Клод Изнер Коричневые башмаки с набережной Вольтера

Глава первая

Пятница, 31 декабря 1897 года

От ворот Сен-Дени до площади Мадлен протянулись рождественские ярмарочные ряды, меж ними плескалось море цилиндров, котелков, шубеек и рединготов, люди толклись у прилавков, заваленных безделушками, поздравительными открытками, нотами модных песенок, игрушками; были там явлены широкой публике и хитроумные изобретения, которым предстояло в скором времени пойти в народ. У входа в бистро владельцы выставляли целые корзины устриц, и те опустошались в мгновение ока; отцы семейств с чадами и домочадцами штурмовали мясные лавки, украшенные гирляндами из кровяной колбасы; пивные гостеприимно распахнули двери, и внутри уже набирали обороты веселые пирушки.

Возле афиши Стейнлена[1] какой-то оборванец сгорбился над жаровней, раздувая огонь под сковородкой, полной каштанов. Отсветы пламени упали на пару коричневых башмаков, чьи подошвы проскрипели мимо битумной крошкой, устремляясь дальше по тротуару.

В паре шагов от музея Гревен[2] уличный фотограф зазывал клиентов:

– Портретик на ходу! Не скупердяйствуйте, любезный! Всего десять су! Ну-ка, улыбочку!

По коричневым башмакам захлопали полы плаща, башмаки потоптались на месте и, свернув с дороги, спешно направились к пассажу Жуфруа.

На улице Гранж-Бательер шум праздничной толпы, затопившей бульвар, превратился в отдаленный глухой ропот. Справа от входа в подъезд доходного дома красовалась позолоченная табличка:

Мэтр Ж. Франсуа

нотариус

5-й этаж, налево

Каблуки коричневых башмаков простучали по плитам вестибюля до каморки консьержа, и раздался голос:

– Я к мэтру Франсуа. Откройте, будьте добры.

Застекленная створка, отделявшая вестибюль от монументальной лестницы, скрипнула и отворилась, а в последнюю секунду перед тем, как она захлопнулась, чья-то рука проворно подсунула кусочек картона под язычок замка. И не подумав воспользоваться лифтом, некто в коричневых башмаках, закутанный в плащ с капюшоном, взбежал по ступенькам. На пятой лестничной площадке некто разулся, тихо поднялся на антресольный этаж и нажал на кнопку звонка.

Обитатель квартирки открыл гостю дверь – и отшатнулся, попятился в глубь прихожей, увидев нацеленный на него нож.

Понедельник, 3 января 1898 года

УБИЙСТВО КНИГОТОРГОВЦА

Вчера утром книготорговец г-н Состен Ларше, проживавший на антресольном этаже доходного дома на улице Гранж-Бательер и там же осуществлявший коммерческие сделки, найден мертвым. Смерть наступила в результате многочисленных ударов ножом. Г-н Ларше, прозванный Живодером, продавал поштучно гравюры и миниатюры, вырванные из книг. То бишь можно сказать, что его постигла та же участь, каковую он уготовил многим библиофильским сокровищам. Книготорговец был привязан к стулу в собственном жилище, кисти и лодыжки стянуты бечевкой, лицо покрыто синяками. Распотрошенные книги, сброшенные с полок, валялись грудами на полу. По мнению судмедэксперта, убийство было совершено в канун Нового года, и, вероятно, именно поэтому соседи ничего не слышали. Тридцать первого декабря около пяти часов вечера консьерж впустил в дом кого-то из нотариальной конторы мэтра Франсуа, проживающего в пятом этаже. Исчезло ли что-то из собрания книг, неизвестно.

Человек дочитал заметку и отшвырнул газету, процедив сквозь зубы:

– Ну надо же до такого дойти! Глупость несусветная…

Впрочем, еще оставалась надежда, что развитие событий пока не достигло точки невозврата.

Он коснулся клавиш клавесина, и из-под пальцев полилась мелодия, тотчас снявшая нервное напряжение. Виртуозное владение инструментом, красота его музыкальных сочинений снискали человеку в свое время прозвище Амадей. В устах друзей это имя было классической шуткой и манерой показать собственную эрудицию – мало кто из них действительно слышал произведения Моцарта.

Амадей взял последний аккорд и опустил крышку клавесина. Мысли его устремились в прошлое, к тому злополучному дню 1792 года, когда был утрачен драгоценный манускрипт.

Во все времена книги становились объектом уничтожения. Миссионеры Нового Света истребили тысячи рукописей, заподозренных в пропаганде идолопоклонничества, лишив тем самым человечество уникальных документов, хранивших сведения по истории и языкам коренных народов обеих Америк.

Музыкант прошелся по комнате. На протяжении веков повсюду на земле библиотеки горели и подвергались разграблению, но в глубине души он лелеял надежду, что вожделенный манускрипт избежал злых превратностей судьбы. И два года назад Амадей получил тому подтверждение из беседы с нотариусом сыновей герцога Кастьельского. Бесценное книжное собрание герцога, рассеянное по библиотекам наследников, было выставлено на аукцион.

Амадей остановился перед зеркалом. Высокий гладкий лоб, нос с небольшой горбинкой, матовая кожа, четко очерченный рот придавали его лицу аристократическую утонченность, в которой не было, однако, и тени спеси. В своем квартале он слыл чудаком, и многие строили самые фантастические предположения о его происхождении. Он прогуливался по округе, зимой и летом облаченный в долгополый сюртук и синий шерстяной каррик[3] с бархатным подбоем. Белый галстук и панталоны в красную полоску дополняли наряд. Неизменно носил он также лайковые перчатки и темные кожаные башмаки с квадратными мысками, на плоском каблуке. Длинные волосы, перехваченные на затылке лентой, спускались из-под треуголки с загнутыми вверх кончиками полей. Возраст его определить на глазок было невозможно: тридцать пять, сорок?..

Амадей снимал третий этаж в особнячке на улице Жюстис. Если он выглядывал из окна и смотрел налево, перед ним открывался вид на резервуары в форме гигантской подковы, куда поступали воды из акведука Дюира и из Марны; увиденное больше походило на огромную прерию, нежели на гидравлическое сооружение. Справа же днем можно было различить вдали заставу Менильмонтана, линию городских укреплений и косогоры Баньоле и Монтрёя.

В пристроенном к особнячку хлеву замычала корова. Когда после долгих скитаний по Европе Амадей два года назад очутился в этом районе Парижа, его привлек как раз унылый сельский пейзаж с водохранилищем. Здесь он почувствовал себя в безопасности. Но главное – здесь ничто не угрожало его бесценным документам.

Амадей, примостившись у краешка стола, пообедал омлетом с салом и кусочком окорока, затем попытался отвлечься от серьезных мыслей французским пасьянсом, да так и не разложил его до конца. Порывшись в чреве пузатого комода работы Шарля Крессана[4], он выгреб на пол несколько ветхих манускриптов и перенес их на канапе, где дремал упитанный серый кот. Амадей уже не рассчитывал собрать «Воспоминания дипломата», написанные кардиналом Гранвелем, поскольку большая часть оригиналов на пергаменте была утрачена. Зато он напал на след драгоценного манускрипта, находившегося в собственности наследников герцога Кастьельского. Манускрипт фигурировал в каталоге аукционного дома Друо, датированном 18 апреля 1897 года, в группе лотов, имеющих отношение к истории Парижа. Его приобрел некий Состен Ларше.

Подобраться к этому человеку было непросто. Пришлось долго выпытывать его род занятий и адрес у оценщика, затем разведывать все о склонностях и пристрастиях надомного книготорговца. Но в конце концов Амадей нащупал его слабое место, нашел способ завоевать доверие. Состен Ларше оказался заядлым шахматистом. Достаточно было бросить ему вызов и пару раз проиграть, чтобы наладить приятельские отношения. Поначалу они устраивали шахматные турниры в бистро на бульваре Монмартр, потом Состен Ларше пригласил Амадея к себе на улицу Гранж-Бательер. Летом они сыграли множество партий вничью, и в перерывах Амадею удалось втихаря составить опись жалких останков книг, уже лишенных переплетов, но пока не раздраконенных – как выяснилось, Ларше собирался сбыть их своим партнерам-книготорговцам или библиофилам. Амадей сразу испросил дозволения изучить повнимательнее несколько редких экземпляров, вытащил дюжину покалеченных томиков из стопки с табличкой «Недавние приобретения», и сердце его дало сбой, как только взгляд упал на тонкую книжицу с заглавием «Мемуары Луи Пелетье».

– Что это? – спросил он.

– Да ерунда какая-то в духе «Тайн природной магии Великого Альберта и Малого Альберта», – пожал плечами книготорговец. – Я приберег ее для одного постоянного клиента.

Амадей, воспользовавшись тем, что Ларше на минуту отлучился из комнаты, вырвал из книжицы один лист, скомкал его и сунул в карман. Можно было бы стащить и весь манускрипт, но книготорговец вернулся, убрал книжицу в ящик и запер его на ключ.

– Ваш ход, месье Амадей.

– Ах да, прошу прощения.

Амадей сосредоточился на шахматной доске, поразмыслил немного и пошел пешкой. Ларше пожертвовал слона, Амадей последовал его примеру. Решение было принято.

– А все-таки я везунчик, всегда так было, – сообщил Амадей своему отражению в зеркале с амарантовой рамой, висевшем на стене напротив канапе. И насмешливо подмигнул. – Никому не узнать, кто ты на самом деле такой, приятель. Разве что котик про тебя кому шепнет, но коты на то и коты, чтобы только мяукать. Верно, Грипмино? Польщенный вниманием к своей персоне, серый кот потянулся и плавно переместился на колени хозяина. Амадей достал украденный листок, расправил его и прочитал вполголоса:

Я, Луи Пелетье, пишу сие 10 августа 1830 года. Вчера палата депутатов провозгласила Луи-Филиппа королем Франции. Такова цена трех дней восстания и двух с лишним тысяч смертей. Что ж, клин клином вышибают, человек привыкает ко всему, и это новое правление не заставит свернуть с пути страстного обожателя старинных манускриптов, не помешает его изысканиям. Это ли не счастливая возможность завладеть за горбушку хлеба не каким-то там столовым серебром, а книгами, кои будут продавать на каждом углу в нынешнюю революционную пору? Такое уже бывало – после 9 термидора Париж уподобился огромному аукционному залу, где все шло с молотка: мебель, произведения искусства, ковры, белье, книги. Люди торговали всем подряд, лишь бы добыть себе пропитание. Набережная Вольтера превратилась в галерею гравюр, в музей переплетов, в библиотеку дворянских семей, подвергавшихся гонениям. Я напал на след. Надобно найти Средину Мира .

Глава вторая

Суббота, 8 января 1898 года

Виктор склонился над колыбелью и провел пальцем по шелковистой щечке дочери. У Алисы резался зуб, она устала плакать, наконец заснула, и на ее личико, теперь безмятежное, легли отсветы таинственных снов, увлекших малышку прочь от этого мира. Крошечный кулачок она прижала ко рту, на губах бродила смутная улыбка – то вымученная, то радостная.

– Муки и радости, – прошептал Виктор, – два полюса человеческого бытия.

Он рассеянно приласкал кошку Кошку – та крутилась у ног, выпрашивая лакомство, – подхватил ее под брюхо и вынес в коридор. Кошка разразилась возмущенным мяуканьем, едва у нее перед носом закрылась дверь.

Кроватью между тем завладела Таша. Она хоть и спала как убитая, но шестым чувством, вероятно, ощутила, что обе подушки теперь принадлежат ей, и торжествующе растянулась на спине, раскинув руки на все супружеское ложе. Виктор нежно поцеловал ее в мочку уха, и Таша сонно пробормотала:

– В котором часу придет жена столяра?

– Спи, рано еще.

Осенью, когда Эфросинья Пиньо заявила, что не может больше работать на два дома, Луиза Бодуэн, жена столяра и мать двух девочек, живущая по соседству, предложила чете Легри свои услуги. Это была славная женщина покладистого нрава и к тому же отличная стряпуха. Так что все устроилось ко всеобщему облегчению.

Виктор умылся, бесшумно оделся и побрел на кухню, где, превозмогая отвращение, нарезал для Кошки тонкими ломтиками говяжье легкое с кровью, а затем, прихватив с собой все, что нужно для плотного завтрака, направил свои стопы в Ташину мастерскую на другой стороне двора. Сереющий рассвет еще не растопил на брусчатке тонкий слой льда, и Виктор продвигался осторожно, как по стеклу. В мастерской он выпил кофе и поел, стоя перед мольбертом с последним творением жены – это был портрет ее матери в полный рост. Джина, помолодевшая и постройневшая, красовалась на нем в платье декольте из миндально-зеленого бархата и в бежевых перчатках. Она опиралась на руку мужчины, оставшегося «за кадром», другой рукой прижимала к бедру веер. Художнице особенно удался загадочный взгляд Джины, направленный на зрителя, – взгляд, в котором удивительным образом смешались беспокойство и внутренняя сдержанность, томность и бесстрастность, и невозможно было сказать, какое из этих состояний берет верх в ее душе. Так или иначе, всякий взглянувший в темные глаза женщины на портрете непременно попал бы под чары их обладательницы и возомнил бы, что она смотрит только и именно на него.

Завороженный этим произведением искусства, Виктор почувствовал потребность поднять самооценку, удостовериться в силе собственного таланта и отправился в сарай, который в прошлом году сдал ему месье Бодуэн. Теперь это было приватное владение Виктора – его фотолаборатория. Он долго провозился с обледеневшим висячим замком, истратив дюжину спичек, и наконец вошел. Внутри было холодно. Виктор торопливо разжег просмоленные щепки в каминной жаровне, подбросил туда лопаткой угли и с трудом дождался, когда воздух прогреется.

Над столиком возле раковины висели несколько пробных отпечатков – он вчера достал их из ванночки с закрепителем. Вот Алиса сидит на высоком детском стульчике, личико перепачкано кашей; Таша в нижней юбке, зажав в зубах кисточку, величественным жестом указывает на портрет Джины; снова Алиса – хохочет, глядя вслед удирающей от нее со всех лап Кошке.

Виктор уменьшил тягу в камине над жаровней, подождал, пока огонь погаснет, облачился в редингот, надел шляпу и кашне и снова сразился с замком – на сей раз тот отказался запираться. Во дворе Виктор помедлил, размышляя, взять ли велосипед. «На такой гололедице и навернуться недолго. Лучше поеду на омнибусе. Нет! На фиакре».

Неспешно, стараясь не оскользнуться, он зашагал к бульвару Клиши. Виктор терпеть не мог зиму, но чувствовать, как легкие наполняются студеным воздухом столицы, было приятно. Париж и зимой принадлежал ему безраздельно. Его преследовало навязчивое желание убежать из дома, хотя девочек своих он обожал. Однако бегство из лона семьи сулило радость возвращения, а пока, в предвкушении этой радости, можно было побыть наедине с собой, с Виктором Легри, не обремененным почетными званиями мужа и отца. Подышать полной грудью. Подумать.

– Ну и холодрыга! – проворчал Жозеф, борясь с панталонами, которые никак не хотели налезать на ноги. – Я весь в гусиной коже!

Где гуси, там и утки – его мысли снова обратились к роману-фельетону «Демоническая утка». Этот шедевр стоил ему нескольких месяцев упорного труда и вот наконец недавно был сдан в редакцию «Пасс-парту». По мнению главного редактора Антонена Клюзеля, озабоченного исключительно увеличением тиража родной газеты, «Демоническая утка» являлась лучшим творением Жозефа. «Много он в этом понимает! – удовлетворенно хихикнул автор. – Я еще превзойду себя, клянусь блаженной Глокеншпиль!»

Он осторожно приоткрыл дверь детской. Дафнэ спала, засунув в рот большой палец, малыш Артур посапывал в колыбели. «Только бы сынулька не проснулся! Если опять раскричится – пиши пропало, разбудит Дафнэ, и эта пигалица повиснет у меня на фалдах, ни на шаг не отойдет, защитница». Навязчивая идея о том, что она должна защищать отца от всего на свете, появилась у девочки с тех пор, как Эфросинья поведала ей об опасностях, подстерегающих человека на улицах столицы. В перечень входили фиакры, трамваи, груженые телеги, лошади, молочные фургоны, развивающие немыслимую скорость, велосипедисты и омнибусы, которым дела нет до пешеходов, а также грабители, мошенники и прочий сброд. И в этом кошмаре ее дорогой папочка проводил каждый божий день.

«Надо же было додуматься рассказывать такие байки малявке, которая возомнила себя поборницей справедливости, потому что кое-кому пришла в голову блестящая идея прочитать ей „Дело вдовы Леруж“[5]. Малявке трех с половиной лет! И самое ужасное, что она все поняла. Да уж, матушка тот еще педагог!»

Но как можно злиться на Эфросинью? Она хоть и смотрит порой на сына букой, в глубине души страшно гордится своим долговязым отпрыском, достойным конкурентом месье Лекока[6]. Душой и телом предана потомству, обожает Артура – младшенького внука, семимесячного карапуза весьма строптивого нрава. «Ну точная копия Габена, его дедушки, только усов не хватает», – любит повторять счастливая бабушка. А с какой самоотверженностью она потакает всем кулинарным капризам снохи, вегетарианки Айрис!

«Бедная моя матушка! Воистину тяжек твой крест, но я всегда готов подставить плечо!» – мысленно вздохнул Жозеф и пошел на кухню поискать что-нибудь на завтрак. В недрах буфета обнаружился кусок сыра бри каменной твердости, а багетом, хранившимся там же, при желании можно было бы воспользоваться в целях самообороны или даже нападения. Зато на серванте выстроились в несколько рядов красные яблоки, и Жозеф, слопав два за раз, выбросил огрызки во двор через форточку. Заметив его, не слишком пугливый дрозд сперва проскакал по ветке липы, а потом до того осмелел, что запрыгнул на подоконник.

– Точно, почему бы и тебе не перекусить? В такой мороз не то что птичка, а и человек клювом защелкает. Вот и этот сухарь сейчас пригодится.

Два воробушка тоже решились воспользоваться счастливой возможностью подкрепиться, но всю троицу обратил в бегство какой-то бродячий кот.

Жозеф заглянул в супружескую спальню. Айрис свернулась калачиком на краю кровати – такая хорошенькая, уютная, что ему захотелось примоститься рядышком. Жозеф до сих пор не мог взять в толк, как ему, парню с пусть и не очень заметным, но все-таки горбом, удалось обольстить эту нимфу. «Я запрещаю тебе произносить слово „горб“, – однажды заявила ему Айрис. – Таша права: ты настоящий мужик , и я обожаю тебя таким, какой ты есть».

Он на цыпочках вышел из квартиры, мысленно взывая к малышам, чтобы поспали подольше и дали отдохнуть своей матери. Впрочем, Эфросинья придет ровно в девять, а когда эта капитанша дальнего плавания берется за штурвал, можно не сомневаться, что корабль благополучно причалит в тихой гавани.

Жозеф спустился по лестнице, стараясь не споткнуться на ступеньках, выложенных терракотовой плиткой. Потолок в подъезде зарос паутиной, на полу валялся салатный лист – видимо, выпал из корзинки вдовы Гайо, живущей во втором этаже и взявшей на себя обязанность прибирать общественную площадь в доме за вознаграждение.

– И за что мы платим этой бездельнице? – проворчал Жозеф.

Он вышел со двора старого доходного дома на улице Сены через арку с воротами между упаковочной лавкой и мастерской по реставрации фарфоровых изделий. Холод сразу пробрал до костей, Жозеф поднял воротник пальто и натянул поглубже котелок. Город, принарядившийся серебристым инеем, не затронул поэтических струн его души, и молодой человек, не глядя по сторонам, торопливо зашагал к набережной Конти.

– Черт, забыл перчатки! Теперь замерзну до смерти, и все ради того, чтобы помочь одному полицейскому совершить самую ужасную ошибку в его жизни! – пробормотал он.

Рауль Перо всю ночь не смыкал глаз. Принятое им решение вовсе не было следствием внезапной прихоти – оно стало итогом долгих раздумий, которыми комиссар терзал себя всю осень напролет. Однако сейчас, когда первые лучи зари светлого будущего робко проникли в его новое скромное жилище, страх усилился. Быть может, не стоило менять синицу в руках на журавля в небе?.. Комиссар полиции – это вам не абы что, это приличное жалованье, блестящие перспективы, престижная карьера… Всё так, но он, поэт, влюбленный в литературу, не может больше терпеть подле себя убийц и мошенников, пусть ему порой и кажется, что он уже свыкся с этим сбродом и даже черпает вдохновение в общении с ним. Одним прекрасным утром месье Перо вдруг осознал, что питает отвращение к своей работе и, коли ему нужна свобода, созвучная его творческим порывам, единственное, чем он может заняться, – это торговлей книгами. Обзавестись собственным книжным магазином? Даже не обсуждается. Снять закуток? Все равно слишком затратно. Зато получить концессию на десятиметровый участок набережной Сены и выплачивать пятьдесят франков арендной платы в год – совсем другое дело, а надо для этого всего лишь написать прошение префекту. И лучшим своим пером господин комиссар, перечислив в начале собственные звания и регалии, начертал:

Честь имею просить высочайшего дозволения на получение места букиниста. Все свои чаяния возлагаю на…

Письмо он передал одному знакомому парламентарию, и шесть недель спустя пришел ответ префекта:

Имею удовольствие сообщить, что в соответствии с постановлением муниципального совета Вам предоставляется место на набережной Вольтера, участок № 11, освобожденный мадам…

Рауль Перо чуть в обморок не упал от счастья. Оставалось только закончить опись домашней библиотеки – книгами из своего собрания он рассчитывал заполнить шесть ящиков, доставшихся ему от одной бывшей зеленщицы, впоследствии ставшей лоточницей и недавно скончавшейся в возрасте восьмидесяти девяти лет. Ее рабочее имущество, купленное комиссаром за гроши у родственников, сейчас ждало нового хозяина на набережной Конти. Для себя месье Перо собирался приберечь только дорогие сердцу сочинения Жюля Лафорга[7], прочее будет выставлено на продажу, и таким образом удастся сводить концы с концами. Он достаточно часто бывал на набережных букинистов, чтобы понимать: богатым ему никогда не сделаться, но при правильном подходе к торговле скромное, однако же без угрозы нищеты существование считай обеспечено.

Шаваньяк и Жербекур, верные помощники комиссара, очень расстроились, узнав, что патрон бросает их ради сомнительного и нестабильного заработка. В качестве прощального подарка они преподнесли месье Перо черепаху – точную копию покойной Нанетты, в которой он когда-то души не чаял. Пресмыкающееся, чей пол установить не предвиделось возможности, торжественно нарекли в честь ученого Фламмариона именем Камиль, потому что его носят как мужчины, так и женщины.

«И все-таки, патрон, что за дурацкое ремесло вы себе придумали! – не выдержал Шаваньяк. – Часами ждать, что какой-нибудь книгочей подгребет к вашей стойке и расстанется с парой франков…»

«А я слыхал про одного чудика, который даже на еду деньги не тратил – жевал герань и копил на философские трактаты», – вздохнул Жербекур.

Рауль Перо покинул свою уютную квартиру на улице Флерю и перебрался в каморку под самой крышей домишки на улице Невер неподалеку от Нового моста. В каморке было темно и зябко, зато все книги туда уместились, и то ладно. Из прежнего жилища он взял сюда только кровать, стол, два стула и два дорожных сундука, которые еще его прапрадед привез из Индий. Печурка тут едва теплилась, освещение оставляло желать лучшего, ванная и уборная находились в одном крошечном помещении в конце коридора, но что до этих житейских мелочей будущему прославленному поэту-библиофилу?

Нынешним утром 8 января житейские мелочи, однако, изрядно выросли в масштабах. Сначала дрожащий от холода Рауль Перо не смог разбить лед в растрескавшемся кувшине возле умывальника, и от водных процедур пришлось отказаться; затем выяснилось, что уборная прочно и надолго оккупирована соседкой – матроной внушительных пропорций, страдающей хроническими запорами. По счастью, в коридоре обнаружился ночной горшок без крышки.

Покончив с утренним туалетом, Рауль Перо расчесал пышные усы, облачился в помятый костюм, нахлобучил шляпу а-ля Виктор Гюго и в таком виде сгрыз черствую булочку. Посмотрел на часы и убедился, что выходить из дому еще рано. Тогда он сел на кровать, положил на колени записную книжку и в сотый раз принялся подсчитывать будущую прибыль, чтобы успокоить нервы.

«Учитывая, что стойка букиниста из нескольких ящиков вмещает в среднем тысячу двести томов, достаточно продавать каждый день сорок книг по пятьдесят сантимов, чтобы выручить сумму в двадцать франков. Добавим сюда одну-две антикварные диковинки стоимостью от пяти до пятнадцати франков и залежавшийся товар, который можно сбывать стопками по цене от пяти до двадцати су, – и вот пожалуйста, прибыток должен превзойти мои скромные чаяния!»

Ему вспомнился один старик букинист с набережной Монтебелло. Хмурым осенним днем этот человек в обносках и чиненых-перечиненых сапогах стоял у воды и смотрел на то место, откуда только что выловили труп самоубийцы. При виде комиссара старик сказал: «Ну хоть какое-то развлечение забесплатно. За деньги-то – оно только для буржуев. Туристы от наших прилавков нос воротят, им горгулью с собора Парижской Богоматери подавай. А мои песенки за два су не нужны никому».

По счастью, Рауль Перо встречал и других букинистов – настоящих эрудитов, торговавших хорошими книгами и даже редкими манускриптами. Один из них, с которым комиссар подружился и который теперь станет его соседом по участку на набережной Вольтера, читал Платона, Гете и Шекспира в оригинале. Карьерой, обеспеченной блестящим образованием, он пожертвовал ради двух высочайших ценностей – социальной независимости и душевной свободы. Звали его Фюльбер Ботье.

В любое время года Фюльбер Ботье выходил из своей двухкомнатной квартирки на улице Гарансьер с первыми лучами зари, чтобы в полном одиночестве прогуляться по пустынным набережным. Ему нравилось чувствовать себя властелином в этом царстве воды и камня. На правом берегу терялись в рассветной дымке башня Святого Иакова – палец, воздетый к небу, – павильон Флоры[8] и фасад Лувра. На участке берега, где стояли его ящики с книгами, росли платаны, под ними трясогузки вечно затевали сражения с воробьями; рядом находился причал для кораблей из Сюресна. А прямо напротив букинистической стойки Фюльбера, на углу улицы Бон, располагался дом, на втором этаже которого, над нынешним кафе-рестораном, прожил свои последние годы месье де Вольтер и здесь же умер больше века назад. Букинист закрывал глаза, и перед его мысленным взором вставал призрак щуплого господина в пурпурном бархатном колпаке, отороченном мехом, и с длинной тростью в руке. Фюльбер Ботье охотно отдал бы половину редких книг из личного собрания за возможность повернуть время вспять и встретиться с гостями фернейского философа. Кого же из них выбрать? Мадам де Некер, Глюка, Гольдони, Бенджамина Франклина? Энциклопедистов или актеров «Комеди-Франсез»?..

В свои шестьдесят Фюльбер Ботье неизменно носил шапокляк, скрывая лысеющую макушку, и круглые очки с затемненными стеклами. Над его тонкими губами красовались короткие, но густые усы.

Сегодня утром, когда Фюльбер остановился на набережной Конти, карманные часы показали ему ровно половину девятого. Сквер Вер-Галан тонул в рыжеватом тумане, чайки парили над вереницей барж, создавших затор в шлюзе Моннэ; там шла перепалка – мужчины и женщины, моряки и владельцы товара пытались как-то разрешить дело. Драги, скрепленные между собой цепями, вяло покачивались на воде у Нового моста. Белая пелена, укрывшая реку, скрадывала звуки. Эхом, будто издалека, долетал железный скрежет омнибуса, катившего по маршруту Клиши – Одеон.

Ящики букинистических стоек под столетними деревьями были еще заперты, только папаша Мопертюи уже примостился на ветхой табуретке, кое-как починенной с помощью проволоки. Он специализировался на «Ревю де дё монд» Бюлоза[9] и собрал уже пять тысяч экземпляров. Еще он чрезвычайно ценил английских романистов XVIII века и похвалялся на каждом углу, что в двадцать четвертый раз перечитал «Жизнь и суждения Тристрама Шенди»[10].

Фюльбер Ботье поздоровался с коллегой, отметив про себя, что тот наверняка и не уходил отсюда никуда – провел ночь на тротуаре, читая при свече. Папаша Мопертюи, надежно защищенный от стужи длинным плащом с каракулевой подкладкой и набитыми соломой башмаками, пробормотал в ответ приветствие, не поднимая головы, и, послюнив палец, перевернул очередную страницу. «Если Старуха с косой и впредь упорно будет делать вид, что навсегда позабыла о нем, папаша Мопертюи так и останется здесь, – подумал Фюльбер, – на набережной, будет уменьшаться день ото дня, мелеть, усыхать, и в конце концов ветер унесет прочь песчинку, в которую он превратится, как уносит и развеивает по свету овсяные зернышки из мешков, что приторочены на шее лошадей, запряженных в фиакры».

Вторым на набережную Конти прибыл Виктор Легри; почти сразу вслед за ним подоспел Рауль Перо. Все трое придирчиво осмотрели стойку, пребывавшую не в лучшем виде.

– Надо будет заделать швы кое-где и покрасить. Шатается она к тому же. Вообще халтурная работа, просто удивительно, как в реку не опрокинулась, – проворчал Фюльбер Ботье. – Хорошо хоть нам в девяносто втором году дали разрешение крепить ящики к парапету, а до того совсем туго приходилось: надо было каждый день перетаскивать их туда-обратно. Утром устанавливаешь, вечером волочешь на хранение, и не просто так, а за двадцать су.

– Не нравятся мне эти съемные верхние крышки, – покачал головой Рауль Перо. – Боюсь, придется каждый раз, как соберется дождь, проделывать уйму лишних движений. А ведь осадки у нас тут, в Париже, дело нередкое.

– У меня есть знакомый мастер, он посадит вам крышки на шарниры – это очень удобно: стойка будет раскрываться и схлопываться, как устрица. А на выложенные книги при малейшей угрозе ливня накинете провощенную ткань – она прекрасно удерживает воду.

– А куда же деваться букинисту? – спросил Виктор.

– А букинист будет преспокойно сидеть в ближайшем бистро, надежно укрытый от непогоды.

– Я, к сожалению, немного стеснен в средствах… – признался Рауль Перо.

– Не переживайте, мастер все сделает в кредит, расплатитесь с ним весной, – успокоил его Фюльбер Ботье. – О, а вот и наша карета!

Погромыхивая обитыми железом колесами, у водостока остановилась телега для перевозки бочек, запряженная двумя першеронами. С облучка радостно скалился веселый красномордый парень.

– Здорово, Шкварка-Биби![11] – поприветствовал его Фюльбер. – Сам-то как?

– Сам-то выпить не дурак, да на работе ж! – еще шире разулыбался красномордый.

Тут наконец появился Жозеф: пальто и панталоны в грязи, вид разъяренный, ногу подволакивает.

– Что это с вами приключилось? – уставился на него Виктор.

– Шлепнулся, что! Чертов гололед. Шел себе – и раз! – всеми четырьмя копытцами в небо! Еще повезло, что не сломал ничего.

– Я знаю одно чудодейственное средство: абсент с ромом и лимонным соком, – поделился опытом Шкварка-Биби, раскуривая носогрейку.

– Ага, чудо не заставит себя ждать: все мое семейство соберется на похороны, – буркнул Жозеф, не переносивший алкоголь.

Впятером, кряхтя и отдуваясь, они водрузили ящики один за другим на телегу. Жозеф, лишенный перчаток, при этом ругался почем зря, всех извещая о том, что у него началось необратимое окоченение пальцев. Наконец груз был готов к отправке, и першероны без особой охоты поплелись к набережной Вольтера.

Разгрузка прошла быстрее благодаря участию коллег и соседей Фюльбера – за дело взялись Жорж Муазан, тщедушный человечек лет сорока с воинственно выпяченным подбородком и в шляпе с фазаньими перьями, эксперт по книгам про охоту, и Люка Лефлоик, чудаковатый тип с пышной рыжей бородой и усами, за которыми не видно было даже носа. Не остались в стороне и два завсегдатая набережной букинистов: Гаэтан Ларю, обрубщик сучьев, служащий при муниципалитете, и сапожник Фердинан Питель. Виктор обратил внимание на обувь обрубщика сучьев – таким впечатляющим размером ноги среди его знакомых мог похвастаться разве что Рауль Перо.

И все было бы прекрасно, если б Жозеф в довершение своих бед не поранил средний палец, когда помогал крестному Фюльберу привинчивать к стойке металлическую скобу. Со всех сторон тотчас посыпались советы: «Надо продезинфицировать! Перевязать! Позвать врача! Хряпнуть абсенту с ромом!» Пока все говорили хором, столпившись вокруг невинной жертвы, Фердинан Питель медленно осел на тротуар.

– Ого, отрубился, что ли? – первым заметил это Шкварка-Биби.

– Просто день падений какой-то, – покачал головой Фюльбер Ботье.

Сапожник, щуплый молодой человек с мальчишеским лицом и копной белокурых нечесаных кудрей, уже пришел в себя и с трудом поднялся.

– Прошу прощения, не выношу вида крови, – пробормотал он, жестом показав, что все в порядке и ему нет нужды присаживаться на любезно предложенную табуретку.

– Ох и глубокая же рана! – напомнил о себе Жозеф. – Теперь работать не смогу.

Виктор перевязал ему палец собственным платком. Рауль Перо всех поблагодарил за помощь и предложил отметить новоселье в бистро напротив. Вся компания радостно согласилась, но тут заявился еще один обитатель набережной букинистов – о его приближении стало известно метров за десять по крепкой чесночно-сивушной вони. Здесь его все так и звали – Вонючка, а настоящего имени уже никто и не помнил.

– В бистро собираетесь? И вы угощаете, месье? – осведомился Вонючка. – Стало быть, вы новенький, номер одиннадцатый? Вот и славно, а я пятнадцатый, будет с кем поболтать. Между нами только мадам Бомон, но она больше по вязанию, книги ее не увлекают. А уж я-то знаю толк и в «альдах», и в «эльзевирах»![12] Справа от вас свободное место – будем надеяться, его вскоре займет истинный библиофил и букинист. Что замечательно, по этой набережной толпами ходят знаменитости. Вот взять хоть месье Анатоля Франса. Не правда ли, он чертовски шикарно выглядит в этой своей черной визитке и в галстуке а-ля князь Саганский[13]? А вот что прискорбно, так это то, что зимой соседние здания заслоняют солнце.

– Солнце? Где солнце? – оживился Люка Лефлоик.

Знакомство с Вонючкой существенно охладило пыл новоявленного букиниста Рауля Перо. Да и остальные в течение всего монолога медленно, шаг за шагом пятились в тщетной надежде спастись от источаемых номером пятнадцатым ароматов. Мимо, поджав хвост и таращась на Вонючку безумными глазами, протрусила собака.

– Так сбрызнем переезд или нет? – не выдержал Шкварка-Биби.

Рауль Перо незаметно для других сунул ему в кулак монету и шепнул, что просит выпить за его, Рауля, здоровье, но сам никак не может поучаствовать в пирушке – срочные дела зовут.

– Ну, тогда привет честной компании, – осклабился не слишком разочарованный Шкварка-Биби. – Мне тут еще одну дамочку со всеми пожитками и мебелями в Безон перевезти надо, а это не ближний свет. Н-но, красотки мои! Плюшка, Редиска, отчаливаем!

Першероны опять угрюмо и неспешно двинулись в путь.

– Какой съедобный транспорт! – прыснул Вонючка. – Что клячи, что возница! Так что же, никто не хочет пропустить по стаканчику? Ну, стало быть, я один пойду.

Когда он удалился, Жорж Муазан, с наслаждением вдохнув свежий воздух, обозрел горизонт:

– Как по-вашему, господа, будет снегопад?

Люка Лефлоик, заслуживший прозвище Бюро Прогнозов – за то, что бдительно подстерегал любое облачко, дерзнувшее обогнуть мыс острова Сите, – пристально изучил небо над правым берегом в том месте, которое он называл «Медоновой дырой»[14] и «лучшим небесным барометром».

– Едва ли, – вынес он вердикт. – Небо проясняется. И судя по тому, что на макадаме[15] уже заметны отпечатки следов – вот, глядите, – началось потепление. Уж доверьтесь моему чутью, друзья, придется нам всем вкалывать до вечера. А жаль, я бы горло промочил с удовольствием.

– У вас появились новинки? – оживился обрубщик сучьев и указал пальцем на укрытые зеленой тканью книги.

– О да, дорогой друг, и какие! – откликнулся вместо Лефлоика Жорж Муазан.

– Ну, вообще-то охота меня не слишком увлекает, – отвел глаза Гаэтан Ларю.

– И меня, – поддержал его Фердинан Питель.

– Погодите, милейшие, я вас такими диковинками побалую! И Фюльбер тоже вчера утром набил ящики книгами!

– Да и у меня найдется, чем вас порадовать. – Наконец-то и Люка Лефлоику удалось вставить словечко. Говоря это, он мимоходом задвинул подальше две бутылки бордо – так, чтобы они скрылись за приобретенными по случаю несколькими «шарпантье»[16].

Виктор и Жозеф распрощались со старыми и новыми знакомыми. Они уже сворачивали на улицу Сен-Пер, когда Виктор вдруг вспомнил, что у них в лавке закончилась оберточная бумага.

– Я быстро – закуплюсь на улице Мазарини и сразу вернусь!

– Ну да, – проворчал Жозеф, – бросьте смертельно раненного родственника погибать, наденьте ему ярмо на шею, заставьте его в одиночку открывать лавку! Отличный способ избежать ответственности и позволить себе сигаретку перед работой! Ну как, скажите на милость, я замки отопру покалеченной рукой? Это ж невозможно!

– Отважные сердцем не знают слова «невозможно»! – заявил Виктор и умчался прочь.

Коричневые башмаки спрыгнули с подножки омнибуса на Королевском мосту, пересекли проезжую часть и остановились у витрины книжной лавки Оноре Шампьона в доме номер 9 по набережной Вольтера. Это был удобный наблюдательный пункт – владельцу башмаков предстояло удостовериться, что объект на месте. И тот оказался на месте – рассыпался в любезностях перед очередным покупателем. Этот книготорговец жил как по нотам: приходил на работу рано, возвращался домой на закате и ни разу не отклонился от привычного маршрута и расписания. Некоторые стадные животные с тем же постоянством в один и тот же час идут на водопой и рано или поздно таким образом попадают в пасть хищнику. Руки в перчатках запахнули поплотнее полы плаща, и коричневые башмаки направились к выстроившимся у обочины фиакрам. На облучках кучеры в навощенных цилиндрах поджидали пассажиров…

На двери книжной лавки «Эльзевир» зазвенел колокольчик, и Жозеф, незамедлительно приняв скорбный вид, поплелся от этажерки к прилавку. Вошедший Виктор выложил перед коллегой здоровенный рулон оберточной бумаги и поинтересовался:

– Уже что-нибудь продали?

– Нет. Я очень страдаю, – сообщил Жозеф.

– Настоящее горе безмолвно[17].

– Ага, смейтесь, это ж не вам отрежут палец по случаю гангрены!

– Так загляните к Мелии – она вас подлатает. А потом отправляйтесь домой зализывать раны.

– Премного благодарен. К Мелии загляну непременно, домой отправиться и не подумаю.

– У нас тут маленькая неурядица. Поговорим, когда вернетесь от Мелии.

– Ну что там еще случилось? – сердито пробормотал Жозеф себе под нос, поднимаясь по винтовой лестнице на жилой этаж.

На кухне женщина средних лет с увядшим лицом и сединой в волосах готовила говяжье рагу под белым соусом.

– Elle me pigougne, cette baluche, es bеstia a paiar patenta[18], – ворчала она. Речь, конечно, шла о ее заклятой врагине Эфросинье Пиньо, которая, после того как Кэндзи Мори и Джина Херсон уехали отдыхать в Лондон, заставила Мелию каждый день готовить обед для Виктора и Жозефа.

Молодой человек без лишних слов сунул лимузенке под нос замотанный платком палец. Та фыркнула, размотала повязку и бесстрастно изучила царапину.

– Наложу вам мазь собственного изготовления: вазелин, мед и листья подорожника. Через три дня и следа не останется.

– Ай-яй! Щипет ваше зелье! Вы уверены, что оно поможет? Ай!

– Ну потерпите чуть-чуть. Qui chanta, son mal espanta!

– И что это значит?

– «Песенку спой – боль снимет как рукой!» Спойте что-нибудь, месье Пиньо.

– И что же мне спеть?

– Первое, что придет в голову. Вот увидите: запоете, и болеть перестанет.

Жозеф откашлялся и затянул:

Проснитесь, пикардийцы! Вставайте, бургиньонцы! Глядите – светит солнце. Весна – пора войны! Врагу задайте жару, Покройте себя славой. Бургундцы, пикардийцы, Вас ждем с победой мы![19]

– Ишь ты… – восхитилась Мелия. – А почему вы выбрали такую воинственную балладу?

– Потому что тот, кто захочет еще раз сделать мне больно, получит в глаз! – выпалил Жозеф, уже убегая на первый этаж. – Ну, Виктор, что у нас за неурядица?

– Я заметил пропажу. Вот тут, на полке, видите, пустое место? Между «Большим кулинарным словарем» Александра Дюма и «Физиологией вкуса» Брийа-Саварена не хватает одной книги.

– Какой? – спросил Жозеф, чувствуя, как сердце уходит в пятки.

– «Трактат о конфитюрах» тысяча семьсот пятьдесят пятого года. Первое издание, автор неизвестен. Тоненькая книжица, всего-то страниц пятнадцать, но стоит целого состояния. Вы ее никому не показывали?

– Нет-нет. У нас же как? Люди бродят по всей лавке, часами тут ошиваются, садятся, читают, в итоге не покупают ничего и, довольные, убираются восвояси. Чья это была блестящая идея поставить в торговом зале стол и стулья, а? Да еще телефон без умолку трезвонит, я уже упарился туда-сюда носиться, мечусь как проклятый, невозможно же за всеми уследить…

Жозеф замолчал и отвел взгляд. У него не хватило духу признаться, что на прошлой неделе он одолжил «Трактат» родной матушке. Эфросинья неожиданно увлеклась конфитюрами, и сын не смог отказать ей в просьбе. «Заберу книжку, тихонько верну на место, а Виктору скажу, что просто переставил ее случайно и забыл куда», – решил он.

– Не переживайте, Жозеф. Если «Трактат» украли, вор поспешит от него избавиться. Подежурите тут без меня до полудня? Я предупрежу нашего коллегу с улицы Понтуаз.

– Специалиста по кулинарным книгам? Нет необходимости. Найду я вам этот «Трактат» – наверняка же кто-нибудь взял его полистать, а потом засунул не на ту полку. Или его стащил какой-нибудь коллекционер. Тогда пиши пропало, можете хоть всех специалистов обежать – и следов не найдете…

– Жозеф, что бы вы ни думали, я не ищу предлога увильнуть от работы. Книгу нужно найти во что бы то ни стало, иначе Кэндзи из нас обоих сделает конфитюр. Так как вы себя чувствуете? Продержитесь тут без меня совсем чуть-чуть? Я быстро!

Глава третья

Воскресенье, 9 января

– День добрый, месье Легри.

– Приветствую вас, Альфонс. Переезжаете?

Высокий худой мужчина с пышными усами и бритым подбородком, облаченный в полосатый саржевый костюм, наблюдал за погрузкой вещей на телегу. Не успели соседи обменяться приветствиями, как на Виктора, проворно перебежав двор, набросилась мадам Баллю, вцепилась в рукав. Нынче консьержка дома 18-бис щеголяла в длинной холщовой блузе и галошах.

– О да, месье Легри, представьте себе: кузен Альфонс нас покидает, и не могу сказать, что скорблю по этому поводу! Уж понятное дело, что не этот дамский угодник тут стиркой, глажкой да готовкой для себя занимается. До сорока лет дожил, ума не нажил! Ну теперь-то у меня хоть свободное время появится. Этот дылда наконец-то возвращается бить баклуши в семейный пансион вдовы Симонэ на улице Виоле. Один из ее постояльцев, месье Фендорж, подыскал ему непыльную работенку. А я и довольна: займу снова мансарду на шестом этаже, которую вы так любезно мне уступили. Эй ты, бездельник, хватит уже там прохлаждаться, пока другие работают, вынеси-ка мусор мне, да поживее!

Альфонс Баллю повиновался, пробурчав Виктору:

– Видали? Это ж не баба, а генерал-полковник целый!

Виктор обогнул Школу изящных искусств и улыбнулся статуе Вольтера, закутанного на испанский манер в плащ (впрочем, с таким же успехом это мог быть домашний халат или римская тога).

– Какая встреча, мсье Легри! – грянул трубный глас.

На другой стороне площади Института Виктор увидел знакомую женскую фигуру впечатляющих габаритов: бесчисленные юбки и фуфайки делали ее еще внушительнее, соломенные волосы были собраны на макушке в замысловатую прическу. Ангела Фруэн зарабатывала на жизнь починкой тюфяков и матрасов неподалеку от моста Карузель и воспитывала троих детей – все семейство ютилось в крошечной квартирке на цокольном этаже дома по улице Ирландэ. Угрожающая внешность борчихи возмещалась в ней извечной приветливостью и услужливостью. Виктор помахал ей в ответ рукой и понаблюдал, как Ангела ловко катит перед собой раму на двух колесах, которая служила чесальщице для перевозки тюфяков, требующих набивки и штопки. Она остановилась поболтать с торговцем древними монетами, и Виктора вдруг осенило: нужно запечатлеть на снимках обитателей набережных – вот тема, не менее достойная, чем уходящий мир ярмарочных артистов, которому он посвятил весь прошлый год. В городе полторы с лишним сотни букинистов, большинство из них оккупировали левый берег Сены, от набережной Сен-Бернар до набережной Орсэ, а сколько еще мелких ремесленников можно встретить у реки…

Виктор никогда не признался бы самому себе в том, что этот фотографический проект сулит ему возможность достичь двух творческих целей, очень близких Таша: воплотить в образах собственные мечты и вдохновить чужие.

Набережная Вольтера постепенно оживала. Откуда ни возьмись, как черт из табакерки, появилась мадам Северина Бомон, закутанная в три вязаные шали, резвая дамочка лет шестидесяти, тощая и нескладная, как коза. На руках она носила митенки – чтобы удобнее было вязать нескончаемый шарф. Устроившись на складном стуле, обложившись клубками шерсти и приступив к любимому занятию, мадам Бомон то и дело оценивающе поглядывала на прохожих в надежде, что их соблазнят ее многочисленные сонники, «Язык цветов», «Наперсники любви», «Дамский и девичий оракул» или «Кулинарная книга горожанки».

Долговязый седеющий гражданин перегнулся через парапет, предварительно накинув на него платок, чтобы не запачкать черный бархатный костюм. Гражданина интересовали влюбленные парочки, которым холод ничуть не мешал любезничать и обжиматься у кромки воды в полной уверенности, что их никто не видит. Фюльбер Ботье, отвлекшись от своих нумерованных изданий, пергаменов, гримуаров и автографов – он нежно поглаживал переплеты и перекладывал листы у себя на стойке, – брезгливо поморщился при виде вуайера и принялся разглядывать его ботинки, зависшие в пятидесяти сантиметрах над тротуаром. Жорж Муазан в отличие от него с гражданином не церемонился – подошел, похлопал по плечу и указал на полицейского, замерзавшего на противоположном тротуаре. Гражданин поспешно слез с парапета, засунул платок в карман и обратился в бегство, освистанный Вонючкой, Фердинаном Пителем, Гаэтаном Ларю и Ангелой Фруэн.

– Какая гадость! – подвела итог Ангела.

– Ничего, теперь эта свинья не скоро вернется, у меня все записано, – заявил Жорж Муазан, помахав перед носом коллег зеленым блокнотом.

– Кстати, а что это вы днями напролет строчите в своей книжице? – полюбопытствовала Ангела.

– Не строчу, а веду подробнейшую хронику событий, милочка. Здесь зафиксировано все: погода, мои продажи, часы прибытия и ухода коллег и покупателей. Вот вы, к примеру, бродите тут уже уйму времени. Вам, что ли, работать нынче не надо? А вам, господин обрезчик сучьев? Да и вы, уважаемый сапожник, совсем позабыли о своих клиентах.

– Мои клиенты подождут, – пожал плечами Фердинан Питель.

– Ах, понятно, месье Муазан! Вы собираете материал для мемуаров! – воскликнул Люка Лефлоик. – А я-то думал, что вы составляете железнодорожный справочник.

– Да он же зловреднее фликов! – возмутился Гаэтан Ларю. – Вы подумайте: работаю я на сносе Счетной палаты – на ее месте, кстати, будут строить вокзал, – обрезаю сучьев сколько надо, дневную норму выполняю – и свободен, и никому не обязан отчитываться о своих перемещениях! А вы, стало быть, шпионите!

– Как вы полагаете, что у нас под ногами? – осведомился Жорж Муазан, пропустив упрек мимо ушей.

– Земля, что ж еще?

– Видите трещину сантиметров двух шириной посередине этой плиты? Так вот, перед вами вход в убежище крысы. А знаете, сколько у нее там детенышей? Семь! И я намерен разобраться с этими паразитами. Пара капель стрихнина – и прощай, любовь, прощай, жизнь!

– Что за гнусность! – выпалила Ангела Фруэн. – Вы отвратительны! Не трогайте бедных зверюшек, они никому вреда не причиняют!

– А чума? Вы об этом подумали?

– Сами вы чума! – вмешался Гаэтан Ларю. – Вот уж я тоже вам не позволю травить ядом несчастных животных, убийца! Только попробуйте – уши отчикаю садовыми ножницами, благо навык есть! Когда Счетную палату рушили, уж я насмотрелся, как оттуда изгоняют сотни невинных божьих тварей – кошек, куниц, кроликов, ужей. Я даже лису там видел!

Тем временем Люка Лефлоик на зависть соседям продал две гравюры благочестивого содержания. Гаэтан Ларю покосился на Фюльбера Ботье, снова взявшегося наводить порядок на своей стойке (там и так все было идеально, но Фюльберу, раздосадованному тем, что торговля совсем не идет, требовалось какое-нибудь успокаивающее занятие), и возвел очи горе:

– А вы всё книжки переставляете! У вас невроз, что ли?

– Я сортирую заказы, – буркнул отчаявшийся букинист. Нарастающее раздражение мог унять только стакан грога. Но прежде чем отправиться в кафе, он подергал за рукав Жоржа Муазана, который увлеченно вертел в пальцах перо – предмет не менее дорогой его сердцу, чем зеленый блокнот. – Когда вы уже наконец найдете то, о чем я просил? Когда рак на горе свистнет? Дело, знаете ли, срочное, а вы меня уже давно кормите обещаниями.

– Я ищу, дружище, ищу. И найду непременно. Оставлю у Лефлоика по дороге на вокзал, а с вами потом рассчитаемся. Один нотариус из Кана связался со мной и сказал, что мне отписана целая библиотека по завещанию. Жуткое везение! Я уезжаю завтра утром. Вернусь, наверное, на следующей неделе.

– Что ж, вам стоит поторопиться, потому что терпение мое не безгранично… Да перестаньте вы шамкать и причмокивать – это отвратительно!

– Я себе клык сломал. Дантист выдернул корень и поставил искусственный зуб на штифте, а он шатается – ужасно неприятно.

– Что за дантист? У меня кариес.

– Доктор Извергс. Принимает на улице Ренн, дом пятнадцать. Только сомневаюсь, что он станет возиться с вашими зубами. На вашем месте я бы сразу обзавелся вставной челюстью!

Они говорили слишком громко, как всегда, – Вонючка, Гаэтан Ларю, Фердинан Питель и Ангела Фруэн не упустили ни единого слова из этой перепалки.

– Я отлучусь ненадолго – извольте присмотреть одним глазком за моей стойкой, – бросил разъяренный Фюльбер Ботье Жоржу Муазану.

– Куда это вы намылились?

– Куда короли пешком ходят!

– Так уж и быть – одним присмотрю, но чтобы в оба глядеть – ни-ни! – рявкнул Жорж Муазан в спину Фюльберу – тот уже пробирался между фиакрами к кафе «Фрегат».

– Ну, дождя можно ожидать не раньше чем через два дня, зуб даю, – сообщил Люка Лефлоик, приложив руку козырьком ко лбу и вглядываясь в горизонт.

– С вами, конечно, хорошо, но у меня два матраса требуют починки, а все мои товарки уже за работой, – вздохнула Ангела Фруэн. – Что за жизнь – встаю ни свет ни заря, из-за того что детишкам нужно завтрак готовить, да и от улицы Ирландэ сюда путь неблизкий.

Под мостом чесальщицы уже вовсю набивали тюфяки водорослями и кресла конским волосом, но основная их работа заключалась в том, чтобы приводить в порядок старые матрасы. Сейчас одна из них откопала в слежавшейся шерсти набивки мужскую рубашку, и женщины, хохоча и побросав орудия труда, развлекались, обряжая в нее воображаемого щеголя.

Ангела схватилась за рукоятки своей импровизированной тележки.

– Салют честной компании. Кто со мной?

Жорж Муазан демонстративно отвернулся и принялся, покачивая драгоценным пером, обозревать ряды книг на своих полках. Ангела недобро на него покосилась:

– Этот паршивец считает себя важнючим барином! Понадергал себе перьев из петушиных хвостов и таким же петухом разгуливает!.. Ну вот, вспомнила некстати своего муженька-мерзавца. Знаете, как он с крысами расправлялся? Головы им отрубал сапожным резаком!

– Он у вас, что ли, сабо мастрячил? – уточнил Фердинан Питель.

– Точно. Вы же в этом понимаете, да? Негодяй бросил нас полгода назад, этот резак – все, что нам с малышами от него осталось. Далеко мы пойдем с таким-то богатым наследством.

Ангела направилась к лестнице, ведущей на берег, и Гаэтан помог ей спустить тележку по ступенькам. Он хорохорился и делал вид, что никуда не торопится, но на самом деле опасался взбучки от начальства за опоздание на строительную площадку, разбитую на месте снесенной Счетной палаты.

– А известно ли вам, что в начале улицы Бак некогда стояла казарма серых мушкетеров? Наш «Фрегат» увековечил память о самом что ни на есть настоящем фрегате, который был в давние времена пришвартован у Королевского моста и служил водолечебницей. Потом он сгорел, остов отогнали к набережной Жавель, а после и вовсе распилили. Да-да, любезный месье, тут кругом сплошь исторические достопримечательности! – просвещал владелец заведения какого-то англичанина в клетчатом костюме.

Фюльбер, пристроившись у витрины, откуда удобно было наблюдать за происходящим на набережной, поморщился: только что в кафе «Фрегат» заявился Фердинан Питель и нарушил его уединение.

– А это тоже историческая достопримечательность? – Сапожник насмешливо кивнул в сторону невероятно толстой женщины в красном фартуке. Она протискивалась между столиками с подносом.

– Что закажете, месье Ботье? – осведомился хозяин кафе, подошедший к ним.

– Горячий чай с ломтиком лимона. И добавьте туда много-много рома.

– А вы чего изволите, месье Вольтер? Да-да, вы на него ужасно похожи – его всегда изображают древним старикашкой, но у вас в точности такая же шустрая любопытная мордаха. Я ненароком услышал, как вы отозвались о моей жене, и должен заметить: не стоит смеяться над чужой внешностью. На вашем месте я бы побеспокоился о своей собственной. При таком хилом телосложении примете эдак ненароком на пустой желудок капельку красного винца – и пиши пропало. Видал я, как вы нынче утром на набережной в обморок грохнулись. Может, вам крепкого кофе подать?

– Подайте, – буркнул Фердинан Питель. – И извиняюсь за шутку – глупо, конечно, было с моей стороны.

Вскоре перед Фюльбером Ботье уже стоял исходящий паром стакан. Фюльбер с наслаждением понюхал грог.

– У меня невралгия, а это отличное лекарство, – объяснил он сапожнику.

Потягивая напиток, букинист не спускал глаз с коллег на набережной. Лефлоик ухитрился продать еще одну гравюру и сейчас с важной миной заворачивал ее в полосу литературного журнала «Жиль Блаз». Несколько прохожих столпились у стойки Муазана.

– А она тут что делает?! – вдруг воскликнул Фердинан Питель.

– Кто? – Фюльбер Ботье отодвинул подальше занавеску. На противоположном тротуаре с Жоржем Муазаном беседовала светловолосая женщина. – Хороша! – оценил он. – Одалиска, сбежавшая с полотен Энгра и Делакруа.

– Э, полегче! – возмутился Фердинан. – Это ж моя тетушка!

– А что я такого сказал? Энгр и Делакруа – великие художники. Ваша тетушка увлекается охотой?

– Вот это вряд ли. Задерните занавеску, не хочу, чтобы тетушка меня заметила. Имейте в виду, месье Фюльбер: мужчины ее не слишком интересуют. Впрочем, все женщины такие – им дела до нас нет.

– Странное у вас мнение о слабом поле, – хмыкнул букинист. – Я-то думал, вам достаточно свистнуть – и любая красотка упадет в ваши объятия… Ну полно, полно, не хмурьтесь, я просто вас подначиваю. Однако согласитесь: без женщин нам, мужчинам, в этом мире и делать было бы нечего… О, ваша тетушка уходит, вы спасены… Черт! Вот и у Муазана первая прибыль, если так пойдет и дальше, мне останется только чмокнуть старушку в зад!

– О, месье Ботье, как вам не стыдно! – возмутилась проходившая мимо толстуха, жена хозяина.

– Ничуть не стыдно, мадам Аглая, это всего лишь профессиональный жаргон: на языке букинистов «чмокнуть старушку в зад» означает, что не удастся выручить за день ни гроша… Нет, вы только посмотрите! Этот гнусный Муазан еще хвастается всем своей удачей! Вон, записывает в дурацкий блокнот, что сбыл с рук какую-то ерунду, и всем в нос этим блокнотом тыкает. Можно подумать, он огреб целое состояние!.. Ха, беда не ходит одна – глядите, еще и эта буланжистка[20] заявилась!

– И верно, Филомена, в затянувшемся девичестве Лакарель! – прищурилась толстуха, всматриваясь через витрину. – Не то занятие себе в жизни выбрала. Ей бы в «Ла Скала» или в «Батаклане»[21] петь!

– Что верно, то верно. Ужасная зануда! Все уши нам прожужжала этим своим «Возвращением с парада»[22], – поддакнул Фюльбер. – Совсем помешалась на генерале Буланже, мир его праху. Впрочем, мне грех жаловаться – эта клиентка меня порой спасает от безденежья, – признал он. – Черт побери, ущипните меня – я сплю и вижу кошмарный сон: она покупает книгу у Муазана! Глядите, глядите, этот негодяй аж приплясывает от радости! А она-то, она – даже не остановилась у моих ящиков!.. Всё, ушла… Ой, караул, Муазан идет сюда!

Жорж Муазан вошел в кафе, одарил мадам Аглаю довольной улыбкой и направился прямиком к соседу по набережной.

– Ваше отсутствие пошло мне на руку – я продал кучу «кирпичей» по двадцать су. Так что теперь при деньгах, но ужасно продрог, и еще мне нужно удовлетворить естественные потребности. Вас не затруднит вернуться на рабочее место и присмотреть за хозяйством?

С этими словами Муазан устремился в глубь кафе, к уборной.

– Я его когда-нибудь удавлю! – процедил сквозь зубы Фюльбер, поднимаясь из-за столика.

– Уходите? Я с вами! Еще не надышался воздухом свободы! – вскочил вслед за ним Фердинан Питель.

– Увы, дышите без меня – я сворачиваюсь на сегодня. Похоже, клиентура решила меня разорить.

– Но ведь всего-то два часа…

– Тем более нечего мне тут делать. Нужно еще рассортировать издания на складе.

Едва за букинистом закрылась дверь кафе, из уборной появился еще более довольный Жорж Муазан:

– Что-то Фюльбер нынче не в духе. Уж не завидует ли он моей сегодняшней удаче?

Сапожник пожал плечами, расплатился с хозяином заведения и ушел, не попрощавшись.

Мглистый вечер воцарился на набережных, выгнал из-под мостов чесальщиц с их тюфяками-матрасами. Вдоль кромки воды в полном молчании пробиралась ватага клошаров, выискивая местечко поуютнее для ночлега. Несколько влюбленных парочек еще миловались на берегу, таясь от любопытных взоров, да собачий парикмахер пока не закончил стрижку последнего клиента-пуделя. Букинисты сворачивали торговлю. Люка Лефлоик раскланялся с Гаэтаном Ларю, который отправлялся домой, на площадь Каира, и сам уже собрался вернуться в скромную квартирку на Монмартре рядом с парком омнибусов.

– Вот вы всегда в курсе новостей. Не слыхали, что там с нашим переселением на правый берег? По-прежнему идут разговоры? – остановил Гаэтана Жорж Муазан.

– Я с тутошними подрядчиками не то чтобы накоротке. А вот про своих знаю: деревья, спиленные вокруг Счетной палаты, выставлены на продажу. Их, между прочим, сто сорок девять – это три десятка кубических метров древесины! Неплохо кто-то наживется, а? Сейчас все работы пойдут со свистом – вокзал на этих руинах нужно достроить ко Всемирной выставке тысяча девятисотого года. – И, оставив двух букинистов в неизвестности, обрезчик сучьев растворился в тумане.

Жорж Муазан и Люка Лефлоик обреченно вздохнули, закрыли и заперли стойки, на том и распрощались.

Специалист по охоте свернул на извилистую улицу Бак. Он любил пройтись тут в поздние часы, когда торговцы зажигают огни и витрины лавочек приветливо светятся в темноте. Один антикварный магазинчик всегда привлекал его особое внимание – если сегодняшнее везение не закончится и сладится еще одно дельце, вскоре он определенно сможет позволить себе прикупить восхитительный палисандровый шкаф, о котором давно мечтает. Постояв у витрины, Жорж Муазан отправился дальше, не заметив, что следом за ним устремилась тень в коричневых башмаках.

А все-таки ловко он заморочил голову этому олуху Фюльберу Ботье! Если олух думает, что его просьба будет выполнена, он сильно ошибается. Неделя в отлучке по делу о библиотеке – а по возвращении можно будет сделать вид, что запамятовал о своем обещании.

С такими мыслями Жорж Муазан равнодушно, как всегда, миновал церковь Святого Фомы Аквинского, свернул налево и направился к бульвару Сен-Жермен, по которому, увязнув в гомонящей суетливой толпе парижан, медленно ползли омнибусы, брички и прочие транспортные средства. Высокие здания сияли витринами дорогих магазинов, перед ними выстроились киоски, обклеенные рекламными афишами. Террасы кафе холодным вечером мало кого соблазнили – лишь кое-где за бокалом вермута под тентами сидели люди в шубах и пальто с меховыми воротниками.

Ливень – снег вперемешку с дождем – располосовал ореолы фонарного света. Бульвар переливался огнями. Горящие свечи, керосинки, газовые и редкие электрические лампы сияли в окнах. Трамвай заскрежетал по мокрым рельсам, на мгновение нацелив красный глаз на букиниста. Жорж Муазан подкрутил ус, покосившись на красотку, которая спешила домой, поскорее укрыться от непогоды, и зашагал к улице Ренн. Рядом с домом на углу бульвара Сен-Жермен высился монументальный портал, оседланный огромным бронзовым драконом, – все, что осталось от особняка, некогда стоявшего напротив улицы Святой Маргариты, переименованной позднее в улицу Гозлен. По легенде, святая в свое время укротила крылатое чудовище, навострившееся ею пообедать. Через портал можно было попасть в тесный проход между бакалеей и винной лавкой; он выводил на двор, который окружали ветхие домишки, украшенные средневековыми скульптурами; на скульптурах гирляндами разлегся снег, и не думавший таять. Прямого пути с улицы Ренн сюда не было, и хотя этот заброшенный уголок принадлежал ей, он разительно дисгармонировал с массивными зданиями, оборудованными всеми удобствами современной цивилизации.

Здесь, на отшибе, было царство жестянщиков, слесарей и лудильщиков. На замшелой брусчатке стояли их лавочки; темные лестницы вели в жилые помещения; на ступеньках притулились горшки с цветами, побитыми морозом. Под нишей с образом Святой Девы несколько старух в вязаных фуфайках штопали носки. Одна из них попыталась всучить Муазану пучок сельдерея – он оттолкнул ее руку ладонью. Дождь усилился, женщины разбрелись по домам. Оставшись в одиночестве, Жорж Муазан направился к кривой лачуге, на двери которой висело объявление:

Сдаем комнаты

горничным и поденщицам

в квартире № 3

Первый этаж занимала скобяная лавка, чей владелец был потомком тех, у кого в 1830 году восставшие закупались кирками и железными прутьями, чтобы вступить в бой с монархией[23]. Вокруг не было ни души, колыхалась пелена дождя, скрадывая городской шум и сгущая подступающую ночную тьму.

Муазану оставалось пройти дюжину метров, когда он услышал за спиной поскрипывание. Букинист замер, прислушиваясь, двинулся дальше и уже собирался переступить порог подъезда, когда поскрипывание возобновилось. Он резко обернулся, различил краем глаза скользнувшую по двору тень и оцепенел от страха.

– Кто здесь?

Прошелестели шаги.

– Ах, это вы! – с облегчением выдохнул Муазан. – Как вы меня напугали!

– Это я. Он отдал ее тебе?

– Кто? Что? Простите?..

– Ты прекрасно понял, о чем я, дружище. Он тебе ее отдал, твой поставщик, тот самый, который недавно сыграл в ящик?

– Ничего не понимаю… Что за ящик? Какой поставщик?

– Состен Ларше. Живодер с улицы Гранж-Бательер – это прозвище тебе о чем-нибудь говорит? Так вот, он дуба врезал. Сдох.

– Ларше умер? Вы шутите?

– Ты что, газет не читаешь? Подумать только, ведь она была почти что у меня в руках, еще немного, и… Уж я-то знаю, как ею воспользоваться…

– Да о чем вы толкуете, в конце концов? Кто – она?

– Стало быть, хочешь услышать, как я назову вещи своими именами? Не кто, а что. Тоненькая рукописная книжица – велень и тряпичная бумага, красно-голубой марморированный переплет. Я знаю, что она у тебя: Ларше перед смертью кое-что выболтал.

– Что выболтал?

– Твое имя, дурень! Память-то напряги. За неделю до дня святого Сильвестра ты явился к Ларше и захапал то, что должно принадлежать мне.

– Ничего я не захапал! Я купил у него стопку гравюр с охотничьими сюжетами и старые документы, завернул все это не глядя…

– Ну конечно! Я давно за тобой слежу. Мне даже удалось перетряхнуть всю твою макулатуру на набережной – там нет того, что мне нужно. Ты, часом, не продал ее той жирной корове?

– Макулатуру? Какой корове?

– Как мило! Может, хватит валять дурака? Ты продал книгу сумасшедшей корове с улицы Пьера Леско. Не делай вид, что не знаешь ее – она вечно пасется у твоей стойки.

– Уверяю, вы ошибаетесь…

– Лжец! Довольно отпираться – ведь продал? Тебя же ничего, кроме прибыли, не волнует, верно?

Старая торговка овощами, обитательница квартиры на первом этаже, не упустила ни слова из этого разговора. И ровным счетом ничего не поняла. Ей очень хотелось послушать и дальше, чтобы разобраться в деле, но тут как раз кот потребовал ужин, и старухе пришлось покинуть сторожевой пост за полосатой занавеской.

Именно в этот момент заостренный металлический прут вонзился в грудь Жоржа Муазана и прошел насквозь. На лице букиниста отразилось изумление, он пошатнулся, упал и больше не двигался.

Прут резким движением выдернули из трупа, вытерли платком и бросили на груду металлолома – туда, откуда его и позаимствовали чуть раньше. Две руки проворно ощупали одежду убитого, вытащили из его карманов связку ключей, бумажник и блокнот, затем ухватили труп под мышки и поволокли к подъезду. С нескольких попыток был подобран нужный ключ, замок щелкнул, тело Жоржа Муазана исчезло в глубине квартиры, и дверь захлопнулась.

Когда старуха вернулась к наблюдательному пункту у окна, двор был пуст. Кот невозмутимо дожевывал ужин.

Глава четвёртая

Ночь с 9-го на 10 января

Покинуть квартиру Муазана сразу не получилось – пришлось дожидаться, пока старуха наговорится с котом и закроет ставни. Обыск в жилище букиниста ничего не дал: книги, в основном посвященные охоте, гравюры, несколько нотариальных документов времен Первой империи…

Отблески пламени свечей плясали на зеленом блокноте, связке ключей и бумажнике, разложенных на каминном колпаке. В бумажнике нашлись разрешение на букинистическую торговлю на набережной Вольтера, счет за квартиру, фотография – трое мужчин и две женщины за столиком на террасе кафе «Фрегат», – железнодорожный билет до Кана в вагон третьего класса.

Зеленый блокнот оказался новеньким – исписаны были только первые три страницы:

26 декабря 1897 г. Был у этого пройдохи Ларше. Выгодная сделка: за девяносто франков приобрел миленький манускрипт (велень и тряпичная бумага, четыре листа можно датировать XVI веком) – для моей постоянной клиентки, а также – редкостная удача – две раскрашенные вручную гравюры из «Естественной истории обезьян и лемуров» Жан-Батиста Одебера. Определенно Живодер в этом ни черта не смыслит. Остальное – дешевка, можно сбыть Вонючке.

6 января 1898 г. Мадам Лакарель явилась на встречу вовремя. Никаких затруднений с продажей манускрипта – рассчиталась на месте и сполна. Еще продал г-ну Лебо гравюры из Обера. В итоге не просто вернул свое за все купленное у Ларше, но и получил прибыток сорок пять франков. Холод страшный. Ночью и вовсе мороз трещал. Сегодня с трудом отпер обледеневшие замки.

8 января . На набережной суматоха – у нас появился новичок. Нужно удвоить бдительность: он бывший флик. Завтра уезжаю в Кан, пробуду там четыре-пять дней. Ботье и Лефлоик обзавидовались. Фюльбер донимает меня требованием достать ему ту диковинку – ничего, пусть помучается, так ему и надо. А Ангела Фруэн пусть лучше свои матрасы штопает. Несколько дней без коллег-соседей и прочих бездельников – это счастье! По возвращении займусь истреблением крыс.

Нужны были неопровержимые доказательства – и вот пожалуйста, на серебряном блюдце с золотой каемкой! Как просто все оказалось… Если намеки, разбросанные в этом дневнике, не обманут, драгоценный манускрипт скоро выдаст свою тайну.

«За дело. Спрятать труп Муазана… Раньше чем через неделю его никто не хватится… Надобно хорошо продумать тактику… Они у меня все еще попляшут!»

