На разгульную масленицу широко гуляли в Киеве. Веселились Гора и Подол, Черный Яр и Овчинная слобода, пекли блины в домах и избах ремесленников, что тесно прижались к городским стенам.

Легкий мороз, и день солнечный, искристый. Ребята с холма на санках лихо спускались, опрокидывались с визгом. Крепостицу снежную соорудили, на приступ ходят. Гомон и крики. А парни отчаянные над кручей борьбу затеяли, кто кого осилит, вниз столкнет. Борис с Георгием тулупчики короткополые скинули, в обхват сцепились да так, не разнимаясь, до самого Днепра докатились.

К обеду, вдоволь повеселившись, забрели княжич с Георгием к старому гончару, чьи муравленые чаши и горшки славились по всей Киевской земле. Молодого княжича и боярского сына кормили блинами с медом, когда заглянул к гончару сосед, промышлявший добычей соли. Опасным путем водил он валку в Таврию, где черпали соль в озерах.

— Заходи, Аверкий, — зазвал соседа гончар.

За столом они вели разговор, и каждый на свое сетовал: гончар что посуда залежалась, Аверкий на предстоящую по весне дальнюю дорогу.

— Охотников мало, велик риск. Степь не мать родна, — сокрушался Аверкий. — А коли и выпадет удача, за быков и мажары долг отдашь, себе ничего не остается, посуди сам.

Борис с Георгием к разговорам не прислушивались, мало ли какие речи ведут мастеровые. Старуха, жена гончара, знай успевает блины печь, гостей угощать.

Насытившись, княжич с Георгием от стола отвалились.

— Борис, пора восвояси, — сказал Георгий. — Поди, там тоже пироги и блины ждут.

Поклонились хозяину и хозяйке, на мороз выбрались. Георгий головой повертел:

— В Гору-то как подниматься станем? Эвон, поясок тесен.

Дорогой княжич сказал:

— Великий князь вскоре княжение мне выделит.

— Меня ль забудешь?

— В дружину возьму. Пойдешь?

— Уж ли сомнение держишь?

Расстались у княжеских ворот.

— Гляди, Борис, обещанное не забудь.

Весна ранняя. С вечера о себе ничем не подавала, а к утру со стрех закапало. К вечеру потянуло с низовья сыростью. Минула неделя, снег стал оседать, и из-под пластов потекли ручейки, а с крыш с шумом срывалась наледь. Со дня на день ждали, когда оживет Днепр, зазмеится трещинами и поползет с грохотом льдина на льдину.

А потом долго будет очищаться, сплывать с верховий глыбами и шугой. На Рыбачьей улице уже варили смолу, конопатили лодки, готовились к путине.

Давно уже не видела Киевщина такой дружной весны, тепло явилось как-то враз, набухли почки на березе, сделались липкими, а на проталинах зазеленела первая трава. Ночами чаще и зычней перекликались на стенах караульные, а едва серело небо, оживали улицы. К колодцам спешили бабы с бадейками, переговаривались, кузнецы раздували огни в горнах, плотники сбивались в артели, а хозяйки выгоняли на первый выпас скотину. Скоро потянутся за крепостные укрепления огородники с луком-сеянкой и рассадой ранней капусты. Людно стало в порту: мореходы проверяли обшиву ладей, ремонтировали паруса, изношенные меняли новыми, а на конном ристалище, едва земля покрывалась первой корочкой, затевали учения гридни младшей дружины.

Часто появлялся на ристалище великий князь, любовался, как Свенельд либо другой воевода обучают отроков. Уходил довольный: хорошие гридни в молодшей дружине.

Заходил Владимир и в порт, смотрел, как на открывшейся днепровской воде покачиваются на волнах многочисленные корабли военного флота Киевской Руси, готовые в любой день по его указанию поднять якоря.

Прикроет глаза Владимир, и вот уже видится ему, как режут воды Русского моря ладьи, держат курс на Царьград. И пусть не увенчался успехом его поход, но одолеваемый страхом базилевс Византийской империи подтвердил все прежние договоры с Русью.

Однажды в порту увидел гостей скандинавских. Задержались они в Константинополе, возвращались по первому морозу да и зазимовали в Киеве.

Конунг варягов подошел к великому князю, попросил обновить паруса. По зыбким сходням Владимир перебрался на дракар, ощупал цветастую холстину, согласился:

— Скажи боярину Блуду, я послал…

По улице великий князь шел медленно. Жарко пригревало солнце, и Владимир расстегнул серебряную застежку корзно. Потянуло съездить в Берестово, побыть одному в тишине. В прежние годы, когда была жива Анна, весну и лето они всегда проводили в этом пригородном селе. Теперь, наезжая в Берестово, Владимиру иногда кажется, что она где-то здесь, рядом, позови, откликнется…

Возвращался великий князь и сызнова остановился на конном ристалище, подумал, пора пир устроить, бояре давно о том поговаривают, дескать, забыл о них Владимир.

По весне князь Борис часто бывал у обрыва, откуда открывались поемные луговые дали, речка Почайна, ее приток Глубочица, Киянка и Лысая гора. Княжичу нравился этот простор. Любил он еще сельцо Предславино, что на реке Лыбедь, и село Багряново за леса липовые, какие окружали его. Когда липа цвела, вокруг пахло духмяно, гудели, собирая мед, пчелы.

В Голубице и на Лыбеде Борис ловил с отроками рыбу, варили уху и ходили в ночное. Пощипывали траву кони, фыркали, а отроки, рассевшись у костра, вспоминали всякие страхи. Говорили о леших, о набегах степняков, от которых искали укрытия в лесах, а иных печенеги угоняли в неволю. Вон в Предславине степняки увели жену и детей тиуна…

Особенно чудными были утра в ночном. На луг наплывал серый, липкий туман, и кони в нем казались плывущими великанами. А от костра тянуло теплом, и было радостно, что ты не один, рядом товарищи…

С обрыва видно, как проплывали по Днепру, подняв паруса, ладьи. Но если падал попутный ветер и спускали паруса, корабелы налегали на весла. Тогда ладья напоминала парящую птицу, а весла крылья.

Над Днепром парил орел, взмывал и, снова пластаясь, делал круг за кругом. Что высматривали его зоркие глаза, что видят они? Борис с завистью провожал гордую птицу. Вот так подняться бы в высоту да взглянуть на всю землю… Сказывают, немало птах улетают зимовать в теплые страны, многое же повидают они…

Отец отмалчивался, будто и разговора никакого не было о Царьграде, а Борис напоминать не осмеливается, как великий князь решит, так тому и быть…

Еще раз глянув на луга и дальний лес, Борис направился в палаты.

Не упомнит Георгий, когда в последний раз церковь посещал. Под стать отцу. Блуд не только в церковь не ходил, а и лба не перекрестит. Но в тот день мать уговорила Георгия.

В церкви малолюдно, свечи горят кое-где перед образами, и в храме полумрак. Скучно Георгию, он зевал, чистил нос пальцем, на редких прихожан заглядывался. Вот его глаза остановились на девчонке годами с него в коротком тулупчике и темном платочке. Чем она заинтересовала Георгия, он и сам не понял, но когда из церкви выходил, ноги сами собой понесли его вслед за ней. Георгий то обгонит девицу, то приотстанет, а она его будто не замечает. Наконец изловчился Георгий, в очи ей заглянул. Они у нее голубые и бездонные, такие, что Георгий утонул в них.

Ойкнул отрок, и сердце у него забилось по-особенному. Девчонка остановилась на Подвальной улице у домишка, что рядом с мастерской гончара, у которого Георгий с Борисом на масленицу блины ели. И только тут он вспомнил, что домик этот Аверкия, который водит валку в Таврию за солью.

Пока боярский сын соображал, девчонка уже в доме скрылась. Обратную дорогу голову отрока не покидала мысль о ней…

А в избе Аверкия товарищи собрались, которых он уломал вместе в валку податься. Здесь и огородник Терешка, и чоботарь Гаврюшка, и два смолокура Ивана, один большой, другой маленький. Хоть и опасное предложение Аверкия, да заманчивое. Решили большой валкой не идти, четыре-пять мажар, не больше. Три уже есть, об остальных Аверкий обещал с Блудом поговорить.

— Поклонюсь боярину, может, вступит с нами в долю.

— Коварней Блуда по всему Киеву не сыскать, — заметил худой как жердь Гаврюшка.

— То так, — вздохнул Терентий, — а что иное присоветуешь?

— Хоть Блуд — разбойник известный, да иного не придумаешь, — заявили остальные, — надобно попытаться.

Скрипнула дверь, Аверкий оглянулся:

— Уля вернулась. Накорми нас, дочка. Эвон какие ты балабушки наварила. — И на товарищей посмотрел: — Ульку с собой возьму, она нам стряпать будет. На кого в Киеве ее оставлю?

Не успел Блуд от послеобеденного сна очнуться, как в опочивальную холоп заглянул:

— Аверкий к твоей милости, боярин.

Блуд кафтан поверх рубахи накинул, на порог вышел. Аверкий в поклоне изломался.

— С чем явился? — недовольно спросил Блуди почесал пятерней взлохмаченные волосы.

— К твоей милости, боярин.

— Аль я благодетель?

— Да уж как изволишь.

— О чем просить станешь?

— Я, боярин, валку собираю, дай мажару с волами.

Блуд на Аверкия из-под кустастых бровей хитро взглянул:

— Э, чего захотел! Да ведомо ли те, сколько волы и мажара стоят? А ведь ты их, как пить дать, погубишь. Степь-то, она не милует, кто мне за мажару и быков заплатит?

— Риск не малый, признаю, но и доход, коли удачей обернется, прибыль сулит.

Блуд седую голову пригладил:

— Так-то оно так, да за волов и мажару половину того, что на нее погрузите.

— Побойся Бога, боярин.

— Богом меня не попрекай, я ль звал тебя?

Отвернулся, намереваясь уйти. Аверкий шапкой о землю ударил:

— Пусть будет по-твоему, боярин, за горло хватил меня.

Едва Аверкий боярское подворье покинул, как его Георгий догнал, за рукав ухватил.

Аверкий удивился.

— Ты вот что, — сказал отрок, — возьми меня в валку.

— Ты это о чем, хлопец? — не сообразил Аверкий.

— В Таврию пойду с тобой.

— Дорога туда, отрок, долгая, и что нас в пути ждет, одному Богу ведомо. Вот я дочку свою Ульку с собой беру, а душа болит — ну как печенеги укараулят.

— Рука у меня, Аверкий, крепкая и глаз зоркий, что меч держать, что лук.

Посмотрел Аверкий на Георгия, упрям и напорист отрок. Махнул рукой:

— Коли боярин отпустит, перечить не стану.

Из Киева выехали ранним утром, едва солнца край высунулся. У мажар недолго топтались, проводить некому.

— С Богом, — перекрестился Аверкий, и валка тронулась.

Мала валка, всего четыре мажары, да и ту едва собрали, кому охота судьбу испытывать. С передней мажарой Аверкий с Улькой, со второй Георгий с Терешкой, а с двумя другими Гаврюшка и оба Ивана. Каждая мажара своего погонщика требовала, направляющего. Не то станут волы, а то и в сторону свернут, где трава повыше и сочней. Тогда волам и ярмо не помеха.

Аверкий озабочен, все в уме перебирает, оси надежные, колеса и втулки запасные взяли, мазницу с дегтем не забыли. В задке аккуратно сложены мешки под соль и шкуры просмоленные, соль от дождя укрывать. В задке мажары сухари и крупа да сало и лук, похлебку заталкивать. Об этом Улька позаботилась. И котел от сажи вычистила, ложки в холстину завернула.

Радостно Ульке и смешно, что боярский сын Георгий за ними увязался да все на нее, Ульку, поглядывает.

А Георгий лук с колчаном и меч с копьем на мажару положил, идет, глаз с Ульки не сводит, даже забыл, как с домом прощался. Отец не перечил, мать завыла, да Блуд прицыкнул:

— Будя, авось дурь порастеряет, эвон какая дубина вымахала.

Стряпуха слезы утирала, приговаривала:

— Настрадаешься и уж как оголодаешь.

А чего ему, Георгию, страдать, когда Улька рядом. Княжичу Борису на прощание напомнил:

— На княжение в каком городе сядешь, меня жди…

Миновав Овчинную слободу и Черный Яр, валка по крутой дороге выехала в гору. Остановил Аверкий мажару, к Киеву обернулся, до самой земли поклонился:

— Прости, чего не так, Киев-батюшка, коль убережет нас Бог, вернемся.

Валка двигалась правым берегом Днепра, мужики все чаще шли пешком, волов жалели. Георгий шагал рядом с Улькиной мажарой. Аверкий шутил:

— Гляди, отрок, как бы твой волы в сторону не свернули.

Гаврюшка хитро прищурился:

— А что, Аверкий, сын боярский не за солью, за медом отправился.

Хохотала валка, а Улька краснела, злилась, но Георгий на товарищей внимания не обращал, благо они вскорости унялись. Нравится отроку, и пусть себе держится за Аверкиеву мажару.

Ехали с утра до вечера, не одно сельцо миновали. Потом потянулись места безлюдные, запорожские. С бугра на бугор переваливают мажары. Устали волы, подбились люди. Одно и спасение, еще в Киеве посоветовал Аверкий скинуть чоботы и обернуть ноги постолами, кожаными лаптями, — и идти мягко, и ноги не натираешь.

Георгий совету не внял, но через неделю согласился.

Валка все дальше и дальше двигалась к югу. Днем привалы делали короткие, а на ночь выпрягали волов, ярма с них скидывали, ставили мажары квадратом на случай, ежели лихие люди нагрянут.

Пока Улька стряпала, мужики предстоящий путь обговаривали.

— Через Днепр переправимся за последним порогом, — говорил Аверкий, — там хоть и броды печенежские, да река мельче. На камнях следите, чтоб колеса не поломать. А левобережьем пойдем, гляди в оба, там уже ни засек наших, ни сторожи. Выпадет счастье, степную дорогу в два десятка ден умнем. Засады печенежские обойдем стороной, мне они известны.

Ночами Аверкий выверял путь по звездам, по Молочному Шляху. Боялся дать крюк.

Георгий спал чутко, каждый шорох слышал, ну-тко печенежин подкрадется и утащит Ульку. Рука у отрока на мече лежит, и за Ульку он станет биться до конца.

Георгий так часто думал об этом, что ему даже приснилось, как печенег Ульку увозит.

Пробудился в поту холодном, приподнял голову, вздохнул с облегчением. Улька завтрак готовит.

Небо даже не засерело, и звезды еще не погасли. Эко спозаранку Улька всколготилась. Подсел отрок к костру:

— Я, Улька, сон страшный повидал, будто печенег тя в жены увез.

