относились не только к смерти ее жениха, а, скорее, ко всей ее жизни. Да она и впрямь не для того появилась на свет, чтобы быть счастливой. И стань она замужней дамой, госпожой Вольшайн, она, конечно, так же не обрела бы настоящего счастья, как и при любом другом исходе. То, что кто-нибудь умирает, это, в конце концов, лишь один из сотни способов исчезнуть из виду или попросту удрать. Так много людей для нее были мертвы, живые и умершие. Мертв был ее отец, уже давно истлевший, мертв был и Рихард, самый близкий ее душе из всех мужчин, которые ее любили. Но мертва для нее и мать; за несколько дней до кончины Вольшайна Тереза сообщила ей о предстоящем замужестве, но та пропустила это известие мимо ушей и все время как о великом событии говорила о своем «литературном наследии», которое она намеревалась завещать городу Вене. Мертв был и брат, который после своего последнего непрошеного визита не подавал никаких признаков жизни. Мертв был и Альфред, некогда бывший ее возлюбленным и другом, как и ее несчастный сын, сутенер и вор, и Тильда, проводящая время в мечтах за высокими, чисто вымытыми стеклами своего дома в Голландии и давно уже забывшая свою любимую учительницу. И все те дети — мальчики и девочки, для которых она была воспитательницей, а иногда и почти матерью, и все мужчины, которым она отдавалась, — все они были мертвы. И ей уже казалось, будто господин Вольшайн даже гордится тем, что он так безвозвратно покоится под этим могильным холмом, будто воображает, что более мертв, чем все остальные. О нет, у нее не было по нему слез. Те, что текли по ее щекам, были слезы по многим другим людям. И прежде всего плакала она, пожалуй, по самой себе. Вероятно, слезы эти были даже не от горя, а просто от усталости. Ибо она чувствовала такую усталость, какой еще не знала в жизни. Иногда не ощущала вообще ничего, кроме усталости. Каждый вечер она так тяжело опускалась на кровать, что ей мерещилось, будто когда-нибудь она от одной этой усталости уснет вечным сном.

Но и это оказалось слишком легким выходом для нее. Она продолжала жить и трудиться. Два раза ей пришлось опять прийти на помощь Францу. В первый раз он явился сам посреди дня со своим чемоданчиком, в то время как у нее занимались ученицы. Он хотел опять пожить у матери. Она дала ему от ворот поворот, даже не впустила в комнаты, однако, чтобы избежать худшего, ей пришлось отдать ему все наличные деньги, которые были у нее в доме. В следующий раз вместо него заявились двое его дружков. По виду они были того же сорта, что и он, мололи какую-то путаную высокопарную чушь, утверждали, будто на карту поставлена жизнь и честь их друга, и не уходили, пока Тереза опять не отдала им почти все, что у нее было.

Но вот наступило лето, уроки кончились, последние сбережения были прожиты, и она продала свои ничтожные украшения — узкий золотой браслет и кольцо с полудрагоценным камнем, — которые ей подарил Вольшайн. Вырученных денег оказалось все же достаточно, чтобы ей хватило до осени, и она поступила достаточно легкомысленно или храбро — в августе уехала на несколько дней за город, туда, где она провела рождественские праздники с Вольшайном, только на этот раз остановилась в более скромной гостинице.

В эти дни Тереза как бы ненадолго избавилась от своей усталости, от своего бездумного и унылого существования и решила жить уверенно и со смыслом, насколько это еще было возможно. Прежде всего она приняла твердое решение жестко отражать любые попытки шантажа со стороны Франца и даже, если будет нужно, обратиться за помощью в полицию. Что тут такого? Ведь все кругом знали, что у нее непутевый сын, который уже и в тюрьме сидел, и никто на всем белом свете не осудит ее за то, что она наконец предоставила ему самому пробиваться в жизни. И еще она задумала как-нибудь напомнить о себе своим бывшим ученицам, часть которых была уже замужем, и попросить у них рекомендаций. До сих пор ей удавалось сводить концы с концами, очевидно, и в дальнейшем удастся. Эти несколько дней на природе, свежий воздух, покой, отсутствие болезненных и мучительных волнений — как благоприятно все это сказалось на ее настроении. Стало быть, она вовсе не так измучена жизнью, как ей казалось последние месяцы. А то, что она и как женщина все еще что-то значит, она поняла по некоторым мужским взглядам. И если бы она немного поощрила молодого туриста, который каждый вечер, возвращаясь из своих странствий по горам, курил в гостиной трубку, то и дело с удовольствием поглядывая на нее, то с ней вновь могла бы приключиться некая «любовная история». Но ей вполне хватило лишь возможности знать это. Она считала ниже своего достоинства, чуть ли не наглым вызовом судьбе с помощью кокетства заманить в свои сети молодого человека, пробудить в нем надежды, исполнить которые не собиралась всерьез.

Однажды утром она увидела из окна отъезжающую коляску, в которой он сидел, положив в ногах свой рюкзак, и, словно почувствовав ее взгляд, вдруг резко обернулся, размашистым жестом сорвал с головы шляпу с тирольским пером, и она приветливо помахала ему в ответ. А он в знак сожаления слегка пожал плечами, как бы говоря: «Ну, теперь уже поздно, а жаль», — и уехал. На какой-то миг у нее болезненно сжалось сердце. То не счастье ли ее — вероятно, последнее счастье — укатило прочь? Глупость, сказала она себе, и ей стало стыдно таких сентиментальных мыслей.

Вечером того же дня — как, впрочем, и было намечено заранее — она вернулась в Вену.

Перед отъездом Тереза никому не сказала, куда уехала, — главным образом из-за страха перед Францем. Так что только теперь, по возвращении, с опозданием почти на восемь дней обнаружила дома сообщение о смерти матери; рядом с именами брата и невестки стояло и ее имя. Она была скорее испугана, чем потрясена. На следующее утро, к тому часу, когда, по ее предположению, Карла не могло быть дома, она отправилась туда и была весьма прохладно встречена невесткой. Фрау Фабер учинила ей выговор за то, что она бесследно исчезла, — выговор показался невестке тем более справедливым, что покойница в свой последний час настоятельно требовала свидания с дочерью. К сожалению, им пришлось сделать все необходимые распоряжения в отсутствие Терезы. Завещание, на которое она, если ей будет угодно, может взглянуть, находится у нотариуса — оно содержит, кстати, почти исключительно распоряжения касательно литературного наследия покойной. Наследие это неожиданно оказалось такое большое, что город Вена, фактический наследник согласно завещанию, не знает, что с ним делать, и в результате его еще никто не забрал. Наличных денег, мол, почти вообще не было, зато объявилось несколько ее кредиторов, владельцев мелких лавочек по соседству, так что для покрытия наиболее срочных долгов покойницы им пришлось продать кое-что из ее скудных пожитков. Если они получат большую сумму, что маловероятно, то непременно известят Терезу через нотариуса. От Терезы не укрылось, что взгляд невестки то и дело устремлялся на дверь. Она сообразила, что женщина со страхом ожидает возвращения супруга, и заметила: «Пожалуй, теперь я лучше пойду». Невестка облегченно вздохнула.

— Я приду к тебе, как только смогу, — сказала она, — но в самом деле будет правильнее тебе сейчас не встречаться с Карлом, ведь ты его знаешь. Он даже не пошел на похороны, боясь, что может там тебя встретить.