Понедельник, 10 января

Филомена Лакарель без устали благодарила Провидение за ниспосланный два года назад ее кузену Антуану удар. У бездетного вдовца не было других наследников – все досталось ей. Заслуженное вознаграждение за десятилетия скорбного труда, когда Филомена зарабатывала на жизнь, прибираясь в квартирах нечистоплотных, но состоятельных горожан. Продажа недвижимости кузена обеспечила ей возможность обзавестись скромным особнячком в центре Парижа и потворствовать своим увлечениям, в числе которых были карточные игры, конфитюры и генерал Буланже. После уплаты долгов покойного кузена у Филомены из его имущества осталась целая груда букинистического мусора: распотрошенные книги, гравюры, побитые молью тряпичные переплеты. Все это ей удалось сбыть книготорговцам и библиофилам. В итоге бывшая домработница в свои пятьдесят семь лет наконец-то зажила так, как ей всегда мечталось: теперь она могла беспечно проводить дни, сплетничая за рюмочкой настойки с подружками на Центральном рынке, слоняясь по набережным Сены в поисках новых рецептов конфитюров у букинистов или редких документов и статей, касающихся ее кумира, генерала Буланже. А два раза в месяц она сражалась в карты с неким торговцем канцелярией вразнос по прозвищу Амадей.

Когда погода благоприятствовала, Филомена часами болтала с Севериной Бомон, букинисткой, на набережной Вольтера. Сидя на складных стульчиках, две товарки, разделявшие одни и те же увлечения, дружно высмеивали Бони де Кастеллана[24], нынешнего любимчика всей дамской половины общества, и оплакивали кончину генерала Буланже, совершившего самоубийство на могиле своей любовницы в Икселе в 1891 году. Как можно было не позволить этому герою спасти Францию?!

Филомена вставала в пять утра – это было ее незыблемое правило еще с трудовых времен. Быстренько умывшись и пройдясь расческой по седеющим волосам, сегодня она облачилась в любимое драповое платье цвета лаванды. От корсета Филомена давно отказалась – в нем невозможно было дышать. Но она же не виновата, что с возрастом ее пышные формы сделались только пышнее… Надев лакированные кожаные галоши с побитыми задниками и мысками, толстуха внимательно изучила свое отражение в зеркале. Забавное сочетание: элегантный наряд и видавшие виды галоши. Но тут уж ничего не поделаешь – отекшие ноги Филомены предпочитали удобную, разношенную обувь.

«Я похожа на бочку. Ба! Что за печаль? Главное – это бодрость духа, воля к жизни и стойкость перед лицом превратностей судьбы!»

Филомена засыпала в кормушки попугаев зерно, купленное в прошлое воскресенье на птичьем рынке, и устремилась на кухню. В доме было холодно, приходилось постоянно топить печку, и сейчас, накормленная несколькими лопатками угля, она весело затрещала огнем. Дальше надо было помолоть кофе и поставить на плиту кастрюльку с водой. Пока вода закипала, Филомена принесла из спальни «Малый оракул, дамский наперсник» – издание расширенное и дополненное, раздобытое накануне у Северины Бомон, – и открыла его на странице с вопросами:

Скоро ли я выйду замуж?

Будет ли мой муженек красавцем?

Должна ли я дать ему… то, что он хочет?

Кто из нас умрет первым?

Кончиком ножа она наугад ткнула в одну из букв, представленных в таблице.

«Так-так, вопрос 1, ответ S… „Ты встретишь его нынче вечером!“ Ах! Это же слишком скоро, я еще не готова расстаться с девичеством! Ой, вода, вода вскипела и собирается впасть в океан!»

Филомена поспешно перелила содержимое кастрюли в кофейник с молотым кофе, стоявший на лоскутной прихватке. Через несколько минут черная ароматная жидкость уже была в чашке.

«Что-то я в последние месяцы совсем забросила уборку, особенно в комнатах на этом этаже. Ужасный кавардак! Впрочем, ко мне никто не заходит, да и этот таинственный незнакомец, которого мне сулит оракул нынче вечером, вряд ли сюда заглянет. Не очень-то ты мне и сдался, красавчик, Филомена вдоволь горя нахлебалась с вашим отродьем, уж повидала таких, как ты, мужиков, хватит с меня! А на днях, ежели не передумаю, найму надомницу, благо средства позволяют. Что-то у меня поясница разламывается все время… Да уж, можно сказать, домработница разучилась делать домработу!»

Филомена фыркнула и принялась за кофе, попутно жуя тартинку и глядя на гравюру в рамке. На гравюре был изображен генерал Буланже верхом на боевом коне.

– Привет, Жорж. Ты один для меня свет в окошке, шалунишка! – бодро повторила толстуха ритуальную фразу.

Надев шерстяное пальто, шапку и шарф, Филомена Лакарель, готовая к сражению с северным ветром и ледяным дождем вперемешку со снегом, покинула домик на улице Пьера Леско.

Мнимый слепой, прозванный коллегами-попрошайками с паперти церкви Святого Евстахия «папаша Гляди-в-Оба», уже занял рабочее место на ступеньках, пристроив на коленях деревянную плошку для подаяния. Единственной защитой от ледяного ветра ему служили литр красного и большой деревянный щит с прикнопленными объявлениями. Эти исписанные от руки бумажки он читал в который раз, чтобы скоротать время.

– Басонщик наймет подмастерье, разносчика заказов, подручную швею-жилетницу, обшивщиков шнуром… Требуются официант, умеющий открывать устрицы… кучер… девицы от тринадцати до пятнадцати лет помощницами в плиссировочную мастерскую, жалованье один франк за… Рабы, вот кто вам требуется, ага, бессловесные твари, которых, ежели что, можно на улицу вышвырнуть. Да здравствует вольный труд!.. Черт, бочка в галошах катится, сейчас опять начнет полоскать мне мозги своим Буланже! – Папаша Гляди-в-Оба торопливо подвинулся поближе к своим.

Филомена Лакарель тоже заинтересовалась объявлениями.

– Устрицы – фу, какая гадость, желе, только соленое. И проку от них никакого: сколько ни съешь – не наешься. Эй, папаша Гляди-в-Оба, как нынче денёк, задался с утра? – крикнула она нищему.

Тот поежился и вздохнул:

– Ох, и не спрашивайте, как мыкал горе, так и мыкаю. Все святоши – сквалыги редкостные, а благословениями я уже сыт по горло. Только ими и сыт, ага. Эх, беда-огорчение… Жалкий я, несчастный, жертва злой судьбы!

– Ничего, народ пойдет с вечерни, и воздастся вам. А пока вот кладу вам два су, припрячьте их поскорее. И не теряйте веры! Господь всем нам посылает испытания, вы только вспомните бедного генерала Буланже – он, между прочим, умер, а вы-то живехоньки.

– Да уж, повезло мне сказочно, – пробормотал папаша Гляди-в-Оба.

– Когда почувствуете, что вера вас покидает, напойте «Возвращение с парада» – это придаст вам бодрости!

Филомена вошла в церковь, под величественным сводом которой всегда чувствовала себя карлицей. Ее восхищал настенный декор этого храма, но еще больше захватывала воображение гробница Кольбера[25]. Напротив нее Филомена и преклонила колени, напевая под нос любимую песню:

Мы идем дружно, в ряд, В Лоншан на парад, Каждый весел и рад, И ликуе-е-ет…

Она от всего сердца возблагодарила Кольбера и Буланже за то, что ей предоставилась возможность списать восхитительные рецепты из «Трактата о конфитюрах», одолженного Эфросиньей Пиньо, поднялась, осенила себя крестным знамением и направилась к клиросу поставить свечи за упокой кузена и генерала Буланже. После этого Филомена распростерлась у подножия статуи Богородицы.

– Радуйся, Мария, благодати полная[26]…

Дальнейший текст молитвы перемешался у нее с наставлениями, почерпнутыми в рецепте по приготовлению конфитюра из кураги:

– Вымачивать несколько часов два килограмма кураги в четырех литрах воды, благословенна Ты между женами , перелить воду и пересыпать фрукты в котел с тремя килограммами сахара, благословен плод чрева Твоего , когда сироп закипит, да приидет царствие ваше , дать остыть и переложить в горшочки, аминь . Прости, Пресвятая Дева, конфитюры – мой маленький грех, на ближайшей мессе непременно прочитаю «Аве» десять раз, молись за нас, грешных …

Коричневые башмаки обошли вокруг кропильницы. Двое прихожан в полуобморочном состоянии замерли у клироса, а на входе вокруг церковной кружки для пожертвований бродил нищий старик, притворявшийся слепым. И буланжистка тоже была здесь, в глубине храма…

Наконец Филомена выбралась на свежий воздух и вскоре окунулась в шумную суету Центрального рынка. Повозки деловито разгружались у павильонов Бальтара[27], внутри которых шла бесконечная пляска святого Витта: метались разносчики, катились в разных направлениях повозки, чьи владельцы торопились выстроить на них пирамиды из лука-порея и пастернака. Морковная гора перекрыла один из проходов, послужив причиной яростной ссоры двух торговок, и те в свою очередь создали неслабый затор, побросав пустые ящики из-под овощей. Цветная капуста захрустела под копытами проходившей мимо лошади, торговки осатанело швырялись оскорблениями, и дело уже близилось к рукоприкладству. Ссорой воспользовался шустрый парнишка, чтобы стянуть цикорий, но одна из скандаливших кумушек поймала воришку на месте преступления и задала ему трепку, после чего скандалистки неожиданно для всех помирились и отправились скрепить дружбу стаканчиком вина в местном кабачке.

Филомена с трудом пробиралась среди скалистых отрогов из репы, тыквы и картошки. Она в жизни не видела моря, но ей казалось, что ее подхватила гигинтская разноцветная волна и качает на спине, одурманивая жаркими ароматными испарениями. Откуда-то потянуло потажем[28].

«Ну и сборище! – подумала Филомена. – Сдается мне, что по сравнению с этой толпой в отрепьях Двор Чудес был прямо-таки благородным собранием!»

Бездомные и прочие горемыки толкались вокруг разносчиц горячего бульона – те порой проявляли милосердие и давали кому-нибудь зачерпнуть из котелков бесплатно.

Коричневые башмаки поскользнулись на промасленной бумаге, но тотчас продолжили путь по стопам упитанной дамочки. Та, покачивая пустой плетеной корзинкой, как раз протискивалась между крепостным валом лука и тыквенной стеной.

– Зелень зеленющая! Нежнейшая зелень! – надрывался огородник.

– Кресс-салат, шесть су за пучок!

– А вот кому португальских апельсинов?!

– Сыры из Бри! Они тают во рту – вы таете от удовольствия! – попытался влезть на чужую территорию бродячий молочник, но был тотчас изгнан королями фруктов и овощей.

– Ишь, глянь, Матюренша, кто пожаловал! Гостья прямиком к тебе – вон она, мадам Кро-Маньон собственной персоной! – заверещала девица в фуляровом платке с васильками, подравнивая горки черной редьки и лука-шалота.

Ее соседка, здоровенная матрона с хитрецой в глазах и носом-кнопкой, торговка сушеными фруктами, фигами, финиками, орехами и семечками, сердито пожевала губами.

– Вот уж принесла нелегкая. Опять будет рассказывать, как она нос к носу столкнулась с кроманьонским покойником в доисторической хижине, построенной для Всемирной выставки восемьдесят девятого года[29]! Ежели она думает, что я поверю в эту байку ни за понюшку табаку…

– Не за понюшку табаку, а за твои орехи грецкие да лесные – накупит же опять целую гору! – рассудительно заметил мальчишка в вязаной фуфайке и тотчас получил от матери подзатыльник.

– Ой, мадам Матюрен, за что вы так малыша-то? Он у вас всегда такой вежливый! – вступилась за ребенка Филомена Лакарель, как раз подошедшая к прилавку.

– Вежливый, скажете тоже! Бесенок в ангельском обличье! Чертов постреленок загонит меня в могилу раньше срока. Гастон, паршивец, не трогай кошку, блох наберешь! – набросилась было матрона опять на сына, но тотчас разулыбалась: – Чего изволите, мадам Лакарель?

– Два кило кураги… Ах да, и еще каштанов.

– Ха, уж тут полно любителей таскать каштаны из огня, каждый барыга обжулить норовит, – бросил сутенерского вида хлыщ в модном галстуке, проходя мимо под ручку с проституткой, у которой было бледное лицо морфинистки.

Мадам Матюрен показала ему в спину неприличный жест:

– И всякой швали тут тоже хватает! Не ворье, так кукисты одолевают, спасу от них нет!

– Кукисты? – удивилась Филомена незнакомому слову.

– Ну да, заморские богатеи, у которых денег куры не клюют, а заняться нечем, вот они и шляются по всему миру стараниями агентства Кука. Англичашки в основном валом валят. В ушах звенит от этих их «гарден-патис», «файв-о-клоков» и «коктейлей», и кажется, что ты тут не на хлеб зарабатываешь в поте лица, а так, для местного колорита поставлена.

Когда корзина наполнилась курагой, каштанами, яблоками и тыковками, Филомена почувствовала в полной мере не только вес покупок, но и бремя прожитых лет. Идти стало тяжело, она пыхтела и задыхалась. Пришлось остановиться отдохнуть у фонтана Уоллеса, на котором поблескивал иней. Неподалеку местный комиссионер делился опытом с двумя фермерами, еще не получившими место на рынке; уличные девки заманивали мужчин, имевших неосторожность свернуть с Больших бульваров. Филомена поежилась от холода и немного погрелась у жаровни, стоявшей рядом с мешками, откуда шустрые воробьи таскали чечевицу. Потом понаблюдала за маневрами инспектора в штатском, обхаживавшего одну из проституток – фитюльку с овечьими глазками и ротиком-сердечком. «Должно быть, эта крошка сбежала от докучливых родственников – каких-нибудь старьевщиков или торговцев искусственными цветами, которые вынуждали ее заняться семейным делом. Нарвалась на сутенера, и вот…» – подумала Филомена.

У металлической колонны подручный мясника беседовал с лудильщиком, заблудившимся на огромном рынке.

– …Да наплевать мне на всю эту социальную справедливость и борьбу за правое дело, – делился соображениями лудильщик. – Хочу – работаю, хочу – не работаю, такой вот жизненный выбор.

– И у меня вроде того, – кивал подручный. – Ну ее, эту мясную лавку. Продам со склада партию шнурков, которая мне в наследство от дядюшки осталась, а потом подумываю…

Филомена Лакарель с корзинкой поплелась дальше привычным маршрутом, свернула на улицу Бальтара – в проход между павильонами Центрального рынка. Переулки вокруг церкви Святого Евстахия потихоньку оживали.

– Прохладно что-то сегодня, да? – бросила она овернцу, которого и не видно было за выставленными на продажу бутылями красного вина.

– Так ведь и к лучшему, – отозвался овернец. – После теплой-то зимы весна бывает холодная.

– Что верно, то верно, – пробормотала Филомена, отпирая дверь своего дома. – Все ж таки до чего мне повезло – отхватила себе эти хоромы! Благодарность моя покойному кузену не иссякнет. Спасибо тебе, кузен Антуан, что преставился! Уф, добралась наконец, спина разламывается…

Она водрузила корзинку на кухонный стол и налила себе стаканчик хереса – роскошь, о которой в прежние времена могла только мечтать.

«Ну вот и отогрелась, дома-то теплынь. Ох, я совсем без сил, но отдыхать не время – за дело, за дело!»

Филомена уселась на табурет возле печки и открыла одну из своих драгоценных поваренных книг.

«Нуте-с, с чего начнем? Конфитюр из каштанов? Так-так… Снять первую шкурку. Выварить в кипящей воде, в эмалированной кастрюле с крышкой. Снять вторую шкурку. Взвесить одинаковое количество сахара и каштанов. Добавить стручок ванили… Вот незадача, ванили-то у меня нет… Так, а что с тыквой? На три килограмма хорошо очищенной тыквы добавить два с половиной килограмма сахара и стручок ванили… Определенно ваниль – главный ингредиент. Ну вот, ни дня без огорчения, придется заняться курагой».

Коричневые башмаки обошли вокруг особнячка, отделенного узким проходом от соседних зданий побольше. Единственный способ попасть внутрь, не привлекая внимания, – воспользоваться стеклорезом, чтобы открыть окно спальни, выходящее на задний двор.

Свинцово-серые тучи в небе так тесно прижались друг к другу, что в окрестностях воцарился сумрак.

Два попугая всполошенно запрыгали с жердочки на жердочку в золоченой клетке, когда мимо них по ковру неслышно прошагали коричневые башмаки.

Довольная собой Филомена без устали помешивала деревянной лопаточкой варево из кураги, воды и сахара в медном котле на кухонной плите. Затем она сняла пенку и, пока густой сироп остывал, пошла за пустой тарой, для которой у нее был отведен отдельный шкаф. Филомене хотелось, чтобы ее конфитюры были произведением искусства, обладали не только вкусовыми, но и эстетическими достоинствами. А следовательно, стеклянным баночкам, накупленным у старьевщиков, надлежало быть без изъянов. Отобрав два десятка, Филомена выстроила их рядком на столе и приготовила столько же кругляшков из белой бумаги, смазанной глицерином, который она всегда предпочитала подслащенному коньяку, дабы закупорить баночки. Моток бечевки и этикетки с каллиграфически выписанным сиреневыми чернилами названием лакомства были также приготовлены заранее.

«Ложечку за Кольбера, ложечку за Жоржа, ложечку за Деву Пресвятую…»

Вскоре все двадцать баночек наполнились ароматной полупрозрачной оранжевой массой, были закупорены и выставлены на сервировочном столике.

«М-м, как вкусно пахнет! Можешь соскрести с котелка остатки и полакомиться, Филоменочка, – ты заслужила! Но сперва надо накормить Тинтину и Фифи».

Филомена тяжело поднялась со стула и пошла в спальню, находившуюся в другом конце коридора.

Коричневые башмаки шагнули в пустой коридор из уборной, спешно устремились в кухню, и их владелец внимательно осмотрел помещение. Искомой книги не было на этажерке с кулинарными руководствами. Возможно, она заперта в буфете, ключ от которого у Филомены надежно припрятан? Нет времени – грузные шаги хозяйки уже звучат в коридоре.

На кухне Филомена уселась, склонилась над котлом и провела пальцем по его стенке, собирая остатки абрикосового конфитюра. В этот момент за ее спиной что-то прошелестело, раздался слабый стук…

Первый удар пришелся ей на затылок. Филомене почудилось, что она падает в колодец, наполненный волшебным ароматом.

После второго удара перед ее глазами в ореоле света возник воин верхом на коне в парадной сбруе.

– Мой генерал!..

Третий удар заставил ее умолкнуть навсегда.

Минуты бежали. Где искать? Стол уставлен пустыми банками, горшочками, тарелками, чугунками. В открытом сундуке – ворох бумаги… Вот же, на табуретке – книга в красно-голубом марморированном переплете!

Нет, не то. Какой-то анонимный трактат о приготовлении конфитюров 1755 года издания, но выглядит в точности как тот драгоценный манускрипт – тот же формат, тот же переплет под мрамор… Коричневый башмак яростно пнул табуретку – она перевернулась, трактат, завертевшись в воздухе, отлетел под стол. Горшочек с каперсами и этикеткой, на которой значилось «Январь 1898», грохнулся на пол и разбился вдребезги.

На втором этаже застоялся сладковатый запах плесени. В двух комнатах обнаружились сваленные в кучу стулья, гора разодранных книжек, канапе и геридон[30], уставленный безделушками. На стенах висели цветные гравюры, на каждой был изображен белокурый бородатый офицер в парадной униформе, гарцующий на боевом коне. На полу лежал слой пыли, кое-где сбившейся в хлопья; в пыли тонули мушиные трупики. Обыск спальни на первом этаже также ничего не дал.

На кухне коричневые башмаки остановились возле раковины. Руки в перчатках извлекли из-под нее две корзинки, наполнили их баночками с еще теплым конфитюром, расставленными хозяйкой на сервировочном столике, и другими, стоявшими повсюду; к ним добавились вертикальный держатель для книг и черный блокнот, найденный в корзинке с клубками шерсти.

– Сжальтесь над слепеньким! Киньте монетку! Наплевать всем на слепенького, ага. Сплошь безбожники и нечестивцы вокруг, веры ни на грош, а ежели праведник какой в храм Божий заглянет, так непременно скупердяем окажется.

Сидя за мусорными корзинами на улице Пьера Леско, папаша Гляди-в-Оба подсчитывал дневную выручку при свете фонаря. Надежды на щедрость паствы, отстоявшей вечерню, не оправдались, зато нехилую добычу удалось стянуть из кружки для пожертвований.

– Ну, Гляди-в-Оба, видишь теперь, что надобно верить на слово умным людям: «Вы постарайтесь, тогда и Господь постарается»[31]. Спасибо Жанне д’Арк. Хоть одна душа за мной сверху приглядывает.

Он рассовал монетки по карманам, покосился на фигуру в плаще с капюшоном и двумя корзинами в руках и побрел своей дорогой, надрываясь во всю глотку:

– Подайте слепенькому! Благотворящий нищему одалживает Богу![32]

«Не стоило убивать ту тетку. Не стоило. Ха! „Не сокрушайся о непоправимом. Что сделано, то сделано…“ Кто это написал?.. Ах да, Шекспир».

Раз-два-три-четыре… Коричневые башмаки мерили комнату из угла в угол, как будто в них был встроен метроном. Паркет стонал под подошвами.

Раз-два-три-четыре… Ритмичные шаги помогали унять разбушевавшуюся ярость. Дело не ладилось. В столь поздний час мнимый слепой не должен был слоняться по улице Пьера Леско. Черный блокнот, найденный в корзинке с клубками шерсти у Филомены Лакарель, был надлежащим образом изучен – и ничего! Список покупок! Откровения старой девы! Пшик!

31 декабря. Вечеринка в «Морай» на Центральном рынке. Миленько посидели. Луковый суп.

Вторник, 4 января. Эфросинья Пиньо одолжила мне «Трактат о конфитюрах», написанный во времена моей прабабки. Надобно вернуть его поскорее, она выпросила книжицу у сына.

Среда, 5 января. Месье Муазан раздобыл то, что я искала. Цены он взвинтил немилосердно, но я могу себе позволить такие покупки, удачные находки – редкая редкость! Выиграла один франк в экарте[33] у Амадея. Будь я лет на двадцать помоложе, уж не упустила бы его. Чудаковат, конечно, зато какая стать! Такой же красавчик, как мой покойный генерал.

Четверг, 6 января. Вернула Эфросинье Пиньо «Трактат о конфитюрах». Опять посидели за рюмочкой в «Морай». Нынче вечером собрание «Фруктоежек» у меня в доме. Будут Шанталь Д., Анни Ш., Ангела Ф. Поделимся рецептами. Я им приготовлю вкуснючие подарки – они оценят. Ням-ням, у самой слюнки текут заранее.

Суббота, 8-е. Набережная Вольтера. Встретила Ангелу Ф., которая вчера так и не явилась. Уж я ей все высказала! Купила у Муазана сущий пустячок.

Воскресенье, 9-е. Проспала. Приснилось, что меня, полуголую, генерал Буланже увозит вдаль на боевом коне. Наскоро позавтракала в «Морай» жареными сосисками. Устроила себе сиесту.

Фиаско? О нет! Только без паники! Череда неудач стала следствием неверных поступков – излишняя спешка, плохо продуманный план. В записях Филомены Лакарель упоминаются имена… Нужно просто собраться с силами и начать действовать. Битва будет до победного!

Глава пятая

Вторник, 11 января

Жозеф, сидя на кухне во владениях Кэндзи на втором этаже книжной лавки «Эльзевир», отодвинул подальше тарелку с огромным куском камбалы под нормандским соусом с репой и погрузился в чтение старых газет. Одна заметка в «Пасс-парту» привлекла его особое внимание.

– Ого, Мелия, глядите-ка, кто-то взялся истреблять книготорговцев! Этого еще не хватало… Когда это произошло?.. Вот те на! В канун святого Сильвестра! Одиннадцать дней назад… Так-так, это надо вырезать и вклеить в мою тетрадку со всякой всячиной…

Творческая мысль Жозефа немедленно устремилась в полет.

– «Новогодний фарш»… Нет, звучит как кулинарный рецепт… «Убийство в канун святого Сильвестра» – уже лучше… «Смертельный Новый год»… Да! Отличное название для будущего романа-фельетона[34]. А начать можно так, слушайте, Мелия: «Человек-сандвич ухмыльнулся и чуть помедлил на пороге темной квартиры…»

– О, месье Жозеф, какая сила воображения! У меня аж волосы дыбом встали!

– То-то ж! Теперь осталось всего ничего – дальше досочинить…

Дверь распахнулась, и на кухню ввалилась Эфросинья Пиньо.

– Матушка! – подскочил Жозеф. – Ты принесла «Трактат о конфитюрах»?

– Кушай, котеночек, кушай, не отвлекайся, тебе надобно хорошо питаться, только посмотри на себя, какой бледненький!

– Я ненавижу рыбу – она костлявая. И репу ненавижу! Репа – гадость, меня от нее с души воротит. Матушка, так где же трактат?

– Завтра принесу, котеночек, честное слово. И хватит тебе уже о книжках думать, нельзя столько работать, ты совсем семью забросил!

– Господа изволят составлять опись для весеннего каталога месье Мори, – бесстрастно сообщила Мелия, притворяясь, что всецело поглощена чисткой кастрюли.

Эфросинья уставилась на нее в монокль:

– А вас, душечка, кто спрашивал? Вы тут прислуга или кто? И перестаньте напевать себе под нос! Я, между прочим, из сил выбивалась, учила вас готовить мясные блюда, а мой котеночек должен рыбой давиться?!

На этот раз невозмутимая Мелия сделала вид, что больше всего на свете ее интересуют дырочки в шумовке.

Жозеф в надежде разрядить обстановку отправил в рот здоровенный кусок рыбы, героически прожевал и продолжил атаку:

– Матушка, елки-метелки, ты понимаешь, что ставишь меня в ужасное положение? Мне нужен трактат!

– Да что ж творится-то? Все на меня орут как заведенные! Не смей на мать голос повышать! Меня от вас всех уже в жар бросает!

– У тебя температура? – испугался Жозеф.

– У меня предсмертная агония, а ты… ты!.. Иисус-Мария-Иосиф, тяжек мой крест, вот помру – будешь знать!

Мелия мечтательно возвела очи горе.

– Ах если б, если б… – прошептала она и громко сказала: – Чего расшумелись-то? В лавке внизу полным-полно народа.

Из торгового зала невнятно донеслись женский голос и еще какие-то звуки.

– Вот чудно, – пробормотала Мелия, – у вас клиентка то говорит, то тявкает… Месье Жозеф, я не вправе вам приказывать, но не помешало бы вам проводить болезную матушку до дому. Можете пройти через апартаменты месье Мори и спуститься в подъезд – я никому не скажу.

– Херувимчик! Белинда! Не надо грызть брюки месье Легри! Фу! – прикрикнула Рафаэлла де Гувелин на шиппера и мальтийскую болонку, взявших в осаду стремянку, на которую забрался Виктор. – Ах, друг мой, какое облегчение очутиться у вас тут, в тишине и спокойствии. Как замечательно, что здесь больше никого нет – мне так нужно отдохнуть от суеты! – Она сняла пальто с накладными плечиками и подхватила собак на руки.

– Вам повезло, что лавка оказалась незаперта – мы вообще-то проводим опись, – сказал Виктор, осторожно слезая со стремянки. – Ваши крысоловки уже утихомирились? Не растерзают меня, если я спущусь?

– Крысоловки?.. Ах, месье Легри! Простите их, они у меня сегодня немного разнервничались – я водила их на кладбище Пер-Лашез, мы каждый месяц туда ходим погрустить у могилы бедняжки Бланш де Камбрези. Какая ужасная смерть – сгореть заживо на Благотворительном базаре[35]! А ее овдовевший супруг теперь якшается с той бесстыдной дамочкой, которая выступала в кабаре и снималась в синематографе полуголая!

– Вы о княгине Максимовой?

– О княгине? Она потеряла титул! Ее мужу, полковнику конной гвардии императора Николая Второго, надоело быть всеобщей мишенью для насмешек из-за поведения этой… этой…

– Потаскушки? – подсказал Виктор.

– О, месье Легри, я бы никогда не решилась использовать подобное определение! Я бы сказала «дамы полусвета». Но позвольте-ка, я же пришла по делу… – Рафаэлла де Гувелин достала из сумочки выпуск «Иллюстрасьон», что было весьма опрометчиво с ее стороны: собаки немедленно завертелись, пытаясь обрести свободу. Хозяйка, не обратив внимания на их маневры, продолжила: – Я уже несколько месяцев разыскиваю роман-фельетон, печатавшийся здесь. Он называется «Необоримое обаяние».

– Не слыхал о таком. – Виктор демонстративно зевнул.

Но Рафаэллу де Гувелин это не обескуражило. Она помахала газетой у него перед носом:

– Это история одного офицера пеших егерей по имени Жан Вальжан[36]…

– Вы уверены? – поднял бровь Виктор.

Дама поправила очки.

– Да… Нет… Собственно, не суть важно. Так вот, этот Жан собирается жениться на Одетте де Рибейран и вдруг узнаёт, что отец невесты, маркиз де Рибейран, является также и его отцом!

– Какая… интрига! И кто же не поленился это издать?

– Лемер. А дальше еще увлекательнее! Офицер отказался поверить в столь чудовищное совпадение, и тогда открылась еще более ужасная, леденящая душу правда: он оказался плодом любви одной из маркизовых любовниц и прусского офицера!

– Ух ты ж! Надеюсь, это не стало причиной дипломатического конфликта? К моему величайшему сожалению, у нас в ассортименте нет сего шедевра.

– Но вы же можете протелефонировать издателю! Уж месье Мори на вашем месте знал бы, что делать. Я его подожду.

– Месье Мори сейчас в Англии с моей тещей.

Рафаэлла де Гувелин покраснела, поставила – почти швырнула – собачек на пол, распутала их поводки, схватила пальто, подобрала юбки и устремилась к выходу. У двери она чуть не упала в объятия высокого мужчины в костюме черного бархата и вандейковской шляпе – он вовремя отшатнулся, тем самым избежав пощечины.

– Что за муха укусила сию перезрелую, но все еще аппетитную нимфу, Легри?

– Ломье?! Вы что, пьяны?

– Ну, принял бутылочку белого сансерского – подумаешь, – пожал плечами художник Морис Ломье. – Мне надо было утешиться. Представьте себе, мы с Мими втайне от всех сегодня на рассвете уехали из Бюта – на счету ни гроша, Дюфайель нас обобрал! Сбежали от кредиторов, если сказать прямо. Бросили всё – мебель, барахло… Мими в отчаянии, ревмя ревела всю дорогу. Запрыгнули в двуколку, которую наш сосед с улицы Лепик, Шарль Леандр, ну, тот, что шаржи рисует, нанял в складчину с Эмилем Гудо и Фернаном Пеле из «Кабаре Четырех Муз», – и поминай как звали. Катились не останавливаясь до набережной Орсэ…

– А я-то думал, у вас отбоя нет от заказов на портреты новорожденных…

– Буржуа предпочитают фотографировать своих отпрысков голенькими, разложенными на пузе на какой-нибудь звериной шкуре.

– Так вы, стало быть, теперь без крыши над головой? Если нужна моя помощь, я постараюсь что-нибудь… – без особого энтузиазма начал Виктор.

– Это было бы шикарно, но пока мы кое-как устроились, – махнул рукой Морис Ломье. – Один знакомый военный из окружения Фора[37] дал нам временное пристанище в правительственной конюшне – клетушка без удобств, провоняем, конечно, кожей, воском и потом, но он обещает вскоре переселить нас в настоящую жилую комнату в ремонтных мастерских по соседству с шорным цехом. И кто знает, может, не сегодня завтра освободятся офицерские апартаменты. В общем, обживемся за государственный счет, нищенствовать не придется – звезды по-прежнему мне благоприятствуют. Разумеется, я не откажусь от скромной финансовой поддержки… Пардон, надеюсь, от меня не воняет лошадиным навозом?

Виктор невозмутимо вложил синенькую банкноту в увядший экземпляр «Цветов зла» и засунул томик в карман редингота Ломье.

– Бодлер! – восхитился художник. – Мой любимый поэт! Премного благодарен, Легри, за столь редкое издание с такой изумительной иллюстрацией в синих тонах. За нее выражаю вам признательность отдельно. До скорого!

– Ваш покорный слуга, – процедил сквозь зубы Виктор. – Жозеф! – крикнул он, когда за художником закрылась дверь лавки. – Где вы прячетесь?

– Тут я, наверху. Уже можно спуститься? Шакалы разбежались?

– Спускайтесь скорей, я умираю от одиночества!.. Что у вас стряслось? Вид неважнецкий…

– Матушка расхворалась, я проводил ее домой, на улицу Сены.

– Надо было остаться с ней.

– Да ничего страшного – просто переутомилась. Айрис за ней присмотрит. Слыхали новость? В ночь на Новый год убит надомный книготорговец. Его примотали бечевкой к стулу и истыкали ножом. Вы с ним, случайно, не были знакомы? Некий Состен Ларше.

– Нет. Жозеф, я подозреваю, что вы тоже переутомились и попросту удрали подальше от домашнего очага, оставив жену и матушку на растерзание Пиньо-младшему. При таких обстоятельствах вам будет позволительно отдохнуть в апартаментах Кэндзи, я за вас поработаю.

– Я ж не сахарный, от трудового пота не растаю!

Сахар?.. Безумная идея то появлялась, то исчезала, маячила на краю сознания, играла в прятки со здравым смыслом.

Труп Жоржа Муазана лежал на стопках книг. Риск велик, тело начнет разлагаться, к тому же оно не уместится там, куда его предполагается поместить. Нужно принять какие-то меры…

И тут идея оформилась окончательно, вырвалась на простор, воссияла: сахар! Отличное средство замаскировать трупный запах!

Из корзины была извлечена первая банка и перевернута над трупом. Ее содержимое медленно потекло на грудь мертвеца. Алая густая масса – клубничное варенье.

Вторая банка, третья…

Желтое – лимонное. Оранжевое – абрикосовое.

На все про все ушло минут десять. Три десятка банок опустели. Жорж Муазан под слоем конфитюра стал похож на мраморную, блестящую, отполированную скульптуру с надгробной плиты. Часы под стеклянным колпаком на каминной полке пробили половину четвертого вечера. Во дворе, охраняемом драконом, визгливо завопила женщина:

– Мурзик! Мурзик! Иди к мамочке, скотина! Жрать пора!

Глава шестая

Среда, 12 января

День обещал выдаться не по-зимнему теплым. Амадей лениво развалился на лавочке; над ним возвышалась статуя Вольтера, окруженная свитой из голубей. Отличное местечко, чтобы побездельничать, греясь на солнышке и посматривая на зевак, которые то и дело собираются у стоек букинистов и расходятся восвояси. Амадей предался своему любимому занятию: он мысленно составлял каталог женских типов. Некоторые дамочки, проходившие мимо, смахивали на богато украшенные новогодние елки. Амадей усмехнулся – они напомнили ему о тех экстравагантных созданиях, что во времена Людовика XV носили платья с юбками, приподнятыми с помощью тростниковых обручей, скрепленных лентами, – некоторые модели подобных «корзинок» достигали трех с половиной метров в диаметре, и при каждом шаге модницы раздавался ужасный скрип, из-за чего их прозвали «крикуньями». Амадей потер яблоко о рукав, с хрустом откусил и принялся наблюдать за усатым букинистом лет шестидесяти, в очках и помятом цилиндре, открывавшим четвертый ящик с книгами.

Ангела Фруэн добралась до набережной Вольтера и позволила себе немного передохнуть – тем более что там уже прохаживался обрезчик сучьев, к которому она питала симпатию. Ангела ничего не имела против мужчин, не слишком заботящихся о своем внешнем виде, – главное, чтобы они были при галльских усах и могучей мускулатуре. Гаэтан Ларю соответствовал.

– День добрый, месье Ларю, мне срочно нужно утешиться – я в ужасном настроении. Представьте себе, меня ограбили!

Она рассчитывала, что Гаэтан пригласит ее в бистро, но тот лишь изобразил пылкое сочувствие:

– Не может быть! Когда же?

– Вчера вечером. Ах, что за люди, что за люди! По счастью, дети еще были в школе, иначе вообразите себе сцену… Меня до сих пор трясет!

– Что у вас украли?

– Резак и горшочки с конфитюрами! Бог с ними, с конфитюрами, не жалко, но резак дорог моему сердцу – он принадлежал покойному негодяю Гратьену. Муженек бросил меня одну с детьми, но все же когда-то мы с ним любили друг друга – до того как ему бес в ребро ударил и он начал ухлестывать за молоденькими. Все же некоторые чувства к нему у меня остались… В общем, после кражи пошла я в комиссариат полиции, а фликам на все наплевать, они даже не знают, что такое резак!

– Я тоже не знаю. Что же это? – прозвучал мужской голос, и Гаэтан Ларю обернулся к подошедшему незаметно человеку:

– Неужто сам монсеньор Амадей? Как вам удается неслышно подкрадываться? А что это вы так разоделись? Вроде не сезон для карнавала.

– Зато ему тепло! – вмешалась Ангела. Глядя на новоприбывшего, она вдруг почувствовала холодок между лопатками. А ведь месье Амадей – ужасно привлекательный мужчина. Как это она раньше не замечала? Они уже месяц каждый четверг играют по вечерам в пикет[38] у нее на кухне, пока дети учатся в церковной школе…

Амадей лишь улыбнулся. Уязвленный поведением Ангелы обрезчик сучьев продолжил метать стрелы в жертву:

– А вы для человека столь скромного положения – настоящий щеголь. Портному небось платите тем, что в карты выигрываете? Что-то он у вас от моды отстал…

– Ишь ты – мода! – воскликнул недавно явившийся Фердинан Питель. – Важно не то, что на человеке, а то, что у него внутри! И только попробуйте назвать меня монсеньором!

– Господа, господа, довольно, сложите оружие! Я скромный разночинец, зарабатываю на жизнь продажей альманахов и канцелярских принадлежностей. – Лицо Амадея по-прежнему хранило приветливое, добродушное выражение. – В равной степени мне доставляет удовольствие нести утешение тем, кого болезнь, одиночество или скука отдаляют от их современников. Всего лишь несколько партий за столом – и уныние отступает, бремя бытия не давит им на плечи. Я играю в шахматы, в шашки, в триктрак, в домино и тем самым получаю прекрасную возможность изучать нравы себе подобных. Порой я проигрываю. Случается, что побеждаю, и тогда мне платят – это правило я блюду неукоснительно. Ведь иначе мои партнеры по игре решат, что я провожу с ними время из жалости, и приятность общения будет нарушена.

– Стало быть, вы бродячий торговец, взявший на себя труд утешать всех скорбящих и страждущих? – ехидно уточнил Гаэтан Ларю.

– О нет, я бы надорвался! В настоящее время моей поддержкой пользуются пожилая любительница экарте и паралитик, увлеченный батаем[39]. Кроме того, я составляю компанию трем игрокам в покер, у которых четвертый приятель попал в больницу, и гадаю на картах Таро для одной бабули каждый вечер – она очень надеется в скором времени унаследовать приличное состояние, и я подпитываю ее иллюзии. Так что за вещица этот ваш «резак», мадам Фруэн? Неужто нечто вроде бриллиантового колье?

– Шутить изволите! – фыркнул Фердинан Питель. – Это такой здоровенный нож – его одним концом крепят к верстаку и с его помощью тачают сабо.

– Ах да, вы же сапожник. Мне как раз нужно подбить новые подметки на башмаки. Я ими дорожу как зеницей ока – мы вместе повидали немало стран.

– До того как переехали в Париж, мы жили в Камамбере, в деревеньке под Байё, – влезла Ангела Фруэн, уязвленная недостатком внимания к своей персоне. – Мой муж сабо тачал. Лучше б так и сидели в глуши, право слово! Воры мне вчера ко всему прочему еще и окно разбили, пришлось заткнуть дыру газетами. Только холода нынче такие стоят, сами видите, что надо как можно скорее стекло заменить, а это какой удар по семейному бюджету!

– Ячмень – ужасно неприятная штука, глаз болит, – невнятно пожаловался Вонючка, вернувшийся из кафе. Перегаром от него несло сильнее, чем обычно. Он по привычке притворялся глухим – вкупе с винным выхлопом ему это, как правило, помогало остаться при своих, если клиент пытался торговаться.

– По крайней мере ни дождя, ни шквального ветра можно не опасаться, – выдал предсказание Люка Лефлоик.

– Если хотите, Анге… мадам Фруэн, я поставлю вам новое стекло на следующей неделе. Бесплатно, – шепнул Ангеле обрезчик сучьев.

– Ах, это будет очень любезно с вашей стороны, месье Ларю. Я непременно сумею вас отблагодарить, – жеманно проворковала чесальщица.

Именно этот момент выбрал для своего появления инспектор VI округа:

– Здравствуйте, месье Перо, мой долг – засвидетельствовать де-визу ваше официальное разрешение на букинистическую торговлю. Рад убедиться, что обошлось без квипрокво и лицензия на одну и ту же торговую точку не выдана случайным образом сразу двум гражданам. Позвольте зачитать вам несколько выдержек из устава: «Торговец обязан иметь при себе учетный лист, в коем должно указать имя и адрес означенного торговца, а также перечень приобретенных книг. Расчетные суммы, поступающие к торговцу…»

– Это требование будет весьма затруднительно исполнить, месье! – перебил Амадей. Он был выше чиновника на голову, и тот, оценив диспозицию, предпочел ретироваться.

– Браво! Вы спасли нас от слепого Правосудия! – возликовал Вонючка.

Рауль Перо уже не страдал ни от холода, ни от страха перед будущим. Он чувствовал себя так, словно был букинистом долгие годы и все это время провел среди своих, среди людей, настолько преданных делу, что каждый из них готов вступиться за коллегу перед властями, бросить им вызов.

– Вы далеко живете, месье? – обратился он к Амадею, к которому уже проникся симпатией.

– В Менильмонтане, рядом с водохранилищем. Но когда есть охота и свободное время, люблю прогуляться по Парижу пешком. И здесь, на Сене, я чувствую себя как дома.

– Я тоже, – подал голос Фюльбер Ботье, – только мне тут, у себя дома, приходится на хлеб зарабатывать. Выставляю цену – честную, без обмана, набегают зеваки с чадами и домочадцами, тотчас устраивают семейный совет и давай препираться, торговаться, клянчить, а зимой я, как правило, более уступчив… Скажите-ка, месье Ларю, вы все-таки муниципальный служащий, может, слыхали, что там затевается? Говорят, железную дорогу к будущему Орлеанскому вокзалу протянут под землей параллельно Сене до набережной Орсэ, и еще собираются построить не только здоровенную конечную станцию в двух шагах, но и еще одну на набережной Сен-Мишель. Я это слышал от одного инженера, который иногда у меня закупается.

– В октябре палатой депутатов был подан парламентский запрос, – вмешался Лефлоик. – Мы все с облегчением вздохнули, когда узнали, что депутат Вивиани за нас вступился. Сами ж понимаете, если нас отсюда вытурят к Лувру, мы разоримся. А изгнание может продлиться года два!

– Ну, я-то здесь ни при чем, обрезаю ветки где велят, а все прочее… – рассеянно отмахнулся Гаэтан Ларю. – Вам помочь с тележкой, мадам Фруэн?

– Не откажусь! – просияла Ангела. – До завтра, месье Амадей, нам нужно закончить партию. Берегитесь – я намерена разгромить вас в пух и прах! И не расстраивайтесь заранее: не везет в картах, повезет в… – кокетливо шепнула она напоследок.

– Ты уверен, что она не слишком горячая? – Таша придирчиво следила за каждым движением Виктора.

– Я сунул локоть в кастрюлю, не беспокойся, все под контролем.

– Эфросинья права, надо было побольше кашки ей приготовить.

– Доктор Рейно – врач старой выучки, он рекомендует в качестве детского питания стерилизованное молоко и крупы, но категорически воспрещает закармливать ребенка до смерти.

– Тем не менее он посоветовал нам купить весы для взвешивания грудных детей.

Виктор мысленно пожелал, чтобы в этот утренний час никому не пришло в голову нанести ему визит – иначе главу семейства Легри застали бы в фартуке и с детским рожком в руках. Алиса жадно сосала жидкую молочную кашку, а он радовался, что у дочки такой хороший аппетит. Таша еще лежала в постели – рыжие волосы в беспорядке падают на бледные щеки, под глазами темные круги. Она внимательно наблюдала за мужем.

– Если бы тебя видели сейчас твои клиенты!

– Они превознесли бы до небес мою отцовскую самоотверженность! Я же один такой – кто еще из мужчин согласится на роль няньки?

– Признайся, что ты сам счастлив до беспамятства поучаствовать в кормлении наследницы!

Виктор и не думал спорить. Когда доктор Рейно сообщил им, что вторая беременность мадам Легри крайне нежелательна, поскольку может сопровождаться осложнениями, опасными и для нее самой, и для ребенка, Виктор с еще большей нежностью стал относиться к первому плоду их с Таша любви. Он испытывал острую потребность опекать дочку, оградить ее от малейших неудобств, отвести все беды. Он знал всё о каучуковых сосках и сыворотке против дифтерийного ларингита. И часто вспоминал собственные детские годы – время, когда чувствовал себя несчастным из-за холодности и равнодушия родного отца. Но в последние месяцы растущий груз ответственности часто гнал его прочь от домашнего очага – Виктор искал предлог отлучиться из дома, будто таким образом он мог избавиться от гнетущей растерянности перед будущим.

Сейчас он ходил по комнате из угла в угол с наевшейся Алисой на руках и гладил ее по спинке – ждал, когда ребенок срыгнет.

– К нам заходил Морис, – сообщила Таша, покусывая ноготь на большом пальце.

– Ломье? – Настроение у Виктора сразу испортилось.

– Ну да. Я чуть не разрыдалась, когда он начал жаловаться на жизнь – они с Мими нашли временное пристанище на набережной Орсэ, неподалеку от Дома инвалидов. Это же глушь какая – только жилые дома, сады и административные здания.

– Я в курсе, Ломье и ко мне в лавку заглядывал. Сказал, что обустроился в армейских конюшнях за государственный счет, и выразил опасение, что уже пропах навозом.

– Почему же ты мне об этом сразу не рассказал? Неужели до сих пор ревнуешь?

– Ревную? Я? Ничуть не бывало, моя прелесть.

Таша уставилась на мужа с подозрением и продолжила игривым тоном:

– За конюшнями, где они поселились, находятся мраморные мастерские. Морис встретил в тех краях Анри Мартена, Жан-Поля Лорана[40] и Родена. За Роденом он увязался хвостом, но так и не решился с ним заговорить, зато выяснил, что скульптор каждый день завтракает в одном и том же ресторане неподалеку от площади Альма. Представляешь, у владельца заведения есть художественные наклонности – он мечтает открыть картинную галерею.

– Ломье своего не упустит. Могу поспорить, он уже сговорился с этим ресторатором и скоро они составят конкуренцию Амбруазу Воллару[41].

– У тебя пророческий дар, милый! Именно это Морис и замышляет. Я была шокирована, узнав, что он отрекся от творческих планов и карьеры художника, чтобы посвятить себя торговле!

– Ну, может, это его истинное призвание и… – Виктор не договорил – событие, которого семейство ожидало, наконец свершилось, и теперь по его плечу растекалось пятно молочной каши. Виктор попытался стереть его полотенцем.

– Бесполезно, милый, – хмыкнула Таша. – Это даже не отстирывается.

Виктор поморщился и осторожно уложил дочку в колыбельку.

– Так что тебе ничего не остается, как просто снять свою элегантную пижамку в синюю полоску, – добавила Таша.

Он немедленно последовал совету и с голым торсом остановился у кровати, глядя на жену с видом гурмана, перед которым поставили самое лакомое блюдо. Таша откинула одеяло.

– Тебе кто-нибудь говорил раньше, что ты чертовски привлекательный мужчина? И такое впечатление, что с каждым днем набираешь мышечную массу – неужели потому, что повсюду таскаешь с собой тяжеленный фотоаппарат? Тебе не холодно? Простудишься, иди сюда, я тебя погрею.

– Я опоздаю в лавку, Жозеф опять разворчится. Он и так уже записал меня в лодыри.

– И он прав. Но если ты сейчас уйдешь, месть моя будет ужасна!

Виктор немедленно сбросил домашние туфли, стащил пижамные штаны и нырнул под одеяло.

– Удивительно, ты ведь уже не кормишь Алису, а грудь у тебя ничуть не уменьшилась… – пробормотал он. – И бедра такие упругие, и кожа на животе такая гладкая, нежная…

– Всё для тебя, милый…

Виктор обнял жену, чувствуя, как плечо щекочет локон рыжих волос.

Амадей попыхивал трубкой, прислонившись спиной к парапету набережной Сен-Мишель и наблюдая за толпой прохожих – в парижских конторах заканчивался обеденный час, и служащие, молодые и старые, спешили, сбивая подметки, вернуться на рабочие места. Голодранцы наскоро перекусывали на ходу, закупившись у владельцев ларьков на площади Мобер. Особое внимание Амадея привлекали прелести проходивших мимо гризеток с кулечками жареной картошки в руках.

«По сути, все эти люди топчутся на месте всю жизнь, от рождения до смерти. Едят, пьют, надрываются на работе, спят, занимаются любовью, делают детей… – думал он. – Я столько лет не общался с прекрасным полом, и вот вдруг пригодилось мое шутовское ремесло – нашел себе партнершу, которая, как и я, не любит болтать, а сразу переходит к делу…»

Ей было за тридцать, и звали ее Аделина Питель. Блондинка пышных, рубенсовских форм в очень скромной одежде, ничуть не лишавшей ее сексуальности. Они познакомились на набережной Вольтера. Эрудиция Аделины и ее внешнее сходство с одной из его прежних любовниц сразу покорили Амадея.

Неподалеку аккордеонист, примостившись на пустых ящиках, наигрывал песенку на стихи Беранже, и высокие, звонкие ноты мелодии напомнили Амадею о концерте струнного оркестра в Вене, где он присутствовал в компании одной юной особы, в которую был влюблен без памяти.

Он облокотился на парапет и, устремив невидящий взгляд на Сену, прошептал:

– Мэри, я по тебе скучаю… Как же не прав я был тогда…

Его мысли вернулись к Аделине Питель. Близкие отношения у них завязались по окончании партии в шашки. Аделина нарочно проиграла ему, не скрывая, что поддалась, и в глазах ее при этом было что-то такое, от чего он загорелся желанием. Мимолетное соприкосновение пальцев, когда она протянула ему рюмку бенедиктина, перешло в поцелуй, за ним последовали робкие ласки, потом объятия, а когда ее платье и нижние юбки упали к ногам, Амадей увидел сиреневую шелковую подвязку с пышным бантом – она пахла ванилью, и последний барьер благопристойности рухнул…

Их связь длилась уже полгода. После интимной близости Аделина одевалась и снова превращалась в скромняжку. Амадей знал, что это эротическое приключение будет скоротечным, но ему даже нравилась манера любовницы между делом заговаривать о «тяжелом социальном положении холостяков, вынужденных в одиночку нести тяготы существования». Она читала древних греков и прочих классиков, а талантом каллиграфа и миниатюриста могла сравниться с лучшими средневековыми переписчиками. С ней – впервые за долгое время – Амадею было хорошо и покойно, он не боялся последствий чужого любопытства: Аделина принадлежала к категории женщин, озабоченных соблюдением внешних приличий.

Он затушил трубку и направился к собору.

Если бы Аделине Питель сказали, что этимология французского слова parvis («паперть») восходит к церковному латинскому paradisus («рай»), она бы просто пожала плечами, закутанными черной уныло-траурной шалью. Рай Аделины находился в другом месте – на улице Арколь, в писчебумажном магазине, чей владелец когда-то был ее любовником, а затем стал деловым компаньоном. Он продавал почтовые открытки и книжные закладки, которые его бывшая дульсинея украшала благочестивыми надписями, каллиграфически выведенными тушью, и обилием миниатюрных колокольчиков, розочек и щекастых ангелочков.

Большая карета, запряженная четырьмя лошадьми, пересекла мост Двойной платы, из нее высыпала толпа иностранных туристов, и каждый мгновенно устремил лорнет на горгулий в снежных шапках; уличные торговцы тем временем не замедлили взять в осаду зевак мужского пола, показывая им из-под полы книжки-раскладушки с фотографиями на галантные сюжеты.

Аделина Питель свернула на улицу Клуатр-Нотр-Дам. Башенки собора возвышались над окрестными каминными трубами и коньками жестяных кровель; с портиков осыпалась штукатурка в такт биению промышленного сердца столицы; на скользкой мостовой девчонки прыгали через скакалку; скрипели шаткие лестницы под нагруженными припасами домохозяйками, которые спешили с покупками домой, готовить семейный обед. Вбок уходила между особняками XVII века извилистая улочка Шануанес, чудом уцелевшая на закате Второй империи. Здесь, среди мелких лавочек, находилась сапожная мастерская Аделининого племянника-шалопая Фердинана.

– Ну ясное дело – закрыто. И этот бездельник еще смеет рассуждать о неустанных поисках совершенства формы, – проворчала Аделина, покосившись на грязно-белый фасад домишки и криво намалеванное на оконном стекле объявление: «Шьем и починяем обувь».

«Все уши мне прожужжал своими пошлыми теориями: „Можно быть художником, выпиливая лобзиком по дереву или возводя стену, можно быть художником, занимаясь чем угодно, при условии, что вкладываешь в свое дело душу, чтобы преумножить в мире красоту и гармонию“. Нет, ну надо же! Вот я – художник, а он – сапожник, к которому если кто и заглянет, так лишь когда последняя подметка отвалится!»

Она вошла в подъезд дома номер 10, едва не столкнувшись на пороге с жильцом по имени Пьер Тримуйа[42]. Аделина терпеть не могла этого лохматого господина с выдающимся носом, хотя он всегда был крайне любезен.

«Мнит себя поэтом, а на самом деле мелкий чинуша у государства на довольствии. А на голове что? Это разве волосы? Это ж щетка – паутину собирать по углам. Жалковато он выглядит рядом с Фердинаном. Однако, хороши соседи: рифмоплет и башмачник. Что тот размазня, что этот! Да и Жоашен дю Белле[43], который давным-давно вот на этой самой улице копыта отбросил, наверняка был той же породы. Ах, мужчины! Мой нынешний воздыхатель, конечно, тот еще чудак, ведет себя словно какой-нибудь заговорщик, но по большому счету мне не на что жаловаться: он никогда не занудствует и доставляет мне удовольствие. Итак, пора приготовить любовное гнездышко для нашей сегодняшней встречи…»

Глава седьмая

Четверг, 13 января

Эфросинья Пиньо поплотнее запахнула полы плаща-ротонды, который сшила сама за несколько вечеров по выкройке из «Журнала для девиц». Не зря же отец ее снохи, месье Мори, утверждает, что с возрастом надобно бороться, что «отрицать возраст – значит оставаться вечно молодым». На душе у Эфросиньи было неспокойно. С тех пор как у нее вышла размолвка с сыном, она думала только о том, как бы поскорее загладить свою вину и вернуть ему «Трактат о конфитюрах». Хотя по правде виновата была Филомена – это она перепутала драгоценное издание с какой-то ерундой. Что за блажь все подряд обклеивать этой дурацкой бумагой под мрамор! Эфросинья собиралась обменять книжки – вопрос будет закрыт, сынок перестанет ей докучать.

Она прошла мимо «Ангела-хранителя» – сомнительного заведения, нагло щеголявшего вывеской на углу улицы Пируэт[44] рядом с церковью Святого Евстахия. В «Ангеле» собирался всякий сброд, бандиты и мошенники, и Эфросинья осенила себя крестным знамением, три раза пробормотав «Иисус-Мария-Иосиф», чтобы оградиться от всяких неприятностей. Она ускорила шаг, проходя мимо кондитерской, притулившейся между прачечной и ремонтной мастерской. В кондитерскую ей ужасно хотелось заглянуть, но она себе не позволила, иначе непременно поддалась бы искушению и купила Дафнэ пралинки, а детям сладкое вредно. Однако равнодушно пройти мимо царства огородников, уже разложивших дары природы или разгружавших свои повозки, она не могла – так засмотрелась на прилавки бывших коллег-зеленщиков, что очнулась, лишь когда в глазах запестрело от лангустов и дичи. Тут Эфросинья поняла, что заблудилась. «Улица Монторгёй, мне же не сюда, а это Мондетур, надо же, куда забрела, что-то не узнаю окрестностей… Гостиница „Золотой компас“… Вот растяпа!» Она очутилась на просторном дворе – в здании на первом этаже находились конюшни, повсюду лежали кучи навоза, вокруг них расхаживали куры, косясь на лошадей. Эфросинья шарахнулась от путавшейся под ногами цесарки и замахала руками на козу, вздумавшую полакомиться бахромой ее плаща-ротонды. В ярости выскочила на какую-то провонявшую кровью улицу, где на каждом шагу попадались мясные лавки и лотки с требухой. Свернула направо, затем налево – здесь витали запахи лекарств и подгоревшей картошки.

Неподалеку от жилища Филомены она столкнулась с чудаком, которого уже встречала раньше на улице Сен-Пер в компании кузена Мишлин Баллю. Сейчас чудак был одет точно так же – этакий аристократ времен Революции – и разговаривал со слепым нищим, стоя посреди дороги. Недуг, похоже, не причинял нищему никаких неудобств – тот старательно протирал очки платком размером с наволочку для подушки, время от времени бросая ироничные взгляды на собеседника.

– Э, дамочка, глаза разуйте! – завопил мнимый слепец, успевший в отличие от мнимого аристократа отпрянуть. – Сами-то не ушиблись?

Слегка оглушенная столкновением Эфросинья сделала несколько нетвердых шагов и, бранясь себе под нос, решительно устремилась дальше.

– Дык я о чем толкую? – продолжил нищий прерванный разговор, мгновенно позабыв о «дамочке». – Дело стало таким прибыльным, что он уже продает пробки для графинов, ракушки, вещицы из бронзы и даже ключи! А еще сбывает карточные колоды. Да уж, чудной народец – букинисты, среди них есть такие, у кого на прилавке ни одной книжки!

– Им бы заняться продажей червей – в сезон на набережных толпы рыбаков, – отозвался аристократ, пристально глядя вслед Эфросинье. – У меня сосед червей разводит в протухшем мясе на мансарде… Ну что ж, позвольте откланяться, меня уже заждались на улице Шануанес – назначена партия в марьяж[45]. – Зашагав своей дорогой, он думал о том, что где-то видел раньше эту дородную женщину с корзинкой, но никак не мог вспомнить где.

Измотанная вконец Эфросинья уже стучала в дверь своей товарки, мысленно заклиная: «Только бы она оказалась дома!» Створка двери приоткрылась.

– Ау! Филомена!

Никто не ответил.

«Странно, она всегда запирается на два оборота… Батюшки, какая вонь! Разит тухлыми яйцами, Филомена совсем забросила уборку…»

Эфросинья ступила в темный коридор. А вдруг в дом забрался вор и сейчас как выпрыгнет? Бледный прямоугольник света на полу означал, что на кухне открыты ставни. Эфросинья на ощупь двинулась туда. Что-то хрустнуло у нее под ногой, женщина в испуге замерла и увидела темный силуэт – на кухне кто-то сидел, наклонившись вперед.

– Филомена? Что с тобой?

Эфросинья, приблизившись, коснулась пальцев, вцепившихся в ручку котла, – они были ледяные. Вдруг пальцы разжались, рука соскользнула, и тело повалилось на каменный пол. Эфросинья подскочила, шарахнулась назад, влетев спиной в этажерку.

– Иисус-Мария-Иосиф! Караул! – Ее лицо сделалось белым как мел. – Надо бежать, надо бе… – в ужасе забормотала она, но слова застряли в горле.

Толстуха уже ничего не видела – ни котла, ни трупа. Если бы кухонный пол провалился у нее под ногами и стены обрушились, она испугалась бы меньше. Осознание произошедшего парализовало ее, страх сковал все тело, где-то в желудке начал расти тугой ледяной ком. Вытолкнув наконец из груди сдавленный вопль, Эфросинья бросилась вон из дома с такой прытью, которой сама от себя не ожидала, и бежала до тех пор, пока изуродованные варикозом ноги не отказались ее нести.

Аристократа около церкви Святого Евстахия уже не было, зато свидетелем олимпийского забега стал папаша Гляди-в-Оба, успевший протереть очки до идеальной прозрачности и водрузить их на нос.

– Пожар, что ли?! – крикнул он вдогонку.

Жозефу в очередной раз пришлось встать ни свет ни заря. Накануне вечером торговец игрушками с улицы Ренн прислал ему извещение о том, что в продаже наконец-то снова появились две оловянные фигурки – Клео де Мерод и Чулалонгкорна[46]. Балерина и владыка Сиама имели такой успех на Больших бульварах, что на Новый год Дафнэ осталась без вожделенного подарка. А Виктору пришлось обойтись без «синематографической» перьевой ручки, внутри которой обнимались два лилипута – Николай Второй и Феликс Фор; Жозеф так и не смог ее купить вовремя. «Все распродано, – сокрушался лавочник. – Но я не теряю надежды пополнить запасы – один клиент обещал, что обдумает предложение обменять такую ручку на почти новую афишу „Сирано де Бержерака“».

Сейчас Жозефа переполняла радость, хотя пораненный палец еще болел. Молодой человек бодро шагал по улице, сжимая в кармане две оловянные статуэтки, и вдруг услышал вопли газетчиков:

– Покупайте «Аврору»! Ответ Клемансо и Золя на оправдательный приговор Эстерхази[47]! Такого вы еще не читали!

Торговля шла бойко – мальчишки не успевали раздавать свежие выпуски, выдергивая их из сумок на плече. Народ толпился у газетных киосков на всем пути от церкви Святого Жермена до здания Геологического общества. Жозефу удалось наконец пробиться к прилавку и завладеть экземпляром «Авроры».

– Пять сантимов, пжалста, – проворчала продавщица. – Свезло вам, у меня всего-то три штуки этой газетенки осталось. Некоторые ее скупают только для того, чтобы сжечь. А и немудрено – этот полуитальяшка и на четверть грек[48] совсем зарвался! Печатные станки небось всю ночь шарашили без остановки, чтоб завалить город его гнусностями!

Жозеф, взяв курс на улицу Сен-Пер, принялся читать газету на ходу. На первой полосе ему в глаза сразу бросился заголовок, набранный жирным шрифтом:

Я ОБВИНЯЮ!..

Письмо президенту Республики

от Эмиля Золя

– Вот это лихо! – восхищенно присвистнул молодой человек. – С ума сойти!

Лавку он открывал, уже пребывая в таком неистовом восторге, что зазевался, споткнулся, не устояв под весом железного ставня, и чуть не наступил на ногу фрейлейн Беккер, постоянной клиентке «Эльзевира», которая пришла похвастаться новым приобретением.

– Осторожно, месье Пиньо, вы помнёте мой рекламный плакат! – возопила она, устремившись в лавку мимо смущенно уступившего ей дорогу Жозефа. – Вы не представляете, чего мне стоило отодрать его от забора! Вот, глядите, какое чудо: «Велосипеды Плассона», подписано Роббом[49]!

– Черт… Клянусь блаженной Глокеншпиль, они его в клочья растерзают, порвут просто! Надеюсь, хоть в дом им вломиться не удастся…

– Растерзают мой плакат? – ужаснулась фрейлейн. – Месье Пиньо…

– Да нет же!..

– О чем вы тут болтаете, молодой человек? – вдруг раздался пронзительный голос. На Жозефа в лорнет строго уставилась Олимпия де Салиньяк, не ожидавшая такого приема в книжной лавке. – Я заказала у вас «Тайну Гертруды» Андре Терье почти две недели назад. Вы ее получили? Отвечайте немедленно, мне еще нужно раздать приглашения на званый вечер пяти подругам, я и так опаздываю и не намерена…

– Вы только послушайте! – перебил Жозеф и принялся вдохновенно читать вслух: – «Я обвиняю подполковника дю Пати де Клама в том, что судебная ошибка стала следствием его дьявольских козней… Я обвиняю генерала Бийо в том, что он, располагая неопровержимыми доказательствами невиновности Дрейфуса, утаил их от общественности… Я обвиняю генерала де Буадеффра и генерала Гонза в соучастии в этом преступлении… Я обвиняю генерала де Пельё и майора Равари в злодейской подтасовке фактов во время следствия…» О, какой слог! Потрясающе! Изумительно! Прямо Габорио!

– Габорио? При чем тут Габорио? Насколько я понимаю, речь идет о том еврейском предателе? Кто автор гнусных инсинуаций, которые вы нам зачитали? – Графиня де Салиньяк попыталась выхватить газету из рук Жозефа. – Это оскорбительно! Нужно немедленно запретить подобные гнусности!

– Я догадываюсь, что вас так возмутило, дорогая, и всецело разделяю ваше негодование, – заявила незаметно вошедшая в торговый зал Матильда де Флавиньоль. – Я тоже совершенно ошеломлена этой новой модой – надо же додуматься до такого! Дамы высшего света обзаводятся живыми тварями, украшают их драгоценными камнями, на ночь кладут в стакан с водой, а днем прикрепляют на воротник! Да по этому великому ювелиру, месье Тамплье с улицы Руаяль, тюрьма плачет!

– Ну все с ума посходили, – простонал Жозеф. – О чем вы, мадам?

– О брошках-черепашках, конечно же, о чем еще? Ведь вы сами об этом завели разговор, разве нет?

– Mein Gott[50]! Немецкий механик Дизель – запомните это имя! Ах, я вся трепещу! Он изобрел мотор, который работает на бензине и сжатом воздухе! Это революция! – Хельга Беккер закружилась по тесному помещению, как пьяная бабочка.

Жозеф забрался на стол и, потрясая газетой перед бюстом Мольера, завопил:

– А в заключение! Что он пишет в заключение! Просто ошеломительно! «И выдвигая сии обвинения, я вполне осознаю, что подвергаюсь риску быть привлеченным к суду по статьям тридцатой и тридцать первой закона о прессе от двадцать девятого июля тысяча восемьсот восемьдесят первого года, каковые карают за распространение клеветы. И тем не менее иду на это по доброй воле… во имя света и исстрадавшегося человечества!..»

– Что за сумасшедший дом? Дамы и господа, извольте угомониться! – Виктор вкатил в лавку велосипед, аккуратно отодвинул с дороги трех женщин и заставил Жозефа слезть с трибуны. – Вы что тут устроили, любезный зять? Хорошо, что Кэндзи в Лондоне.

– Но, патро… то есть Виктор, вы хоть понимаете, в какое судьбоносное время мы с вами живем?! Этот день войдет в историю! Эмиль Золя обвиняет правительство в том, что оно осудило невиновного человека на основании сфальсифицированных доказательств! – Жозеф сунул шурину под нос газету.

– Не пугайте меня, месье Легри, – вмешалась мадам де Салиньяк, – уж вы-то ни капельки не сочувствуете этому еврею Дрейфусу, я надеюсь. Что до итальяшки Золя, опубликовавшего свои мерзкие измышления, – гореть ему в аду, негодяю!

– Как бы вам самой туда не угодить! – выпалил Жозеф, багровея от ярости.

– Что?! Грубиян! Как вы смеете! Если вы поддержите лжеца Золя, можете вычеркнуть меня из списка постоянных клиентов!

Виктор дочитал статью, его руки дрожали. Он медленно отложил газету, выпрямился и посмотрел в лицо графине:

– Помнится, вы уже объявляли нам бойкот по какому-то ничтожному поводу. Теперь же у вас есть веские основания держаться от нас подальше. Мы прекрасно обойдемся без вас.

– Хам! Невежа! – задохнулась от негодования мадам де Салиньяк. – Ни малейшего уважения к моим сединам и социальному статусу! Впрочем, меня не удивляет, что так ведет себя человек, женившийся на единоверке предателя Дрейфуса!

Виктор застыл, пораженный этим всплеском ненависти. Он женился на Таша по любви, не думая о ее происхождении, они оба не отличались религиозностью и не посягали на убеждения друг друга. До сих пор они делились опытом духовных исканий и вместе пытались найти ответ на вопрос о смысле жизни. Когда состоялся суд над капитаном Дрейфусом, Виктор еще острее почувствовал солидарность с женой. К сожалению, поначалу его вера в невиновность Дрейфуса была не так крепка, но Эмиль Золя всем преподал прекрасный урок отваги. А мадам де Салиньяк окончательно рассеяла пелену перед глазами Виктора. И он бы потерял остатки хладнокровия, но тут, по счастью, вмешался Жозеф.

– Убирайтесь отсюда, – процедил сквозь зубы молодой человек. – И чтобы ноги вашей тут больше не было.

Казалось, мадам де Салиньяк сейчас удар хватит. Она вцепилась в рукав Матильды де Флавиньоль:

– Идемте скорее, дорогая, этот человек общественно опасен!

– Весьма сожалею, но я не…

– Что?! Вы отказываете мне в поддержке? Вы, стало быть, на стороне евреев и франкмасонов?

– Месье Легри – уважаемый человек, я питаю к нему симпатию и…

– Признайтесь лучше, что вы к нему неравнодушны! Известное дело – некоторые дамы в определенном возрасте начинают испытывать порочную склонность к… А вы, фрейлейн Беккер, вы тоже небось навоображали себе всякого?

– Право, мадам де Салиньяк! Как вы могли подумать!.. – вспыхнула немка.

Графиня презрительно фыркнула:

– Да у вас на лбу написано, что вы никогда не были замужем, но полны надежд!

Скандализированная Хельга Беккер отчаянно замотала головой, на щеках ее проступили два предательских алых пятна.

– Я солидарна с теми, кто считает, что Франция совершила непростительную ошибку, изгнав капитана Дрейфуса на Чертов остров, – с достоинством проговорила она. – Если бы Виктор Гюго был среди нас, он непременно восстал бы против этой несправедливости!

– Ах, Франция вам не нравится? Так убирайтесь в свою Германию! – отрезала Олимпия де Салиньяк. – Тевтонка! – Устремившись к выходу, она столкнулась с Эфросиньей, которая на последнем дыхании ворвалась в лавку. – Мадам Пиньо, надеюсь, вы придерживаетесь мнения большинства и не позволите родному сыну угодить в политическую западню!

– Какую-такую западню? – прохрипела Эфросинья и, подскочив к Виктору, зашептала ему на ухо: – Месье Легри, мне надо поговорить с вами наедине, это ужасно важно!

– Это касается публичного заявления Эмиля Золя? – осведомился он.

– Да о чем вы тут все толкуете? У меня очень личное дело, давайте отойдем подальше, я не хочу, чтобы мой сынок услышал.