Улька руками замахала:

— Причудится такое! Ну ладно, валку буди…

Пока поели и заложили волов, взошло солнце. Тронулись дальше. И снова бугры, балки, высокие курганы. Они будут встречаться по всей степи.

Курганы на Руси! Кем насыпаны, сторожевые ли, погребальные? Кто лежит под этой толщей земли, чей прах покоится, скифа ли знатного, поди угадай…

Скрипят колеса, лениво идут волы. Издалека донесся шум. То вода днепровская бурлила на пороге. Редко встречались дубравы. Закуковала кукушка. Огородник Терешка спросил и сам же ответил:

— Отчего зозуля страдает? А было так: жили мужик с бабой, да все у них не так, как у людей. Озлилась баба и убила мужика, а сама обратилась в зозулю и заплакала. Чуете, до сей поры плачет.

— Убила, теперь кукуй, — сказал смолокур, большой Иван.

Невеселый получился Терешкин сказ. Долго шагали молча. Вспомнил Георгий, как с княжичем Борисом загадывали кукушке: «Зозуля, зозуля, сколько нам жить?» И считали…

К середине июня, который на Руси разноцветом именуют, добралась валка до переправы.

— На тот берег переберемся, дадим волам отдых, — сказал Аверкий. — На переправе, глядите, на валунах колеса не поломайте.

Взял шест, побрел впереди, меряя дно. Следом за ним потянулись одна за другой мажары. Георгий вел головную мажару. Разомлевшие от жары волы пошли в воду охотно.

Брод оказался неглубоким, вода едва до ступиц доставала.

— Половину пути перевалили, — вздохнул Аверкий, когда мажары выехали на берег и в зарослях тальника сделали остановку.

— Впереди степь, держи копья и стрелы наготове, — предупредил Аверкий.

Выставив сторожу, валка изготовилась ко сну. До самой полуночи не мор заснуть Георгий, всякие мысли в голову лезли, а кончалось одним — Улька перед глазами стояла.

Где-то в отдалении, даже гром пока не слышался, начиналась гроза. Из страны ляхов надвигалась черная туча. Ее перерезали ослепительные молнии. Но вот туча приблизилась, и теперь слышалось урчание грома.

При первых крупных каплях дождя артельщики укрылись под мажарами. Хлынул ливень, он был коротким, но проливным, будто туча всю воду опрокинула на валку.

К утру небо очистилось, туча уползла в степь, и где-то там в отдалении погромыхивало. Вскоре показалось солнце, и дождевые капли заблестели на листьях драгоценными камешками.

— Дождь в дорогу — доброе предзнаменование, — заметил смолокур, большой Иван, и, скинув свитку из домотканой холстины, повесил ее на дышло на просушку.

Стоя на коленях, Георгий долго высекал кресалом искру. Наконец трут затлел, и отрок поднес его к сухой бересте, раздул огонь. Улька подвесила на треногу казав, и пока варился кулеш, артельщики смазывали ступицы дегтем. Аверкий заметил:

— В степи колесный скрип далеко слышно, а у печенега ухо чуткое.

Дикая степь встретила валку омытой-травой, чистым воздухом, летали стрекозы и бабочки, а в высоком небе пел жаворонок. Кому он пел, может, Георгию или Ульке, а может, всей валке?

Задрал голову отрок, поискал глазами певунью, но ее не видно.

В высокой, сочной от влаги траве мажары словно плыли по зеленому морю. Степное разнотравье цвело белым горошком, красным маком и воронцами, синими, как глаза у Ульки, васильками. Нарвав охапку цветов, Улька сплела венок, возложила на голову.

— Ну, Улька, ты истинная княгиня, — восхитился Георгий.

— Скажешь, — смутилась она.

Тишина в степи и безлюдье, казалось, кроме валки здесь на многие и многие версты никого нет. Но артельщики знали, степь полна опасностей. Где-то стоят вежи печенегов, кочуют орды, мчатся на мохнатых, выносливых лошаденках печенежские разъезды. Соляной шлях щедро полит кровью русичей, и не один обоз в пути исчез бесследно…

Валка держалась осторожно, готовая ко всяким неожиданностям. На ночевку останавливались на буграх, каких по степи множество, огораживались мажарами. Костры разжигали малые и только по свету, а в сумерки гасили. Ночью огонь далеко виден. Дням вели счет от ночевки к ночевке.

Георгий ничуть не жалел, что подался с валкой. Хоть и опасно и усталь берет, да и отощал, порты сползают, но сколько в пути повидал и чего только не наслушался, но главное, Улька рядом…

Однажды, когда валка готовилась к ночевью, Аверкий обрадовал:

— Завтра откроется Таврия, и вы увидите, как играют соленые озера.

Давно уже не видел Киев такого веселья. Великий князь давал пир. Неделю длилось гулянье. Для люда столы на улицах выставили, снеди на них вдосталь. А чтоб ночами темени не было, жгли факелы и плошки жировые.

Старшая боярская дружина и люди именитые, те пировали под крытыми просторными «сенями», которые вдоль всего дворца протянулись, а внизу двор княжеский уставлен столами один к одному. Здесь меньшая дружина и гости городские пируют.

И чем только не потчевал Владимир Святославович гостей, ломились столы от мяса вареного и жареного. Одних быков годовалых из княжеского стада пригнали полсотни, отару овец сотни две, а птицы битой и счета не вели. По всей Горе жгли костры, и от огромных котлов пахло на весь Киев.

Кипела в масле рыба, да не какая-нибудь сорная, караси либо щуки, а сомятина и красная. Батьку осетра, которого на Днепре спичаком зовут, рубили фунтовыми кусками, а маток осетровых, прежде чем секач занести, вспарывали, черную кашицу вытаскивали, ту икру, посолив, ставили на столы, ели ложками, заедая грибами маринованными.

А от печей тянуло хлебным духом. Здесь едва успевали тесто заводить, пироги метать.

Дюжие отроки выкатывали из глубоких подвалов бочки с хмельным медом, вином и пивом, щедро наполняя бокалы гостям и всем, кто пожелает, носились вокруг столов блюдоноши с тяжелыми подносами, полными всякой еды. Потешают люд гусляры и гудошники, пели песни сказители, им есть о чем петь, славна Русь Киевская, а кто ее к этому привел? Великий князь Владимир!

Радовались киевляне, князь Владимир Красное Солнышко народу дань отдает.

Сам великий князь восседал на возвышении, чтоб его всяк видел и он каждого замечал, и тех, кто на «сенях», и кто внизу веселится.

За княжеским столом по правую руку сыновья Борис и Глеб, по левую воеводы. Вот Илья. О чем он задумался? Может, о том, что предстоит отъезд в Муром и не хочет Киев покидать? Так поедет он в родные места.

Рядом с Ильей Свенельд и Судислав, а напротив Владимира Блуд с боярыней, красавицей Настеной. Ее он привел на пир по просьбе великого князя.

Смотрит Владимир на тех, кто с ним за одним столом, и думает, что нет здесь воеводы Добрыни, который с Ярославом в Новгороде, Александр Попович в Переславле воеводит.

Глаза князя задержались на Настене. И не красотой ее наслаждался Владимир. Анну вспомнил. Почудилось, будто она рядом с ним сидит. Великий князь даже запах ее волос услышал. И защемило сердце.

Поднялся великий князь, и замолкли гусляры, затихли «сени» и «низ». Негромко, но так, что услышали все, Владимир заговорил:

— Дружина моя любимая и вы, гости дорогие, не вас водил я на недругов, не с вами ль государство Киевское боронили от степняков, город строили? Поди, этим не один десяток лет жили. Ныне о чем скажу. Вот сыновья мои Борис и Глеб. Меньшему выделяю я в княжение Муром, а с ним в советники и воеводою боярина Илью Муромчанина, и там его место.

Встал воевода Илья, поклонился за честь, а Владимир продолжал:

— Борису же княжить в Ростове. Но прежде чем оставит он Киев и в свой удел отправится, хочу послать его в Царьград, и не на брань с греками, а чтоб очами своими поглядел на тот город, откуда веру мы взяли, где княгини Анны родина, а базилевсами братья ее Василий и Константин. Таково желание Бориса.

Закончил Владимир, взорвались «сени» и «низ» приветственными криками:

— Великому князю здравие!

— Здоровье князю ростовскому Борису! Здоровье Глебу, князю муромскому!

— Владимиру слава!

— Слава земле Киевской!

Не успел угомониться Киев от княжеского пира, не улеглись страсти и пересуды, как заговорили о приезде Туровского князя Святололка:

— Три года не заявлялся, видать, обиду на отца таил…

— Может, и так.

— Дуйся не дуйся, а выше Киева не прыгнешь.

— По-доброму не склонишься, силой согнут!

Усердствовали на торгу бабы-пирожницы, им все ведомо, а где не знают, придумают. А уж тут речь о князе, который с королем ляхов породнился, с Болеславом, на дочери его Марысе женился.

Владимир сына принял холодно. В первый же день спросил:

— Не стряслось ли чего?

Высокий, худой как жердь, князь Святополк, жидкую бороденку пощипивая, ответил:

— А что могло стрястись, ужли отца проведать нельзя?

Великий князь усмехнулся:

— Долго же собирался. Не смерти ль моей выглядывал? Так я еще поживу.

Промолчал Святополк, только взгляд еще мрачнее стал. А Владимир снова с вопросом:

— Слух до меня дошел, будто с Болеславом в заговоре против Киева, ляхам города сулишь, коли они те княжеством киевским помогут овладеть. Так ли?

— Враки! — вздрогнул Святополк и отшатнулся.

— Да ты не бойсь, у великого князя силы предостаточно и на ляхов, и на тех, кто в заговор против него вступит. Так отчего долго не появлялся?

— Гнева твоего опасался. Знал, что слухи обо мне всякие пускают.

— Хм! Слухи, сказываешь? Нет дыма без огня. А ведь я мог и гнев на тебя поиметь, да все думаю, сын-то ты мне аль не сын?

Не ответил Святополк, только голову потупил.

— Ладно уж, иди, а я подумаю.

Покинул Святополк отцовскую палату, на душе тяжело. Отправляясь в Киев, знал, спрос с него будет строгий, не мог не докатиться слух до князя Владимира о его наездах в Краков. О чем будет думать великий князь? Может, не стоило ехать в Киев и не права ли была Марыся, когда советовала не появляться у отца, говаривала, от великого князя добра не жди, ты на отца моего Болеслава надежду имей…

Но откуда мог знать Владимир, о чем они с Болеславом уговаривались? И сказывал король ляхов:

— Когда ты, Святополк, станешь великим князем киевским, то отдашь мне за Марысю и мою поддержку города Червенские, которые Владимир отнял у меня.

Как дознался об этом отец, ведь король и Святополк вели речь наедине?

Ужли сегодняшним допросом ограничится великий князь? А то велит бросить в клеть…

Страх одолевал Святополка, мысль — бежать. И тут же другая — куда? Туров не спасение, только в Польшу, к королю… Но примет ли Болеслав, вступится ли? Дружина у Туровского князя мала, ей ли противостоять полкам киевским?

И Святополк решает положиться во всем на волю великого князя, ведь сыном его зовет.

Едва Святополк покинул княжеский дворец, за ворота успел выйти, как Блуд навстречу и из-под кустастых бровей поглядывает хитро.

— Тя ли очи мои зрят, Святополк? Пожаловал-таки в Киев.

— Желанный ли я в Киеве, боярин Блуд?

— Кому и не желанный, однако не запамятовал, кто тебя в отрочестве пестовал.

— Мне ль забыть ласку твою, боярин.

— Не во гневе ли великий князь?

— Неласков.

Блуд по сторонам посмотрел:

— Ох-хо, князь Святополк, постарел князь Владимир, нет того, каким ты его знал. Гречанку вспоминает. Не наказанье ли Перуна над ним?

— Аль великий князь мать мою честил? Да и к другим женам была ли любовь?

— Мимо меня то не проходило! — Блуд укоризненно покачал головой, знал, как больней ударить Святополка.

— Ты, боярин, воеводой у Ярополка был, когда мать моя еще женой его была.

Блуд сделал вид, что не услышал, свое повел:

— На пиру Владимир объявил, что выделяет Борису Ростов, а ноне в Царьград посылает. Ох, чует душа моя, не в Ростове удел Бориса, у великого князя Борис в любимцах. Владимир мыслит оставить стол киевский сыну гречанки.

— Открой истину, боярин-воевода, кто отец мой, Владимир, Ярополк?

— Истину ищешь, князь Святополк? Как могу утверждать я? Одному Богу ведомо твое зачатие да матери твоей, а она его с собой унесла.

— Сызнова от ответа уклонился, боярин Блуд, великого князя остерегаешься. Мне ль забыть твои намеки? Не в них ли истина?

Блуд сызнова увернулся от ответа:

— К чему ищешь ее, не вороши старое, забудь о том… В гости зайди, князь Святополк, порадуй боярыню, мы ныне с ней вдвоем остались. Георгий-то наш с валкой за солью в Таврию подался.

— Уж ли обезденежел, боярин, что сына отправил, аль холопа на то не сыскал?

— Сам напросился. Видать, за разумом отправился. Авось судьба к нему милостива будет… А печенеги, так они нынче присмирели… — И, расставаясь, промолвил: — Заглянь к нам с Настеной, глядишь, чего и припомню.

День воскресный, но Борис в порт завернул. С той поры, как отец дозволил ему сплавать в Константинополь, княжич часто появлялся в порту, смотрел, как корабельщики готовят ладьи в дальнее плавание. Еще с началом весны проконопатили, смоляным варом залили днище и высокие борта, закончили кроить и шить толстину под паруса. Они будут цветастые, подобно варяжским: красные, синие, зеленые, белые…

В порту безлюдно, только стража от лихих людей выставлена, они, случается, в Киеве озоруют…

На будущей неделе начнется погрузка товара, которым гости киевские торг в. Константинополе поведут, а он, Борис, одаривать чиновников базилевса и патриарха Константинопольского…

Ждет не дождется Борис, когда взметнутся весла и попутный ветер наполнит паруса. Поплывут ладьи вниз по Днепру. Не беда, что пороги, впервой ли русичам проходить их. А когда выйдут корабли в открытое море, птицами понесут они Бориса. Княжич не задумывается о трудностях, которые предстоит преодолеть, пока ладьи не бросят якоря в константинопольской бухте…

Возвращаясь в палаты, встретил Святополка. Лицо у брата мрачное, на приветствие Бориса едва буркнул. Борис не обиделся, спросил:

— Что гнетет тя, брат старший? Не отец ли обидел? Либо в княжестве твоем стряслось чего?