— Почему же мое имя стоит в извещении о смерти?

— Думается, оно было приготовлено заранее, мама составила его задолго до своей смерти. Я вскоре расскажу тебе все это поподробнее. — И чуть ли не вытолкнула Терезу за дверь.

По дороге домой Тереза впервые за долгое время вновь зашла в церковь. Ей показалось, что она обязана сделать это в память о матери, хотя при жизни та вовсе не соблюдала религиозных обрядов. И вновь Терезу охватило чувство, которое часто посещало ее в минувшие годы, словно в полутьме высокого, пропитанного запахами ладана сводчатого зала на нее снизошел какой-то благостный покой, более глубокий, чем тот, какой она с отрадой испытывала в тиши леса, на горном лугу, в каком-либо другом безлюдном месте. И пока она сидела в нефе, молитвенно сложив руки, в полутьме ей явилась не только мать — такой, какой она видела ее в последний раз, но и другие умершие, что-то значившие для нее в жизни, — но опять-таки не как мертвые, а скорее как воскресшие и вошедшие в царство вечного блаженства. Был среди них и Вольшайн; он впервые стоял перед ее глазами — не внезапно скончавшийся, не обратившийся в прах, а добрый и радостный небожитель, взирающий на нее сверху с прощающей улыбкой. И далекими, греховными, чуть ли не проклятыми показались ей теперь живые люди. Не только те из них, кто причинил ей зло, — такие, как ее брат или сын, такие, как несчастный Казимир Тобиш, которых можно было еще при жизни представить себе с печатью проклятья на челе, — но и люди, не сделавшие ей ничего плохого. Даже Тильда казалась ей более чуждой и далекой, чем мертвецы, чуждой и прискорбной, более того — проклятой.

Вместе с осенью вернулась и пора учебных занятий. Лишь некоторые ученицы прошлого года вновь дали знать о себе, однако Терезе удалось найти работу на вторую половину дня, что она посчитала необычайным везеньем. Ее подопечными оказались две дочери владельца универсального магазина на окраине, которым она должна была давать уроки и водить гулять. Отец девочек был весьма плохо образован и имел весьма скромные доходы, но придавал большое значение тому, чтобы у его дочерей была гувернантка, поскольку их мать тоже работала в магазине. Обе девочки были приветливые, но немного туповатые, и иногда, в солнечные осенние дни гуляя с ними в ближайшем жалком скверике и больше по привычке и из чувства долга, чем по внутренней потребности, она тщетно пыталась завязать с ними беседу, после этого на нее нападала та усталость, какую она знала еще по прежним временам, но которая теперь давила на нее с такой силой, что порой ее можно было принять за отчаяние. И благотворное воздействие краткого пребывания на природе очень быстро улетучилось.

И когда однажды вечером Франц опять заявился к ней, но не грубый и наглый, а скорее какой-то поникший и тихий, она не нашла в себе сил отказать ему в пристанище, как намеревалась раньше. В первые дни он и в самом деле мало ей мешал. Время он проводил большей частью вне дома, гостей не принимал и вел себя так замкнуто и приниженно, что Тереза чуть было не спросила, что с ним стряслось. На третий вечер он явился, когда она уже была в постели. Он очень спешил, утверждал, что наконец-то нашел себе комнату и занять ее обязан уже сегодня ночью, но для этого необходимо внести десять гульденов, которые она должна ему незамедлительно дать. Тереза отказывалась, объясняла, что у нее вообще ничего больше не осталось, и это было почти правдой; Франц ей не поверил и сделал вид, что собирается тут же обыскать квартиру. Поскольку он вел себя все более агрессивно, Тереза сочла самым разумным открыть шкаф и на его глазах вытащить из-под белья несколько спрятанных там гульденов. Он не поверил, что у нее ничего больше нет. Она поклялась, что отдает ему последнее, и с облегчением вздохнула, когда он не стал рыться в квартире и удалился с подозрительной поспешностью.

На следующее утро ей стало ясно, почему Франц накануне вечером так торопился: в шесть утра ее разбудил инспектор уголовной полиции, спросил, нет ли здесь Франца, и осведомился, не известен ли ей адрес его нового жилья, однако вежливо напомнил, что она имеет право отказаться давать такого рода показания. «Мы так и так его вскоре возьмем», — заметил он дружеским тоном и удалился с сочувствующим видом.

Теперь Тереза поняла, что в ее душе погасли последние остатки чувства к сыну и что с ним ее связывал лишь страх перед его возвращением. Злой взгляд, который он бросил на нее, когда она вытаскивала из шкафа свои жалкие гульдены, заставил ее опасаться, что в следующий раз ей достанется еще хуже. И она приняла решение никогда, ни при каких условиях не впускать его больше в свою квартиру, даже если ей придется для этого вызвать полицию.

Серьезные заботы все плотнее обступали ее со всех сторон. Раньше ей никогда не приходилось прямо просить у кого-либо помощи, и она отдавала себе отчет, что в ее теперешнем положении такая попытка была бы своего рода попрошайничеством. Да и от кого ей было ожидать помощи? Конечно, Альфред ей бы не отказал, Тильда тоже наверняка помогла бы ей в беде, но уже одна мысль написать им заставила ее покраснеть от стыда. Уроки все еще давали ей возможность не голодать, новых вещей покуда покупать не было необходимости, к скудному существованию она привыкла; так она и жила, уединенно и бедно, но все же относительно спокойно, поскольку Франц опять надолго исчез.

И однажды зимним утром она испытала даже настоящую маленькую радость. Пришло письмо от Тильды, издававшее приятный тонкий аромат знакомых Терезе духов, которыми та пользовалась, еще будучи молоденькой девушкой.

Тереза долго не могла отвести взгляд от письма. «Надеюсь, мы с Вами как-нибудь увидимся». Многообещающей такую фразу не назовешь. Может, письмо и написано-то было, в сущности, только ради цветов на отцовскую могилу? Впрочем, что касается денег, то их в конверте не было. Либо Тильда забыла вложить, либо их украли. Но ведь речь могла идти только о нескольких астрах, такую небольшую сумму можно было, в конце концов, и из своих заплатить. «В следующий раз, когда пойдете на кладбище…» С того воскресенья на Троицу Тереза ни разу там не была. Но в рождественское воскресенье она решила сходить. Потому что пропускать ради этого урок, да еще и цветы покупать выходило за пределы ее возможностей. А на письмо она решила ответить только после посещения могилы. Госпожа Тильда Веркаде тоже заставила себя достаточно долго ждать.

Спустя несколько дней поздно вечером кто-то позвонил в дверь. У Терезы даже сердце остановилось. Она тихонечко подкралась и заглянула в глазок. Там был вовсе не ее сын. Перед дверью стояла совсем еще молодая особа, которую Тереза не сразу узнала.

— Кто это? — спросила она, помедлив.

Высокий голос с легкой хрипотцой ответил:

— Ваша добрая давнишняя знакомая. Да открывайте же, фройляйн Тереза. Я Агнесса, Агнесса Лейтнер.

Агнесса? Что ей нужно? Что заставило ее прийти к ней? Наверное, какое-нибудь известие от Франца. И она открыла.

Вся в снегу, Агнесса вошла в прихожую и тут же стала отряхиваться.