– Поднимемся к Кэндзи, – вздохнул Виктор и обратился к зятю, кивнув на графиню: – Жозеф, проследите, чтобы мадам покинула помещение.

– Не затрудняйтесь, – процедила та. – Я уже спешу к Реовилям – уж они-то сумеют ответить на ваши оскорбления!

– Ой, как страшно! Давай, котеночек, вышвырни ее вон! – пропыхтела Эфросинья, ковыляя за Виктором к винтовой лестнице.

Они заперлись в гостиной Кэндзи.

– Слушаю вас, – сказал Виктор, присев на край дубового стола и скрестив руки на груди. – Вы так выглядите, будто встретили призрака.

– Почти так оно и было! До сих пор мороз по коже! Я нашла труп своей приятельницы. Пришла к ней домой за книжкой, которую ей одолжила, и вот… Я так перепугалась, что даже забыла эту книжку поискать, а мне ее надо сыночку вернуть, он ее у вас на полке позаимствовал. Вроде как дорогая она ужасно, но не настолько ужасно, чтобы вы без нее разорились в пух и прах, если ее прямо сейчас на место не поставить. Вообще-то Филомена, приятельница моя, книжку мне как бы отдала, но я два дня назад заметила, что не ту – обложка точно такая же, да только это совсем не «Трактат о конфитюрах», Филомена перепутала…

– Так, стало быть, «Трактат» был у вас? А приятельница умерла? От чего?

– Ох, по-моему, ее убили!

– Убили? Вы уверены?

– Нынче утром я решила все исправить и пошла в район Центрального рынка, где моя приятельница живет… жила… чтобы книжки обменять. Стучусь к ней – а дверь незаперта, я вхожу, темно хоть глаз коли, я на кухню, а там что же? А там Филомена сидит над котлом для варки варенья. Убитая! Я ее руку потрогала – как деревянная. Ну, я давай бежать оттуда без памяти, сердце в пятках…

– А в полицию вы уже обратились?

Эфросинья тяжело дышала, хватая воздух ртом, как рыба на берегу, и наконец не выдержала – разрыдалась. Слезы покатились, теряясь в морщинах на щеках.

– К фликам? О нет! Они же меня сразу заарестуют – труп-то кто нашел? А я честная женщина, не хочу в это впутываться! И потом, мой котеночек меня проклянет, если узнает, что я отдала «Трактат о конфитюрах» Филомене, но она так просила, так просила… Характер у меня, конечно, не сахарный, но ежели меня кто-то умоляет подсобить или одолжить чего – не могу устоять… А Филомена была такой мастерицей – королева конфитюров, ни дать ни взять, и на Новый год мне вкуснятины надарила, я так хотела ее отблагодарить, ну и не удержалась, дала книжку почитать… Если б я знала! Ох, боюсь туда возвращаться, месье Виктор, а вы-то привычный ко всякой мертвечине, умоляю, пойдемте со мной! То бишь вы вперед, а я за вами. И пожалуйста, ни слова моему котеночку, у него и без того столько хлопот с малышом…

Виктор досадливо поморщился:

– У меня, что же, нет хлопот? А Алиса?

– Ох, ну вы же всем сыщикам сыщик, сколько раз фликов за нос водили, дураками выставляли, ведь и сейчас сумеете все уладить, правда?

Виктор задумался. Искушение затеять новое расследование было велико. Но что, если Таша об этом узнает? А Жозеф? Можно ли рассчитывать на его поддержку?

– Неудачный день вы выбрали для похода в гости, мадам Пиньо, – покачал он головой.

– Да уж, в гости! Не терпелось мне поболтать с покойницей за чашечкой чая! – всхлипнула Эфросинья.

– Может, она только ранена?

– Вряд ли, она совсем холодная была и не шевелилась.

– Ну ладно, ладно, я думаю, мы…

Не дослушав, Эфросинья бросилась ему на шею. Виктор отшатнулся, нечаянно смахнув со стола стопку фривольных гравюр.

– Я пока еще ничего не пообещал!

– Ах, я знала, знала, что вы мне поможете!

В торговом зале тем временем кипели страсти – Жозеф жарко спорил с клиентами, которые, потрясая экземплярами «Авроры», выясняли мнение хозяев лавки «Эльзевир» по поводу открытого письма Эмиля Золя.

– Жозеф, в квартире вашей матушки утечка газа, я помогу ей все уладить, вернусь после полудня.

– Дом взорвется! Я с вами!

– Нет-нет, мой котеночек, это совсем небольшая утечка, чуть-чуть газа утекло, и всё, месье Виктор один справится.

– Ах, сегодняшний день – тринадцатое января – навсегда останется в моей памяти! – мечтательно заявила Матильда де Флавиньоль.

– Тринадцатое! Как бы это число не принесло несчастья месье Золя, – проворчал месье Мандоль, бывший преподаватель Коллеж де Франс.

– А по-моему, это очень удачное число, оно должно принести счастье. Как вы полагаете, месье Легри? – проворковала Матильда.

Но Виктор уже выскочил из лавки и стремительно зашагал по направлению к Сене. Эфросинья бегом бежала за ним, не заботясь о том, что ее многочисленные юбки полощутся на ветру, являя миру хлопчатобумажные чулки.

– Это куда ж ты так мчишься, старушка-попрыгушка? – восхитилась при виде ее мадам Баллю, консьержка дома 18-бис, чуть не выронив метлу. – Вознамерилась побить рекорд поезда железной дороги Нью-Йорк – Филадельфия? Говорят, он выдает двести семьдесят четыре километра в час!

Она некоторое время смотрела вслед Эфросинье (та изо всех сил ковыляла, переваливаясь, как утка, будто и правда шла на рекорд), затем по привычке собралась было крикнуть «Альфонс!», но вспомнила, что кузен перебрался на новое место жительства.

– Какое облегчение! Одной-то как хорошо! Не надобно ни кальсоны стирать, ни носки штопать…

– Детка, только посмотри, какая красота! – Таша наконец-то решилась прогуляться с дочкой за пределы улицы Фонтен. Для Алисы это была первая вылазка на Монмартр. Завернутая в одеяльце, связанное крючком, девочка увлеченно сосала большой палец, прерываясь только для того, чтобы поагукать.

Не обращая внимания на громадину Сакре-Кёр в строительных лесах, Таша поднималась по лестницам – ей хотелось полюбоваться панорамой города. Как же она в детстве мечтала побывать в этой волшебной стране, когда Джина, ее матушка, читала вслух сказки Шарля Перро и письма мадам де Севинье!

Огромный человеческий муравейник, замурованный в камень, стекло и черепицу домов, питаемый надеждами, терзаемый вопросами, застыл под сводом из серых облаков, тесно прижавшихся друг к другу, будто для того чтобы не проронить вниз ни лучика, ни капли небесной синевы. Фабрики и магазины боролись за жизненное пространство с памятниками и коллежами, лошади брели по макадаму центральных авеню и по утоптанной глине бедняцких кварталов. Сена хмурилась и мелкими морщинами волн гнала шаланды к причалам. Марна пестрела вывесками ресторанчиков на радость рабочим и служащим. А она, Таша Херсон, шла все выше и выше, глядя сверху на это гигантское пестрое полотно, как королевы обозревают свои владения, и ее дочке надо было лишь чуть-чуть подрасти, чтобы стать принцессой.

Их обогнал щуплый мальчишка-газетчик, выкрикивая во всю глотку:

– Читайте «Аврору»! Эмиль Золя восстает против несправедливости! Новый эпизод в деле Дрейфуса!

Рауль Перо задумчиво созерцал собственные ступни. В соотношении с его ростом они были просто огромные, и возможно, именно поэтому он до сих пор оставался холостяком – женщины избегали общения с мужчиной, наделенным природой такими выдающимися конечностями, ибо расценивали их не как свидетельство мужественности, а скорее как признак некоторой душевной неуравновешенности, попросту агрессивности. Сам же Рауль Перо считал себя премилым собеседником и компаньоном, а утешения искал в верлибрах, ставших предметом его горячей страсти.

Он погладил черепаху Камиль и положил ее на подушку. Бывший комиссар полиции все еще пребывал в растерянности от резкого поворота судьбы. Уход с государственной службы принес ему облегчение, но одновременно стал источником смутного страха перед будущим. Накануне, перекладывая в ящики букинистической стойки содержимое личной библиотеки, он, к своей досаде, обнаружил, что заполнились только три. «В каждом ящике должно быть не меньше трехсот пятидесяти книг, – сказал ему коллега-букинист. – Да вы не расстраивайтесь, за пару недель наберете с миру по нитке – макулатуры какой-нибудь и приличных вещей. Опять же продать иногда можно как минимум вдвое дороже, чем купили, ну и пойдет дело помаленьку…»

Раулю Перо так хотелось поскорее покинуть выстуженную каморку, что он даже не стал тратить время на приготовление кофе, наспех оделся и дошел по набережным до Малого моста, возле которого Гедеон, младший брат полицейского Шаваньяка, держал винный погребок, затерянный среди облезлых домишек с рваными тряпками вместо занавесок на окнах. В погребке несколько непрезентабельно одетых посетителей за стаканчиком дешевого вина бурно обсуждали новости, звучали имена Золя и Дрейфуса.

– Будь жив Демосфен, он не смог бы высказаться достойнее! «Я обвиняю!..» – величайшая речь века! – твердил тощий господин в замызганном рединготе.

– Ну да, ага, патриоты так дело не оставят – вот возьмут и разнесут в пыль его халупу на улице Брюселя, а этот писака иного и не заслуживает, – отрезал нищий в рваных башмаках и продавленном цилиндре.

Рауля Перо ничуть не смутила обстановка и не заинтересовала благородная дискуссия – он пришел выторговать у Гедеона Шаваньяка стопку книжиц в картонных переплетах с иллюстрациями Тони Жоанно[51], которые кабатчик грозился выкинуть, чтобы освободить за стойкой место для винных бочонков.

Дело сладилось – на набережную Вольтера Рауль Перо возвращался с кипой запыленных книжек под мышкой, не обращая ни малейшего внимания на нервную суету, охватившую парижские улицы после выхода «Авроры» с открытым письмом Эмиля Золя. Но своего друга Виктора Легри он все же заметил издалека – тот несся ему навстречу, а следом изо всех сил, пыхтя и отдуваясь, бежала какая-то толстуха.

– О! Перо, я уж и не надеялся вас найти! Мне срочно нужно с вами поговорить, это очень важно!

– Что стряслось, месье Легри? У вас такой вид, будто вы не меня, а Мессию встретили! Дайте хоть отдышаться…

Виктор оттащил его в сторону от букинистических стоек – подальше от любопытных глаз и ушей Люка Лефлоика и Северины Бомон. Эфросинье он велел занять букинистку беседой, и та нехотя послушалась.

– Месье Перо, мне необходима ваша помощь. – Виктор вкратце пересказал все, что узнал от Эфросиньи.

– Вы уверены, что эта женщина ничего не выдумала? – нахмурился бывший комиссар.

– Мадам Пиньо известная паникерша и могла навоображать себе всякие ужасы – она боится, что ее заподозрят в убийстве. Но в том, что ее подруга мертва или без сознания, я не сомневаюсь. Возможно, сердечный приступ.

– В любом случае необходимо обратиться в комиссариат округа.

– Прежде чем поднять тревогу, я бы предпочел вместе с вами выяснить, что же все-таки произошло.

– Ну хорошо, хорошо, я как-никак перед вами в долгу. – Перо посмотрел на карманные часы. – Мне нужно разобрать книги и заскочить к себе ненадолго. Встретимся через час на улице Пьера Леско, у дома той женщины, договорились?

– Отлично! Хотя меня не слишком вдохновляет мысль ввязаться в очередную запутанную историю, – вздохнул Виктор, в чьей душе боролись два чувства: предвкушение нового расследования и тревога.

Он отвел в сторонку Эфросинью и назвал ей место и время встречи.

– Надеюсь, вы проявите пунктуальность, мадам Пиньо. Ох, если бы вы не были мне родственницей… – Виктор покачал головой и, резко развернувшись, зашагал прочь.

– Пора кормить воробьев, – сообщила Северина Бомон. – Зимой пташки голодают, некоторые прямо из рук у меня крошки выхватывают. Ах, до чего же природа щедра на чудеса! Вот этот, с черной грудкой и хромой лапкой, ко мне уже три года наведывается, ничего не боится. А вон тот, с белым ожерельицем, такой пугливый, я для него крошки кладу у фонарного столба, ближе он не подлетает. Ну-ка, детвора, обед готов!

Проходивший мимо бедняк наклонился, подобрал с земли горсть крошек и сунул в карман. Букинистка сделала вид, что не заметила, но для Эфросиньи пояснила:

– Этот бедолага вечно голодный ходит. Он морит тараканов в закусочных Дюваля, а платят ему за это в каждой всего десять франков в год. По счастью, их в Париже полно – и закусочных, и тараканов. – Тут она вцепилась Эфросинье в рукав и, указав на красивого мужчину с миндалевидными глазами, шепнула: – Глядите, глядите! – И крикнула: – День добрый, месье Ла Гандара! Это знаменитый художник, – снова зашептала мадам Бомон, – его зовут Антонио, он написал портреты Лианы де Пуже[52] и Сары Бернар. По-моему, он ко мне неровно дышит…

Эфросинья высвободила свой рукав из пальцев букинистки.

– Извиняюсь, но мне пора, внуки ждут…

При одной мысли о том, что придется снова войти в дом Филомены, ее трясло от страха. «Иисус-Мария-Иосиф, только бы мне ее найти, книжку моего сыночка», – мысленно твердила она, прошмыгнув мимо Рауля Перо, который замер в экстазе над экземпляром «Сказок» Лафонтена издания 1685 года с иллюстрациями Ромейна де Хооге[53], выставленным Люка Лефлоиком.

– Потрясающе, правда? Но в продажу, знаете ли, нужно пускать все, даже неходовой товар по три с половиной франка, если есть возможность, сбывать по десять су. Бывают дни, когда спасибо скажешь за то, что у тебя какой-нибудь мусор по дешевке купят. Вонючка опять баклуши бьет, пьянчуга. У него каждый день нос багровеет час от часу. И горячительные напитки – не единственная его слабость. Стоит какой-нибудь уличной девке замаячить на горизонте, он бросает свои ящики на мое попечение и пропадает часа на два, потом возвращается и как ни в чем не бывало допекает меня расспросами о погоде на неделю!

Рауль Перо, рассеянно слушавший коллегу, внезапно положил конец беседе – начал деловито закрывать стойку и запирать висячие замки под озадаченным взглядом Люка.

– Что это вы, месье Перо, уходите, не начав торговлю?

– У меня срочная встреча, а перед этим еще домой надо наведаться. До завтра!

– Мне будет совсем одиноко. Фюльбер закупается макулатурой на блошином рынке в Сент-Уане, он сегодня тут не появится. Вонючка уже небось в кабаке заседает, а…

Но Рауль Перо уже семимильными шагами удалялся по набережной Вольтера.

Люка почесал в затылке и взял из ящика моток красной бечевки, купленный у Амадея, который снабжал букинистов канцелярской мелочевкой.

– Ну вот, теперь великий специалист по охоте наконец-то перестанет мусолить мои книжки, – проворчал он, поглаживая бороду.

Жорж Муазан действительно был печально знаменит своей страстью листать издания, выставленные на прилавках коллег, при этом никому не позволял открывать собственные – каждый том он перевязывал красной бечевкой с этикеткой, на которой указывал название, год выпуска и цену.

Амадей, возвращаясь с очередной партии в покер, разыгранной на улице Тиктонн, свернул на улицу Пьера Леско и замедлил шаг, приметив знакомую фигуру: возле кондитерской лавки стоял стройный мужчина и будто поджидал кого-то. Амадей уже видел его где-то, и не раз… Память поартачилась, но в конце концов выдала сведения – ну конечно, книготорговец, владелец книжной лавки на улице Сен-Пер. Внезапно вспомнилась толстуха, толкнувшая его на улице сегодня утром. Он видел ее с консьержкой из богатенького дома 18-бис, примыкающего к «Эльзевиру». Консьержку зовут мадам Баллю, ее кузен Альфонс любит перекинуться в крапетт[54], пока родственница надраивает лестницы. Амадей досадливо засопел – затянувшиеся на три часа любовные утехи на улице Шануанес в гнездышке Аделины Питель, дамы вулканического темперамента, и последовавшая затем партия в покер на улице Тиктонн нарушили его распорядок дня. Да он еще, вместо того чтобы помчаться со всех ног за омнибусом, который должен был доставить его на улицу Ирландэ к Ангеле Фруэн, замешкался тут, неподалеку от дома буланжистки.

По тротуару в ряд шагали патриотически настроенные подмастерья булочников, фальшиво распевая куплеты, наспех сочиненные в ответ на открытое письмо Эмиля Золя в «Авроре»:

Папаша Золя день прожил не зря: Накропал президенту послание. Но вместо денег получит бездельник Пару пинков в назидание!

Виктор сжал кулаки: «Спокойствие. Нужно подумать о чем-нибудь приятном». Неожиданно перед его мысленным взором возник Кэндзи – безупречно одетый, в руке трость с нефритовым набалдашником, под локоть его держит Джина в выходном платье. Кэндзи, довольный переговорами о покупке части библиотеки Джорджа Скью – редких изданий в переплетах XVII и XVIII веков, выставленных на продажу в доме номер 13 по Веллингтон-стрит в Лондоне. Интересно, где они с Джиной сегодня ужинают? В «Критерионе» на Пиккадилли? Или в «Хорсшу» возле Британского музея? А может быть, заказали столик в «Адельфи» на Стренде? И что скажут, когда завтра на Северном вокзале увидят первые полосы французских газет?..

Размышления Виктора были прерваны чьим-то прикосновением – он даже подпрыгнул от неожиданности.

– Не пугайтесь, мсье Легри, это всего лишь я, Эфросинья. Уф, поспела вовремя, а вот и мсье Перо. Ох, хоть бы поскорее этот кошмар закончился! Надеюсь, все обойдется.

– Это будет зависеть от вас, – сухо сказал Виктор.

Небо стремительно серело, тучи повисли на нем, будто застиранные мешки; собирался снегопад.

У входа в особнячок Филомены Лакарель Рауль Перо зажег три свечи, две из них отдал своим спутникам и осторожно толкнул дверную створку. Погребальная процессия ступила во мрак, огоньки покачивались, тускло освещая коридор, ведущий к кухне. Там Рауль зажег керосинку, и стало заметно светлее.

– Наденьте эти войлочные тапочки, чтобы не оставлять следов, – попросил он. – Мадам Пиньо, откройте шторы.

Эфросинья вдруг поскользнулась и чуть не упала. Наклонившись, она потрогала пол, поднесла к лицу палец, испачканный в чем-то маслянистом, понюхала его и констатировала:

– Каперсы. Осторожно, тут повсюду битое стекло!

Рауль Перо присел на корточки возле распростертого на полу тела.

– Это она?

– Да-да, бедняжка Филомена. Видите, месье Легри, мертвая она, мертвая. Кто ж мог учинить такое злодейство? Ох, ужас преужасный…

У Виктора взмокли ладони. Остекленевшие глаза женщины, лежавшей у его ног, смотрели прямо ему в лицо.

– Тело холодное и окоченевшее, она уже давно мертва, – сказал Рауль Перо.

Виктор молчал – вид трупа его ошеломил; эмоции накрыли ледяной волной, отчего перехватило дыхание.

– Терпеть этого не могу, – пробормотал он со странным, отутствующим выражением, какое бывает у только что разбуженного человека. – Мадам Пиньо, советую вам немедленно приступить к поискам «Трактата о конфитюрах».

– Уже ищу! Чем быстрее я смогу убраться отсюда, тем лучше… Ох, пресвятые святые, вот же он, под столом! Спасибо, Боженька, подсобил! – Толстуха на четвереньках полезла под стол и вынырнула оттуда с книжкой в переплете, оклеенном марморированной бумагой. – Ай-яй, радикулит! – простонала она, одной рукой хватаясь за поясницу, другой протягивая добычу Виктору. Тот взял томик, внимательно осмотрел его и показал Раулю Перо:

– Видите, вот тут остался след, как будто ее обвязывали бечевкой. Мадам Пиньо, это вы сделали? – Теперь Виктор говорил нормальным голосом – он наконец-то совладал с эмоциями.

– Нет, что вы!

– Мадам Пиньо, не могли бы вы теперь оставить нас вдвоем? – проговорил Рауль Перо.

– Погодите-ка, в спальне какой-то шум… Если это то, о чем я подумала… Пойду-ка гляну. – Эфросинья вернулась через пару минут с клеткой, в которой с жердочки на жердочку прыгали два попугая. – Это Титина и Фифи, я их заберу с собой. Не скажу, чтобы мне это доставило удовольствие – шуму от них, от этих пташек, немерено, но что поделаешь, если их оставить, умрут от голода.

– Поставьте клетку туда, где взяли, мадам Пиньо, – строго сказал Рауль Перо. – На месте преступления ничего нельзя трогать. А о попугаях позаботится полиция, когда здесь все осмотрят и увезут тело в морг.

Эфросинья повиновалась с явной неохотой. Затем она осторожно выглянула из особнячка, удостоверилась, что во дворе ее не поджидает убийца, сделала несколько неуверенных шагов – и вернулась на кухню.

– Сейчас, сейчас уйду, только оставлю ваши тапочки, а то в них ужасно скользко. И еще вот возьмите вашу свечку.

Наконец она распрощалась и исчезла под хмурым небом, с которого уже сыпались пушистые хлопья снега. Положить на место книжицу в красно-голубом переплете под мрамор, ту самую, что Филомена перепутала с «Трактатом о конфитюрах», она забыла.

– Пахнет мастикой и карамелью, – заметил Рауль Перо. – Почти как в доме моей бабушки, только вони кошачьей мочи недостает.

Проводив Эфросинью, они с Виктором вернулись на кухню, где керосиновая лампа отбрасывала причудливые дьявольские тени на стены, украшенные гравированными портретами генерала Буланже. На буфете, покрытом скатеркой с вышитыми цветами, выстроились ряды безделушек. Рауль Перо принялся их разглядывать.

– Похоже, ничего не тронули, – констатировал Виктор. – Эйфелева башня, Парфенон, египетская пирамида из целлулоида, венецианская гондола и Колизей из гипса, Вестминстерский собор… нет, очевидно, что эти сокровища не соблазнили преступника. И толпа сих достойных граждан тоже. Занятная коллекция! Наполеон, Беранже, Гюго, Тьер[55]… Фигурки стоят очень плотно, ничего отсюда не взяли.

– Женщину убили несколькими ударами по голове – на затылке рваные раны.

– Перо, смотрите, тома на этажерке стоят под наклоном – вероятно, потому, что не хватает держателя для книг, их обычно делают парными, а здесь только один.

Внимание Виктора привлекла бронзовая статуэтка. Конь и всадник в опереточном костюме: сапоги со шпорами, лосины, мундир, подпоясанный широким шарфом, и треуголка с пером. Вместе с конем и подставкой высота статуэтки составляла сантиметров тридцать, и она была довольно увесистой.

– Затылочная кость проломлена, края ран составляют прямой угол, то есть удары нанесены тяжелым прямоугольным предметом, – пробормотал Рауль Перо, вернувшийся к осмотру трупа.

– А это не может быть орудием преступления? – спросил Виктор, показывая ему конную статуэтку. – Или убийца воспользовался чем-то похожим…

– Генерал Буланже? Что ж, весьма вероятно… Забавное увлечение – собирать фигурки и портреты исторических личностей. Убиенная гражданка Лакарель, судя по всему, следовала велению моды – в ее коллекции представлены пять из шести персон, которым отдают предпочтение нынешние игрушечных дел мастера, изготовители чернильниц, шкатулок, табакерок, портсигаров и статуэток.

– А кто шестой?

– Орленок[56]… Да, голову ей вполне могли проломить чем-то похожим – на этом Буланже следов крови не видно… Поставьте его на место, прошу вас. И имейте в виду, что это чистой воды предположение, поскольку ничто не доказывает наличия у покойницы двух таких статуэток.

– Погодите, а что это там валяется рядом с перевернутой табуреткой?

– Обрывок красной бечевки. Не прикасайтесь, это улика. – Рауль Перо понюхал медный котел. – Сладкий запах, она варила фруктовый конфитюр, но так и не успела его попробовать… Странно, что не видно ни одного наполненного горшочка или банки. Где же содержимое котла? Не для того же эту женщину убили, в конце концов, чтобы украсть свежее варенье? А чего еще может не хватать на этой кухне?

– Одной книги на этажерке или одного держателя для книг. В сундуке груда бумаги, в основном гравюры и страницы, вырванные из старых изданий.

– Полиции придется потрудиться. Давайте заглянем на второй этаж.

Комнаты на втором этаже можно было уподобить пещере Али-Бабы: там громоздились горы книг, картин и шкатулок с безделушками.

– Не будем входить, с порога все видно. Старость, посвятившая себя старью, – констатировал Рауль Перо. – Наш убийца всего лишь прошелся по коридору, вот следы. Башмаки или галоши. Вероятно, его больше заинтересовал первый этаж.

Виктор мысленно измерил длину ступни, отпечатавшейся в пыли, и сравнил с собственной. Размер почти тот же – сороковой или сорок первый.

– Может, это следы Лакарель?

– Не исключено. Идемте.

Они быстро осмотрели туалетную комнату, уборную и кладовку, где хранились причиндалы для уборки. Спальне на первом этаже было уделено больше внимания. Одно стекло в окне, выходящем во двор, оказалось разбитым.

– Теперь мы знаем, каким образом убийца открыл раму – просунул руку в дыру и поднял шпингалет. Что ж, пора уходить, пока соседи нас не заметили. – Перо погасил керосинку. – Свечу больше не зажигайте, месье Легри, – капли воска собьют следователей с толку.

В прихожей оба сбросили войлочные тапочки; Виктор при этом ухитрился незаметно для бывшего комиссара снять с подошвы прилипший на кухне обрывок красной бечевки и сунуть его в карман.

– Что вы собираетесь делать дальше, месье Перо?

– Сообщу об убийстве в полицейский участок на улице Прувер. Скажу, что шел на Центральный рынок за салатом для черепахи и случайно увидел бродягу, ошивавшегося возле частного особняка, прогнал его и решил проверить – дверь была незаперта.

– А «Трактат о конфитюрах»?

– Слышать о таком не слышал. Однако учтите: я играю с огнем. Если расследование поручат Вальми, он рано или поздно разнюхает, что мы с вами знакомы. Боюсь, участие в этом сомнительном предприятии может выйти мне боком – не дай бог отберут лицензию на букинистическую торговлю…

– Не беспокойтесь. Если Вальми что-то заподозрит, скажите ему, что это я просил вас не упоминать о моем присутствии на месте преступления. Вальми, конечно, меня не жалует, но в убийстве едва ли заподозрит. И к тому же у него передо мной должок – я здорово помог ему в двух расследованиях. – Говоря это, Виктор напустил на себя лихой, самоуверенный вид, однако при мысли о том, что придется снова встретиться с инспектором Огюстеном Вальми, у него по спине пробежал холодок.

– Грядут морозы, – вздохнул Рауль Перо на прощание.

Амадей снял сапоги и каррик. Ангела Фруэн вконец его вымотала, а ее угощение – рагу из обрезков и пикет[57] – камнем застряло в желудке. Он налил Грипмино молока, облачился в домашний халат и надел тапочки. Затем устроился поудобнее на канапе, обложившись подушками, и быстро перечитал страницу дневника Луи Пелетье, вырванную из манускрипта в квартире букиниста Ларше.

Набережная Вольтера превратилась в галерею гравюр, в музей переплетов, в библиотеку дворянских семей, подвергавшихся гонениям. Я напал на след. Надобно найти Средину Мира…

«Амадей, возьми себя в руки, ты же всегда отличался острым умом и здравомыслием. Тебя уподобляли Кассандре, предрекающей разрушение Трои, тебе не верили, но всегда все оказывалось по-твоему – происходило худшее. А нынче изменилась ли человеческая природа? Пройдет еще пара лет в относительном спокойствии, потом же кто-нибудь, жаждущий власти и денег, снова сметет все на своем пути к цели, будут убийства, массовые бойни, грабежи, толпы беженцев и изгнанников… Если тайну раскроет злодей… Ну-ка, сосредоточься… Средина Мира … Средина Мира …»

И вдруг во тьме мелькнула искорка – слабая, едва уловимая, будто вдали пропорхнул светлячок. В голове – нет, в сердце – Амадея заиграла музыка, выученная наизусть, музыка, ни одной ноты которой не смогли стереть из его памяти даже два года заточения в каменном мешке без книг, без писем, без пера и бумаги. Тогда, в тюрьме, он декламировал – тоже наизусть – поэмы Ронсара, отрывки из «Опытов» Монтеня и прозу, жившую в его воспоминаниях. Все, что он знал наизусть – лишь то, что он знал наизусть , – связывало его с миром и свободой.

Сейчас в памяти всплыли строки:

Поиски Средины Мира Завершатся где-то рядом. Там под сводом галереи Муж стоял вооруженный, Некогда стоял на страже…

Амадей понял, что ухватил наконец путеводную нить. Теперь надо было основательно все обдумать.

– Сможет ли расшифровать текст тот, кто им завладеет? Даже если кому-то это удастся, толку ему от того не будет, он лишь навлечет на себя превеликие беды, милый мой Грипмино. Уж я-то знаю, о чем говорю, и, черт возьми, готов на все и даже на большее, чтобы источник исчез навеки. Двух жертв достаточно. Одиночество невыносимо – ни друзей, ни семьи… Ах, семья, дружище Грипмино, семья – это самое восхитительное изобретение человечества. Какая удача, что потомки Луи Пелетье не разорили и не уничтожили сокровища, накопленные их предком, прежде всего этот дневник, который на меня с неба свалился! Несомненно, под именем Провидение во благо тех, кто посвящает себя поискам драгоценных документов, действует сообщество смертных, по доброй или злой случайности привязанных к одному генеалогическому древу. Семья, Грипмино! Да здравствует семья!

В небольшом эльзасском городке Гебвиллере проживало некогда семейство Шварцев. Это было весьма добродетельное семейство, которое усердно увеличивало число эльзасцев и распространяло их по белу свету <…> рассылая малышей и в Париж, и в провинцию, и за границу. <…> И держу пари, что в Европе не найдется ни одного городишка с двумя тысячами душ населения, где бы не было по меньшей мере одного Шварца[58]!

Пока Амадей размышлял над записками Луи Пелетье, Виктор Легри рассеянно читал «Черные мантии». Когда он вернулся домой, все спали: Алиса на спине, закинув два сжатых кулачка на подушку в расшитой наволочке; Кошка – свернувшись клубком и прижавшись к ножке девочки; Таша – беспокойно, ворочаясь и постанывая во сне. Виктор заметил на тумбочке выпуск «Авроры». Стало быть, жена в курсе событий. Он почувствовал себя виноватым, ведь сегодня снова сбежал из дома под выдуманным предлогом, бросив ее одну. «Нет, это всё из-за Эфросиньи!»

Виктор отложил книгу и посмотрел на своих любимых девочек. Какое счастье чувствовать себя живым от того, что жизнь наполнена смыслом! Он взял книгу и тихо вышел из спальни, прикрыв за собой дверь. В фотолаборатории было тепло – Таша позаботилась растопить печку. Виктор устроился в кресле с потертой обивкой, снял обувь, водрузил ноги на стул и продолжил чтение

…не найдется ни одного городишка с двумя тысячами душ населения, где бы не было по меньшей мере одного Шварца!

В 1825 году в Кане жили два представителя этой славной фамилии: некий комиссар полиции, добропорядочный ловкач…

Он захлопнул книгу – никак не удавалось сосредоточиться. Два события сегодняшнего дня не давали ему покоя. Вспышка ненависти мадам де Салиньяк потрясла Виктора до глубины души. Может, стоило ответить ей тем же? Он вдруг подумал о дочери. Таша еврейка – значит, и Алиса тоже… «Нельзя сдаваться! Пусть графиня плетет интриги – у нас демократия, я буду защищаться, и Кэндзи меня поддержит!»

Но еще больше взволновал его визит в дом покойной Филомены Лакарель. Женщину убили, когда она чистила котел для варки варенья… Хорошо хоть чудом удалось спасти «Трактат о конфитюрах»… «Надо бы попросить Эфросинью показать мне вторую книжку в таком же переплете, которую она получила по ошибке».

Виктор вскочил и принялся мерить шагами помещение.

– Разбитое окно… – бормотал он себе под нос. – Пропавшие горшочки с конфитюром и один держатель для книг. Обрывок красной бечевки… – Он замер. – Бечевка! Кто-то совсем недавно говорил мне о бечевке в связи с каким-то убийством… Жозеф!

Конечно, Жозеф с его манией собирать газетные заметки на всякие леденящие душу темы. «Убит надомный книготорговец, – сказал он. – Его примотали бечевкой к стулу и истыкали ножом. Вы с ним, случайно, не были знакомы?»

Разрозненные факты подозрительно напоминали фрагменты единой мозаики, детали одного ребуса – так бывало в начале всех его прошлых расследований.

Во дворе загремели мусорные баки, вернув Виктора к реальности.

– Вздор!

Ему неожиданно вспомнилась Северина Бомон. Хорошая получится фотография! Пожилая букинистка вяжет синий шарф, и на нем уже вырисовывается какой-то узор – вроде бы морской якорь. Она стоит рядом со складным брезентовым стулом, на ней длинное пальто шоколадного цвета, темные боты. Ей лет шестьдесят. Изможденное, худое, словно вырубленное топором лицо, морщинки по уголкам светлых глаз, седые волосы выбиваются из-под шляпки с пожелтевшими кружевами. И еще у нее совсем детская улыбка. Вот что труднее всего будет передать на фотопортретах, которые он задумал сделать на набережных Сены, – особое выражение .

Всплывший в сознании образ мертвой Филомены Лакарель, лежащей на кафельном полу собственной кухни, нарушил мысли Виктора о работе.

Задача оказалась сложнее, чем представлялось поначалу. Чтобы отделить голову от окоченевшего тела, пришлось потрудиться, и тут очень пригодился один инструмент, который чудом удалось раздобыть, – еще одна удача!

Коричневые башмаки от усердия привстали на цыпочки. Последнее усилие – и дело сделано.

Так, с этим покончено. Осталось только доставить голову и туловище куда задумано. Три дня вынужденной отсрочки, три дня в ожидании случая, три дня труп провалялся в конфитюре. Только бы удача не отвернулась и сегодняшней ночной доставке никто не помешал…

Занималась заря. На полу виднелись кровавые пятна – нужно все вычистить. Упаковать в два тюка засахаренное мясо с костями. Бесшумно покинуть с ними квартиру. Запереть дверь.

Только мышка, угрызавшая корочку швейцарского сыра на драконьем дворе, видела, как мимо прошмыгнули коричневые башмаки следом за тележкой. На тележке темнели два мешка неопределенной формы, большой и маленький.

Глава восьмая

Пятница, 14 января

Забывчивость Виктора была прискорбна, но не удивительна. Такое же небрежение со стороны Айрис, обожаемой супруги, Жозеф принял безропотно – бедняжка совсем закрутилась в заботах о детях, Артур плохо спал ночью, и глава семейства сам был слишком обеспокоен тем, как бы у малыша не начался жар, чтобы расстраиваться из-за равнодушия домашних к собственной персоне. Но с тем, что именно в этот день приступ амнезии случился у родной матушки, он смириться не мог. А крестный, человек, заменивший ему отца? У крестного тоже провал в памяти! Почти все воспоминания раннего детства у Жозефа были связаны с Фюльбером Ботье. Этот эрудит и умница привил ему любовь к книгам, объяснил, что такое тираж и выходные сведения, научил обращать внимание на издателя, год выхода из печати, качество бумаги и переплета. Затемненные очки, пышные усы и уютный круглый животик Фюльбера внушали Жозефу доверие, он знал, что это надежный друг, на которого всегда можно рассчитывать. Кто первым поддержал безутешную Эфросинью, когда умер Габен Пиньо, кто взял на себя все хлопоты о похоронах, кто оплатил погребение по третьему разряду и устроил поминки, созвав соседей-букинистов с набережной Вольтера? Фюльбер, конечно же Фюльбер. Жозеф даже подозревал, что он пытался робко ухаживать за Эфросиньей, а отказ принял с достоинством, не затаив обиды в сердце.

«И вот пожалуйста, глядите на него – совершенно меня игнорирует! – кипятился Жозеф, слоняясь по набережной Вольтера. – А Виктор занят своим распрекрасным Перо! Не в обиду обоим будет сказано, но стопка журналов, любезно и безвозмездно предоставленных лавкой „Эльзевир“, не сделает из комиссара букиниста – его ящики как были наполовину пусты, такими и остались. Минуточку, а о чем это они там шепчутся, заговорщики доморощенные?»

Виктор отвел Рауля Перо в сторонку.

– Сегодня утром я не решился вас побеспокоить – знал, что вы заняты…

– Да уж, занятие, надо сказать, было не очень приятное, и если бы не наша с вами дружба…

– Мне искренне жаль, что пришлось втянуть вас в эту историю, месье Перо. Так как прошло объяснение с полицией?

– Был допрошен с пристрастием. Хорошо еще, я сам бывший полицейский – хоть не арестовали. Флики перевернули весь дом Филомены Лакарель в поисках улик, сейчас составляют рапорт в префектуру. Пока склоняются к версии обычного грабежа, закончившегося случайным убийством, но им очень, очень не нравится факт моего вторжения в дом невинноубиенной жертвы. Я им десять раз повторил, что вошел туда только потому, что меня насторожило поведение бродяги, якобы крутившегося около особняка, – они мне не верят. А когда я упомянул, что направлялся на рынок за салатом для черепахи, меня чуть на смех не подняли.

– Месье Перо, если возникнут осложнения, можете на меня положиться – сделаю все, что смогу. Расходимся – Жозеф за нами шпионит.

Люка Лефлоик тем временем считал на небе снеговые тучи и попутно рассказывал Вонючке, какую эпохальную встречу тот вчера пропустил, не решившись явиться на рабочее место по причине непогоды.

– Сесиль Сорель[59] собственной персоной здесь, на набережной, чтоб мне провалиться! В горностаевой накидке, в белоснежной шляпке, хороша до невозможности!

– Сесиль Сганарель? Большое дело! А не явился я вчера из-за вас, это вы мне наболтали, что если зимой дождь зарядит в восемь утра, так до вечера лить и будет, вот я вашим предсказаниям поверил и не стал вылезать из-под одеяла. А дождь возьми, да и кончись в полдень. Только в полдень у меня уже другие дела нарисовались весьма неожиданно.

– Вы решили принять ванну? – невинно осведомилась Северина Бомон.

– Мадам, что за бестактность! – возмутился Вонючка. – Поминать всуе интимные подробности мужского туалета! Фи!

– Тоже мне ханжа! – пожала плечами Северина. – Мне до ваших интимных подробностей дела нет – во время осады Парижа я и не такие ужасы видала!.. О нет, месье, это барахло меня не интересует, разве что пару франков могу вам за них дать, и то от щедрот.

– Да я их тогда лучше в Сену выброшу! – сердито фыркнул буржуа, пытавшийся продать ей два огромных мешка макулатуры.

– Сам туда выбросись, – проворчала Северина, поворачиваясь спиной к Вонючке и хватаясь за вязанье. – Ах, как же мне все надоело, скоро тут сама в водоросль речную превращусь без движения!

– Истинная правда, месье Легри, она самая – «История государства и республики друидов» Ноэля Тайпье, опубликованная в тысяча пятьсот восемьдесят пятом году. Экземпляр оставляет желать лучшего, но на нем экслибрис Оноре д’Юрфе[60]! Обойдется в кругленькую сумму. И представьте себе, мне предложили его купить вчера, когда тут днем с огнем живой души не найти было, не набережная, а тундра! – Фюльбер Ботье в радостном возбуждении переминался с ноги на ногу возле своих еще не открытых ящиков.

– Будь здесь Тиролец, увел бы он у тебя из-под носа твоих друидов, – хмыкнул Люка Лефлоик.

– Тиролец? – не понял Виктор.

– Жорж Муазан, мы его так зовем из-за тирольской шляпы с перьями, – пояснил Фюльбер.

– Тревога! – гаркнула Северина Бомон.

Но было поздно – стойку зазевавшегося Люка Лефлоика уже атаковал низенький чиновник в поношенном рединготе. По книжкам будто ураган пронесся: человечек хватал то одну, то другую с ловкостью жонглера и швырял обратно с небрежностью старьевщика, который роется в куче хлама. Дружно захлопали крышки ящиков – Вонючка, Северина Бомон и Рауль Перо спасали свои сокровища. Открылись они, только когда человечек в рединготе исчез за входной дверью депозитной кассы у Королевского моста.

– Расслабьтесь, Жозеф, книгоубийца сегодня уже не вернется, – шепнул Виктор.

– Какое сегодня число? – сухо спросил молодой человек, и не думая расслабляться.

– Четырнадцатое января…

– Это мой день рождения! И никто меня не поздравил! Вот! – трагически возопил Жозеф. – И палец у меня еще болит!

– Черт! – схватился за голову Виктор. – Совсем забыл! Ужасно сожалею!

– Меня в этом семействе ни во что не ставят!

– Мы загладим вину, даю слово!

– Ага, поздно! Петарды намокли, серпантин порвался, праздник отменяется!

Рауль Перо, с трудом сдерживая смех, заговорщицки подмигнул Фюльберу Ботье.

«Ну здорово – они еще надо мной потешаются! – задохнулся от ярости Жозеф. – Побью обоих, если сейчас же не прекратят!» Он сжал кулаки, к горлу подкатил ком. Молодой человек сделал вид, что не заметил подошедшего к букинистам Гаэтана Ларю, облокотился на парапет и решил, что будет дуться на весь свет, пока не надоест.

– Направляетесь к будущему вокзалу Орсэ? – осведомился у обрезчика сучьев Люка Лефлоик.

– Нет, там с деревьями покончено, я иду на авеню Фридланда – надо привести в порядок каштаны, – ответил Гаэтан.

– Каштаны на авеню высокие, – заметил Виктор. – Для такой работы нужен хороший вестибулярный аппарат.

– О, тут, как в искусстве канатоходцев и воздушных гимнастов, все дело в хорошей подготовке и правильной экипировке. У меня есть пояс с кольцами, к которым крепятся страховочные тросы. С их помощью я забираюсь на дерево шустро, как мартышка, а дальше уже требуется ловкость рук в обращении с садовыми ножницами.

– Если вы ищете мадам Фруэн, она что-то запаздывает, – вмешалась Северина Бомон с озадаченным видом. – Должно быть, решила навестить своих товарок на площади Каира. Да вы вроде бы там и проживаете?

Обрезчик сучьев покраснел и поглубже нахлобучил картуз.

– Верно. Мы там и встретились, она заходила к приятельницам чесальщицам, которые работают на первом этаже моего дома.

– Избавьте меня от деталей, месье Ларю, я вовсе не любопытна, пусть некоторые и обвиняют меня в обратном. Да-да, некоторые из тех, кто печется о сохранении в тайне своих интимных подробностей, – хмыкнула мадам Бомон, покосившись на Вонючку.

Гаэтан Ларю помог Виктору разобрать вторую коробку с журналами. В процессе он наступил на развязавшийся шнурок, покачнулся и упал бы, если бы Виктор не подхватил его в последний момент.

– О черт! Они по десять раз на дню развязываются!

– Вам бы поосторожней быть со шнурками, при вашем-то ремесле, – сказала Северина Бомон.

– Не беспокойтесь, когда я пристегиваю пояс со страховочными тросами, чувствую себя надежнее, чем всадник в седле со стременами. К тому же, чтобы забраться на дерево и обкорнать верхушку, я надеваю сапоги.

– Ваша униформа похожа на одежду почтальона, месье Ларю. Не откажите мне в любезности передать это письмо вон тому угрюмому молодому человеку. Скажите ему, что… – Виктор прошептал несколько слов на ухо обрезчику сучьев, и тот, кивнув, отправился выполнять поручение.

– Месье Пиньо, это послание было доставлено для вас в книжную лавку, но ваш партнер засунул его в карман, где оно на некоторое время стало пленником носового платка, и запамятовал, а теперь, когда у него появилась необходимость воспользоваться означенным носовым платком, вспомнил и просил меня вручить вам конверт.

– Память у него как решето, – буркнул Жозеф. – Давайте.

Он разорвал конверт и прочел записку:

Уважаемый месье Пиньо,

сообщество увлеченных читателей приглашает вас на торжественный ужин 14 января в 20 часов у Леонарда Липпманна в доме № 151 на бульваре Сен-Жермен по случаю вашего дня рождения.

Весьма рассчитываем на ваше присутствие.

Позвольте выразить восхищение вашим выдающимся талантом романиста-фельетониста.

Фантастическая академия

– Когда вы это получили? – выпалил Жозеф, подскочив к шурину.

Виктор с умным видом изучил письмо и притворился, что пытается вспомнить.

– Вчера утром, если не ошибаюсь, среди прочей корреспонденции, перед тем как пошел к вашей матушке разобраться с утечкой газа.

– Фантастическая академия! Откуда эти чудаки узнали о моем дне рождения? Если это розыгрыш…

– Вероятно, они навели справки. Думаю, глава сего достойного учреждения не замедлит вам это подтвердить.

– Но я не могу сегодня! Айрис, дети, матушка… И потом, кто он вообще такой, этот Леонард Липпманн?

– Владелец пивного ресторана «На берегах Рейна», в двух шагах от улицы Ренн. Полно вам, Жозеф, вы свободный человек или нет? Уверен, никто не посмеет упрекнуть вас в том, что собственный день рождения вы проведете по своему усмотрению.

Букинисты с примкнувшим к ним обрезчиком сучьев бросились наперебой поздравлять счастливого избранника и пожимать ему руку.

– Ну и дела! – восхитилась Северина Бомон. – Глядишь, вас так скоро и во Французскую академию примут. С днем рождения, месье Пиньо!

– Наилучшие пожелания! – хором подхватили остальные.

Фюльбер Ботье так рьяно тряс Жозефу руку от избытка чувств, что чуть не оторвал ее.

– Милый мой мальчик, мне так не хотелось, чтобы ты повзрослел на год раньше времени, поэтому я все откладывал поздравление, поджидая подходящего момента! Ах, годы тают, как мороженое! Когда ты родился, твой отец был горд и счастлив, хвастался тобой напропалую! Это он упросил меня стать твоим крестным. А какой из меня крестный? Я и сам-то нехристь, но согласился в конце концов, ведь от меня только и требовалось, что распить вместе с ним пинту кислого винца и от всей души порадоваться, что у моего друга появился сынишка. Ох, что-то совсем я разволновался, пойду книжки раскладывать.

– А я в лавку, – проворчал Жозеф. – Моему шурину, похоже, до нее дела нет.

Он помахал у Виктора перед носом письмом и зашагал прочь по набережной.

– Ну а я выпью стаканчик сока во «Фрегате», – сказала Северина Бомон. – Месье Лефлоик, будьте любезны присмотреть за моей стойкой.

Фюльбер Ботье сделал глубокий вдох и поднял крышку первого ящика с книгами. Уже больше года его беспокоила боль в суставах, все время ныла спина – предвестие неумолимо подступающей старости. Он снова вздохнул – тоже недобрый знак, эти постоянные вздохи. Смахнул с книг пыль, отложил тряпку и помассировал поясницу, поглядывая на прохожих. Мимо соседних прилавков шла Ангела Фруэн, толкая перед собой раму на колесиках с предметами и орудиями своего ремесла. В кулаке у нее были зажаты три хвостика красной бечевки, а над головой качались надутые гелием три воздушных шара, на каждом красовались красные буквы «Дюфайель».

– Неужто вы участвуете в рекламе мебельных магазинов? – удивился Фюльбер.

– Я эту прелесть раздобыла у одной приятельницы для своих ребятишек – они ужасно обрадуются такому подарку. Простите, что не могу помочь вам с книжками, месье Ботье, но если выпущу бечевки – шарики улетят, и не поймаешь… О, вы здесь, месье Ларю? А я-то уж думала, вы от меня прячетесь. Я всё за вами бегаю, хочу вручить задаток за стекло, которое вы обещали мне поставить. Вы ведь даже не сказали, во что мне это обойдется!

Пунцовый от смущения Гаэтан Ларю медленно отступал к парапету с целью затаиться за гранитным выступом. Женщины всегда привлекали и одновременно пугали его, он сам себе не мог объяснить почему. Ангела Фруэн вызывала в нем нежнейшие чувства – он восхищался ее пышными формами и легким нравом, – однако стоило ей приблизиться ближе чем на метр, им овладевала паника, хотелось сбежать подальше, и чаще всего он так и делал.

– Что вы, я ни гроша не возьму, это же просто дружеская услуга. Позвольте откланяться – меня работа ждет.

– Вот так – «дружеская услуга», – покачала головой Ангела, глядя вслед улепетывающему обрезчику сучьев. – Я бы предпочла превратить дружеские отношения в нечто большее, но порой чувствую себя каким-то страшилищем: не успею и слова сказать, он уже удирает от меня сломя голову! То сам мне глазки строит, то шарахается, как от зачумленной. Это ж не поклонник, а горе луковое!

– Просто он очень застенчивый. Вы не переживайте – как только наберется смелости, непременно сделает вам предложение, – успокоил чесальщицу Фюльбер Ботье.

– Да уж, поскорей бы он этой смелости набрался, а то у меня в ожидании волосы поседеют, зубы выпадут и усы отрастут. Я спущусь на берег. Если он вернется, скажите, что я на рабочем месте.

Фюльбер Ботье почесал в затылке. Он шестнадцать лет был женат на диктаторше, которая регулярно опустошала его бумажник и настрого запрещала встречаться с друзьями за стаканчиком вина. На месте обрезчика сучьев Фюльбер бы возвращаться не стал.

Виктор между тем закончил раскладывать журналы на прилавке Рауля Перо.

– Надеюсь, вашему зятю не придет в голову наведаться в ресторан раньше времени, а то плакал наш сюрприз, – сказал бывший комиссар.

– Ничего, никто из персонала нас не выдаст – я всем оставил щедрые чаевые.

И в этот момент раздался крик.

Фюльбер Ботье стоял столбом и вытаращенными глазами смотрел на свой четвертый ящик. За минуту до этого он обнаружил, что на ящике нет замка, и здорово удивился – за все время торговли на набережной его еще ни разу не грабили. Он осторожно поднял крышку, опасаясь худшего. Но увиденное превзошло все мыслимые опасения. Книг в ящике не было. Зато там был полуголый труп мужчины без головы.

Фюльбер попятился. От ужаса сдавило горло. Наконец он сумел выдавить:

– Та… там… т-т-т… Караул!

Сбежались соседи-букинисты. Люка Лефлоик издал булькающий звук. Вонючка прижал ладонь ко рту. Рауль Перо гулко сглотнул. Завороженный рубиново-красной раной на голой груди безголового трупа, Виктор выпал из реальности: ему почудилось, что он тонет в озере с багровыми водами. Понадобилось какое-то время, чтобы осознать то, что он увидел. В ушах шумело, мозг отстраненно фиксировал картину происходящего, рассудок отказывался воспринимать то, что хватал взгляд.

В голове остолбеневшего Люка Лефлоика монотонно бились слова: «О боже мой, боже мой, боже, боже…»

Тишину нарушил Рауль Перо:

– Весьма любопытно. Труп в одних кальсонах, босой. Убийство совершено как минимум двое суток назад – он выглядит так, как будто потерял всю кровь… От него странно пахнет, вы не находите?

Этого Вонючка уже не вынес – его вырвало.

– Почему он здесь… в моем ящике? – пролепетал Фюльбер Ботье. – И еще у меня… у меня украли книги! Здесь было полное собрание сочинений Боссюэ[61], детские книжки в красных и синих картонных переплетах с золотым тиснением, псалтыри и требники, античная литература, немецкая классика и даже несколько томов Жоржа Онэ[62] – издания на все вкусы… Почему, ну почему?!..

– Вы не знаете, кто… кто это может быть? – проговорил Виктор.

– Нет, с первого взгляда не могу сказать… и со второго… он в таком состоянии… Если б у него хотя бы голова была! Пропал мой ящик, можно выбрасывать – тут… грязь такая, мерзость… и вы правы – от него пахнет вареньем… Ох беда, тридцать лет на набережной, и надо же – именно мне подбросили этот подарочек!

– Не выбрасывайте ничего пока и не трогайте труп, – посоветовал Рауль Перо.

– И кто мне за это заплатит? – убивался Фюльбер Ботье.

– Закройте крышку и оставайтесь в пределах досягаемости, в кафе, например. Это касается всех – полиция захочет вас опросить.

– И меня? – шепнул Виктор.

– Нет, вам лучше держаться отсюда подальше, – так же тихо ответил Рауль Перо. – Желательно, чтобы полицейские добрались до вас как можно позже. Я, конечно, предупрежу букинистов, но приготовьтесь к тому, что кто-нибудь из них непременно проболтается в ближайшие дни о вашем присутствии на набережной. Однако сегодня надо соблюсти конспирацию – если Вальми вас тут застанет, он будет вне себя от ярости, и тогда пропал наш сегодняшний праздничный вечер. Я пока шепну на эту тему пару слов крестному Жозефа, но имейте в виду: с завтрашнего дня я ни за что не отвечаю, – раздосадованно закончил бывший комиссар. – Фюльбер, будьте любезны, заприте мою стойку, мне надо наведаться в префектуру полиции. Какое-то проклятие – старое ремесло не желает меня отпускать, – проворчал он, направляясь к набережной Орфевр.

Промаявшись все утро в одиночестве в лавке «Эльзевир», Жозеф решил пообедать дома, на улице Сены. Артур, к счастью, не разболелся – сейчас он бодро ползал по ковру и пускал пузыри, мусоля лапу плюшевого зайца. Дафнэ гоняла по квартире мячик. Айрис в стареньком розовом пеньюаре бросилась мужу на шею, расцеловала его и нахлобучила ему на голову новый котелок, торжественно поздравив с днем рождения.

– Ты вспомнила!.. – выдохнул Жозеф, зардевшись от радости и стыда.

– Я и не забывала! Просто утром я ужасно переживала из-за Артура, а твоя матушка умоляла меня подождать с поздравлением до вечера, потому что она как раз сейчас побежала покупать тебе подарки. Я не думала, что ты вернешься в полдень, увидела тебя – и не удержалась!

– Любимая, если бы ты знала, как я счастлив!

Жозеф полюбовался на себя в зеркало и нашел, что в новом котелке выглядит неотразимо.

– Милая, ты очень обидишься, если сегодня вечером я приду попозже? Часам к десяти? У меня встреча с другом детства.

– Я его знаю?

– Нет, его зовут Марсель Бишонье, он держит фабрику конфетти на улице Шалиньи, между больницей Святого Антония и казармами Рейи. Мальчишками мы вместе продавали газеты… Где мой выходной костюм?

– Собираешься явиться на фабрику конфетти при полном параде? – усмехнулась Айрис.

– Э-э… просто я… я хочу произвести на друга хорошее впечатление – он считает меня преуспевающим писателем и… Но если ты против, я могу отправить ему записку и перенести встречу.

– Шерлок Пиньо, имей в виду: я ничуть не обижусь, если сегодня ты явишься домой поздно, но ни за что не прощу, если ты будешь водить меня за нос, – пообещала Айрис, пряча улыбку. – Надевай свой костюм. После обеда ты обратно в лавку? Постарайся там не испачкаться.

Они поели без особого аппетита – рагу из морковки и пикша под белым соусом, наскоро приготовленные Эфросиньей, никого не вдохновили. Потом Жозеф надел подаренный головной убор и, страшно гордый своим внешним обликом, ускакал по лестнице.

Для детей настал тихий час. Дафнэ попыталась выразить возмущение – говорила она уже как взрослая, но звук «р» ей еще не давался:

– Я не хочу спать! Это несп’аведливо! Папа будет ловить ’азбойников, а мне что же – в к’оватку? Я пожалуюсь бабе Фосинье и дяде Тото!

Но через две минуты девочка уже мирно спала, посапывая на пару с братом. Айрис села за обеденный стол, починила карандаш и принялась сочинять начало новой сказки:

В день, когда статуи решили слезть с постаментов, Париж дрожал от холода – стояла ранняя, но уже суровая зима. Статуи, не сговариваясь, потянулись, потерли глаза кулаками, хорошенько огляделись – и то, что они увидели, им не очень-то понравилось. Вокруг качались и плясали темные тени, вдаль уходили бесконечные дороги, и на каждой их поджидали неведомые опасности…

Жозеф широко шагал по бульвару Сен-Жермен, погруженный в раздумья. Что происходит с Виктором? Примчался сегодня в полдень – бледный, притихший. Воспользовался появлением клиента, желавшего приобрести «Дон Кихота» с гравюрами Койпеля и Мольера с иллюстрациями Буше, сделал вид, что чрезвычайно занят, и ловко избежал расспросов. Может, он казнит себя за забывчивость и ему стыдно глядеть в глаза зятю, чей день рождения он прошляпил? Или до сих пор переживает из-за скандала с мадам де Салиньяк?..

«Он даже не отреагировал, когда я сказал, что ухожу из лавки и сегодня уже не вернусь… И в конце концов, мог бы обратить внимание, какой я красавчик в обновке! А, да и наплевать…»

Жозефу предстояло сегодня вечером стать почетным гостем на ужине, организованном членами Фантастической академии в его честь, и радостное предвкушение этого события развеяло горькие мысли. Гарсон из пивного ресторана «На берегах Рейна» подтвердил ему: столик заказан на весь вечер учеными дамами и господами.

«Им нравятся мои романы-фельетоны – это чертовски приятно!.. Н-да, а чем же мне занять себя до восьми вечера? Может, и правда наведаться к Бишонье? Мы же сто лет не виделись… Точно, отличная идея, и не так стыдно будет от того, что соврал Айрис!»

Ориентироваться в городе становилось все сложнее, приходилось создавать для себя новые приметы. Топография Парижа так изменилась! Исчез голубой круг фонтана Самаританка. Закрылось заведение «Игры добродетелей», где завсегдатаи сражались в шашки, в карты и праздновали победы, поднимая бокалы с худой выпивкой и декламируя отрывки из «Дона Жуана»: «Ничто в мире не сравнится с табаком: табак – это страсть всех порядочных людей, а кто живет без табака, тот, право, жить не достоин»[63]. Лишь река была ему привычна – старая подруга, которую всегда приятно встретить. Проходя мимо статуи Генриха IV, Амадей засмотрелся на Новый мост, и на мгновение ему почудилось, что в золотистой дымке памяти на парапетах проступают стопки разложенных для продажи книг. В голове зазвучала старая песенка:

Во власти дождя и града, Покорный порывам ветра, Стою над водой у ограды, На месте зимой и летом. Продаю картинки и книжки — Про любовь, и прочие сказки. На мосту дни проходят быстро[64]…

Видение испарилось под грохот и скрежет омнибуса, запряженного тройкой лошадей. Амадей миновал улицу Дофины, прошел мимо Института Франции, Школы изящных искусств и свернул на улицу Сен-Пер. Ему нравилась здешняя атмосфера – уютная, почти деревенская. Справа и слева тянулись фасады, отмеченные патиной времени. Наконец на глаза попалась вывеска: «Эльзевир»

КНИЖНАЯ ЛАВКА «ЭЛЬЗЕВИР»

основана в 1835 г.

ЛЕГРИ – МОРИ – ПИНЬО

совладельцы

Книги антикварные и современные

Приложив ладонь козырьком ко лбу, Амадей заглянул в витрину и сразу узнал мужчину, которого видел накануне на улице Пьера Леско. Мужчина нервно курил сигарету, созерцая бюстик Мольера на каминном колпаке.

Амадей, толкнув входную дверь, вошел и осмотрелся.

От звона колокольчика на двери Виктор подскочил, засуетился, как школьник, пойманный на безделье. Клиент показался ему знакомым – и правда, они пересекались на набережной букинистов, Виктор вспомнил этого чудака в наряде неизвестной эпохи.

– Здравствуйте, месье. Ищете книги какого-то определенного автора?

– Я бы хотел взглянуть на сокровища, которые вы храните в святая святых. – Посетитель указал на комнатку, набитую книгами.

– Извольте.

В комнатке Амадей остановился у застекленного шкафа, запертого на ключ, и наклонился к нижней полке. Там действительно томились взаперти истинные сокровища. Он тихо прочел вслух:

– Фонтенель «Рассуждения о множественности миров», издано в Париже вдовой Реньяр в тысяча семьсот шестьдесят девятом году. Клод Адриан Гельвеций «Об уме», издано в Париже Дюраном в тысяча семьсот пятьдесят восьмом. Джонатан Свифт «Сказка о бочке», издано в Гааге Генрихом Шерлеером в тысяча семьсот тридцать втором… – И вдруг он замер.

В стекле отразился силуэт упитанной женщины – едва заметив это, Амадей стремительно отступил в глубь комнатушки, чтобы его не было видно из торгового зала, куда только что вошла толстуха, тоже встречавшаяся ему на улице Пьера Леско… Приятельница консьержки дома 18-бис. Подозрения подтвердились: она и книготорговец наверняка знакомы друг с другом.

У Эфросиньи ужасно болели ноги – полдня она бегала по Большим магазинам Лувра, зато после долгих поисков выбрала шикарный галстук от Шарвэ и щетку для шелковых рубашек от Кента – подарки сыну на день рождения. Эти покупки нанесли ощутимый удар по ее бюджету, но порадовать своего котеночка было для доброй женщины важнее собственного материального благополучия. В конце концов, какая польза от денег, если их не тратить? На душе у нее, однако, было неспокойно – она не видела Виктора со вчерашнего дня, все гадала, чем закончился их с месье Перо визит в дом Филомены, и, не выдержав, пошла, несмотря на усталость, в лавку. Жозефа не было – вот повезло! – тем не менее, когда Эфросинья уже собралась задать Виктору вопрос, у нее сдали нервы и с губ сорвалось только робкое «Добрый день…»

– День действительно добрый, мадам Пиньо, не станем его портить, забудем о трагедиях, нынче именины вашего сына, давайте веселиться, а вам еще принарядиться надо и сделать прическу, – скороговоркой выпалил Виктор, увлекая ее обратно к выходу. – О, раз уж вы заглянули… я буду очень благодарен, если сегодня вечером вы принесете мне ту книжицу, с которой мадам Лакарель перепутала «Трактат о конфитюрах». Надеюсь, вы не оставили ее вчера в особняке?

– День-то нынче добрый, месье Легри, чего ж его портить? Сами так сказали, вот и забудьте обо всяких трагических книжицах, – надменно проговорила Эфросинья и покинула лавку, изо всех сил хлопнув за собой дверью.

Амадей улыбнулся: «Воистину эти милые люди близко знакомы!» Он глубоко вздохнул и вышел в торговый зал.

– Позвольте-ка, вы ведь месье Легри? Наслышан о вашей эрудиции. Я бы хотел приобрести того Гельвеция, запертого в шкафу.

– Это редкое и весьма дорогое издание.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Я бы даже сказал, что книга эта драгоценна. Ее появление в свое время вызвало шумный скандал, а грамотеи из Сорбонны высказались так: «Мы пришли к выводу, что трактат „Об уме“ вобрал в себя яды всех сортов и разновидностей, коими пропитаны многочисленные нынешние сочинения».

– Вы весьма образованный человек… Цена…

– Не беспокойтесь, я располагаю средствами на покупку. Видите ли, месье, я умею разграничивать собственные желания и потребности, и если не могу завладеть предметом своих вожделений, легко отказываюсь от него. Помимо Гельвеция, меня интересуют сочинения Этьена Доле[65], оригиналы, датирующиеся шестнадцатым веком, а также более ранние авторы.

– Увы, месье, манускриптов Доле я и не видел никогда. Мы редко торгуем такими старыми книгами. Возможно, вам повезет найти их в Национальной библиотеке, – сказал Виктор, тщетно оглядываясь в поисках пепельницы.

– Возможно. Сколько я вам должен?

В конце концов Виктор незаметно затушил окурок под прилавком, назвал цену и пересчитал купюры. Доставая из шкафа и упаковывая трактат Гельвеция, он счел своим долгом развлечь покупателя беседой:

– Вы одеты весьма изысканно. Какой эпохе принадлежит ваш наряд?

– О, весьма беспокойной, – улыбнулся Амадей.

– И о каких же временах речь?

– О давних.

– Ну все-таки?

– Сложно установить рамки – я говорю о дне сегодняшнем, вчерашнем, о былом… Внешность обманчива.

– Внешность? Что вы имеете в виду? – спросил совсем сбитый с толку Виктор.

– Мода – фикция, внешний блеск, красивая обертка. Ее развитие, влекущее за собой появление множества технических ухищрений, ни на йоту не изменило человеческое сознание, не уравновесило зыбкость людской природы. Каждое новое поколение несет свое знание о мире с такой гордостью, будто до него ничего не существовало. Однако, месье, если мы хотим избавиться от тревог и повседневных докук, нам всего-то и нужно перестать копаться в прошлом и без конца пытаться заглянуть в будущее. Наслаждайтесь течением времени, цените каждую минуту, и тогда вы проникнете в сердце тайны.

– Э-э… Однако…

Амадей приложил два пальца к треуголке и, развернувшись на каблуках, покинул лавку.

– Еще один чокнутый, – проворчал Виктор.

Нервное напряжение сменилось апатией. Он почувствовал слабость и легкое головокружение; почудилось, что пол качнулся под ногами. Виктор уставился на купюры, зажатые в кулаке, и тяжело оперся о прилавок. Выдвижной ящичек для денег вылетел из кассы с таким звоном, что в ушах долго звучало эхо. Виктор сжал челюсти. Перед глазами снова возникла недавно виденная кошмарная картина: обезглавленный труп.

Переступив порог своего жилища на улице Висконти, Эфросинья заперлась на два оборота и подергала дверную ручку с целью удостовериться, что створка сумеет противостоять любому вторжению. «Боже-боже, какая ужасная смерть – наварить конфитюра и испустить последний вздох прямо в котел! Даже дома нельзя чувствовать себя в безопасности! Лишь бы сегодняшний праздничный ужин удался, это меня хоть чуть-чуть утешит. Надо бы принарядиться. Привести в порядок то, что разрушило время, – дело непростое».

Она посмотрела на себя в зеркало и уныло вздохнула:

– Неужто эта старая развалина – я?

На миг ей померещилось, что в зеркале за руку толстой старухи держится маленькая хрупкая девочка. Видение расплылось, изменилось, в зеркале проступили забытые черты – лицо девятнадцатилетней Эфросиньи, исчезли морщины и седина, в лучистых глазах засияла вера в будущее, в то, что судьба переменится, появится прекрасный юный воздыхатель и увезет ее в дальние края, где исполнятся все мечты… Появился Габен. Он не был ни прекрасен, ни юн – пухленький букинист, встреченный ею на набережной Вольтера по пути к причалу. Эфросинья шагала, весело размахивая корзинкой с бельем, которое собиралась постирать, а он приподнял картуз и заговорил с ней о книгах. Эфросинья блеснула литературными познаниями, назвав имя Александра Дюма – ей довелось прочесть несколько глав из какого-то его романа. Габен похвалил платье, которое она сшила сама.

– Молодость увядает, как цветы, бедный мой Габен. Почему ты умер так скоро? Оставил нас с сыночком в нищете…

Видение – девятнадцатилетняя Эфросинья и ее книжный принц – истаяло. Она велела себе унять тревоги: сегодня же именины Жозефа, вечером пирушка в его честь, – и полезла в шкаф подыскать соответствующий случаю наряд. В шкафу одна на другой громоздились пропахшие нафталином картонные коробки, набитые ворохом старой одежды, слишком тесной для располневшей хозяйки, фронтовыми письмами Габена, побрякушками, детскими вещами. Целая жизнь, представшая в виде кучи барахла, дорогого как память, но не имеющего ровно никакой материальной ценности. Барахла? Вот сломанная игрушка. Жозефу было девять лет, они вместе бродили по Большим бульварам между рождественских торговых рядов, мальчик остановился у прилавка с жестяными фигурками, завороженно глядя на миниатюрного грузчика с тележкой. Игрушка стоила шесть су. У Эфросиньи в кармане было только четыре. «Малышу понравилась эта безделица? А мне – твои прекрасные глазки, красотка, бери даром!» – подмигнул ей торговец и вручил Жозефу грузчика…

Эфросинья смахнула слезу и открыла следующую коробку: лото, бильбоке, плюшевый медведь с оторванными ушами.

– Сплошное огорчение тут, и ничего подходящего для выхода в свет. Поищу наряд в другом месте.

Она вошла в комнату, раньше принадлежавшую сыну. Здесь почти ничего не изменилось с 1893 года, с тех пор как Жозеф переехал, женившись на Айрис. В первое время молодожены жили над книжной лавкой, в левой половине апартаментов, доставшейся им от Виктора Легри. Всякий раз, когда Эфросинья открывала дверь в комнату сына, у нее щемило сердце. А заглядывать сюда ей приходилось частенько – теперь тут хранился ее нехитрый гардероб. Она перебрала одежду в платяном шкафу, достала зеленый костюм из овечьей шерсти – подарок Джины по случаю рождения Артура. Черная шаль и шляпка со страусовыми перьями дополнили наряд.

«Одна пара ботинок, и те стоптанные… Ба! Что за беда – юбка у меня длинная, ботинки никто и не заметит. Однако все ж таки не помешает их начистить. Где тут у меня коричневая вакса?» Она побрела в бывший каретный сарай, примыкающий к жилым помещениям и тоже опустевший с переездом Жозефа. «Если я умру прямо сейчас, обо мне поплачут, а потом забудут. Как Филомену. Одна я в этом мире, одна-одинешенька, нет у меня любимого, нет и не было уж четверть века. От всего я отказывалась, все отдала ради сына, и сил-то больше не осталось… А эту сараюшку мне хотелось в детскую превратить, чтобы внуки играли…» Эфросинья посмотрела на фотографию Габена, прикнопленную к стене.

– Помнишь, как ты мне все твердил: «Железобетонная ты женщина, Фосинья. Кремень!»? Ох, не прав ты был, милый…

В прошлом году, когда Жозеф распродал имущество, унаследованное вместе с каретным сараем от одной старьевщицы, Эфросинья умоляла его вернуть сюда собрание старых газет, перевезенное в подвал книжной лавки, потому что слишком уж тяжело было ей заходить в пустой, разоренный сарай. И еще она надеялась, что сын почаще будет сюда наведываться, перебирать свои сокровища. Жозеф согласился, но навещал мать по-прежнему редко.