— Нет, в Турове я господин; Про отца, великого князя, спрашиваешь, Борис, так когда он милость свою ко мне выказывал? Он тебя да еще Глеба любовью одаривал.

На лице Бориса с едва пробившейся растительностью мелькнула печаль.

— Отчего, старший брат мой, ты ко мне со злобствованием, давно то примечаю, с ранних лет.

— Не смекаешь? — усмехнулся Святополк.

— Нет, брате.

— То и худо, коли не догадываешься. — И бороденку жидкую подергал. — Так, сказываешь, отец те Ростов в княжение выделил, там, где прежде Ярослав сидел?

— То великого князя сказ.

— А сам ты, поди, в Киеве желал бы остаться?

— К чему речь ведешь?

— Да так, к слову пришлось.

— Будет, как отец велит.

Промолчал Святополк. Постояли братья и, не сказав больше друг другу ни слова, разошлись.

В тот день позвал Владимир иерея Десятинной церкви Анастаса и повел с ним разговор о предстоящей поездке Бориса в Константинополь.

— Поручаю те, иерей, сопровождать князя в Царьград, а на обратном пути покажи город ромеев Херсонес, который открыл ворота великому князю киевскому. Много воды утекло с той поры, и я не забыл, какую помощь оказал ты мне, Анастас.

Невысокий, плотный иерей с лысой головой и седой бородой заморгал подслеповато:

— Коли б не ведал, княже, с чем ты к Херсонесу пришел, то не указал бы, откуда вода в город поступает. А сколь попреков услышал я от херсонесцев… И сказал я им: «Язычники веру нашу принять к вам явились, а вы их за стенами города держите…» Поступки мои Господь направлял.

— Однако не только об этом хотел услышать, Анастас. Наказ дам те. Мягок Борис, а ему княжить и, может, великим князем киевским останется после меня.

— Не познать душу человека.

— Знаю и не того требую. Примерами достойными взрасти в душе Бориса семена славы воинской. Пусть гордость за победы русичей будет ему в пути спутницей. В Царьграде предстанут перед ним подвиги Олега, который заставил императора признать Русь и подписать мир, а греки уразумели, что мы не токмо Великая Скифь, но государство. — Владимир поднял палец. — Государство! А чтоб государство уважали, надобно, чтобы оно силой обладало воинской. И великому князю киевскому об этом повседневно бы помнить, в разум взять и быть готовым меч обнажить на недруга, ибо порвут государство на уделы, погибнет оно. Кто станет уважать Русь Киевскую, коли в ней силы не будет?

Владимир подошел к иерею, заглянул в глаза:

— Уяснил ли ты, иерей Анастас, чего жду от тя? Пополни книжный ум Бориса тем, чего не додали вы с Варфоломеем. Русич к славе должен тянуться.

— Нелегкую задачу возлагаешь на меня, великий князь. Молодое дерево в росте за солнцем тянется, как могу повернуть его?

— Примерами достойными пробуди жажду к славе, Корсунянин. Обрати его любопытство к истории великих походов. Александр Македонский немногим старше Бориса был, однако какой славой покрыл себя, полмира покорил. Отец мой славы каждодневно искал…

От великого князя Анастас вышел с неспокойной душой. Прежде думал, поплывет с Борисом духовником и наставником, ан иной урок дал Владимир. Исполнимо ли желание великого князя? Воином ли рожден Борис, нет, в чем помыслы его, не рано ль судить, пока князем не сел. Владимир утверждает, нет жизни без славы. Но так ли? Всяк сущий свое предназначение имеет, так Всевышним дадено…

Великий князь — воин, и слава ему видится в ратных подвигах, слуга Божий — в наставлениях заблудших на путь праведный, смерд — растить хлеб, ремесленника — мастеровой труд красит…

Мысли иерея Анастаса на предстоящую поездку перебрасываются. Тридцать лет тому назад покинул Анастас Константинополь, в Херсонесе пожил, потом в Киев жизнь его забросила, чтобы язычников русов к истинной вере повернуть.

Хорошо помнится, как все это было, люд к Днепру силой сгоняли, кое-кто пытался бежать, но их гридни возвращали. А уж когда главного бога язычников в Днепр столкнули и он поплыл в низовья, люд побежал за ним с воем и воплями…

В памяти Анастаса Константинополь предстал: форум и площади, дворцы и храмы, мрамор построек и памятников, колонн и арок. Все это он покажет князю Борису.

Если выпадет удача, молодой князь русов увидит выезд базилевса, старшего брата своей матери Анны… Базилевс предстанет во всем величии, и гвардия будет сопровождать императора, а народ ликовать…

Солнце поднялось высоко, пригревало. На Анастасе черная ряса до пят, и, обходя лужи, иерей приподнимал полы.

Лет пять назад в Киеве замостили сосновыми плахами дорогу в Гору к палатам великого князя, ко двору митрополита, торжищу и к перевозу через Днепр. Но возчики нередко съезжали на обочину. На мостовых разбивались колеса, сыпались.

За митрополичьим подворьем домик иерея. Жилище ему срубили те же мастеровые, что поставили палаты митрополиту. Остановился Анастас у калитки, мимо монах прошел, поклонился, а иерею вспомнилось пожелание великого князя иметь на Русской земле монастыри.

В пользе монашества иерей Анастас убежден. И не только потому, что оттуда проповедники пойдут по всей Руси, но и появятся свои летописцы. Кому как не монахам-книжникам писать летописи, истории княжеств.

Едва Анастас за ручку двери взялся, как позади услышал шаги.

— Отче, — сказал догнавший его инок, — владыка зовет.

Иерей заторопился к митрополиту. Разговор с Иоанном был недолгим. Скорее не разговор, митрополит совета спрашивал.

— Вчерашним вечером посетил меня туровский князь Святополк и просил дать ему духовника. Жаловался, папский прелат Рейнберг одолевает, склоняет к вере латинской. Намерился яз послать в Туров пресвитера Иллариона. Не совершаю ли яз ошибку, иерей, ты пресвитера Иллариона лучше меня знаешь.

— Владыка, пресвитер Илларион духом крепок и католику даст отпор достойный.

Митрополит кивнул головой:

— Ты, иерей Анастас, развеял мои малые сомнения, ибо на туровского князя Святополка не только прелат папский давление оказывает, но и король Болеслав, а он ревностный сторонник веры латинской.

Одиноко Святополку в отцовских хоромах, неприкаянно. Борис попрекнул, дескать, злобствуешь на меня, Святополк. Но забыть ли Святополку отрочество, когда великий князь из всех детей Бориса и замечал. А не так ли ныне? Борис все в любимцах ходит. В отроческие годы посеял боярин Блуд в душе Святополка подозрение, что не Владимир отец его, а Ярополк. Сомнения начали рассеиваться, когда великий князь выделил ему Туров, город не ниже других городов земли Киевской. Через Туров лежит дорога торговая из Киева к морю Варяжскому, и многие гости не через Новгород, а туровского пути держатся, где речной узел: Струмень и Припять, Случь и верховья Немана.

На этом пути Гродно и Слуцк да иные поселения славянские…

Но вот дошли в Туров слухи, что будто бы Владимир мыслит посадить после себя киевским князем не по старшинству, как испокон велось, а Бориса. В Киеве Святополк в этом убедился, а встреча с Блудом пробудила сомнения в отцовстве Владимира.

С этими неспокойными мыслями намерился Святополк покинуть Киев, собрался просить великого князя отпустить его, да тот сам позвал. Усадив рядом, повел строгий разговор:

— О прежнем речь моя, Святополк. Ты хоть и отрицал, что с королем ляхов противу меня уговаривались, но я в ответе твоем сомневаюсь. Было ли такое, признайся.

Не ожидал Святополк такого вопроса, развел руками:

— Таких речей не вели мы, отец.

Пристально посмотрел Владимир в глаза Святополку:

— Гляди, туровский князь, коли слухи о том подтвердятся, а ты замыслы короля ляхов скрываешь, постигнет тя суровая кара…

Потер седые виски, снова сказал:

— От митрополита слышал, ты в духовники попросил Иллариона, выбор твой одобряю, ибо с Марысей католики в Туров ровно саранча налетели. От них подальше держись, Святополк. — И, взяв его руку в свою, добавил: — Римлянам палец протяни, ладонь отхватят, дашь ладонь — руки лишишься.

Святополк с Владимиром в душе согласен. Болеслав уже вел речь о Червенских городах. Однако признаться в том не решился. Ну как обвинит его великий князь в измене…

— Хочу в Туров воротиться, отец, — промолвил Святослав.

— Не держу, но помни, короля ляхов не привечай и сам к нему не тянись, ино веру в тебя потеряю, и тогда не будет те прощения…

Триста верст от Киева до Турова. Места ближе к Турову лесные, болотистые, зверя всякого не мало, туры водятся, оттого и город Туровом назвали. А уж грибов и ягод, не ленись, собирай.

Со Святополком дружина малая, десятка два гридней, от лихих людей защита. Случалось, нападали они здесь, особенно когда ладья какая без надежного караула плыла. Окружат ее ватажники на быстрых челнах, ограбят и скроются в лесах…

Тревожно в душе Святополка. Киев покидал, никто не проводил. А с вечера Борис сказал:

— Не держи на меня обиду, брате Святополк, я тебя завсегда старшим чту.

Усмехнулся Святополк, хотел спросить, поди, так будет, пока на киевский стол не сядешь? Да смолчал, иное промолвил:

— Добро бы так…

Рядом с князем, стремя в стремя, дворский, бярин Онфим. Время к полудню, и боярин замечает:

— Не пора ли, князь, дружине отдых дать, семь ден в седлах, только ноне верст десять кинули.

— В Турове отоспятся, — недовольно буркнул Святополк. Но вскоре, заметив впереди на лесной окраине поляну, сказал: — Пусть гридни коней расседлают, часок-другой дадим им передых…

Пока гридни костер разожгли и кашу варили, Святополк на войлочном потнике уселся, обхватив руками колени, смотрел, как дым высоко поднимается над лесом.

Подошел Онфим, уселся рядом.

— А что, дворский, не пытал ли о чем тя великий князь? — спросил Святополк.

— Князь Владимир нет, а боярин Блуд в гости зазвал, все спрашивал о тебе, князь, и как живешь, и случается ли королю наезжать в Туров. Я ему и ответствовал, что князь туровский не милостью Болеслава княжит, а с руки великого князя киевского…

Вздохнул Святополк. Ах боярин Блуд, боярин Блуд, чего же в тебе больше, добра ли, зла?

Уже когда тронулись дальше, Святополк вспомнил, как Блуд звал его в гости, вздохнул:

— Поди, угощал бы, а сам в душу ко мне лез.

Дворский не расслышал, переспросил:

— Ты это о чем, княже?

— Да так я, сам с собой. Неспокойна душа моя.

Ночь перед отплытием Борис не сомкнул глаз. Спать не хотелось, мысли уносили молодого князя в город, о котором он думал не единожды и в котором мечтал побывать. А накануне отец обнял его, сказал:

— Не для праздного любопытства отправляешься ты в далекий путь, а познания ради. Византия — могучая империя, но помни, сыне, Русь Киевская приходила ей на подмогу. Смекаешь ли, какой урок? Отдавая должное империи, помни о силе Руси, о стены киевские сколь раз печенеги разбивались. Не уподобляйся птице сороке, какую блеск манит, ты орлом над Царьградом пари и помни, князь Олег его ворота потрясал… А еще в пути забудь, что князь ты, с ладейщиками едешь и труд дели, Днепр и море возмужанию твоему поспособствуют. К голосу старшего рулевого Ивана Любечанина прислушивайся.

Едва рассвет тронул небо, прокричал петух, отсчитывавший кораблям время. В плавании петух будет звонкоголосо будить мореходов, напоминать им о земном бытии…

Начали гаснуть звезды, и ладьи одна за другой на веслах отошли от причалов. Сначала ладья князя Бориса, за ней ладьи купцов киевских. Гомонили на пристани провожающие, но Борис не слышал их. Он стоял у борта, высматривал отца, хотя знал, на берегу его нет. Владимир сказал еще вечером:

— Я, сыне, провожать тебя не явлюсь, боюсь, как бы слезу не ронить. Видно, старость подобралась. Ждать буду, вот тогда и встречать выйду.

Медленно отдалялся город, сначала не стало видно и люда, теснившегося на нем, затем скрылись домики и избы предместья, постройки на Горе, а вот уже не стало видно стен крепостных и стрельниц.

Посмотрел Борис на небо, звезд нет, и только подрагивала утренняя звезда, скоро и она погаснет. Покачивается ладья, взмах и всплеск весел, еще взмах и всплеск. Вышли ладьи на течение реки, подняли паруса ладейщики, и корабли один за другим потянулись вниз по Днепру.

— Смотри, князь, любуйся, — обронил молчавший до того Анастас. — Такую красоту только по возвращении узришь.

Таврия встретила валку суховеем. Он задул на перешейке, обдавал жарой. Огнем перехватывало в горле, обветривались губы. Хотелось пить, но Аверкий предупредил: Таврия на воду скупа, где ни копни, одна горечь.

Артельщики с нетерпением ждали встречи с соляными озерами. К ним они подъехали только к обеду следующего дня. Здесь, у Гнилого моря, озера казались мертвыми. Наполненные соленой морской водой, в летнюю пору озера пересыхали, покрывались соляной коркой, у берега — тонкой, дальше — толще, и она от ярко-розовой переходила в бледную.

Георгий увидел тех, кто работал на этих озерах. Они копошились в искрившейся жиже, лопатами поддевали ее и вывозили тележками на берег, складывая в скирды. Другие обкладывали бурты хворостом, поджигали его, чтобы, обгорая, соль бралась коричневой корой и не размокала под дождем.

На работном люде одежда задубелая, к постолам дощечки подвязаны, чтоб соль ноги не разъела, а руки в рукавицах из грубой холстины. За солью к озерам приезжали из Херсонеса и Византии, покупали ее печенеги и русичи. Едва валка остановилась, распрягли волов, Улька уже котел сняла, принялась за кулеш. Аверкий сказал:

— Полон котел вари, ноне едоков много будет.

К валке подошел весь задубелый, обросший волосами, едва глаза проглядывают, мужичок, узнал Аверкия.

— С прибытием, Аверкий!

— Здрави будь, Сазон, все ватажишь? И бригада все та же?

— Та, разве вот Мешко помер да Дубина не выдержал, отправился счастье искать.

— А где оно валяется, знал бы, подобрал. Ты вот что, Сазон, зови артель на ужин.