— Добрый вечер, фройляйн Тереза.

— Не хотите ли пройти в комнату?

— Да обращайтесь ко мне на «ты», фройляйн Тереза, как раньше.

Она последовала за Терезой в комнату, и ее ищущий взгляд первым делом обратился на стол, заваленный тетрадями и книгами, обернутыми в голубую бумагу. Тереза внимательно оглядела ее. О, можно было ни секунды не сомневаться, какого сорта особа стояла перед ней. Лицо раскрашено, даже размалевано, под фиолетовой фетровой шляпкой с дешевым страусовым пером крашеные и пережженные щипцами локоны, падающие на лоб, большие фальшивые бриллианты в ушах, потрепанная курточка из поддельного каракуля с такой же муфтой — вот как она выглядела, наглая и в то же время смущенная.

— Присядьте же, фройляйн Агнесса.

Та, вероятно, заметила оценивающий взгляд Терезы и с несколько вызывающей насмешкой сочла нужным извиниться:

— Значит, так, я бы, конечно, ни за что не позволила себе свалиться к вам на голову, когда б меня не послали почтальоном.

— Письмо от Франца?

— С вашего позволения. — И она села. — Дело в том, что он лежит в больнице для подследственных.

— Боже милостивый! — воскликнула Тереза и сразу поняла, что в больнице именно ее сын и, может, смертельно болен.

Агнесса успокоила ее:

— Да вовсе и не опасно он болен, фройляйн Тереза, ничего с ним не случится, выздоровеет как миленький, еще до суда. А пока он под следствием. Кстати сказать, на этот раз им нечего ему предъявить, потому как его там и не было. А полиция вообще любит хватать невиновных.

— Чем он болен?

— Да ничего особенного, так, пустячок. — Она весело запела: «Во всем виновата одна любовь…» и с нахальной улыбкой добавила: — Ну какое-то время проваляется там. Но и потом придется еще за собой последить. Хотя бы ради других. Как будто эти другие за собой следят! Вот я же выздоровела. А меня здорово прихватило! Шесть недель провалялась в больнице.

Тереза то краснела, то бледнела. По сравнению с этой девкой она чувствовала себя юной девушкой. И ею овладело одно-единственное желание — как можно быстрее выставить эту особу за дверь. И, подальше отступив от нее, она спросила:

— Что вы должны передать мне от Франца?

Агнесса, явно раздосадованная, повторила, издевательски передразнивая ее «интеллигентское» произношение:

— Что я должна передать вам от Франца? Вероятно, не так уж трудно догадаться. Или вы, фройляйн Тереза, возможно, полагаете, что обвиняемых в тюремной больнице кормят как на убой? Сперва надо подцепить туберкулез или что-нибудь в этом роде, вот тогда и получишь приличную жратву. И деньги ему позарез нужны именно для хорошего питания. Любая мать это поймет.

— Почему он мне ничего не написал? Если он болен… Я бы уж как-нибудь достала…

— Ему небось лучше знать, почему не написал.

— Да я ведь всегда его выручала, когда у меня самой… — Она не договорила. Не стыдно ли ей еще и оправдываться перед этой особой?

— Ну ничего, не обижайтесь, я и сама вижу, что у вас сейчас туго с монетами, фройляйн Тереза. В жизни всегда так — то густо, то пусто. Но на вид-то вы еще хоть куда! И опять небось заведется у вас, кто будет не прочь раскошелиться.

Тереза вновь залилась краской до корней волос. Эта девка — уж не говорит ли она с ней, как с ровней? Господи, что, должно быть, Франц рассказывал о ней Агнессе и другим людям, это сын-то о своей родной матери! Кем он ее считает? Она искала подходящие слова, чтобы возразить, и не находила. Наконец, робко, чуть ли не запинаясь, сказала:

— Я… Я даю уроки.

— Ясное дело, — ответила Агнесса. И, бросив презрительный взгляд на книги и тетради, добавила: — Оно и видно. Ведь вот везет же людям, которые образованные. Я бы тоже хотела иметь возможность выбирать себе клиентов.

Тереза встала:

— Уходите. Я сама принесу Францу то, что ему нужно.

Агнесса тоже поднялась, медленно, как бы изображая обиженную. Но видимо, и сама почувствовала, что взяла неправильный тон, а может, ей было важно вернуться к Францу не с пустыми руками. Поэтому она сказала:

— Ну что ж, раз уж вы сами хотите как-нибудь навестить его в больнице… Только он наверняка на это не рассчитывал. Да и вы сами об этом не думали.

— Но я же не знала, что он в больнице.

— Я тоже не знала. И узнала чисто случайно. Я пришла в больницу к своему давнишнему дружку, принесла ему немного поесть. Да, нашей сестре тоже приходится много чего отрывать от себя, а деньги даются нам тяжелее, чем вам, учительницам. Уж поверьте мне, фройляйн Тереза. Ну вот и представьте себе, как же я вылупила глаза, когда увидела там Франца, лежащего в кровати лицом к лицу с моим дружком. И он тоже ух как обрадовался! Старая любовь не ржавеет. Ну а потом, слово за слово, я возьми и спроси его, не нужно ли ему чего, а он и скажи, вот если бы ты сходила к моей матери, а та бы прислала мне пару гульденов, чтобы купить жратвы. Можно и сходить, ответила я, твоя мать наверняка меня еще помнит. И ей лучше уж со мной передать, чем самой идти в больницу для подследственных. Без привычки-то небось ой как стыдно покажется.

У Терезы было еще несколько гульденов в кошельке.

— Вот, возьмите. К сожалению, у меня больше нет. — Она заметила, что Агнесса метнула взгляд в сторону шкафа — значит, и об этом знала от Франца. И, дрогнув уголками губ, добавила: — Там у меня тоже ничего больше нет, может, к Рождеству… Но тогда я уж сама приду.

— К Рождеству-то он небось уже выйдет. Говорю вам, фройляйн Тереза, на этот раз они не смогут ему ничего предъявить. Ну стало быть, спасибо вам большое от его имени. И мы с вами ведь опять в дружбе, верно? Не найдется ли у вас для него немного сигарет?

У меня вообще нет сигарет, хотела она ответить, но вспомнила, что со времен Вольшайна в доме завалялась начатая пачка. Тереза на несколько секунд скрылась в соседней комнате и вынесла Агнессе горсть сигарет.

— То-то Франц обрадуется, — сказала Агнесса и сунула сигареты в муфту. — Ну одну-то можно мне и самой выкурить, разве нет?

Тереза ей ничего не ответила, но руку на прощанье протянула. Вся ее злость на Агнессу вдруг исчезла, как и чувство собственного превосходства. В самом деле, они с Агнессой мало чем отличались друг от друга. Разве она сама, в конце концов, не продавала себя господину Вольшайну?

— Передайте ему привет от меня, Агнесса, — мягко сказала она.

На лестничной клетке было уже темно, и Тереза проводила Агнессу вниз. А та подняла воротник своей потертой курточки, прежде чем привратник подошел, чтобы отпереть дверь. И Тереза почувствовала, что Агнесса это сделала ради нее.