«Надо бы припрятать понадежнее ту книжицу, которую мне бедняжка Филомена вместо „Трактата о конфитюрах“ подсунула. И чего я ее в Филоменином доме не оставила? Ох, это покойница во всем виновата – надо ж было додуматься оклеить книжку такой ужасной бумагой! Да и я дура, вот уж дура, ну что теперь делать?» Покончив с самобичеванием, Эфросинья пришла к выводу, что наилучший способ избавиться от книги в красно-голубом переплете – сжечь ее, но вспомнила слова Габена: «Книги – это святое! Они наши лучшие друзья, хранители знаний, накопленных человечеством, наследие наших предков. Нельзя уничтожать книги. Тот, кто покушается на жизнь книги, убьет и человека».

«Ах, Габен, мой Габен, если бы ты не умер так рано и успел бы на мне жениться, я была бы настоящей мадам Пиньо, а не мадемуазель Курлак! Но ты хотя бы признал нашего сыночка, и на том спасибо».

Она осмотрела томик в переплете, оклеенном марморированной бумагой, на которой остался след – вероятно, от веревки, – открыла сундучок с гильзами и положила книжку туда, под перевязь, побитую молью. Опустив крышку, провела пальцем по осколкам минометных снарядов и по трем немецким артиллерийским каскам – реликвиям войны 1870 года, благоговейно хранимым в семействе Пиньо уже столько лет. «Пыли не так уж много, займусь этим после праздника».

Взгляд Эфросиньи упал на горшочки с конфитюром. На каждом красовалась этикетка с надписью фиолетовыми чернилами, выполненной каллиграфическим почерком: «Мирабель, 1897». На глаза навернулись слезы. «Ведь не смогу проглотить ни ложечки этой вкуснятины! А выбросить-то нельзя. Отдам их Мишлин Баллю… Ну вот, посмотрела на варенье – и есть захотелось. Интересно, что будет в праздничном меню нынче в ресторане? Месье Мори у нас человек щедрый, уж он устроит настоящий пир. И ресторан, должно быть, шикарный… Но я же еще не готова!» Она высморкалась, нашла ваксу, щетку, тряпочку для обуви и принялась начищать старенькие ботинки.

Путешествие морем из Ньюхейвена в Дьеп плохо сказалось на желудке Джины, однако она нашла в себе силы позавтракать в вагоне-ресторане поезда при свете лампы под розовым абажуром и теперь дремала в купе, примостив голову на плече Кэндзи. Сквозь дрему до нее смутно долетали обрывки разговора соседей-пассажиров, в котором Кэндзи участвовал только междометиями.

Молодая англичанка, пребывавшая в радостном возбуждении по причине своей первой поездки в Париж, пила чай, подогретый на походной спиртовке, и рассуждала об опасностях, таящихся в поездах: ковры в вагонах, дескать, кишат микробами.

– Я читала статью о линолеуме, – сообщила она обществу, – очень полезный материал, его легко вымыть дочиста с помощью обычной половой тряпки.

– При условии, что тряпку вы предварительно прополоскаете в антисептике, – заметила дама с лорнетом, читавшая рубрику всякой всячины во французской газете.

– В первую очередь нужно уделять внимание гигиенической уборке в вагонах третьего класса. Наиболее опасны в плане заразы те поезда, что перевозят на юг чахоточных больных, – добавил свое слово виноторговец, чем вызвал одобрительное мычание Кэндзи, который притворялся спящим.

– А плевательницы? – воскликнула англичанка. – Как же плевательницы?

– Да их по пальцам можно пересчитать. Было бы разумно провести просветительские мероприятия, чтобы люди наконец начали ими пользоваться, как в омнибусах.

– Еще одну старушку рантье убили в собственном доме, – поделилась новостью из газеты дама с лорнетом. – Труп лежал головой в котле с вареньем.

Кэндзи погладил руку Джины и погрузился в воспоминания о страстных ночах, проведенных с ней в Лондоне. В Англии было холодно, поэтому от долгих прогулок по паркам, к сожалению японца, пришлось отказаться, зато они побывали во многих музеях. Оба любили Национальную галерею – с удовольствием бродили по залу фламандских примитивистов и восхищались «Мадонной с Младенцем в саду» Ганса Мемлинга – прозрачностью и простотой этой картины, живостью красок; надолго останавливались у полотен итальянских мастеров. Кэндзи немало забавлял садово-огородный декор композиций Кривелли.

Приоткрыв глаза, он удостоверился, что сверток, перевязанный лентой, на месте – лежит напротив на пустой банкетке. Японец был чрезвычайно доволен покупкой книг, сделанной в начале этого путешествия, и настолько погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как состав замедлил ход на подступах к монументальной конструкции Западного вокзала. Пронзительно прозвучал свисток, оповещая о том, что поезд входит в Батиньольский туннель.

Англичанка от неожиданности пролила чай.

– My God, Paris[66]!

Джина расправила юбку. Она была рада вернуться во Францию, но все же чуть-чуть грустила от того, что снова потянутся монотонные бесцветные будни, а Кэндзи она будет видеть лишь по вечерам.

– Это, мадемуазель, улица Рима, а вот и вокзал Сен-Лазар. Имею честь проводить вас до отеля, где вы… – начал было виноторговец, но англичанка уже схватила свой чемодан, вскочила и устремилась к выходу, бросив через плечо:

– Good by, sir[67], меня ждет жених.

Виноторговец разочарованно посмотрел ей вслед.

Кэндзи под руку с Джиной сделал несколько шагов по перрону. Вокруг бурлила толпа, все так и норовили наступить на ногу ближнему. Топали и деликатно прокладывали себе дорогу лакированные туфли с круглыми и квадратными мысками, замшевые ботинки, сапоги смотрителей, грубые башмаки носильщиков… Каблуки и подошвы всех размеров и мастей кружились в хаотичном балете, замирали, топтались на месте и снова устремлялись каждый к своей цели.

Коричневые башмаки спустились по лестнице, ведущей в подвальное помещение. Открылась массивная дверь. Руки в перчатках поставили свечу на верстак, подняли крышку чемодана, достали оттуда большой круглый предмет, завернутый в тряпки, и переложили его в корзину. Как все запуталось! Хочешь сделать нечто простое и совершенно необходимое – и тут же возникает еще десяток мелких дел, тоже необходимых и вроде бы простых, но ввиду своего количества ужасно осложняющих ситуацию… Надо расставить приоритеты, время не ждет. Первейшая задача – избавиться от этой головы нынешней ночью. В остальном план выверен и отшлифован, отныне мистификация будет набирать обороты.

У чесальщицы, работавшей со своими товарками под мостом Карузель, некто похитил три желтых воздушных шарика, наполненных гелием. Это вызвало маленький миленький скандальчик – владелица шариков набросилась с обвинениями в краже на глупую болтушку Аспазию Бутефас, старую деву, страшно завидующую тем, у кого есть детки.

Под сводом Королевского моста метровый участок стены с отвалившейся облицовкой был оборудован строительными мостками. Под ними, скрытый от взглядов, сидел на корточках некто в плаще с капюшоном и производил некие действия с круглым предметом, засунутым в авоську. В итоге авоська была привязана к трем красным бечевкам, на которых покачивались надутые гелием воздушные шары. Некто вылез из-под мостков, запрятал авоську с драгоценным грузом под кучу пустых мешков, закидал ее сверху строительным мусором, натянул по мешку на каждый шарик и поспешно удалился.

Когда сумерки изгнали с набережной банду чесальщиц, разделившуюся на два враждующих лагеря – приспешниц Аспазии Бутефас и сторонниц Ангелы Фруэн (в точности как французское общество, расколовшееся на тех, кто ратовал за капитана Дрейфуса, и тех, кто поддерживал армию и правительство), воздушные шарики получили свободу. Минутку они поколебались, не зная, что с ней делать, потом их подхватил порыв ветра, и, увлекая за собой груз в авоське, они стали подниматься все выше и выше в небо. Желтая гроздь покружила над Сеной, прошла наискосок над Лувром и взяла курс на сад Тюильри. Что произойдет дальше – не так уж важно. Может, они зацепятся за макушки деревьев или за каминную трубу на крыше какого-нибудь здания с улицы Риволи. Главное, рано или поздно их найдут.

Коричневые башмаки вернулись на набережную Вольтера, прошагали по Новому мосту и сбежали по ступенькам на мыс острова Сите.

А воздушные шарики продолжали полет. Под ними, раскачиваясь на ветру, вытаращенными остекленевшими глазами взирала на ничего не подозревающий Париж мертвая голова. От площади Согласия вдаль устремлялась каменная стрела-дорога, переходящая в бесконечную авеню; по обеим сторонам ее стояли деревья, среди которых прятались особняки. Пульсировала цепочка фонарей, ведущих к Триумфальной арке. Внизу словно рассыпали сундучок с игрушками – крытые серым шифером домики, миниатюрные экипажи, запряженные крохотными лошадками, казались кукольными. Огромный детский конструктор: Терн, Батиньоль, Монмартр.

Холодное дыхание ветра отнесло погребальный аэростат к бескрайнему массиву деревьев, медленно тонувшему в сумерках. Пройдет еще двенадцать часов, прежде чем парочка сорок, обитательниц Булонского леса, отыщет в зарослях желтую сдувающуюся гроздь, которой предстоит провести в плену чащобы еще четыре долгие ночи и три долгих дня.

Глава девятая

Вечер того же дня

Таша никогда не питала пристрастия к элегантным нарядам, а после рождения дочери и вовсе стала носить только просторные, бесформенные, зато удобные платья. Виктору это отчаянно не нравилось, он упрекал жену и постоянно напоминал, что от ее внешнего вида зависит успех в работе – ведь ей приходится писать портреты дам и господ из высшего света, людей, чертовски озабоченных условностями и внешними приличиями. «Виктор, бедняжка, по-моему, ты стареешь – начал обуржуазиваться! – смеялась Таша. – Неотъемлемое право и привилегия художника – одеваться так, как он хочет!»

В этот вечер, однако, по случаю дня рождения Жозефа она надела модную бирюзовую блузку и светло-желтую кашемировую юбку с плиссированным поясом. Побрызгалась духами «Росный ладан», убрала длинную косу под шиньон, однако осталась верна своей любви к шляпке с маргаритками.

– Я иду в квартиру, одевайся быстрее, – бросила она, выходя из мастерской.

Виктор накинул белую сорочку, отложил помятый костюм и надел свежеотглаженный. Замечание Таша о том, что он стареет, не давало ему покоя. Он осмотрел себя в большом зеркале и подровнял ножницами усы. Смочил расческу водой и обнаружил несколько седых волос на висках. Осторожно вырвав их, еще раз внимательно изучил свое отражение, повертелся, принял пару картинных поз… Скоро ему исполнится тридцать восемь. Несколько мимических морщинок на лице, зато брюшко еще не появилось. Неужели он и правда обуржуазивается? Неужто с годами станет конформистом?.. Часами в голове Виктора вертелись навязчивые мысли, он пытался придумать для самого себя слова утешения, которые могли бы вывести его из угнетенного состояния, но мысли возвращались. Тогда ему казалось, что он теряет контроль над сознанием и жизнью, становится безвольным свидетелем собственных поступков. Что это – усталость, страх перед будущим, боязнь перемен? Взять себя в руки и действовать – вот ответ на все метафизические вопросы. Раствориться в настоящем.

Он принялся завязывать галстук-«бабочку», и мало-помалу окружающий мир опять исчез, перед глазами возникли прежние видения: труп Филомены Лакарель с проломленной головой, лежащий на кафельном полу кухни, превратился в безголовый труп мужчины в ящике из-под книг Фюльбера Ботье. Казалось, вечность минула, прежде чем Виктор снова обрел контакт с действительностью. В желудке возникла неприятная пустота. Он поправил галстук-«бабочку», побрызгал в лицо холодной водой и пошел в жилые комнаты.

При виде Таша, склонившейся над колыбелькой, на душе сделалось легче. Потом он увидел детскую коляску, в которой махал ручками сын Жозефа, а в следующий миг его колени обхватили маленькие, но крепкие лапки Дафнэ. Айрис привела детей на улицу Фонтэн, чтобы Мелия присмотрела нынешним вечером за всем выводком семейства Легри – Пиньо, пока взрослые веселятся. Теперь оставалось только дождаться Мелию, которая почему-то запаздывала.

Таша спасла мужа из плена племянницы и протянула ему перчатки. Ей достаточно было одного взгляда, чтобы понять: Виктор чем-то обеспокоен.

– Милый, ты не на похороны собрался? Праздничный ужин тебя не вдохновляет? Ты очень бледный. Что-то случилось?

– Нет-нет, я… Послушай, я не хотел говорить, но боюсь, что в ближайшее время кто-нибудь и без меня проболтается… Сегодня утром, когда я принес Раулю Перо старые журналы на набережную Вольтера, крестный Жозефа нашел труп неизвестного мужчины в собственном ящике для книг.

– О боже!

– Теперь никак не могу про это забыть. Омерзительное зрелище. У трупа не было головы.

Таша похолодела. Ее словно парализовало.

– Тихо, Дафнэ услышит, – прошептала она упавшим голосом. – Пообещай мне, что ты не впутаешься в эту историю.

– Но я же свидетель – мне никак не удастся остаться в стороне. Дам показания полиции – и все, на этом дело кончится, обещаю. Со мной был Рауль Перо, я ему доверяю, он все уладит. Давай больше не будем об этом, и пожалуйста, ничего не говори Жозефу.

– Можешь на меня рассчитывать. Но могу ли я верить твоему обещанию? Ты уже не раз давал слово покончить с расследованиями… Мелия, ну наконец-то! Что-то вы не торопитесь!

Только что вошедшая Мелия, злая на хозяев за то, что ее не пригласили на семейное торжество, надменно пожала плечами:

– Am be totjorn lo temps de ‘ribar tard.

– Это что, на шведском? – попытался пошутить Виктор и сам натянуто улыбнулся.

– Ну придумали, на шведском! – фыркнула Мелия. – У нас в Лимузене так говорят. Это значит: «Прийти вовремя никогда не поздно».

Пока Таша давала ей последние наставления, Виктор вернулся в мастерскую за тростью. Перед тем как выйти оттуда, он достал из кармана рабочего пиджака обрывок красной бечевки, подобранный в особнячке Филомены Лакарель, и переложил его в портфель.

Аделина Питель сидела дома, в своей двухкомнатной квартирке, занимавшей половину второго этажа. Электричество было редким и дорогим удовольствием, поэтому в ее обиталище в любое время года и суток горели свечи, позаимствованные в окрестных церквях. Ничего, служители Господа не разорятся. И потом, должны же они как-то поощрять ее религиозное рвение – все ж таки она тратит свое свободное время на посещение храмов!

Аделина подбросила полено в камин и решила подкрепиться. Ужинала она всегда рано, чтобы потом весь вечер посвятить работе или чтению. Вот и сейчас, не дожидаясь сумерек, съела, примостившись за столом, говяжий эскалоп с артишоками в панировке, приготовленные утром и разогретые на водяной бане. Отодвинула пустую тарелку и пересчитала мелкие монеты, лежавшие в вазочке для варенья. Порадовавшись, что так мало потратила за неделю, она с сожалением подумала о пятидесяти сантимах, которые приходилось еженедельно кидать в церковную кружку для пожертвований после мессы. Не расточительство ли это?.. Аделина тряхнула головой. Уж лучше тратить деньги на святое дело, чем на журналы мод и книжки про обувь, как ее племянничек Фердинан. А ведь она пыталась вдолбить парню в голову, что экономия – первый закон существования в этом мире. Надо же было сделать такую глупость – пожалела много лет назад бедного сиротку, сына покойной сестры Элизы, забрала к себе! Растила мальчишку, воспитывала, прививала ему честолюбие и правильные взгляды на жизнь, а он в пятнадцать лет взял да и пошел в подмастерья к сапожнику! Потом арендовал мастерскую у вдовы своего наставника и с тех пор днями напролет приколачивает каблуки да подметки и тащит почем зря в свою комнату, соседнюю с тетушкиной, всякие пособия по сапожному ремеслу и прочую печатную дребедень!

У Аделины тоже была неплохая библиотека, унаследованная от родителей и пополненная дарами владельца писчебумажного магазина с улицы Арколь, которому по роду занятий порой попадали в руки старые книжки, нотариальные акты на велени или макулатура из тряпичной бумаги. Во-первых, Аделине этот мусор доставался бесплатно, а во-вторых, порой среди него попадались стоящие вещи. С целью пополнения коллекции она прочесывала набережные букинистов, но никогда не тратила на увлечение больше того, что могла себе позволить.

Этим вечером она не ждала своего ухажера: «Вот и славно, у меня и без него дел хватает». Аделина положила тарелку и чашку в миску с мыльной водой, затем расставила на скатерти баночки с чернилами, стаканы с кистями и гусиными перьями, разложила чистые картонки и в центре водрузила старинный часослов с изысканными цветными миниатюрами, которыми она собиралась воспользоваться в работе. Аделина неустанно благодарила Провидение за знакомство со старой клушей с улицы Пьера Леско. Побочное неудобство состояло в том, что клуша всё норовила заманить ее в свой дурацкий клуб любительниц конфитюров. «Фруктоежки» – надо же было придумать такое название! Ноги моей там не будет, чокнутая клуша напрасно старается! – Аделина тихо рассмеялась. – Клуша, конечно, первостатейная, да, однако у нее можно поживиться редкими изданиями. К примеру, этот часослов – истинное сокровище. Нынче вечером прогуляюсь кое-куда, вернусь и создам шедевр – это будет открытка с цитатой из Евангелия от Матфея: «И вот, некто, подойдя, сказал Ему: Учитель благий! что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную?»

– Уж точно не конфитюр, – пробормотала Аделина в ответ на этот вопрос.

Удовлетворенно окинув взглядом рабочие инструменты, она надела пальто, накинула на плечи шаль и спустилась по лестнице.

Наряд от Руф, подаренный мадам Джиной, пришлось надежно защитить кухонным фартуком, потому что предстоящую задачу Эфросинья расценила как сложную и даже опасную. Она расставила перед собой горшочки с конфитюром, и ей казалось, что каждый из них смотрит на нее маленькими злыми глазками, упрекая в малодушии.

– Ну что я за кулёма, это ж всего лишь сливы! Так, приступим, и чтобы ни пятнышка на костюм не посадить, и за почерком следим, не расслабляемся.

Эфросинья со всем усердием и осторожностью дописала фиолетовыми чернилами на уже приклеенных этикетках «Дорогой Мишлин Баллю» и на каждой превратила семерку в восьмерку, чтобы из 1897 года получился 1898-й. Довольная от того, что не сделала ни единой помарки, она завернула горшочки в оберточную бумагу с цветочками и положила их в корзинку. В другую пристроила два подарка для сына, купленные в Больших магазинах Лувра, добавила туда же лупу, принадлежавшую покойному Габену, и две посеребренные рамки с фотографиями Артура и Дафнэ, сделанными Виктором. На тыльной стороне рамок она написала: «С днем рождения, котеночек! От любящей тебя мамочки». Всхлипнув от умиления, еще раз перебрала свертки, устраивая их поудобнее. А когда уже пора было выходить, в дверь постучали.

– Кто там? – подпрыгнула от неожиданности Эфросинья.

– Обожаемые родственники, – прозвучал ироничный голос, и она бросилась открывать.

С чемоданами и связками книг вошли улыбающиеся Кэндзи и Джина.

– Какой оригинальный наряд, – восхитился японец, поставив поклажу в углу. – Горничная в праздничных оборках!

Смущенная хозяйка дома поспешно развязала тесемки фартука.

– А так? Как я выгляжу? – Она покрутилась перед гостями, гордая собой.

– Волшебно! – похвалила Джина. – По-моему, вы ужасно похудели.

Эфросинья конечно же не стала говорить о том, что ей пришлось потратить уйму времени, чтобы надставить костюм, в который не удалось влезть с первого раза.

Кэндзи нетерпеливо потоптался на месте:

– Ну-с, дамы уже готовы отправиться на бал?

– О, месье Мори, позвольте попросить вас об услуге: не могли бы вы прихватить эту корзинку для мадам Баллю? Она тоже приглашена.

Кэндзи со вздохом поднял корзинку. Он всю дорогу тащил их с Джиной багаж, и у него уже разламывалась поясница, а тут еще лишний груз.

– Что у вас там? Килограмм пуха или килограмм свинца?

– Ах, я бы сама донесла, но с моим варикозом… – замялась Эфросинья, – да еще радикулит разыгрался…

– Воистину, кто сам себя жалеет, того все холят и лелеют, а на терпеливых воду возят, – хмыкнул японец, любивший изъясняться пословицами собственного сочинения.

– Воду? – удивилась Эфросинья. – Нет-нет, месье Мори, в корзинке нет ни пуха, ни свинца, ни воды – там конфитюр!

– Да уж, теперь она гораздо легче, – пробурчал Кэндзи, морщась от боли в спине.

Во второй половине дня свирепствовали мокрый снег и ледяной ветер. К вечеру переулки, соседствующие с улицей Сен-Дени, заволокло противным туманом. Папаша Гляди-в-Оба в обнимку с литром дешевого красного вина брел мимо бездомных, выстроившихся в очередь у освещенной витрины в доме номер 35. На грязном стекле заведения красовались разноцветные буквы: «ФРАДЭН». Бездомные стояли тихо – никакой толкотни и ругани. На пороге каждый вполголоса обменивался парой слов с хозяином заведения, предоставлявшим страждущим ночлег и горячий суп за четыре су. Те, у кого нужной суммы не набиралось, уходили восвояси и спали с пустым желудком под мостами, на руинах городских укреплений, на внешних бульварах.

Папаша Гляди-в-Оба поздоровался с молодым оборванцем, державшимся в сторонке.

– Что, Жужу, натырил четыре монеты? В тепле ночь проведешь?

– Нет… – вздохнул парень. – Весь день разгружал ящики с фруктами на Центральном рынке, но заработал всего три пятьдесят. Придется проделать еще одну дырку в поясе.

– Не кисни, приятель, вот тебе два су, на лишние выпей за мое здоровье.

– Ну, Гляди-в-Оба, ты мой спаситель! Я верну!

Распрощавшись с оборванцем, старый нищий направил стопы к улице Бризмиш. Там, в подвале здания, предназначенного на слом, он обустроил себе жилище. Укрывшись от ветра под навесом подъезда, зажег огарок свечи, переступил порог и услышал какой-то шорох.

– Неужто гости у меня? Этого еще не хватало! Кого там принесла нелегкая?

Папаша Гляди-в-Оба сделал несколько нерешительных шагов по полу, заваленному мусором и объедками… и замер: кто-то сзади схватил его за воротник куртки, а между лопатками он почувствовал давление чего-то острого и твердого.

– Вечер добрый, Гляди-в-Оба, я в точности за тобой. Не вертись, дружище. Ты ведь уже слепой, будет обидно, наверное, сделаться еще и немым.

– Не по адресу вы вломились. Я ж гол как сокол, что с меня взять?

– Сейчас разрыдаюсь от жалости. – Голос неопределенного тембра, лишенный интонаций, звучал прямо над ухом нищего. – Берегись, Гляди-в-Оба, ты меня не знаешь, но мне-то о тебе много чего известно. Я за тобой наблюдаю, глаз с тебя не спускаю. Помнишь, что было десятого января? В тот день ты обчистил кружку для подаяний в церкви Святого Евстахия. И скажу тебе, небогоугодное это дело зариться на поповские денежки, очень это некрасиво, постыдился бы! Впрочем, отпускаю тебе грехи, сын мой, ибо Господь велел прощать. Так вот, вечером того же дня ты ошивался на улице Пьера Леско. Мне нужно знать, не заметил ли ты кого-нибудь, выходившего из дома Филомены Лакарель.

– Нет, – выдохнул старик.

– Обманывать нехорошо, Гляди-в-Оба. Ложью сыт не будешь. А если я чуть надавлю на клинок, так и вовсе навсегда голодным останешься.

– Э-э… ну там много всякого народу ходило-выходило. В тот самый вечер, о котором вы толкуете, к примеру, видал я какого-то типчика, по уши закутанного в плащ, да еще в капюшоне, так что физиономии не разглядеть было. Так этот типчик как раз из дома Филомены вышел с двумя корзинками. А потом, через пару дней, одна толстуха от нее выскочила да так дунула – только пятки сверкали.

– Толстуха? Как ее зовут?

– Без понятия. Она приятельница Филомены.

– Знаешь, где она живет?

– Не-а. Но они иногда вместе ходят перекусить да пропустить стаканчик в кабачок «Морай» на улице Тюрбиго.

– Очень мило с твоей стороны, папаша Гляди-в-Оба, поделиться со мной такими важными сведениями. А теперь слушай меня внимательно. Вероятно, тебя захотят допросить флики, и вот что ты им скажешь – запомни хорошенько, это в твоих интересах, если хочешь и дальше дышать прекрасным воздухом столицы…

Ему на ухо прошептали инструкции, потом неожиданно давление острого между лопатками исчезло. Папаша Гляди-в-Оба скосил глаза, не решаясь пошевелиться, и увидел в дверном проеме пару коричневых башмаков, которые вышли из здания и быстро зашагали к улице Ломбардцев. Старик перевел дыхание – до этого ему казалось, будто в горле застрял огромный ледяной камень. Кровь гулко пульсировала в висках. Вокруг было пусто и тихо. Он еще раз заставил себя глубоко вдохнуть и выдохнуть. Зажег потухший свечной огарок, тщательно осмотрел коридор – не затаился ли кто еще? – спустился по винтовой лестнице в подвал и так же тщательно обследовал все помещение. Лишь после этого он тяжело опустился на ворох тряпок в углу, служивший ему постелью. Теперь можно подумать о простом и понятном: чем он утром будет завтракать, к примеру. Но сперва надо опустошить литровую бутыль винца…

Леонард и Петронилла Липпманн покинули родные Эльзас и Лотарингию после войны 1870 года, потому что в отличие от многих своих земляков не считали возможным покориться власти кайзера. В Париже на бульваре Сен-Жермен они открыли пивной ресторан «На берегах Рейна»[68], его завсегдатаями стали бывшие члены различных литературных кружков – «Гидропаты», «Шершавые», «Декаденты» – и среди них Жан Мореас, Лоран Тайяд, Муне-Сюлли[69]. Вскоре ресторан стал излюбленным местом встреч литераторов, в том числе весьма известных – например, сюда часто захаживал Верлен. Художники, критики, журналисты тоже не обходили стороной симпатичное заведение с отделанным красным деревом фасадом, перед которым стояла бронзовая статуя Дидро, и с удовольствием усаживались в комфортабельные кресла за столиками в уютном зале. Что до случайных посетителей, опрометчиво ступивших «На берега Рейна» выпить кружку пива, долго они тут не задерживались – их обращали в бегство остроты и подколки со стороны современной культурной и интеллектуальной элиты.

Жозеф вошел в зал, уставленный банкетками, обтянутыми молескином, и остановился в рстерянности. Если делегация Фантастической академии уже здесь, как ее распознать? Но ломать голову имениннику не пришлось – к нему тотчас с поклоном приблизился половой в черной рубашке и длинном белом фартуке:

– Месье Пиньо? Ваши друзья уже ждут.

Жозеф перевел дух и двинулся за проводником в глубь обеденного зала.

– С днем рождения! – грянули хором Виктор, Таша, Кэндзи, Джина, Эфросинья, Айрис, Мишлин Баллю, Рауль Перо и Фюльбер Ботье, поднимая бокалы.

Ошеломленный Жозеф на мгновение потерял дар речи.

– Так это вы! – выдавил он, не в силах скрыть волнение. – Разыграли меня!

– Подарки получишь на десерт, котеночек. Да будет тебе известно, весь этот праздник придумала Айрис, а счет оплачивает месье Мори, – сообщила Эфросинья. – Давай скорее усаживайся на почетное место!

Хозяева ресторана, которым родная традиционная кухня, судя по дородным фигурам, была на пользу, тоже вышли поздравить именинника. За ними следовали половые с наполненными пивными кружками, брецелями[70] и прочей снедью. Один из них торжественно объявил:

– Свинина с картофелем и кислой капустой, эльзасское вино и ромовая баба!

– Ох-ох, ну и задачки, числом две: съесть да выпить всю эту вкуснотищу, а потом до утра дожить, – пригорюнилась Эфросинья.

– Не волнуйтесь, мадам, гевурцтраминер[71] обладает мягким фруктовым вкусом, пьется легко, и свинина под него проскочит как на салазках! – радостно заверил половой.

– А кто это там идет к выходу? Не Альфред Жарри[72]? – спросил его Виктор.

– Верно, месье, он самый. У нас для него открыт кредит. Заведение поощряет развитие изящной словесности и прочих художеств.

В честь Жозефа снова были подняты бокалы и кружки. Кэндзи рассказал об их с Джиной путешествии в Лондон, Джина поделилась впечатлениями. Мишлина Баллю, одаренная конфитюрами, превозносила щедрость Эфросиньи. Пиво и здравицы присутствующих, собравшихся здесь только ради него, заставили Жозефа воспрянуть духом. Немного придя в себя, он заметил, что Фюльбер Ботье определенно чем-то обеспокоен.

– Дела не ладятся, крестный? Какой-то вы хмурый.

– Нет-нет, должно быть, насморк подхватил, – отмахнулся букинист.

Но Жозеф слишком хорошо его изучил и понимал: если Фюльбер вот так нервно теребит очки на носу, значит, с ним случилось что-то посерьезнее насморка. Однако молодой человек не стал приставать с расспросами. Краем глаза он заметил, что Виктор и Рауль Перо обмениваются странными знаками. А эти-то что замышляют? В разговорах за столом в этот момент возникла пауза – тихий ангел пролетел под сияющими люстрами, – и донеслись обрывки беседы двух репортеров, расположившихся по соседству:

– Ну теперь точно начнется травля этого Золя-золотаря. Не в ту выгребную яму он полез. Так что навострим перья – надо непременно в этом поучаствовать. Его поддержали всего-то полдюжины депутатов-социалистов. Сегодня в Бурбонском дворце[73] вдребезги разнесли открытое письмо в «Авроре», все депутаты по этому случаю сплотились и пошли единым фронтом – клерикалы, умеренные, левые республиканцы, радикалы и большинство социалистов. Альбер де Мен[74] с трибуны требовал принятия мер против автора «Я обвиняю!..», орал как резаный! Центристы так и вовсе выступили ансамблем – хор перепуганных старых дев.

– И все из-за какого-то жида, я вас умоляю!

Ошеломленные новостью сотрапезники за праздничным столом отложили вилки. Джина и Таша сидели красные, у Виктора дрожали от гнева руки. Задетая за живое и разъяренная оскорблением, которое имело отношение и к ее семье, Эфросинья отодвинула стул, намереваясь встать.

– Я сейчас покажу этим писакам, где раки зимуют! – процедила она сквозь зубы.

Мишлин Баллю ухватила ее за руку:

– А вы знаете, что в «Амбигю» опять дают «Пропойцу»? Обожаю драмы Жюля Мари[75], они всегда хорошо кончаются, в них торжествует справедливость!

– Браво, мадам Баллю! – похвалил Кэндзи. – Давайте поднимем кружки за справедливость, свободу мысли и равные права для всех временных обитателей Земли, нашего общего отечества, жалкой, кружащейся в бездне пылинки, чье назначение нам неведомо.

– Я уважаю ваши философские воззрения, – мрачно проговорил Виктор, – однако сомневаюсь, что на этой жалкой пылинке найдется плотина, способная удержать волну ненависти, которая вот-вот обрушится на Францию.

– Дорогой мой Виктор, если ваша кружка наполовину пуста, постарайтесь убедить себя в том, что она наполовину полная. Кстати, гарсон, еще пива для всех!

Жозеф тем временем, притворяясь, что внимательно слушает, наблюдал за Фюльбером Ботье, который с заговорщицким видом склонился к Раулю Перо и что-то с ним обсуждал. Жозефу непременно нужно было выяснить что, но он сидел на другом конце стола, и подслушать не предвиделось возможности. Тогда молодой человек поднялся и сделал пару шагов якобы для того, чтобы взять графин с водой. Вид он при этом имел самый невинный, но изо всех сил напрягал слух, и сквозь женскую болтовню ему удалось разобрать обрывки шепота двух букинистов:

– …Чудовищно!.. видение меня преследует… ну почему, почему именно в моем ящике?.. где голова?

– …бросили в Сену или… Вальми вызовет меня на допрос…

– …А буланжистка?..

Жозеф покосился на шурина. «Случилось что-то серьезное, если месье Перо упомянул инспектора Вальми. И руку даю на отсечение, Виктор в курсе дела!»

Когда ромовая баба была съедена, а кюммель[76], поднесенный хозяевами заведения, выпит, Жозефа забросали подарками, но его мысли были заняты другим. Случайно обретенные фрагменты мозаики, которая непременно должна была сложиться в большую страшную тайну, не давали ему покоя, и он лишь рассеянно поблагодарил матушку, почти не обратив внимания на то, что она подарила. Развернул желто-синий галстук, провел пальцем по щетинкам одежной щетки, направил лупу на лицо мадам Баллю, у которой глаза тотчас превратились в автомобильные фары. Бросив взгляд на фотографии детей, пробормотал: «Миленько», – а подпись на обороте даже не прочитал. Подавленной Эфросинье осталось лишь мысленно помянуть свой тяжкий крест, чей груз становится все невыносимее.

Наконец Жозеф вышел из задумчивости, и в этот момент Фюльбер Ботье протянул ему офицерский кремневый пистолет:

– С днем рождения, мой мальчик! Это коллекционный экземпляр, сделан в тысяча восемьсот пятом году. Я купил его у Тирольца.

– У тирольца? А он спел вам йодль?

– Ты с ним знаком, это мой сосед по набережной Жорж Муазан, тот, что носит тирольскую шляпу с перьями. Нет-нет, дамы, не беспокойтесь, этим оружием никого нельзя убить, оно декоративное.

Произнеся слово «убить», Фюльбер сделался белым как полотно. Эфросинья, перед глазами которой возник труп подруги, сжала зубы, покачнулась и схватила Виктора за руку. Рауль Перо немедленно налил обоим по второй рюмке кюммеля.

– Не налегайте на горячительные напитки, или упомянутая драма Жюля Мари разыграется прямо здесь, – предупредил Кэндзи. – Жозеф, мы с Джиной хотим преподнести вам эти две книги, чтобы вы совершенствовали свой английский.

Жозеф посмотрел на переплеты: «The Big Bow Mystery» Израэла Зангвилла и «Murder Considered as One of the Fine Arts»[77] Томаса де Квинси. Слова «mystery» и «murder» снова всколыхнули в нем подозрения относительно троицы заговорщиков. «Вот дела! Эти конспираторы меня за дурака держат, что ли? Тут явно что-то кроется… Ну ничего, я их выведу на чистую воду!»

Когда вся компания во главе с именинником покинула пивной ресторан и пришло время расставаться у церкви Сен-Жермен-де-Пре, Эфросинья упросила сына заночевать у нее в доме.

– Тревожно мне как-то, – пожаловалась она. – Я словно будильник проглотила, и он у меня внутри тикает.

– Ну, мы столько всего слопали и выпили, что это может оказаться не просто будильник, а часовая бомба! – хмыкнул Жозеф.

– Нет, котеночек, дело не в пирушке. Неспокойно мне что-то, боюсь оставаться одна сегодня ночью.

Жозеф сдался, и Виктор с Таша проводили семейство Пиньо до улицы Висконти, а потом отвели Айрис на улицу Сены. С Мелией было заранее условлено, что детей она приведет домой следующим утром.

– А ты не боишься оставаться одна? – спросил Виктор сестру на прощание.

– О нет! – засмеялась Айрис. – Впервые за долгое время у меня есть шанс насладиться тишиной, и я им воспользуюсь!

Виктор обнял ее и внезапно понял, что за последние месяцы они отдалились друг от друга. И пожалел об этом отчуждении.

Жозеф, едва войдя в дом, собрался уединиться в своей бывшей комнате, но, заметив растерянность и уныние на лице Эфросиньи, подошел к ней и неловко пробормотал:

– Знаешь, матушка, я тебя очень люблю.

Эфросинья открыла рот, но не смогла произнести ни слова – у нее перехватило дыхание. А в следующий миг она разрыдалась и упала на грудь сына. Он отвел ее на кухню, усадил на стул и, как в прежние времена, поставил завариваться чай.

– А здесь ничего не изменилось… Ну полно, матушка, хватит реветь, я от этого совсем перестаю соображать. И вообще рядом с тобой я всегда чувствую себя не умнее ребенка.

– Не говори глупости, котеночек… Спасибо, что остался… просто я… мне… Нет, никак не соберусь с духом, это выше моих сил! – Она высморкалась, повздыхала и все-таки решилась: – Я должна тебе все рассказать, иначе у меня сердце лопнет, мне это дело покоя не дает, прям места себе не нахожу, в общем, подруга моя Филомена взяла и сыграла в ящик, то бишь не в ящик, а прямо в котел с конфитюром она сыграла, бедолага, и если бы не перепутанные книжки, никогда бы я того ужаса не увидела, а я увидела и теперь, если книжка та, которая не та, найдется, не ровен час за решеткой окажусь! – выпалила Эфросинья и, обессиленная, схватилась за голову.

– Матушка, погоди, я ничего не понял, – нахмурился Жозеф. – Ну-ка сделай глубокий вдох, выдох, а теперь давай все с самого начала, по порядку и с подробностями.

Эфросинье с охами и вздохами удалось наконец связно изложить историю Филомены Лакарель, и после этого настало время Жозефа хвататься за голову. На него нахлынули чувства смятения и гнева. Смятения – от того, что его мать оказалась замешанной в деле об убийстве. Гнева – от того, что ему соизволили сообщить об этом только сейчас.

– Я для нее частенько рецепты переписывала, для Филомены, – продолжала Эфросинья, – и собирала ей пустые банки и горшочки под варенье. Ты не волнуйся, котеночек, из-за «Трактата о конфитюрах» – месье Виктор уже поставил его на место у вас в лавке. И что бы я без него, без месье Виктора, делала?

– Он должен был мне сразу все рассказать! – сердито воскликнул Жозеф.

– Ну, он ведь вообще не слишком разговорчивый…

– Неразговорчивый?! Темнила он, вот кто! Слушай, матушка, иди спать, уже поздно… А та, вторая книжка, которую тебе Филомена по ошибке отдала, она где?

– Уф… дай-ка припомнить…

– А как она хоть выглядит?

– Ну, точно так же, как ваш «Трактат о конфитюрах», – в таком же переплете, под мрамор, знаешь, красно-голубом, иначе я сразу поняла бы, что мне не то подсунули…

– Ладно-ладно, успокойся и постарайся заснуть, я буду в соседней комнате.

У себя в спальне Жозеф свалил подарки в кучу на кровать и присел на краешек. Чувствовал он себя неуютно. Взгляд упал на две английские книги. «Mystery, murder… А меня, значит, отстранили от дела. Я, значит, Человек-невидимка… Ну уж я им подложу жирную свинью, этим трем мушкетерам! Проще всего будет облапошить Перо – он не устоит перед моей неслыханной щедростью и быстро капитулирует. Я знаю, чем его задобрить: у меня есть кое-что для его букинистического прилавка, вроде бы эти „кирпичи“ должны быть в каретном сарае…»

Жозеф на цыпочках, чтобы не потревожить мать, пробрался в свое хранилище. Обозрел огромные стопки журналов и газет, копившихся десятилетиями. На верхней полке этажерки нашлось то, что он искал: четыре тома в бежевых картонных переплетах с названием «Хроники Жана Фруассара»[78].

«Переплет под мрамор, красно-голубой, матушка сказала… Эх, если бы у меня среди этого хлама нашлась марморированная бумага, я бы обернул в нее „Хроники“… Главное – сбить Перо с толку и повести разговор так, чтобы заставить его проболтаться».

Жозеф перебрал гравюры на дереве, литографии, географические карты, лубочные картинки. Из марморированной бумаги нашел только коричневую и зеленую и уже собирался отказаться от дальнейших поисков ввиду неподъемности задачи, когда ему в голову пришла мысль заглянуть в сундучок с военными реликвиями.

– Ух ты черт!

Там, под перевязью, побитой молью, лежала тоненькая книжица в переплете, оклеенном марморированной красно-голубой бумагой. Из книжицы выпал обрывок красной бечевки. Пролистав страницы, Жозеф сделал вывод, что это две рукописи, принадлежащие перу двух разных людей. Первая часть была написана на велени, текст – на латыни и французском. Во второй, на тряпичной бумаге, не хватало листка – его вырвали. Дневники? Слово за словом Жозеф принялся разбирать замысловатый почерк:

…Марго Фишон раскрыла волшебную тайну, под покров коей давно пытаюсь проникнуть и я. На случай ежели мне это не удастся, оставляю в распоряжение посвященных, что придут мне на смену, разрозненные знаки, каковые, льщу себя надеждой, позволят завершить поиски, которым посвятил я всю свою жизнь…

Жозеф озадаченно закрыл манускрипт.

– Ну и тарабарщина! Что почерк, что слог… Ребус, что ли, какой-то? Разберусь с этим завтра, потому что сейчас…

Сейчас Жозефу, всегда плохо переносившему алкоголь, чинила препятствия смесь пива, белого вина и кюммеля. Он растянулся на скрипучем канапе и мгновенно погрузился в сон, населенный смутными образами. Сюжет будущего романа-фельетона смутно проступал в болоте из конфитюра, где увязла толстая пожилая женщина, и в каждой руке у нее было по книжке…

Глава десятая

Суббота, 15 января

Райская улица, славившаяся магазинами фаянса, фарфора и хрусталя, приютила и другие заведения. Среди них – шляпный бутик Анни Шеванс, завлекавший публику двумя витринами с гроздьями причудливых головных уборов всех цветов радуги. «Шикарная шляпка» – гласила вывеска, на которой ярко-желтые буквы разместились полукругом над, конечно же, шляпкой – розовой и украшенной вишенками.

Бутик был в почете у людей искусства, инженю и шансонеток, совершавших на него набеги в конце недели после разорительных походов по салонам готового платья.

В тесном торговом зальчике клиенток принимали две дамы в летах, они же вели бухгалтерский учет. В конце коридорчика между двумя примерочными, такого маленького, что его можно было бы и не заметить, находился кабинет хозяйки, весьма скромно обставленный: стол, заваленный книгами и журналами, стул и шкаф. Так или иначе, мечта Анни Шеванс, взлелеянная в отрочестве, проведенном в шляпных мастерских, воплотилась: ей хотелось создавать оригинальные и экстравагантные головные уборы, призванные задавать тон, не слишком уступая вульгарному вкусу почтенной публики. Анни годами каждую свободную минутку искала вдохновения, разглядывая старинные гравюры, которые скромный бюджет позволял ей покупать на набережных букинистов. Она восхищалась головными уборами времен Генриха III, Генриха IV, Людовика XIII. Изучала костюмы на полотнах великих мастеров – от Рубенса до мадам Виже-Лебрен[79], – знала все картины Лоуренса и Гейнсборо. Современные художники ее мало интересовали, и в самых удачных и смелых творениях завоевавшей некоторую славу модистки прослеживался некий налет старины.

Анни была единственной дочерью надомной вышивальщицы, овдовевшей в двадцать два года и воспитавшей дочь в одиночку. «Ты станешь настоящей леди, клянусь тебе!» – повторяла мать, мечтая о том, чтобы девочка получила все то, чего не добилась она сама. С ее точки зрения, самой завидной была судьба модистки. Эти труженицы иглы, принадлежащие к мелкобуржуазным кругам, считались аристократией среди швей и портних, отличались светскими манерами и более высоким уровнем образования. И Анни Шеванс соответствовала. Она росла старательной, послушной девочкой, помогала матери и в юности тоже проявляла удивительное благоразумие – никаких танцулек по субботам, никаких мужчин. Никогда не выходила на улицу простоволосой, не разгуливала под ручку с окрестными шалопаями, а на ее безупречно чистой юбке нельзя было найти ни единой приставшей ниточки.

Благовоспитанная, добродетельная, прилежная и уверенная в себе Анни постигла все премудрости выбранной профессии: сначала она была простой работницей шляпной мастерской и делала каркасы для головных уборов, затем стала аппретурщицей и обтягивала каркасы тканью, дальше – гарнитурщицей, и наконец, старшей модисткой. Она быстро поняла, что нынешние женщины скорее купят три шляпки по двадцать франков, чем одну за шестьдесят, и разрабатывала элегантные, но недорогие модели. И вот итогом долгих лет упорного труда стал салон на Райской улице – Анни очень нравилось название. Сейчас она подумывала подыскать себе в мужья какого-нибудь министерского чиновника и твердым шагом продолжала идти в светлое будущее.

Не менее твердым шагом в это студеное безоблачное утро к бутику «Шикарная шляпка» приближались коричневые башмаки. Их каблуки гулко стучали по пустынному тротуару.

Фонарщик в синем картузе, рабочей блузе из суровой ткани и в армейских усах один за другим гасил газовые фонари на улице Висконти.

Эфросинья встала в отвратительном настроении, скорбная ревматическими болями в шее, разыгравшимся люмбаго и колотьем в правой ноге. Заключив, что ей не вынести эту тройную муку без чего-нибудь бодряще-укрепляющего, и убедившись, что ее обожаемый отпрыск храпит без задних ног в своей комнате, толстуха угостилась кусочком сахара, смоченным в шартрезе. Обнаружила, что сахар, смоченный в шартрезе, – это волшебно, и позволила себе второй кусочек. Воспрянув духом, она умылась, оделась и приготовила завтрак для сына: огромная чашка кофе со сливками, пять бутербродов с маслом и миска чернослива.

Когда сонный Жозеф с опухшими после вчерашних возлияний глазами и вихром, торчащим на затылке, уселся за стол перед этой горой съестного, он лишь поморщился и ограничился двумя глотками кофе, совсем белого от сливок, с половинкой бутерброда.

– Который час?

– Восемь, котеночек.

– Почему ты не разбудила меня пораньше? Мне еще надо забежать к Айрис, а потом в лавку.

– Я тоже собираюсь на улицу Сены – надеюсь, эта бестолочь Мелия уже приведет к тому времени детей. Ну-ка кушай чернослив скорее, он очень полезен для кишечника.

– Спасибо, у меня кишечник и так в порядке, – проворчал Жозеф, отодвигая миску подальше. – Скажи-ка, матушка, а та книга в переплете под мрамор, которую ты по ошибке забрала у своей подруги…

– Нет-нет, это она по ошибке мне ее отдала, бедняжка.

– Ну да… Так что это за книга?

– Э-э… Да я толком и не поглядела, засунула ее куда-то, теперь и не вспомню. Что ты пристал со своей дурацкой книжкой?

Жозеф молча помахал у нее перед носом томиком в марморированной бумаге, найденным накануне.

– Ах, ну надо же, тебе страшно повезло, что ты откопал ее в таком бардаке!

– Расскажи мне о Филомене Лакарель. Ты знаешь ее подруг?

Эфросинья недовольно запыхтела и, воспользовавшись тем, что сын подошел к раковине вымыть чашку, закинула в рот еще пару кусочков сахара с шартрезом.

– Уа… бе… не… уа… бе… да… – гордо проговорила она с набитым ртом.

– Что? У тебя беда? – забеспокоился Жозеф.

– Я тебе не ябеда! – повторила Эфросинья, проглотив лакомство. – И про Филомену я мало знаю, кроме того, что она души не чаяла в генерале Буланже и в конфитюрах… А, вот сейчас вспомнила, Филомена придумала что-то вроде клуба, ну, знаешь, как у богатеев заведено – они там всякие сигары раскуривают и сплетничают почем зря. То есть Филомена сигары не раскуривала, понятно, у нее клуб, как у тех расфуфыренных фиф, которых ты называешь «тетеньками», – фифы тоже сплетничают в своих аристократических клубах напропалую, только не сигары курят, а веерами машут, бездельницы…

– Матушка, давай по существу. Что за клуб организовала Филомена?

– Клуб, где они с приятельницами обсуждали конфитюры, делились рецептами и всякими хитростями приготовления. Меня она тоже хотела туда заманить, но я наотрез отказалась: конфитюр – оно, конечно, вкусная штука, полакомиться я всегда готова, но чтобы сварить, тут я не дока, хотя есть у меня одна поваренная книга…

– Матушка, про клуб, пожалуйста.

– Название у него какое-то дурацкое… «Чего-то-там-ежки». – Эфросинья опять потянулась к бутылке шартреза.

– «Сладкоежки»? «Белоснежки»? – раздраженно подсказал Жозеф.

– «Фруктоежки»! – вспомнила Эфросинья. – Точно! Конфитюры свои они не продают – соберутся у кого-нибудь из клубниц и давай пробовать, что сами наготовили, и обсуждают, и дарят подругам горшочки с вареньем. Меня вот Филомена тоже угощала, а я Айрис отнесла, Дафнэ ужас как довольна была…

– А «клубниц» этих ты знаешь?

Эфросинья поскребла в затылке.

– Память у меня никудышная, котеночек, старая и сморщенная, как вот этот чернослив. Напрасно ты не ешь, я его в соке вымачивала сутки, нежненький он… Да, двух «фруктоежек» я встречала у Филомены за чашечкой кофе. Одна в булочной-кондитерской работает, вроде Шанталь ее зовут, а второй имя запамятовала, она модистка, держит шляпный бутик на улице с таким прелестным названием… угадай-ка сам это название, я туда попаду после смерти наверняка, с моей-то беспросветной жизнью!

– Адский пассаж? – предположил Жозеф.

– Смейся над матерью! Райская улица. Рай-ска-я!

Молодой человек поднялся, накинул куртку, нахлобучил на голову подаренный женой котелок и сунул книжицу в марморированном переплете в карман. Эфросинья вцепилась ему в рукав:

– Уже уходишь? Бросаешь родную мать на краю погибели? Я же сказала, что проведаю Айрис сама, скоро пойду на улицу Сены, посиди еще немножко, котеночек!

– Извини, матушка, мне пора. Если вспомнишь имена подруг Филомены, запиши их, пожалуйста.

– Иисус-Мария-Иосиф! – вздохнула Эфросинья, подставляя сыну щеку для поцелуя.

Фюльбер Ботье неприкаянно брел по коридору префектуры полиции. Мало ему было безголового трупа в ящике вместо книг, тут еще подоспела новость об убийстве Филомены Лакарель, и это окончательно его обескуражило. Он заметил примостившегося на банкетке Виктора Легри и устремился было к нему, чтобы выведать подробности, но так и не успел ничего спросить – мимо двое стражей порядка проконвоировали мрачного типа в наручниках к отделу антропометрии, а в следующий миг открылась дверь кабинета, оттуда вышел не менее мрачный Рауль Перо, и дверь закрылась. Виктор лишь обменялся с Фюльбером приветствиями.

– Скоро он вызовет вас, – сказал Рауль Перо. – Пока оценивает ситуацию и высокомерен более обычного. Отчитал меня как школьника, но единственное предъявленное обвинение состоит в том, что я отбился от стада под названием «полиция» и осмелился заняться тем, что месье Вальми изволил обозначить как «подработка клошара». К концу беседы он, правда, немного смягчился – вероятно, потому, что у него теперь просторный кабинет.

– Господина инспектора повысили? – поднял бровь Виктор.

– О да, вознаградили за то, что он раскрыл дело об убийстве на Тронной ярмарке в прошлом году[80]. Месье Вальми теперь старший комиссар.

– Дело раскрыли мы с Жозефом, – с горечью заметил Виктор. – Да ладно, бог с ним. Что вам удалось разузнать?

– Вальми получил рапорт об убийстве гражданки Лакарель. Судебный врач вынес заключение, что она была мертва уже три дня к тому времени, как полицейские обнаружили тело тринадцатого числа вечером, то есть убийство произошло десятого. Соседи рассказали, что гражданка Лакарель была завсегдатаем набережной букинистов и якобы затоваривалась там историческими документами на велени за сумасшедшие деньги, пойди пойми зачем – названия и содержание ее не интересовали. Вальми уверен, что раз уж Филомена Лакарель постоянно бывала на набережной Вольтера и знала всех букинистов, без сомнения существует связь между ее убийством и вашей находкой в виде трупа без головы.

Фюльбер сорвал с носа темные очки и начал нервно протирать стекла.

– Вот уж совершенно в его духе! – воскликнул Виктор. – Установить связь между двумя преступлениями без единого доказательства! У него есть для этого какие-нибудь основания?

– Понятия не имею, – пожал плечами Рауль Перо. – Что касается гражданки Лакарель, я и словом не обмолвился о вашем визите в дом покойной. Но уж ваше присутствие рядом с безголовым трупом скрыть не удалось. Вальми возликовал! Разве что не облизнулся в предвкушении, как кот при виде мыши. Я попытался его убедить, что вы оказались на набережной случайно, но он заявил, что дыма без огня не бывает. По-моему, он вас сильно недолюбливает, месье Легри.

– Вообще-то он должен быть сильно благодарен мне за повышение в должности и улучшение рабочих условий, – кивнул Виктор на дверь кабинета.

Рауль Перо усмехнулся:

– Позвольте дать вам совет: не болтайте при нем лишнего, ибо господин старший комиссар начисто лишен чувства юмора. Держите рот на замке – пусть полиция сама распутывает это дело. А сейчас должен вас покинуть – надо воспользоваться периодом затишья, чтобы окончательно разобраться с книжками.

– А как же я? – осмелился напомнить о себе Фюльбер Ботье.

– О, не волнуйтесь – ваш черед настанет!

Старший комиссар Огюстен Вальми достал из футляра коротенькую металлическую пилку и принялся осторожно обрабатывать ноготь на большом пальце левой руки. Через три минуты он прервался и окинул взором кабинет, пребывавший в его распоряжении уже две недели. Самые восхитительные залы Лувра, на вкус Вальми, не шли ни в какое сравнение с этой комнатой идеальных пропорций. Теперь можно было забыть навсегда про обои с кошмарными коричневыми прямоугольниками, изводившими его каждый день в прежнем кабинете! Здесь по приказу Вальми стены выкрасили в белый цвет. На одной висела огромная карта Парижа, на другой – два посредственных гуашевых портрета: Фуше и Видока. Стоял письменный стол со множеством ящиков, конторская мебель скрывала перегородку, за которой находилась туалетная комната с умывальником и зеркалом. Сам комиссар восседал на высоком кресле, возносившем его над посетителями, для которых был отведен шаткий стул по другую сторону стола.

Решив, что книготорговец достаточно умаялся ждать и созрел для беседы, Огюстен Вальми поднялся, потянулся и выглянул в коридор:

– Месье Легри, не будете ли любезны уделить мне пару минут?

Виктор вошел в кабинет с такой неохотой, словно его там ждал зубной врач. Огюстен Вальми ничуть не изменился: серо-голубые глаза поблескивали на узком флегматичном лице, черные набриолиненные волосы, разделенные прямым пробором, плотно прилегали к черепу, костюм сидел безупречно. На вешалке висело пальто из вигоневой шерсти, из его кармана торчали замшевые перчатки.

Виктор опустился на неудобный стул.

– Мне нужно в лавку…

– Я не отниму у вас много времени, месье Легри. Как вам мой новый кабинет?

– Немного аскетичный, напоминает больничный приемный покой.

– Скорее лабораторию. В каком-то смысле я занимаюсь здесь научными исследованиями человеческой природы – людских пороков, плутней, лжи. Вас, кстати, я тоже изучаю. Вы весьма любопытный экземпляр. Странным и пока необъяснимым для меня образом вечно оказываетесь поблизости от трупов. Поговорим, к примеру, о том, который без головы.

– Я действительно был рядом, когда его нашли, но очутился там по чистой случайности.

Комиссар Вальми едва заметно улыбнулся и снова взялся за пилочку.

– А запах вас не заинтриговал?

– Запах? Вы намекаете на человека по прозвищу Вонючка, букиниста с набережной Вольтера?

– У этого букиниста, насколько мне известно, есть имя – Франсуа Вержю. Перестаньте паясничать, месье Легри. Глумление над полицейским при исполнении – тяжкое правонарушение.

– Я предельно серьезен.

– Я тоже. – Комиссар направил на Виктора пилочку. – Я говорю о характерном запахе засахаренных фруктов. Тело жертвы было обмазано фруктовым конфитюром.

– Очень странно… Нет, я запаха не почувствовал – мне было очень не по себе, знаете ли, и я не подходил близко. – Виктор изо всех сил старался сохранить непроницаемое выражение лица, но внутри уже сгорал от нервного возбуждения. То, что он услышал от Огюстена Вальми, нельзя было не соотнести с тем фактом, что Филомена Лакарель увлекалась конфитюрами. Неужели Вальми оказался прав – два убийства связаны?

– Вы меня не проведете, Легри, – прищурился комиссар. – Я видел в ваших глазах проблеск интереса. Предупреждаю: не лезьте на мою делянку, умерьте ваше любопытство.

– Не понимаю, о чем вы.

– Ваш приятель Перо наверняка рассказал вам о смерти одной любительницы прогулок по набережной букинистов. – Вальми открыл папку с бумагами и ткнул пилочкой в имя на первой странице. – Филомена Лакарель, рантье, бывшая уборщица. Я не потерплю вмешательства в свою работу и, если вы будете путаться у меня под ногами, приму все меры, чтобы засадить вас под арест на неопределенное время. Поверьте, предлог найдется. Ваша очаровательная супруга страшно расстроится, зато я смогу спокойно делать свое дело. Вам ясно?

– Кристально ясно, господин старший комиссар.

– С другой стороны, избыток сведений – тяжкое бремя, сведениями надобно делиться… – Огюстен Вальми окатил Виктора ледяным взглядом. – Ну-с, есть желание поделиться, облегчить душу? Нет? Можете быть свободны.

– Всего хорошего, господин старший комиссар, благодарю за приятную беседу.

– Передайте Фюльберу Ботье, что я его жду, – процедил Вальми сквозь зубы, когда Виктор направился к двери.

В бледном солнечном луче, пробившемся в лавку «Эльзевир», плясали пылинки. С трудом балансируя на стремянке, Жозеф выравнивал на полке восемь томов восхитительной Библии издания 1667 года в сафьяновых переплетах Буайе, краем глаза приглядывая за клиентами, увлеченно вносившими беспорядок в ряды книг. От незнакомых посетителей всего можно ожидать – не ровен час стащат какой-нибудь ценный экземпляр. Он с облегчением вздохнул, услышав легкие шаги спускавшегося по винтовой лестнице Кэндзи и его приглушенный голос – японец осведомился о здоровье месье Мандоля, месье Фрике и мадемуазель Миранды.

Жозеф воспользовался появлением совладельца, чтобы улизнуть из лавки. Но сразу же насладиться свободой ему не удалось – на улице дорогу заступила мадам Баллю.

– Нуте-с, месье Пиньо, какой историей вы порадуете нас, читателей, в нынешнем году? – вопросила она, стоя посреди тротуара с метлой наперевес и в шиньоне набекрень. Консьержка благодушно жмурилась и напоминала спаниеля, разнежившегося на робком зимнем солнышке.

– Я ж не курица, а роман-фельетон – не яйцо. Сюжет должен хорошенько созреть, и вдохновения опять же дождаться нужно. Ну и спокойная обстановка необходима, чтобы воплотить прожект.

– Да уж, спокойствие вам, надо думать, только снится, с двумя-то ребятишками… Но с ними же ваша матушка сколько нянчится, а в лавке вам совладельцы подсобят.

– За кого это вы меня принимаете? За бездельника, только на чужую помощь и рассчитывающего? Да я работаю как проклятый, мадам! – С этими словами Жозеф решительно устремился в сторону бульвара Сен-Жермен.

Мадам Баллю чуть метлу не выронила.

– Ах эти мужчины, никогда не знаешь, что у них в голове, обижаются по пустякам…

Жозеф перешел на прогулочный шаг и немного отдышался только на подступах к газетным киоскам. Он купил «Пасс-парту» и рухнул на скамейку, до того обессиленный, что даже читать не мог. Съеденная накануне кислая капуста, ночь, проведенная в доме у матери, таинственный манускрипт, написанный двумя почерками, мадам Баллю – слишком много неприятных моментов… Вздохнув, молодой человек развернул газету и прочитал заметку:

ОБЕЗГЛАВЛЕННЫЙ ТРУП в ящике букиниста

14 января г-н Фюльбер Ботье, букинист с набережной Вольтера, обнаружил в одном из своих ящиков для книг полуодетый труп мужчины без головы. Личность убитого установить не удалось. Полиция в поисках хоть каких-то сведений о нем допрашивает книготорговцев, чьи букинистические стойки располагаются поблизости от кошмарной находки…

Жозеф вскочил и помчался обратно на улицу Сен-Пер, на ходу перечитывая заметку. По пути у Школы мостов и дорог он толкнул двух студентов, немедленно осыпавших его бранью, а у входа в «Эльзевир» чуть не сбил с ног Виктора, в этот самый момент пытавшегося закатить велосипед в лавку.

– Что-то вы рано сегодня. Не спится? – съехидничал Жозеф.

– Нет, педали не крутятся. Что за мрачный вид? Плохие новости в прессе? Золя?

– Не пытайтесь увести разговор в сторону. Хотелось бы мне знать, где вы пропадали все утро, – проворчал молодой человек, следуя за шурином в подсобку, где тот собирался оставить велосипед.

Клиенты уже разошлись, а Кэндзи поднялся к себе.

– Я только что прочитал заметку, которая весьма меня впечатлила, – начал издалека Жозеф. – Прегнуснейшее убийство. Ни за что не догадаетесь, где обнаружен труп и в каком виде.

– Полагаю, речь идет о незнакомце без головы на набережной букинистов или о Филомене Лака… – Виктор осекся.

Слишком поздно – Жозеф, красный от возмущения, надвинулся на него:

– Ага, проговорились! В газете нет ни слова о Филомене Лакарель! Но и вы, и матушка, и Рауль Перо были в курсе, а мне ничего не сказали!

– Не кричите, Жозеф, Кэндзи услышит. Мы не хотели впутывать вас в эту историю, но вы и без нас впутались – с вас, собственно, все и началось, за что я должен вас сурово отчитать. Вы позаимствовали из нашего фонда очень дорогое издание – «Трактат о конфитюрах». Эфросинья одолжила его своей подруге Филомене Лакарель, та по ошибке вернула ей другую книгу в таком же переплете, ваша матушка, заметив ошибку, отправилась к Филомене обменять книги и обнаружила ее мертвой с разбитой головой. Запаниковала и бросилась ко мне за помощью. Это было в тот самый день, когда вы устроили здесь публичные чтения открытого письма Золя.

– Утечка газа! Это было вранье!

– Можно и так сказать, – холодно кивнул Виктор и продолжил: – Я в свою очередь обратился за помощью к Раулю Перо, и мы вместе пошли в дом покойной Лакарель за «Трактатом», до того как известили об убийстве полицию. Разумеется, этот визит нужно было сохранить в строжайшей тайне.

Сконфуженный Жозеф умолчал о том, что с некоторых пор та самая книга, которую по ошибке Филомена отдала Эфросинье, находится в его распоряжении и надежно спрятана в каретном сарае. Он сгорал от нетерпения поскорее прочитать таинственный дневник. А уж потом можно будет показать его Виктору.

– А этот безголовый покойник с набережной Вольтера? – Жозеф сунул шурину под нос газету. – Вы, похоже, всё об этом знаете. Надеюсь, моего крестного еще не арестовали?

Виктор закашлялся при воспоминании об отвратительном зрелище.

– Нет. Но ему крупно не повезло – кто-то засунул обезглавленный труп в его ящик для книг. Это было… впечатляюще.

– И вы молчали! Крестный показался мне в ресторане каким-то странным, но я и подумать не мог…

– Мы не хотели портить вам день рождения. Фюльбер держал рот на замке, и вашей матушке мы тоже ничего не сказали – ей и так досталось. И потом, она известная сплетница…

– Не смейте говорить дурно о моей матушке! – возмутился Жозеф.

«И правда, что это я?» – рассеянно подумал Виктор. Он подошел к большому столу в центре торгового зала, машинально взял метелку из перьев и смахнул пыль с разложенных на зеленом сукне книг.

– Вы тоже помалкивайте о том, что услышали, Жозеф. Сейчас не те времена, когда нужно привлекать к себе лишнее внимание. Особенно нам с вами. Подумайте о наших семьях – общество настроено против чужеземцев.

– Как по-вашему, эти два преступления связаны?

– Не знаю и знать не желаю. Вальми не дремлет и не питает ко мне симпатии. Не стоит рисковать… – Виктор поколебался немного и все же сообщил Жозефу, что безголовый труп был вымазан конфитюром.

– Ну дела! Если вы будете и дальше утаивать подробности такой важности, мы ни на шаг не продвинемся! – разбушевался молодой человек, решивший, что лучшая защита – это нападение, и не обративший внимания на слова Виктора о чужеземцах и риске. – Конфитюром… У меня появилась идея для нового романа-фельетона под названием «Смертельный Новый год»: в нем будет персонаж-диабетик, у которого стремительно падает уровень сахара…

– Захватывающе! Послушайте, Жозеф, не вы ли говорили мне что-то об убийстве надомного книготорговца?

– Я-то говорил, но вы сделали вид, что вас это ничуть не заинтересовало. Книготорговца звали Состен Ларше.

– Его связали бечевкой, если я не ошибаюсь?

– Именно бечевкой. А что?

– У вас сохранилась та заметка?

– Конечно, в тетрадке со всякой всячиной. Погодите, вы думаете…

– Ничего я не думаю, просто проверял тут счета и решил удостовериться, что Состена Ларше не было в числе наших поставщиков. – Внешне Виктор был невозмутим, но мысль его в это время лихорадочно работала, пытаясь привести в порядок разрозненные сведения.

А сознание его зятя раскололось на двух маленьких Жозефов: один требовал немедленно затеять расследование убийств с запахом фруктового конфитюра, второй заявлял, что два добропорядочных отца семейства не имеют права подвергать новой опасности себя и своих близких.

– Но ведь не будет ничего страшного в том, что мы побеседуем с подругами покойной Филомены Лакарель? – неуверенно спросил он наконец. – Матушка сказала, она организовала что-то вроде клуба любительниц конфитюров, они называют себя «Фруктоежки».

– Я смотрю, в вашем распоряжении тоже есть кое-какие важные подробности, которыми вы не спешите делиться, – скрестил на груди руки Виктор.

– Вот пожалуйста: делюсь. Матушка припомнила двух «фруктоежек». Одну зовут Шанталь, она работает в булочной-кондитерской. Имя второй неизвестно, но она модистка.

– Если вы не знаете их фамилий, желаю удачи в долгих поисках.

– Ну, положим, булочных-кондитерских действительно пруд пруди, зато у модистки бутик на Райской улице, поговорим с ней и всё разведаем про остальных. И не смотрите на меня так. Мой крестный в беде, представляю, что у него сейчас на душе творится, – надо непременно ему помочь. Вчера вечером он был с нами в ресторане, но труп-то ему подбросили утром, а стало быть, он – подозреваемый! К тому же матушка сказала, что Филомена частенько бывала на набережной букинистов, отсюда можно сделать вывод, что Фюльбер был с Филоменой знаком… Два убийства, черт возьми, вы это понимаете?

– Два убийства? Однако! – раздался голос Кэндзи, стоявшего на винтовой лестнице.

– Это я о своем новом романе-фельетоне, – не моргнув глазом соврал Жозеф.

– Принимаете меня за идиота? – осведомился японец. – Сообщения о трупе без головы в ящике вашего крестного на первых полосах всех бульварных газет. Кто вторая жертва?

– Женщина…

– Что за женщина?

– Понятия не имею.

– Мой вам совет: обуздайте любопытство и не пытайтесь это выяснить. В последние годы вы оба только и делали, что играли с огнем. Кстати, у меня печальная новость – вчера умер Льюис Кэрролл.

– Ох черт! – вырвалось у Жозефа. – А сколько ему было лет?

– Шестьдесят шесть, на семь лет старше меня. Жозеф, поставьте на витрину «Алису в Стране чудес» и «Алису в Зазеркалье». В издательстве Фаскеля только что вышел «Сирано де Бержерак», закажите двадцать экземпляров. Свяжитесь также с издательским домом «Сток», попросите прислать все новинки до двадцать второго января. Прежде всего меня интересуют «Серьезный клиент» Жоржа Куртелина и «Вор» Жоржа Дарьена. Виктор, я иду на набережную Сен-Мишель, мне обещали показать редкие книги по умеренным ценам. Хочу, чтобы вы составили мне компанию.

Не обратив ни малейшего внимания на протесты совладельцев (Жозеф не хотел оставаться в лавке один, а Виктор не желал уходить), Кэндзи галантно поклонился вошедшей в торговый зал клиентке и потащил приемного сына к набережным Сены.

По пути они не обменялись ни словом. На набережной Гранз-Огюстен понаблюдали за старым букинистом, папашей Гренайем, втихаря покупавшим у лицеиста книги, которые тот наверняка стащил из родительской библиотеки. Чуть поодаль задержались у букинистической стойки упитанной дамы, специализировавшейся на подделках: она продавала фальшивые гравюры с фальшивыми подписями Дюрера и Калло, фальшивые автографы, фальшивые первые издания, фальшивые древнеримские пергамены.

– Месье Мори! Я раздобыла целую стопку требников семнадцатого и восемнадцатого веков! – похвасталась она.

– Благодарю, мадам Элиана, эти века, без сомнения, оставили нам в наследство изрядное число отменных проповедей, однако же и несметное количество неудобоваримых религиозных текстов. Впрочем, если вы снизите оптовую цену втрое…

– О нет, на это я пойти не могу, месье Мори! – Мадам Элиана досадливо наморщила нос и переключилась на элегантную даму, проявившую интерес к молитвеннику с золотым обрезом.

– Мы так и будем здесь стоять? – тихо спросил Виктор у японца. – Мадам Элиана сразила вас женским обаянием?

– Как по-вашему, какова высота букинистического ящика? – задумчиво проговорил Кэндзи.

– Метра полтора как минимум, полагаю. У всех разные. А почему вы спросили? Хотите открыть торговлю на набережной бок о бок с Раулем Перо?

– Каков был рост обезглавленного человека, найденного в ящике Фюльбера Ботье?

– От плеча до пяток?.. Думаю, с головой он был бы ростом с меня.

Кэндзи вытянул руку на уровень плеча Виктора, прикинул что-то и заявил:

– Вот и причина, по которой ему отрезали голову: иначе он не уместился бы в ящик Фюльбера.

Виктор изумленно уставился на японца.

– Чего я не понимаю, так это что подвигло убийцу выбрать для жертвы такой необычный гроб, – продолжал тот. – Быть может, он хотел жестоко подшутить над Фюльбером? Или таким образом заметал следы? А что, неглупо – теперь Фюльбер главный подозреваемый. – Кэндзи наконец-то зашагал дальше, к великому облегчению мадам Элианы.

– Неужели вы не питаете сочувствия к крестному собственного зятя? – возмутился Виктор. – Дедуле шестьдесят лет, его эта жуткая история самого в гроб загонит!

Кэндзи резко остановился и ослабил галстук-лавальер – ему вдруг стало нечем дышать. И без того узкие глаза прищурились, и в щелках появился опасный блеск.