— Раз так, мы с радостью. На добрый зов добром откликнемся. За едой и о цене уговоримся. Привез-то чего?

— Холстины домотканой и крупы — гречи да еще меда и кожи.

— Холстина и кожи это хорошо, вишь, наша одежда и постолы колом стоят. А нет с тобой гривен, либо, как прошлым разом, карман дырявый?

— Не глумись, Сазон, я тебя не богаче, меня нужда на варницу гонит.

— Ну да ладно, ни ты меня, ни я тебя не обидим. А у костерка уж не твоя ли дочка, Аверкий?

— Улька моя.

— Красна. — Атаман нахмурился, сказал с печалью в голосе: — Не случись у меня беда, не убей тиун моего сына Васюху, женил бы я его на твоей Ульяне. — Встряхнул лохмами. — Бери, Улька, торбу да иди за мной, я тебе соли царской отсыплю на счастье.

Издалека завидев подъезжавшего князя, караульные распахнули ворота, и Святополк въехал в город. Миновав предместье, где селился люд, промышлявший ремеслами и огородничеством, князь направил коня к детинцу. Простучали копыта по бревенчатому мосту через широкий ров, и Святополк остановился у княжеских палат.

Хоромы у туровского князя рубленые, не то что у великого князя киевского. У Владимира Святославовича дворец, а у Святополка хоромы чуть больше боярских.

С порога князь велел истопить баню, долго парился, смывал усталь. Лежа на полке, в коий раз мысленно перебирал дни, проведенные в Киеве, и по всему получалось, съездил попусту.

В трапезной уселись за столом Святополк с дворским да еще боярин Путша. Ели не спеша, стряпуха подала щи горячие, прямо с огня, пышки ржаные, их Святополк с детства любил, вели разговор не таясь, кого остерегаться.

— Постарел великий князь, осунулся, — говорил Святополк, — угасает жизнь.

Дворский кивнул:

— Не тот, не тот Владимир, какой полки водил в Болгарию и на Корсунь.

— Значит, сказываешь, княже, Борису над нами стоять? — спросил Пуша. — А у него, поди, и борода не пробилась, на губах молоко гречанки не просохло. Обижает, обижает Владимир дедовские обычаи, испокон старший по летам князем киевским оставался.

— Да уж, видно, Борису над нами княжить.

— Борис ныне в Царьград намерился. — Святополк отложил ложку, потянулся за мясом, горкой возвышавшимся на доске.

— Говоришь, к грекам поплывет? — спросил Путша. — Ужли кровь заговорила?

— По всему так, — согласился князь.

— Авось на порогах печенеги переймут, и стрела на Бориску сыщется. — Путша вытер льняным рушником вспотевший лоб.

Дворский поддержал:

— Дай-то Бог.

Святополк поморщился:

— К чему так, не взывайте к Богу, бояре. Что гонец из Кракова?

—: С той поры как ты, княже, в Киев отъехал, не являлся.

Святополк хмыкнул:

— От короля не жду, а Марысе пора и вернуться, засиделась у отца.

— По всему, скоро увидишь княгиню.

— Митрополит духовника в Туров шлет, пресвитера Иллариона.

Путша рассмеялся:

— То-то подарок Рейбергу. Римлянин мнит себя в Турове папой. Марысю поучениями одолел. Видно, намерился туровцев в веру свою обратить.

Святополк прервал его:

— Вы, бояре, такими речами меня до греха доведете. Великий князь и так гневается. И все, что в Турове творится, ему ведомо.

Путша руки развел:

— Откуда?

— Сам гадаю. Однако стоило Болеславу раз появиться в Турове, а великий князь с меня уже допрос снимал, да не единожды.

— Занятно!

— Занятно аль нет, но так оно было, и Онфим тому свидетель.

— Ну что ж, поостережемся.

— Видать, завелся в Турове соглядатай великого князя.

— Познать бы — кто?

— Уследим!

— Уж не из твоих ли холопов, княже? — Путша посмотрел на Святополка.

Князь лоб поморщил:

— Будто и нет таких, однако присмотреться не мешает.

Онфим головой повертел:

— Лишку хватил, Путша. Когда бы кто из холопов, да как в Киев сообщит?

— С гостями торговыми.

— Вестимо! Ты, дворский, глаз с холопов не спускай.

Малый княжеский шатер стоял на корме, но так, что не закрывал видимости рулевому. Борис только спит в шатре, а все остальное время проводит с ладейщиками, с ними садится за весла, поднимает паруса, всматривается в берега с редкими дубравами. Пели птицы, ворковали горлинки, а ночами слышался переливчатый свист соловья.

Где-то здесь начало лесостепи, безлюдной, с землями сочными, никогда не знавшими сохи, вековая целина. И не бывать в этом краю селам и городкам, пока будут угрожать ему орды кочевников.

Мысль Бориса перебрасывается, он думает, что скоро ладья причалит в константинопольском порту…

Римская империя! Варфоломей и Анастас так много рассказывали княжичам о ней, что Борису казалось, он бывал там, Константинополь виделся ему и во сне. Царьградом называли его русичи, городом Константина звал столицу Византийской империи отец, великий князь Владимир.

Видно, разговоры об империи, красоте Константинополя и зародили у Бориса желание побывать в нем. А может, правы те, кто утверждал, что в нем заговорила кровь матери.

Так ли, нет, но Борис и сам не мог ответить на этот вопрос.

А еще он хотел проделать путь, каким ходил на Царьград великий князь Олег. Борис благодарен отцу, позволившему отправиться в такую дальнюю дорогу, а в проводники по Днепру и морю выделил самого опытного на Руси мореходца Ивана Любечанина. Когда тот зычным голосом отдает команды, его слышат на всех ладьях. Гости торговые Любечанину верят, когда он ведет караван ладей, успех всегда обеспечен.

Рулевому немало лет, он ровесник великому князю и, как Владимир, крупный и грузный. Иногда Любечанин разговаривал с Борисом, вспоминал, как водил ладьи великого князя к Херсонесу. О днепровских порогах рулевой высказывался с почтением. Грозные — да, но и страшиться их нельзя. Одолеет страх, быть беде.

Время к обеду, и ладейщики разожгли очаг. В котле сварили мясо, выложили его на кожу и, порезав на куски, принялись за еду. Запивали мясо отваром.

Ели жадно и быстро, а насытившись, снова сели на весла.

Одна за другой плыли ладьи под разноцветными парусами. Вот уже в стороне остался Переяславль, а до него водой верст сто двадцать, миновали Каневское поселение, впереди пороги. Их несколько: Ессупи и Неясыть, Напрези и Шумный, Крарийская переправа, где печенеги убили его деда, храброго князя Святополка.

За много верст послышался неистовый гул порогов. Суров и безжалостен Днепр на порогах. Гул нарастал, бушевал и наконец взревел.

А накануне Иван Любечанин велел ладьям пристать к берегу, спустили паруса, подошли на веслах.

— Ну, други, когда понесет, поспешайте в подмогу, вертеть почнет, в воду и шестами держите, по течению направляйте, да остерегайтесь днища, ино в лепешку сотрет… Животы едой не набивайте, легче работаться будет. И еще, товары на берег снимите.

И вот уже понесло, закружило княжескую ладью. Посыпались мореходы за борт, упёрлись шестами, сдержали. Борис со всеми, не дают течению протащить ладью по гальке, ударить о камни и валуны. Вода кипела, бурлила, и казалось, нет с ней сладу. Однако первый порог позади, а впереди еще и не один.

Когда полуголые ладейщики, перегружая товары, где перетягивали ладьи, где переносили берегом, миновали пороги и бросили якоря на середине реки, Борис почувствовал усталость. Тело в ссадинах и кровоподтеках, сапоги развалились, а одежда изорвалась в клочья.

— С крещением, князь, — усмехнулся Иван Любечанин, — теперь до самого моря Днепр тихий и покорный.

Широко и вольно течет Днепр, а в низовье по ту и другую сторону лиманы. Поросли они камышами и кугой, будто лесом-подростком, а в них тропы, у всякого зверя свои, свои лежбища, засады.

Иногда камыши расступались, открывались блюдца, берега в редком кустарнике, ивы, склонившие ветки до самой воды, одиночные деревья.

День, два скользят ладьи, а лиманам и конца нет. Ветер упал, и ладьи пошли на веслах. В первые дни Борис ладони в кровь растер. Любечанин заметил:

— С непривычки.

Миновали устье Буга, Днестра, разлив Дуная. Наконец ладьи вырвались на простор и открылась синь моря.

— Вот оно, море Русское! — уважительно проговорил кормчий..

Задул сиверко, и мореходы поставили широкие паруса. Попутный ветер погнал суда на юг. Рулевые направляли ладьи вразрез волне. Иван Любечанин велел ладейщикам не терять друг друга из видимости, чтобы не потеряться в огромном водном просторе.

Потянулся болгарский берег, то песчаный, то вдруг обрывистый, поросший лесом, кустами и травами, сменившимися скалами с чахлыми деревьями, горами в лесах. Узкая полоса отделяла море от гор. Любечанин заговорил:

— Отец мой сказывал, а он о том от своего отца слыхивал, будто этой дорогой вел свои дружины князь Олег.

— Князь Олег плыл морем, а берегом вели полки его воеводы, — заметил Борис.

— Истинно так, — поддержал князя иерей. — Видать, ты не все запомнил, рулевой, давно слыхивал.

— Может, и так, — согласился кормчий, — только ладей у князя Олега было столько, что они все море покрыли и не могли корабли императора византийского из бухты выбраться, а те дромоны и хеландии, какие вышли, едва успели назад вскочить и цепями Золотой Рог перемкнуть.

Пригревало солнце, но свежий ветерок сдерживал жару. Ладейщики давно стянули холщовые рубахи, подставив солнцу загорелые спины. Без рубахи, босой, Борис ничем не отличался от товарищей. Анастас Корсунский сказал:

— Тебя, княже, отец родной не признает.

— А ты, иерей, рясу скинь, тя брызгами солеными обдаст, благостно.

Как-то еще засветло пристали они к берегу, и несколько человек тотчас вызвались отправиться на охоту. Не прошло и часа, как охотники вернулись с убитым вепрем.

— В горах их столько, что они гуляют целыми семействами, — говорили охотники.

Разожгли костер, варили мясо и подсчитывали, сколько еще дней займет дорога. И ко всему выходило, коли ничего не помешает, в неделю уложатся…

О приближении к Константинополю говорила и появившаяся на горизонте хеландия, корабль военного флота Византийской империи. Он сторожил воды моря Эгейского, которое русичи называли Русским.

Из-за горбов Угорских наползала на Русь туча. Она клубилась, закрыла небо. Дождь пролил сначала в земле полян, в Киеве потянуло сыростью. Будоражило Днепр, в пристани раскачивало ладьи. Дворский, боярин Авдей, приказал закрыть оконца.

— Как бы горницы не залило, накручивает.

Ослепительно расколола небо ветвистая молния, и резко загрохотал гром, раскатился по земле. Хлынул ливень. Порывистый ветер гнул деревья, пригоршнями сыпал в италийские стекольца княжеских хором.

— Сколь урона принесет, — ворчал Авдей, — не одну крышу разворотит, не одну копенку опрокинет.

Появившийся в горнице Глеб спросил:

— Надолго ли зарядил?

— Нет, вишь, прояснивается. А дождь в дорогу, княже, доброе предзнаменование.

Дворский любил последышей великого князя, сердца у них хорошие, и искренне сожалел по поводу отъезда и Бориса и Глеба, совсем опустеют хоромы великого князя.

Вышел Глеб на крыльцо, туча уходила на восток. Мысленно попрощался князь с Киевом, вбежал в горницу, дворского обнял:

— Пора, боярин, воевода Илья с дружиной уже город покинул. А тебя я в Муроме каждодневно вспоминать буду.

Борису привиделся сон, что он не Борис, сын князя Владимира Святославовича, а князь Олег и ведет он на Царьград целую флотилию. Куда ни кинет взор, всюду ладьи. Ладьи по крыльям, ладьи позади. Покрыл море флот Киевской Руси.

Стоит Борис на корме и держит в руках огромное рулевое весло — правило. Уверенно ведет он судно. Странно, думает Борис, как мог Иван Любечанин доверить ему вести ладью?

Легко режет ладья волну. Смотрит Борис, вольно рассыпались ладьи. Но так должно быть до первой тревоги. И вот она не замедлила.

— Византийцев вижу! — вскричал впередсмотрящий.

И тотчас ладьи перестроились в боевой порядок.

Даже спящим Борис понимает, это сон, но видит он его как наяву.

А впереди появились тяжелые дромоны, степенные триремы, юркие хеландии и памфилы. Борис отдает команду, и ладьи развернулись веером. Теперь флот русичей охватит корабли византийцев подковой и навяжет ближний морской бой.

Неожиданно Борис услышал, как его воины закричали:

— С нами Ярило! С нами Дажбог!

Но почему они взывают к богам язычников? Ведь отец, Владимир Святославович, крестил Русь.

Князь вспоминает, он не Борис, он Олег, и как поведет морской бой? А могущественный флот империи совсем рядом, вот он. Но великий князь Владимир Святославович утверждал, русичи непобедимы! Ведь князь Олег бил византийцев…

Однако почему их корабли уходят к Царьграду? Они повернули и спешно, не приняв боя, уплывают. Борис во сне торжествует. Но что это, огромный дромон наплывает на ладью. Он наползает и вот-вот раздавит ее…

Тут раздался треск обшивок, и дромон навалился на ладью. Борису страшно, и он просыпается…

Тишина. На легкой зяби ладья подрагивает, взнузданная на якорной цени. Чистое небо в россыпи звезд. Скоро ночи конец.

Борис сон вспомнил, подумал: «И привидится же этакое!»

В последнее время Владимир страдал бессонницей, не мог подолгу лежать в темноте, голову, как обручем, сдавливало. Звал отрока, и тот приносил свечу. Воск плавился, стекал в серебряный подставец, подобно слезе.

С отъездом младших сыновей совсем одиноко сделалось великому князю, на людях еще держался, но когда наедине оставался, совсем тоска одолевала. И тогда отправлялся он в Берестово, неделями отсиживался там. Вместе с челядью заводил бредень, ловил рыбу и раков, уходил в лес…

Порой сожалел, что позволил Борису отправиться в Константинополь, но тут же убеждал себя, что в пути он наберется мужества, чему-то научится. В этом его и воевода Свенельд поддерживал:

— Аль запамятовал, князь Владимир, годы наши молодые, не нас ли жизнь учила?

Усмехнулся Владимир:

— Были Лета, да порастерялися. Ныне часто думаю о Господнем суде, а здесь, в княжестве моем, сыновья свару затеят… Аль очи мои не видят, как Святополк и Ярослав на великое княжение зарятся? А все потому, что алчны.