Еще долго в этот вечер она сидела без сна. Вот и с этим ей довелось столкнуться. А что тут, в конце концов, особенного? Ну был у нее сын, бездельник и шалопай, водил компанию с бродягами и шлюхами, его частенько разыскивала полиция, а иногда и арестовывала, и теперь он лежит в больнице для подследственных с какой-то дурной болезнью. Можно вообще-то и смириться со всем этим — все же он был ее сын. Она могла противиться сколько угодно, но в ее сердце вспыхивало сочувствие — а с ним и чувство соучастия, когда он страдал или поступал дурно. Да, это было именно соучастие. Правда, редко случалось, чтобы она в такие минуты думала только о своей вине, как будто только она, родившая его, несет равную ответственность за все, что он делал, а тот человек, который его зачал, а потом растаял во мраке своей жизни, вообще не имел к нему никакого отношения. Ну конечно же, для Казимира Тобиша те объятия, в результате которых дитя появилось на белый свет, были лишь одними из многих — не более счастливыми и не более роковыми, чем другие. Ведь он и не знал, что человек, которому он дал жизнь, вырос подлецом, он ведь вообще понятия не имел, что у него есть ребенок. А если бы случайно и узнал, разве это было бы для него важно, разве он в этом что-нибудь смыслил? Какое ему было дело до катившегося по наклонной плоскости парня, лежавшего сейчас в больнице для подследственных, — ему, этому стареющему человеку, который после темных, глупых, мошеннических двадцати лет теперь играл в кафешантане на виолончели и отхлебывал пиво из кружки пианиста? Да и как ему было почувствовать связь поступков и судьбы, ведь даже ей стоило большого труда представить себе связь между мимолетным мигом плотского наслаждения и появлением маленького человека, ее сына.

Разве можно назвать одним и тем же словом ту общность давно пролетевшего мгновения и эту сегодняшнюю? И все-таки то, что ей много лет казалось совершенно неинтересным, теперь вдруг стало неожиданно очень значимым и важным, словно начиная с того момента, когда Казимир узнал бы о существовании сына, ее собственная жизнь обрела бы новую форму, новое содержание, новый смысл. И душа ее металась в растерянности, как мечется она у женщины, стоящей у ложа спящего и не знающей, погладить ли его тихонько по лбу на прощанье, не разбудив, или же схватить за плечи и трясти, пока не проснется, дабы ответить за все… И она поняла, что Казимир Тобиш на самом деле был мечтателем и ничего не понимал в сути собственного существования. Женщин в его жизни, пожалуй, и кроме нее хватало. Вероятно, и другие дети у него тоже были, и о некоторых из них он даже знал, ибо ведь не всегда же ему удавалось так своевременно исчезнуть. Но чтобы вдруг перед ним появилась одна из женщин, которую он начисто позабыл за те двадцать лет, что прошли с того дня, как он ее бросил, и сказала: «Казимир, а ведь на свете живет твой и мой ребенок», — такого с ним наверняка еще ни разу не случалось. И она уже видела почти наяву такую картину: как она будит его, берет за руку и ведет по бесчисленным улицам, которые представляют собой путаные кривые пути его жизни, как они вместе подходят к дверям тюремной больницы, как она ведет его дальше, к постели больного юноши, его сына. Видела, что он широко открывает удивленные глаза, начиная все осознавать, потом простирается на полу перед ложем своего несчастного сына, оборачивается к ней, хватает ее руку и шепчет: «Прости меня, Тереза».

В первый же день рождественских праздников она поехала на кладбище. Стояла обманчивая весенняя погода. Теплый ветерок веял над могилами, а земля совсем раскисла от подтаявшего снега. Она принесла астры — белые от Тильды, фиолетовые от себя. Могилу Вольшайна она нашла не так легко, как полагала. Памятника еще не поставили, и она лишь по номеру на могиле поняла, где похоронен отец Тильды. «Отец Тильды» — так она называла его в мыслях до того, как он стал ее любовником, спящим здесь вечным сном. А мы ведь теперь были бы уже без малого год женаты, вдруг пришло ей в голову. И сегодня я бы сидела, как и Тильда, в теплой, прекрасно обставленной комнате, смотрела сквозь чисто вымытые стекла на улицу и не знала бы никаких забот. Однако она почти не чувствовала сожаления из-за того, что все сложилось иначе, и вспоминала о покойном без всякой нежности. Значит, я такая неблагодарная? — спрашивала она себя, такая бесчувственная, такая черствая? В ее памяти сами собой возникли образы других мужчин, которым она принадлежала, и она поняла, что только такие воспоминания о других мужчинах и придавали легкую ауру наслаждения ее любовным часам с Вольшайном.

И внезапно — правда, ей-то показалось, что такое прозрение часто приходило к ней и при его жизни, — она спросила себя, не заподозрил ли он в глубине души ее в этой коварной неверности, и в какой-то момент, когда вполне осознал свою печальную и постыдную роль, эта мысль поразила его в самое сердце, и он умер, как принято называть, от сердечного удара? О, такие события могут быть связаны между собой, она это чувствовала. В ней жило тайное, глубоко запрятанное чувство вины, которое лишь иногда ярко вспыхивало, обжигая душу, и сразу же вновь гасло, — и ей казалось, что ее совиновность в кончине Вольшайна была не единственным злодеянием, тлевшим на самом дне ее души, словно невидимое бесцветное пламя. В ней теплилось и сознание еще более тяжкой и мрачной вины, и после долгого-долгого времени она опять вспомнила ту давнюю ночь, когда родила и чуть не убила своего сына… Но этот мертвец все еще бродил по свету, точно призрак. Теперь он лежал в тюремной больнице и ждал, что придет его мать, его убийца, чтобы покаяться в своей вине.

Фиолетовые и белые астры выпали из ее руки, и она стояла точно безумная, вперив широко открытые глаза в пустоту.

И все же не кто иной, как именно она, сидела вечером того же дня за красиво накрытым столом в кругу семьи владельца универсального магазина, и разговаривала с хозяином и хозяйкой дома и с приглашенной в гости четой обывателей о разных разностях: о снегопаде, о ценах на рынке, об обучении в гимназиях и народных школах, и почти не вспоминала о своих покойниках.

В следующие дни Тереза раздумывала, следует ли ей написать Казимиру Тобишу. А ведь не исключено, что у него теперь совсем другое имя. Кроме того, он может вообще не обратить внимания на письмо, в особенности если догадается, от кого оно. Так что в конце концов она решила, что самым разумным будет подкараулить его после представления. К тому же можно сделать вид, что встретились они случайно.