– Через несколько месяцев мне исполнится пятьдесят девять. Никогда – слышите? – никогда не смейте называть меня «дедулей», не то я вам уши надеру! – процедил он и в следующее мгновение вдруг показался Виктору постаревшим и очень усталым.

– Простите, простите, я ни в коем случае не хотел вас обидеть! – смущенно воскликнул тот. – Вы всегда отлично выглядите! Вы бодрый и сильный, у вас мальчишеская фигура, я даже не задумывался о вашем возрасте…

– Довольно об этом, – отрезал Кэндзи, зашагав дальше. – Вы уже составили список подозреваемых?

– Э-э… нет, пока нет.

– Вот и славно. Надеюсь, вы не возьметесь за старое – это избавит вас и ваших близких от многих бед. Я достаточно ясно выразился? – Японец, не оборачиваясь, устремился в лабиринт, составленный попавшими в затор экипажами на площади Сен-Мишель.

Виктор изо всех сил старался не отставать, не глядя под ноги и не обращая внимания на грязь, маравшую новые туфли.

Фердинан Питель любил свое ремесло. Он прошел полный курс сапожного дела у старого мастера, научившего его всему, что умел сам, – от изготовления колодки до последней отделки. «Фердинан, малыш, нет ничего хуже, чем разделение труда – оно лишает человека вкуса к своему ремеслу. Когда беспрестанно выполняешь одни и те же действия, превращаешься в механическую куклу. Нынче повсюду налажено серийное производство, настало время специализации – над каждой парой башмаков работают конструктор, закройщик, отбойщик, затяжчик, сборщик и прочие по десять часов в день, всяк в своем углу. И какое от этого удовольствие? – спрашиваю я. Работник не видит конечного результата труда! А обувь между тем – произведение искусства, к тому же она должна быть подогнана по ноге, а не наоборот. Каждую пару нужно делать на заказ, парень, на заказ!» Фердинан достал тетрадку с эскизами и набросал туфлю без задника – красновато-коричневую, с позолотой. Он все время придумывал новые модели, и в каждой было что-нибудь оригинальное – сапожник комбинировал различные лекала, добавлял что-то свое. Потом выкраивал образец из картона и выставлял на этажерку в жилой комнате. Когда выдавалась свободная минутка, он изучал старинные образцы в Национальной библиотеке или в журналах, которые удавалось раздобыть на набережных у букинистов.

В картузе на буйных кудрях, в кожаном фартуке, с зажатыми в уголке рта гвоздями, молодой человек вид являл вдохновенный – точь-в-точь творец, ваяющий шедевр. Над его мастерской развевалось зеленое знамя сапожного братства Туара – родного города старого мастера, бывшего наставника Фердинана; на знамени красовалась вышитая нога. Колокола собора Парижской Богоматери звучали в такт ударам сапожного молотка. Фердинан так погрузился в работу, что не замечал течения времени и поднимал голову, лишь когда в лавку входили клиенты. Прерывался он только для того, чтобы выкурить трубку перед завтраком и вторую в полдень, поэтому в мастерской к запаху кожи примешивался аромат табака. Во время этих коротких пауз Фердинан мысленно восстанавливал хорошо изученную схему станка, который он подумывал купить осенью. Работа на станке его не слишком прельщала, но все же это позволит сэкономить время и усилия, а также уберечь пальцы, которые он всегда боялся поранить шилом.

Если бы тетушка Аделина не была такой скрягой, станок уже давно стоял бы в мастерской. Но за пять лет, прожитых у нее, Фердинан не получил ни сантима. Аделина лишь однажды проявила щедрость: позволила племяннику даром занять принадлежавшие ей две комнатушки на той же лестничной площадке, где находилась ее квартира. Каждое последнее воскресенье месяца она приглашала его на обед, состоявший из капусты или редьки, и никогда не забывала напомнить племяннику, кому он обязан своей профессией.

Скупую тетушку из его мыслей быстро вытеснил образ некой Шанталь Дарсон – круглые щечки, вздернутый носик и бледно-голубые глаза. Каждое воскресенье она стояла на птичьем рынке за прилавком, на котором в клетках ждали хозяев попугаи и канарейки, а остальное место занимали мешочки с зерном и пучки подорожника. В прочие дни Шанталь торговала пирожными в булочной-кондитерской на Севастопольском бульваре. В ее комнатке на улице Вербуа недалеко от Консерватории искусств и ремесел не смолкали птичьи трели, но жалобы соседей были напрасными – владелец доходного дома не мог устоять перед обаянием хорошенькой квартиросъемщицы.

Фердинан Питель встретил ее, когда шел с готовым заказом к клиентке на Цветочную набережную – одна заштатная актриса попросила его сшить туфли-лодочки. Он ухаживал за Шанталь изо всех сил, осыпал ее подарками, но девица была непреклонна и ни разу не пригласила к себе домой симпатичного, но слишком серьезного сапожника, которого в шутку окрестила Букой.

Сейчас Фердинан отогнал грустные мысли привычным способом: с особым усердием приколотил подметку к башмаку. Вдруг за витриной мастерской застучали шаги – молодой человек увидел, как мимо по тротуару прошел Амадей. К этому пижону Фердинан относился с недоверием – считал его подозрительным типом. Ну какой нормальный человек по доброй воле согласится играть в салонные игры с такой прижимистой ханжой, его тетушкой? Не иначе как у пижона планы на ее сбережения. Фердинан приоткрыл дверь мастерской и проводил взглядом высокую фигуру в длинном плаще, направлявшуюся к скверу Богоматери.

Приближался час закрытия. Сидевшая за кассой мадемуазель Левек скрестила пальцы, загадав, чтобы клиентка наконец определилась и ушла.

– Даже не знаю… Эта шляпка восхитительна, но она такая вызывающая… А вот эта менее броская… Что вы посоветуете, Корали?

– На месте мадам я бы взяла ту, что выглядит построже: она придаст вам достоинства и элегантности, вы же актриса. Правда, она и стоит дороже, зато как вам идет! Вам ее завернуть?

Из своего кабинетика Анни Шеванс слышала, как суетятся сотрудницы, раскладывая по местам шляпки, сваленные на банкетках.

– Уф, я думала, она тут заночует! – перевела дух Корали Левек, как только клиентка наконец покинула помещение. – Всем пока, до завтра!

Когда работницы и продавщицы разбежались по домам, Анни обошла два салона, где у стен с лакированными панелями и зеркалами, словно пышные клумбы, красовались шляпки. Одна подставка в виде гриба на длинной ножке пустовала – капор нашел покупательницу. Анни открыла дверь в рабочее помещение, постояла на пороге. Скупая, строгая обстановка свидетельствовала о серьезности, с какой каркасницы относились к своему делу. Каркасы головных уборов поступали к аппретурщицам, которые «одевали» эти скелеты, а на последнем этапе над шляпками трудились гарнитурщицы. Анни Шеванс обожала это потайное место. Здесь рождались шляпки, здесь они обретали пеструю отделку, придававшую им кокетливый, экстравагантный или изысканный вид. Подобрав два искусственных цветка и кусочек бархата, оброненные работницами, она удостоверилась, что все газовые лампы потушены, и опустила ставни на витринах.

Из бутика Анни вышла во двор, заперла дверь черного хода и поднялась по лесенке, укрытой козырьком. На третьем этаже она снимала квартиру, превращенную в бонбоньерку. Декор гостиной составляли толстый ковер, шезлонги, письменный стол, папирус на высокой подставке и комнатные растения. Домработница, прежде чем отправиться спать к себе в мансарду, позаботилась растопить камин. Анни протянула руки к пламени и вдруг поежилась от странного ощущения: как будто в комнате что-то неуловимо изменилось. Чуть-чуть нарушена симметрия в расположении двух бронзовых пастушек с гусями на каминной полке? У Анни была маниакальная страсть к порядку: каждая вещь должна находиться точно на отведенном ей месте… Модистка обошла комнаты – вроде бы ничего не переставлено. Но легкое беспокойство ее не покинуло. Немного дрожали руки – вероятно, следствие усталости. На кухне она надела фартук, закатала рукава блузки и поставила тарелку со столовым прибором поближе к печке. Эскалоп и жареная картошка оказались еще теплыми, Анни запила их бокалом розового вина, глядя на полки, уставленные горшочками с конфитюрами. Каждый был закрыт отрезком пестрой ткани, перевязанной на горлышке красной бечевкой. Поужинав, она вымыла дюжину лимонов, порезала их тонкими ломтиками, удалила семечки и положила отмачиваться в салатницу с прохладной водой. Завтра можно будет сварить конфитюр. Внезапно Анни остро почувствовала свое одиночество. Вся ее жизнь была посвящена единственной цели – добиться успеха, она только и делала, что работала не покладая рук, и вот теперь все ее ожидания оправдались с лихвой, но успех не принес ни радости, какую могла бы дать любовь ребенка, ни внутреннего удовлетворения. Да и горшочки с конфитюрами, увы, не смогли заменить ей семью.

Анни удрученно посмотрела на лимоны и вышла из кухни. Спальня показалась ей похожей на могилу. Здесь не было окон, и когда-то, чтобы восполнить этот недостаток, Анни наняла художника, чтобы он расписал стену – теперь там была панорама-тромплёй[81], морской пейзаж в сумерках. На огромной кровати под балдахином могли бы разместиться трое, не чувствуя себя в тесноте, но сейчас Анни, глядя на это монументальное сооружение, сочла его неуместным – зачем такое ложе одинокой женщине тридцати четырех лет?..

Она переоделась в ночную рубашку, выпила валерьянки, прогонявшей бессонницу, нырнула под одеяло, погасив лампу, – и резко села на кровати, охваченная паникой: ей почудилось, что в коридоре мелькнул свет. «Только не нервничай», – сказала себе Анни, откидывая одеяло и широко раскрытыми глазами всматриваясь в темноту. Набравшись смелости, она обошла квартиру. Все было тихо. И свет ей померещился, конечно же померещился… Определенно нужно устроить себе небольшой отпуск, сходить куда-нибудь развеяться, съездить на курорт…

Анни Шеванс глубоко спала, когда темнота на пороге ее спальни сгустилась в черный человеческий силуэт. Из мрака выпросталась рука, и в ней загорелась свеча. Тень со свечой на цыпочках вошла в комнату, посмотрела на зеркало-псише и туалетный столик с подносом, уставленным флаконами духов, вздрогнула при виде обманной панорамы на стене: в неровном слабом свете свечи почудилось, будто закатное солнце падает в море кипящего масла.

Тень остановилась у огромного ложа с балдахином. Предмет, лежавший в кармане ее плаща, прекрасно подходил для того, что она собиралась сейчас сделать, но он уже побывал в деле, и полиции не составит труда его идентифицировать. А вот чугунный утюг, прихваченный в бутике, – часть местной обстановки.

Рука, готовая нанести удар, поднялась над изголовьем кровати.

Анни Шеванс никогда уже не будет страдать бессонницей.

Глава одиннадцатая

Воскресенье, 16 января

По переулкам вокруг Центрального рынка гулял пронизывающий ветер, подбирая на тротуарах обрывки бумаги, фруктовые шкурки, прочий мусор и швыряя их в окна. Сонное оцепенение, сковавшее город ночью, когда лишь колебание пламени в редких фонарях указывало на легкое движение воздуха, как рукой сняло. В повседневный шум – лай собак, вопли бродячих котов, скрежет мусорных баков, утренние перебранки замученных жизнью горожан, начинавших новый трудовой день, – вплелся стук сапог по брусчатке. Безупречно начищенных, подкованных железом сапог, которые остановились у витрины мясной лавки. Невзирая на морозную погоду, Амадей приготовился к долгому ожиданию. Длинный плащ с высоким воротником защищал его от порывов ветра, а дым короткой трубки в зубах согревал легкие.

Гаэтан Ларю любил вставать ни свет ни заря и выходить из дому, когда пассаж «Каир» еще спал и веки-ставни на витринах гравюрных мастерских и магазинов были опущены.

В темной униформе муниципального служащего и уставной фуражке, из-за которой его нередко путали с почтальоном, Гаэтан прошагал пустынным проходом, который в этот час принадлежал только ему, вышел на площадь Каира и поднял глаза к узкому балкончику своей квартиры, затем перевел взгляд выше, к трем египетским теламонам с удлиненными глазами, коровьими ушами и причудливыми прическами, и еще выше – к фризу с батальным рельефом, как в гробницах фараонов. Ему нравился этот нехитрый памятник событиям 23 июля 1798 года, когда французские войска победоносно вошли в Каир. Взволнованный воспоминаниями о первой встрече с Ангелой Фруэн под взглядами теламонов, Гаэтан Ларю залез в тряский омнибус маршрута С, и упряжка сонно доволокла его до бань на улице Вивьенн. После утренних водных процедур он оделся, обмотал вокруг талии двойной широкий пояс – рабочую амуницию первостатейной важности – и поднялся на империал другого омнибуса, направлявшегося к Елисейским полям. На человека в длинном плаще, севшего в фиакр и отправившегося вслед за омнибусом, он не обратил внимания.

Гаэтан скучал по своим обожаемым платанам на авеню Фридланда – ему не дали закончить работу на том участке. По иронии судьбы, ловкость и признанное мастерство обрезчика сучьев стоили ему перевода в самый центр, где сейчас его ждали огромные вязы, мешавшие движению на главной магистрали столицы. Для борьбы с вязами муниципалитет счел необходимым призвать виртуозного месье Ларю. «С предельной точностью оценивает сложность задачи и умеет преодолевать любые препятствия. Не боится головокружения», – нацарапала какая-то канцелярская крыса в его личном деле.

Другие обрезчики сучьев завидовали Гаэтану, считали этот перевод повышением, но сам он предпочитал менее людные места и мысленно сокрушался: «Я пешка, всего лишь пешка, вертят мною как хотят!»

Амадей, послюнявив палец, стер засохшие брызги грязи с правого сапога. Он притаился под портиком дома напротив высоченного вяза и наблюдал, как служащий муниципалитета рискует жизнью, проявляя при том непревзойденную ловкость. Обрезчик сучьев по приставной лестнице забрался на самую верхушку дерева, закрепил отходившие от пояса тросы на ветках, освободив тем самым руки, и орудовал серпом, делая глубокие надрубы в коре. Ну загляденье – цепкий и проворный, как обезьяна! Точно рассчитанный взмах серпа, удар по слишком длинной ветке – и она летит вниз, а прочие даже не задеты. Покончив с основным делом, обрезчик сучьев спустился на землю, нагрел на спиртовке смолу в горшочке и снова залез на дерево – выступление воздушного гимнаста продолжилось. Теперь он смазывал смолой нанесенные дереву раны, чтобы предотвратить гниение древесины, и Амадею, завороженному этим зрелищем, пришел в голову сумасбродный сюжет в гофманском духе: просвещенный медик, излюбленный персонаж немецких романтиков, находит изрубленный в куски труп и пытается склеить его с помощью особой смолы… Да, Эрнст Теодор Амадей Гофман состряпал бы из этого премилую сказочку!

Гаэтану Ларю тем временем осталось обрубить толстое ответвление ствола, нависшее над проезжей частью. Он погладил шершавую кору и шепнул дереву, что это крайне необходимая операция, но все будет сделано аккуратно и не больно, с учетом направления волокон древесины и ствольной структуры. Гаэтан умел разговаривать с деревьями так, что они его понимали, и сам он понимал их в отличие от глухих к природе, поглощенных собственными страхами и надеждами горожан. Если бы все научились языку леса и его обитателей! Если бы все эти жалкие лилипуты, суетящиеся сейчас там, далеко внизу, уверенные в своем превосходстве, дали себе труд прислушаться не только к таким же, как они, смешным людишкам, считающим себя владыками Земли, но к насекомым, птицам, рыбам, зверью лесному – ко всем тем, кто для них, для людишек, не более чем статисты на фоне театральных декораций… Увы, род человеческий бестолков до невозможности, полагает планету своим военным трофеем, поставил на него пятку и гордо расправил плечи. Гаэтан Ларю презрительно фыркнул. Уж он-то знал, что такое положение вещей может легко измениться. Ответный удар близок, о том свидетельствуют древние тексты.

Он обвязал тросом ствол вяза, карабин второго конца защелкнул на поясе и, стравливая потихоньку, пополз по ответвлению. Сердце отбивало барабанную дробь, Гаэтану казалось, что он покоряет вершину самого высокого в мире дерева – кедра или секвойи. Годы обучения и тренировок, выработавшие в нем исключительное самообладание, были забыты – его вел инстинкт, божественное чутье.

Прикрепленный к длинной рукоятке серп мелькал в листве на высоте десятка метров над дорогой, по которой ползли редкие в этот час людишки-муравьишки, задирая носы к макушке дерева, ахая от изумления. Нет, он, Гаэтан, не упадет, просто не может упасть. Он, как всегда, выйдет победителем, выполнит эту почетную и опасную миссию, возложенную на него за сноровку и бесстрашие. Вяз примет надлежащий вид!

Амадей замер от восхищения, которое всегда испытывал в присутствии отважных людей. А парень, балансировавший сейчас на изрядной высоте, превосходил многих храбрецов, встреченных Амадеем за время долгих странствий. Именно поэтому совершенно необходимо было вывести его из игры, пока он не проник в тайну, уже принесшую людям столько бед. Если только он уже не завладел ключом к разгадке… Стало быть, надо воспользоваться тем, что обрезчик сучьев трудится в поте лица, вернуться на площадь Каира и обыскать его жилище. А если там ничего подозрительного не найдется – продолжить слежку. Амадей зашагал обратно. Северный ветер рвал полы плаща, но его владелец не чувствовал холода. Он улыбался – скорее по привычке, нежели по велению души. Ему доводилось одерживать верх над соперниками посерьезнее…

На площади Каира чесальщицы давно уже вовсю трудились под египетским фризом: оприходовали холостяцкие постельные принадлежности и шерстяные платья. Пока их руки непрерывно чесали шерсть, языки тоже мололи без устали.

– Да говорю ж вам, экие бестолочи! Я по запаху чую, чейное шмотье – бабское или мужское! А это – супружеское, вот глядите: тут два отпечаточка, да так близко друг к другу, что побьюсь об заклад – ночка у кого-то жаркая была! – разорялась кумушка с длинными седыми волосами, заплетенными в косу на эльзасский манер.

– Ну-ка, ну-ка, покажь, сейчас мы понюхаем да пощупаем! – покатывались со смеху ее товарки.

Воспользовавшись этим бурным весельем, серый домашний кот незаметно шмыгнул в подъезд и прошелся по вестибюлю, отделанному красной и черной плиткой. За ним к лестничному маршу с навощенными крутыми ступеньками так же незаметно проскользнул Амадей. На каждом этаже здесь было по две квартиры, разделенные общим санузлом. Жилище обрезчика сучьев находилось в третьем этаже, слева, и в хлипкой двери оказался всего один замок. Отпереть его с помощью железного штыря не составило труда.

На кухоньке не больше чулана громоздились горы грязной посуды. Плита на бунзеновской газовой горелке, обросшая жирной копотью, служила пристанищем для пригоревших кастрюль и корзинки с дырявыми носками. Обшарпанный коридор вел в комнату, где обнаружились узкая кушетка и стол с мраморной столешницей, а на столе – лоханка с остатками мыльной воды.

Амадей в приступе отвращения потер нос и направился во вторую комнату, побольше. Здесь дела обстояли лучше, на стенах даже были миндально-зеленые обои с белыми цветами. Если бы не замызганные окна с обтрепавшимися занавесками, ему бы тут даже понравилось.

«Все признаки холостяцкого логова. Хозяин не слишком образован, вырос в приюте, или же, наоборот, родители с ним слишком нянчились. Однако в этой вопиющей бесхозяйственности даже прослеживается намек на художественный вкус», – подумал он, созерцая запыленный комод, люстру с двумя лампами в круглых плафонах опалового стекла и венецианское зеркало в лакированной раме. Но наибольшее впечатление на него произвел книжный шкаф, собранный из неотесанных досок, по-видимому раздобытых самим владельцем в разных местах и принадлежащих разным эпохам. При виде двух гравюр Якоба ван Рейсдаля с изображением деревьев Амадей даже забыл о холоде – каминная жаровня остыла. Если Гаэтан Ларю владеет драгоценным манускриптом, есть шанс найти это сокровище среди книг, раз уж в его коллекции есть такие редкости.

На поиски в шкафу ушел целый час. Большинство изданий были посвящены лесам и лесоводству, ботанике, эволюции и происхождению видов. Часть собрания составляли приключенческие романы и произведения Александра Дюма. Еще час Амадей потратил на то, чтобы обыскать ящики комода, перетряхнуть ворох одежды, сваленной в кучи на полках платяного шкафа и висевшей на «плечиках», пошарить под матрасами и обследовать низ мраморной столешницы в спальне. В общем, он, невнятно бормоча себе под нос, черными от пыли руками перевернул вверх дном все жилище Гаэтана Ларю, заляпав отпечатками ладоней грязную мебель. И единственным положительным результатом этих поисков стало массовое паническое бегство пауков из-под плинтусов. Драгоценного манускрипта не было. Были грязные платки, разбросанные по паркету, и тонны пыли.

Когда Амадей вышел из квартиры обрезчика сучьев, с верхней площадки степенно спустился серый кот, готовый отправиться с хозяином в новую экспедицию, и они вместе покинули дом на площади Каира.

Букинист с недобрым взглядом и любезной улыбкой раскладывал на парапете истрепанные партитуры, вожделенно косясь на проходивших мимо особ женского пола. Бретонская семейная пара выгребла из ящиков картонные папки, набитые эстампами и литографиями. Он развешивал гравюры на прищепках, она сметала с них пыль. Несколько дамочек в мехах рассеянно листали журналы и небрежно бросали их обратно на прилавки.

Виктор, не останавливаясь, дошел до набережной Вольтера и сразу увидел толпу, собравшуюся у стойки Фюльбера Ботье. Люди вполголоса переговаривались, то и дело звучали слова «без головы», но напуганными они не выглядели – скорее возбужденными и даже довольными тем, что из ряда вон выходящее событие, пусть и премерзкое, скрасило монотонные будни. Фюльбер Ботье, так и не поднявший крышки ящиков, старался держать себя в руках и лишь свирепо поглядывал на особенно дерзких зевак. Пожилой букинист был бледен, лицо осунулось, взлохмаченные седые волосы трепал ветер. В роли исторической достопримечательности он чувствовал себя преотвратно и уже с трудом терпел это полчище вампиров, лишенных нормального человеческого сочувствия, наступавших на запертую стойку и тыкавших в него пальцами.

«Почему его не арестовали?» – перешептывались зеваки, у которых не хватало духу спросить об этом самого Фюльбера.

– Доброе утро, – сказал Виктор. Хорошенько поработав локтями, он наконец пробился к букинисту сквозь толпу.

– Оставьте меня в покое! – бросил тот, не оборачиваясь.

– Это я, Виктор Легри.

– О, прошу прощения, нервишки у меня пошаливают. Только поглядите на этих падальщиков: клювы поразевали, глаза вытаращили! Как сказал бы Рабле, «Париж ротозействующий». И скопище все растет – толпа толпится при виде толпы.

– Я смотрю, некоторые ваши коллеги сегодня тоже ротозействуют, но где-то в другом месте, – заметил Виктор, указав на ряд запертых стоек. Рауль Перо, Вонючка, Люка Лефлоик и Северина Бомон и правда не явились на работу, хотя небо было ясное.

– Ну, они же не сумасшедшие. Поняли, что сюда сбежится свора любителей жареных фактов, а толкотней непременно воспользуется всякое ворье, поэтому стойки лучше не открывать. Я и сам-то здесь только для того, чтобы свое добро уберечь – от толпы всего можно ожидать: возьмут и разнесут мои ящики в щепки. Впрочем, тут полно фликов в цивильном.

– Вальми вас подозревает?

– Полагаю, да. Он нас всех подозревает – меня, моих коллег, вас и, возможно, Жозефа.

– А ваших постоянных клиентов?

– Он меня расспрашивал и на их счет. А я не доносчик, потому ни слова не сказал. Но сам для себя кое-что обдумал. Среди наших постоянных клиентов – обрезчик сучьев и сапожник. Оба часто здесь бывают, и оба работают с опасными инструментами. Нынче ночью у меня разболелся коренной зуб, я до рассвета заснуть не мог. Встал, чтобы сделать компресс с гвоздичным маслом, и вспомнил про Ангелу Фруэн, чесальщицу. Ее же обокрали недавно и, помимо прочего, унесли сапожный резак. Она говорила – острый, как коса… Ну что ж за невезение, а? Взгляните на это вороньё, я так скоро умом тронусь… – Фюльбер со вздохом помассировал шею. – Самый подозрительный из постоянных клиентов – Амадей, тот чудак, что одевается как на карнавал, – продолжил он. – Знает всех на набережных, торгует вразнос канцелярией – карандашами, ластиками, мотками бечевки…

– Красной бечевки? – перебил Виктор.

– Ну да. Я у него тоже покупаю. Он снабжает этой ерундой почти всех букинистов.

– Как вы думаете, у покойной Филомены Лакарель могло быть что-то общее с другими завсегдатаями набережных?

– У буланжистки? Дайте прикинуть… Она выискивала тут исторические документы, написанные на велени, содержание ее не волновало. Сапожник собирает тома «Энциклопедии», в которых есть статьи по его ремеслу. Обрезчика сучьев интересуют пособия по древнему садоводству, лесоводству и прочему в том же духе. Иногда он покупает гравюры. Что до почтенного Амадея, я продал ему несколько очень редких изданий, и он ни разу не пытался торговаться.

– Вы рассказали все это Вальми?

– За кого вы меня принимаете? Пусть каждый занимается своим делом.

Виктор озадаченно потер подбородок.

– Н-да, негусто. Несколько увлеченных библиофилов – неудивительно, что они постоянно толкутся на набережных. Жаль, что ваш приятель Тиролец отсутствует, можно было бы его расспросить – он много общался с этими сумасбродами. Напомните, как его зовут?

– Жорж Муазан. И никакой он мне не приятель – у нас война. Он свои книги бечевкой перевязывает, представляете? И только для того, чтобы досадить мне! Этот пес шелудивый что-то застрял в своем Кане, уже ведь должен был вернуться. Не рассчитывайте на него – он себе на уме и ужасно не любит неприятности. Ваш лучший осведомитель – я! Кстати, насчет Муазана, – вдруг спохватился Фюльбер. – Побегу сейчас к его дантисту, доктору Извергсу, на улицу Ренн. Зуб-то у меня до сих пор болит…

– Доктор Извергс? – поднял бровь Виктор. – На вашем месте я бы поостерегся…

– А что? – пожал плечами Фюльбер. – Доктор Извергс – известный врач, зубы рвет виртуозно, Муазан доволен.

– День добрый, месье Ботье, – отвлекла букиниста подошедшая светловолосая женщина.

– Приветствую вас, мадемуазель Питель, – заулыбался тот.

– По какому случаю толпа? Я с трудом к вам пробилась. Ищу месье Муазана.

– Он еще не вернулся из Кана.

– Какая жалость, значит, я напрасно время потратила. Так что тут за собрание?

– Так ведь… А вы разве не в курсе?

– В курсе чего?

– В одном из моих ящиков на месте книг оказался неопознанный труп, и еще убили одну из моих клиенток.

– Вот это да! А как звали вашу клиентку?

– Филомена Лакарель. По счастью, друг пришел меня поддержать. У меня, знаете ли, нет алиби… Вот, позвольте вам представить: месье Легри, книготорговец с улицы Сен-Пер.

Виктор поклонился женщине и попрощался с Фюльбером, который торопился к зубному врачу. Виктору и самому хотелось очутиться подальше от толпы зевак. Выбираясь с набережной, он заметил, что пришла Северина Бомон и уже открывает стойку.

– Очень любезно с вашей стороны прийти поддержать Фюльбера, мадам.

– Мне на хлеб надо зарабатывать, представьте себе. Может, кто-нибудь из этих простофиль купит у меня парочку сонников. А Фюльбер сбежал?

– Он пошел к дантисту – всю ночь не спал от зубной боли.

– Ах, бедняжка!

– Позвольте осведомиться, кто та привлекательная дама, которая сейчас беседует поодаль с кем-то из ваших коллег? Я слышал, ее фамилия Питель. Питель – как у юного сапожника?

– Это его тетушка, редкостная злыдня. Впрочем, неудивительно, что вы находите ее привлекательной – она же блондинка.

Северина Бомон с опаской поглядела на толпу, решила не отпирать пока ящики стойки и уселась на складной стул, пристроив на коленях вязанье. Виктор вдруг заметил, что белая фигура, вырисовывающаяся на синем шарфе, – вовсе не якорь, а горшочек с конфитюром.

Перепуганные статуи рухнули на пьедесталы и отчаянно вцепились в них. Глазами из мрамора или бронзы они с удивлением смотрели на собственные твердые тела, которые вдруг обрели гибкость, поводили руками, сгибали ноги в коленях, сжимали каменные и металлические кулаки…

– написала Айрис в тетрадке. Дафнэ спала, засунув в рот большой палец. Малыш Артур немного поплакал и тоже заснул в своей колыбельке. Айрис, поправив сбившиеся подушки, поудобнее устроилась в постели. Неужели Жозеф считает ее слепой, глухой и умственно отсталой? Она слышала его телефонный разговор, и последовавшее затем неловкое объяснение мужа ее вовсе не обмануло. Некогда подобные воскресные вояжи в пригород для оценки какой-нибудь частной библиотеки служили ему с Виктором прикрытием для исследований совсем иного рода. Конечно же, Жозеф разговаривал утром с Виктором. Сначала обменялся парой слов с Лулу, официанткой из «Утраченного времени», – тайным кодом, который давно не был тайным для Айрис, – потом попросил позвать к аппарату господина, сидящего за столиком у витрины. Дальше последовала тишина (Айрис представила себе, как Виктор накрывает чашку блюдечком, чтобы кофе не остыл, встает и идет к телефону за стойкой), а после этого возбужденный монолог Жозефа, из которого она уловила несколько слов: «Все в порядке, она спит… модистка… сейчас?» – и в конце традиционное «Бегу!».

Разоблачать уловку мужа Айрис не стала – сделала вид, что спит, и лишь приоткрыла глаза, когда он наклонился ее поцеловать и прошептал: «Сделка в Витри вроде бы сладилась, но добыча будет так себе – несколько томов в сафьяновых переплетах. Я, наверное, сегодня пообедаю в городе, милая». Едва за ним закрылась дверь, выяснилось, что не только Айрис не спит – раздался быстрый топоток пяток по полу, и опустевшее место под одеялом рядом с матерью заняла Дафнэ в охапку с подарком дедушки – настольной японской игрой ханафуда, выпущенной в 1889 году в Киото фирмой «Нинтендо». Сейчас дочка заснула, а Айрис задумчиво грызла кончик карандаша, пытаясь сосредоточиться на сказке про ожившие статуи – другого способа унять охватившее ее беспокойство не было. Она уже не сомневалась: Жозеф и Виктор опять затеяли расследование!

Лулу принесла двум завсегдатаям бутерброды с маслом и тарелку сыров на завтрак. Жозеф и Виктор с набитым ртом поделились друг с другом сведениями, которые удалось собрать о Филомене Лакарель и безголовом трупе на набережной Вольтера. Наевшись и выпив кофе, они поймали фиакр и отправились на Райскую улицу.

– Похоже на музей фарфора, – сказал Жозеф, остановившись возле витрины с фигурками пастушек и маркиз. – О, а вот эти зверюшки из саксонского фарфора хороши, тонкая работа – матушка была бы в восторге.

– Мы тут не для того, чтобы витрины разглядывать, – проворчал Виктор, увлекая зятя дальше по Райской улице к зданию, у входа в которое нетерпеливо переминались с ноги на ногу несколько человек. – Только не говорите мне, что ваша модистка живет там!

– Моя модистка? – возмутился Жозеф. – Она такая же моя, как и ваша. И вообще – сами эту толпу можете расспросить.

Последним в очереди к подъезду оказался плешивый человечек лет пятидесяти. Он сообщил, что пришел на прием к знаменитой провидице мадемуазель Куэдон, предсказавшей ураган 1896 года и пожар на Благотворительном базаре.

– Хочу спросить у нее, выйдет ли моя дочь замуж во второй раз и будут ли у меня наконец внуки.

– Ну, так или иначе, ничего, кроме неприятностей, вас не ждет. Если ваша дочь не найдет супруга, она так и будет сидеть у вас на шее, а если обзаведется семейством, то все семейство станет из вас деньги тянуть. Поверьте, нет нужды маяться тут в очереди и тратиться на консульта…

Договорить Жозеф не успел, потому что Виктор бесцеремонно потащил его дальше, к бутику, перед которым стояли полицейские.

– Отпустите сейчас же! Вы мне чуть руку не вывернули! – сердито пропыхтел Жозеф.

– Мне только что передался дар ясновидения: по-моему, с нашей модисткой случилась беда, – хмуро проговорил Виктор и направился к одному из полицейских. – Скажите, здесь работает Анни Шеванс?

– Работала, месье, работала. Ее убили, труп нашли на рассвете.

– Надо отдать вам должное, любезный шурин, вы и правда не лишены сверхъестественных способностей, – шепнул Жозеф.

– Проходите, господа, не задерживайтесь, вы мешаете полиции.

Сыщики-любители с неохотой отошли. Приметив поблизости бистро, Жозеф предложил зайти туда послушать, о чем судачит народ. И не напрасно. Все посетители и официанты столпились вокруг сидевшей за столиком пухленькой девицы в пальто с воротником из кроличьего меха. Девица была бледна и норовила упасть в обморок.

– Вот, выпейте теплого молока, Туанетта, вы такое пережили, такое!.. – хлопотала хозяйка с обширным бюстом.

– Молоко! Да ей коньяка бы дернуть не помешало! – бурчал хозяин.

Его жена разогнала любопытствующих мокрой тряпкой:

– Да оставьте вы ее в покое наконец! Бедняжка никак отдышаться не может, идите отсюда, идите!

– Ничего, мадам Клотильда, мне уже лучше, – подала слабый голосок девица. – Я просто испугалась, что полиция меня из дома мадемуазель Шеванс не выпустит. Но комиссар был довольно любезен. Правда, велел мне явиться завтра для дачи показаний – вдруг арестует?.. Ох, не забыть мне это воскресенье до конца дней!

– Никто вас не арестует, барышня, – заверил Виктор, приподняв шляпу. – Комиссар просто хочет проверить, есть ли у вас алиби.

Польщенная тем, что на нее обратил внимание такой респектабельный господин, Туанетта заерзала на стуле и распахнула пальто, явив взорам соблазнительные округлости, туго обтянутые платьем в горошек.

– Ну конечно, у меня есть алиби! Я весь вечер танцевала с Робером, моим дружком с улицы Гэтэ, а потом вернулась домой к родителям на улицу Бастош. Но эти флики смотрели на меня так, как будто я самая что ни на есть преступница. Так и зыркали, а взгляды у них какие – насквозь просвечивают, я себя прямо голой почувствовала!

Виктор встал слева от девицы, Жозеф справа, оттеснив любопытствующих посетителей.

– Стало быть, это вы нашли модистку? Говорят, она была без сознания, – закинул удочку Жозеф.

– Без сознания? Шутить изволите? Да у нее голова была проломлена, ужас просто. Это я чуть сознание не потеряла, когда ее увидела. Пришла на работу – а там замок сломан и дверь приоткрыта. «Что такое?» – думаю. Обычно, когда я прихожу, мадемуазель Шеванс уже на ногах. А тут… в спальне… на кровати… и голова вдребезги… – Туанетта залпом проглотила молоко, поразмыслила пару секунд и опрокинула в рот рюмку коньяка.

– Небось убийца сперва ее жестоко обесчестил, – с мечтательным видом предположила хозяйка заведения.

– Нет-нет, судебный врач осмотрел тело, и я слышала, как он сказал комиссару: «На первый взгляд никаких следов изнасилования».

– Ну, теперь репортеры вам проходу не дадут, мадемуазель Туанетта, – вмешался хозяин. – Попадете на первые полосы!

– Еще чего не хватало! Пусть только попробуют ко мне сунуться… Ох, боже-боже, бедная мадемуазель Шеванс, у нее лицо изуродовано, как будто по ней омнибус проехал! Флики увезли труп в морг, только бы не заставили меня еще раз на нее смотреть, у них же принято проводить опознание…

– Но ежели ее не изнасиловали, зачем тогда убили? – снова взялась за свое хозяйка. – Ограбить хотели?

– Я квартиру ее хорошо знаю, и господин комиссар заставил меня все осмотреть – не пропало ли чего. Уж я смотрела, смотрела, а все на месте – и книжки, и драгоценности, и прочие дорогие штуки. Потом поняла. Знаете, что украл убийца?

– Ее белье? – оживилась хозяйка.

– Ее конфитюры! – торжественно объявила Туанетта, гордая от того, что повергла всех в изумление.

Жозеф дернул Виктора за рукав.

– Да, представьте себе, – продолжала девица. – Она сама их делала, и подружки ей дарили. Ах, и еще пропал моток красной бечевки.

– Убить за конфитюры – ну это уж слишком! Куда катится мир? – воскликнула хозяйка.

– Ваша правда, – вздохнула Туанетта, сгорбившись на стуле. – А мне теперь что делать? Придется искать новую работу…

Жозеф и Виктор вышли из бистро и неспешно зашагали мимо рынка Сен-Кантен, погруженные в свои мысли.

«Моток красной бечевки… – думал Виктор. – Эта красная бечевка меня преследует. Она есть у Фюльбера и у Жоржа Муазана… А еще тот убитый книготорговец Ларше – уж не красной ли бечевкой его связали?..»

Жозеф тем временем вспомнил, что на томике в марморированном переплете, который его матушка по ошибке получила от Филомены Лакарель, были вмятины, как будто его перевязывали бечевкой. «Нет, сначала нужно все проверить, а потом уже расскажу Виктору. Хотя он, конечно, дико разозлится из-за того, что я раньше не сказал…»

– Странное дело!..

– Ничего не понимаю!..

Заговорив одновременно, они остановились и уставились друг на друга.

– Конфитюры! – выпалил Виктор.

– Мотив всех убийств! – подхватил Жозеф.

Виктор поморщился:

– Не смешите меня, Жозеф. Вы сами-то смогли бы убить ради конфитюра?

– Еще как смог бы – если бы мне было пять лет и меня держали на хлебе и воде. Ладно, про конфитюры – это я так, в качестве предположения, но ведь у королевы мармеладов, Филомены Лакарель, тоже украли все горшочки с вареньем. Я уже беспокоюсь за матушку – она большая охотница до сладкого…

– Жозеф, помолчите, вы мне совсем голову заморочили. Я собирался сказать что-то важное… Ах да, любопытно было бы побеседовать наконец с Жоржем Муазаном, букинистом по кличке Тиролец, когда он вернется из Кана. Фюльбер рассказывал мне о нем в день вашего рождения. Что, если убийца – Муазан? Он пользуется красной бечевкой – извините, что не сказал вам об этом раньше. И еще я подобрал обрывок красной бечевки в доме Филомены Лакарель…

– Ну здорово! От меня утаивают важнейшие улики! Отличная у нас команда получается!

– Будет вам дуться, Жозеф. Мы с вами напарники, и я только что поделился сведениями. Ведь поделился, а? Просто раньше к слову не приходилось, и в конце концов лучше поздно, чем никогда… Кстати, у чесальщицы-то тоже конфитюры украли…

– У Ангелы Фруэн? Но насколько мне известно, она пока еще жива и здорова.

– Что говорит не в ее пользу, если можно так выразиться. Выглядит она простушкой, конечно, но… Когда я еще бегал в коротких штанишках, Кэндзи сказал мне, что есть на свете люди, подобные часам, которые показывают одно время, а вызванивают другое. Это называется «двуличие».

Жозеф, охваченный чувством вины, молчал. «Вот прочитаю этот чертов дневник, который Филомена перепутала с „Трактатом о конфитюрах“, и непременно ему все расскажу!» – мысленно пообещал он, не замечая порывов холодного ветра.

Амадей поздравил себя с тем, что проявил доблесть в борьбе с холодом и не убоялся явиться на памятное собрание в честь столетия со дня рождения Огюста Конта, основателя позитивизма. Он там отдохнул душой и телом после целого утра блужданий в окрестностях Райской улицы.

Сейчас он бродил по галереям «Одеон» под свист ледяного ветра. Как и многие библиофилы, Амадей не обращал внимания ни на стужу, ни на упреки книготорговцев, которым не нравилось, что все подряд хватают их драгоценные издания и швыряют обратно на прилавок, ничего не купив. В данный момент Амадея интересовали труды по топографии Парижа, и он, останавливаясь у прилавков, листал все, что попадалось по этой теме. Он думал о том, что уже приблизился к разгадке тайны Средины Мира, упомянутой в записках Луи Пелетье, вплотную и не хватает какой-то малости. Нет, не какой-то, а очень важной малости – главной детали. Пока он с точностью не определит это место, невозможно будет прервать череду убийств. Цена разгадки, конечно, росла со страшной скоростью, но Амадей не испытывал угрызений совести. Ведь не его вина в том, что эти пешки сами влезли на шахматную доску тайны.

Средина Мира… Что-то забрезжило на краю сознания. Оттуда снова пришли слова: «Поиски Средины Мира… завершатся где-то рядом… там под сводом галереи… муж стоял вооруженный… некогда стоял на страже…»

«Муж стоял вооруженный…» Совсем недавно ему попадалось очень похожее словосочетание, не один в один, но интуиция подсказывала: это было именно то, что нужно… У какого-то современного автора… Ох, память, память… В голове было пусто. Амадей заскользил взглядом по стопкам изданий в картонных переплетах, по тяжеленным старинным томам в потрескавшейся коже, механически читая названия. Здесь торговали всем, что под руку подвернется, по бросовым ценам, зато выбор был огромный и порой можно было найти редчайшие экземпляры.

Среди сотен томов его внимание вдруг привлек один, в красном переплете: «Отверженные. Часть IV. Идиллия улицы Плюмэ и эпопея улицы Сен-Дени»[82]. Амадей нахмурился, взял книжку, пробежал глазами оглавление – и обмер, когда взгляд его остановился на заголовке: «Книга пятнадцатая. Улица Вооруженного человека». Он лихорадочно перелистал на первую страницу: «…эпопея улицы Сен-Дени».

– «Муж стоял вооруженный»… улица Вооруженного человека… – прошептал Амадей одними губами. – Квартал Марэ!

Открытие его ошеломило, он даже выронил томик из рук.

– Если листы в книге уже разрезаны, это не значит, что с ней можно так обращаться! – сердито набросился на него владелец прилавка. – Стефан Маларме придумал книгу, которую можно читать с неразрезанными и с разрезанными листами – получаются как бы разные произведения. Кому это нужно, спрашиваю я вас? А еще я самолично видел, как Вилье де Лиль-Адан[83] пытался разорвать неразрезанные листы в одной из книжек на моем прилавке с помощью зонтика! Но вы их обоих превзошли – вы ничего не режете, вы переворачиваете двойные листы черенком трубки, по счастью потушенной! Да еще забесплатно уже перелистали три четверти всего, что у меня есть! Что вы там успели вычитать такого интересного? – Книготорговец устало махнул рукой.

Амадей поднял «Отверженных» и аккуратно положил на прилавок.

– Что успел вычитать? Как сказал бы Рабле, «сущностную субстанцию», месье. Не обязательно читать насквозь, чтобы уловить самое необходимое. Я ищу «Харчевни и кабаки квартала Марэ» Франсуа де Жене. Увлекательная вещь, вы не читали?

– Если бы я читал все, что продаю!.. – фыркнул книготорговец. – Но кое-что почитываю, – широко улыбнулся он. – Если вас увлекают исторические анекдоты, могу предложить великолепный десятитомник «Картины Парижа».

– У меня есть Луи Себастьен Мерсье. Нет, благодарю вас, мне нужен Франсуа де Жене.

Книготорговец перестал улыбаться.

– Вам повезло, есть у меня это сокровище. – Он достал из ящика с книгами тонкий томик в красном сафьяне. – С вас десять франков. К вашим услугам, месье.

Амадей, сунув книжку в карман, удалился. Подкованные железом каблуки его сапог застучали по мостовой.

«Я вышел в опасное плавание без запасного такелажа, без припасов и компаса, но я увижу землю на горизонте! Непременно!» – пообещал он себе.

Таша рассматривала картины, которые она собиралась на следующей неделе выставить в Салоне художниц у Жоржа Пети. Ее одолела неуверенность: все полотна, стоявшие сейчас перед ней, показались вдруг отвратительно напыщенными и пустыми. Как сказал Делакруа, искусство портрета заключается в том, чтобы совместить дистанцию, необходимую для самоанализа художника, и дистанцию, позволяющую ему остаться сопричастным модели. Если принять этот критерий, до высот портретной живописи ей еще далеко. Таша нервно погрызла ноготь на большом пальце. Сейчас даже огромный портрет Джины казался ей фальшивым, потому что она не смогла отразить всю сложность характера матери – одновременно страстного, жизнерадостного и сдержанного. «Все слишком робко, слишком благоразумно, мне не хватает смелости ломать установленные правила. В моей манере нет безумства, нет откровения. Передавать биение жизни, порывы души – вот чему нужно учиться. Неужели личное счастье художника губительно для творчества?»

Вдруг к неуверенности в себе добавилось странное чувство беспокойства, но в следующую секунду Таша поняла, что оно не имеет отношения к выставке картин. Виктор! Он снова взялся за старое! Таша охватил гнев, но она совладала с собой. Без толку закатывать скандалы, самое большее, чего она добьется, – это, как всегда, мольбы о прощении и обещание покончить с расследованиями. Но обещание останется обещанием. Даже рождение Алисы не смогло отбить у Виктора охоту к опасному занятию…

Пришла Кошка и потерлась о ее лодыжки, сонно заагукала дочка в колыбельке, но даже это не утешило Таша. И тут как раз неожиданно вернулся Виктор – его несвоевременный приход не столько обрадовал ее, сколько насторожил. В другой день она бы бросилась мужу на шею, увлекла в альков, но сейчас у нее окончательно испортилось настроение. Обычно Виктор сразу понимал, что жена не в духе, и умел развеять ее хандру – Таша будто бы передавалась часть его жизненной энергии и оптимизма, – а сейчас он словно и не заметил ее, склонился над колыбелькой, пощекотал подбородок Алисы, и Таша почувствовала укол ревности, но тотчас себя за это отругала.

– Я приму ванну, милая. Ужасно вымотался и продрог, все утро без толку таскался по набережным – ничего стоящего не нашел. Заглянул погреться и переодеться. – Виктор, едва коснувшись щеки жены губами, убежал в ванную, бросив на стул пиджак.

Черт ли дернул Таша обшарить карманы пиджака, или домовой нашептал, но она это сделала. Или просто воспользовалась своим правом супруги – ведь все, что касается мужа, имеет отношение и к ней? Так или иначе, Таша нащупала вскрытый конверт и извлекла его на свет божий. От конверта пахло женскими духами, а в коротком и весьма недвусмысленном письме, отпечатанном на машинке, говорилось следующее:

Буду счастлива встретиться с тобой в эту субботу, 22 января, в кафе «Флор»! Постараюсь выкроить два часа свободного времени. Мы так давно не оставались наедине! Хочу поделиться с тобой своими печалями, хочу, чтобы ты меня утешил.

Твой майский цветочек

На обороте что-то было написано и намалевано от руки – Таша узнала почерк Виктора и его каляки-маляки, которые он всегда рисовал в задумчивости.

Есть ли связь между убийствами Ф.Л., неизвестного с набережной Вольтера и А.Ш.?

Виктор вышел из ванной, обернув вокруг бедер махровое полотенце. Таша поспешно смяла письмо в кулаке.

– Все мужья одинаковые. Считают, что могут заявиться домой в любое время и жена должна немедленно выстелить в их честь красную дорожку, – проворчала она.

– О чем ты, милая? И чему я обязан этим холодным душем после восхитительной горячей ванны?

– Я таки напишу на эту тему аллегорическое полотно. Назову его: «На что приходится идти верной супруге, дабы ублажить отца своего ребенка, коего по жизни ведут темные инстинкты и коему наплевать на то, что супруга имеет право на свободное время, ибо у нее есть чем заняться».

– Назови его просто: «Женская доля», так будет короче, – усмехнулся Виктор, и махровое полотенце скользнуло на пол. – Твой шедевр непременно выставят в осеннем Салоне[84], и он превзойдет творения признанных королей палитры, всяких Жерве и Клеренов!

– Вот-вот, я намерена преподать урок всем самодовольным мужчинам.

– Кого это ты обвиняешь в самодовольстве? – спросил Виктор, тщетно пытаясь поднять с пола полотенце, на которое жена наступила ногой.

– Тебя. Вокруг тебя вечно увивается столько красоток, приобщенных к культуре, что сложно сделать выбор… – Таша осеклась, устыдившись собственных подозрений. Нет, она уже говорила самой себе, что никогда не превратится в сварливую каргу, изводящую мужа придирками.

А Виктор был страшно доволен: он обожал, когда Таша проявляла признаки ревности – отвратительного чувства, которое с детства не давало ему покоя, но которое жена демонстрировала гораздо реже.

– Ты о какой культуре говоришь – о физической или интеллектуальной? И отпусти уже наконец полотенце!

– Кто из прекрасных дам опять завладел твоим сердцем? Пышнотелая княгиня Максимова все еще наведывается в «Эльзевир»?

– О, княгиня давно бросила и мужа, и нас с Кэндзи. Перестань задавать глупые вопросы, милая.

– Благодаря глупым вопросам можно получить искренние ответы.

Оставив попытки прикрыться полотенцем, Виктор притянул к себе Таша и прошептал:

– Знаешь пуэрто-риканскую пословицу, счастье мое? «Искренность – что револьвер, из которого не стоит стрелять в каждого встречного». Однако нам ничто не мешает продолжить эту увлекательную дискуссию в постели.

– При одном условии: я больше и слышать не хочу ни о каких расследованиях и…

Виктор не дослушал ультиматум – он уже страстно целовал жену. Та посопротивлялась для виду и сдалась. Сейчас ей хотелось только одного: выбросить из головы тайком прочитанное письмо и упасть в объятия любимого мужчины.

Коричневые башмаки перешли мост Сен-Луи и затерялись в толпе между рядами павлоний на территории Цветочного рынка, по воскресеньям превращавшейся в гигантский птичий вольер. Сюда приходили ремесленники, делавшие клетки и слишком бедные для того, чтобы обзавестись собственной лавкой, безработные и нищие работяги, промышлявшие птицеловством, домохозяйки, на досуге разводившие птиц. Кое-кто приторговывал втихую пернатыми, лов которых был строго запрещен. Покупателям в избытке предлагались также овес, просо, рапс, подорожник, лаванда. Торговцы уже сворачивались. Девушка с симпатичной мордашкой накрывала полотном клетки, в которых в страшной тесноте сидели красноклювые мандаринки, щеглы, ткачики и канарейки.

– До встречи через неделю, мамаша Гронден!

– Пока, Шанталь, беги скорее греться!

Девушка поставила клетки на тележку, впряглась в нее и зашагала к Севастопольскому бульвару.

Коричневые башмаки последовали за ней.

Глава двенадцатая

Понедельник, 17 января

Жермини Лэз долго набиралась смелости, прежде чем отважилась переступить порог брачного агентства, недавно открытого в доме номер 26 на бульваре Пуассоньер. Она работала учительницей в закрытом пансионе, засиделась в девицах и уже отчаялась встретить спутника, который скрасил бы ей тяготы путешествия по неспокойным волнам жизни. Иллюзий на свой счет Жермини не строила: далеко не красавица, бальзаковский возраст уже позади, зато не дура, интересуется науками и искусствами, хоть и преподает всего лишь вышивание крестиком и основы сольфеджио унылым отроковицам.

В агентстве ее встретила любезная дама лет пятидесяти и тут же поздравила с удачным выбором:

– Вы не пожалеете, что решили воспользоваться моими услугами! Вот что могу вам предложить: мы вместе сочиним объявление и я размещу его в разных газетах. Для ответов укажем адрес агентства, вместе их изучим, и если какой-нибудь вас заинтересует, я организую вам встречу, чтобы вы лично познакомились с кандидатом.

– А если он мне не понравится или будет вести себя недостойно?

– Элементарно: вы дадите ему отказ. А поскольку вашего домашнего адреса он не узнает, можете не бояться преследований. Мое заведение создано для того, чтобы помогать холостякам и незамужним женщинам с ограниченным кругом знакомств найти свою половину. Неудачи меня не пугают – не получится один раз, будем пробовать дальше. Главное – не сдаваться, таков мой моральный долг перед клиентами!

Жермини Лэз внимательно слушала, сердце у нее при этом колотилось как бешеное, и было трудно дышать.

– Наверное, ваши услуги дорого стоят…

– Ни в коем случае! Всего пятьдесят франков. Если мои усилия увенчаются свадьбой, я возьму с вас премию в размере четырехсот франков, которые можно будет выплатить в три захода. Эта сумма будет свадебным подарком от вашего супруга.

– А вдруг он окажется не очень богатым человеком?

– Голубушка, в вашем возрасте и при вашем социальном положении выйти замуж за не очень богатого человека было бы крайне неразумно.

На следующий день в крупных газетах появилось такое объявление:

Молодая женщина, образованная, с покладистым нравом и скромным, но постоянным доходом, желает познакомиться с культурным, уравновешенным господином, предпочтительно служащим или чиновником, стремящимся создать семью. Отзывы присылать на имя мадам де Липтэ, б-р Пуассоньер, 26.

Через два дня после публикации посыпались письма. Чтение порой немало забавляло обеих женщин. Авторы всех посланий, если верить им на слово, были аполлонами и обладали несметными богатствами, а также энциклопедическими знаниями, и перед каждым открывались блестящие карьерные перспективы на госслужбе. Единственным более или менее сдержанным в самовосхвалении оказался начальник отдела чемоданов и кофров в магазине «Самаританка» на улице Риволи. Он признался, что наделен непримечательной внешностью, романтическим темпераментом и склонностью к научным изысканиям, а возраст имеет средний.

Утро понедельника выдалось теплым, почти весенним. Жермини Лэз вышла из фиакра, доставившего ее на опушку Булонского леса, прогулялась по аллее и села за столик в кафе, откуда открывался вид на озеро с большим водопадом. В руках она лихорадочно теребила две газеты – «Пасс-парту» и «Эклэр», на первых полосах обеих красовались заголовки «Торговая миссия: из Курбевуа в Банги».

Жермини ждала некоего Констана Венетта, и тот не замедлил явиться. Оказался он человеком среднего роста и возраста (не обманул), с одутловатым, действительно заурядным лицом. Одет был в темно-серый костюм, серый котелок и нервничал не меньше, чем девица. Поклонился почти по-военному. Несмотря на непрезентабельный облик, Жермини кандидат сразу понравился – она оценила умные, с живым блеском глаза и открытую улыбку. Констан же при виде дамы, лишенной манерности и облаченной в сиреневый наряд в белую полоску, испытал непривычное волнение.

Выпив горького пикона, они рука об руку, будто давно женатая пара, прошлись вокруг озера.

– Дорогая, случай ли повинен в моем душевном смятении, или же я должен поблагодарить судьбу, каковая свела меня с вами?

– Дорогой, будучи прагматиком, отвечу вам так: ни случай, ни судьба тут не повинны. Нашим знакомством мы обязаны мадам де Липтэ.

– Дорогая, я премного ценю ваш здравый смысл, однако же не могу исключить вмешательства высших сил, кои привели нас друг к другу именно в понедельник, день Луны. Я родился в ночь, когда звезда эта сияла во всей своей полноте и великолепии. Она приносит мне удачу.

– Дорогой, Луна – не звезда, а спутник Земли, и светит она отраженными лучами Солнца.

– Дорогая, вы кладезь учености. Однако же позволю себе подвергнуть вашу эрудицию небольшому испытанию. Доводилось ли вам слышать о реке Юрибей? Сей водоем, открытый нашим взорам, напомнил мне о ней.

– Должна признаться, нет.

Констан, возрадовавшись случаю блеснуть интеллектом, сообщил:

– В устье реки Юрибей, что протекает в землях самоедов, в тысяча восемьсот девяносто седьмом году был найден скелет мамонта.

– Вероятно, на нем сохранилась шерсть? – уточнила Жермини.

– Ну разумеется, – кивнул Констан, понятия не имевший о такой подробности.

– Стало быть, открылось еще одно преступление против братьев наших меньших. Я читала о том, что Франции грозит исчезновение популяции бобров – этих несчастных млекопитающих безжалостно убивают ради меха.

– Вы любите животных, какое счастье! Мы можем завести кошку или собаку. Лучше собаку – мне кажется, в прошлой жизни я был псом, потому-то до сих пор интересуюсь костями, в основном доисторическими.

Они понаблюдали за лодкой, которая курсировала между берегом и островками на озере, перевозя желающих за десять сантимов. Констан в замешательстве размышлял, хватит ли ему денег на то, чтобы оплатить два завтрака в кафе-ресторане на одном из островков. Сомнения разрешил уверенный голос Жермини – она твердой рукой повлекла спутника дальше по аллее:

– Кстати, по поводу животных. Знаете ли вы, что некогда Монмартрский холм был покрыт густым лесом, где обитали хищники, а друиды собирали священную омелу?

– Какая жалость, что в ту пору не было художников, способных запечатлеть для нас… – Констан не договорил – в этот момент он заметил под кустом круглый предмет и похолодел. Мозг мгновенно распознал, что это такое, но язык не поворачивался назвать то, что увидел глаз.

– По-моему, это… – начала Жермини, решительно направляясь к кусту. Она присела на корточки и внимательно осмотрела предмет. – Череп. Судя по прическе, мужской. В авоське. Определенно не доисторический. Могу с уверенностью сказать, что он принадлежал не питекантропу и не индейцу-хиваро.

– Вы совершенно правы, дорогая. Я тоже склоняюсь к мнению, что он отделен от тела в современную нам эпоху. Отсечение головы произошло несколько дней назад, и разложение тканей изменило лицо до неузнаваемости.

– Я бы добавила, что холодная погода приостановила разложение, иначе лицо сгнило бы до костей. Удивительно, к авоське привязаны воздушные шарики, и, кажется, там есть письмо.

– Осмелимся ли мы его прочитать?

– Дорогой, нам, естествоиспытателям, неведом страх.

Жермини достала из авоськи конверт, из конверта – лист бумаги, откашлялась и прочитала вслух:

Я покидаю навсегда набережные Сены и Париж, ибо дальнейшее пребывание в обществе, где не встретишь ни одного ангела, мне невыносимо.

Жорж Муазан

– Самоубийство?! – выпалил Констан. – Как же это он ухитрился?..

– Ну, он мог надеть на голову авоську и привязать воздушные шарики, а потом перерезал себе горло, и вся конструкция выпорхнула в открытое окно…

– Дорогая Жермини – вы позволите так вас называть? – должен заметить, что это объяснение не выдерживает критики. Что будем делать?

– Во-первых, известим полицию. Во-вторых, хорошенько подкрепимся – нашим шокированным желудкам просто необходима обильная пища. Расходы, разумеется, разделим поровну.

– Ваши здравомыслие и щедрость переполняют меня восхищением, – выдохнул Констан, окончательно убедившийся в том, что в данный момент он волею мадам де Липтэ и Божественного провидения следует за будущей матерью своих детей.

Из дома на пересечении улицы Ирландэ с улицей Эстрапад, где проживало семейство Фруэн, вот-вот должны были показаться дети. За час до этого Ангела, пыхтя и отдуваясь, выволокла из подъезда двухколесную тележку со своим рабочим материалом и покатила ее по направлению к набережным. Пневматические часы с маятником показывали восемь тридцать. Наконец из дома выскочила девочка-подросток с двумя соломенного цвета хвостиками, на руках у нее был упитанный карапуз, а за ней спешил мальчуган лет семи-восьми. Похоже, в этот день они собрались прогулять школу, потому что и не подумали присоединиться к толпе ребятишек с грифельными досками наперевес, направлявшейся к храму знаний.

Коричневые башмаки отфутболили яблочный огрызок. Надо было удостовериться, что молодежь не вернется домой в ближайшее время.

У поворота на улицу Ульм к детям пристал нищий с изможденным лицом и глазами навыкате.

– Ты чего вытаращилась на меня? – набросился он на девочку. – Глаза тебе мои не нравятся, пигалица? А я такими глазами зато все вижу!

– Эй, Фонсина, ты на него и правда не заглядывайся, а то втрескаешься еще! – захохотал мальчуган.

– Отстань от нас, оборвыш, не то жандармов позову! – крикнула девочка нищему. – Фелисьен, пошли отсюда, живо!

– Во-во, проваливайте, сопляки, пока я вам уши не надрал! – погрозил им в спины кулаком лупоглазый.

Коричневые башмаки уже навострились следовать за объектами наблюдения так, чтобы оставаться незамеченными. Они прибавили шаг. Троица решила послоняться по улице Сен-Жак и сейчас замерла в экстазе перед затейливым аппаратом, рядом с которым стояла деревянная табличка с надписью:

БАРОМЕТР ЛЮБВИ!

Узнайте, что вас ждет, а уж потом играйте свадьбу.

Всего пять сантимов!

Аппарат, установленный на треноге, походил на фотографический, только был снабжен обилием рычажков. Вокруг собралась толпа скептически настроенных зевак. Владелец аттракциона предлагал им засунуть голову под черную ткань – аппарат, дескать, проведет радиографический анализ мозга и выдаст прогноз на будущую семейную жизнь. Синяя вспышка будет означать «счастье», зеленая – «неопределенность», красная – «опасность». Какая-то разбитная кумушка согласилась пройти испытание. Фонсина с малышом на руках и Фелисьен протиснулись в первый ряд зрителей.

Коричневые башмаки немедленно устремились обратно на улицу Ирландэ. Шмыгнули под арку дома, выскочили во двор и приблизились к окну. Осталось самое трудное. По счастью, Ангела еще не заменила разбитое стекло. Вытащить из дыры смятые газеты, просунуть руку, открыть оконную задвижку и забраться внутрь – пара пустяков. Теперь найти укромное местечко в квартире. Вот это задачка. Кухонный шкаф? Чулан для веника и прочих причиндалов? Верхушка гардероба?

Нет, идеальное место должно быть самым банальным. Где пенсионеры прячут сбережения, а кокотки – драгоценности? Под матрасом! Матрас у Ангелы оказался толстенным – резак под ним никто и не почувствует.

Окно снова открылось, выпустив коричневые башмаки во двор, и захлопнулось. Газеты надежно заткнули дыру.

А теперь прочь отсюда, под арку!

Кэндзи боролся со скукой, разбирая коробки с доставленными новинками. Он с удовольствием вдыхал запах новой бумаги, типографской краски и думал: «На первый взгляд все книги похожи, но даже если есть что-то общее в сюжетах, манера изложения всегда рознится, каждое произведение являет собой уникальное и неповторимое сочетание слов». Одни названия уже звучали как приглашение в царство химер: «Песни Билитис» Пьера Луи, «Сирано де Бержерак» Эдмона Ростана, «Серьезный клиент» Жоржа Куртелина, «Вор» Жоржа Дарьена.

Закончив расставлять новинки на полках в зале и в витрине, японец без особого энтузиазма вернулся за письменный стол – он составлял весенний каталог. Окинув рассеянным взглядом помещение, отметил, что краска на стенах облупилась и надо бы сделать ремонт. Но за ремонт браться не хотелось. Кэндзи уже давно чувствовал приближение старости – по неведомо откуда взявшимся болям в суставах и катастрофическому отсутствию желания что-либо делать своими руками: отремонтировать лавку и апартаменты наверху, модернизировать системы освещения и отопления, оштукатурить фасад. Он погоревал немного, что нет у него на службе доброго гения, который мог бы проделать все это по мановению пальца, и что Виктор и Жозеф – они-то еще молоды! – едва ли озаботятся привести помещения в порядок во время их с Джиной будущей поездки в Венецию, если им не намекнуть. Но сейчас Виктор снова где-то пропадал, а Жозеф сбежал в подвал разбирать на складе книжки, и ему дела не было ни до внешнего вида «Эльзевира», ни до клиентов, которые вот-вот набегут.

«Как всегда, придется все делать самому. А поскольку силы у меня уже не те и быстро все провернуть не удастся, погрязну я в этом ремонте лет на сто», – мысленно пожаловался Кэндзи чернильнице на столе.

– Это не рукопись, а китайская грамота какая-то, – проворчал Жозеф, пытавшийся читать таинственную книжицу в марморированном переплете при тусклом свете лампы. – Начнем с текста на тряпичной бумаге. Черт, писал какой-то псих…

Марго Фишон раскрыла волшебную тайну, под покров коей давно пытаюсь проникнуть и я. На случай ежели мне это не удастся, оставляю в распоряжение посвященных, что придут мне на смену, разрозненные знаки, каковые…

Молодой человек быстро перелистал страницы и наткнулся на четыре листа великолепной велени с украшенным миниатюрами рукописным текстом:

Дабы воодушевить благородные сердца, я, Марго Фишон, поведу такую речь:

– Жозеф, поднимайтесь, вы мне нужны! – рявкнул наверху Кэндзи, и молодой человек даже подскочил от неожиданности.

«Черт! Я ему что, батрак подневольный? Ничего, подождет! – Жозеф пододвинул манускрипт поближе к лампе. – Короче, эта Марго Фишон зачем-то предлагает выпить воды в доме некоего Йонафаса, которому устроили аутодафе… Ничего не понимаю!»

– Жозеф, вы решили стать подземным жителем на веки вечные? Тут надо заказы рассортировать!

– Да иду, иду уже! Что за жизнь – ни минуты покоя!

Жозеф засунул книгу под стопку «Вселенского обозрения». Нужно будет непременно показать ее Виктору, но только не сейчас. Отдать шурину в руки важные факты, предварительно с ними не разобравшись, ни в коем случае нельзя. Он сам скрывает улики, пусть будет ему уроком!

Молодой человек поднялся в торговый зал с намерением осторожно задать Кэндзи пару вопросов так, чтобы он ничего не заподозрил. Японец внимательно посмотрел на него поверх очков с половинками стекол и подбородком указал на стопку изданий. Фыркнув, Жозеф взялся за дело. Сначала надо было дождаться, когда уйдет мадемуазель Миранда. Эта очаровательная особа с пухлыми щечками и вздернутым носиком с некоторых пор стала постоянной клиенткой «Эльзевира». Сейчас она строила глазки японцу и выясняла, действительно ли «Песни Билитис» Пьера Луи так хороши, как о них пишут критики. Кэндзи очень льстило внимание юного создания, он раздувался от гордости и не упускал случая коснуться то руки, то плечика девушки.

«Неисправим! Хорошо, что мадам Джина ушла за покупками», – сердито подумал Жозеф. Наконец зазвенел колокольчик на двери, выпустившей мадемуазель Миранду из лавки, и молодой человек поспешил задать вопрос, который не давал ему покоя:

– Кто такой Мафусаил? Вроде бы легендарный столетний старец?

– Говорят, он прожил более девятисот шестидесяти лет, – откликнулся Кэндзи. – Желаете превзойти его рекорд?

– А у него есть свой день?

– Приемный, вы имеете в виду? Я бы, пожалуй, удивился, узнав, что внук Ноя выделил один день в неделю для светских мероприятий, как это принято у наших дамочек с бульвара Сен-Жермен.

Жозеф, возмущенный насмешливым тоном японца, яростно стряхнул пыль с бюстика Мольера, нарочно размахивая метелкой из перьев, как поп кадилом. Кэндзи немедленно расчихался.

– Так что, собственно, вы хотели узнать? – спросил он, высморкавшись.

– Есть День святого Мафусаила или нет? – буркнул Жозеф.

– Ну, я же не всеведущ… Хотя мне известны другие личности из Ветхого Завета. Слышали поговорку? По бороде – Авраам, по делам – Хам. Или вот такая есть: никто не бывает так свят, как тот, у кого нет дурных мыслей.

– Ну до чего же вы вредный! – не выдержал Жозеф.

– Вы ошибаетесь, – развеселился Кэндзи. – Я действительно не имел удовольствия чествовать сего достойного старца-долгожителя в установленный церковью день. Однако, дабы доказать вам свою благосклонность, могу справиться в книгах, пока вы подберете издания Виктора Гюго по этому заказу. – Он обежал взглядом полки, достал какой-то том и просмотрел оглавление. – Вот, извольте: «Мафусаил родился в восьмой день месяца…» Не уточняется какого. «Этот день благоприятен для путешествий и пагубен для тяжелобольных. Сны, привидевшиеся в этот день, сбудутся». Довольны?

– Да, это наводит меня на некоторые мысли, спасибо, – пробормотал Жозеф. Поспешно упаковав заказ, он умчался обратно в подвал.

…Амадей, облокотившись на парапет набережной Отель-де-Виль, наблюдал, как швартуются у причала баржи, груженные строительным камнем, песком и яблоками. Дама, которую он тут поджидал, незаметно приблизилась к нему со спины и подергала за ленту, на старинный манер перехватившую волосы у него на затылке. Амадей резко обернулся – дама показала ему язык и хихикнула:

– Месье Амадей, я разгромила вас в пикет и просто обязана немного утешить! Что скажете насчет чашечки горячего шоколада в каком-нибудь уютном местечке? Заодно вы растолкуете мне правила игры в империаль.

– Милая барышня, похоже, карты – ваша страсть. Вы играете ради удовольствия или ради прибыли?

– И то и другое.

– Мне говорили, вы также посвящаете досуг разведению птиц и конфитюрам.

«Вам забыли сказать, что я еще немало времени уделяю мужчинам», – подумала Шанталь Дарсон, которую уже очаровали старомодные манеры Амадея.

Они дошли до улицы Барр. Рядом с церковью Святого Гервазия уличный кондитер выставил жаровни, в медных котелках бурлила патока. Амадей и Шанталь прошли мимо, не заметив притаившегося за жаровнями Фердинана Пителя. Позволив парочке отойти на безопасное расстояние, сапожник последовал за ними, свернул на узкую улочку Гренье-сюр-л’О. По обеим сторонам жались друг к другу ветхие домишки, пытаясь сообща противостоять порывам северного ветра.

Амадей и его спутница добрались до улицы Франсуа Мирона, прошагали мимо прачечной и бюро перевозок, в молчании миновали церковь Святого Павла. Под сводом пассажа Карла Великого прятались от ветра плетельщики стульев и молочники, несколько цветочниц отважно выставили свой товар на холоде у руин особняка купеческого старшины времен Карла V.