Подперев голову, задумался, потом сызнова заговорил:

— Ведь они, воевода, своими полками в междуусобице не обойдутся, они варягов и ляхов втянут. А Болеслав руки к городам нашим тянет, то доподлинно мне ведомо, хоть Святополк его под защиту берет, не сознается… Вот и гадаю, Свенельд, кому Киев оставить?

— Не рано ли о том задумался? Рука у тя, великий князь, еще твердая, и вся Русь под тобой ходит, а паче кто дыбати почнет, укажем.

— То так, воевода, однако я ль вечен?

— Никто не вечен, кроме Господа, но коли ты о конце дней своих заговорил, то вспомнил, ты ведь Бориса на это место как-то прочил?

— Мысль эта и сегодня не покидает меня. Однако опасаюсь, как бы Ярослав со Святополком козни против него не стали творить. Им только замыслить, а доброхоты сыщутся.

— У Бориса дружина твоя останется, она его в обиду не даст.

— На то и уповаю. Да еще на вас, бояре.

В малую домовую церковку, что вблизи от княжеской опочивальни, Владимир захаживал редко, разве что по великим праздникам да когда исповедаться вздумает. В прежние лета здесь любила молиться Анна и детей своих к тому приучила.

Разговор со Свенельдом душу не облегчил, только еще больше разбередил. Поднявшись утром, зашел в домовую церковку. Там уже Варфоломей свечи зажигал. Владимир перекрестился на святой угол, с которого на него смотрели глаза Иисуса Христа и Божьей Матери с младенцем.

— Отче, — сказал великий князь, — душой исстрадался я.

— От меня то не скрылось. Поведай, и, может, облегчу я твои страдания.

— В молодые лета не думал я, пресвитер, о старости. В те далекие годы жизнь, казалось мне, не имеет конца, а молодость моя вечна. Но как жестоко я ошибся.

— Не ты един, сыне, заблудшийся, и иные в молодости так мыслят. Но Господь наделил человека молодостью, дабы она перешла в старость, а с ней прибыло и мудрости. И яз те говорю, мудрость тя одолевает. Ты мудр, великий князь, а мудрость — дар Божий.

— Я ли мудр, пресвитер? Когда был язычником, то имел много жен и наложниц. Крестившись, я обрел одну Анну, да и та оставила меня. Сегодня мне осталось вспоминать и молиться, чтобы молодость моих сыновей, рожденных от христианки, длилась долго.

— Все в руце Божьей.

— Спроси меня Господь, чего желаю, то ответил бы: Боже, верни мне молодые лета, дабы не старцем кончал я жизнь.

— Не гневи Бога, великий князь, как Господь указал, так по тому и быть.

— Не ропщу я, к слову сказано.

Тот день, когда великий князь выделил ему столец в Турове, Святополк хорошо запомнил. Случилось то вскорости после крещения Руси. В ту пору было ему столько же, сколько сейчас Глебу. На крещение согнали люд к Днепру со всего Киева. И еще послали дружинников по всем селам и деревенькам, а с гриднями отправились попы, которых привез Владимир из Херсонеса, и крестили народ на Почайне и Голубице, Лыбеди и по всем рекам, какие есть на Руси Киевской.

Святополк видел, как привезли гречанку Анну, а мать его и другие жены великого князя злословили. Больше всех негодовала Рогнеда. Ей было отчего, Владимир взял ее силой, пролив кровь ее отца и братьев.

Через сутки после появления гречанки на Горе приступили к строительству нового великолепного дворца. И был он раза в два больше прежних, а по красоте, по узорочью, по точености балясин, поддерживающих навес над Красным крыльцом и открытыми сенями вдоль хором, превосходил все, что видел Киев до этого. Здесь стали устраивать пиры, какие часто давал великий князь, увеселяя гречанку и дружину.

Не прошло и года, как Владимир собрал всех прежних жен и заявил: «Вы мне теперь не жены, ибо брал я вас язычником. Ноне у меня одна жена, Анна».

Взроптали жены, да великий князь на них прицыкнул:

— Сыновьям, рожденным вами, я дам стольцы, и сядут они по княжествам.

Владимир назвал города, где кому сидеть.

По тому, как Владимир наделял своих детей городами, Святополк засомневался в слухах, что великий князь ему не отец. Сколько раз выспрашивал о том у матери, но Аллогия отмалчивалась. А Владимир ко всем детям относился ровно, никого не выделял. Лишь потом в редкие наезды в Киев Святополк видел, с какой любовью относился великий князь к меньшим сыновьям…

Запомнилось Святополку, как поезд из телег и повозок со скарбом и челядью покидал Киев. Это он переезжал в Туров. В пути его сопровождала малая дружина, выделенная туровскому князю Владимиром. Со Святополком отправился воеводой Путша. Не хотел боярин, но не перечить же великому князю. С той поры Путша живет в Турове.

До Турова поезд Святополка добирался не один десяток дней, ехали медленно, делая долгие привалы. Приближаясь к Турову, увидел Святополк, места здесь глухие и смерды живут хуже, чем под Киевом. Отчего, он потом понял у крестьянина распашка земли дается с великим трудом. Зимой пока деревья и кустарники подсечет да выжжет, корневища выкорчует, и сеять пора. А тут еще урожай от зверя спасти.

Приезд князя смерды восприняли равнодушно.

— Нам все едино, кому дань платить, боярину ли, князю…

К Турову Святополк привыкал долго: и мал городок, и людом не богат, разве что на торговом пути стоит. В Киев тянуло, но потом пообвык.

В последние годы в Турове о киевском столе заговорили, и появилась надежда сесть великим князем. Мысль эту подогревали Путша и Онфим. А пуще всего Марыся. За ее спиной король ляхов. Болеслав корыстью обуян, и за его помощь Святополк должен отдать ему Червенские города.

Явился дворский Онфим, завел разговор о запасах зерна, клети скудеют, говорил он, а до сбора новой дани далеко.

— Ты, боярин, ужмись, а гридням скажи, пускай пояса затянут, им бы поесть сытно да поспать сладко.

— Оно то так, да мы и без того ужались.

— Совет какой дашь, Онфим?

Дворский поморщился:

— Отправим охочих гридней на лов. В лесу лося развелось и туры встречаются.

— Твоя правда, боярин.

Дворский уйти намерился, но князь остановил:

— Из Киева с думой неспокойной отъехал, Борис меня в злобствовании попрекнул, а может, и правду сказывал?

Онфим брови поднял:

— Слова великого князя Борис перепевает.

— Может, и так. Видит Бог, не хочу держать зла ни на Бориса, ни на Глеба. Нет веры братьям. А от Владимира правды хочу.

Повременив, сказал:

— Наряжу гонца в Краков, пусть Марыся ворочается.

Боярин потоптался, не решаясь спросить. Святополк не выдержал:

— Чего еще?

— Не таи, княже, обиды, что спрошу, не пора ли в Туровских хоромах Святополковичам шуметь?

Нахмурился Святополк:

— По больному ударил, Онфим. Я ль повинен?

— Ты прости, княже, не стоило мне речь о том заводить.

— Чего уж, аль меня червь не точит? В Киеве Анастас совет мне подавал, ты-де, князь, жену иную возьми. Бездетная твоя Марыся, смоковница бесплодная… Ан не помыслил, может, час настанет, когда к Болеславу на поклон пойду… Марыся, боярин, боль моя. Не приживется она в Турове, оттого в Краков ее тянет, хоть и там она чужая, не до нее королю. — И разговор перевел, с чего начинал: — За клетями догляд учини строгий, ино там одни мыши останутся.

Великий князь приехал в Берестово в полдень.

Сельцо подгородное, князем любимое, хоть и было оно срублено нескладно, будто слеплено наспех грубыми руками, вековые бревна по углам не спилены, неровные, мох, каким стены конопатили, торчит клочьями, а оконца где кому вздумалось прорублены.

Клети ставили кучно, будто земли недоставало. Владимир иногда думал, отчего места эти ему милы, и ответ находил в том, что здесь детство его прошло.

Едва соскочив с коня и отряхнув дорожную пыль, великий князь отправился в трапезную.

— Чем потчевать станешь, Глафира?

Молодая стряпуха ответила, словно пропела:

— Щи холодные на квасу, княже.

— Так чего ждешь, вишь, оголодал.

И велел позвать Предславу. Она вошла, голубоглазая, смешливая. Поправила косу, отцу поклон отвесила. Владимир о житье ее спросил, за стол рядом усадил:

— Гляжу на тебя, Предслава, любуюсь, не пора ли те, дочь, замуж? Как бы в девицах не состарилась.

Смешно Предславе, к чему отец речь повел, уж не сыскал ли ей мужа и кто таков?

Владимир, видно, догадался, о чем думает Предслава, сказал:

— Король ляхов письмо прислал, просит руки твоей. Овдовел Болеслав. Коли будет на то твое согласие, он посольство пришлет.

— Нет, батюшка, не, — замахала руками Предслава. — Не желаю, особливо за короля ляхов, ов и стар, и пузо у него, сказывают, на коня рыцари его подсаживают.

Великий князь захохотал:

— Коли так, не неволю. Гляди, иной из государей иноземных сыщется.

Отпустив Предславу, мать ее вспомнил, болгарку Милолику. Он привез ее из Болгарии, где по уговору с императором Василием усмирял восставших болгар. Года три пробыла Милолика его женой и умерла, оставив ему Предславу…

Отодвинув чашу, Владимир поднялся:

— Добрые щи ты варишь, Глафира, летом в самый раз жару осаживает. После такой еды в сон тянет.

Однако поспать в тот день великому князю не удалось. Заявился тиун берестовский, мужик еще молодой, но с достоинством и службу вел исправно.

— Чего сказать хочешь?

— Великий князь, челом те бьем с женой Степанидой, просим, будь нашему новорожденному отцом крестным.

Владимир заулыбался:

— Кого в крестные матери прочите?

— Глафиру, стряпуху.

— Коли так, седни и окрестим. Велите попу готовиться. А какое имя младенцу дадите?

— Да твое, княже. Владимиром наречем.

— И то ладно, пусть Владимиром зовется. — Обнял стряпуху: — Ну, Глафира, быть те кумой моей. — И расхохотался. — Чать, помнишь, иже кум с кумою блуд сотвори.

Зарделась стряпуха, а великий князь ее обнимает, приговаривает:

— Не свое речу, так людом заведено.

Бог дал Блуду здоровье. Будто не брали его годы и хвори обходили стороной. И в жены взял Настену младше себя на четверть века.

Блуд старше великого князя, но крепче его и на старость не жалуется. Много лет минуло, как помог он новгородскому князю Владимиру овладеть Киевом и убить Ярополка. Мало в живых свидетелей той измены Блуда, разве что сам Владимир нет-нет да и напомнит воеводе, как привел к нему обманом Ярополка.

Боярина совесть не гложет. Великий князь Блуда в чести держит. В последнее время стал воевода замечать, стареет Владимир, по всему, смерть подбирается к великому князю. И задумался боярин, кто киевским князем сядет? Кому из сыновей стать великим князем? По старшинству Святополку, но Ярослав тоже не прочь. Кто из них одолеет? Ляхи за Святополком встанут, за Ярополком — варяги. Бориса Блуд во внимание не брал, хотя ему известно, кое-кто из бояр киевских руку сына гречанки держит…

И так прикинет воевода, и этак, по всему выходит, Святополку княжить. При такой мысли Блуда в холод кидало, ну как Аллогия при жизни рассказала сыну, что его отец не Владимир, а Ярополк и в смерти его Блуд повинен, и тогда вздумает Святополк мстить за отца?

Однажды боярин спросил жену:

— Настена, Святополк аль Ярослав на княжении великом лучше?

— И, боярин, Ярослав-то хромец. По мне, иного, как Владимира Святославовича, и не надобно. Да к чему ты речь такую повел, аль нет у нас великого князя?

— Дура ты, Настена, истину сказывают, истину, волос длинный, ум короткий.

Воевода больше с женой подобные речи не заводил…

Во дворе как-то увидел, колченогий холоп с вывороченными ногами волочит целую копну сена, теряя ее по дороге.

— Пес колченогий, — разгневался боярин, — батогов отведаешь! Давно уже приглядывался Блуд к этому никчемному холопу: и выгнать не выгонял, и проку от него нет. Только и того, что бычьей силой наделен. Снова окликнул его Блуд. Переваливаясь, холоп подлез к хозяину.

— Отправишься, колченогий, на перевоз, тем кормиться будешь, а коли потребуешься, призову.

Вниз к переправе, что у Боричевского своза, дорога в плахах. Мостили ее уже при князе Владимире, когда готовились встречать гречанку Анну. А в прежние лета в ненастье дорога была с трудом проезжая.

У самого Днепра, рядом с паромом, изба перевозчика. От времени она вросла в Землю по самую крышу. От поколения к поколению передавали, что много лет тому назад жил в ней перевозчик Кый, отсюда и Киеву имя.

В этой избе и поселился колченогий. Жизнь на переправе пришлась ему по душе. Утром и вечером покличут плот, перевезет он с берега на берег и сызнова отдыхает. От люда новостей всяких наслушается, от людского подаяния и кормится, а иногда крючки поставит, рыбу поймает.

Захаживали к перевозчику Зосим и Лешко. Кто они и чем занимались, колченогий не знал, одно известно: Лешко и Зосим из земли ляхов в Киев явились. Собирались на перевозе, варили похлебку из рыбы, приносили с собой глиняный жбанчик с хмельным пивом, и тогда жизнь у них становилась веселой.

Боярина Блуда великий князь наделил землей по левому берегу Днепра. Места богатые, редкий год неурожайный. Одно и неудобство, переправа время отнимает, а Блуд свои деревни навещал не только при сборе дани, а и в конце лета, смотрел, какой урожай, чтоб загодя знать, какую дань будет иметь.

Смерды от боярина ничего не таили, как-то попытались, да Блуд их на снег и мороз на правеж поставил, чтоб впредь неповадно было.

В то лето Блуд неделю провел на левом берегу и домой возвращался довольный, урожай обещал быть хорошим. По извилистой поросшей дороге княжеский возок подкатил к переправе. Паром стоял на правом берегу. Из-под I ладони Блуд глянул туда, где изба перевозчика. Там горел костерок, и колченогий с приятелями варили еду. Боярин озлился, вишь, не признает хозяина. Поманил челядинца:

— Покличь холопа!

На другом берегу засуетились, и вот уже паром поплыл к левому берегу. Двигался медленно, его сносило по течению, но колченогий направлял его к тому месту, где стоял Блуд с челядью.