И однажды в одиннадцать часов вечера перед ней засияла ярко освещенная вывеска «Универсума». Перед входом стоял огромный швейцар в поношенной зеленой ливрее с золотыми пуговицами, в руке он держал длинную трость с серебряной бахромой. Представление еще не кончилось. Тереза поискала дверь, через которую Казимир Тобиш должен был выйти из варьете. И с легкостью ее нашла: повернуть за угол, пройти чуть дальше по улице, свернуть за следующий угол, пройти по другой, плохо освещенной улице, и вот она, застекленная до половины дверь с надписью «Вход для артистов». Как раз в этот момент из двери вышла некая особа — тощее существо с заурядной внешностью, в жалком тонюсеньком дождевичке — и скрылась за углом. Однако одежда Терезы тоже была не по погоде — снег валил хлопьями, а на ней было то самое элегантное демисезонное пальто, которое ей подарила Тильда, — правда, под него она поддела толстую шерстяную кофту. О, она была куда лучше защищена от непогоды, чем многие другие женщины. Только вот ногам было холодно и сыро. Ей бы следовало надеть те крепкие ботинки, в которых она в последний раз ездила с Вольшайном за город. Несмотря на то что Тереза все время прохаживалась взад-вперед, она уже начала подмерзать по-настоящему. Вероятно, было бы правильнее купить себе самый дешевый билет и дождаться конца представления в зрительном зале. И она шагала по заснеженным улицам вокруг здания, чтобы не терять из поля зрения ни вход для зрителей, ни выход для артистов. Наконец настала минута, когда это ожидание показалось ей неразумным и даже бессмысленным. Чего она, собственно, хотела? Кого дожидалась? Того пожилого музыканта, который играл в этом заведении на виолончели, или молодого человека в мягкой шляпе, чьи усы пахли резедой? До этого у нее не было никакого дела, и все же ей все время мерещилось, будто из той застекленной до половины двери вот-вот выйдет молодой человек в плаще-крылатке с мягкой шляпой в руке. И сама себе она казалась хорошенькой девушкой, которую в воскресенье отпустили на несколько часов погулять и она радуется свиданию со своим любовником. Правда, в ту пору стояла весна. Чего ей тут, в сущности, надо? Сейчас не весна, и сама она уже больше не та молодая хорошенькая девушка. Уж не превратилась ли она в фройляйн Штайнбауэр, которую. тогда так жалела, потому что у той не было любовника? Она не была прежней, и он тоже им не был — так чего же они хотят друг от друга? Нет, в самом деле, за всю свою жизнь она не делала таких совершенно бессмысленных поступков, как этот. Не лучше ли махнуть рукой на эту затею и, может быть, прийти сюда в другой раз, в другом настроении? Она уже пошла было прочь, но, едва освещенный полукруг перед входом исчез из ее глаз, повернула назад и тут заметила, что представление только что окончилось. Швейцар стоял все там же, вытянув вверх руку с тростью, на которой болталась серебряная бахрома. Публика валом валила на улицу, ко входу подъезжали коляски. Тереза быстро пересекла улицу, подбежала к актерскому выходу, встала на противоположной стороне улицы, чтобы не терять из виду застекленную дверь. И первым, кто вышел, был он: худой, в плаще-крылатке, с мягкой шляпой в руке и сигаретой во рту, и выглядел он почти так же, что и двадцать лет назад. Это было как чудо, чистая правда. Он огляделся по сторонам, потом посмотрел вверх, покачал головой, словно удивляясь сильному снегопаду и досадуя на него. Нахлобучив шляпу, он широкими шагами пересек улицу, словно знал, что на той стороне его кто-то ждет, направился прямиком к Терезе и, мельком взглянув на нее, прошел мимо.

«Казимир!» — крикнула она. Однако он и не подумал обернуться и быстро продолжал удаляться. «Казимир Тобиш!» — крикнула она опять. Он остановился, обернулся, потом подошел к Терезе и заглянул ей в лицо. Она улыбнулась, хотя теперь он выглядел совсем по-другому: старше, чем был на самом деле, лоб испещрен морщинами и еще более глубокие морщины у рта. Наконец-то он узнал ее.

— Кого я вижу! — воскликнул Казимир. — Да ведь это… ведь это… Ведь это ее высочество, принцесса!

Она улыбнулась. Так вот что вспомнилось ему в первую минуту, спустя двадцать лет: как он тогда поначалу валял дурака, делая вид, будто принимает ее за принцессу или эрцгерцогиню! Ну что ж, значит, она все-таки меньше изменилась, чем думала. Тереза кивнула как бы в знак согласия, не переставая улыбаться, и сказала:

— Да, это я, Тереза.

— Вот это сюрприз так сюрприз! — сказал он и протянул ей руку. Она бы узнала своего бывшего возлюбленного по одному лишь жесткому пожатию его костлявых пальцев. — Да откуда ты здесь взялась?

— Случайно. Я смотрела представление и увидела тебя. — Она умолкла.

— И узнала меня?

— Само собой разумеется. Ведь ты почти не изменился.

— Честно говоря, и ты не особенно. — Он взял ее за подбородок и уставился ей в лицо остекленевшими глазами. От него пахло подкисшим пивом. — Значит, это действительно ты. Нет, что мы с тобой когда-нибудь встретимся… Как тебе жилось все это время, Тереза?

Она все еще чувствовала застывшую на губах улыбку и никак не могла перестать улыбаться, хотя это уже ничего не значило.

— Не так-то просто рассказать, как мне жилось.

— Что правда, то правда, — согласился он. — Ведь мы с тобой не виделись целую вечность.

Она кивнула:

— Почти двадцать лет.

— Да уж, много воды утекло за двадцать-то лет. Ты, конечно, замужем… А дети есть?

— Сын.

— Вот оно что. А у меня четверо.

— Четверо?

— Да, два мальчика и две девочки. Может, пройдемся немного? А то стоя-то подмерзаешь.

Она кивнула. И только тут почувствовала, что ноги у нее совсем заледенели.

— А где твой спутник? — спросил он и тут же оборвал себя. Она недоуменно взглянула на него. — Ну не одна же ты сидела в зрительном зале? Наверное, с мужем?

— Нет. Мой муж, к сожалению, умер. Уже давно. Я пришла сюда со знакомыми, но им пришлось уйти раньше.

— Не слишком вежливые у тебя знакомые. Тогда, может быть, я провожу тебя до ближайшей трамвайной остановки?

Они пошли вниз по улице, Тереза Фабиани и Казимир Тобиш, как ходили по улицам вверх и вниз двадцать лет назад, а рассказывать друг другу им было почти нечего.

— Но это и впрямь сюрприз, — опять завел Казимир. — Значит, ты теперь замужняя дама, а вернее, вдова?

И она заметила, как он бросил оценивающий взгляд на ее пальто. Взгляд этот слегка потускнел, когда опустился ниже и остановился на ее туфлях. Она быстро сказала:

— А я и не знала, что ты умеешь играть на виолончели.

— Да ну тебя.

— Но ведь в прежние времена ты был художником?

— И художником, и музыкантом. Я и сейчас все еще работаю кистью, только больше малярной, если сказать правду. Приходится подрабатывать.

— Легко себе представить — с четырьмя-то детьми, наверно, нелегко приходится.

— Двое уже взрослые. Старший работает помощником зубного техника.

— Сколько же ему лет?

— В этом месяце будет двадцать два.

— Что?

Они уже стояли на трамвайной остановке.

— Двадцать два? Значит, ты был уже женат, когда мы познакомились. — Она звонко расхохоталась.

— Ох ты! — поперхнулся он и тоже рассмеялся. — Боюсь, я сболтнул лишнего.

— Ничего страшного, — ответила она. И в самом деле, его слова почти не задели ее. Просто ей подумалось: стало быть, тогда у него уже были жена и ребенок. Потому-то, видимо, и сбежал, и не своим именем назвался. Ибо теперь ей стало совершенно ясно, что «Казимир Тобиш» никогда не было его настоящим именем. Как же его звали, этого человека? Кем он, в сущности, был, этот человек, рядом с которым она только что шла и от которого у нее был сын, лежавший теперь в тюремной больнице… А она еще хотела их познакомить. Конечно, она могла бы и спросить, как его зовут по-настоящему, и он, вероятно, даже сказал бы ей правду, но ей было в высшей степени наплевать, как его зовут и кто он по профессии — художник, виолончелист или маляр, четверо у него детей или десяток. Во всяком случае, он был глупец и бедолага, и даже этого он не понимал. Так что ее положение в известной степени лучше.