Парочка исчезла за дверью крошечного бистро, построенного скорее для мышиного племени, чем для рода людского. На столике в тесном зале перед ними почти сразу возникли две исходящие паром чашки. Фердинан Питель со своего наблюдательного пункта под свинцово-серым небом мало что различал через запотевшие стекла заведения, к тому же ему приходилось думать о том, чтобы его самого не заметили. Однако же он видел, что Шанталь Дарсон кокетничает напропалую, а собеседник рассказывает ей что-то увлекательное, подкрепляя слова элегантными жестами. Фердинан задохнулся от ярости. Сегодня он поджидал Шанталь у булочной-кондитерской, где она работала, и последовал за ней с твердым намерением признаться в своих чувствах. Он уже догнал ее и хотел коснуться плеча, когда прелестница устремилась к этому шуту гороховому. Сейчас Фердинан все отдал бы, лишь бы услышать их разговор.

– К величайшему сожалению, мадемуазель, я забыл прихватить карточную колоду, но обещаю: в воскресенье мы с вами непременно сразимся в империаль. Я приду утром. Вы ведь арендуете место на Цветочном рынке?

– Уже семь лет.

– И как клиентура?

– Мне не на что жаловаться – я повидала там немало людей всех сортов: богатых, бедных, молодых, старых. Как и вы, месье Амадей. Многие обожают торговаться, порой я продаю птичек себе в убыток, зато не скучаю, как в булочной-кондитерской. Иногда происходят забавные случаи. Вот в прошлое воскресенье у меня канарейка выпорхнула из клетки, когда я открыла дверцу, чтобы достать щегла. Представляете? Ловко так вылетела и уселась на дерево.

Амадей поднес к губам чашку и подул на пенку.

– Сочувствую, это чистый убыток.

– А вот и нет! Я заплатила пять су ватаге мальчишек, и они мне ее поймали. Эти мальчишки там вечно ошиваются, уже наловчились: у них есть длинный шест с намазанным клеем концом – до самых верхних веток можно достать, так чтобы птичка прилипла. Уморительная чехарда была!

– Вы, вероятно, схожим образом ловите воздыхателей?

– О, для них мне клей не нужен – они сами ко мне клеятся!

– Тогда, стало быть, приманкой вам служат конфитюры?

– Вот уж еще чего не хватало! Конфитюры я делаю для себя, обожаю сладкое! Но если вы хотите попробовать, я, пожалуй, могу сделать исключение.

– Не осмеливаюсь вас об этом попросить. Я вам в отцы гожусь…

– Ну, отцы тоже имеют право угоститься иногда бутербродиком с конфитюром.

Фердинан Питель видел, как парочка вышла из бистро, но несколько секунд не мог пошевелиться. Он должен услышать, о чем они щебечут, черт побери! Сказав себе это, молодой сапожник решительно устремился следом. Шпионить нехорошо, но он не намерен прислушиваться к голосу совести, он не позволит этому шуту себя обойти!

…Коричневые башмаки встали как вкопанные у оклеенного рекламными плакатами деревянного забора. Плакаты вылиняли, многие были оборваны; на том, что лучше всех сохранился, шины Данлопа катились по улице вдогонку за автомобилем. Но остановиться коричневые башмаки заставил вовсе не он, а шум, внезапно заполнивший улицу Сен-Жак: в сумерках тишину разорвали крики и яростный гул толпы. Вскоре истеричные вопли зазвучали со стороны сквера Сен-Жюльен-ле-Повр:

– Смерть жидам!

Группа манифестантов спустилась с горы Святой Женевьевы. В анемичном свете уличных фонарей и фонариков на проезжавших мимо фиакрах замелькали силуэты с поднятыми кулаками. Свист, гиканье, топот, нараставшие в ритме крещендо, взбудоражили отходивший ко сну город, распугав припозднившихся прохожих на мостах.

– Убивайте всех! Смерть жидам!

Крикуны драли глотки, разинув рты от уха до уха; их дыхание, превращаясь на морозе в облачка пара, смешивалось со зловонными испарениями сточных канав.

Коричневые башмаки нырнули под арку общественного здания с надписью на фронтоне: «Свобода, равенство, братство».

Наконец последние горлопаны убрались в сторону реки. Путь был открыт. Теперь башмакам предстояло перейти Архиепископский мост, осмотреться на местности и засечь время, которое понадобится на то, чтобы дойти от Цветочной набережной до улицы Вербуа прогулочным шагом, когда работа будет закончена.

Глава тринадцатая

Вторник, 18 января

Изидор Гувье печалился. Он обнаружил, что стареть – это не только прятать лысину под видавшим виды котелком и опускать руки в борьбе с седой щетиной, которой со страшной скоростью зарастают щеки и подбородок. Это еще и хромать заметнее день ото дня из-за некогда полученного перелома бедренной кости (Изидор много лет назад схватился врукопашную с карманником), и отчаянно сражаться с помощью клетчатых платков с сенной лихорадкой, превратившейся в хроническую. Но что самое неприятное, стареть – это чувствовать себя бесполезным. По доброте душевной Антонен Клюзель не выгнал его из «Пасс-парту» и доверил скромную рубрику о живописи. В итоге Изидор Гувье, восхищавшийся Рембрандтом и Гойей, оказался лицом к лицу с современным изобразительным искусством и впал в отчаяние. «Чепуха на постном масле, кошачья моча в чане красильщика» – таков был его приговор, и не на пустом месте: честный Изидор не один день провел в мастерских монмартрских мазилок, от души желая, чтобы его переубедили, но нет. «Ренуар, Дега, Моне, Пюви де Шаванн – еще куда ни шло, однако все эти нынешние выставки портретов проституток и прочей мазни поколения, не оправившегося от войны 70-го года[85]… Я пока еще не заделался старым брюзгой и хулителем эпохи, но всему же есть предел!» – угрюмо думал он, выходя из омнибуса маршрута Пигаль – Винный рынок у церкви Лореттской Богоматери.

– И гнездилище этой безвкусицы – улица Лафитт, вотчина торговцев картинами, – проворчал он себе под нос, шагая мимо магазинов Амбруаза Воллара, Поля Дюран-Рюэля и Дио.

Картины Будена и Коро, выставленные Жераром, а также витрина в «Тамплер», посвященная Фантен-Латуру (этого художника Изидор не слишком жаловал, но уважал за безупречную технику), немного подняли ему настроение. Он бы с удовольствием задержался у особняка, где жила Лола Монтес до своего переезда в Америку, и зашел бы в старый дом Марселины Деборд-Вальмор и Селесты Могадор[86], но репортерский долг звал его на открытие «Палитры и мольберта» – новой художественной галереи, посвященной гнусностям конца века.

Помещением, снятым ресторатором по имени Леонс Фортен, самовластно распоряжался художник Морис Ломье. Устав бороться с превратностями судьбы, Ломье в конце концов забросил кисти и краски и все свои чаяния возложил на торговлю чужими картинами, решив, что они принесут больше дохода, чем его собственные.

Десятка три любителей поесть за чужой счет толклись в тесном зальчике, хватая с подносов тарталетки и стараясь не задевать носом гуаши на стенах. Половину пространства занимал пузатый и пышноусый Леонс Фортен в полосатом выходном костюме. Он раздувался еще больше от гордости и похвалялся направо и налево, что своей страстью к искусству обязан не кому-нибудь, а Огюсту Родену, которого имеет честь каждый день обслуживать у себя в ресторане.

– Но никогда бы я не решился на подобное предприятие, кабы месье Ломье мне того не присоветовал и не взял на себя все организационные хлопоты! Это он убедил Мадлен Лемер[87] дать нам несколько своих акварелек с цветами. И он уговорил папашу Малезьё, пока еще неизвестного, но подающего надежды живописца, по ремеслу колбасника, предоставить нам свои творения.

Изидор Гувье терпеть не мог букеты на картинах, и каждый взгляд на акварели прославленной Мадлен Лемер вызывал у него неодолимое желание чихнуть. При виде петухов, куриц и индюшек, увековеченных колбасником, ему сделалось совсем худо.

– Воистину, что навозом не воняет и на стенку повесить можно – уже искусство! Откуда у вас взялись эти нездоровые наклонности? Что за птицеферма у вас тут? – проворчал он, обращаясь к Морису Ломье. Тот в сдвинутой на затылок шляпе а-ля Ван Дейк, засунув руки в карманы черного бархатного пиджака с иголочки, поглядывал вокруг и вид при этом имел донельзя довольный.

– А по-моему, симпатичненькие птички, – проворковала Мирей Ломье, для близких друзей Мими, чьи пышные формы казались еще пышнее в роскошном наряде из сиреневой тафты.

– Можете смеяться, дорогой друг, это и правда редкостная мазня, но представьте себе, у нее есть поклонники, – усмехнулся Морис Ломье. – В нашем огромном городе из камня под небом, затянутым вредоносным дымом, парижане мучаются сплином и тоскуют по сельской местности. Виды птицефермы и цветущих лужочков в домашнем интерьере скрашивают их безрадостное заточение в четырех стенах. Кстати, на этих полотнах запечатлена уходящая жизнь: папаша Малезьё сначала курочку рисует, а потом в суп ее, в суп!

– Бедные цесарки! – покачал головой посетитель, похожий на английского прораба, с набрякшими веками и густыми усами. – Мир праху их, и аминь микробам, которых становится все меньше и меньше, с тех пор как в моду вошла гигиена. А Общество защиты животных и в ус не дует!

– Месье Альфонс Але[88]! Вот уж не чаял вас тут встретить! – воскликнул Изидор Гувье.

– И это продается? – недоверчиво спросил писатель Мориса Ломье, с которым его познакомила некогда Жанна Авриль[89].

– Будет продаваться как горячие пирожки! Благодаря папаше Малезьё мы с Мими скоро сможем перебраться из конюшни в местечко поприличнее.

– А я работаю только ради того, чтобы было на что погулять. – Альфонс Але повернулся пожать руку подошедшему Шарлю Леандру[90] – дородному мужчине с близорукими глазками за стеклами круглых очков. – Дамочка курит как сапожник, – шепнул он ближайшему окружению, указывая на супругу ресторатора. – А у ее муженька Фортена я бы охотно позаимствовал костюмчик для карнавала.

– Одежды наших друзей – наши одежды, – хмыкнул человек с кошачьей мордочкой.

– Абель Эрман![91] Вот так сюрприз! – обрадовался Шарль Леандр. – А у Мориса, однако, широкий круг общения!

– И я также имею честь быть вхожим в этот круг, – заявил Виктор Легри, пробившись к ним под руку с женой.

– Ты, как всегда, прекрасна и стройна, несмотря на материнство, – шепнул на ухо Таша Морис Ломье, игнорируя грозные взгляды Мими.

Таша облачилась ради этого выхода в свет в элегантное платье из коричневого сукна с широким поясом и открытым корсажем, но не утерпела и надела любимую кокетливую шляпку с маргаритками, которая едва удерживалась на буйных рыжих локонах. Не обращая внимания на восхищенные лица мужчин, художница тотчас направилась к картинам Мадлен Лемер. «Как удивительно тонко и нежно передано здесь увядание розы, – подумала она. – Определенно у меня нет ни искорки таланта. Тогда зачем рисовать? Портреты, которые я пишу, невыразительны, от меня ускользает главное… И собственного салона, как у Мадлен Лемер, у меня нет!»

Виктор немедленно сбежал на улицу покурить только ради того, чтобы вырваться из этого курятника. За ним последовал Изидор Гувье. Они тепло обменялись рукопожатием – было ясно, что оба тут оказались по одной и той же причине.

– Ну и как вам эта мазня? – осведомился Виктор.

– К черту эту мазню, даже думать о ней не хочу! – отмахнулся Изидор. – Расскажите лучше, как у вас дела, уважаемый сыщик-любитель.

– Должен признаться, я опять затеял расследование. Кстати, вы могли бы мне помочь…

– О, я уже не пишу о преступлениях, разве что о тех, что совершаются против искусства, – вздохнул репортер, оглаживая бороду.

– А если я попрошу о личной услуге? Вы же не откажете старинному приятелю? – Виктор с мольбой протянул к репортеру руки. Выглядел он в этот момент как школяр, клянчащий у однокашника ластик в память о былых совместных проказах.

Изидор Гувье не выдержал и расхохотался.

– Так и быть. Я страшно любопытен от природы. Выкладывайте, что от меня требуется.

– Ничего невозможного. Недавно все газеты писали об убийстве одного книготорговца. Труп был привязан к стулу. Я бы хотел узнать, какого цвета была бечевка – в заметках это не уточнялось.

Озадаченный репортер собрался было почесать затылок, приподнял котелок, но порыв ледяного ветра заставил его тотчас нахлобучить головной убор поглубже.

– Неужто вас интересует такой пустяк? – разочарованно спросил он. – Всего лишь цвет какой-то бечевки?!

– Это очень важная деталь, – заверил Виктор. – С ее помощью я надеюсь установить связь между несколькими преступлениями. Помогая мне, вы, возможно, предотвратите новые убийства.

– И как зовут того книготорговца?

– Запамятовал. Но «Пасс-парту» писала о его убийстве две недели назад.

– Что ж, постараюсь что-нибудь разнюхать. У меня есть доступ в архив редакции. Репортеры, знаете ли, не очень внимательно переписывают полицейские отчеты. Если что разузнаю, немедленно протелефонирую вам в книжную лавку.

– Лучше мне домой, и… – Виктор заглянул в открытую дверь галереи, убедился, что Таша стоит далеко от входа, и договорил: – Пожалуйста, ни слова моей жене!

Огюстен Вальми тщательно обрабатывал ногти пилочкой и задержанную, которую полицейский втолкнул в его кабинет, удостоил лишь беглым взглядом. Полная, небрежно одетая женщина казалась по этим двум причинам старше своих лет, но ей едва ли перевалило за тридцать пять. Она заметно нервничала, как обвиняемый в ожидании приговора суда. Завороженная руками комиссара, дамочка какое-то время боролась с отчаянным желанием погрызть ноготь на большом пальце. Наконец прозвучал повелительный голос:

– Сядьте уже, мадам Фуэн, что вы там стоите!

Она послушно опустилась на краешек стула, будто для того, чтобы поскорее вскочить и броситься прочь.

– Моя фамилия Фруэн, позволю себе поправить ваше превосходительство. Ангела Фруэн.

– Называйте меня «господин комиссар». Ангела, говорите? Вам очень подходит это имя.

Уловив в его словах насмешку, Ангела попыталась объяснить:

– Видите ли, ваше превосхо… инспектор, когда меня так окрестили, я была очаровательным младенчиком, и моя матушка…

– Ваша матушка непременно передумала бы вас так называть, если бы ей тогда предсказали ваше будущее.

– Не трогайте мою матушку! – выпалила Ангела Фруэн с внезапной воинственностью. – И с какой стати вы меня тут оскорбляете? За что меня вообще задержали?

– Все дело в воздушных шариках, мадам Фуэн. В трех желтых воздушных шариках с надписью «Дюфайель». Ваши коллеги-чесальщицы засвидетельствовали, что вы раздобыли их для своих деток.

– Ну да, так все и было. Только эти шарики у меня украли.

– Какое совпадение! Совсем недавно я получил известие о том, что в Булонском лесу найдены три сдувшихся желтых шарика с маркой известного производителя мебели. Они были привязаны к голове… Да-да, вы правильно расслышали – к отрубленной человеческой голове, мадам Фуэн. А также там присутствовало послание, подписанное Жоржем Муазаном, букинистом, с которым вы, как мне сообщили, водили знакомство. Из текста следует, что этот господин покончил с собой, что весьма неправдоподобно, на мой взгляд. Однако интересно другое: с чего бы человеку лишать себя жизни – цитирую – «в обществе, где не встретишь ни одного ангела»?

– Ну уж нет, я тут ни при чем!

– Есть устные заявления об уликах против вас, мадам Фуэн. Нам известно о ваших горшочках с конфитюрами, о воздушных шариках и… о сапожном резаке для тачания сабо – весьма опасном инструменте.

Ангела почувствовала, как к горлу подкатывают рыдания. За что судьба на нее ополчилась? Не иначе как кто-то из соседей или знакомых с набережной рассказал полицейским о краже резака, да и о недавней размолвке с Жоржем Муазаном, вероятно, тоже не умолчали…

Огюстен Вальми подровнял на столе чернильницу и перьевые ручки, затем пошуршал документами.

– У меня также есть письменные показания одного букиниста о ваших угрозах в адрес месье Муазана, – сообщил он.

– Ну да, я с ним повздорила! И не только я – месье Ларю тоже, он обещал этому Муазану уши отчикать садовыми ножницами! И месье Ботье с ним был на ножах…

– Что же месье Ботье не поделил с месье Муазаном?

– Месье Муазан вечно ему досаждал. В последний раз они поругались из-за какой-то штуки, которую Муазан должен был раздобыть.

– «Штуки»?

– Я понятия не имею, о чем шла речь. Может, о книжке. Короче, она была срочно нужна Ботье… Погодите-ка, они еще оба к одному дантисту ходили…

– Не отвлекайтесь от темы, мадам Фуэн.

– Я не отвлекаюсь, я рассказываю, что знаю. А больше мне рассказать нечего!

– Не кипятитесь, мадам Фуэн. Вы заявили, я цитирую: «Мой муженек отрубал им головы резаком». Будьте любезны, растолкуйте мне смысл сего высказывания. Это что, метафора?

– Фр-руэн! Моя фамилия Фруэн, с буквой «эр»! А высказывалась я о крысах. Месье Муазан собирался потравить крыс на набережной, вот я тогда на него и накинулась… Животных надо защищать! Вы только не подумайте, что я его… Я честная женщина, работаю с утра до ночи, у меня трое детей, я бы никогда не сделала ничего такого ужасного! И потом, Тиролец мне нравился…

– Тиролец?

– Месье Муазан. Он шляпу носил тирольскую, с пером, вот его все так и называли…

– В любом случае пока нет доказательств, что голова, найденная в Булонском лесу, принадлежала ему. И что прилагавшееся к ней послание принадлежало его перу.

– Голова, что ли, в шляпе была? Не знаю, какое на ней перо, но вроде фазанье, такими как будто не пишут…

– Это оборот речи такой – «принадлежать чьему-то перу», – раздраженно пояснил комиссар, отложив пилочку и смочив пальцы в теплой воде из миски на столе. – Значит «быть написанным кем-то».

– Я вам не школьница! – вспыхнула Ангела. – И не дура, просто вы мне совсем мозги заморочили своими обвинениями! Резак моего покойного мужа, который сабо тачал в Камамбере, у меня украли, я жалобу в полицейский участок подала, можете проверить. А вы тут еще со своими «оборотами речи»… Что с моими детками будет, если вы меня арестуете? Никому я головы не отрубала – ни Тирольцу, ни крысам! Мне бы свою не потерять от всего этого безобразия, капитан!

– Я не капитан, я старший комиссар полиции, черт возьми! – взорвался Огюстен Вальми, ударив кулаком по столу. Миска перевернулась, брызги воды попали ему на брюки, и он, чертыхаясь пуще прежнего, принялся вытирать их салфеткой. – В общем, так. Сегодня вечером мы проведем обыск в вашем жилище, а опознание головы в морге отложим на завтра.

Разговор с подозреваемой его вымотал, к тому же комиссар терпеть не мог визиты в морг и все, что связано с трупами, особенно расчлененными.

Ангела вздрогнула при слове «обыск» и разрыдалась. Она пыталась сдержаться, но в горле заклокотало, слезы хлынули водопадом.

– Нечего тут сырость разводить, – проворчал комиссар, – на меня эти ваши женские уловки не действуют.

– Клянусь вам, я ни в чем не виновата! Не верьте вы всяким болтунам!

– Когда вы в последний раз видели Филомену Лакарель?

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Отвечайте. Здесь вопросы задаю я.

– Не помню… Несколько дней назад на набережной Вольтера.

– Не набережная, а светский салон какой-то! – подивился Огюстен Вальми.

– Мы с Филоменой приятельницы, – всхлипнула Ангела. – Она, до того как наследство получила, работала надомной уборщицей, я ее встретила у хозяев, которые отдали мне подлатать матрасы. И еще мы с ней обе любительницы конфитюров. А при чем тут Филомена в этой вашей истории?

– Ее убили.

– Господь Всемогущий! – остолбенела Ангела Фруэн. – Вы и это убийство на меня повесить хотите?!

– А некая Анни Шеванс, модистка с Райской улицы, часом, не входила в круг ваших знакомств? – не обратив внимания на ее вопрос, осведомился комиссар.

– Вы что, думаете, я могу позволить себе покупать модные шляпки? Да я весь год вкалываю как проклятая, чтобы свести концы с концами!

– Анни Шеванс тоже убита. И попробуйте мне сказать, что вы с ней не знакомы, – отрезал Вальми.

Ангела начала что-то говорить, но осеклась, чихнула и, высморкавшись, призналась:

– Знакома, она тоже увлекалась конфитюрами, мы все вместе – Филомена, Анни и я, мы… м-мы-ы… – Она снова разрыдалась.

«М-мы-ы! – мысленно передразнил комиссар Вальми, полируя ногти шелковым платочком. – Я от тебя дождусь чего-нибудь, кроме этого коровьего мычания?»

– Мадам Фуэн, у вас есть алиби?

– Для какого из убийств? В какой день? В какой час? Не нужно мне ваше алиби, мне нечего скрывать!

– Мадам Фуэн, с прискорбием должен сообщить, что вы подозреваетесь в совершении всех трех убийств.

Ангела вскочила, пышная грудь угрожающе заколыхалась.

«Ух ты, землетрясение началось, сейчас грянет буря», – отметил Огюстен Вальми.

– Вот, значит, как полиция работает! – завопила Ангела Фруэн. – Да вы чокнутый! Вам нравится издеваться над невинными людьми! Ничего себе правосудие, ничего себе справедливость! И потом, сколько раз вам повторять: моя фамилия Фруэн, Фр-руэн, после «эф» – «эр»! – Она от души шарахнула по столу двумя кулаками, чернильница подпрыгнула, выплеснув содержимое ей на блузку.

Ошеломленный комиссар закашлялся и взвизгнул:

– Петрюс!

В кабинет заглянул полицейский:

– Да, патрон?

– Собери группу и получи ордер – мы едем с обыском на улицу Ирландэ в квартиру этой гражданки… И принеси нюхательную соль.

Ангела Фруэн только что лишилась чувств.

– Не дай бог она мне ковер запачкает, – проворчал Огюстен Вальми.

Фиакры сбились в стадо на площади Пантеон, чтобы не мешать пешеходам на улицах Ирландэ и Эстрапад. В этом школьном квартале после тихого дня снова воцарилось оживление, матери семейств посыпали солью обледеневшие тротуары, чтобы их отпрыски не поскользнулись, спеша по домам, проезжая часть была почти пуста, и конвой добрался по адресу, указанному в ордере, стремительно.

– Эй, Ангела! Пригласила, что ли, друзей на праздничный ужин?

– А за что это тебя флики замели, товарка? Распотрошила пару тюфяков?

По соседству с Ирландским колледжем, во дворе которого стояла статуя святого Патрика, притулился маленький домишко, будто съежился под серым небом, чтобы укрыться от любопытных взглядов. Ангела снимала здесь сарай и две комнаты на первом этаже окнами на двор. Когда она вошла, девочка лет двенадцати со светлыми волосами, завязанными в два хвостика, прижимая к худенькой груди младенца, бросилась к ней, но тотчас замерла при виде незнакомцев. Из-за ее спины выглянул, ковыряя в носу, пухлощекий мальчуган помладше и попятился.

– Фонсина, Фелисьен, это старший комиссар Вальми, а эти господа тоже из полиции, они просто посмотрят, всё ли у нас в порядке.

Голос у Ангелы дрожал, выдавая страх и неуверенность. Мать и дочь уныло смотрели, как агенты методично проводят обыск на кухне – были внимательно осмотрены каждая кастрюля, каждый горшок, каждый шкафчик выпотрошен и обшарен. Одна тарелка разбилась, мешок с мукой проткнули ножом. Возмущенная Фонсина сунула расхныкавшегося карапуза в руки матери и попыталась образумить бесчинствующих полицейских, но те не удостоили ее и взглядом.

– Уймите вы младенца, – поморщился Огюстен Вальми, – не выношу этот скулеж.

– Что я должна, по-вашему, сделать? – мрачно уставилась на комиссара Ангела. – Удавить его?

– Покормить.

– Тогда подержите его, пока я приготовлю кашу. Хоть на что-то сгодитесь.

Огюстен Вальми взял у нее орущего карапуза и только хотел передать его одному из подчиненных, почувствовал, как по животу течет что-то теплое.

– Черт! Он меня описал!

Вопль комиссара слился с криками из соседней комнаты:

– А ну отпусти меня, сопляк! Патрон, мы нашли орудие преступления!

Держа младенца на вытянутых руках, комиссар бросился на зов, Ангела и Фонсина поспешили за ним. В спальне чесальщицы и ее дочери все было перевернуто вверх тормашками, один полицейский отбивался от Фелисьена, норовившего укусить его за руку, двое других подняли матрас на кровати, и под ним поблескивал резак.

– Так-так, мадам Фуэн, похоже, не всё у вас в порядке. Как вы объясните чудесное появление этого, по вашим словам, украденного предмета?

– Ума не приложу, капитан… э-э… комиссар, клянусь вам, мне бы и в голову не пришло…

– Я бы на вашем месте не употреблял в подобных обстоятельствах слово «голова». И клятвы ваши мне не нужны. Поскольку вы обременены семьей, я не буду настаивать на вашем немедленном аресте. В первое время останетесь здесь под охраной стража порядка. Заберите своего младенца и покажите мне место, где можно почистить и высушить одежду.

Не успел Огюстен Вальми договорить – раздался страшный грохот.

– Мама! – взвыла Фонсина.

Во второй раз за день Ангела Фруэн грохнулась в обморок. Падая, она ударилась боком о край стола.

– У нее кровь! – закричала девочка. – Позовите врача!

– Черт. Какая неприятность. Теперь ее в больницу придется везти, – проворчал Огюстен Вальми, который наконец-то избавился от младенца, уложив его на кровать, и теперь брезгливо обнюхивал рукава пиджака. – За вами есть кому присмотреть? – спросил он девочку.

– Я присмотрю, идите сюда, мои птенчики, – сказала прибежавшая на шум соседка. – А вам должно быть стыдно, уважаемый! Как вы можете подозревать в чем-то Ангелу? Она и мухи не обидит!

– Ну да, судя по комплекции, она и ярмарочного силача заборет, – буркнул старший комиссар и обратился к Петрюсу: – Ну что, позвали врача?

– Уже бежит сюда, патрон. Местный священник, он лечит прихожан и заодно может сразу соборовать.

– Убийцы! – заверещала соседка.

Огюстен Вальми укрылся на кухне, запер дверь и долго отчищал мокрой тряпкой одежду. Ему не раз доводилось сожалеть о выборе профессии, но никогда он еще не сокрушался так о своей ошибке.

Глава четырнадцатая

Среда, 19 января

Виктор барахтался в полусне, наполненном видениями и звуками, в которых сплелись грезы и реальность. Он слышал размеренное дыхание Таша, лепет Алисы, мурлыканье Кошки, требовавшей от хозяина немедленно встать и приготовить ей завтрак. И одновременно брел по лабиринту, опутанному красной бечевкой, где на каждом шагу попадались трупы. Над трупами из воздуха появлялся горшочек с конфитюром, и тогда они оживали.

Из этого бреда его вырвал телефонный звонок. Спихнув Кошку с кровати, Виктор поплелся к настенному аппарату.

– Алло! Это Рауль Перо! Вы уже прочитали утренние газеты?

– Я только-только собрался выпить здоровенную чашку черного кофе.

– Прошу прощения, месье Легри, я в отличие от вас ранняя пташка. Но я никогда не позволил бы себе побеспокоить вас в столь ранний час, если бы не новость чрезвычайной важности. Она касается соседа моего соседа по набережной, Жоржа Муазана… Вчера в Булонском лесу нашли его голову!

– Что?! Голову?! Уж не ту ли самую, которую потерял труп, засунутый в ящик Фюльбера?

– Не исключено, но с уверенностью пока говорить нельзя. Двое прохожих принесли находку в комиссариат – к ней прилагалось послание, подписанное Жоржем Муазаном. Загвоздка в том, что голова в ужасном состоянии и опознать лицо будет практически невозможно.

– Я сейчас забегу в лавку, скажу Кэндзи, что должен сделать кое-какие покупки, и примчусь к вам на набережную Вольтера!

Виктор озадаченно повесил рожки на аппарат. Убийца обезглавил труп, потому что тот не влезал целиком в ящик, из которых состоит букинистическая стойка. Если таким образом он хотел бросить подозрение на Фюльбера, зачем было оставлять голову в Булонском лесу? Виктор не сомневался, что Огюстен Вальми задается сейчас тем же вопросом, и хотя было ясно, что комиссар не замедлит включить сыщика-любителя в список подозреваемых, Виктор испытывал некое сочувствие и сопричастие полицейскому, который бился над этой удивительной загадкой.

– Что за голова?

Виктор вздрогнул и обернулся. Таша в ночной рубашке, скрестив руки на груди, насупив брови, стояла на пороге спальни и грозно смотрела на мужа.

– Кто тебе звонил и о какой голове вы говорили?

– Ах, это? Сущие пустяки, душа моя. Рауль Перо сообщил, что полиция, по всей видимости, нашла голову трупа, который подбросили на набережную букинистов. Он предложил мне купить газету и вместе обсудить заметку.

– Не ври мне. Я прекрасно слышала, как ты сказал: «Я сейчас забегу в лавку, скажу Кэндзи, что должен сделать кое-какие покупки, и примчусь к вам на набережную Вольтера».

– Ну правильно! Рауль очень настаивал, ему не терпится… Мы оба хотим снять подозрения с Фюльбера.

Таша погрозила ему пальцем:

– Хорошо, я тебе верю. И доверяю – не забывай об этом. Больше никаких расследований. Если ты не готов отказаться от риска из любви ко мне, подумай хотя бы о безопасности дочери! – Она хотела добавить «и твоего майского цветочка», но не позволила себе.

Виктор немедленно поклялся всеми богами, что уже отказался от расследований раз и навсегда. Супруги нежно поцеловались, а после завтрака Виктор спешно оделся, оседлал велосипед и помчался на площадь Бланш за свежим выпуском «Пасс-парту».

Перед домом 18-бис мадам Баллю поливала горячей водой из ведра обледеневший тротуар. Голова у нее была обмотана полотенцем, завязанные концы которого воинственно торчали на макушке, правая щека раздулась. Консьержка всхлипывала, постанывала и сердито бормотала себе под нос. Виктор остановился и с трудом преодолел искушение спросить, не собралась ли она на бал-маскарад в этом костюме кролика.

– Что с вами стряслось, мадам Баллю?

– Зубодер вырвал мне коренной зуб, – промычала консьержка. – Никому не пожелаю такой муки, даже злейшему врагу!

– Полощите рот коньяком, это снимет боль.

– Вы прям как мой кузен Альфонс – он тоже считает, что сгодится любое лекарство, лишь бы в нем был алкоголь!

– Он вроде бы на работу устроился, ваш кузен?

– Устроился. В духовное ведомство на улице Бельшас. Все ж таки получше будет, чем в армии: пообщается с попами, может, и сам благости наберется.

В торговом зале было пусто. После скандала с мадам де Салиньяк часть клиентуры выдала свой антидрейфусовский настрой и объявила «Эльзевиру» бойкот. Жозеф маялся бездельем, занимая себя время от времени тем, что смахивал пыль метелкой из перьев со всего подряд и вырезал из газет статейки, чтобы наклеить их в тетрадку со всякой всячиной.

– Какие новости? – оживился он при виде ввалившегося в лавку Виктора.

– Где Кэндзи?

– У себя, на втором этаже…

– Идемте со мной!

Виктор затащил велосипед вместе с зятем в подсобку, прислонил железного коня к полкам, извлек из портфеля выпуск «Пасс-парту» и протянул его Жозефу:

– На первой полосе вторая колонка.

– Жермина Лэз, Констан Венетт… Это что за клоуны?

– Дочитайте до конца и поймете.

– Черт! – выпалил Жозеф, когда заметка закончилась. – Становится всё интереснее! Стойте здесь, никуда не уходите, мне надо вам показать кое-что важное! – Он ускакал по лестнице в подвальное помещение и тотчас вернулся, перепрыгивая через две ступеньки, с книжкой в руке. – Вот, та самая книжка, которую Филомена перепутала с нашим «Трактатом о конфитюрах».

– И вы только сейчас мне ее показываете? – возмутился Виктор. – Ничего себе!

– Я ее вчера вечером совершенно случайно нашел в сарае у матушки! – не моргнув глазом соврал Жозеф.

Виктор проворчал, что вчера и надо было ему протелефонировать, а не ночевать с этим грандиозным открытием в обнимку, и принялся листать томик. Его, так же как и Жозефа, сразу заинтриговал рукописный текст на велени.

– Марго Фишон… Ни в одной книге мне это имя не попадалось. Целые куски на латыни, это прискорбно… – Он перешел ко второй части. – Тряпичная бумага. Вот здесь не хватает одного листа – его вырвали. Занятно… – Виктор открыл сборник наугад и прочел вслух:

22 ноября 1847 г. Долгие годы пытался я проникнуть в тайну считалочки на лангедойле[92], предшествующей средневековому колдовскому заклинанию. И пришел к выводу, что в ней содержится ключ к другому волшебному тексту, каковой прежде считал я пустословием и каковой после длительных изысканий мне почти удалось расшифровать. Отныне истина в моих руках, и я знаю, где найти ей подтверждение. Рыцарь печального образа , неотступно преследующий меня, не помешает мне оставить некие приметы для братьев моих человеческих!

23 июня 1848 г. Пишу в спешке. Я слышу ружейные залпы. Восстание разгорается. Боюсь, что гражданская война повергнет страну в море огня и крови. Вчера выходил на улицу, но не посмел продвинуться далее Малого моста, ощетинившегося баррикадами.

27 июня. Восставшие разгромлены. Уцелевших преследуют. Надобно спрятать книгу в надежном месте – кто знает, что ждет меня впереди. Многие тысячи мятежников убиты. Генерал Кавеньяк никому не дает пощады. Один друг сказал мне, что повсюду идут аресты. Двадцать пять тысяч человек уже за решеткой. Я уезжаю искать убежища у дочери.

Декабрь 1851 г. Мне исполнилось восемьдесят лет, и недуг уже не победить. Я многое повидал. Племянник того, другого[93], захватил власть. Упадок, движение вспять. Три сотни убитых на Больших бульварах. Зачем мне жить дальше? Чтобы наблюдать, как диктатор сменяет диктатора? Я спрятал манускрипт среди сотен книг в библиотеке супруга моей дочери. Если кто-то найдет сей манускрипт, пусть постарается проникнуть в тайну, и коли ему это удастся, я обещаю, что он не получит удовольствия, ибо предчувствую: грядут времена великой бойни, каковая превзойдет границы моего воображения.

Луи Пелетье

– Н-да, весьма оптимистично… Давайте отложим пока эти разглагольствования и разберемся сначала с Марго Фишон. – Виктор вернулся к тексту на велени и прочитал:

В светлый день Мафусаилов Распрощаешься со всеми, Кто тебя любил из ближних, И, тропой времен шагая, Долгий путь преодолев, В монастырь прибудешь древний, Где отведаешь три капли Серебристых вод из дома Йонафаса, Какового предали огню святому За бесовское деянье, Вызвавшее Божий гнев. Поиски Средины Мира Завершатся где-то рядом. Там под сводом галереи Муж стоял вооруженный, Некогда стоял на страже Древнего монастыря. И с тех пор источник спрятан, Но разгаданной быть тайне. Все усилия не зря…

Буквы сливались – и виной тому был не только замысловатый почерк. Виктор подумал, что скоро придется обзавестись очками.

– Нам понадобится помощь эрудита, какого-нибудь умника вроде Кэндзи, – сказал Жозеф. – Он уже просветил меня на предмет Мафусаилова дня – это восьмой день любого месяца.

– Вы показали ему рукопись? – забеспокоился Виктор.

– За кого вы меня принимаете? Я очень аккуратно его расспросил – он ничего не понял.

– Ну так растолкуйте мне этот текст.

– Итак, некий Йонафас, сожженный на костре, обитал в монастыре. Название монастыря не уточняется. Что за тропа времен – тоже неизвестно. Насколько я понимаю, суть такова: если хочешь прожить столько, сколько прожил Мафусаил, нужно выпить воды из источника, который находится… например, в часовне древнего монастыря. Как-то так.

Виктор двумя руками взъерошил волосы на затылке:

– Это что же, речь об источнике вечной молодости?

– Я в такие сказки не верю.

– Поставьте себя на место того, кто верит. Во многих мифах и легендах есть рациональное зерно… Действительно, ничего не остается, как обратиться за помощью к Кэндзи. Идемте!

– А кто же за прилавком останется? – Жозеф испугался, что тесть выдаст его Виктору: ведь вопросы о Мафусаиле были заданы отнюдь не нынешним утром.

– Заприте лавку – после скандальной ссоры с мадам де Салиньяк клиенты к нам как-то не торопятся.

Кэндзи, облаченный в элегантный желто-сиреневый халат, завтракал на кухне. Вокруг него суетилась Мелия, давно поддавшаяся чарам этого мужчины с непроницаемым лицом и посеребренными сединой висками. Она даже изменила своей привычке вечно напевать себе под нос, чтобы не потревожить хозяина, предававшегося, по мнению лимузенки, размышлениям о чем-то высоком и недоступном ее пониманию.

На самом деле Кэндзи после бурной ночи, проведенной с Джиной, и позднего пробуждения к размышлениям о высоком пока был не способен. Услышав шаги на винтовой лестнице, он поспешно пригладил волосы и застегнул воротник рубашки.

– А, это вы?

Виктор и Жозеф подсели за стол.

– Джина уже ушла?

– Еще не проснулась.

– Вам кофе или чай? – спросила Мелия.

Жозеф хотел было потребовать горячий шоколад, но Виктор его опередил:

– Ничего, спасибо. Кэндзи, как по-вашему, «рыцарь печального образа» – это…

– Не кто иной, как Дон Кихот, – сказал японец, намазывая маслом бисквит. – Стыдно не знать.

– Такой высоченный тощий чудак, который сражался с ветряными мельницами, – пояснила Мелия, довольная, что выпал случай блеснуть познаниями. – У нас была тарелка с его портретом. Вид у него там уморительный!

Виктор раздраженно отмахнулся.

– Кэндзи, а если я перечислю вам такие приметы: Средина Мира, свод галереи, вооруженный мужчина и древний монастырь… вы сможете назвать квартал Парижа, где все это есть?

Бисквит с маслом замер в двух сантиметрах от губ японца.

– Вы, стало быть, тоже увлеклись шарадами? Жозеф меня уже расспрашивал о…

Со стола на пол с грохотом обрушился заварочный чайник.

– Прошу прощения, – пробормотал Жозеф.

Кэндзи нахмурился, покосившись на зятя. Молодой человек сидел красный как рак – не ожидал, что его дурные предчувствия сбудутся так скоро, и теперь терзал под столом на коленях открытый манускрипт, чтобы обрести душевное равновесие. Это не укрылось от взора Мелии, которая как раз присела на корточки, чтобы подобрать осколки фарфора.

– О, какая прелесть! Миленькая книжечка, напоминает о временах моего детства – мамаша вечно заставляла меня варить конфитюры. – Не заметив, что ее слова повергли в оцепенение Виктора и Жозефа, она продолжала: – С тех пор терпеть не могу это занятие. Мамаша меня доводила до изнеможения – это ж надо фрукты собрать, потом их почистить, надробить сахара, присматривать, чтоб варенье не выкипело, прокипятить банки, наполнить их… Мне нравился только самый последний этап. Мамаша у меня была привереда – считала, что банки да горшочки с конфитюром надобно закрывать только телячьей кожей, для нее слово какое-то есть специальное… э-э… Вот я дурья башка, grossa testa, pauc de sens![94]

– Велень? – подсказал Кэндзи, отпив зеленого чая.

– Велень! – обрадовалась Мелия. – Ваша правда! Так я, собственно, к чему, месье Пиньо? У вас книжица как раз из тех, какие моя мамаша покупала у разносчиков, чтоб на листы разодрать.

Виктор и Жозеф воззрились друг на друга так, будто хотели загипнотизировать. Кэндзи молча переводил взгляд с одного на второго. Его глаза опасно поблескивали. Налив себе еще зеленого чая, он вдруг разразился речью:

– Да уж, у книг немало врагов. Сапожники подбивают веленью задники дамских туфелек, коллекционеры вырезают из манускриптов буквицы, миниатюры и фронтисписы. Кондитеры заворачивают пирожки и пирожные в листы велени из редчайших сборников рецептов, а бакалейщики делают кульки из драгоценных пергаменов. Но, как говаривал Библиофил Жакоб[95], любая домохозяйка этих варваров за пояс заткнет. Из века в век домохозяйки закрывают горшки с маслом и с вареньем историческими документами. Еще, пожалуй, невосполнимый ущерб наносят мамаши, которые, дабы занять на время своих отпрысков, дают им антикварные книги с гравюрами на дереве – раскрашивать, и ботаники, которые превращают бесценные ин-фолио и ин-кватро в альбомы для своих гербариев. Жозеф, вы позволите мне взглянуть на манускрипт? Он из наших фондов? – Японец уставился зятю в лицо, и тот пережил под этим взором несколько неприятных секунд. – Кстати, стоимость заварочного чайника я вычту из вашей зарплаты. Итак, я задал вам вопрос.

– Э-э… ну… гм…

Виктор не дал зятю продолжить фонетическое упражнение в междометиях – схватил за рукав и потащил к лестнице, бросив через плечо:

– Этот манускрипт – одно из моих личных приобретений. Благодарю вас, Кэндзи. И вам спасибо, Мелия. Идемте, Жозеф, в торговом зале полно работы.

– Н-да, дела… Приходят когда захотят, уходят когда вздумается… – пробормотал японец. – Мелия, приготовьте поднос с завтраком для мадам Джины.

Виктор и Жозеф закрылись в подсобке.

– Жозеф, отдайте мне книжку, – велел Виктор. – И больше никому об этом ни слова! Туман начинает рассеиваться: убийцу интересуют вовсе не конфитюры, а велень, которой закрыты банки и горшочки! Я бегу на набережную Вольтера, нужно все обсудить с Раулем Перо. Если Кэндзи озаботится моим отсутствием…

– Знаю-знаю, вы проводите оценку частной библиотеки.

Виктор отпер дверь лавки, шагнул за порог и столкнулся с мадам Баллю.

– Ага, попались, месье Легри? Коньяк, говорите, лучшее средство от зубной боли? Как бы не так! Мне церебрин нужен, а не что-нибудь, этот шарлатан дантист заткнул мне дырку от зуба какой-то дрянью против инфекции, и у меня теперь вся челюсть раскалывается от боли! Право слово, жила бы я не на первом этаже, а повыше – выбросилась бы из окна!

– Посоветуйтесь с месье Мори, – сказал Виктор, садясь на велосипед. – Он знатный травник!

Пока ноги крутили педали, в голове у него раскручивалась цепочка ассоциаций: коньяк, коренной зуб, дантист…

– Старина, ты на верном пути! – возликовал Виктор.

Прохожий шарахнулся в сторону и проводил лихача на железном коне взглядом, покрутив пальцем у виска.

При других обстоятельствах Рауль Перо с благодарностью выслушал бы наставления Люка Лефлоика по искусству реставрации антикварных книг, однако этим утром он с нетерпением ждал Виктора и предпочел бы посидеть пока в тишине.

– Универсальное средство – охлажденный мучной клей, – разглагольствовал Люка. – Несколько мазков – и переплет заблестит как новенький. Только следите, чтобы не было комков. Рекомендую также с его помощью восстанавливать обломанные уголки переплетов, тут вам пригодится еще и обивочный молоток, да-да, молоток!

К ним подошел расстроенный Вонючка:

– У меня опять сломали замок на ящике! Подумать только – Петрарка вообще не запирал дверь ни днем ни ночью!

– Моя бабушка тоже, – поведала Северина Бомон. – Времена меняются, что вы хотите? Нам в ящики уже трупы подбрасывают, а вы из-за сломанного замка горюете. Я уж не говорю, что всяк норовит стянуть что-нибудь с прилавка, проходя мимо. О, глядите-ка, опять этот гнусный старикашка!

По набережной, размахивая тростью, шагал, будто исполнял воинственный танец, пожилой господин в рединготе и белых панталонах.

– Это бывший литературный критик, – шепнул Люка Лефлоик. – Он посвятил свою жизнь уничтожению писательских репутаций. Не одного литератора по шею в навоз закопал.

– У него и имечко подходящее: Агрикуль Тур, – добавил Вонючка.

– Альфред де Виньи разнес вдребезги Виктора Гюго, Эжен де Миркур ненавидел Дюма-отца, а месье Тур, не издавший ни одного собственного романа, ополчился на всех писателей сразу, – заключил Люка. – О, а вот и месье Легри верхом на самокате!

Виктор поприветствовал всех и сделал знак Раулю Перо. Они отошли к запертой стойке Фюльбера Ботье.

– Он сегодня не появится? – спросил Виктор.

– Ему все тут опротивело. А может, Вальми вызвал его в морг на опознание, что и нам всем грозит. Ходят слухи, будто Ангеле Фруэн предъявили обвинение. Сейчас она в больнице «Божий приют».

– Чесальщица? Но это же нелепо! У меня есть другие подозреваемые. И кажется, я придумал, как установить, кому принадлежит голова из Булонского леса. Возможно, вы сочтете меня сумасшедшим, но… Фюльбер говорил, что у Жоржа Муазана был искусственный зуб на штифте. Нужно, чтобы вы… – Виктор прошептал несколько слов Раулю Перо на ухо, и тот отшатнулся с гримасой отвращения. – Ну же, не капризничайте! – взмолился Виктор. – С меня подарок независимо от результата – посмертные публикации Жюля Лафорга[96]!

– Так уж и быть. Постараюсь как-нибудь обхитрить полицейских. Принесу вам набросок вечером в «Утраченное время».

– Эй, месье Перо, куда же вы? – крикнул в спину бывшему комиссару Люка Лефлоик. – Не сдавайтесь! Те снежные тучи над Медоновой дырой просыпятся в другом месте!

– Она скупала у букинистов документы на велени, так мне сказал Фюльбер. А если мы вспомним слова Мелии, можно сделать вывод, что документы, вернее, веленевые листы нужны были, чтобы закрывать горшочки с конфитюрами. Нельзя, однако, исключить, что у этих беспорядочных закупок была и другая цель. Почему Филомена Лакарель не распотрошила сразу манускрипт в марморированном переплете?

– Потому что в нем содержится ключ к разгадке некой важной тайны. А некто, совершивший несколько убийств, уверен, что найдет страницы манускрипта на горшочках с конфитюрами. Есть только один способ во всем этом разобраться: расшифровать мудреное стихотворение Марго Фишон.

Разговор между Виктором и Жозефом проходил в кафе «Утраченное время». Жозеф задумчиво жевал жареную картошку. И вдруг ему в голову пришла неприятная мысль: Эфросинья подарила Айрис кучу горшочков с конфитюрами – уж не от одной ли из «фруктоежек» они были получены?

– Жозеф, картошку нужно класть в рот, а не разбрасывать по столу.

– Э-э… да, простите. Интуиция мне подсказывает, что самые подозрительные фигуры в этом деле – Гаэтан Ларю, Фердинан Питель и Амадей, потому что представить себе Ангелу Фруэн в роли убийцы я никак не могу.

– Амадей заходил к нам в книжную лавку, – сообщил Виктор.

– Когда? Зачем? – удивился Жозеф.

– В день вашего рождения. Кроме меня, в лавке никого не было. Он купил Гельвеция.

– Откуда у него наш адрес?

– Ему кто-то порекомендовал «Эльзевир». Наверное, какой-нибудь букинист – я этого Амадея частенько видел на набережных, у него обширный круг знакомств. В лавке он болтал об иллюзорности материального мира и спросил, нет ли у нас оригиналов Этьена Доле.

– Этьена Доле? Ему поставили памятник на площади Мобер[97]. Если не ошибаюсь, этого книготорговца и писателя повесили и сожгли за ересь очень-очень давно.

– В тысяча пятьсот сорок шестом году – я навел справки. Сейчас, когда я вспоминаю о нашем с Амадеем разговоре, мне кажется, он таким образом выведывал, есть ли у нас книги шестнадцатого века.

– Это он убийца, точно!

– Подождем пока с выводами. Все трое, перечисленные вами, весьма подозрительны. Они знают друг друга, часто бывают на набережной Вольтера и…

За их столик подсел Рауль Перо:

– Я знал, что вы уже здесь. Сейчас выпью пива с лимонадом – у меня в глотке пустыня Сахара – и отчитаюсь. Ну и заставили же вы меня попотеть, месье Легри. Я заявился в морг к обеденному времени – не сомневался, что подручные Вальми покинут посты, едва почуют, что животы пусты. Слыхали? В рифму сказал!

– В морг? – удивился Жозеф. – Это зачем же?

– Прошу прощения, – замотал головой Вальми, – иначе умру от жажды. – Выпив одним махом полкружки, он снова наклонился к приятелям. – Морг соперничает по популярности с самыми скандальными художественными экспозициями. Парижан хлебом не корми – дай полюбоваться трупами, разложенными на белом кафеле. И они забавляются, да-да, господа, забавляются, глядя на останки утопленников, самоубийц, жертв насилия и несчастных случаев. А излюбленное местечко рыбаков, между прочим, стрелка острова Сите – в этом месте водятся самые жирные щуки и раки во-от с такими клешнями. Знаете почему? Потому что служители морга выбрасывают анатомические отходы в Сену. Короче, мне удалось беспрепятственно обследовать челюсти головы из Булонского леса. Вот вам рисунок. Довольны?

– Ну-у, – протянул Жозеф, – я очень удивлюсь, если его выставят в Люксембургском музее[98]…

– Этот рисунок не претендует на звание произведения искусства, он – элемент расследования, – пояснил Рауль Перо. – Бывший владелец головы не шутил с собственным здоровьем. Три зуба запломбированы, один клык отсутствует – видимо, стоял искусственный, потому что я нашел в десне штифт. Очень качественная работа, он определенно лечился у дипломированного дантиста. Итак, какие выводы?

– Сначала мне нужно кое-что проверить, выводы будут потом. А вам, как я и обещал, награда: вот ваш Лафорг.

– Благодарю! Эту книгу я не продам и за полкоролевства. Уже уходите?

– Кэндзи устроит нам разнос. Я завтра забегу на набережную.

В лавке Виктор слонялся по торговому залу и барабанил пальцами по бюсту Мольера на каминном колпаке, пока Кэндзи не удалился на второй этаж.

– Жозеф, у меня для вас поручение чрезвычайной важности. Возьмите рисунок Перо и бегите к доктору Извергсу, дантисту. Улица Ренн… номер дома забыл. Пусть он сравнит рисунок челюстей со своими записями по поводу лечения Жоржа Муазана.

– Понял! Вы хотите выяснить, не принадлежит ли отрубленная голова Муазану… Погодите, а откуда вы знаете фамилию врача?

– Случайно услышал от вашего крестного.

– Извергс? – поморщился Жозеф. – Неудивительно, что он решил стать дантистом, при такой-то фамилии…

– Я потому ее и запомнил.

– После визита к доктору Извергсу протелефонировать вам на улицу Фонтен?

– Ни в коем случае!

– Ясно. У меня то же самое. Не могу больше врать домашним, это очень утомляет. Надеюсь, время не будет потрачено впустую. Впрочем, вы же оплатите мне фиакр – не ровен час снег повалит.

Серое зябкое небо медленно темнело. На улице Арколь стало меньше прохожих и больше экипажей. Промчался фиакр, подняв брызги грязной воды, – Аделина Питель проворно отскочила, чтобы ее не окатило. Встав под красно-белым тентом мясной лавки, где продавалась конина, она развернула газету и пробежала взглядом первую полосу с заголовком жирным шрифтом:

УБИЙСТВО МОДИСТКИ Полиция в тупике

До сих пор нет никаких ответов по делу об убийстве мадемуазель Анни Шеванс, модистки с Райской улицы. Старший комиссар Вальми пытается установить круг общения жертвы. По словам свидетеля, в данный момент пребывающего в больнице, мадемуазель Шеванс состояла в клубе любительниц конфитюров «Фруктоежки». Не связана ли ее смерть с убийством мадемуазель Лакарель, найденной мертвой рядом с медным котлом, в котором обнаружены остатки конфитюра?

Аделина Питель опустила руки с газетой и задумчиво изучила свое отражение в витрине. Затем аккуратно сложила выпуск и неспешно направилась к церкви.

Глава пятнадцатая

Четверг, 20 января

Когда Жозеф вернулся в «Эльзевир», Кэндзи любезничал с хорошенькой мадемуазель Мирандой, а Виктор по просьбе месье Шодре раскладывал на зеленом сукне стола гравюры с картин Буше. Аптекарь рассматривал эротические композиции в радостном возбуждении.

– О, месье Пиньо, приветствую! – воскликнул он и тихо добавил, потирая ручки: – Присоединяйтесь – получите эстетическое удовольствие. Взгляните-ка на эту, как томно разлеглась на смятых простынях! До чего хороша плутовка!

– Мне нужно с вами поговорить, – шепнул Жозеф шурину. – Извините, месье Шодре, мы на минутку.

Они закрылись в подсобке.

– На вас лица нет, – констатировал Виктор.

– Еще бы! Вам бы тоже не понравилось. Не дай бог у меня когда-нибудь зубы разболятся! Это был не зубоврачебный кабинет, а камера пыток: щипцы, крюки, сверла, еще штуки какие-то, похожие на гвоздодеры…

– А пилы и молоты вы там не заметили? Ну так что, сгодился на что-нибудь рисунок?

– Доктор Извергс подтвердил вашу гипотезу: на рисунке челюсти его пациента Жоржа Муазана, который должен ему кругленькую сумму за лечение.

– Боюсь, долг останется неоплаченным. Итак, есть ли связь между четырьмя преступлениями? Состен Ларше и Жорж Муазан – книготорговцы. Филомена Лакарель и Анни Шеванс – королевы конфитюров. Четыре жертвы – один убийца. Кто?

– Некий любитель чтения и сладкого.

– У меня не выходит из головы троица подозреваемых: обрезчик сучьев, сапожник и карточный игрок. Нельзя упускать их из виду. Предлагаю заняться первыми двумя в воскресенье утром. Вы проследите за Гаэтаном Ларю, я – за Фердинаном Пителем.

– Почему в воскресенье?

– Потому что это единственный день недели, когда «Эльзевир» закрыт.

– Что означает: отоспаться не получится. А как же Амадей?

– Оставим его на десерт. – Виктор хотел добавить, что и букинистов с набережной Вольтера нельзя исключать из списка подозреваемых, но промолчал.

– Месье Легри, мой выбор пал на «Мадемуазель О’Мёрфи», – торжественно сообщил аптекарь, когда они вернулись в торговый зал. – Но сию обнаженную деву надобно чем-нибудь прикрыть, не то моя дрожайшая половина меня с ней в дом не пустит.

– Сейчас всё устроим, месье Шодре. Жозеф у нас мастер упаковочного дела!

…Кэндзи шагал по авеню Опера. У почтового отделения дорогу ему заступила дама в перьях и жемчугах. Японец шарахнулся в сторону и поспешил было прочь от этого гибрида страуса и моллюска, но гибрид его окликнул:

– Мой микадо! Ты не хочешь меня видеть?

– Фифи!.. Фьяметта!.. Княгиня Максимова!

– Для вас просто Эдокси. Вернее, для тебя. Муж меня выгнал, и никогда в жизни я не была так счастлива. Уже нашла себе покровителя в лице одного бедного вдовца.

– Я слышал. Однако Станислава де Камбрези бедным не назовешь.

– Я имела в виду его душевное состояние, а не финансовое. Скажем так, его доходы позволяют мне вести одинокое существование в относительном комфорте, при этом встречаться с ним как можно реже и только для того, чтобы поддерживать сплетни. Как-никак это он вывел меня в свет. Ты помнишь, как хороша я была в канкане, милый? Ты не забыл «Мулен-Руж»? Я царила на сцене в громе маршей, военных салютов, гитарных ритмов, и юбки взлетали выше головы. А ты глаз не мог отвести от восхитительной розовой полоски кожи между подвязкой и воланами моих панталон. Ты умирал от восторга, помнишь?

– Что минуло, то сгинуло. Русская пословица.

– Ах, как вы безжалостны! Безжалостны к несчастной разведенной чужестранке, лишенной средств к существованию, мыкающей горе в пасмурном бездушном Париже, к женщине, чья красота увядает день ото дня… Раньше ты не был таким жестоким, мой микадо.

– Позвольте-ка, это вы-то остались без средств к существованию? Не морочьте мне голову! Что до вашей красоты, она цветет пуще прежнего.

– Возвращаю вам комплимент. Седина на висках не сказалась на твоем сумасшедшем шарме, ты по-прежнему неотразим. Может, заглянешь как-нибудь вечерком ко мне полюбезничать? Мой новый адрес – улица Вожирар, дом двадцать семь. Или, если боишься оставаться со мной наедине, приходи в Монтрёй-су-Буа. Месье Мельес[99] имел любезность принять меня в свою синематографическую труппу. Он часто дает мне главные роли. А его фильмы – авангард современного искусства, авангарднее некуда!

Эдокси поцеловала кончики затянутых в элегантные перчатки пальчиков и провела ими по щеке Кэндзи.

– До свидания, мой микадо! Мне пора, меня уж заждались.

Таша взяла газету, забытую кем-то на банкетке. Полковник Пикар подал иск против авторов телеграммы за подписью «Speranza», полученной им во время последней поездки в Тунис. Возобновление дела Дрейфуса, героизм полковника и Эмиля Золя вывели Таша из депрессии. Она изменит свою жизнь, бросит живопись и поставит свой талант карикатуриста на службу обществу – Антонен Клюзель, главный редактор «Пасс-парту» и давний друг, будет рад ее принять. После рождения Алисы она ни разу еще не отлучалась из дома вечером одна и сейчас чувствовала себя удивительно свободно и спокойно. Сидя за столиком у окна ресторана на углу улицы Пти-Шан, Таша некоторое время смотрела на прохожих за стеклом, на огни, на витрину забегаловки Дюваля, расположенной напротив, потом обвела взглядом зал. Ничего не изменилось: всё те же завсегдатаи – щеголи в поисках любовных авантюр, – тот же половой надменного вида, чуть постаревший, с темными кругами под глазами. Открылась дверь, и в блистающих зеркалах отразился элегантный мужчина. Он снял пальто и шляпу у дверей, Таша помахала ему, и через минуту он сел за ее столик:

– Вы пришли раньше.

– Для меня это своего рода паломничество. Я хотела немного побыть в атмосфере восьмидесятых, вспомнить прошлое.

– А вы сентиментальны, душа моя. Я счастлив поужинать с вами тет-а-тет. Однако ваше послание меня обеспокоило. У вас неприятности? Зачем вам понадобилась моя помощь?

– Мне нужен совет. А кого же, как не вас, мне об этом просить? Вы знаете жизнь и по-прежнему радуетесь ей. И годы, по-моему, ничуть не изменили ваши взгляды.

– Вы мне льстите. Я боялся услышать: «Ведь вы мне в отцы годитесь».

– Отец у меня и так есть, пусть и за океаном. А вы, Кэндзи, – настоящий друг.

Японец внимательно посмотрел Таша в глаза и откашлялся, смущенный от того, что ждал еще и упоминания о своей любовной связи с Джиной. Подозвав официанта, он снова обратился к собеседнице:

– Думаю, нам не помешает выпить чего-нибудь бодрящего. Гарсон, две рюмки водки! И принесите нам меню. Я слушаю вас, Таша.

Она молча протянула ему записку, найденную у Виктора. Кэндзи прочитал и лукаво улыбнулся:

– Да вы ревнивица! Подозреваете, что ваш супруг… Нет, Таша, вы ошибаетесь. «Майский цветочек» – это его сводная сестра. «Айрис» – по-английски «ирис», ирисы цветут в мае… Я очень любил Дафнэ, мать Виктора. Когда она умерла, Айрис, наша дочь, была совсем маленькой. Это она, моя девочка, мой майский цветочек, тогда стала для меня смыслом жизни. Видите ли, Таша, новая любовь не отменяет прежней, Дафнэ все еще живет в моем сердце, но я без памяти влюблен в вашу матушку. Разумеется, у меня были и другие женщины. Завоевывать и покорять – это игра, отказаться от которой трудно любому мужчине. Игра, понимаете? В конце концов, как говорится, если вы на диете, ничто не мешает вам почитать меню… А вот и оно. Рекомендую вам консоме… морской язык с кресс-салатом и… десерт потом выберем.

– Это еще не всё, – сказала Таша, когда гарсон принял заказ. – Виктор опять взялся за расследование, и я очень боюсь…

– Понимаю, милая, понимаю. Но что мы можем тут поделать?

– Прочитайте, что написано на обороте этого письма. Виктор говорил мне, что труп в книжном ящике месье Ботье нашли у него на глазах. Но кто такие Ф.Л. и А.Ш.?

– Затрудняюсь ответить… Давайте пока отложим разговоры на эту тему и воспользуемся возможностью пообщаться и поужинать. Завтра я буду знать об этом деле больше – меня вызвали в префектуру полиции. Закажем вина? Красного или белого? Белое здесь очень недурное.

– Вы ведь присмотрите за Виктором?

– Я всегда присматривал и за Виктором, и за Жозефом, даже если они этого не замечали. Не беспокойтесь, Таша. За ваше здоровье! – улыбнулся японец и опрокинул в рот рюмку водки.

Пятница, 21 января

– Ну что за погода! – проворчал Огюстен Вальми, обрабатывая ногти пилочкой и поглядывая на голодранца, жмущегося около печки.

В дверь комиссарского кабинета постучали, заглянул полицейский:

– Пришел месье Мори Кэндзи, шеф.

– Пусть войдет, – кивнул Вальми и заулыбался при виде японца: – Месье Мори, присаживайтесь. Нет-нет, не на стул, в кресле удобнее. Сейчас разберусь с этим гражданином и буду к вашим услугам. Итак, станешь и дальше все отрицать, а? Ты понимаешь, что я могу упрятать тебя за решетку? Попрошайничал в общественном месте, притворялся слепым, тырил у Господа – тут на приличный срок потянет.

– О нет, господин комиссар, по последнему пункту обвинения чист как младенец! – возопил голодранец у печки. – Клянусь головой моей бедной матушки, которая покоится на Бельвильском кладбище!

– Прошу прощения, господин комиссар, что значит «тырил у Господа»? – заинтересовался Кэндзи.

– Народное выражение, переводится «присваивал церковные пожертвования с целью обогащения». Месье ходил к мессе, делал вид, что кладет монеты в кружку с пожертвованиями, а на самом деле запускал туда лапу и выгребал все, что удавалось ухватить. Верно, Гляди-в-Оба?

– Ни-ни, не верно! Я и в церковь-то захожу только ради погреться, никуда я ничего не запускал!

Комиссар Вальми встал из-за стола и окинул цепким, не упускающим ни единой детали взглядом мизансцену: папаша Гляди-в-Оба в обносках сгорбился около печки, элегантный Кэндзи Мори непринужденно расположился в кресле, непроницаемое бесстрашное лицо, трость с нефритовым набалдашником, костюм безупречного кроя. «По заказу сшит, ткань английская», – с восхищением и некоторой завистью отметил про себя Огюстен Вальми. Он подошел к окну. По обледенелому подоконнику ковыляли два голубя. Комиссар ногтями постучал по стеклу – птицы вспорхнули, полетели над Сеной. Удовлетворенный комиссар вернулся за стол, уселся, сплел пальцы под подбородком и ласковым тоном, в котором звучали нотки угрозы, осведомился у папаши Гляди-в-Оба:

– Ты был знаком с Филоменой Лакарель?

– Дык само собой, чего мне отпираться?

– Ее убили.

– В курсе. Только я-то тут при чем?

– В день убийства ты был поблизости от ее дома.

– Это в какой же такой день?

– Сейчас я тебе освежу память, Гляди-в-Оба. Это было десятого января, в понедельник, в тот самый день, когда какой-то оборванец обчистил кружку для пожертвований в церкви Святого Евстахия. Кюре подал жалобу. И судя по описанию, тот оборванец – ну вылитый ты.

– Не я это, вот вам крест, не я! А коли не я, так, наверно, мой брат-близнец!

– Надо думать, неплохо ты поживился в церкви.

– Да вы посмотрите на меня, господин комиссар! Я похож на буржуя?

– Сосредоточься, Гляди-в-Оба, иначе отправлю тебя к судье.

– Вы бы лучше к судье отправили тех толстосумов, проклятых угнетателей, которые на горбе простого люда сидят, ноги свесив!

Вальми медленно вдохнул и выдохнул, пытаясь обуздать гнев.

– Расскажи все, что знаешь о мадемуазель Лакарель. У нее в доме бывали мужчины?

Папаша Гляди-в-Оба сделал вид, что изо всех сил вспоминает, даже зажмурился от натуги. Потом энергично кивнул:

– Так сразу не соображу. Коли надо, чтоб бывали, – только скажите, я ей выдумаю столько ухажеров, сколько вашей душе будет угодно, господин комиссар. Десяток? Больше?

– Ладно, – процедил сквозь зубы Вальми, – идем дальше. Имя Жорж Муазан тебе о чем-нибудь говорит?

– А кто это?

– Букинист с набережной Вольтера.

– Эка, букинист! Я ж книг не читаю, господин комиссар! Ну сами подумайте – слепой я! Как по-вашему, старые грымзы, которые в церковь ходят, пожалуют мне что-нибудь, окромя пинка под зад, коли увидят на паперти с книжкой в руках? А что до Филомены, знаю только, что она варенье варила с подружками. На Новый год даже угостила меня смородиновым желе. А я терпеть не могу смородиновое желе, у меня от него челюсти сводит. И еще она играла в карты с одним чудилой из Шарантона.

– Опиши мне этого чудилу.

– Ну, чудила как чудила, одевается точно фраер времен Революции.

– Знаешь, как его зовут?

– С памятью у меня нелады. Имя как у оперного композитора. Что-то на А…

– Адольф Адан? – предположил Вальми.

– Нет, совсем не наше какое-то, с подвывертом.

– Моцарт, – сказал Кэндзи.

– Говорю ж: на А… – помотал головой папаша Гляди-в-Оба.

– Вольфганг Амадей Моцарт.

– Как-как? Амадей? Вроде того… Видите, господин комиссар, как я сотрудничаю? Вы же не отправите меня в каталажку? Конкуренция в моем деле, знаете ли, жестокая, только с насиженного места слезешь – оно уже занято. И что я буду делать? Без работы ж останусь!

– Да ты издеваешься надо мной! Врешь напропалую! – рявкнул Вальми, но тут же взял себя в руки. – А если я тебя за решетку упрячу – лопнешь от счастья, потому что считай два месяца в тепле, накормленный, напоенный, чистенький, и всё за счет налогоплательщиков. Тебе ж того и надо, а? Не выйдет, ты будешь разочарован: я тебя прощаю, я уже забыл о твоих оскорблениях должностного лица при исполнении, ступай с миром. Однако имей в виду: убийца быстро разнюхает, что ты побывал у меня в гостях, и тоже проявит к тебе интерес. Так что гляди в оба, оправдывай свою кличку. А если решишь-таки исповедаться мне во грехах, дай знать. Петрюс!

В кабинет просунулся полицейский.

– Проводи этого шельмеца к выходу, он свободен. Прошу прощения, месье Мори, мне хотелось, чтобы вы ознакомились с моими методами de visu[100]. Мягкость и настойчивость. Я получил от свидетеля имя нового подозреваемого – Амадей. Осталось его задержать.

– Впечатляюще. И чем же я могу вам помочь?

– Вы человек здравомыслящий, месье Мори, потому прошу вас оказать влияние на вашего приемного сына. Буду очень признателен, если вы не позволите ему вмешиваться в дела полиции. Вам известно, что в ящике букинистической стойки одного из его друзей с набережной Вольтера найден труп без головы?

– Еще бы не известно – об этом кричат все газеты. Что до месье Легри, позвольте вам напомнить: ему скоро сровняется тридцать восемь. Мое влияние на его поступки давно ограничивается отеческими советами.

– Сын или зять не упоминали при вас имени гражданки Лакарель?

– Нет, я бы не забыл. На память не жалуюсь.

– Осмелюсь надеяться, что любые сведения по этому делу, случайно полученные от них, вы передадите мне.

– Непременно.

– Превосходно, рассчитываю на вас. Простите, что побеспокоил.

– Мое почтение, господин старший комиссар.

– Да, и еще… Месье Мори, я нигде не могу найти «Мемуары Видока», и если эта книга ненароком попадет вам в руки…

Телефон затрезвонил, когда Виктор подносил ко рту столовую ложку. Пронзительная трель, как обычно, вызвала переполох: Алиса заревела, а Кошка устроила бешеную скачку по квартире.

– Не отвечай! – вскинулась Таша. – Меня от этого аппарата в дрожь бросает, не надо было сюда телефонную линию проводить.

– Как же не ответить, милая? А если это Айрис или Кэндзи, или…

– Или отважный сыщик Жозеф?

Виктор, сделав вид, что не заметил насмешки жены, вышел в коридор и снял с аппарата рожки.

– Алло? Слышите меня? Это Гувье. Я справился о бечевке, которой был связан Состен Ларше. Она красная. Удовлетворены?

– Да, огромное спасибо!

Виктор вернулся к столу. На время его отсутствия Таша заботливо прикрыла чашку с бульоном салфеткой.

– Что, важные новости?

– Нет, ошиблись номером.

– Я отлично слышала, как ты сказал: «Огромное спасибо».

– Я поблагодарил этого растяпу за то, что он нажал на рычаг.

Разговаривая с женой, Виктор лихорадочно обдумывал версии на тему красных бечевок – получалось, что ими пользовались и букинисты, и убитые «фруктоежки».

– Красные… – пробормотал он.

– Что? – удивилась Таша.

– Э-э… бульон… очень горячий. У меня, наверно, щеки красные…

– Опять лжешь! – не выдержала жена. – От стыда у тебя щеки красные, а не от бульона! – Вскочив, она схватила супницу и устремилась с ней на кухню, ругаясь по дороге на Кошку, которая попалась ей под ноги, на мужчин, которые вечно обманывают, и даже на дочь, которая уже давно перестала плакать и вроде бы повода не подавала.

Суббота, 22 января

Айрис казалось, что она пробудилась от долгого сна, за время которого ее истинная личность растворилась в грезе, исчезла. Этим зимним утром она вновь чувствовала себя юной, полной энергии, жажды жизни и планов на будущее. Вдохнув морозный воздух, Айрис зашагала по скверу у церкви Сен-Жермен-де-Пре, поглядывая на статую Бернара Палисси[101] и на воробьев, разыскивавших себе пропитание в увядшей, желтой траве лужайки. Она направлялась к скромному заведению у выхода с бульвара на площадь Сен-Жермен. Заведение, открытое в 1885 году, называлось «Кафе Флоры» в честь римской богини. Айрис выбрала его местом встречи, потому что когда-то частенько приходила посидеть там на террасе, чтобы полюбоваться романской часовней церкви. Но сейчас на улице было слишком холодно, и пришлось зайти в непрезентабельный обеденный зал. Грязно-серые стены и мутные окна производили унылое впечатление, зато на обитых красным бархатом банкетках здесь порой сиживали Гюисманс и Реми де Гурмон[102].