Едва паром ткнулся в песок, как челядь завела коней, вкатила возок. Блуд поманил колченогого, ударил плетью:

— Вдругорядь поспешать будешь, холоп. Что за воры с тобой?

— Зосим да Лешко, боярин.

— Гляди мне.

На правом берегу, пока челядь скатывала возок, всмотрелся в приятелей колченогого, проворчал:

— Эки разбойные рыла, воры, истые воры…

Сына Блуд вспоминал редко, не малое дитя, знал, куда отправлялся. К зиме валка вернется и Георгий объявится. Боярина иное волнует, сколько соли привезет Аверкий и в сохранности ли его волы. Эвон, лета три назад княжья валка ходила несколькими десятками мажар, столько соли добыли, что и поныне есть. Великий князь той артели сторожу на переправу высылал.

В тот раз княжья валка потеряла человека три да волов несколько.

Размышляв о том, Блуд ругал себя, что не послал с Аверкием мажары три. Теперь жди, когда еще соберется новая валка. Неожиданно к нему мысль явилась — послать за солью валку, своих холопов, а поведет их Георгий, путь-то ему теперь ведом.

Подсчитал мысленно боярин, мажар с десяток пошлет в Таврию. Вот только воротится Аверкий, так Блуд и начнет готовить свою артель. Разве еще тиуна великого князя подговорить?

И у боярина Блуда на душе становится радостно, он уже загодя решает, сколько соли продаст и сколько себе на будущее оставит.

В лесу на охоте набрел Святополк на борть колод в десять. Бортник, еще не старый мужик, признав туровского князя, зазвал, усадил за одноногий, врытый в землю столик, а сам вынес корчагу с медом, пахнувшим липой, и ломоть зачерствелого ржаного хлеба.

— Прости, княже, к меду бы посвежей хлебушек да помягче, но чем богаты, тем и рады.

— И за такой благодарствую, проголодался. Борть-то твоя?

— Княже, — удивился бортник, — коли были бы мои колоды, ужли ходил бы я в рваных портах и латаной рубахе?

— Так борти-то чьи?

— Как не сказать, твои, княже. Твой тиун борти стороной не обходит, не то что с каждой колоды, с каждой пчелы свое возьмет.

— Тиуна не вини, бортник, он службу правит. Коли тя пожалеет, другого смерда, чем княжью дружину кормить?

— То так, княже, да уж больно скуден хлеб у смерда. Святополк поднялся, сказал резко:

— Сладок мед твой, бортник, да слова твои горькие.

В огромном скрипучем рыдване из Кракова в Туров возвращалась Марыся. Плакал старый экипаж, подаренный королем дочери, без слез плакала душа княгини. Она не хотела возвращаться в Туров. В бревенчатых княжеских палатах Марысе невмоготу. Она с нетерпением ждала смерти великого князя Владимира, и тогда киевский стол займет Святополк. Марыся не хотела иметь Святополка мужем и согласилась только по требованию отца, который сказал:

— Ты недолго будешь туровской княгиней, после Владимира Святополк станет великим князем по старшинству…

Вместе с Марысей в Туров едет и епископ Рейнберн, папский нунций. Он сидел в экипаже напротив княгини и надоедливо бубнил:

— Дочь моя, хоть русы и приняли христианство, они продолжают оставаться язычниками. И так будет, пока они не перейдут к нашей вере. Князь Святополк должен стать им примером.

В коий раз слышала это Марыся, потому слова епископа пропускала мимо ушей.

Но нунцию известно, капля камень долбит, и продолжает свое, говорит, что Марыся должна помнить, она католичка, и к тому склонять своего мужа. Когда же он сядет великим князем киевским, то Церковь на Руси не патриарху Константинопольскому подчиняться станет, а Папе Римскому.

Епископ напоминает, как король Болеслав просил руки дочери великого князя киевского, но Марыся это уже слышала и обрывает нунция:

— Але Болеслав не разумел, молодой жене не только королевой зваться, а и ложе делить с ним.

— Вы, кохана Марыся, дочь моя, забываете, речь идет о короле и ему в жены не шляхтянка требуется, а из рода царского.

— Але так, то и пусть ищет.

Рейнберн приоткрыл штору, выглянул в оконце:

— Мы едем по земле Волынской, дочь моя.

— В Волыни устроим отдых, — сказала Марыся.

— Моя кохана, духовная дочь знает, этот проклятый экипаж отбил у меня все внутренности.

— Княгиня, Туров! — радостно вскричал передний ездовой, раньше всех заметивший выдавшуюся из-за леса угловатую стрельчатую башню.

Верхоконные дружинники, ехавшие за возком по двое, подтянулись. Ездовые защелкали бичами, лошади перешли на рысь, и рыдван, грозя рассыпаться, покатился, набирая скорость.

Дозорные тоже увидели конный поезд. В городе ударили в кожаные била. Глухие звуки донеслись до ближних сел, не вызывая у смердов опасности — гудело ровно, торжественно. Распахнулись городские дубовые ворота, и навстречу княгине вынесся Святополк.

— Истосковался я, тебя дожидаючись, — проговорил Святополк, целуя жене руку.

Княгиня Марыся улыбнулась:

— Не держи на дороге.

Князь нахмурился, отпустил ее руку, крикнул ездовым:

— Гони! — и сам, вскочив в седло, поскакал рядом с возком.

В оконце Марыся искоса наблюдала за Святополком.

Брови насуплены, редкая борода клином, истинный старик, а ведь сороковое лето еще не минуло.

Отвернулась, задернула шторку. Рейнберн заметил, как презрительно искривились губы княгини.

— Смирись, дочь моя, — сказал епископ.

Марыся вздрогнула, ответила раздраженно:

— Не всегда сердце подвластно разуму. Любовь и плоть < суть чувства человеческие.

Рейнберн подался вперед, взметнулись седые брови.

— Учись владеть чувством, дочь моя.

— То удел убеленного старца либо отрешившегося от земных сует чернеца, — возразила Марыся.

Папский нунций резко поднял руку. Узкий рукав сутаны перехватил запястье.

— Не забывай, дочь моя, в тебе королевская кровь. Король Болеслав — твой отец, а Польша — твоя родина! Ты должна печься о расширении ее владений и могущества! Лаской, исподволь наставляй к тому и мужа своего.

Копыта коней застучали по бревенчатому настилу под воротней аркой, рыдван затрясло, колеса затарахтели, заглушая слова епископа.

Вскоре они подъехали к княжескому дому, и Марыся покинула рыдван.

В Турове пресвитеру Иллариону довелось побывать года три назад на освящении церкви. Городок, какие тогда На Руси возводили, мало чем отличался от других: бревенчатые стены, стрельницы угловые, ворота. В детинце княжьи палаты, дома боярские и церковь. А вокруг детинца избы ремесленного люда, поселения огородников. Княжьи и боярские дома крыты тесом, а у остального люда соломой, потемневшей от времени.

По воскресным дням собиралось торжище, съезжались смерды, ремесленный люд продавал свои товары, крестьяне привозили зерно и крупу, холстину и мясо, птицу и всякую живность.

Бедный торг, не чета киевскому и новгородскому, где и людно, и товара в обилии не только своего, местными умельцами произведенного, но и привезенного иноземными гостями.

А в обычные дни туровцы промышляли кто чем: одни сколачивались в артели плотницкие, другие ремеслами; скорняки выделывали кожи, чоботари шили сапоги; у городских ворот, по ту сторону — кузницы, крытые дерном. Волчьими глазами горели огни в горнах, дышали мехи, ударяли молоты, звенел металл. Жили в Турове гончары, торговали пироженицы, сбитенщики, но больше всех селились в предместье огородники.

Церковь туровская маленькая, да и та почти без прихожан. Даже по праздникам безлюдна.

— Креста на вас нет, — жаловался Илларион, — аль не православные? Не Перуну ли поклоняетесь?

Илларион проповеди читал, поучал туровцев, ан нет прока. Службу пресвитер правил красиво, дьякон подпевал ему слаженно. Бас Иллариона весь город слышал. Туровцы говорили:

— У нашего попа рык, ровно тур дикий ревет.

Могучий гривастый пресвитер с бородой лопатой, из-под которой висел на серебряной цепи серебряный крест, часто появлялся в княжьих хоромах, и тогда Святополк просил:

— Ты, Илларион, голос-то свой поумерь, глохну.

Епископ Рейнберн приезду Иллариона в Туров не рад.

Воздевая руки, взывал к Деве Марии:

— О, Езус Мария, какое наваждение! Дочь моя кохана, пусть князь отправит пресвитера в Киев.

Марыся Святополку о том ни слова, ей неведомо, к чему князь просил себе в духовники Иллариона. А Святополк думал, если пресвитер и соглядатай князя Владимира Святославовича, так лучше пусть будет он, чем кто-то из недоброжелателей туровцев. Илларион не станет искать смерти Святополка.

К исходу лета валка засобиралась в обратный путь. Накануне Аверкий наказал Ульке потрясти припасы и сварить добрый кулеш. Надо было распрощаться с солеварами, чтобы не поминали злом. Да и на будущее, не последний раз к озерам приезжать, артели кланяться. Жизнь по-всякому оборачивается и человека с человеком сводит…

И как в первый день приезда на озера, сидели у костра артельные и солевары, хлебали кулеш с салом и вели неторопкий разговор. Тепло прощались, Аверкий достал с задка мажары заветный бочонок пива, какой придержал на этот случай, вышиб промасленную чеку, и глиняная чаша с хмельным пивом пошла по кругу.

— Будто вчера встречали вас, а нынче провожаем, — сказал Сазон. — Даст Бог, еще увидимся. На Руси поклонитесь нашей земле. Передайте, не она повинна в наших скитаниях, жизнь погнала.

А когда вторую чашу испили, чуть повеселели, Сазон добавил:

— Не плачемся мы, русичи, коли на судьбу горькую жаловаться и слезы лить, их поболе будет, чем воды в Днепре. Кому-то и соль варить надобно, люду без соли не прожить…

Выехали затемно, когда степь еще не пробудилась, а на привялую траву легла роса, предвестник осени. Аверкий перекрестился:

— Трогай!

— С Богом! — нестройно отозвалась валка, и заскрипели колеса.

Отдохнувшие и застоявшиеся волы дружно потянули тяжело груженные мажары.

— Ну, Улька, теперь до Киева, — весело кинул Георгий и зашагал с ней рядом.

Константинополь! Город царей великой империи ромеев, город греков, царь-град!

История богата событиями, в корне менявшими ход ее развития. Вторжение в Европу варваров-кочевников было одним из них. Свирепые, не знавшие жалости, они разрушили Западную Римскую империю, уничтожили государство.

Преемницей Западной Римской империи стала Восточная Римская империя — Византия, разбросавшаяся на огромной территории Европы и Азии. Империя ромеев все более и более тяготела к греческому укладу жизни, и оттого в те века торговые гости плыли в страну ромеев к «грекам», а великий днепровский водный путь величали не иначе как путь «из варяг в греки».

Город Константинополь ромеи заложили еще в начале четвертого века при первом императоре Константине. Место выбрали удачное, лишь Босфорский пролив разделял Европу и Азию. На семи европейских холмах, омываемых Мраморным морем и морем Русским, именуемым греками Понтом Эвксинским, в тени стройных кипарисов дома и дворцы террасами уходили ввысь. Узкие кривые улицы часто служили лестницами для пешеходов.

Еще при Константине I город опоясала каменная стена, с годами ее возвели заново. С суши город прикрывали три ряда стен высотой до двадцати метров со множеством башен и рвов, заполненных водой. Каменные стены защищали город и с моря.

В Киеве Константинополь представлялся Борису не таким. Он ожидал, что будет он поболе Киева и людней да торжище пошумнее и стены из камня. А уж дворец императора, хоть Анастас и расписывал ему, Бориса поразил — огромный, мраморный. Куда уж краше великокняжеского, который стоит на Горе киевской и виден издалека…

То, что увидел Борис, подплывая к Царьграду, его поразило. Константинополь открылся издалека. Город спускался с холмов каменными домами, крытыми красной черепицей, дворцами и храмами, разными постройками и подступал к самому морю. Высокие и стройные кипарисы и раскидистые чинары, широколистый орех прикрывали город от яркого солнца.

Но что особенно удивило Бориса — это величественность крепостных стен. Высокие и мощные, они несколькими рядами опоясывали город. Грозно смотрелись его каменные башни.

Глядя на них, Борис спрашивал себя, ужли полки князя Олега ходили на приступ таких стен и сотрясали их? Какую же силу привел он к Царьграду, что император ромеев, устрашенный русичами, выполнил все их требования.

И гордость за силу русичей почувствовал Борис…

А тем часом на ладьях спустили паруса, и на веслах корабли вошли в порт со многими причалами, который кишел большими и малыми кораблями, стоявшими на якорях и под разгрузкой. По бухте сновали юркие лодочки, над морем разносились разноязыкие выкрики.

Стоявший рядом с князем иерей Анастас сказал:

— Я покажу тебе военный флот императора Василия, и ты убедишься, что мощь базилевса несокрушима.

— Ты, иерей, утверждая о мощи, забыл, как князь Олег сломил эту силу. А разве мой отец не приходил на помощь империи?

Не ожидавший такого отпора Корсунянин Анастас не знал, что и возразить. А Борис продолжал:

— Я ведь не раболепствовать в Царьград приплыл, а воочию убедиться в силе славян.

Едва княжеская ладья притерлась бортом к причалу, как ладейщики перекинули трап, и тут же торговые гости киевские приступили к выгрузке товаров.

Смуглые усатые ромеи с осликами дожидались, когда их позовут отвозить тюки. Множество рабов, подгоняемых горластыми надсмотрщиками, босых, в оборванных одеждах, разгружали и загружали прилепившиеся к причалам корабли.

Константинопольский порт, одетый в камень, расположился под самыми стенами. Борис задрал голову, разглядывая зубчатый, с бойницами верх.

Когда караван осликов с товарами русичей стал подниматься в гору к воротам, иерей Анастас заметил:

— Здесь не одни ворота, мы идем к тем, возле которых монастырь Святого Мамонта. Там русский квартал, и мы будем в нем жить до конца лета, до густаря-августа, пока еще не настанет время морского волнения.

Русский княжич ходил по Константинополю, иногда один, но чаще с иереем Анастасом. Борис любовался храмами и соборами, дворцами, где в одном из них жил император Василий.

Площади и улицы замощены плитами и булыжником. Город украшали колонны и мраморные статуи. Шумные торжища поражали обилием товаров, навезенных сюда со всего света.