— А вот и трамвай как раз идет, — заметил он с явным облегчением.

— Да, идет трамвай, — весело повторила она.

Но тут ее вдруг пронзило сожаление, что свидание закончилось и что Казимир Тобиш — или как его там зовут — вновь исчезнет для нее среди других безымянных, и теперь уже навсегда. Трамвай остановился, но она не вошла в него, хотя он взглядом приглашал ее это сделать. И сказала:

— Знаешь, мне бы хотелось подольше с тобой побеседовать. Не хочешь ли при случае меня навестить?

Он удивленно уставился на нее. О, он совсем не давал себе труда притвориться. В его взгляде ясно читалось: навестить? Да на кой ляд? Как женщина ты меня больше не интересуешь, и на твое шикарное пальто я не клюну. Но по-видимому, все же заметил в ее глазах сдержанный страх и поэтому вежливо ответил: «Охотно. С твоего позволения…» Она дала ему свой адрес.

— А имя мое ты, я надеюсь, еще помнишь? — спросила она, грустно улыбнулась и шепнула: — Меня зовут Тереза.

— Конечно же я помню, — ответил он. — А по фамилии?

— Фамилию ты забыл?

— Придумаешь тоже. Но извини, фамилия-то теперь у тебя другая.

— Нет, меня по-прежнему зовут Тереза Фабиани.

— Значит, ты не была замужем? — Она только покачала головой. — Но ты же сказала, что у тебя есть сын.

— Да, сын у меня есть.

— Вон оно что, надо же!

Еще один трамвай подъехал. Тереза смотрела ему прямо в лицо. Теперь уже от него зависело — задавать еще вопросы или нет, теперь он имел право спрашивать, просто не мог не спросить. И в его глазах забрезжило что-то похожее на вопрос, даже, может быть, догадка. Да, конечно, в его глазах мелькнула догадка, и именно поэтому он так ничего и не спросил.

Трамвай остановился, и Тереза вошла в вагон. Стоя на задней площадке, она быстро сказала ему:

— Можешь мне и позвонить.

— Вот как, у тебя и телефон даже есть? Значит, тебе совсем неплохо живется. А мне приходится для этого бегать в молочную лавку… Ну, до свидания.

Трамвай тронулся. Казимир Тобиш постоял немного на остановке и помахал Терезе рукой. Ее улыбка вдруг исчезла. Не отвечая на его приветливый жест, серьезная и далекая, она пристально глядела на него и увидела, как он повернулся и зашагал обратно. Снег падал нежными пушистыми хлопьями, улицы были почти безлюдны. И человек, которого она так долго называла Казимиром Тобишем, отец ее ребенка, исчез из виду, безымянный среди безымянных, исчез навсегда…

Небольшая сумма, которую Тереза после визита Агнессы Лейтнер послала Францу, вернулась. «Адресат выбыл из больницы для подследственных и для почты недоступен». Значит, его и впрямь выпустили? У Терезы было не очень спокойно на душе при этой мысли. И уже не в первый раз она подумала, что ей стоит сменить квартиру. Только поможет ли? Он все равно отыщет ее. К сожалению, тут же возникал вопрос: в состоянии ли она вообще сохранять за собой эту квартиру? Арендная плата непомерно выросла, в феврале опять наступает срок оплаты, и она просто никак не могла сообразить, как ей собрать такую сумму. Группа учениц распалась, вероятно, потому, что родители девочек больше не были довольны их успехами. Ну что ж, насчет своего педагогического таланта она никогда не обманывалась и никогда не была о себе очень уж высокого мнения. Только ее добросовестность, ее дружелюбная манера обращения с ученицами помогали ей выдерживать конкуренцию с преподавателями более высокого класса. Она и сама чувствовала, как сдала за последние месяцы.

Однако незадолго до срока оплаты она получила от нотариуса сообщение, что для нее приготовлена небольшая сумма из материнского наследства, вырученная от продажи мебели. Так что до осени она могла худо-бедно продержаться. Это так подняло ее настроение, что она с новыми силами принялась за поиски работы и в марте в пригороде нашла два урока, хотя и очень плохо оплачиваемых.

И вновь пришло известие от Франца. Какая-то пожилая женщина принесла письмо: ему, мол, светит получить новое место работы, и он просит мать в последний раз выручить его с деньгами. Он называл и сумму: сто пятьдесят гульденов. Тереза пришла в ужас. Очевидно, Франц узнал, что она получила наследство. Она молча отослала ему пятую часть требуемой суммы и на следующий же день поспешила все оставшиеся деньги, примерно пятьсот гульденов, отнести в сберкассу. Закончив эту операцию, она перевела дух.

Наступила весна. И с первыми же ласковыми теплыми днями Тереза почувствовала привычную усталость и тоску, более глубокую, чем бывало раньше. Все, что обычно приносило ей некоторое облегчение, — небольшие прогулки, посещение театра, которое она позволила себе раз в кои-то веки, — на этот раз вызвало у нее еще большую грусть. Но более всего ее опечалило письмо от Тильды, которое пришло как запоздалый ответ на ее сообщение о том, что она положила на могилу отца цветы и от Тильды. В этом письме говорилось, что Тильда находится в интересном положении. Тереза почувствовала только одно: как пуста и бесперспективна ее собственная жизнь. И как раз в эти дни, впервые после долгих месяцев, в ней неожиданно пробудились какие-то неясные, однако на редкость мучительные инстинкты. Она видела сладострастные сны, прекрасные и ужасные, но мужчины, в чьих объятиях она лежала, всегда были незнакомцами, вернее, они просто не имели определенных лиц. И лишь один-единственный раз ей привиделось, будто они с Рихардом идут по заливным лугам в пойме Дуная, где она впервые отдалась ему. Именно этот сон был совершенно лишен чувственности, но она ощущала себя окутанной такой нежностью, какую она от него одного жаждала получить и которую так и не получила. От этих снов оставались лишь неутолимо-мучительная тоска и осознание безмерного одиночества.

Поздно вечером в мае вновь зазвонил дверной звонок. Она перепугалась. В этот день она сняла довольно большую сумму со своего счета в сберкассе, так как завтра был срок платить за квартиру, и деньги эти лежали у нее дома. Именно поэтому она не сомневалась, что за дверью стоял не кто иной, как Франц. Тереза поклялась себе, что он не получит ни крейцера. Впрочем, она так тщательно упрятала деньги, что была убеждена: ему их не найти. Окно было открыто, в крайнем случае она сможет закричать. На цыпочках она подкралась к двери и помедлила, не решаясь даже заглянуть в глазок. Но тут в дверь забарабанили с такой силой, что она испугалась, не услышали бы соседи, и открыла.

Франц, одетый вполне прилично, выглядел хуже, чем раньше.

— Добрый вечер, мать, — сказал он и хотел пройти в квартиру, но Тереза загородила ему вход. — Это еще что такое? — спросил он, злобно сверля ее глазами.

— Чего тебе здесь надо? — жестко ответила она вопросом на вопрос. Он закрыл за собой дверь.