Айрис устроилась у витрины, между входной дверью и лестницей, за столиком, который некогда был любимым местечком Верлена. Чтобы чем-то заполнить время ожидания, она открыла тетрадку с незаконченной сказкой, и мысли о Верлене вдохновили ее на концовку истории под названием «В день, когда статуи…» Последние строчки сложились сами собой:

На тесной паперти сердца из камня впервые затрепетали, восстали наконец от летаргического сна и преисполнились тепла…

На плечо сказочницы легла чья-то рука, Айрис поспешно сунула тетрадку в сумочку и обернулась с улыбкой:

– Виктор! Как же я рада тебя видеть! Мы так давно не разговаривали с глазу на глаз.

– С детьми осталась Эфросинья?

– Что бы я без нее делала! Иногда, правда, не знаю, куда от нее деваться, но весь дом только на ней и держится. И когда вы с Жозефом играете в сыщиков, я чувствую себя спокойнее, если она со мной.

– О чем ты? Не играем мы ни в каких сыщиков! – запротестовал Виктор и сделал вид, что поглощен чтением меню.

– Сказки кому-нибудь другому рассказывай. Я чувствую, когда Жозеф мне врет. Вы затеяли новое расследование.

Виктор вздохнул:

– Что поделаешь, это сильнее меня. Расследования спасают от скуки повседневности.

– А Таша и Алиса не спасают? Тебе их недостаточно? А искусство фотографии? А книжное дело?

Виктор подозвал официантку, заказал бутерброд с гусиным паштетом и провансальское розовое вино.

– Таша – соль моей жизни, Алиса – счастье мое, я очень люблю фотографию и книги, но я не могу обойтись без собственной закрытой территории, без пространства игры, принадлежащего только мне. Ну вот, ты нашла мое больное место.

– Я тебя понимаю, потому что мы с тобой похожи. Если ты еще не догадался, у меня тоже есть свой тайный сад. Я сочиняю сказки. А Таша их иллюстрирует. Я хочу, чтобы мои сказки напечатали, хочу признания.

– Ты же всегда говорила, что тебя не вдохновляют книжки! А теперь сама пишешь? Ты разрешишь мне прочесть? И полюбоваться работой жены?

– Разрешу непременно. Только попозже, когда буду уверена в себе. Твое мнение для меня много значит.

– А мнение Жозефа?

– Боюсь, он меня не одобрит.

– Потому что сам писатель? Ты ошибаешься, он будет тобой гордиться!

Принесли заказ, и какое-то время брат и сестра ели молча. Потом, немного поколебавшись, Айрис призналась:

– Я бы хотела другой жизни, устала чувствовать себя только матерью семейства. Мы с Жозефом больше никуда не ходим вместе…

– И не путешествуете, – кивнул Виктор. – У меня есть идея: почему бы вам не отправиться на несколько дней в Лондон? Тебе будет приятно пройтись по знакомым местам, а Жозеф будет счастлив побывать в городе Шерлока Холмса. Мы с Таша и Кэндзи подарим вам второй медовый месяц.

Айрис захлопала в ладоши от радости, но вдруг нахмурилась:

– А как же дети? Кто ими займется?

– Ну конечно же Эфросинья!

В торговом зале «Эльзевира» было тесно: помимо Виктора, Жозефа и Кэндзи, здесь обретались Рафаэлла де Гувелин с собачьей сворой, Матильда де Флавиньоль, месье Мандоль и герцог де Фриуль, пришедший, чтобы в очередной раз попытаться продать свои книги. Вымокшая под дождем одежда посетителей насыщала влагой прогретый камином воздух. Звякнул колокольчик, и на пороге предстал Альфонс Баллю в элегантном полосатом костюме. Входить он не спешил, предоставив дамам время полюбоваться им в обновке. Этим тотчас воспользовалось ненастье: в лавку ворвался порыв холодного ветра.

– Немедленно закройте дверь, мы все простудимся! – возопила Матильда де Флавиньоль.

– Всех приветствую! Что сегодня творилось в Бурбонском дворце, вы не поверите! У меня там знакомый судебный распорядитель есть, он такое рассказал! Во время обсуждения дела Дрейфуса один депутат из правых начал выкрикивать оскорбления в адрес Жореса, выступавшего с трибуны, и получил затрещину от своего коллеги из левых. А в следующий миг – глядь! – господа вцепились друг другу в волосы, как базарные бабы! Депутат из правых совсем озверел, бросился на трибуну, навешал тумаков самому Жоресу и дал деру! Хотел бы я при этом присутствовать!

– Неслыханное безобразие! – возмутился герцог де Фриуль.

Кэндзи недружелюбно уставился на него:

– Ваше присутствие здесь удивляет меня, господин герцог. Известна ли вам причина, по которой ваша родственница мадам де Салиньяк лишила нас половины клиентуры?

– Мне нет никакого дела до общественно-политических взглядов графини и ее присных с улицы Барбэ-де-Жуи, – надменно отозвался де Фриуль. – Я уже давно не хаживал на вечера в гостиной мадам де Бри-Реовиль – там можно сдохнуть со скуки. И в лагерь сторонников Дрейфуса я записался только для того, чтобы досадить ее муженьку-полковнику. Репутация моя от этого, конечно, пострадает, да и бог с ней, с репутацией, ибо свобода – сокровище, достойное любых жертв. Собственно, я пришел предложить вам несколько прекрасных ин-октаво, не соблаговолите ли взглянуть?..

Вдруг по торговому залу распространилось зловоние. Потянув носом, месье Мандоль поддернул брючины, чтобы осмотреть подошвы своих ботинок. Рафаэлла де Гувелин выбранила собак и обнюхала каждую по очереди. Ее приятельница Матильда де Флавиньоль полезла в бездонную сумку, извлекла оттуда упаковку анисовых пастилок и принялась нервно ее потрошить. Закинув в рот целую горсть, она промокнула уголки губ кружевным платком и приготовилась извиниться за свой гастрит. Герцог де Фриуль обследовал подкладку собственного цилиндра, прикидывая, не пора ли покупать новый головной убор. Альфонс Баллю метнулся к подсобке в надежде, что никто за ним не последует. Кэндзи подышал в кулак, с ужасом подумав, что, наверное, напрасно пообедал сегодня кроликом под горчичным соусом. Виктор попросил Жозефа проветрить помещение.

Пока все отодвигались подальше друг от друга, обмахивались всем, что под руку попало, и зажимали нос, источник перемен в атмосфере явил себя взорам в образе неряшливо одетого букиниста, источавшего кошмарный запах чеснока и перегара.

Все, кто до этого считал себя виновным, немедленно успокоились и объединились в дружном порыве негодования против ароматического агрессора. Не обращая ни малейшего внимания на гневные взгляды, Вонючка тем временем, откашлявшись и отряхнув одежду, словно для пущего благоухания, мило улыбнулся Альфонсу Баллю, который, вывалившись из подсобки, оттеснил его от прилавка.

– Дражайший Альфонс, сдается мне, в этот час вы должны быть на работе в духовном ведомстве, – обронил Виктор.

– Кузина у меня занемогла, спешу на помощь.

– Мадам Баллю – спартанская женщина, она исполняет свои служебные обязанности с неслыханным рвением в болезни и в здравии. Но всякий раз, когда я встречаю вас в нашем квартале, вы говорите мне, что она прикована к постели.

– Вы еще расследование на эту тему устройте, месье Легри.

– Я всего лишь констатирую факт. Кстати, в нынешней потасовке депутатов, о которой вы поведали, нет ничего смешного. Боюсь, как бы это не стало эпидемией – во Франции идеи заразны.

Матильда де Флавиньоль решилась вмешаться в разговор, чтобы не упустить случай блеснуть умом перед книготорговцем, в которого она была втайне влюблена. Впрочем, ее могучая грудь, обтянутая блузкой из шотландского шелка, привлекала больше внимания со стороны Альфонса Баллю, нежели Виктора.

– Я разделяю вашу точку зрения, месье Легри. Водевильную сценку в нашей палате депутатов можно уподобить драме, которая сейчас разыгрывается в Неаполе. – Матильда понизила голос: – Там свирепствует недуг, окрещенный «белой смертью», его причины – малокровие, недоедание и… отсутствие гигиены. – Она недобро покосилась на Вонючку.

Тот невозмутимо развязывал бечевку на книжице, только что извлеченной из кармана.

– Вы тоже пользуетесь красной бечевкой! – вырвалось у Виктора.

– Красной, коричневой, желтой, зеленой – мне без разницы. Главное, чтобы зеваки, которые ничего не покупают, не трепали мои книжки.

– Это очень разумно, – одобрил Виктор. – А не подскажете, где такую бечевку раздобыть?

– Купите у Амадея – это уличный торговец канцелярией, поклонник моды времен то ли Карла Десятого, то ли Людовика Восемнадцатого. У меня, знаете ли, с датами и эпохами не очень…

– Даты и эпохи чрезвычайно важны, – наставительно заметил профессор Мандоль. – Они показывают нам, что судьбами народов правят влиятельные семейства и что история вечно ходит по кругу. Неужто стоило устраивать революцию, чтобы потом подставить шею под ярмо корсиканского императора, двух братьев Людовика Шестнадцатого, их кузена Луи-Филиппа и, наконец, племянника корсиканца, который привел нас к поражению в Седане! Да здравствует Республика!

– Я бы хотел узнать мнение месье Мори о стоимости этой книги, – сказал Вонючка. – На титульном листе гравированный на дереве портрет автора.

Кэндзи взял книгу и прочитал:

Путешествие Эмэ Тоара, венского дворянина, или Наставление Феопомпа Хиоского к вечной жизни

Издано Дидо-старшим

M. DCCCXII

– Тысяча восемьсот двенадцатый год, – перевел римские цифры месье Мандоль.

– Дайте-ка взглянуть, – попросил Виктор. – По-моему… человек на портрете – вылитый Амадей. Что скажете, Жозеф?

– Да, пожалуй, похож, – покивал молодой человек.

Кэндзи вздрогнул. Он вспомнил, что слышал имя Амадей во время допроса папаши Гляди-в-Оба в кабинете старшего комиссара Вальми.

– Где вы ее купили? – спросил Виктор букиниста.

– Тиролец сбагрил мне целый ворох макулатуры в прошлом месяце, и сам не заметил, что в кучу дешевого мусора попало это сокровище, – ухмыльнулся Вонючка.

– Тиролец? – не понял месье Мандоль.

– Жорж Муазан, король набережных.

– Тиролец – букинист получше многих, – заметил Кэндзи.

– Итак, месье Мори, какую цену назовете? – поторопил его Вонючка.

– На книгу в таком состоянии? Источенную червями? Да вдобавок с пометкой «том второй»? Пять франков, не больше!

– Всего пять франков? Вы меня убиваете, месье Мори. А вы, месье Легри, согласны с этой смехотворной ценой?

– Ну… я бы дал вам десять франков.

Кэндзи сердито покосился на Виктора, но не стал выражать неодобрения.

– О! – обрадовался Вонючка. – Раз вы так говорите, она стоит гораздо дороже. Оставлю пока при себе. Всем привет!

Виктор догнал букиниста на улице:

– Месье! А мнения Фюльбера Ботье вы не спрашивали?

– А то. Он пожелал узнать, откуда у меня этот томик, а когда я сказал, что это Муазан толкнул мне его за бесценок, отправил меня восвояси. Фюльбер терпеть не может Тирольца, они бранятся по всякому поводу, просто любо-дорого смотреть. В последний раз Фюльбер все допытывался, раздобыл ли Тиролец для него то, что он просил. Тиролец ответил, что раздобыл и оставит у Лефлоика перед поездкой в Кан.

– А что он должен был раздобыть?

– Пистолетный футляр в подарок на день рождения вашему зятю. Фюльбер посвятил меня в тайну, потому что я кое-что смыслю в старинном оружии. – Вонючка понизил голос: – С тех пор как нашли труп без головы в ящике Фюльбера, народец на набережной забеспокоился: Муазан-то как уехал в свой Кан, так и не вернулся…

– Вы думаете, что…

– О нет! Я с трудом могу представить себе Фюльбера, отпиливающего башку мертвецу. И потом, я вообще не имею привычки думать. Собственно, все уверены, что я еще не имею привычки слушать чужие разговоры. Битая посуда два века живет. Доброго дня, месье Легри.

Таша, устав рисовать, вернулась с Алисой и Кошкой из мастерской в квартиру. Воспользовавшись тем, что дочка заснула, она растянулась на кровати и развернула недавно полученное письмо от Пинхаса.

Американцы страдают гигантоманией, прямо как жители Вавилона. Они хотят построить в Нью-Йорке 650-метровое здание – это две Эйфелевых башни! – в честь присоединения к городу предместий. Территория Нью-Йорка увеличится с 10 000 гектаров до 82 000! Его частью станут пять новых кварталов: Манхэттен, Бронкс, Куинс, Ричмонд и Бруклин, где я разместился со всем удобством. А ты еще не надумала побывать во втором после Лондона городе мира и заодно навестить своего старого папочку?

Таша представила себе остров Эллис в бухте Нью-Йорка, огибающее его пассажирское судно и себя на палубе – хрупкую рыжеволосую фигурку, бросающую вызов морю домов, тесно сплотившихся, нависающих над улицами и прохожими, подавляющих. Она уже тонула в этом море, уже шла на дно, когда раздался стук в дверь, а потом в окно. Таша вскочила. Алиса захныкала, что предвещало с минуты на минуту громкий ор, Кошка разразилась мяуканьем, и Таша побежала взглянуть, кто там заявился так вовремя.

– Морис! Вот уж кого не ждала… – Она без особого энтузиазма открыла дверь.

– Бр-р, ужасно продрог, спасибо, что впустила, ласточка! – заулыбался с порога Морис Ломье. – У тебя натоплено. Можно я сразу к печке? Надеюсь, эта симфония не в мою честь?

Алиса ревела, методично повышая тональность, Кошка вторила на свой лад.

– Ты всех разбудил. Пойду приготовлю ей кашку.

– О, прости, пожалуйста! – смутился Морис, шагая за Таша на кухню. – Если б знал, пришел бы попозже. Мими сегодня хозяйничает в галерее, а у меня встреча назначена скоро, и я по дороге к тебе… О, отборные, на рынке брала? – покосился он на миску с яйцами.

– Я Алисе сварю одно всмятку. Порежешь пока для нее хлеб? Маленькими кусочками.

– С удовольствием, я в этом деле мастер!

Если бы Таша не была занята приготовлением детской кашки в другом углу кухни, она бы увидела, как Морис Ломье жадно запихивает в рот ломти хлеба, торопливо намазывая их толстенным слоем масла. Они с Мими опять были на мели, и у Мориса сводило желудок от голода. Он воспользовался тем, что Таша в очередной раз отвернулась, и запустил руку в котелок с холодной говядиной.

– Недурно, и винный соус неплох. Подогреть бы, конечно, но мы безропотно сносим невзгоды, верно? – шепнул он Кошке, которая гипнотизировала его умоляющим взглядом.

Художник попытался со всей приятностью закончить трапезу изрядным куском сыра, но подавился и закашлялся.

– Морис, у тебя бронхит? – забеспокоилась Таша, направляясь с детской мисочкой в спальню.

– Нет-нет, всего лишь простуда. Продуло в конюшнях, сквозняки там… – Он выпил залпом два бокала воды, после чего, отдышавшись и довольно поглаживая живот, пошел за хозяйкой.

Алиса на высоком стульчике, блаженно жмурясь, уже уплетала вкусную кашку.

– Над чем сейчас работаешь? – поинтересовался Морис.

– Готовлюсь к выставке, есть несколько портретов, – ответила Таша. – И подумываю вернуться к карикатуре. Набросала одну – посмотри на тумбочке.

Художник окинул одобрительным взглядом рисунок. На рисунке школьник стоял у доски перед учителем истории и тот спрашивал: «Что происходило в Варфоломеевскую ночь?» – «Ну, евреев резали», – отвечал ученик. «Нет, юноша, – возражал учитель. – До евреев тогда еще не добрались, резали только протестантов».

– И ты думаешь, это опубликуют? – поднял бровь Морис.

– Да, – уверенно кивнула Таша. – В «Пасс-парту». Антонен Клюзель решил проявить объективность и представить в газете все мнения, звучащие в обществе. А я, как ты понимаешь, в этом деле весьма субъективна.

– Но это же опасно, ласточка моя! Тебе надо взять псевдоним.

– Я его уже придумала: назовусь Люмен, в переводе с латыни «свет». А ты-то как относишься к делу Дрейфуса и ко всему, что происходит вокруг?

– О, не вмешиваться в ход событий – мое жизненное кредо.

– Иными словами, тебе плевать на несправедливость, лишь бы она тебе жить не мешала.

– В этом я солидарен с Антоненом Клюзелем.

– Ну, он-то все же иногда восстает против ксенофобов и искренне считает их негодяями.

– Так и я их тоже не жалую, ласточка моя, особенно тех, которые ненавидят индюшек, – сообщил Морис, нагло завладев мисочкой с кашкой и успев незаметно зачерпнуть из нее пару ложек, прежде чем предложить Алисе.

– Какое отношение индюшки имеют к Дрейфусу? – нахмурилась Таша.

– Бедные птички отвержены и прокляты почитателями современного искусства. Моя галерея на грани краха, придется потребовать, чтобы папаша Малезьё забрал свою птицеферму. Но тогда мне понадобятся новые полотна, да такие, чтобы привлекли богатую клиентуру. И автор этих шедевров – ты, моя ласточка! Я согласен на самый что ни на есть скромный процент от продаж!

– Ты хочешь выставить у себя в галерее мои картины? – воззрилась на него Таша.

– Я всегда верил в твой талант. Еще в те времена, когда ты мне позировала с обнаженной грудью – с роскошной грудью, если мне не изменяет память… – Морис вздохнул, рассеянно собирая со стенок мисочки последние крохи каши, отправляя их в рот и не отрывая взгляда от Ташиного корсажа.

– Эй, куда ты уставился? – прикрикнула на него Таша. – А предложение интересное. Пожалуй, у меня найдется для тебя серия портретов, несколько набросков мужского обнаженного тела, парочка сельских пейзажей и натюрморты…

– Прекрасно! И чем раньше все это найдется, тем лучше! Что ж, оставляю тебя с твоими материнскими заботами, ласточка моя. И не забывай мой совет: не лезь в дело Дрейфуса, оно вот-вот перевернет всю страну вверх тормашками. Зачем тебе неприятности? Ты не представляешь, сколько в мире злых людей.

– О, я-то как раз очень хорошо представляю, увы!

– Вчера какой-то свинтус обидел мою Мими. Знаешь, что он ей сказал? «Ваша девичья фамилия Лестокар? Какая-то она не французская!»

Как только Морис Ломье удалился, к дому 36-бис подкатил на велосипеде Виктор. Все время, пока он крутил педали, у него в голове в том же темпе вертелись слова Вонючки: «Муазан-то как уехал в свой Кан, так и не вернулся… Я с трудом могу представить себе Фюльбера, отпиливающего башку мертвецу…»

Когда он вошел в квартиру, Таша, недоумевая, куда делся почти весь хлеб, который она хотела обмакнуть в яйцо всмятку, продолжала кормить дочь. Виктор по очереди поцеловал своих девочек и мимоходом приласкал Кошку.

– Удачный день был? – спросила Таша.

– Он был бы еще удачнее, если бы в лавку не заявился кузен мадам Баллю. Что у нас на ужин?

– Остатки говядины по-бургундски, которую мадам Бодуэн приготовила сегодня утром. Но ты же не собираешься ужинать – всего шесть часов!

– Просто перехвачу кусочек – умираю от голода.

На кухне Виктор, сняв крышку с котелка, обнаружил, что тот пуст, и хотел было выразить возмущение, но тут мысль, не дававшая ему покоя, наконец оформилась: перед тем как Жорж Муазан уехал в Кан, Фюльбер просил его раздобыть вовсе не книгу, а футляр для пистолета, который он подарил Жозефу на день рождения! Стало быть, Фюльбер не виновен?.. Или это ничего не доказывает?..

– Милая, говядину уже кто-то слопал, здесь только соус остался! – возмутился Виктор, вернувшись в спальню. – С этой ненасытной зверюгой надо что-то делать! – добавил он, смерив Кошку гневным взглядом.

– О нет, нас объел Морис Ломье! – восстановила справедливость Таша. – Он только что заходил. Предложил мне выставить мои картины в галерее Леонса Фортена.

– Какое облегчение! Я-то думал, он опять хотел тебя соблазнить.

– Ну разумеется, любовь моя, как только ты выходишь за порог, сюда врывается толпа моих поклонников. Я им даже номера присваиваю, чтоб не запутаться, – засмеялась Таша.

Виктор сердито пожал плечами и проворчал:

– Ладно, бургундский винный соус с мякишем – это тоже вкусно…

– Должна тебя огорчить: ненасытная зверюга уплела и хлеб.

Глава шестнадцатая

Воскресенье, 23 января

Гаэтан Ларю конечно же предпочел бы посвятить рыбалке весенний день на поросшем травкой берегу сельской речки, петляющей по зеленым лугам, и чтобы вода была тиха и прозрачна, а тишину нарушал только шепот осиновой рощи за спиной. Но ему пришлось довольствоваться антрацитовым небом, грязной Сеной, замызганной набережной и мрачным сводом Нового моста. А впрочем, что за беда? Рыбалка для Гаэтана Ларю была излюбленным досугом и развлечением в свободные от муниципальной службы часы. Ему все равно было, что попадется на крючок – уклеечка или башмак, особенно сейчас, когда впервые за долгое время выдался выходной. Потому он хорошенько выспался, прихватил снасти, провизию для пикника и занял свое коронное местечко на набережной, защищенное от дождя и снега.

В соседях оказались несколько бродяг, пришедших поспать под аркой, обложившись тряпками и газетами – единственным спасением от холода, – подзакусить и распить бутылочку вина. Двое приятелей – торговец метелками из перьев и починщик фарфоровых изделий – опередили Гаэтана, решив спозаранку отдать дань любимому занятию, а потом уже облагодетельствовать парижан своими услугами.

Обрезчик сучьев поприветствовал все сообщество, уселся, поставил рядом с собой жестяную банку, корзинку и задумчиво покачал в руках удочку. Он знал, что несчастной Ангелы Фруэн, которая днями напролет починяет матрасы, сегодня нет на том берегу реки. Ангела в больнице «Божий приют», у нее сломано ребро, а когда косточка срастется, бедняжку арестует полиция. Будь проклят комиссар Вальми, заподозривший в убийстве невинную женщину!

Гаэтан Ларю был влюблен в Ангелу и несколько раз почти решился предложить ей руку и сердце, но в голову тут же лезли невеселые мысли, и он откладывал признание. Нищета женится на нищете! К тому же у Ангелы уже есть трое детей, а если после свадьбы у них народятся еще… Безумие!

Гаэтан со вздохом насадил на крючок наживку и забросил удочку. Поплавок закачался на воде, как крошечная лодочка, и от этого зрелища, как всегда, сразу позабылись все заботы, на душе стало легко и спокойно. До чего приятно смотреть на серую воду, следить, как она собирается морщинками у кормы проплывающих посудин, и чувствовать себя отрезанным от мира! Гаэтан и не заметил, что за ним следят. Ни о чем не догадался, даже когда никудышный актер Жозеф Пиньо разыграл удивление, якобы случайно наткнувшись на него в столь несообразном месте. Но и ничуть не обрадовался внезапному появлению крестного сына Фюльбера Ботье. Рыбалкой надо наслаждаться в одиночестве. А Жозеф еще и разговор завел в полный голос:

– Я слыхал, лучшая наживка – это…

– Тише, рыбу распугаете, – прошипел обрезчик сучьев.

– …лучшая наживка – дождевой червь, – зашептал молодой человек. – Но их же только летом накопать можно, вот жалость.

Гаэтану Ларю очень хотелось прочувствованно выругаться, но он сдержался. Да что этот сопляк понимает в рыболовецком искусстве?!

– Еще я слышал, очень ценятся опарыши, – не унимался Жозеф, – непременно из бараньей головы…

– Замолчите сейчас же, а то меня вырвет! – процедил сквозь зубы Гаэтан. – Я использую хлебный мякиш, и хватит об этом… И ради бога, не шумите!

– Вот вы говорите, я рыбу распугаю, а тут же омнибусы грохочут, пешеходы топают, буксиры гудят…

– К этому шуму рыба привычная, а от ваших воплей мигом на дно заляжет.

Жозеф посвятил минуту молчания поплавку, который внезапно атаковали и потащили за собой принесенные течением ветки. Обрезчик сучьев принялся высвобождать леску, ругаясь на замусоренную реку, докучливых прохожих и полицию.

– Флики – ужасные бестолочи, – поддержал Жозеф. – Подумать только – обвинили в убийстве чесальщицу, добрейшую мадам Фруэн! Она же святая простота, такие люди не способны обдумать и совершить преступление, – заявил он, с восхищением наблюдая, с какой ловкостью Гаэтан Ларю вызволил поплавок из плена.

– Чего? – нахмурился обрезчик сучьев. – Святая простота? Да она лучшая из женщин – умная, с чувством юмора и смелая!

– То есть, по-вашему, она вполне может быть виновной?

– Никогда в жизни, черт возьми! Она добрая, понимаете? Добрая! И нежная.

Жозеф вспомнил, как однажды обменялся с чесальщицей рукопожатием и у него потом полдня болела рука.

– А вы, часом, в нее не влюбились?

– Влюбился? Я?! Что за чушь? Я закоренелый холостяк!

– Ну, это еще ни о чем не говорит. Вот, к примеру, месье Мандоль, бывший преподаватель Коллеж де Франс…

Ему не дали договорить восторженные вопли по соседству: торговец метелками поймал толстенного пескаря, и тот на радость всем извивался на выдернутом из воды крючке. Рыбацкое сообщество и примкнувшие к нему бродяги поздравляли счастливчика с фантастической добычей. Торговец метелками насладился триумфом, а затем снял пескаря с крючка и бросил обратно в реку.

– Зачем же вы его отпустили? – воскликнул Жозеф. – Можно было зажарить!

– Месье, рыбалка – благородный спорт, и убийство – вовсе не наша цель. К тому же рыбы, обитающие в мутных водах, неудобоваримы. Мы лишь тщимся доказать самим себе, что человек достоин вознестись над прочими божьими тварями, подчинив их своей воле благодаря собственному усердию и упорству, и что в случае успеха милосердие людское может уподобиться милосердию Творца. Ради этого мы готовы терпеть суровые лишения: часами стоять у воды в непогоду и слушать досужую болтовню ближних своих.

Разразившись этой речью, торговец метелками собрал снасти, закинул на плечи мешки с товаром и удалился.

– Недурно излагает, однако! – восхитился Жозеф. – Он кто? Уличный разносчик?

– До того как начал торговать метелками из перьев, он был проповедником. Но однажды, по его собственным словам, глас свыше велел ему отречься от сана и посвятить себя жизни мирской, пойти в народ и помогать ближним, желающим держать в чистоте свои жилища. В переносном смысле, конечно, – пояснил починщик фарфоровых изделий.

– Перья – штука полезная, – покивал Жозеф. – Я их по десятку в год извожу.

Он простоял над душой Гаэтана Ларю еще несколько часов, без умолку болтая в основном о преступлениях с первых полос газет и прежде всего о безголовом трупе с набережной Вольтера.

Гаэтан выдержал это испытание, мысленно напевая модную песенку:

Обожаю всех зверюшек, Обезьянок и лягушек, В кошечках души не чаю И верблюдов уважаю.

Однако его героизм пропал втуне – ни одной рыбешки поймать так и не удалось.

…Фердинан Питель на цыпочках выскользнул из квартиры – ему совсем не хотелось встречаться этим воскресным утром с тетушкой. Добежав до мастерской, он предался первому из утренних удовольствий – позавтракал двумя круассанами, купленными накануне и оставленными возле печки, на которой ночевала кастрюлька с кофе. Ел он не спеша, наслаждаясь заслуженным отдыхом после трудовой недели и эмоциональных потрясений. Молодой человек чувствовал себя в этот момент одиноким и свободным, как мореплаватель, приставший к пустынному острову. Чего еще можно желать от жизни? Он нашел свой путь, и никто ему не помешает шагать вперед.

Недопитая чашка кофе и крошки так и остались на верстаке – Фердинан с радостью позволил себе нарушить порядок, приберется позже. Он надел галстук-«бабочку», причесался перед зеркалом и вышел из мастерской. В его планах было побродить по набережной Сен-Мишель в поисках какой-нибудь безделушки, чтобы непременно понравилась Шанталь Дарсон, а потом наведаться к ней на птичий рынок.

Но неожиданно чья-то рука легла ему на плечо и сзади окликнули мужским голосом:

– Месье Питель!

И рука, и голос принадлежали Виктору Легри, который поджидал его у мастерской и незаметно следовал по пятам. По выражению лица сапожника нельзя было сказать, что он счастлив видеть типа, известного своей страстью распутывать загадочные преступления, однако книготорговец, несмотря на некоторое сопротивление, увлек молодого человека в сквер у собора, к фонтану Богоматери. Ни снега, ни дождя не было, так что им удалось расположиться на лавочке, вокруг которой тотчас собралась целая стая голубей.

– Говорят, вам тоже довелось пообщаться с господином старшим комиссаром Вальми, – начал Виктор.

– Он вызвал меня на допрос – пустая формальность, – пожал плечами Фердинан. – Мне бояться нечего, я в этом деле никак не замешан. И ни с одной из жертв близко знаком не был.

– А с Жоржем Муазаном? Фюльбер Ботье сказал, что вы покупали у него книги по сапожному ремеслу и антикварные документы. Я читал у Библиофила Жакоба, что мастера вашего цеха подбивают задники дамских туфель телячьей кожей и используют для этого велень из старинных манускриптов, поскольку этот материал мягче кожи обычной выделки и лучше подходит для нежных женских ножек.

– Так делали раньше. Возможно, и сейчас кто-то из моих коллег такими вещами занимается, но я – никогда. Я работаю честно и старые книги у букинистов – кстати, не только у Муазана – покупаю, потому что хочу собрать коллекцию томов «Энциклопедии», имеющих отношение к моему ремеслу, вот и все. А у Фюльбера Ботье язык как помело.

Виктор, наклонившись, подобрал с земли сухую ветку и принялся задумчиво счищать с нее кору перочинным ножиком. Фердинан возвел очи к небу в немом вопросе: когда этот зануда оставит его в покое?

– Ведь еще не доказано, что это Муазану голову отрезали, – сказал он.

– Я склоняюсь к мнению, что именно ему, – отозвался Виктор.

– Ну, если это Муазан, за убийцей далеко ходить не придется – и так понятно, у кого был мотив.

– И у кого же?

– Фюльбер Ботье вечно с ним собачился. В тот день, когда на набережной Вольтера открыл стойку месье Перо, у них опять случилась ссора.

– По какому поводу?

– Фюльбер требовал у Муазана какой-то предмет. Я думаю, речь шла о книге, потому что Муазан все время приворовывал у Фюльбера в его отсутствие.

Голубей прибавилось, они подковыляли совсем близко, и Фердинан разогнал их ногой. Орудуя перочинным ножом, Виктор притворился, что поранился, – вскрикнул якобы от боли и поднес палец ко рту.

– Черт! Порезался! А у меня кровь всегда долго не унимается…

Фердинан Питель сделался белый как полотно.

– Простите, не выношу вида крови. Я… Мне сейчас будет дурно…

Виктор замотал палец платком.

– Не беспокойтесь, рана неглубокая. Что за глупость – играть с ножом, в моем-то возрасте! А давно у вас эта проблема?

– С детства. Из-за малейшей царапины чуть в обморок не падал. Извините, – пробормотал Фердинан, вставая, – мне пора, у меня встреча на птичьем рынке.

– Я с вами, если позволите, мне как раз в ту сторону.

Не дожидаясь согласия, Виктор последовал за сапожником, который уже и не знал, как отделаться от этого каторжного ядра.

Они пересекли площадь Паперти, не обменявшись ни словом. Виктор то и дело поправлял повязку на пальце, и сапожник тотчас отворачивался. Едва завернув за угол больницы «Божий приют» на улице Сите, спутники увидели, что на птичьем рынке происходит что-то странное: народ суетится, выставлен полицейский кордон. В толпе зевак, собравшейся перед оцеплением, Фердинан узнал кумушку, которая продавала черноголовых птичек-капуцинов с коралловыми клювами рядом с Шанталь Дарсон.

– Матушка Гронден, что тут случилось? – спросил он.

– Ужас кромешный! – запричитала кумушка. – Умирать буду – не забуду! Нынче утром кормила я пташечек – и вдруг слышу странный шум по соседству. Бегу туда – и кого же я вижу? Лежит на животе, пальто в крови… малышка Шанталь!

– Нет! – выпалил Фердинан, и Виктор едва успел его подхватить – молодой человек собрался упасть в обморок. – Она мертва? – прошептал он чуть слышно, когда мамаша Гронден с Виктором отвели его в сторонку и прислонили к дереву.

– Ох да, убили ее. И неизвестно, как и когда. Пришла всего-то пять минут назад – она вечно запаздывала, – веселая была, щебетала чего-то… и опаньки! Уже на пути в рай! Народ тотчас жандармов всполошил – и всё, считай пропал день. Лишь бы меня не арестовали – я же ее первая нашла… Флики велели мне никуда не уходить – а кто моих пташечек накормит?

Фердинан Питель наконец пришел в себя, но так и стоял неподвижно, с застывшим взглядом, не в силах произнести ни слова.

– Идемте, друг мой, – участливо сказал ему Виктор. – Приглашаю вас на рюмочку коньяку, нам обоим не помешает взбодриться.

Сапожник молча позволил отвести себя в ближайшее кафе.

Дверной замок щелкнул, не сопротивляясь – отмычка сделала свое дело, – и некто в плаще с капюшоном проник в миленькую квартирку Шанталь Дарсон. Все было незамедлительно надлежащим образом осмотрено и обшарено, быстро найденные горшочки с конфитюрами собраны в корзину. Снимать с них бумажные кружочки, закрывающие горлышки, прямо здесь было крайне рискованно. По счастью, никто из жильцов на лестнице не встретился. Поездка на фиакре много времени не заняла.

На то, чтобы достать горшочки с конфитюрами из корзины и выстроить их рядами на столе, хватило пяти минут. После этого бечевки на горлышках были развязаны, кусочки велени расправлены и подвержены пристальному изучению. А затем яростно, один за другим, выброшены в мусорную корзину.

Опять неудача! Опять! Неужто игра проиграна? Нет! Нужно проанализировать все дело с самого начала и понять, в какой момент был выбран неверный путь…

Виктору не терпелось обсудить добытые сведения, и он поволок Жозефа в кафе «Вашетт». На бульваре Сен-Мишель резвился ледяной ветер, хотелось побыстрее попасть в теплый обеденный зал, но по дороге еще пришлось отбиваться от непризнанного поэта, который представился Эдуаром, бывшим студентом-фармацевтом, и пытался продать им свой сборник стихов «Я всё скажу!».

– Зачем это вы всё скажете? – буркнул Жозеф, дрожа от холода. – Что за нескромность? Уж лучше помолчите.

– Я сейчас вам тоже всё скажу, – пообещал Виктор, когда они уселись за столик в кафе, а перед ними возникли кружки с горячим бульоном и тарелки с жареной картошкой. – Шанталь Дарсон зарезали на птичьем рынке. Один удар ножом между лопаток.

Жозеф подавился, кашлянул, и брызги бульона полетели на клетчатую скатерть. Длинноволосый молодой человек в наглухо застегнутой тужурке за соседним столиком брезгливо покосился на него и демонстративно пересел подальше.

– Чего это он? – обиделся Жозеф, вытирая скатерть салфеткой. – Просто я очень удивился…

– Это, между прочим, Поль Фор, основатель театра «Д’Ар», – сообщил незаметно подошедший взъерошенный попрошайка. – Вы шокировали его, месье. Монетки не найдется? – Он протянул Жозефу портрет королевы Виктории, явно срисованный из иллюстрированного приложения к «Пти журналь».

Виктор в отчаянии купил это художество за десять сантимов, только ради того чтобы нищий убрался восвояси.

– Бедная девушка, – покачал он головой. – Такая молодая была… Но по крайней мере теперь мы знаем, что Фердинан Питель – не убийца. Я весь день ходил за ним по пятам. А что Гаэтан Ларю?

– Он оказался заядлым рыбаком, все утро не выпускал удочку из рук. Мы имели весьма увлекательную беседу о червях.

– Прошу внимания, господа! Спешу сообщить, что стихосложение – единственный смысл человеческого существования! Господь создал нас для того, чтобы мы слагали поэмы! – провозгласил заявившийся в кафе господин в потрепанном костюме, бывший приказчик из магазина «Бон-Марше». В округе его наградили прозвищем Копченая Селедка, потому что другого пропитания поэзия обеспечить ему не могла.

Черные очи твои – что жемчужины!

Как погляжу в них – и рай мне не нужен!

– продекламировал он, что вынудило Виктора поспешно расстаться еще с парой монет.

– Вы могли бы привести меня в менее… артистическое место, – недовольно заметил Жозеф.

– Доедайте картошку побыстрее. Я нашел преважнейшую деталь: Состена Ларше, надомного книготорговца, перед убийством связали красной бечевкой – Изидор Гувье мне это подтвердил. Красная бечевка – волшебная нить Ариадны, ведущая от одной жертвы к другой. Убийца ищет страницы манускрипта, написанного на велени, – ясно как день. И один неприятный факт: Вонючка мне сообщил, что ваш крестный и Жорж Муазан не ладили друг с другом.

Жозеф погрозил Виктору вилкой:

– Ну нет, не вздумайте приплести моих родственников к этому делу!

– Крестный вам не родственник.

– Как это не родственник?! Он был на моих крестинах, он мне имя дал! Фюльбер – член моей семьи!

В этот момент к Жозефу склонился бандитского вида субъект с огромными гвоздями в ноздрях. Субъект пообещал поделиться тайнами искусства засовывать гвозди в нос всего лишь за пять сантимов.

– Но с вас, пожалуй, могу взять плату картошкой, – добавил он, не сводя глаз с тарелки Жозефа.

Тот услужливо сунул тарелку в руки попрошайки, торопливо надел пальто, схватил котелок и устремился к двери. Виктор догнал его на улице.

– Не нервничайте так, Жозеф. Убийство птичницы, безусловно, событие прискорбное, но оно облегчает нам задачу: список подозреваемых уже сократился. На первом месте остается Амадей – он торгует красной бечевкой.

– Прежде чем делать выводы, нужно кое-что проверить насчет Шанталь Дарсон.

– Что? – спросил Виктор, отмахнувшись от починщика плетеных стульев, который предложил ему свои услуги.

– Украдены ли у нее конфитюры.

Глава семнадцатая

Понедельник, 24 января

На левом берегу играли сполохи солнечного света. По Сене неслышно скользила огромная баржа, вдалеке меланхолично гудел буксир. У воды, закутавшись в каррик, сидел Амадей. Он открыл книгу Франсуа де Жене на странице, отмеченной закладкой, и прочитал:

Сержант привел солдат на перекресток улиц Обрио и Сент-Круа-де-ла-Бретонри, вербовщики остановились в двух шагах от кабака с вывеской «Средина Мира». Капрал развернул вымпел с вышитой надписью: «Молодым стяжателям славы и денег»…

«Мне неслыханно повезло найти этот манускрипт», – подумал Амадей.

Он поднял голову и некоторое время задумчиво смотрел вдаль. Ему чудилось, что в ветвях старого дерева у моста Марии снова каркают вороны, слышится задорный визг детей, играющих в песочнице, опять пахнет яблоками и влажной от утреннего тумана зеленью аллеи, и свежевыстиранным бельем… Закрыв книгу, он прошел по набережной Жевр и углубился в лабиринт улочек квартала Отель-де-Виль, разглядывая фасады домов, дремавших в этом тихом, почти безжизненном уголке Парижа. Кабак пал жертвой времени, уступив место мастерской, где рисовали вывески. На втором этаже здания разместилась дешевенькая гостиница. Но на стене, на уровне человеческого роста, сохранились выбитые в камне буквы: «Средина Мира. Отсюда забрали Луи в 1708-м».

Амадей медленно вдохнул и выдохнул. Здесь находилась «Средина Мира» – трактир с сомнительной репутацией, где двумя столетиями раньше королевские вербовщики, подпоив наивных посетителей, обманом заставляли их подписать согласие на службу в армии, а когда те упирались, не стеснялись применять и силу.

Он повернул назад. Место наконец было найдено, оставалось разыскать «свод галереи», если она, конечно, уцелела в процессе бурной деятельности барона Османа[103].

В этот понедельник, шагая по бульвару Сен-Мишель, Кэндзи чувствовал себя странно: будто его душа юноши, полного радости жизни и надежд на будущее, переселилась в тело пожилого человека. Перед ним расступилась компания студентов, после бурной, веселой ночи не спешивших штурмовать науки. Большинство магазинов еще были закрыты, зато кафе уже ждали утренних посетителей, гостеприимно предоставляя к их услугам натопленные обеденные залы. Но Кэндзи, хоть и был мерзляком, устоял перед искушением зайти погреться. Он направлялся на улицу Дюн к Джине – та сегодня принимала у себя берлинскую родню, которую недолюбливала, и надо было ее поддержать.

Мимо остановки проезжали желтые, зеленые, коричневые омнибусы, и Кэндзи в ожидании своего уселся на скамейку между престарелой дамой, навьюченной многочисленными авоськами, и мужчиной в старомодной одежде: синий каррик с бархатным подбоем, сапоги, панталоны в красную полоску и треуголка. Длинные волосы были перевязаны лентой у незнакомца на затылке; в руках он держал книгу. Поначалу Кэндзи лишь рассеянно скользнул по нему взглядом, но вдруг в памяти всплыли слова папаши Гляди-в-Оба: «Чудила как чудила, одевается точно фраер времен Революции». Кэндзи покосился на незнакомца еще раз – и узнал его. Это лицо он видел на гравированном портрете в книге, которую в «Эльзевир» принес букинист по прозвищу Вонючка.

«Невозможно, – сказал себе японец. – Этот человек давным-давно умер!»

Ждать, похоже, предстояло долго, и Кэндзи, то вставая и прохаживаясь по тротуару, то усаживаясь обратно на скамейку, исподтишка все время рассматривал незнакомца в треуголке. «Готов поклясться: сходство разительное, передо мной двойник того писателя. Может, потомок? И еще вопрос: не Амадей ли это?»

Наконец подъехал омнибус, запряженный парой упитанных лошадей. Кучер на облучке приподнял цилиндр с серебристой лентой, приветствуя будущих пассажиров, и подергал за веревку, скрывавшуюся под теплым пледом у него на коленях. Другой конец веревки был в салоне, у кондуктора, одетого во френч с барашковым воротником, форменные брюки и фуражку. Он дал свисток к остановке. Как только омнибус замер, человек в треуголке поднялся на империал, и Кэндзи не раздумывая протянул кондуктору тридцать сантимов – стоимость места в салоне. Тот бросил монеты в сумку, дернул за веревку и предупредил пассажиров об отправлении.

Путешествие человека в треуголке продолжалось битый час. Сделав пересадку, он вышел из второго омнибуса на улице Баньоле и зашагал кривыми переулками, где обитало простонародье. Кэндзи следовал за ним на безопасном расстоянии между растрескавшимися фасадами приземистых домишек. С улицы Пельпор они свернули на улицу Кур-де-Ну – сельский уголок почти в самом центре Парижа. Здесь среди деревьев и палисадов пристроились ремонтная мастерская, театр-цирк и механизированная лесопилка. Дальше незнакомец, которого Кэндзи мысленно называл Амадеем, взял вправо и на улице Шин скрылся за дверью кабачка. Сквозь замызганное стекло витрины японец видел, как он подсел к стойке и выложил перед собой коробку с домино, на радость скучавшему в одиночестве хозяину заведения.

Пока продолжалась партия, Кэндзи, маясь от безделья, слонялся на холодном ветру по тротуару туда-обратно, размышляя, не прогуляться ли пока по переулку, где в беспорядке теснились лачуги с садиками, обнесенными увитыми плющом решетками, росли тополя и стыли покрытые инеем грядки. Или выбрать прямую как стрела, но безрадостную перспективу, предвестницу выстроенных точно по линейке кварталов, в конце которой маячит больница Тенона[104]? Японец предпочел хаотическое скопление домишек – по крайней мере можно было представить, что летом здесь все утопает в подсолнухах и зарослях валерьяны. Мимоходом он бросил франк в картуз одноногого нищего, прислонившегося к ограде лавки, где шла торговля семенами.

– Благодарствую, ваша светлость! – возрадовался нищий. – Завтра прям с утречка хлобыстну за ваше здоровье!

Тут у Кэндзи за спиной по замерзшей глинистой дороге, изрытой канавами, захрустели шаги. Японец проворно укрылся под навесом бакалейной лавки, переждал пару минут и последовал за незнакомцем в треуголке.

Все магазины на улице Республики[105] еще были закрыты, и Амадей направился к перекрестку Сен-Фарго, где работала продуктовая лавка. Из лавки он вышел с пакетами провизии. Потом Кэндзи пришлось прятаться за уличным писсуаром в ожидании, пока объект слежки закупится картошкой у бродячего торговца овощами.

Дальнейший их путь лежал по улице Аксо, где 26 мая 1871 года были расстреляны пятьдесят заложников-коммунаров. На улице Дарси они миновали ограду пропускного пункта, предназначенного для посетителей Менильмонтанского водохранилища, имеющих особое разрешение. Кэндзи читал в какой-то газете статью об этом грандиозном гидравлическом сооружении; в ней говорилось, что творение инженерной мысли Бельграна занимает два гектара, резервуары скрыты под обширным газоном и в них поступают воды из Дюи и Марны.

Свернув налево, на улицу Сюрмелен, Амадей прошагал по улице Жюстис мимо хлева, где мычали молочные коровы, и вошел в подъезд жилого дома.

– Черт! – проворчал Кэндзи себе под нос. – Расследование зашло в тупик. Кто мне ответит – он тут живет или в гости завернул?

Далеко отходить от дома японец не решился из опасения упустить Амадея. Прождал какое-то время под фонарем, замерз до костей, проголодался и плюнул на слежку. Адрес он запомнил, так что можно будет вернуться.

Не успел Кэндзи миновать узкий проезд Буден, застроенный несуразными бараками, по его следу устремились коричневые башмаки.

Снег, засыпавший неровную глинистую дорогу, прилипал к подошвам, идти становилось все труднее. Еще хуже стало, когда японец, выбравшись из тупика Аксо через пролом в заборе, оказался посреди заснеженной тундры с сопками мусора, вокруг которых бродили ослы, овцы и домашние птицы. Эти пустыри, раскинувшиеся между улицей Монтибёф и бульваром Мортье, были вотчиной бродяг и цыган. В стоявших тут и там фургонах чадили печки, дети под присмотром отцов репетировали акробатические номера для уличных выступлений, мамаши хлопотали у котлов, подвешенных над жаровнями.

Чувствуя себя неуютно среди туземцев, которые посматривали на него кто насмешливо, кто враждебно, Кэндзи спустился по каменистому склону пригорка и поспешил к сторожевой будке заставы Баньоле, где несли вахту представители городской таможенной службы, взимавшие ввозную пошлину. Мало того что он ничего не выяснил о предположительном Амадее, так еще и умудрился перепачкать ботинки и жемчужно-серые брюки. Да и Джину на улице Дюн уже не застать… Вздохнув, Кэндзи решил вернуться на улицу Сен-Пер.

Коричневые башмаки были худо-бедно очищены от грязи куском коры. Скорее, догнать азиата и незаметно смешаться с толпой пассажиров омнибуса, на который он сядет…

Вторник, 25 января

Амадей шагал по берегу реки, освещенному редкими фонарями. Вокруг, не считая нескольких бездомных, прикорнувших у опор моста, не было ни души. Глядя на бедолаг, свернувшихся по-собачьи на картонках, Амадей думал о беззащитности человека перед силами природы – если он не обзаведется надежной защитой от северного ветра и мороза, долго не протянет. Ему вспомнился исторический анекдот, вдохновивший художника Грёза на полотно под названием «Мегера». Зимой 1775–1776 года, когда температура в Париже упала до минус двадцати двух градусов, Грёз встретил на Новом мосту полураздетую девочку – она плакала и причитала: «Я есть хочу, есть хочу». И какая-то женщина, проходя мимо, швырнула ей горбушку черствого хлеба.

Амадей оставил несколько монет рядом с каждым спящим клошаром и, неслышно ступая, удалился.

«Какая злая судьба – не иметь пропитания, крыши над головой и надежды на то, что завтра все обернется к лучшему! Ничего в мире не меняется. Цивилизация процветает, и вроде бы труд должен расти в цене, а все необходимое для жизни становиться доступнее. Но нет, что прошлое, что настоящее – никакой разницы».

Ему не хотелось продолжать начатое. Хотелось отправиться к новым горизонтам – быть может, там он наконец найдет свой истинный путь. Однако прежде чем распрощаться с Парижем, он обязан был исследовать квартал Отель-де-Виль, отыскать «свод галереи» и свершить то, чему назначено свершиться.

Ступив на мост Марии, Амадей впервые услышал шум – звук чужих шагов, мерных, опасливых, и чье-то дыхание. Он остановился. Тишина. Продолжил путь – и звук возобновился. Амадей ускорил поступь и через десяток метров резко встал как вкопанный. Чужие шаги тоже стихли, но с некоторым запозданием: преследовавший его человек не сумел вовремя замереть.

Амадей обернулся:

– Вы?!

Фонарь вычертил длинную тень человеческой фигуры на мосту.

– Что, не ожидали? А я за вами уже давно слежу, Амадей. Не желаете ли узнать, как мне удалось вывести вас на чистую воду?

– Я весь внимание.

– На глаза мне вы попались на набережной Вольтера. Поначалу ваш нелепый вид меня позабавил, и только – по берегам Сены такие сумасброды ходят толпами. А потом среди барахла, купленного мною в прошлом году у Муазана, случайно обнаружился третий том некоего сочинения с портретом автора на фронтисписе и таким четверостишием под ним:

Скитаюсь по земле веками, Повсюду и везде я странник. Нет места мне под облаками — Судьбы и времени изгнанник.

– Слишком долгий зачин, – поморщился Амадей. – Давайте сразу к делу.

Рука в перчатке протянула ему книгу, открытую на титульном листе:

Путешествие Эмэ Тоара, венского дворянина, или Наставление Феопомпа Хиоского к вечной жизни

Издано Дидо-старшим

M. DCCCXII

– Я все еще не понимаю, к чему вы клоните.

– Не притворяйтесь, Амадей. Мною были предприняты некоторые изыскания, и я не сомневаюсь, что автор этого сочинения – вы. Признаюсь, меня это открытие потрясло. Поначалу даже не верилось. Ведь это же настоящее чудо!

– Это настоящая чушь.

– Не отпирайтесь, вы и дворянин на портрете, Эмэ Тоар, похожи как две капли воды. Что, молчите? Волшебный напиток, которого вы отведали, весьма заманчив и для меня. И вы научите меня, как его раздобыть, иначе…

– Иначе что?

– Будьте благоразумны, Амадей. Я всего лишь прошу пересказать мне содержание записок Марго Фишон, упомянутых вами в «Наставлениях Феопомпа Хиоского к вечной жизни». Вы ведь пытались украсть манускрипт в марморированном переплете у Ларше, а? Точнее, вернуть его себе. Я знаю об этом, потому что ваши уловки не прошли для меня незамеченными. Вы поймали этого дурня на игру в шахматы, как мышь на сыр в мышеловке.

– Вы вольны предаваться любым измышлениям на мой счет, меня все это не касается.

– Разве не вы написали, что своими глазами видели повозки революционного трибунала? Не вы водили знакомство с живописцем Гро[106], не вы были в Москве, когда Ростопчин поджег город, чтобы он не достался французам? Ваши описания Великой армии, замерзающей в снегах, столь реалистичны, что мороз продирает по коже! Воистину вы многое повидали, дорогой Амадей, и не обзавелись за это время ни единой морщинкой на челе.

– Я всего лишь изучил немало книг по истории. Меня весьма забавляет вера наивных читателей в то, во что им очень хочется верить. – Амадей улыбнулся, но взгляд его остался настороженным и серьезным.

– Не морочьте мне голову! Вы что, так и не поняли? Берегитесь, меня не так легко обвести вокруг пальца. Давайте же, признайтесь наконец!

Амадей увидел нож, направленный острием ему в грудь. В следующий миг он упал на колени, схватил человека в коричневых башмаках за лодыжки, дернул, и тот растянулся на мосту, выронив нож. Но прежде чем Амадей сумел его обездвижить, противник оседлал его самого и принялся наносить удары кулаками в лицо. Амадею удалось перевернуться на бок, при этом затылком он приложился о металлический фонарный столб. Собрав все силы, почти теряя сознание, он сгреб нападавшего за волосы и рванул. Оба, вцепившись друг в друга мертвой хваткой, покатились к краю моста. Внизу Сена – стальная змея в судорогах волн – несла куда-то ветки и мусор. Редкие буксиры глухо потявкивали сиренами в темноте.

Раздался всплеск.

Кто-то забился в воде, борясь с течением, и камнем пошел на дно реки.

Побежали минуты.

Тело на поверхность так и не всплыло.

Глава восемнадцатая

Четверг, 27 января

– Месье Жозеф, заявляю вам прямо: или я, или ваша матушка! Она извела меня придирками – то я не так готовлю, то не так убираю. Меня нанял месье Мори, и если издевательства продолжатся, я сообщу ему, что увольняюсь! – Мелия Беллак стояла на верхней ступеньке винтовой лестницы, и по ее виду было ясно, что она оттуда никуда не уйдет, пока не получит ответа.

Виктор нашел убежище возле бюстика Мольера – притаился там и тихонько насвистывал, прикрываясь газетой. Жозеф возвел очи горе:

– Я поговорю с ней, Мелия, даю слово.

– Очень на это надеюсь, потому что в противном случае я немедленно отправлюсь в бюро по найму. Я сыта по горло упреками вашей матушки. Я ей не горничная! – Она наконец спустилась и с размаху поставила поднос на конторку. – Вот ваш кофе. Придется обойтись без молока – оно закончилось.

Мелия развернулась, взбежала по ступенькам, и через полминуты на кухне громко хлопнула дверь.

Виктор вздохнул. А Жозеф как ни в чем не бывало осведомился:

– Дневничок Марго Фишон мне вернуть не желаете?

– Я полночи разыскивал упомянутого там Йонафаса в книгах по истории и всяких справочниках. И представьте себе, он действительно оказался реальным человеком! Я у нескольких историков нашел ссылки на анонимного автора, поведавшего о его судьбе. Эврика, Жозеф, все сходится! В тысяча двести девяностом году, в царствование Филиппа Красивого, одна парижанка донесла властям на некоего Йонафаса, который якобы у нее на глазах истыкал иголкой и разломал просфору. Означенного Йонафаса и его жену схватили, подвергли допросу с пристрастием, и они признались во всем, что от них требовали. Главным обвинителем стал кюре прихода Сен-Жан-ан-Грев, которому это мнимое святотатство было на руку: предполагалось, что оно привлечет в его церковь щедрые пожертвования. Йонафас оказался виновен по двум пунктам: во-первых, он был евреем, во-вторых, не бедствовал. Все указывает на сговор с целью завладеть имуществом человека, якобы надругавшегося, как тогда говорили, над Телом Господним. Йонафаса и его жену сожгли заживо на Гревской площади, их дом разрушили, а имущество конфисковали в пользу местного церковного прихода. Четыре года спустя парижский буржуа Ренье Фламминг на участке, принадлежавшем покойному Йонафасу, построил часовню, названную «Домом чудес». В четырнадцатом веке этой землей завладели монахи ордена Святого Августина, их монастырь в народе называли «местом, где прогневили Бога».

Виктор отхлебнул кофе, а Жозеф откомментировал:

– Эта история придает смысл тексту Марго Фишон.

– При условии, что этот текст – не апокриф.

– Вы сомневаетесь в его подлинности? Но столько убийств…

– Образование не позволяет мне верить в сверхъестественное, так что я сомневаюсь всегда и во всем. Слушайте дальше. В тысяча шестьсот тридцать первом году орден уступил место реформированным кармелитам. Затем, в начале нашего века, монастырские постройки были дарованы протестантам аугсбургской конфессии. Они там обретаются и поныне, известны как «община брусчатого храма». Адрес: Архивная улица, дом двадцать четыре.

– Закавыка в том, что мы сами не знаем, что ищем.

Притаившись под навесом упаковочной лавки, некто в плаще-пелерине с капюшоном не сводил глаз с книжной лавки «Эльзевир», куда в понедельник вошел азиат. В соседнем здании с номером 18-бис открылась калитка в воротах, и оттуда вышла женщина, вооруженная вересковой метлой. Настороженно оглядевшись, она снова исчезла во дворе, вскоре появилась с ведром и с размаху опорожнила его на тротуар прямо под ноги толстой кумушке с двумя корзинками.

– Ну вы даете, Мишлин! – задохнулась от возмущения кумушка. – Нарочно, что ли, так делаете? Я же не умею плавать!

– Я вас не видела! Ах, я так счастлива!

– Чего это вы счастливы? – грозно подбоченилась толстуха.

– У меня больше ничего не болит! Ах, мадам Пиньо, жизнь прекрасна! Как же я настрадалась, да еще чуть пьянчужкой не заделалась – однажды за ночь выдула целую бутылку бренди, которую вы мне подарили на Новый год! Слава богу, месье Шодре выписал мне наконец правильное лекарство. Теперь я могу орехи зубами щелкать!

– Поздравляю. Скажите о том лекарстве моему сыночку, а то он себе зубы ножом чистит – отличный пример для детишек!

Некто в плаще с капюшоном вышел из-под навеса, пересек проезжую часть и остановился у вывески на витрине:

КНИЖНАЯ ЛАВКА «ЭЛЬЗЕВИР»

основана в 1835 г.

ЛЕГРИ – МОРИ – ПИНЬО

совладельцы

Книги антикварные и современные

«Легри – знакомая фамилия… Ах да, завсегдатай набережной букинистов!»

– Доброго дня, мадам Баллю!

– И вам того же, мадам Пиньо!

Некто, слегка повернув голову, покосился на толстуху.

«Пиньо, Пиньо… Эта фамилия есть в записной книжке Филомены Лакарель!» Черный блокнот был немедленно извлечен из кармана и перелистан.

«Стало быть, у мадам Пиньо есть сын. Уж не один ли из совладельцев „Эльзевира“?»

Четверг, 6 января. Вернула Эфросинье Пиньо «Трактат о конфитюрах». Опять посидели за рюмочкой в «Морай».

«Папаша Гляди-в-Оба упоминал о какой-то толстухе, которая вместе с Филоменой часто сиживала в кабачке „Морай“… Если Филомена Лакарель вернула этой Эфросинье Пиньо „Трактат о конфитюрах“ шестого января, как он оказался на улице Пьера Леско десятого? Может, она просто перепутала книги в похожих переплетах?.. Точно! Все сходится! Мори – тот азиат, Легри и Пиньо – его совладельцы, толстуха – Эфросинья Пиньо, подруга Филомены!»

Суббота, 29 января

Виктор загнал велосипед во двор дома 18-бис под навес. Он не сомневался, что, как только откроет дверь «Эльзевира», Жозеф встретит его радостным воплем: «Привет, Йонафас!» – потому что это имя не давало ему покоя.

Но дверь была заперта, хотя ставни подняты. Озадаченный Виктор открыл замок своим ключом. В торговом зале никого не было. Он закатил велосипед в подсобку и позвал Кэндзи – ответа не последовало. Забеспокоившись, Виктор решил подняться на второй этаж и вдруг увидел валявшийся у ножки стула конверт. Подняв его, пробежал глазами текст и замер. В этот момент затрезвонил колокольчик на входной двери – в лавку ввалился Жозеф:

– А, любезный шурин! Вы уже здесь? Я мчался изо всех сил! Артур всю ночь плакал, у меня голова раскалывается. Это вы подняли ставни на витрине?

– Нет, полагаю, Кэндзи.

– Что случилось? Вы заболели?

Белый как полотно Виктор протянул зятю письмо, и тот вполголоса прочитал:

Месье Мори, Пиньо, Легри и мадам Эфросинья Пиньо, любите ли вы загадки? Попробуйте разгадать мою – от вас ведь не убудет.

Кто живет в доме № 36-бис на улице Фонтен? Очаровательная рыжеволосая дамочка и прелестная девчушка по имени Алиса нескольких месяцев от роду.

Кто живет в доме № 31 на улице Сены? О, сейчас устану перечислять: пригожая евроазиаточка и двое малолетних детишек.

Внимание, вопрос: что может с ними случиться?

Ответ будет зависеть от вашей доброй воли. Следуйте указаниям в этом письме.

Одному из вас четверых надлежит явиться завтра, в воскресенье 30 января, между десятью и одиннадцатью часами утра, на первый этаж северного крыла музея Искусств и ремесел в зал прядения и ткачества. Непременно одному, а не всем скопом. Тот, кто придет на встречу, должен передать мне книгу, которую Филомена Лакарель по ошибке всучила мадам Пиньо.

Надеюсь, вы хотите увидеть, как растет и взрослеет ваше потомство? Или я ошибаюсь? Ни в коем случае не обращайтесь в полицию. Я слежу за вами.

Жозеф страшно побледнел, листок выпал у него из рук. Виктор пытался дышать глубоко и ровно – ему казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

– Я его убью, – прохрипел он. – Убью этого подонка! – И поднял письмо.

– Конверта тут не было до того, как Кэндзи открыл лавку, иначе он бы заметил, – выдавил Жозеф.

Виктор нервно провел рукой по волосам.

– Откуда убийца узнал, что записки Марго Фишон у нас? – пробормотал он и воскликнул: – Я чувствую себя идиотом!

«Вы сами это сказали, дорогой Виктор. И я абсолютно с вами согласен», – сердито подумал Кэндзи, неподвижно стоявший на втором этаже у винтовой лестницы. Сегодня он проснулся рано, открыл лавку и нашел у двери конверт. Прочитал послание и положил его на место дрожащими руками. Автор этих угроз уже убивал и не раздумывая убьет снова. Только на этот раз жертвой может оказаться кто-нибудь из его, Кэндзи, близких. Эти два идиота опять влезли в осиное гнездо! Он знал, что мальчишки затеяли очередное расследование, но не думал, что они зайдут так далеко. Да уж, недооценил их безрассудство…

Виктор, охваченный гневом, кулаком сбил со стола стопку газет и ногой отбросил стул, попавшийся ему на пути в подсобку.

– Вы куда? – выпалил Жозеф.

– Свести счеты с Амадеем! – Вытаскивая велосипед из подсобки, Виктор споткнулся и чуть не упал.

– А вы знаете его адрес?

Велосипед полетел на пол. Виктор сделал шаг на ватных ногах и помотал головой:

– Нет…

– Даже если бы знали – думаете, он бы вас принял как дорогого гостя и чаем угостил? Нужно идти в полицию. – У Жозефа тряслись руки. Чтобы унять панику, он принялся не глядя листать реестр заказов на конторке.

– Перечитайте письмо, черт возьми! – рявкнул Виктор. – Нельзя обращаться в полицию, и кто-то из нас должен прийти на встречу один! Кэндзи вне игры, остаемся я, вы и ваша матушка.

– Матушка?! Вы спятили?! Не может быть и речи!

– Вот и я о том же! Поэтому сам займусь этим мерзавцем!

– А мне, значит, в тылу отсиживаться? – В голосе Жозефа сквозь страх и ярость прорвалось отчаяние. – И потом, с чего вы взяли, что автор письма – Амадей? Может, это сапожник или обрезчик сучьев!

– Вы что, не поняли ничего? Во время убийства Шанталь Дарсон каждый из них был под нашим присмотром!

– А если у кого-то из них есть сообщник, о котором нам ничего не известно?

– Кое-что известно. Убийца оставил следы башмаков в доме Филомены Лакарель – у него размер ноги сороковой или сорок первый. У обрезчика сучьев лапы здоровенные, как у Рауля Перо, семимильные сапоги может носить. А у сапожника девчачий тридцать восьмой… Нам нужно в точности выполнить инструкции убийцы. Сегодня вечером позвоните Таша и пригласите ее в гости – к себе на улицу Сены, вместе с Алисой… Не знаю, придумайте какой-нибудь повод! Устройте семейный ужин с Айрис, детьми и Эфросиньей. Запритесь с ними в квартире и никого не выпускайте, поняли? Ну, наплетите им что-нибудь, вы же писатель! Давайте сюда книжку Марго Фишон.

– Она в подвале, сейчас принесу, но… Виктор, все же лучше предупредить полицию.

– Нет. Я не хочу рисковать.

– Если с вами что-нибудь случится, я себе этого не прощу! На встречу пойдем вместе, я буду наблюдать издалека.

– Жозеф, до вас не доходит? Если я не сумею предотвратить несчастье, не смогу после этого жить, и вы тоже не сможете! Поэтому делайте то, что я вам говорю. Этот подонок не знает, на что способен человек, доведенный до предела!

Жозеф попятился. Он никогда еще не видел Виктора в таком состоянии холодной ярости, но не собирался так просто сдаваться, и мозг у него сейчас, несмотря ни на что, работал на полной скорости. Кивнув с покорным видом, молодой человек спустился по лестнице.

Кэндзи, неслышно ступая, удалился в свои апартаменты.

Воскресенье, 30 января

Виктор пребывал в растерянности, сердце рвалось из груди. Он боялся этой встречи в музее. Едва ли убийца подойдет к нему, вежливо представится и попросит отдать книгу. А если он пришлет за книгой сообщника?

Музей был почти пуст: парочка буржуа, старик и однорукий сторож. Кому придет в голову нелепая мысль посетить храм знаний в десять часов воскресным утром? Виктор прошел галерею, посвященную ремесленному сырью, и оказался в зале с ткацкими станками и прялками. Он прошелся вокруг станка Вокансона, вдохновившего Жакара[107] на более совершенную модель.

«Мы сотканы из тех же нитей, что наши сны…»[108] – вспомнилась строчка, пока он лихорадочно гадал, неужто автор гнусного письма с угрозами – сгорбленный старик в слишком большом, сползающем на глаза мятом котелке, единственный посетитель в зале, кроме него самого. Старик между тем покончил с созерцанием кружев в витрине и заковылял к выходу. Виктор остался один. Он повернулся к закутку, где были вывешены вышивки и гобелены, – и почувствовал, как ему в спину уперлось что-то острое. В ухо прошептали сзади:

– Не оборачивайтесь. Давайте сюда книгу.

У Виктора пересохло в горле. Он попытался сглотнуть, открыл рот, чтобы ответить, но не сумел издать ни звука. Тогда он сжал челюсти, призвал себя к спокойствию и наконец заговорил:

– У меня ее нет.

Что-то острое надавило под лопатку сильнее.

– Правда? Засуньте руки в карманы. Медленно повернитесь. Идем за ней.

Жозеф мчался вверх по музейной лестнице, когда вдруг увидел Виктора и фигуру в плаще с капюшоном у него за спиной. Молодой человек на всем скаку свернул в зал Лавуазье, осторожно выглянул оттуда и двинулся следом за парочкой. Так, втроем, они прошли мимо макетов овчарен, виноградных прессов и элеваторов, оказались в галерее южного крыла, где были выставлены различные земледельческие орудия, и затем в старинной часовне с маятником Фуко. Жозеф не знал, что делать. Догнать их и наброситься сзади на человека в капюшоне, повалить его и выбить из рук оружие? А если не получится?

Времени на колебания не оставалось: парочка уже углубилась в лабиринт галерей, посвященных металлургии и горнорудному делу. Жозеф вбежал в зал, в котором среди великолепных коллекций графитов и нефритов стояла модель пакетбота с гребным винтом. Парочка уже продвигалась к выходу с другой стороны, молодой человек бросился за ними, но дорогу ему заступил сгорбленный старик в помятом котелке:

– Вы направо, я налево!

– Посторонись, дедуля! – буркнул Жозеф и хотел было отпихнуть старца, но тот оказал неожиданное сопротивление.

– Дурень, глаза разуйте – это я! – зашипел он, выпрямляясь и вскидывая кулаки на уровень груди в защитной стойке.

– Кэндзи! – выпалил Жозеф.

Виктор воспользовался этой потасовкой, чтобы развернуться и атаковать человека в капюшоне. Однако тот отреагировал мгновенно – нанес удар кинжалом. Виктору обожгло болью плечо, он отпрянул, схватившись за рану рукой, и нащупал дыру в пиджаке. При виде собственной окровавленной ладони Виктор покачнулся, чувствуя, как все тело охватывает слабость, попытался вцепиться в противника и повалить его, но тот крутанулся вокруг своей оси и с размаху ударил его ногой под колено. В следующий миг Виктор рухнул ничком на паркет. Краем глаза он увидел силуэт: убийца воздел обе руки с зажатым в них кинжалом над его спиной.

– Амадей! Я с тебя шкуру спущу! – заорал Жозеф, бросаясь с кулаками на человека в капюшоне.

Но Кэндзи оказался проворнее. Он оттолкнулся на бегу, прыгнул – его кулак описал в воздухе полукруг и врезался в грудь убийцы.

В это мгновение из-за пакетбота выскочил мужчина с длинными волосами, перехваченными лентой на затылке. Раздался хлопок – и убийца в капюшоне упал. С его губ сорвался хрип:

– Мне казалось… казалось… вы утонули…

– Никогда нельзя спешить с выводами, – тихо проговорил Амадей. Он засунул пистолет за пояс, наклонился и откинул капюшон, скрывавший лицо человека с кинжалом. По паркету рассыпались светлые локоны.

Жозеф издал сдавленный стон:

– Женщина! – И отсутствующим взглядом скользнул по Амадею. Он уже ничего не чувствовал, кроме подступающей к горлу тошноты. – Она… Почему?..

К нему пошатываясь приблизился Виктор:

– Я видел ее на набережной у стойки вашего крестного. Она мертва? – обратился он к Амадею. – Вы застрелили ее?

– Вы хотели очутиться на ее месте с кинжалом в сердце?

Виктора сковало оцепенение. Он только что стал свидетелем убийства. Покушение на чужую жизнь настолько противоречило его моральным нормам, что сейчас он сам себе был противен. Смерть представлялась ему неизбежностью, финалом, который ожидает всех, но который никто не вправе ускорить. А эта женщина забрала жизнь у пятерых и могла убить его близких…

– Не время и не место скорбеть, – бросил ему Амадей и повернулся к Жозефу: – Ну-ка, блондинчик, помогите мне.