От площади Августеона начиналась главная улица Константинополя Меса. С северной стороны площади высился над городом храм Святой Софии, а с южной — Большой императорский дворец со множеством зданий, соединенных галереями, переходами, террасами садов.

У дворца находился Ипподром, а напротив — Сенат.

Ночью город светился огнями — горели факелы, жировые плошки, чадило бурое горное масло, добытое из подземных ключей, освещая улицы и площади…

Забрел как-то княжич Борис в район Ликоса, где в трущобах обитала беднота. Княжич не удивился. Разве не так в Киеве, где Гора жила своей жизнью, а слободы своей, где избы ремесленного люда несравнимы с хоромами бояр и дворцом великого князя…

Анастас заметил:

— В этом районе живет беднота, плебс, здесь злачные места, приют бездомных и обитателей харчевен, веселых женщин, какие торгуют своим телом. В смуту отсюда толпы народа выходят, чтобы громить дворцы и хлебные ларьки. Такого Киевская Русь пока не изведала. О, княже, ты не ведаешь, что такое гнев народа, не приведи Бог…

Минула неделя, и Корсунянин привел Бориса к мосту через бухту Золотой Рог. Перед княжичем открылась темно-синяя гладь воды. Борис остановился. Море застыло. Здесь в бухте теснился императорский военный флот. Он бесчислен, дромоны, триремы, хеландии, памфилы. Корабли империи ромеев устрашающе бороздят моря Эгейское и Средиземное, поднимают волну Понта Эвксинского и режут воды моря Мраморного. Здесь в гавани Золотой Рог передыхает только часть могущественного флота империи. Борис думал, этакая армада, а оказалась бессильной против флота русичей князя Олега!.. Однако почему неудачным оказался поход князя Игоря? На пиру у великого князя Владимира Святославовича Борис слышал от гусляра, что в первом походе князя Игоря морская буря развеяла его ладьи по всему морю, разбросала и потопила, а во втором походе ромеи встретили русичей греческим огнем. Горели ладьи, горели люди…

В середине июля, какой на Руси грозником кличут, Борис заметил, что пора и домой, тем паче об этом уже заговаривали киевские купцы, справившиеся со своими торговыми делами.

— Воля твоя, княже, передам ладейщикам, пусть готовятся, — сказал иерей Анастас.

Во дворце на Милии издавна повелось, император начинал день с заслушивания логофета дрома, ведавшего внешней политикой Византийской империи. у В тот день логофет дрома, старый, безбородый евнух со слезящимися глазами, явился к императору с необычным докладом. От многочисленных осведомителей логофету дрома стало известно, в Константинополь приплыл сын великого князя киевского Борис, а с ним иерей Анастас. Логофет дрома медленно брел мимо мраморных колонн дворца, где стены отделаны малахитом, а через большие оконные витражи проникал мягкий свет. Стража распахивала перед логофетом двери, но он даже не замечал этого. Все было привычно, ибо шагал он вот так уже два десятка лет.

Старый евнух служит базилевсу как преданный пес, но еще больше он старается угодить любовнице базилевса, несравненной Зое. Всем известно, Зоя во гневе беспощадна.

Евнух шел медленно, не совсем еще решив, надо ли рассказать императору, о чем ему стало известно.

В зале в высоком кресле из кипариса, отделанном золотом и драгоценными камнями, восседал тот, кто уже при жизни уподобился божественному.

Базилевс был один. В прежние годы в зале толпились вельможи, но император отныне изменил своим привычкам, он выслушивал логофета под пение райских птиц, сидевших в золотых клетках.

— Какие новости в нашей империи? — спросил базилевс, как только логофет дрома приблизился к трону.

— Божественный, в твоем государстве в Малой Азии и на Балканах все спокойно. Могущественная империя живет под твоим мудрым правлением.

— Это и все, что ты хотел сказать мне, логофет дрома?

— Да, несравненный, я не осмеливаюсь беспокоить тебя, божественный, пустыми разговорами.

— О чем они, поведай.

— Божественный, в твоем царственном граде сын великого князя киевского. В патриархии побывал Корсунянин Анастас, духовник княгини Анны.

— Князь скифов Владимир прислал своего сына с посольством?

— Нет, божественный, молодой скиф захотел посетить родину матери.

— Тогда зачем ты мне об этом рассказал?

— Но, несравненный, его мать была твоей сестрой.

Пергаментное лицо императора не дрогнуло.

— Наша любимая сестра Анна скончалась в земле скифов. Владимир взял ее силой, и потому дети князя киевского не ромеи, они скифы.

Накануне отъезда Борис пришел в собор Святой Софии. Он поражал князя своим величием и великолепием, обилием света, напоминавшего синий небесный свод, легкостью мраморных колонн, которые вверху настолько искусно суживались, что создавали иллюзию необычайной высоты храма, резьбой капителей, живописью на потолке и стенах, картинами библейской жизни, иконами, исполненными великими, но безвестными художниками. А над всем этим Христос и крест…

В соборе пахло топленым воском и стояла умиротворяющая тишина.

— В то далекое время, когда я жил в. Константинополе, я часто бывал в этом соборе, — сказал Анастас. — Здесь я впервые услышал голос Бога.

— Ты слышал голос Иисуса Христа?

— Бог триедин: Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой. А сын Божий и есть Иисус Христос… Русичи не совсем очистились от поклонения Перуну. Они не бывали в храмах, подобных этому.

— Но ты запамятовал, иерей, Господь учил, что не в храме молитва, в душе, в чистой душе…

А потом настал день отъезда. При свете факелов русичи спустились по каменным ступеням в порт, по зыбким трапам перешли на ладьи, подняли якоря и налегли на весла.

Одна за другой потянулись ладьи из бухты в открытое море. В рассвете утра в туманной полосе проглядывался Царьград. А Борис подумал, о чем были мысли его матери Анны, когда она расставалась с Константинополем, отправляясь в неведомую и далекую страну Скифь?

Шли, держась берега. С полпути потянула попутка, паруса сытно вздулись, и ладьи бежали весело.

— Будем плыть и ночами, да следите за смотровыми огнями, — сказал Любечанин. — Ино потеряете друг друга.

— Коли так дуть будет, двое-трое суток — и в Корсуни окажемся, — заметил один из ладейщиков.

Иван Любечанин оборвал резко:

— Перуна не озли. То скажешь, когда в бухту войдем.

— Не поминайте идола, язычники, — проворчал иерей Анастас.

Под скрип уключин на ладье затянули:

С других ладей подхватили:

В то утро ничего не предвещало беды, она явилась враз, упал ветер, и обвисли паруса, звенящая тишина застыла над морем. Борис ничего не успел понять, как кормчий прокричал:

— Спускай паруса, на весла! Правь к берегу!

Замолк, а рулевые уже ладьи к берегу повернули. Тут где-то в выси завыл ветер. Закричали ладейщики:

— Верхний идет! Верхний!

— К берегу, к берегу поспешай!

— Сейчас рванет!

И снова всех перекрыл голос Любечанина:

— На волну, держи на волну!

А море уже вздыбилось, хищно вцепилось в ладьи, погнало в разные стороны. Небо почернело, день превратился в ночь.

Иерей опустился на колени, закрестился часто. Борис прошептал:

— Спаси, Господи!

— Услышь мя, Боже, усмири море засветло, — приговаривал рулевой.

Ураган свирепствовал, швырял, не ведая жалости, то поднимет ладью на гребень, то кинет ее ровно в пропасть. Много лет бороздил Любечанин море, но такое случилось с ним во второй раз. Тогда из пяти ладей только и спаслась его одна. А что их ждет сегодня?

И просил кормчий Бога, чтобы не допустил гибели княжича Бориса. Уж как наказывал великий князь:

— Береги, Иван, паче ока сына моего…

Ураган как начался, так и унялся мгновенно. Гнетущая безмолвная тишина навалилась на море.

— Эге-гей! — закричал Иван Любечанин. — Слышите? И ты, Федор, и ты, Нечай, и вы, все мои товарищи!

Но никто не отозвался. И каждый из ладейщиков подумал: «Ужли погибли?» Однако вслух такого не промолвил никто.

— Куда же нас пригнало? — сам себя спросил кормчий. — Здесь станем товарищей дожидаться.

Утро встретили в тревоге. Подул попутный ветер, но Любечанин не велел поднимать паруса. К обеду увидели ладью, а вслед за ней и другую. Только тогда Любечанин сказал:

— Поднимай паруса, даст Бог, остальные сами доберутся, море им ведомо…

К Херсонесу добрались тремя ладьями. Светило солнце, будто и не было того страшного дня. В гавани, защищенной высокими башнями, плавали челны, с рыбацких лодок в плетеных корзинах выгружали на берег улов. Рыба серебрилась, трепыхалась. Любечанин, окинув взглядом гавань, сказал с сожалением:

— Не вижу.

И всем было понятно, о чем он. Зазвенели якорные цепи, и Борис с Анастасом Корсунянином первыми ступили на берег. Отслужив благодарственный молебен, они через кованые железные ворота вошли в город, ходили узкими кривыми улочками мимо мастерских и лавочек ювелиров и резчиков по камню, чоботарей и иных ремесленников. За изгородями домики из ракушечника, обвитые виноградом и плющом. Тяжелые кисти черного и янтарного винограда оттягивали плети.

Молодой княжич и иерей бродили молча, подходили к желтым городским стенам и снова возвращались к торговой площади. Анастас Корсунянин вспоминал то давнее время, когда со стены пустил стрелу в лагерь русичей; а Борис увидел ту Корсунь, какую осаждали полки его отца Владимира Святославовича, пристань и причал, куда сошла Порфирогенита Анна и где ее ожидал будущий муж, великий князь государства, какое римляне именовали Скифией…

Спустя четверо суток ладья княжича вошла в устье Днепра. Широким рукавом потянулся днепровский путь. А по обе стороны его вольно разбросались плавни, где на блюдцах воды в преддверии заморозков начали сколачиваться огромные стаи перелетных птиц. Подчас они накрывали весь водоем.

— Вишь, птица зиму чует, — заметил Иван Любечанин. — Скоро, княже, с Киевом встретишься. Бог даст, пороги минем — и обнимешь великого князя Владимира Святославовича. Он, поди, заждался.

Отчего тоскливо Борису? Это чувство преследовало княжича от самого Константинополя. Тщетно искал он на то ответ. Может, оттого, что свидание с родиной матери всколыхнуло в нем воспоминания о ней? Анна в последние годы стала как бы незримо присутствовать с ним. Борису чудилось ее дыхание рядом с собой, ее шаги.

А может, грусть Бориса еще с того дня, как Глеб отъехал из Киева в Муром? Но ведь он понимал, рано или поздно им с Глебом предстояло расстаться. Вот и Борису по возвращении в Киев надо будет уезжать в Ростов, и эта мысль тревожила его. Покинет Киев и всех, к кому он так привык, хотя Борис знал, на своем княжении все обретет свой смысл. Но на то потребуется время.

Кого из воевод великий князь выделит ему? Спросил у него, но Владимир Святославович усмехнулся:

— Настанет день, тогда и узнаешь, а пока собирайся в Царьград, чать, сам меня о том молил. Я твоему желанию уступил, ибо вижу, любопытство обуревает тебя и рано или поздно оно погонит тя в дорогу. Так пусть это случится при моей жизни. А трудность пути тебе на пользу, лучше своими очами поглядеть, чем только слышать…

Прав был отец, многое из прочитанного Борисом прежде и слышанное от учителя повидал княжич. Убедился он и в надменности ромеев. Иерей Анастас говорил ему:

— Когда ты, княже, очутишься в Константинополе, император Василий пожелает посмотреть на своего племянника, ведь в тебе течет кровь Порфирогениты.

Однако базилевс не захотел признать его. Для божественного и несравненного императора Борис только русич, скиф. Нет, видно, ромеи признают разговор на языке оружия…

Перед началом пути, каким ходили варяги к грекам, а греки к варягам, ладья княжича Бориса приставала к острову, где прежде рос дуб, на котором язычники развешивали жертвоприношения Перуну. Того дуба на острове уже нет, его срубили по приказанию Владимира Святославовича, но вокруг поднялась молодая поросль, и христиане-русичи все еще продолжали ублажать дарами прежнего идола. Иван Любечанин пояснил Борису:

— Мы, княжич, к Господу с молитвой, а к Перуну с подношением. На всяк случай…

Тяжелый и опасный путь через водовороты преодолели уже в студеной воде, и, когда остался позади последний порог, ладейщики вздохнули:

— Теперь дома!

— До первых заморозков успели.

А зима и впрямь близилась, о ней напоминали утренние туманы. Они ложились с рассветом на луга, на Днепр и держались до полудня. Плотный и липкий, он мешал ладейщикам. Паруса не заглатывали ветер, и приходилось идти на веслах. Когда ладейщики увидели Киев и городские укрепления, они вздохнули облегченно.

День едва начался, а епископ Колбергский Рейнберн, худой, выбритый до синевы старик, одетый в черную сутану, уже склонился над листом пергамента. Епископ морщится, и кожа на лбу собирается в складки. Он обмакивает тростниковую палочку в бронзовую чернильницу, аккуратно выводит:

«…С того часа, милостивый король, как по Вашему изъвлению покинул я отчизну и стал проживать в граде Турове святым духовником и наставником при распрекрасной Марысе, дочери Вашей и жене князя Святополка, дела мои и помыслы обращены к тому, чтобы приобщить русского князя к вере нашей латинской, наставить его на путь истинный, любви к Вам и нашему отечеству…»

Рейнберн пожевал тонкие бескровные губы, снова обмакнул тростниковую палочку в чернила:

«…В том многотрудном деле я уповаю на Господа, который укрепляет мой разум и облегчает мне путь к душе князя Святополка…»

Тихо в каморе, только поскрипывает тростниковая палочка по пергаменту да иногда сухо закашляется епископ.

«…А дочь Ваша, любимая Марыся, в истинной вере устойчива и к ней мужа своего склоняет, хотя князь Святополк держит при себе духовника веры греческой пресвитера Иллариона.

Проведал я доподлинно, что тот Илларион к Святополку приставлен князем Владимиром для догляда, ибо нет ему веры от киевского князя».

Епископ затаил дух, рука перестала выписывать значки. Ему показалось, что буквица «о» вдруг ни с того ни с сего подморгнула и насмешливо выпятила губу, ну точь-в-точь как это делает пресвитер Илларион.

— Наваждение! — прошептал Рейнберн, зло сплюнул и нажал на тростниковую палочку.

Чернила брызнули по пергаменту.

— О Езус Мария! — вскрикнул епископ и, отложив перо, заторопился слизнуть чернила языком.