— Не денег, — возразил он, ехидно ухмыльнувшись. — Но вот если бы ты, мать, дала мне сегодня тут переночевать… — Она покачала головой. — Только одну ночь, мать. Завтра ты навсегда избавишься от меня.

— Слышала уже, и не раз, — ответила она.

— А может, у тебя кто-то есть? И лежит, наверно, на моем диване?

Оттолкнув ее в сторону, он распахнул дверь в гостиную и огляделся.

— В моем доме ты никогда больше не будешь ночевать, — сказала Тереза.

— Только одну ночь, мать.

— У тебя же есть где спать, чего тебе надо у меня?

— Сегодняшнюю ночь негде, меня выставили за дверь, такое случается, а на гостиницу у меня нет денег.

— Столько, сколько нужно на одну ночь в гостинице, я тебе дам.

Глаза его вспыхнули.

— Ну так давай, деньги на стол!

Она сунула руку в кошелек и протянула ему несколько гульденов.

— Только и всего?

— На эти деньги ты можешь прожить в гостинице три дня.

— Ну что ж, будь по-твоему, я уйду.

Но с места не двинулся. Она вопросительно взглянула на него. Он продолжил с насмешливой ухмылкой:

— Да, я уйду, но сначала ты отдашь мне мою долю наследства.

— Какую еще долю? Ты что, с ума сошел?

— Совсем нет. Хочу получить, что мне положено от бабушки.

— Что тебе положено?

Он шагнул к ней:

— Значит, так, мать, слушай внимательно. Я уже сказал, что сегодня ты меня видишь в последний раз. У меня есть работа, не здесь в городе, а в другом месте. И я вообще никогда больше не приду. Как же мне получить свою долю наследства, если ты не отдашь мне ее сейчас?

— Что ты такое несешь? Как ты можешь требовать какую-то долю наследства, когда я сама ничего не получила от матери?

— Ты что, мать, думаешь, я на головку слаб? Думаешь, я не знаю, что у тебя водятся деньжонки — и от господина Вольшайна остались, и от твоей матушки. А мне приходится клянчить у тебя несчастную пару-другую гульденов, которые мне нужны позарез. Разве так мать должна относиться к сыну?

— У меня ничего нет.

— Вот как? Что ж, сейчас мы поглядим, есть у тебя деньги или нет.

И он шагнул к шкафу.

— Что ты себе позволяешь?! — воскликнула она и схватила его за ту руку, которой он пытался открыть дверцу.

— Давай сюда ключ!

Тереза отступила от него, сделала шаг к окну и высунулась наружу, словно собираясь позвать на помощь. Франц бросился к ней, оттолкнул ее от окна и запер створку. Она побежала к входной двери. Но он опередил ее, повернул ключ в замке и спрятал в карман. Потом схватил ее за руки:

— Мать, лучше отдай сама!

— У меня ничего нет, — выдавила она сквозь судорожно сжатые зубы.

— А я знаю, что у тебя есть. И лежит здесь, в шкафу. Так отдай же мне, мать!

Она была вне себя от злости, ничего уже не боялась и ненавидела его.

— Да будь у меня тысяча гульденов, ни одного крейцера не дала бы такому чудовищу!

Он на миг отступил от нее и, казалось, немного пришел в себя.

— Мать, я хочу тебе кое-что сказать. Дай мне половину того, что у тебя есть, мне это нужно, чтобы уехать. Работы у меня нет, так что я должен уехать. Если меня на этот раз опять схватят, я получу год или два.

— Тем лучше, — прошипела она.

— Ах так? Значит, так ты считаешь? Ну ладно.

И он опять бросился к шкафу и стал колотить по нему кулаками. Ничего не получилось. Подумав немного, он пожал плечами, вынул из кармана стамеску и взломал дверь. Тереза кинулась на него, пытаясь схватить за плечи, он оттолкнул ее прочь и стал рыться в белье, перетряхивая вещи и швыряя их на пол. Тереза вновь попыталась схватить его за плечи. Но он так отпихнул ее, что она отлетела к окну, и продолжил рыться в белье. Тереза тем временем распахнула внутреннюю створку окна и только хотела взяться за внешнюю, как он опять подскочил к ней и рванул ее назад.

— Грабят! — крикнула она. — Воры!

Франц стоял перед ней — глаза покраснели от бешенства, голос охрип.

— Отдашь или нет?

— Помогите, грабят! — крикнула она еще раз.

Тогда он схватил ее, зажал ей рот, пиная ногами притащил в спальню и швырнул подле кровати.

— Может, у тебя здесь спрятано? Под матрацем? В перинах?

Ему пришлось опять отпустить ее, чтобы перетряхнуть постель. Тереза тут же завопила что было мочи: «На помощь! Грабят!» Тогда он одной рукой схватил ее руки, а другой заткнул рот. Она стала бить его ногами. Франц отпустил руки и схватил мать за шею. «Караул! Убивают!» — закричала Тереза. Он принялся ее душить. Она осела на пол, тогда он разжал пальцы на ее шее, схватил носовой платок, скомкал его, засунул ей в рот, сдернул полотенце, висевшее над умывальным столиком, и связал ей руки. Тереза хрипела, глаза ее, расширенные, вылезающие из орбит, светились в темноте. Лишь из соседней комнаты падал луч света. Он, как безумный, перерыл всю постель, сорвал наволочки и пододеяльники, заглянул в таз для умывания, в кувшин для воды и под коврик и покопался в комоде. Вдруг он замер, потому что зазвенел дверной звонок и сквозь две закрытые двери сюда донеслись голоса. Без сомнения, кто-то услышал крики матери, а может, и удары кулаками и стамеской. Франц рывком сорвал полотенце с рук матери, вытащил кляп. Она лежала на полу, дыхание с хрипом вырывалось из ее горла.

— Ничего же не случилось, мать! — вдруг воскликнул он. Глаза ее были открыты. Она смотрела, она все видела. Нет, она не была мертва. Значит, ничего особенного не произошло.

Опять звонки, три раза, пять, все быстрее один за другим. Что делать? Выпрыгнуть из окна? Четвертый этаж как-никак. Еще один взгляд на мать. Нет, ничего страшного не случилось. Глаза у нее были открыты, она шевелила руками, даже губы у нее дрожали. Звонок теперь уже трезвонил непрерывно. Ничего не поделаешь, надо открыть. Была еще надежда прорваться сквозь столпившихся на площадке соседей, махнуть вниз по лестнице и на улицу. Если бы только она не лежала на полу, как мертвая. Он нагнулся и попытался ее приподнять. Но она как будто сопротивлялась. И даже помотала головой. Значит, точно — не умерла. Нет. Только в обмороке. Или просто ломает комедию, чтобы окончательно погубить его?

Звонок все еще заливался. Сначала стук в дверь, потом уже удары кулаком. «Откройте! Откройте!» — вопили голоса за дверью. Франц бросился в прихожую, дверь квартиры содрогалась под ударами кулаков. Пришлось открыть. Ну не чудо ли? Там стояли только две женщины и глядели на него обезумевшими глазами. Он оттолкнул их, бросился вниз по лестнице. И тут услышал сзади: «Стой! Стой!» Один из голосов был мужской. Он раздавался сверху. Но не успел Франц выскочить на улицу, как чьи-то руки схватили его за плечи. Вырваться он не смог. Только вопил и ругался. Потом затих. Все кончено. Но ведь мать жива. Всего лишь потеряла сознание. Чего же им от него надо? Ведь матери он наверняка ничего плохого не сделал. Его со всех сторон обступили люди. Среди них был полицейский.