Они вдвоем затащили труп за пакетбот, и вовремя – в соседнем зале зазвучали шаги. Кэндзи быстро подобрал кинжал и спрятал его под пиджак.

– Идемте отсюда. Шагайте спокойно, не торопитесь, – велел Амадей. – Месье Легри, книга при вас?

– Нет.

– Принесите ее мне завтра ровно в полночь на Архивную улицу, в дом двадцать четыре. Это чрезвычайно важно. Получив книгу, я поведаю вам всю историю от начала до конца.

На улице он не оглядываясь зашагал прочь. Кэндзи, Жозефа и Виктора подобрал фиакр у театра «Гэте».

– Снимите пальто и пиджак, – потребовал у Виктора японец. Осмотрев рану на плече пасынка, он убедился, что это всего лишь неглубокий порез, хоть и сильно кровоточит, и перевязал его собственным шелковым шарфом.

– Что за нелепый наряд, Кэндзи! – хмыкнул Виктор. – Вы похожи на Лагардера, переодетого в горбуна с улицы Кенкампуа[109].

– Очень остроумно, – проворчал Жозеф, – я ценю ваш намек на мой собственный горб.

– О, это всего лишь литературная аллюзия…

– Возможно, мой наряд дает повод для насмешек, зато он оказался весьма эффективным. Без меня на смех подняли бы вас. Это урок для тех, кто считает меня «дедулей».

– А где книга? – поспешил сменить тему Жозеф.

– При мне, я с ней не расставался. – Виктор достал из-под рубашки томик в марморированном переплете.

– Значит, вы солгали Амадею!

– А вы, черт возьми, почему здесь? – вдруг спохватился Виктор. – Вы обещали защищать наших близких! Вам вообще нельзя доверять!

– Все наши в безопасности – я принял меры! – оправдался Жозеф.

– Зная вас, я тоже принял меры, – проворчал Кэндзи.

– А как вы вообще обо всем узнали? – уставился на него Виктор.

– Вчера утром я первым прочитал письмо с угрозами, пока вас не было, и слегка подкорректировал ваш план защиты. Поистине, Виктор, вы ничуть не повзрослели – так и остались безрассудным мальчишкой. Эта книга могла стоить вам жизни!

– Вероятно, в ней скрыта какая-то страшная тайна, если ради нее совершено столько убийств. Я рад, что удалось ее сохранить.

– Без нашего участия и без помощи Амадея вы бы не вышли живым из этой передряги.

– Это Амадей спас ему жизнь, – заметил Жозеф.

– Остается узнать почему, – заключил Виктор.

Его все еще била нервная дрожь, но внутреннее напряжение исчезло, будто его избавили от тяжелого груза.

…При виде фиакра, остановившегося у дома номер 31 на улице Сены, Рауль Перо испытал невероятное облегчение. Все утро он просидел в засаде под крытым входом здания напротив, промерз до костей и горько жалел о том, что согласился взять на себя эту миссию наблюдения. Но ответить отказом на мольбы Жозефа было невозможно. К своему удивлению, месье Перо заметил на противоположном тротуаре своих бывших подчиненных Шаваньяка и Жербекура: один притаился возле упаковочной лавки, другой – у мастерской починщика фарфоровых изделий. Оба дрожали от холода, кутаясь в плащи с пелеринами. Оставив ненадолго свой наблюдательный пост, он расспросил ребят и выяснил, что их нанял месье Мори с той же целью и за приличное вознаграждение.

Выскочив из фиакра и сразу увидев Шаваньяка и Жербекура, Жозеф бросился к ним. Рауль Перо неторопливо пересек проезжую часть – ноги отваливались, ломило поясницу.

– Месье Перо, всё в порядке? – метнулся к нему Жозеф. – Как здорово, что вы еще и агентов с собой привели!

– Это не я, это…

– Никаких происшествий, – доложил Жербекур.

– Никаких, – эхом отозвался Шаваньяк. – Но ваша матушка грозилась вам уши надрать, месье Пиньо. Знали бы вы, чего мне стоило уговорить ее остаться дома – она собиралась бежать вас разыскивать, потому что не могла взять в толк, как это можно так долго покупать пирожные. Она очень сильная женщина…

– Чуть руку мне не сломала, – пожаловался Жербекур.

– Ну и что? – пожал плечами Шаваньяк. – Материнская любовь – это прекрасно. Я вот в приюте вырос…

– Может, зайдем куда-нибудь погреться и выпить грога? – предложил Рауль Перо.

– Я сейчас повезу Виктора к доктору Рейно. Жозеф, пригласите наших друзей в кафе, – сказал Кэндзи, сидевший в фиакре.

– Это вы привели сюда Шаваньяка и Жербекура? – поинтересовался молодой человек.

– Разумеется, – буркнул японец. – Их не оказалось на службе, пришлось бежать к каждому домой.

– Спасибо.

– За что спасибо? За то, что я позаботился о безопасности родной дочери, невестки, внуков и их бабушки? По счастью, у меня здравого смысла побольше, чем у вас. Я решил, что три мушкетера лучше одного.

Уютно устроившись в кафе возле печки, Рауль Перо грел руки, обхватив ладонями исходивший паром стакан, и думал: «Нелегко приходится букинисту зимой, нелегко. Но по крайней мере можно в любой момент отлучиться в ближайшее бистро и прийти в себя. Нет уж, полиция, засады, слежки – с этим покончено навсегда!»

Глава девятнадцатая

Понедельник, 31 января

Виктор и Жозеф шли по Архивной улице. Колокол на соборе Парижской Богоматери отзвонил двенадцать раз. Теперь тишину на пустынном тротуаре нарушали только их шаги.

– Далеко еще? – спросил Жозеф.

– Уже на месте. Вот он, «брусчатый храм».

– Амадея не видно…

– Вероятно, он ждет нас внутри.

Дверь была незаперта, и как только они переступили порог, прямо перед ними темнота сгустилась в силуэт человеческой фигуры. Красный огонек курительной трубки привел их под свод галереи, где было посветлее, чем в других помещениях. Виктор и Жозеф различили длинные, подвязанные лентой волосы и плащ с несколькими пелеринами. В следующее мгновение Амадей сделал им знак присаживаться и сам опустился на такую же каменную скамью напротив.

– Вы пунктуальны. Книга при вас?

– Минуточку! Если вы воображаете, что мы отдадим ее вам просто так, этого не будет! – заявил Жозеф.

Амадей тихо рассмеялся и пыхнул трубкой.

– Господа, когда вы дослушаете до конца историю, которую я намерен вам поведать, единственным вашим желанием будет поскорее избавиться от этой книги и никогда в жизни о ней не слышать. Но сначала я задам один вопрос. Верите ли вы в бессмертие, месье Легри?

– Разумеется, нет. Досужая выдумка.

– Это не выдумка, это проклятие. Давным-давно, при Людовике Пятнадцатом, я часто наведывался в Пуатьерские купальни неподалеку от Тюильри. Там было много злачных заведений…

– Вы сказали «бессмертие»?! – перебил Жозеф, до которого не сразу дошло, о чем речь. – За дураков нас держите? Это же детские сказки!

Амадей легко поднялся с места и прошелся туда-обратно перед сыщиками-любителями.

– Поймите меня правильно, господа, я не рассчитываю, что вы немедленно согласитесь с моими доводами, однако прошу вас не принимать сразу в штыки все, что я скажу, и дослушать меня до конца.

Он снова сел на скамью и выбил трубку о колонну – угольки посыпались на каменные плиты пола.

– Мне было тридцать шесть лет, я жил случайными заработками, перебивался как мог, искал удачи в игорных домах. Моим излюбленным местечком были «Игры добродетелей» в двух шагах от фонтана Самаританки. В этом заведении играли на деньги, угощались спиртными напитками, курили. В купальнях я свел знакомство с одним дворянином, по виду моим ровесником, и заманил его в «Игры добродетелей» в надежде разгромить в шахматы. Я и правда его победил благодаря одной секретной комбинации. Противник умолял меня поделиться «тайным знанием», а взамен посулил бесценный подарок, который, по его заверениям, должен был изменить мою судьбу. Я стал допытываться, что же это за подарок, и тогда он сказал: «Вечная жизнь». Конечно, я решил, что меня собираются надуть, но тут же напомнил себе, что все на свете продается и все на свете покупается. В ту пору я был на мели и не постеснялся бы воспользоваться любой возможностью поправить свои дела.

– Как звали того дворянина? – спросил Виктор.

– Граф де Сен-Жермен. Понимаю ваш скептицизм, месье Легри. Не исключаю даже, что вы считаете меня сумасшедшим.

– Я действительно полагаю, что вы несколько… не в себе. И я не позволю вам морочить мне голову выдумками, которые вы к тому же подаете как откровение, хотя на самом деле их можно вычитать в любой книжке про Сен-Жермена, где утверждается, помимо прочего, что он и ныне жив. Некий англичанин по фамилии Вандам даже клятвенно уверяет, что встречался с графом в Париже в конце правления Луи-Филиппа. Однако все это ложь. Известно, что граф умер от удара в тысяча семьсот восемьдесят четвертом году в возрасте девяносто трех лет. Это было в прусском городке Экенферде.

– Ваша недоверчивость, равно как и ваши обширные познания, делает вам честь. Однако все, что я говорю, – правда. Граф показал мне записки некой Марго Фишон, в которых речь шла о местонахождении источника вечной молодости. Увы, тогда я успел прочитать и запомнить лишь несколько строчек:

Граф быстро спрятал записки. Но я не расстроился – мне тоже все это казалось мистификацией, к тому же меня тогда ничто не заботило, кроме денег. Вы уже начинаете понимать, о чем я толкую, господа?

– Без тени сомнения, – любезно покивал Виктор. – Вы – современник Людовика Пятнадцатого и водили приятное и поучительное знакомство с графом де Сен-Жерменом.

Амадей, не обратив внимания на иронию, продолжил:

– Граф прибыл в Париж в апреле тысяча семьсот пятьдесят восьмого года из Германии. Спустя несколько месяцев он поселился в замке Шамбор, стал бывать у мадам де Жанлис, у Казановы…

– Пардон, у того самого Казановы де Сенгальта, прославленного сердцееда? Потрясающе!

– Очень скоро Сен-Жермен попал в придворный круг и снискал расположение правнука короля-солнца. Говорили, Людовик Пятнадцатый не знал, куда деваться от скуки и от этикета, унаследованного от прадедушки. И вот однажды в салоне мадам де Помпадур ему представили Сен-Жермена. Его величество пришел в восторг от общения с этим человеком, знавшим толк в поэзии, музыке, литературе, медицине, физике, химии, механике и живописи. Слухи о бессмертии графа распространились после его встречи с престарелой мадам де Жержи, которая за полвека до этого была королевским послом в Вене. Она охотно рассказывала всем и каждому, что Сен-Жермен, хоть и выглядит как мужчина в расцвете лет, прожил уже несколько веков. Мадам де Помпадур упомянула о мадам де Жержи в беседе с графом, и тот сказал: «Да, некогда мы с ней были хорошо знакомы». «Но из ее слов следует, что вам более сотни лет!» – выразила удивление мадам де Помпадур. «Не исключено!» – рассмеялся граф и не дал никаких объяснений.

– Ущипните меня, я сплю, – проворчал Жозеф. – По вам дурдом плачет.

– В мои намерения не входит вас обманывать, – спокойно отозвался Амадей. – Я излагаю вам достоверные факты.

– Продолжайте, – попросил Виктор. – Вы обыграли Сен-Жермена в шахматы. Что было дальше?

– После того как я описал ему комбинацию, позволившую мне в той партии сказать «шах и мат», он протянул мне хрустальный флакон и велел выпить содержимое. Я отказался это сделать – мало ли, а вдруг там яд? Тогда он, чтобы завоевать мое доверие, сам сделал глоток из флакона, заявив, что на него это никак не подействует, поскольку одного раза достаточно. Что он имел в виду, я тогда не уточнил…

Виктор встал со скамьи:

– Простите, но я не верю ни единому вашему слову.

– Вы читали записки Марго Фишон?

– Полная чушь.

– Стало быть, читали…

– Вдоль и поперек! – сообщил Жозеф.

Виктор, заметив, что у зятя просыпается интерес, поспешил его вразумить:

– Ну вот что, довольно! Почти час ночи, нам пора по домам.

– Вы должны мне поверить, – сказал Амадей, заступая им путь. – Очень прошу вас дослушать меня до конца, осталось совсем немного. Последовав примеру графа, я тоже отпил из флакона – и пришел в ярость. Я поделился с ним шахматной уловкой, а взамен не получил ничего: напиток даже не принес опьянения! Граф де Сен-Жермен меня обманул! Прошли годы. Я вел беспутную жизнь, предаваясь амурным утехам и азартным играм. Людовик Пятнадцатый заразился оспой и умер десятого мая тысяча семьсот семьдесят четвертого года. Никогда не забуду эту дату. В тот день я встретил свою любовь в облике пленительной юной англичанки. Ее звали Мэри. Я сам себе удивлялся: пятидесятилетний мужчина бросился в любовную авантюру с пылом и страстью юноши. А когда я сказал об этом Мэри, она рассмеялась: «Ты шутишь? Посмотри на себя, тебе и тридцати пяти не дашь!» Тогда-то ко мне и пришло осознание очевидного: физически я остался в точности таким, каким сидел за партией в шахматы в «Играх добродетелей». И в тот самый момент я понял смысл слов графа: «Одного раза достаточно».

– Достаточно для чего? – уточнил Виктор.

– Для того чтобы порвать оковы времени. Вы бы хотели прожить века, не утратив молодости и силы?

– Кто же от такого откажется? – иронически хмыкнул Виктор.

– Подумайте, прежде чем ответить. Вы будете смотреть, как стареют, а потом умирают дорогие вам люди: жена, дети, дети ваших детей, друзья. Вы останетесь один. Мир вокруг вас станет меняться, вы потеряете желание заводить новые знакомства и завязывать отношения, вы сделаетесь чужим среди чужих, вам придется задушить в себе все чувства… Подобная перспектива кажется вам заманчивой?

– Не кажется, – покачал головой Жозеф. – Но поскольку мы пребываем в царстве фантазии, почему бы нет? Я читал нечто в этом духе – рассказ Вашингтона Ирвинга «Рип Ван Винкль» и…

– Рип заснул и проспал двадцать лет. По сравнению с вечностью это мгновение.

– Вы бредите, месье, – снова вскочил Виктор. – С нас довольно. Идемте, Жозеф.

– Что же вы, не хотите услышать развязку истории? Я снова встретил графа де Сен-Жермена в тысяча семьсот девяносто девятом году, после революционной смуты, во время которой заботился только о том, чтобы сохранить голову на плечах. Наполеон Бонапарт только что устроил государственный переворот Восемнадцатого брюмера. Мы с Сен-Жерменом случайно столкнулись на одном постоялом дворе в окрестностях Парижа, куда оба прибыли инкогнито. Он ничуть не постарел. Я сказал ему об этом, и он ответил мне тем же комплиментом.

– Вот ведь околесицу несет человек, – проворчал Жозеф.

– Я начал выражать протест, вышел из себя, кричал, требовал, чтобы он избавил меня от трагических последствий того, что я когда-то выпил из хрустального флакона – выпил по его вине. Он лишь покачал головой: ничего нельзя было исправить. Зато можно было помешать другим людям найти источник этого кошмара. Точное местоположение источника в центре столицы было обозначено в записках Марго Фишон, в тех самых, что граф мне когда-то показывал.

Жозеф вздрогнул и пробормотал:

– Источник находится в доме Йонафаса?

Амадей не ответил.

– Я потерял хладнокровие, принялся настаивать, чтобы Сен-Жермен отдал мне записки этой Фишон. Он пояснил, что лишь непосвященному дано отыскать источник, и признался, что манускрипта у него уже нет. Перед самой Революцией граф, погрязший в долгах, вынужден был продать свою библиотеку герцогу Кастьельскому и слишком поздно обнаружил, что записки Марго Фишон попали в один из ящиков со старыми книгами. Он поручил мне найти манускрипт. Десятилетиями я охотился за этим сокровищем. И вот два года назад добился встречи с нотариусом наследников герцога Кастьельского. От него я узнал, что этот аристократ, вынужденно распродавший по дешевке в тысяча семьсот девяносто шестом году часть своих книг, которые разошлись по прилавкам букинистов левого берега и сгинули, сумел выкупить в тысяча восемьсот пятьдесят третьем собрание манускриптов у зятя некоего Луи Пелетье, библиофила, умершего двумя годами раньше. В тысяча восемьсот шестьдесят шестом отдал Богу душу и сам герцог Кастьельский в возрасте почти ста лет. Свое имущество он завещал троим сыновьям. Последовали бесконечные споры и тяжбы, и в конце концов младший сын выставил на аукционе Друо лот из нескольких манускриптов по истории Парижа. Когда я прочитал их список в каталоге, у меня чуть не выпрыгнуло сердце: в заглавии одной из книг фигурировало имя Марго Фишон. Оценщик назвал мне человека, который приобрел этот лот: Состен Ларше, надомный книготорговец.

– И вы хладнокровно его убили, – заключил Виктор.

– О нет, – покачал головой Амадей. – Я подсел к нему за столик в кафе на Монмартре, где он был завсегдатаем. Оказалось, что Состен Ларше, как и граф де Сен-Жермен, заядлый шахматист. Все лето мы сражались на шахматной доске, я несколько раз ему поддался, и вот однажды он пригласил меня к себе на улицу Гранж-Бательер. Когда Ларше ненадолго отлучился из комнаты, я вырвал лист из томика в марморированном переплете – в нем были записки Марго Фишон и дневник Луи Пелетье.

– И зачем вам понадобился этот лист? – спросил Виктор.

– Луи Пелетье процитировал стихотворение «Средина Мира». Я приложил немало усилий, чтобы расшифровать его смысл, – и вот оно привело меня сюда.

– А как же череда убийств ради конфитюров?! – воскликнул Жозеф.

Амадей, вздохнув, переложил трубку из одной руки в другую.

– Я, знаете ли, люблю женщин рубенсовских форм… Летом тысяча восемьсот девяносто седьмого мое ремесло профессионального игрока свело меня с дамой, похожей на одну из моих прежних любовниц. Эрудитка и либертинка в одном лице – Аделина Питель. Она использовала мою же собственную уловку: поддалась мне в партии. И я сам не заметил, как мы очутились в постели. Все было замечательно, но недавно… Видите ли, в тысяча восемьсот двенадцатом году мне пришла в голову неуместная мысль издать свои мемуары под названием «Путешествие Эмэ Тоара, венского дворянина, или Наставление Феопомпа Хиоского к вечной жизни». Я поведал в них о бедствиях, постигших меня после встречи с Сен-Жерменом, и вскользь упомянул о том, что из века в век исторические документы и манускрипты, написанные на старинном пергамене и велени, уничтожаются домохозяйками, которые вырезают из них крышки для горшочков с конфитюрами. На фронтисписе «Путешествия» был мой портрет. Так вот, Аделина меня узнала. Она прочла эту книгу и нисколько не сомневалась, что я напал на след манускрипта, в котором указано местоположение источника вечной молодости. Чтобы завладеть этим манускриптом, она не раздумывая совершила пять убийств, будучи уверена, что найдет веленевые листы записок Марго Фишон на горшочках с конфитюрами.

– И вы конечно же понятия не имели, что встречаетесь с убийцей?

– Да. Пока она не попыталась зарезать меня самого.

– И каковы ваши планы теперь, когда вы исповедовались?

– Я уже засыпал источник. Никто до него не доберется, если вы отдадите мне манускрипт.

– Держи карман шире! – фыркнул Жозеф. – Не слушайте его больше, Виктор. Этот тип чокнутый. Манускрипт стоит целого состояния, и он это прекрасно знает!

Циничный выпад не произвел впечатления на Амадея. Он невозмутимо продолжил:

– Записки Марго Фишон не должны попасть в руки простых смертных. Не вынуждайте меня прибегнуть к более убедительным аргументам.

Виктор вскочил, готовый оказать сопротивление, – и замер под дулом направленного на него пистолета.

– Я начинаю сомневаться в виновности мадемуазель Питель. Вы так ловко и вовремя пристрелили ее, месье Амадей, как будто свидетеля убрали.

– Думайте что хотите. Я вам не солгал. Отдайте манускрипт, живо!

Виктор несколько раз глубоко вдохнул. Рядом он слышал тяжелое сопение Жозефа.

– Ладно. Книга у меня в кармане.

– Вот и прекрасно. Вы, блондинчик, возьмите мою трубку и подожгите кучу хвороста – вон там, у ступенек.

– Зачем?

– Устроим миниатюрное аутодафе. Месье Легри, предупреждаю: малейшее подозрительное движение с вашей стороны – и я не колеблясь выстрелю в вашего коллегу. Отдайте мне манускрипт.

Виктор, приняв угрозу всерьез, протянул томик в марморированном переплете. Не упуская из виду обоих сыщиков-любителей, Амадей быстро пролистал манускрипт и вернул его Виктору:

– Месье Легри, бросьте это в огонь.

Виктор повиновался. Пламя, охватившее ветки, накинулось на новую добычу – листы вспыхнули, почернели, съежились.

– Вот и всё, – выдохнул Амадей. – Успокойтесь, господа, у меня не было намерения в вас стрелять – пистолет не заряжен. Но надо же было как-то заставить вас подчиниться. – Он ногой разбросал пепел. – Отныне я свободен и покину Париж. Не пытайтесь меня искать. Застрелив Аделину Питель, я всего лишь свершил правосудие от имени тех несчастных, кого она лишила жизни. – Амадей приподнял треуголку. – Прощайте. Желаю вам всего наилучшего. Сомневаюсь, что полиция разберется в этой запутанной истории, – добавил он напоследок, прежде чем раствориться в ночи.

Виктор и Жозеф вышли на Архивную улицу и в молчании дошагали до набережной Отель-де-Виль. На мосту Жозеф повернулся к шурину:

– Почему он так поступил? Манускрипт ведь и правда бесценный.

– Не знаю, Жозеф… Могу сказать одно: чтобы заставить кого-то поверить в ложь, нужно снабдить ее порцией правды. Мы ведь и сами держим этот принцип на вооружении, верно?

Глава двадцатая

Среда, 2 февраля

Виктор пересек огромный приемный покой «Божьего приюта», заполненный больными и увечными, пришедшими искать избавления от страданий. Среди них попадались и бездомные, для которых попасть в палату хоть на пару ночей в разгар зимы было счастьем. Сестра-августинка за конторкой в глубине помещения сообщила Виктору, что мадам Ангела Фруэн, как только зажило сломанное ребро, покинула больницу. Некий чудно одетый господин, не соизволивший представиться, оплатил ее пребывание здесь, чтобы она ни в чем не нуждалась и была окружена надлежащей заботой, а также оставил щедрое пожертвование больнице и изрядную сумму для самой пациентки. Виктору на мгновение вспомнился Амадей, разбрасывающий ногой пепел сгоревшего манускрипта, но тотчас его образ сменился чередой трупов – Филомена Лакарель, Жорж Муазан, Шанталь Дарсон и белокурая женщина, лежащая на музейном паркете. Нельзя было отпускать Амадея. Как теперь объясняться с комиссаром Вальми?..

Проходя мимо собора Парижской Богоматери, Виктор вдохнул полной грудью стылый воздух и неохотно повернул к префектуре полиции, комкая в кармане полученную накануне повестку.

Старший комиссар Огюстен Вальми утеплился фланелевым жилетом, а шею укутал шерстяным шарфом до самого подбородка. Он сидел за рабочим столом, положив на него локти и задумчиво созерцая исходящий паром стакан чая, водруженный на стопку из трех бюваров. Насладившись зрелищем, Вальми поднял взгляд на Виктора.

– Рауль Перо ввел меня в курс дела, – сообщил он и хищно усмехнулся. Голос у него хрипел и срывался на визг, как ветер в водосточных трубах.

– Простудились, господин комиссар? Говорят, по городу ходит грипп, дети и старики от него даже умирают. Пореже надо выбираться из дома, избегать массовых скоплений народа…

– Ваша забота трогает меня до глубины души, месье Легри, но давайте не будем отклоняться от темы разговора. У меня всего лишь ангина. – Огюстен Вальми открыл папку с делом и просмотрел документы. – Ваш приятель Перо уволился из полиции, но это не значит, что он имеет право на отказ от сотрудничества с нами – это может ему дорого обойтись. Например, муниципальные власти не продлят его лицензию на букинистическую торговлю, а ведь это будет весьма досадно – я знаю, что новое ремесло ему по душе.

По-моему, в итоге мы с ним достигли некоторого взаимопонимания. Он, кстати, ни разу не упомянул о вашем участии в этом прискорбном деле.

– Потому что не о чем было упоминать.

– В любом случае имейте в виду: я пристально за вами наблюдаю, за вами и вашим коллегой-совладельцем. Месье Мори меня, к сожалению, разочаровал – я думал, он проявит больше благоразумия. Что до вас, месье Легри, надеюсь, тут долго объяснять не придется: еще раз вмешаетесь в дела полиции, и последствия для вас будут весьма неприятными.

– О чем вы, комиссар? – разыграл недоумение Виктор. – Об убийствах я знаю только из газет.

– Убийства уже, считайте, раскрыты. Возможно, у вас есть в чем признаться напоследок? – Вальми не сводил с Виктора грозного взгляда в полной уверенности, что сыщик-любитель в его власти.

– Скажу вам правду и ничего, кроме правды, господин комиссар: я восхищаюсь вашим чутьем и умом аналитического склада, потому что сам так и не сумел проникнуть в тайну этой череды убийств. Как же вам удалось?

– Элементарно. Установив связь между жертвами…

– Какую связь?

– У них была одна страсть: конфитюры. Месье Муазан, а также девицы Лакарель, Дарсон, Шеванс и Питель убиты одним и тем же человеком.

– Мотив?

– Вот об этом я понятия не имею, потому нам с вами необходимо прийти к согласию и построить версию, основанную на падении нравов в обществе.

Виктор нахмурился, размышляя, разыгрывает его комиссар или заманивает в ловушку. И изобразил милую улыбку, что определенно было плохим знаком, если бы его мог прочитать Вальми.

– Я не очень вас понимаю, господин комиссар.

– Легри, перестаньте юлить. Мне нужно в ближайшее время подать рапорт об этом деле, а в рапорте должны присутствовать факты, улики и убедительные выводы. Название «Фруктоежки» вам о чем-нибудь говорит?

– Э-э… нет. А что это?

– Своего рода клуб. Что вы на меня смотрите с таким кислым видом, Легри? Как будто я вас в чем-то обвиняю. «Фруктоежки» – многообещающее название, вы не находите? Легри, черт возьми, сосредоточьтесь. Вы же знаете, на какие уловки способны дамочки, чтобы завлечь клиента. Читали небось объявления на четвертой полосе газет? А кто не читал? «Мадам д’Альжер, улица Сен-Дени, двенадцать. Уроки плавания для светских львов с четырех до шести». Или «Мадам Кора, маникюр. Нежно и безопасно, с двух до семи, шоссе д’Антен». Теперь понимаете, к чему я клоню?

– Гм-м… нет.

– Предположим, эти «фруктоежки» подрабатывали древнейшим в мире ремеслом. Они объединились и, чтобы увеличить прибыль, взялись шантажировать своих клиентов. Один из них заартачился и поубивал их одну за другой. Как вам? По-моему, убедительно.

– Ну-у… А Муазан?

– Он поставлял им клиентов. Дамочки-«фруктоежки» часто бывали у него на набережной, и их убийца тоже. Мы его еще не арестовали, но за этим дело не станет – нам удалось установить его личность. Это некий Эмэ Тоар по прозвищу Амадей, иностранец, прибывший во Францию в девяносто пятом году. Он застрелил свою любовницу Аделину Питель в музее Искусств и ремесел. Вам нехорошо?

Виктор достал из кармана носовой платок и вытер лоб, будто это могло унять охватившую его панику.

– У вас тут слишком натоплено. Комиссар, остается прояснить один вопрос: почему Муазану отрубили голову и подбросили труп в ящик букинистической стойки на набережной Вольтера?

– Чтобы подставить под подозрение месье Ботье. Они с Муазаном не ладили, и Эмэ Тоар знал об их постоянных распрях.

Пока Огюстен Вальми говорил, Виктор лихорадочно решал дилемму. Очень соблазнительно было признать, что в умозаключениях комиссара есть рациональное зерно. Он взглянул на Вальми – тот не спеша сделал глоток еще не остывшего чая и промокнул губы платком.

– Мои поздравления, господин комиссар, – решился Виктор. – Вы в два счета раскрыли пять убийств. Я бы так никогда не смог!

– Обойдемся без лести, прошу вас. Я всего лишь применил на практике методы расследования, которые мне преподали в школе полиции, – отмахнулся Вальми и ехидно осведомился: – Так вас, стало быть, устраивает эта версия?

Виктор энергично кивнул.

– Что ж, тогда я вынужден констатировать, что вы никудышный лжец, поскольку вся эта версия – не что иное, как плод моего воображения, и шита белыми нитками, что не может не быть очевидным.

Виктор заерзал на стуле, ему вдруг страшно захотелось курить. А Огюстен Вальми смотрел на него и ласково улыбался. До конца насладившись победой, комиссар снова заговорил:

– Да вы и правда считаете меня идиотом, месье Легри. Версию о проститутках-шантажистках я уже изложил в рапорте – и черт с ним. Но я нисколько не сомневаюсь, что вы – единственный обладатель ключа к этому кровавому ребусу. Мой рапорт начальство проглотит за милую душу и не подавится, однако сам я, если позволительно так выразиться, останусь голодным. А когда я голодный, у меня ужасно портится настроение. Очень злым я становлюсь на пустой желудок. Так что премного рассчитываю на ваше угощение, месье Легри. Итак?..

Уверенность, с которой держался Вальми, лишила Виктора сил к сопротивлению, в горле пересохло, навалилась усталость. Он вздохнул и упавшим голосом произнес:

– Моя версия тоже может показаться вам шитой белыми нитками, комиссар…

– Излагайте – там посмотрим.

– Вы когда-нибудь слышали о графе де Сен-Жермене?..

Час спустя в жарко натопленном кабинете, где плавали клубы дыма, сгустились сумерки. Огюстен Вальми умирал от желания умыться холодной водой. Встав из-за стола, он открыл окно.

– Захватывающе, месье Легри. Само собой, в мои планы не входит отправиться в вынужденную отставку, потому перед начальством я буду придерживаться собственной версии. А вашу можете рассказывать дочке на ночь вместо сказок.

Виктор, немного восстановивший за это время уверенность в себе, поднялся со стула.

– Господин комиссар, вы случайно не знаете, как самочувствие мадам Фруэн?

Огюстен Вальми закашлялся и побарабанил пальцами по столу.

– Кто же мог подумать, что она из-за такого пустяка грохнется в обморок и сломает ребро! – проворчал он.

– Вы называете пустяком бездоказательное обвинение в убийстве? Смею надеяться, ей возместят заработок, упущенный за две недели нетрудоспособности, и моральный ущерб.

– Послушайте, мы не безупречны, согласен. Разумеется, администрация уладит эту проблему. Можете быть свободны… Ах да, месье Легри, вы не в курсе, месье Мори еще не нашел «Мемуары Видока»?

Вечер субботы, 19 февраля

Ангела Фруэн повертелась перед витриной магазина на улице Лафитт. Третья пуговица на ее пальто так и норовила расстегнуться – из-за толстой повязки на торсе. Ангела задержала дыхание, попыталась втянуть живот и сморщилась от боли, но стоически завершила начатое и осталась довольна своим видом, только поправила берет со страусовыми перьями – подарок жениха, Гаэтана Ларю. Сам Гаэтан стоял в сторонке и с обожанием взирал на невесту. Этот головной убор, купленный в Больших магазинах у Нового моста, чуть по миру его не пустил, но Гаэтан нисколько не жалел о потраченных сорока франках, до того обрадовалась обновке его возлюбленная. А вот ему было не очень уютно в шевиотовой пиджачной паре и тесных туфлях. Спустя несколько минут они с Ангелой присоединились к собравшейся у входа в художественную галерею толпе приглашенных на открытие экспозиции.

«Палитра и мольберт» организовала персональную выставку работ Таша Херсон-Легри. Морис Ломье мысленно поздравил себя с тем, что ему удалось уговорить владельца помещения, Леонса Фортена, оказать доверие этой художнице, пока еще неизвестной, но определенно многообещающей. С индюшками было покончено навсегда, теперь стены галереи украсились изящными чувственными картинами, и женская половина публики замерла в экстазе перед набросками мужского обнаженного тела. При мысли о том, что позировал Таша для этих набросков Виктор, у Ломье неприятно потели ладони, что было симптомом крайней досады. Заметив, с каким мечтательным видом Мими таращится на мускулистый торс в рамке, он сердито схватил ее за руку и потащил к картинам Мадлен Лемер.

– Отпусти сейчас же, ты мне руку оторвешь! – возмутилась Мими.

– Вот, цветочками лучше любуйся, бесстыдница!

Как оказалось, творчеством Таша был шокирован не только Морис Ломье. Кэндзи категорически не понравилось, что его приемный сын стал жертвой художественных причуд жены. Джина пыталась встать на защиту дочери, но Кэндзи так обиделся, что даже отказался одолжить для этой выставки свой портрет, написанный и подаренный ему невесткой. Означенный портрет остался висеть в спальне на улице Сен-Пер.

«То девочка играет в художницу-натуралистку, то мальчик изображает из себя великого сыщика. Когда же они перестанут надо мной издеваться?» – мрачно думал японец на открытии выставки, отойдя в уголок. Однако одиночеством он наслаждался недолго – откуда ни возьмись его атаковала Эдокси в экстравагантном красном платье с обилием лент и оборок. Корсаж платья украшали кружевные фестоны, которые лишь подчеркивали пышные формы, хотя призваны были их скрыть.

– Мой микадо! Я так рада была узнать, что вы живы и здоровы! Изидор Гувье поведал мне о ваших шалостях – как можно так рисковать, вас же могли убить! Уж я все выскажу вашим совладельцам!

– Не намекнете, как к вам теперь обращаться? Экс-княгиня Максимова? Фьяметта? Фифи Ба-Рен? – осведомилась Джина, подоспевшая на помощь своему возлюбленному, взятому в плен куртизанкой.

– Мадемуазель Аллар к вашим услугам. Не бойтесь, я здесь только ради того, чтобы изучить анатомию вашего зятя, дорогая мадам. У него прелестные ягодицы, вы не находите?

Таша, стоявшая в нескольких метрах от них в окружении поклонников, не упустила ни слова из этого разговора. Ее скромное темное платье подчеркивало буйство рыжего цвета волос и резко контрастировало с пышным нарядом Эдокси Аллар, которую Таша предпочла проигнорировать. К художнице подошла сухонькая седая женщина и преподнесла ей синий шарф с рисунком – горшочком конфитюра:

– Это подарок для вашего супруга, очень симпатичного человека. Я соседка месье Ботье по набережной Вольтера. Меня зовут Северина Бомон. Шарф я сама связала!

Немного растерянная Таша кивнула в знак благодарности. Сколько семейных неприятностей принесла ей эта криминальная история под кодовым названием «Амадей»! Она без устали упрекала мужа в том, что он нарушил клятву не заниматься расследованиями, в том, что опять рисковал собой и поставил под угрозу жизнь жены и дочери, в том, что лгал ей и изворачивался. Виктор лишь опускал голову и бродил по дому с видом побитой собаки, бормоча извинения. Но Таша знала, что он ничуть не раскаивается и снова возьмется за свое при первой возможности – его манит запах опасности и тайны.

Сейчас, в галерее, Виктор издалека наблюдал за Таша. В душе его царил непривычный покой, он испытывал гордость за жену, восхищался ее успехом, упорством и энергией. «Вокруг нее толпа мужчин, а я ни капельки не ревную, – отметил он с удивлением. – Таша, моя жена, – талантливая художница. И я ее люблю».

В этот момент Матильда де Флавиньоль вознамерилась поделиться с ним своим беспокойством по поводу Эмиля Золя, чье дело недавно начал рассматривать суд присяжных Сены. Преодолевая робость, она отвела Виктора в сторонку и воспользовалась темой разговора, чтобы придвинуться к нему как можно ближе и жарко зашептать на ухо:

– Мне ужасно хотелось попасть в зал суда, но ничего не вышло – народу было не протолкнуться! В газетах пишут, что толпа прорвала оцепление из республиканской гвардии и заполнила ряды до потолка! Когда пришел Золя, ползала встретили его аплодисментами, ползала освистали. Подумайте только – такая знаменитость, отданная на поругание толпе, которая выкрикивает в его адрес угрозы и оскорбления, и это в самом центре Парижа – какой скандал! У него, конечно, достойнейшие защитники – мэтр Лабори и Альбер Клемансо, да и сам Жорж Клемансо лично оказывает покровительство «Авроре», но я весьма опасаюсь, что это позорное судилище окончится обвинительным приговором. Знаете, что сказал Золя? «Однажды Франция поблагодарит меня за то, что я помог спасти ее честь». И он прав!

Виктор кивнул и осторожно отстранился:

– Простите, мне нужно поприветствовать знакомых. – Он направился к вошедшим в галерею Ангеле Фруэн и Гаэтану Ларю.

– Вот если бы мне сразу поверили, скольких несчастий можно было бы избежать, правда, месье Легри? Страшно вспомнить, что мне пришлось пережить! Упала в обморок среди фликов, а очнулась уже в больнице! И мне еще повезло, что я была в палате под присмотром, когда убили девушку на птичьем рынке, не то полиция обвинила бы меня в пяти убийствах! И знаете что, месье Легри? Какой-то благодетель, не назвавший своего имени, оставил для меня в «Божьем приюте» три тысячи франков! Представляете себе? Я должна была бы четыре года починять матрасы, чтобы заработать такую сумму! А теперь мы с моим женихом и с детишками купим дом в деревне и будем выращивать фрукты – вот уж найдется занятие для Гаэтана, он ведь без деревьев и жизни не мыслит!

Гаэтан Ларю степенно покивал.

Фердинан Питель появился в галерее под руку с новой пассией – торговкой сыром, хорошенькой курчавой девушкой с осиной талией. Молодой сапожник даже не притворялся, что скорбит по тетушке, – он испытывал лишь огромное облегчение, освободившись наконец от ненавистной родственной опеки. Ему предстояло унаследовать недвижимость Аделины, стать владельцем четырехкомнатной квартиры и человеком, никому не подотчетным в своих поступках.

Не прошло незамеченным эффектное прибытие Хельги Беккер на автомобиле фирмы Жоржа Ришара. Перед тем как войти в галерею, она прочитала вышедшим на воздух гостям пространную лекцию о достоинствах нового двигателя и рассыпалась в похвалах австрийцу, по проекту которого в Вене построили метрополитен раньше, чем в Париже.

– А вы читали «Разгром»[110] Поля и Виктора Маргеритов? – раздался медоточивый голос Рафаэллы Гувелин, которая вопреки обыкновению на сей раз оставила собак дома. – В этом романе с протрясающей достоверностью говорится о войне семидесятого года. После такого трудно восхищаться пруссаками, австрияками и tutti quanti[111]…

– Не читала и не собираюсь, – фыркнула Хельга Беккер. – Зато я не могла оторваться от «Собора» Гюисманса, его слог вызывает душевный подъем.

Виктор отошел к группе букинистов, слушавших эмоциональное выступление Люка Лефлоика.

– Подумайте только, на распродаже собрания книг библиофила Пиа поддельный автограф Мольера ушел с молотка за двадцать франков! И они еще имели наглость обозначить его в каталоге как «Предположительный автограф Жан-Батиста Поклена»! А пять лет назад он и вовсе стоил две тысячи восемьсот! – возмущался букинист.

Фюльбер Ботье отвел Виктора в сторонку. Крестный Жозефа хмурился, он словно постарел на десяток лет за последний месяц.

– Я рад, что вы уладили дело с полицией, помирились с семьей и что ваша жена снискала успех. А грущу, потому что мне не дает покоя история с убийствами – трупы, конфитюры… от этого с ума сойти можно. Но самое ужасное – я скучаю по Муазану, недостает мне наших перебранок… Какая ужасная смерть! Характер у него был, конечно, не ангельский, но несчастный Тиролец такого не заслужил! И его труп – в моем ящике!.. Участок Муазана выставили на продажу. Надеюсь, мой новый сосед окажется таким же приятным господином, как Рауль Перо…

Упомянутый бывший комиссар помахал им издалека и шмыгнул в галерею. Намеки Огюстена Вальми на то, что ему могут не продлить букинистическую лицензию, Рауль Перо воспринял как угрозу и решил держаться тише воды, ниже травы. Быть простым букинистом, вести скромную жизнь в компании черепахи по имени Камиль – большего он не желал. Заметив Жозефа, месье Перо сделал вид, что погружен в созерцание картины, на которой была изображена ярмарочная карусель с лошадками, уносившими по кругу смеющихся парней и девушек.

– Всего одна неделя, матушка, это же не пожизненная каторга! – тихо втолковывал Жозеф Эфросинье.

– Мы будем вам так благодарны! – поддакивала Айрис, прижимая к сердцу дамскую сумочку, в которой лежала ее драгоценная тетрадка сказок. Она уже предвкушала, как преподнесет эту тетрадку мужу на берегу Темзы.

– А если малявки заболеют? А еще какое несчастье приключится? Тяжек мой крест, а вы на меня вдобавок такую непосильную ношу взвалить хотите, а? – сердито пыхтела Эфросинья.

– Мы вам полностью доверяем, вы способны решить любую проблему! – заверила Айрис. – И потом, в квартире же есть телефон – в любой момент можно позвонить Кэндзи, Джине, Виктору, Таша…

Тут уж Эфросинья раздулась от гордости: это точно, она способна, ух как способна! И охнула от боли – ей на ногу наступил кто-то в здоровенном тяжелом ботинке. Гаэтан Ларю тотчас принялся извиняться.

– Бедные мои мозоли!.. Да ладно уж, ладно, – проворчала Эфросинья, – похромаю недельку, в довершение всех бед, но ведь не помру!

– Матушка, так что же? Можно нам съездить в Лондон? – нетерпеливо напомнил о себе Жозеф.

– Ах беда-огорчение! Ты мне совсем голову заморочил! Езжайте, плывите, бросайте меня одну, такова уж моя скорбная доля – быть одинокой и всеми покинутой. Я ваших малявок в приют сдам!

– Матушка!

– Шучу-шучу, как-нибудь управлюсь с ними без чужой помощи. Отправляйтесь в свой Лондон, отдыхайте, развлекайтесь. А будете проходить мимо Тауэра – помолитесь за детишек короля Эдуарда.

– За детишек Эдуарда? – обалдел Жозеф. – Ты знаешь эту историю, матушка?

– Что ж я, невежда какая, что ли? Твой папочка Габен был поклонником Казимира Делавиня[112], он прочитал мне его пьесу и сказал, что в ней описаны доподлинные события, а потом повел меня в Лувр, и мы там видели картину, на которой маленьких принцев душит их зловредный дядя Ричард Третий[113]. Говорят, призраки бедняжек до сих пор бродят по Тауэру в ночь полнолуния.

– Здорово! Непременно упомяну парочку призраков в новом романе-фельетоне! Это будет фантастическое повествование о человеке в коричневых башмаках, который наделен даром вечной жизни!

– Вот уж не позавидую я твоему бессмертному, особенно если у него есть мозоли!

Послесловие

Приглашаем вас на ретроспективное кинообозрение 1898 года, который только что начался для героев романа. Мы приготовили вам немало сюрпризов. Итак, вот что происходит месяц за месяцем…

Париж – огромная стройплощадка. Скотобойни Вильжюифа и Гренеля предназначены к закрытию, их заменят скотобойни в Вожираре[115]. Повсюду котлованы и строительные леса. Что-то сносят, что-то возводят – пора готовиться ко Всемирной выставке 1900 года. Ремонтируется и модернизируется Лионский вокзал, расширяются и достраиваются вокзалы Восточный и Монпарнасский. На левом берегу заканчивается закладка будущего моста Александра Третьего. Железнодорожные линии из Со, Орлеана и Мулино скоро дотянутся до Дома инвалидов, чтобы в будущем облегчить жизнь Монпарнасскому вокзалу и вокзалу Сен-Лазар, куда нахлынут тысячи пассажиров. На строительстве Большого дворца[116] занято почти полторы тысячи рабочих. Орлеанский вокзал растет не по дням, а по часам на месте разрушенной Счетной палаты. В мае сотни зевак толпятся на авеню Сюффрена, глазея, как монтируется один из лучших аттракционов будущей выставки – колесо обозрения.

Январь

Истинного автора бордеро, на основании которого капитан Дрейфус был обвинен в государственной измене, – майора Эстерхази, разоблаченного братом капитана, месье Матьё Дрейфусом[117], – единогласно оправдал военный суд в Париже 11-го числа.

13-го Эмиль Золя, уже написавший «Письмо Франции» в поддержку капитана Дрейфуса, опубликовал в «Авроре» под заголовком «Я обвиняю!..» «письмо президенту Республики». Власти приняли решение о судебном преследовании романиста.

Подполковник Пикар, обвиненный во время процесса над Эстерхази в передаче третьим лицам секретных документов военного министерства, был арестован и заключен в крепость, где оставался до начала заседания трибунала.

17-го в Париже, в «Тиволи-Вокс-Холл», начался масштабный митинг, посвященный делу Дрейфуса. Обсуждение не состоялось – вспыхнули перебранки, дошло до рукоприкладства, и манифестанты, скандировавшие «Да здравствует армия! Долой Золя!», были разогнаны жандармерией. В течение нескольких дней город бурлил митингами, в которых участвовали студенты и самые разные группы населения, в том числе вооруженные дубинками рабочие скотобоен Ла-Виллетт. Волна антисемитизма прокатилась по всей Франции, толпы людей носились по улицам с воплями: «Смерть жидам! Смерть Золя! Смерть Дрейфусу!» В Нанте, Нанси, Ренне, Бордо, Мулене, Монпелье, Ангулеме, Туре, Пуатье, Тулузе, Анжере, Руане, Сен-Мало, Марселе, Эпинале, Бар-ле-Дюке, Дижоне, Шалоне антисемитская истерия достигла пика. Повсюду громили, грабили, жгли торговые лавки, принадлежавшие евреям, пытались захватывать синагоги. И повсюду звучали крики ненависти. «В Париже шли церковные службы, на которых священники призывали паству продолжать священную войну против народа-богоубийцы»[118].

20 января Эмиля Золя и владельца газеты «Аврора» месье Перре по требованию военного министра обязали предстать перед судом присяжных Сены 7 февраля. Основанием для возбуждения дела послужили следующие строчки, опубликованные «Авророй»:

Военный суд, руководствуясь приказом, на днях посмел оправдать Эстерхази, что является величайшим попранием истины. И ничего уже не исправить – на лике Франции так и останется позорное пятно, а историки напишут, что сие вопиющее общественное преступление совершено в годы вашего президенства. <…> я обвиняю второй военный суд в сокрытии этого беззакония.

22-го и 23-го бурные антисемитские выступления всколыхнули город Алжир. Разгромлено множество магазинов, чьи хозяева – евреи. Есть убитые и сотни раненых. Погромщиков возглавил подстрекатель по имени Макс Режис, призывавший «оросить древо Свободы еврейской кровью».

Было подсчитано – и не смеха ради, а ввиду постоянной угрозы войны, – что если солдат нескольких европейских держав, находящихся в данное время на службе в армии, выстроить в четыре шеренги, вся колонна вытянется в длину на 40 000 км. Учитывая, что расходы на содержание вооруженных сил обходились Европе в 14 000 000 франков в день, неудивительно, что власти были так озабочены поиском новых источников финансирования. Армия, подобно Хроносу, пожирающему своих детей, постоянно требует новых жертв в мундирах, и если в 1860 году рост пехотинца по уставу должен был составлять не менее 160 см для его принятия в воинские ряды, то к концу XIX века планка снизилась до 1 м 54 см. Такой же рост – стандартное требование в Германии, тогда как в 1893 году для немцев был установлен минимум 1 м 65 см. То же самое происходило и в других странах: 1 м 55 см в Италии, 1 м 65 см в Англии, 1 м 54 см в России, 1 м 55 см в Швейцарии, 1 м 60 см в Норвегии, 1 м 56 см в Голландии и 1 м 61 см в Соединенных Штатах.

На протяжении января чума продолжает опустошать Индию. Зарегистрировано 129 новых случаев заболевания, 111 со смертельным исходом. В больницах 717 зараженных. Крысы дохнут без счета.

Февраль

7-го числа началось заседание суда присяжных Сены по делу Эмиля Золя, обвиненного в клевете на военный трибунал, который оправдал майора Эстерхази. Процессу предшествовало ходатайство интеллектуалов о пересмотре дела Дрейфуса, сам процесс вызвал бурную реакцию не только во Франции, но и за границей, а также жаркие баталии в прессе, во Дворце правосудия и на улицах.

На Кубе, оставшейся одной из последних испанских колоний, взбунтовались коренные жители. С целью пресечь беспорядки испанский генерал Вейлер отдал приказ согнать гражданское население в концентрационные лагеря. Это новшество вызвало живейшее возмущение в Соединенных Штатах, и бульварные газеты, принадлежавшие Джозефу Пулитцеру и Уильяму Рэндолфу Хёрсту, активно подогревали общественное мнение. В итоге броненосец «Мейн» был отправлен на помощь Гаване. 15-го числа на его борту прогремел взрыв, корабль вмиг охватило пламя, и он затонул; 253 члена экипажа и двое офицеров погибли, 115 человек получили травмы. Эта катастрофа спровоцировала бурю эмоций в США и рост враждебных настроений по отношению к Испании. Особой комиссии было поручено расследовать причины взрыва и найти виновных.

В Париже Каран д’Аш и Форен, признанные лучшими современными карикатуристами, берутся за выпуск нового еженедельника. Он выходит под названием «Цыц!» и тотчас бросается во всеобщую социально-политическую свару, «дабы явить миру истину», то есть подноготную процесса генерального штаба против Дрейфуса. Это газетка, состоящая из четырех полос. Форену, занимающемуся оформлением первой полосы, порой отказывает чувство вкуса; к примеру, в выпуске от 10 июня под заголовком «Истина, всплывающая наружу» изображен вылезающий из дыры в сортире Золя с маленьким Дрейфусом на руках. В ответ на это предприятие в газетных киосках появляется «Свисток» – его издают А. Штенс и художник А.-Г. Ибель. Общий тон «Свистка» менее язвителен и резок, чем у «Цыц!», он осторожно атакует противников пересмотра дела Дрейфуса, в основном армейских офицеров и прежде всего Эстерхази.

23-го числа после непрекращающихся споров и пятнадцати заседаний присяжные Сены признали Эмиля Золя и месье Перре виновными в клевете на военный суд без смягчающих обстоятельств. Первый был приговорен к году тюрьмы и выплате 3 000 франков штрафа, второй – к четырем месяцам тюрьмы и выплате той же суммы.

Март

6-го числа полицейские впервые вызвали «скорую помощь» по телефонной связи, позвонив с аппарата, установленного на улице Танду в XIX округе Парижа. Врач срочно требовался человеку, раненному ножом.

Технический прогресс не останавливается. Один голландец изобрел приспособление для борьбы с фальсификацией выборов. Это был небольшой квадратный, герметически закрытый ящик, на одной из стенок которого крепились электрические лампочки – каждая соответствовала кому-то из кандидатов.

21 марта вспыхнули волнения в Алжире из-за ареста месье Макса Режиса, редактора газеты «Антисемит». 20 ноября его избрали мэром города 36-ю голосами из 37.

22-го «Официальный вестник» опубликовал закон от 19 марта, объявлявший Подветренные острова Таити частью французских колониальных владений.

27-го на основании конвенции, подписанной в Пекине, китайские власти передали России в аренду Порт-Артур и Даляньвань с прилегающими территориями.

Миссия, финансируемая французским правительством и Лионской торговой палатой, изучила культуру, производство и условия работы в разных провинциях Китая, чтобы Франция могла вступить в борьбу за земли разваливающейся Срединной империи наравне с Германией, Великобританией, Россией и Америкой.

28-го президент Мак-Кинли выступил в Конгрессе США с отчетом о работе комиссии, расследовавшей гибель «Мейна». Комиссия установила, что броненосец затонул в результате взрыва подводной мины у носовой части.

Мало того что врачи грозили любителям велосипедных прогулок искривлением позвоночника (этой форме распространенного недуга даже дали особое название: kyphosis byciclistorum), так англичанин доктор Стюарт поставил «железному коню» в вину еще и пагубное влияние на обонятельный аппарат «наездника», проявляющееся в виде обычного ринита. Он утверждал, что для придаточных назальных пазух чрезвычайно вредно быстрое попадание в ноздри воздуха и пыли, которую велосипедист поднимает при езде.

А доктор Лесли, член Бостонской академии, заявил, что лицевую, ушную, зубную невралгии и мигрень можно вылечить введением в ноздри раствора обыкновенной поваренной соли с помощью пульверизатора или путем вдыхания.

Памятник Полю Верлену в Люксембургском саду так и не был установлен – против этого дружно выступили парламентские квесторы и добились своего.

Апрель

2-го числа кассационный суд отменил приговор суда присяжных по делу Эмиля Золя и заявил, что передача дела на новое рассмотрение в какой бы то ни было другой суд присяжных категорически исключается.

5-го числа в Англии мистер Бальфур, представитель лорда Солсбери, сделал в палате общин доклад о политике правительства на Дальнем Востоке и сообщил, что Великобритания получила Вэйхайвэй на тех же условиях, на каких России был предоставлен Порт-Артур.

8-го числа трибунал, оправдавший майора Эстерхази, собрался в Париже по требованию военного министра после аннулирования кассационным судом приговора Эмилю Золя. Было решено начать новый процесс над писателем в суде присяжных.

14-го числа объявлено о том, что китайское правительство отдает Франции в аренду залив Гуанчжоу и предоставляет ей концессию на строительство железной дороги на участке Тонкин – Юннаньфу.

19-го в США закончились дебаты в сенате и палате представителей по поводу текста совместной резолюции. Вынесено постановление, что Куба должна стать независимым государством, правительству Соединенных Штатов надлежит потребовать немедленного отказа Испании от своих полномочий на острове, президент вправе использовать сухопутные войска и флот для выполнения этой резолюции и что по завершении миротворческой миссии власть над островом будет передана кубинскому народу.

22-го президент Мак-Кинли объявил о блокаде Кубы. Первым эпизодом войны стал захват военными кораблями США испанского парохода «Буэнавентура».

25-го президент Мак-Кинли направил в Конгресс послание на тему официального объявления войны Испании. Согласно принятой Конгрессом резолюции, состояние войны существует с 21 апреля и президент наделен полномочиями использовать все силы армии и флота.

28-го американская эскадра начинает бомбардировку Кубы.

29-го местное население Сьерра-Леоне восстает против англичан из-за чрезмерного налога на масло.

30-го официально объявлено об эпидемии чумы в Калькутте.

В Париже светским львицам наскучили украшения из живых черепашек – отныне они отдают предпочтение дохлым паукам. Теперь модно носить по кольцу на каждом пальце левой руки. К каждому кольцу на золотой цепочке крепится медальон с засушенным пауком в окружении жемчужин.

Май

1 мая на Филиппинах американская эскадра коммодора Дьюи разгромила испанцев в Манильской бухте и захватила арсенал Кавите.

2-го в Мадриде объявлено чрезвычайное положение – известие о событиях в Маниле вызвало у испанских властей серьезное беспокойство.

3-го во Франции во избежание повышения цены на хлеб особым указом отменены ввозные пошлины на зерно с 4 мая до 1 июля. В Италии волнения, вызванные подорожанием хлеба, подавлены силовым путем, новые мятежи вспыхивают в разных регионах. 4-го числа те же события по той же причине начинаются в Испании – хлебные бунты разгораются в Агиларе, Талавера-де-ла-Рейна, Гихоне и др. Чрезвычайное положение объявлено в провинциях Валенсия и Овьедо. В Италии 6 мая восстания охватывают Ливорно, Павию, Прато и др. и принимают угрожающий характер, особенно в Милане, где тоже введено чрезвычайное положение.

7-го мятежники строят баррикады, идут стычки на улицах, гремят ружейные и пушечные залпы, среди восставших множество раненых, 80 человек убиты.

9-го два поезда Восточной железной дороги столкнулись межде Шомоном и Лангром в туннеле Поммере. Трое погибших, огромное число пострадавших.

В Париже скоро заработает колокольня Сен-Жермен-л’Осеруа. Тридцать восемь колоколов будут вызванивать «Тюреннский марш» Люлли, по мотивам которого Бизе написал знаменитый марш королей для оперы «Арлезианка».

11-го в Пуэрто-Рико американская эскадра под командованием контр-адмирала Сэмпсона бомбардирует Сан-Хуан. Американские корабли обстреляли Карденас, но попытка высадки десанта не удалась. Еще четыре военных корабля бомбардируют Сьенфуэгос на Кубе.

23-го мая вызванный в суд Эмиль Золя предстал перед присяжными Версаля, но воспользовался правом подать апелляцию. Впоследствии судебное разбирательство так и не состоится.

Июнь

7-го в Ирландии начались беспорядки в Белфасте. Оранжисты атаковали полицию, ранены 103 стража порядка.

9-го Великобритания получила в аренду на 99 лет территорию напротив Гонконга.

11-го американские войска высадились на Кубе, в Гуантанамо.

14-го в Париже подписано англо-французское соглашение о разделе Западной Африки. Окончательно установленная граница пройдет к западу от Нигера между английскими колониями Золотой Берег и Лагос и французскими Кот-д’Ивуар, Судан и Дагомея, а к востоку – между землями Сокото и Борну, находящимися в зоне английского влияния, и французскими владениями в Сахаре.

15-го в саду Тюильри открывается «Автомобильная выставка». Она будет принимать посетителей на площади 6 000 кв. м под тентами в течение двух недель и через несколько лет получит название «Автосалон». В газетах об этом почти не пишут, но успех у выставки колоссальный: не успели учредители разрезать ленточку, к машинам хлынула толпа любопытствующих. Среди энтузиастов автомобильного дела были замечены генералы, послы, писатели, принцы, банкиры и месье Феликс Фор собственной персоной, провозгласивший: «Да здравствует прогресс!» Однако его мнение разделяют не все. Жюль Кларти напишет в газете «Время»: «Раньше в Париже был один перекресток Дез-Экразе – перекресток Раздавленных. Сейчас их десятки и сотни. Машины давят людей повсюду».

23-го еще сильнее осложнилась ситуация для испанцев в Маниле: они окружены двадцатью пятью тысячами восставших. Вождь борцов за свободу Агинальдо вынудил испанского генерала Аугустина сдаться. Большинство испанских воинских подразделений на острове Лусон захвачены в плен.

По статистике, количество людей, проживших более ста лет, во Франции составляет 243 из 39 000 000 населения, тогда как в Болгарии – 1 883. Напрашивается вывод о том, что научный прогресс не так уж способствует продлению человеческой жизни.

Июль

4-го числа после столкновения с английским парусником «Кромартишир» французский трансатлантический лайнер «Бургундия» затонул в густом тумане в 60 милях от острова Сейбл. Из 832 пассажиров и членов экипажа погибли 565.

Две парижские железнодорожные компании проводят испытание нового аппарата: с его помощью контролер быстро и легко продает билеты. Эксперимент дал блестящие результаты.

6-го президент Мак-Кинли подписал резолюцию, согласно которой Гавайские острова аннексированы Соединенными Штатами.

7-го месье Кастелен подал парламентский запрос по делу Дрейфуса. Месье Кавеньяк, военный министр, на основании нескольких документов подтвердил виновность разжалованного капитана. В палате депутатов 545 голосов было отдано за обнародование его речи.

10-го состоялось открытие мраморного памятника Леконту де Лилю в Люксембургском саду, 14-го числа – бронзовой статуи Франсиса Гарнье, покорителя Тонкина, на площади Обсерватории. Обе скульптуры создал Дени Пюэк.

17-го генерал Торраль подписал капитуляцию в Сантьяго-де-Куба с условием, что все испанские войска будут переправлены в Испанию.

18-го месье Эмиль Золя предстал перед судом присяжных Версаля. В ходе заседания он заявил, что отказывается от дальнейшего участия в судебных слушаниях, и удалился. Суд присяжных приговорил его к году тюрьмы и 3 000 франков штрафа.

26-го американцы начали военную операцию по высадке в Пуэрто-Рико, чью территорию они собирались захватить.

В интервью «Нью-Йорк геральд трибьюн» Томас Алва Эдисон рассказал о своем изобретении специального кабеля: если его проложить вокруг осажденного города, каждый, кто попытается оттуда выйти, погибнет.

Австрийский школьный учитель придумал телефот , или видеотелефон, который позволит видеть собеседника, находящегося на другом конце провода.

Август

13-го Манила сдалась под бомбардировками. Генерал Аугустин, командующий испанскими силами на Филиппинах, покинул город на немецком корабле, чтобы не подписывать капитуляцию.

16-го закончена прокладка нового трансатлантического кабеля между Францией и Соединенными Штатами (Брест – Кейп-Код). Президенты Фор и Мак-Кинли торжественно открыли телеграфное сообщение, обменявшись поздравительными посланиями.

30-го числа арестован подполковник Анри, начальник разведывательной службы военного министерства, признавшийся в подделке письма, датированного октябрем 1896 года и позволившего «доказать вину» капитана Дрейфуса. По приказу военного министра, месье Кавеньяка, подполковник Анри был заключен в тюрьму Мон-Валерьен, где 31-го числа покончил с собой, перерезав горло бритвой.

Сентябрь

2-го числа, после самоубийства подполковника Анри, генерал Лемутон де Буадефр подал в отставку.

3-го месье Кавеньяк, несогласный с большинством членов Совета по пересмотру дела Дрейфуса, сложил с себя полномочия.

9-го в Западной Африке французский лейтенант Вельфель, командующий суданскими стрелками, атаковал софов, предпринявших попытку переправиться через реку Кавалли, отбросил их к болотистому рукаву и после шестичасового боя обратил в бегство.

10-го императрица Елизавета Австрийская, известная как Сисси, смертельно ранена в Женеве анархистом Луккени. Ей было шестьдесят один год.

14-го в Париже бастуют землекопы, требующие у работодателей повышения жалованья.

19-го герцог Филипп Орлеанский бросил вызов кабинету министров, возглавляемому Бриссоном, из-за пересмотра дела Дрейфуса. Его манифест заканчивался словами: «Предпринята попытка уничтожить армию. Мы этого не позволим».

Сентябрь выдался жаркий – столбик термометра каждый день поднимается выше отметки 30 °C. В Ландах бушуют пожары. Начинается извержение Везувия. Потоки лавы угрожают окрестным населенным пунктам. Фуникулер не работает.

Страшные события происходят в Кандии на Кипре. Толпа мусульман попыталась ворваться в контору по сбору налогов и была разогнана ружейными выстрелами английских солдат. Тогда мусульмане сами взялись за оружие, атаковали британский отряд и устроили поджоги и резню в христианском квартале – были убиты около 400 человек.

В июле 1896 года французское правительство организовало небольшой военный поход из Габона к верховьям Нила с целью укрепиться там раньше британцев. Возглавил отряд капитан Маршан. После двухлетнего марша по неисследованным территориям он в июле 1898 года добрался до Фашоды, возвел там малый форт и установил французский протекторат над окрестными землями. Из Хартума в Фашоду выдвинулся генерал Китченер, английская пресса писала, что Фашода – часть египетского Судана и что права на нее принадлежат британцам. Комендант форта Маршан отказался отступить без приказа правительства. Между двумя державами возникло напряжение, с обеих сторон начались приготовления к войне. Однако французские власти, отдававшие себе отчет, что вооруженный конфликт с Великобританией без внешней поддержки рискует закончиться не в их пользу, уступили. Комендант Маршан и его отряд 11 декабря покинули Фашоду. Форт сейчас же заняли египетские военные, французские знамена сменились египетскими и британскими.

25 сентября в Гревиле на Ла-Манше состоялось торжественное открытие памятника художнику Франсуа Милле работы скульптора Марселя Жака.

Острова Барбадос, Сент-Винсент, Тринидад, Санта-Лючия опустошены ураганом, насчитывается огромное число погибших.

Октябрь

1 октября в Париже в министерстве иностранных дел прошло совещание на тему возможного посредничества в испано-американском конфликте. Благодаря вмешательству Франции этой войне был положен конец 10-го числа. Испания предоставила Кубе независимость и уступила Соединенным Штатам Пуэрто-Рико и остров Гуам в Тихом океане, а также Филиппины, получив компенсацию 20 000 000 долларов. Американский сенат одобрил условия мирного договора. Но на Филиппинских островах вспыхнул мятеж против новых колонизаторов. Чтобы покончить с герильей, американцам потребовались 70 000 солдат и система концентрационных лагерей по образцу той, что ввели испанцы на Кубе.

Независимое кубинское правительство отказало США в праве вмешиваться во внутренние дела острова и в размещении на его территории военно-морских баз.

2 октября в Париже рабочие строительных специальностей объединились с землекопами и условились о незамедлительном начале стачки. 5-го числа забастовщики уже устраивали беспорядки на улицах и стройплощадках. Правительство бросило на подавление мятежа внушительные воинские силы, в том числе части, расквартированные в провинции. 13-го землекопы прекратили бастовать – благодаря вмешательству муниципального совета Парижа они добились выполнения своего требования: повышения жалованья. Однако административный совет профсоюза Герара объявил о прекращении работы железнодорожных служащих и призвал ко всеобщей забастовке. Власти взяли вокзалы в армейское оцепление, и стачка не состоялась.

17-го последние испанские воинские подразделения покинули Пуэрто-Рико.

28-го бродяга Ваше, убивший дюжину человек, был приговорен к смертной казни судом присяжных департамента Эн.

29-го уголовная палата кассационного суда по запросу о пересмотре дела Дрейфуса постановила провести дополнительное расследование без приостановления действия приговора.

Ноябрь

2-го числа состоялась встреча Теодора Герцля с кайзером Вильгельмом II в Иерусалиме.

Декабрь

В сборниках рецептов и методов самолечения появляется такой совет для тех, кто борется с облысением: в 1,5 литра дистиллированной кипящей воды добавить 15 г листьев лавровишни, 15 г сульфата цинка и 5 г сульфата меди, отфильтровать, утром и вечером втирать в кожу головы полученный охлажденный лосьон. Результат воздействия этого снадобья неизвестен, однако можно опасаться неприятных последствий применения сульфатов цинка и меди…

Бронзовая статуя доктора Шарко работы скульптора Фальгьера установлена в больнице «Сальпетриер».

Снесена тюрьма Святой Пелагеи (улица Кле, дом 56). Раньше в ней отбывали заключение девицы, непокорные родительской воле, и должники.

На Апеннинской улице обрушился шестиэтажный дом (XVII округ). Погибли 20 рабочих. Репортер «Пти журналь» задается вопросом: «Что бы об этом сказали средневековые архитекторы, тратившие по полвека на возведение своих зданий, которые, как можно заметить, до сих пор целы и невредимы?»

Английский журнал подсчитал периоды, в течение которых каждая из европейских держав находилась в состоянии войны за истекшие девяносто восемь лет XIX века: Турция – 39 лет, Испания – 32 года, Франция – 27 лет, Россия – 24 года, Великобритания – 21 год, Италия – 18 лет, Германия (без учета Пруссии) – 14 лет, Швеция – 10 лет, Дания – 9 лет.

Этот список не помешал армии ее августейшего величества[119] применить в Индии пули «дум-дум». Их название происходит от названия пригорода Калькутты, где находилась оружейная мануфактура. Англичане ловко обошли запрет Женевской конвенции на использование разрывных снарядов крупнее определенного калибра. Рассудив, что пуля малого калибра наносит человеческому организму лишь незначительный ущерб, они придумали особую пулю: свинцовая начинка в тонкой никелевой полуооболочке. Ударная сила выстрела разрывала оболочку с нарезкой, в результате «дум-дум» застревала в мягких тканях и ломала кости, вместо того чтобы «прошить» их насквозь. Пули прошли официальные испытания на приграничных афганских племенах и удостоились наивысших похвал в рапортах офицеров императрице Индии.

А теперь наша рубрика некрологов, представленная Швейцарской компанией всеобщего страхования. В 1898 году нас покинули следующие знаменитости:

Отто Эдуард Леопольд, князь фон Бисмарк-Шёнхаузен, герцог фон Лауэнбург, прусский государственный деятель;

Шарль Гарнье, архитектор дворца Парижской оперы;

Льюис Кэрролл (Ч.-Л. Доджсон), английский диакон и писатель;

Эмиль Ришбур, названный Жюлем Кларти «спасителем всенародной газеты», романист-фельетонист;

Жюль Эмиль Пеан, французский хирург, член Медицинской академии, автор многочисленных трудов по медицине;

Обри Бердслей, английский художник, снискавший большую известность своими иллюстрациями и смелыми исканиями в прикладных искусствах;

Гюстав Моро, французский художник;

Эжен-Луи Буден, французский художник;

Пьер Пюви де Шаванн, французский художник и гравер;

Эдвард Бёрн-Джонс, английский художник;

Уильям Юарт Гладстон, премьер-министр Великобритании;

Стефан Малларме, французский поэт;

Елизавета фон Виттельсбах, она же Сисси, императрица Австро-Венгрии.

Компания «Детские рожки Робера» имеет честь сообщить вам о рождении в том же году

Йориса Ивенса, голландского кинорежиссера;

Рудольфа Мате, польского кинорежиссера;

Сергея Эйзенштейна, русского кинорежиссера;

Бертольта Брехта, немецкого драматурга;

Ганса Эйслера, немецкого композитора;

Лотте Ленья, австрийской певицы и актрисы;

Жозефа Кесселя, французского писателя;

Тото, актера итальянского кинематографа;

Энцо Феррари, конструктора автомобилей;

Генри Хэтэуэя, американского кинематографиста;

Ирины Арсеньевой, секретаря поэта Владимира Маяковского;

Арлетти, французской актрисы;

Кэндзи Мидзогути, японского режиссера;

Айрин Данн, американской актрисы;

Рене Симона, французского преподавателя драматического искусства;

Беренис Эббот, американского фотографа;

Рене Клера, французского кинорежиссера;

Рене Магритта, бельгийского художника;

Джорджа Гершвина, американского композитора;

Голды Меир, премьер-министра Израиля.

Предсказать будущие профессии новорожденных нам помогла дама Эванджелина Бёрд[120], наделенная даром ясновидения. Итак, год 1898-й прошел, не уклоняясь от маршрута, дорогой, проложенной годами предшествующими. Нью-йоркская газета Life опубликовала юмористическую картинку с такой подписью: «Мир во всем мире ожидается веком позже. Встречающих просят пройти в год 2000-й».