Женщины тем временем бросились в квартиру и увидели фройляйн Фабиани распростертой на полу подле кровати. Вслед за ними появились и другие соседи, еще одна женщина, потом мужчина, они положили Терезу на развороченную кровать. Она смотрела на них, но говорить не могла. Пожалуй, она вряд ли узнавала людей, мало-помалу набившихся в комнату, — соседи, комиссар полиции, полицейский врач, не понимала она и вопросов, которые ей задавали. Поэтому решили покуда не устраивать очной ставки: что здесь произошло, можно выяснить и позже, врач тоже сказал, что, по всей видимости, ничего опасного для жизни нет.

Квартиру опечатали, а Терезу в ту же ночь отвезли в больницу.

Там обнаружили, что у нее сломан гортанный хрящ, а это уже грозило сыну суровым наказанием. Опрос жителей дома позволил установить, что учительница Тереза Фабиани была родной сестрой депутата Фабера, и той же ночью ему сообщили о преступлении, жертвой которого была его сестра. Рано утром он в сопровождении супруги появился у постели больной, лежавшей в отдельной палате. У нее была высокая температура, которую врачи объясняли не столько повреждением хряща, сколько нервным шоком. Сознание было явно нарушено, больная не узнала посетителей, и они вскоре удалились.

Около полудня у ее кровати появился Альфред, который прочел обо всем в газете. В это время температура понизилась, однако начался горячечный бред. Тереза беспокойно металась по кровати то с открытыми, то с закрытыми глазами и шептала что-то неразборчивое. Нового посетителя она, по-видимому, тоже не сразу узнала. После того как лечащий врач посоветовался с доцентом доктором Нюлльхаймом, он оставил визитера наедине с больной. Альфред присел подле ее кровати, пощупал у нее пульс — он был слабый и неровный. И вот, словно прикосновение этой некогда любимой руки подействовало на страдалицу, чего не происходило при прикосновении других, посторонних рук, больная начала успокаиваться. А когда доктор через некоторое время подошел взглянуть на нее, случилось нечто еще более из ряда вон выходящее: эти глаза, до тех пор хотя и открытые, но явно никого не узнававшие, вдруг замерцали, словно свидетельствуя о постепенно пробуждающемся сознании. Осунувшееся и потемневшее лицо вдруг просветлело, разгладилось и даже как бы помолодело. А когда Альфред наклонился к ней поближе, она прошептала: «Спасибо». Он отмахнулся, взял ее руки в свои и стал говорить ей утешительные, ласковые слова, которые сами просились на язык. Она энергично замотала головой, и не только потому, что не хотела слушать никаких утешений: было ясно, что она сама хочет чем-то с ним поделиться. Он нагнулся еще ниже, чтобы получше слышать ее. И она начала:

— Ты должен будешь сказать это на суде. Обещаешь? — Альфред решил, что опять начался бред. Он положил руку ей на лоб и попытался ее успокоить. Но она продолжала говорить, вернее, шептать, потому что громко не могла произнести ни звука: — Ведь ты доктор, тебе они не могут не поверить. Он невиновен. Он только отомстил мне за то, что я ему сделала. Нельзя судить его слишком строго.

Альфред вновь попытался ее успокоить. Но она говорила и говорила, захлебываясь словами, словно чувствовала, что ей осталось немного времени. Что случилось в ту далекую ночь — и все же не стало событием, что она задумала сделать — и все же не довела до конца, в чем ее желание имело над ней больше власти, нежели воля, о чем она часто вспоминала — и чего никогда не осмеливалась сознательно вызвать в памяти… Тот час, а может, то было лишь мгновенье, когда она была убийцей, — вновь ожил в ней с такой невыносимой ясностью, что она как бы вновь пережила его наяву.

Это были лишь отдельные слова, не всегда звучавшие отчетливо, но Альфред, склонившись почти к ее рту, сумел их расслышать. Однако он воспринял самообвинение Терезы так, как она и хотела: попыткой искупить вину сына. Будет ли эта связь деяний считаться действительной в глазах небесного или земного судьи умирающей — ибо она была умирающей, даже если ей было суждено прожить еще десятки лет, — для Терезы эта связь существовала, и все. И Альфред почувствовал, что сознание вины сейчас ее не угнетало, а, наоборот, освобождало, ибо конец, который она выстрадала или должна будет еще выстрадать, теперь не будет казаться ей бессмысленным. Поэтому Альфред прекратил утешительные речи, ибо в этот час они утратили всякий смысл. Он почувствовал, что в тот момент, когда сын превратился в вершителя вечной справедливости, она как бы вновь обрела своего ребенка, которого столько лет считала потерянным.

Высказавшись, Тереза тяжело откинулась на подушки. Альфред почувствовал, что она опять отдалилась от него и отдалялась все больше и больше. И наконец перестала его узнавать.

Затем наступило ухудшение, которого лечащие врачи, впрочем, ожидали, а потом она внезапно угасла, прежде чем смогли сделать спасительную операцию.

Альфред побеседовал с защитником Франца, убийцы своей матери, и на суде этот добросовестный молодой адвокат постарался подать признание матери, которое ему предоставил Альфред, как смягчающее обстоятельство. Однако успеха у судей не имел. Прокурор заметил со снисходительной усмешкой, что обвиняемый вряд ли мог сохранить в памяти тот первый час своего земного бытия, и высказался против некоторых, так сказать, мистических тенденций, которые ныне пытаются использовать для затушевывания совершенно ясных фактов и тем самым искажают правду, хотя иногда это и происходит, несомненно, с самыми добрыми намерениями. Предложение пригласить эксперта было отклонено потому, что никто не мог сообразить, кого нужно позвать для решения столь ответственного вопроса — врача, философа или священника. В качестве смягчающего обстоятельства сочли возможным учесть лишь факт внебрачного рождения обвиняемого и связанные с этим недостатки его воспитания. Так что приговор гласил: двенадцать лет каторжной тюрьмы с ежегодным пребыванием в темном карцере и лишением пищи в день совершения преступления.

К тому времени, когда состоялся суд, Тереза Фабиани уже давно лежала в могиле. Рядом со скромным венком из бессмертников с надписью: «Моей несчастной сестре» на могиле лежал цветущий букет весенних цветов, еще свежий. Прекрасные цветы прибыли из Голландии со значительным опозданием.

Хаклендер Фридрих Вильгельм (1816–1877) — автор грубоватых развлекательных рассказов из солдатской жизни. (Здесь и далее примеч. переводчика).

В конце концов, я хотела бы знать, куда нас ведут эти два негодяя! (фр.).

С нашими молодыми друзьями, с которыми мы познакомились на днях (фр.).

Слишком хороша (фр.).

Булвер Литтон Эдуард Джордж (1803–1873), британский политик и писатель, его перу принадлежат сентиментальные романы из жизни преступников.

Свершившимся фактом (фр.).

Хофер Андреас (1767–1810) — борец за освобождение Тироля от власти Баварии, после многих побед попал в плен и был по приказу Наполеона расстрелян в Мантуе.