Во рту стало горько. Рейнберн набрал щепотку песка, присыпал написанное и, свернув пергамент в трубочку, кликнул дожидавшегося за дверью молодого монаха:

— Доставишь в руки короля, сын мой!

Монах приподнял сутану, упрятал письмо в складках не первой свежести белья, с поклоном удалился.

Тяжело груженные мажары продвигались южной окраиной степи в направлении Днепра. Стоверстный путь проделали удачно, на печенегов не наскочили, а как к реке выбрались, подсчитали — семь дней брели. Осталось пройти столько же, но теперь берегом Днепра, до бродов.

Сутки делили пополам, первую половину шли, вторую передыхали, давали волам отлежаться. В дороге трижды колеса меняли на мажаре Блуда. Ругали боярина, что наделил старой мажарой.

Еда была на исходе, и питались скудно, натягивали, чтоб до Киева хватило. Сдал Георгий, осунулся, однако когда к котлу садились, свой кусок норовил Ульке подсунуть. Артельные будто того не замечали.

Чем меньше верст оставалось до переправы, тем, казалось, труднее дорога. Но артельные вида не подавали: валка удачная, все покуда живы и соль везут.

Но у Георгия мысли не о соли, в голове Улька. Нравится она ему. Утром просыпается, Улька у котла хлопочет, днем шагает обочь мажары, на Ульку поглядывает. И так день-деньской, а в Киев воротятся, расставаться придется. Задумался Георгий, дозволил бы отец, женился, взял бы Ульку, да разве боярин Блуд позволит сыну иметь такую жену. Вот разве когда Борис на княжение отъедет и Георгия с собой заберет, тогда и Улька с ним будет…

Сладко мечталось отроку, но Ульке о том ни слова, ну как озлится, покажет свой норов.

Листопад месяц давал о себе знать, трава прижухла, лист начал куржавиться. Ночами артельные к костру жались, а когда к бродам добрались, решили в сумерки Днепр не переходить, переправляться поутру.

Последняя ночь на левом берегу, а завтра валка двинется правобережьем к Каневу, к засечной линии.

Спал Георгий чутко, подхватился, едва Улька котел принялась снимать. Помог. Собрались артельные у костра, тут караульный Терентий закричал:

— Печенега зрю, за кустами затаился!

Не успели мужики за мажарами залечь да за оружием — дотянуться, как печенег стрелу пустил, а сам на коня и в степь погнал. Упал Терентий замертво. Окружили его артельные.

— Печенег один гулял, однако нам мешкать нельзя, — сказал Аверкий, — ну как печенег воротится с товарищами, а у нас впереди переправа.

Похоронила валка огородника, подалась на другой берег.

В ту зиму Владимир не стал отправлять Бориса в Ростов, решил — по весне. За то время тиун с боярами с полюдья воротятся, скотница наполнится. Посмотрит, кого из воевод Борису выделить…

Хитрил великий князь. Все это он сам придумал в свое оправдание. И полюдье от Бориса не зависело, и воеводу ему наметил, чем Свенельд не дядька, да и у Бориса борода и усы уже пробиваются. По всему, не захотел Владимир зиму в одиночестве коротать, да и недомогалось ему. Как-то повел Борис разговор о предстоящем отъезде, но Владимир ответил:

— Оно бы пора, да не ко времени хворь моя. Гурген, врач ученый, говорит, ты, князь, на коня не садись до времени, ино с него снимать придется. А ну как ты в Ростов, а какой недруг объявится, кому дружину вести?

Говорил так Владимир, но сам тому не верил — по снегу и морозу печенег не воин, а на Киевскую Русь никто из соседних государей не посягнет. Разве что Болеслав попытается, да и то ежели унюхает, что ослабела Русь. Но такое может случиться, коль сыновья свару между собой затеют. Однако у великого князя силы пока достаточно, чтоб На них узду накинуть…

Когда Владимир так рассуждал, то имел в виду Святополка, и то потому, что за его спиной Болеслав кружил, коварный лях…

Заводил с Владимиром разговор и Свенельд, но великий князь воеводу осадил:

— Не торопи, Свенельд. Да, по правде говоря, и не готов я. Прежде обещал Борису стол ростовский, но ноне терзаюсь. К весне определюсь. А Ростов от него не уйдет!

На подворье боярина Блуда шумно, челядь и холопы суетились Георгий воротился. Дворня отрока любила, веселый и обид никому не чинил. Боярыня Настена вокруг кружила, все расспрошала и как ездил, и что повидал. А стряпуха в поварне девок загоняла — на просторной печи варилось и жарилось, эвон как дите отощало.

Первым делом Георгию баню истопили, в дороге грязью оброс, в речке какое купание…

За стол в трапезной уселись, боярыня с сына глаз не спускает, умиляется, пригож, что надо. А Георгий на еду налегал, все метал, что ни подставляли. Блуд хмыкнул:

— Оголодал, вижу, а поумнел ли?

К концу трапезы сказал, как уже о решенном:

— Что мажару с солью пригнал, не твоя заслуга, Аверкия. По весне свою валку поведешь, да не в четыре мажары, в десяток. Наших холопов с тобой пошлю. Дорога тебе ведома, и ты в той валке старшим будешь, за все с тебя спрос.

Обмерла боярыня, охнула стряпуха. Попыталась Настена попрекнуть мужа, но Блуд по столешнице кулачищем своим железным грохнул:

— Сказываю, не седни, по теплу. И не войте, вижу, Георгий отрок удачливый, да не для меня старается, для себя. От каждой гривны рыла не воротите.

Георгий отцу не возразил, знал его упрямство. Да и когда это еще случится, до весны далеко.

В голове у него мысль родилась, а не удастся ли Аверкия склонить? Георгию не так Аверкий надобен, как Улька, тогда бы совсем хорошо, Улька ему счастье принесет.

После Покрова лег первый снег. На Покрову девки пели:

— Матушка Покрова, покрой землю снежком, а меня женишком…

Не один день бродил Георгий вокруг домишка Аверкия, наконец осмелился. Хозяина в доме не оказалось, а Улька вымешивала тесто. Пахло хмелем, а от печки тянуло теплом. Присел Георгий на скамью у стола, на руки Улькины загляделся. Ловко она хлебы разделывает.

— Проворная ты, Улька.

У самого же иные мысли, жена была бы она ему славная.

— Проворная, сказываешь? К тому меня, Георгий, жизнь заставила. С детства без матери.

Замолчала, прикрыв хлебы холстинкой, чтоб подходили, сама тем временем из печи жар выгребла.

— Аверкий-то где?

— Скоро придет. А ты только к нему? — И посмотрела на Георгия насмешливо, у того даже уши покраснели.

Ответил робко:

— Нет, Улька, и по тебе соскучился, привык за дорогу.

— Только ли? — хмыкнула Улька, вконец смутив отрока.

— Не ожидал, вот уж кто нас порадовал! — Аверкий скинул тулуп и шапку, повесил на колок, вбитый в стену. — Улька, собирай на стол. — И, присев рядом с Георгием, спросил: — С чем пришел, сказывай.

— Отец по теплу валку готовит, меня с ней посылает за старшего.

Аверкий затылок почесал:

— Жадность боярина мне ведома, но чтоб до такого!

Положил руку на стол, нахмурился:

— Вот что, Георгий, я тебя уразумел, ты не случайно ко мне заявился, хочешь меня сманить, так я те седни ничего не отвечу, думать буду.

Пресвитер Варфоломей, повстречав в дворцовых переходах Бориса, сказал:

— Вчерашнего дня навестил я инока Григория, о тебе он, княже, любопытствовал.

— Виновен, учитель, непременно проведаю старца. Поздорову ли инок?

— Скит разросся, нынче в нем уже пятеро. С Божьей помощью да при поддержке великого князя монастырь пещерный появится. Доволен ли ты, побывав в Византии? Не попусту ли время провел?

Борис ответ дал не сразу, подумал:

— Не стану хитрить, учитель, коли скажу, всем доволен. Повидал величие империи, на себе испытал надменность базилевса ромеев. Но коли о мощи Византии речь вести, то у русичей есть больше, чем гордиться, однако базилевс о том забыл. По всему, память у ромеев страдает. Они не токмо дальнюю историю позабыли, но и день вчерашний. Не мешало бы базилевсу Василию память поднапрячь, не кто иной, как великий князь киевский Владимир Святославович не допустил мятежникам выбить трон из-под императора.

Пресвитер улыбку в бороде спрятал:

— Вижу, княже, учению ты достойный, историей овладел, да и в других науках не попусту порты протирал. А сгодился ли те язык ромеев?

— Не только понимал, о чем ромеи говорили, но и сам изъяснялся.

— Похвально, когда наука в пользу…

На следующее утро Борис отправился в скит. Отшельники дорогу расчистили, на пригорке церковку ставили. Старец Григорий встретил Бориса, будто вчера расстались.

— Вишь, княже, старания наши. Это алтарь церкви пещерной, а то, на взгорочке, братия церковь заложила. Молимся и трудимся, княже.

— Ты, отче, намеревался от мирской жизни удалиться, а что зрю?

— Ох-ох, сыне, — вздохнул инок, — не волен человек в пожеланиях своих.

Весь оставшийся день Борис, скинув кафтан, работал вместе с иноками, тесал бревна, подавал брусья. И только к вечеру покинул обитель старца Григория.

С годами великого князя мысли на прошлое перебрасывали. Многое вспоминалось, особенно те лета, какие с Анной прожил. На памяти тот день, когда зашел в опочивальню умирающей Анны, а у ее ложа склонился княжич Глеб. Анна ерошила его волосы, приговаривала:

— Ты, Глебушка, отцу повинуйся, да и братца Бориса держись, вы ведь единоутробные, мною рожденные.

Присел Владимир на край постели, слегка подтолкнул Глеба:

— Ступай, на задворках отроки голубей пугают. Поцеловал жену, спросил:

— Гурген сказывал, новое снадобье те сварил. Не легче?

— Не сразу ведь.

— И то так. Даст Бог, отступит болезнь.

— Уж я ли не молю о том Бога. — И, повременив, спросила: — Отчего ты, великий князь, после смерти Вышеслава в Новгороде не Святополка посадил, а Ярослава? Владимир насупился:

— Не доверяю Святополку, а Ярослав покуда чести не уронил.

— Тогда еще о чем спрошу. Ты, великий князь, моим детям какие столы выделишь?

— Аль они твои только? Они и мои.

Владимир погладил Анну по щеке:

— Не обижу, Порфирогенита. Бориса покуда при себе держать стану, пусть будет у меня рукой правой. Коли же ему стол потребуется, Ростов его вотчиной сделаю. А Глеба в Муром пошлю года через два. Сей город не последний в Киевской Руси. Край лесной, Ока — река рыбная.

Поцеловал Анне руку, поднялся:

— Бориса и Глеба в обиду не дам!

— Верю тебе, Владимир. Когда замуж за тебя шла, боялась, а ныне рада, что ты мне достался…

Умирали сыновья, Вышеслав, Изяслав, ни слезинки не проронил великий князь, а по Анне рыдал, не стыдился. Да и поныне по ней горюет. Уединится, обхватит седые виски ладонями и весь в прошлое удаляется…

Древние мудрецы объясняли влечение мужчины к женщине, а женщины к мужчине как поиск двух половинок тел. И когда они отыскиваются, эта гармония и есть гармония вечной любви.

Владимир убежден, Анна была его половиной.

Задумывался великий князь и о сыновьях. Благодать не в том, что их много, благодать в их послушании и трудолюбии. Но радуют ли Владимира его сыновья? Одна и надежда на Бориса и Глеба.

Годы, годы, и как же они промчались скакуном необъезженным. Владимир и оглянуться не успел, как жизнь на исходе. Не единожды перебирал ее. И чего только в ней не было, и доброго, и злого, а взвесит, будто добрые дела перетягивают. Коли так, то не попусту жизнь прожил.

Но что самому себя судить, великий князь Богу подсуден да еще истории, что скажет люд о его княжении, сумеют ли разобраться в делах и помыслах великого князя киевского, судить судом человеческим?

К Борису у великого князя чувства особые, на него он возлагал надежду издавна, когда увидел неподдельное уважение к юному княжичу киевлян, а на Горе любовь к нему у многих бояр.

У Бориса рано пробудилась тяга к познанию, и оттого он полюбил школу и, едва познав грамотность, пристрастился к чтению. Книги вели его к познанию прошлого, знакомили с историей народов. Варфоломей был достойным учителем, а Борис любознательным учеником. Он старался узнать все, что его интересовало. О древней медицине Борис расспрашивал врача Гургена, оказавшегося в Киеве вместе с Порфирогенитой.

От Гургена Борис услышал о стране Армен, древней земле Аястан, которая хоть и составляет часть государства ромеев, но оттуда империя берет себе военачальников, а случается, и императоров. В подтверждение своих слов Гурген называл базилевса Иоанна Цимисхия.

Гурген поведал Борису, что в горбах Кавказских, где страна Аястан, находится гора Арарат. На той горе нашел пристанище ковчег библейского Ноя.

От Варфоломея у Бориса видение божественности мира. Бог создал все живое, все, что есть на земле и в небесах. Все это дело рук Творца Небесного, говорил Варфоломей. Учитель пояснил Борису, отчего мир разноязык, что это наказание Господа людям за их неуемное самомнение, когда они попытались построить в Вавилоне башню, чтоб взобраться на небо.

На уроках Варфоломей поучал юного княжича, что Господь не любит гордых. Гордыня, говорил учитель, пробуждает самомнение, а человек с чрезмерным самомнением ем теряет разум.

О том Борис вспомнил в Царьграде. Спросил Анастаса:

— По всему видать, базилевс Василий страдает чрез-мерной гордостью, не привела ли она его к потере разума?

— Гордость гордости рознь, может, базилевсу несравненному и божественному та гордость и позволительна, но для иного ромея нет. Вот ты, княжич, упоминал о достойных победах Олега, так эта твоя гордость не чрезмерная, она гордость за государство твое и народ, а ромеи и их базилевс возомнили, что в своем могуществе они вознеслись над всем миром, и Господь наказал их, послав на них русичей князя Олега…

Не злобствования и зависть сеял Варфоломей в душе княжича, а миролюбие, может, оттого Бориса не тянуло на ристалища, где любили проводить время отроки из дружины князя. Потому, отправляя Бориса в империю ромеев, великий князь наказал Анастасу:

— Ты, иерей, на военную историю князя наставляй… И когда Борис возвратился в Киев, Владимир Святославович все еще раздумывал, а удержит ли Борис великокняжескую власть, если ее ему оставить…

Борис отца понимал, но сказать, что не жаждет великого княжения, ему и Ростова достаточно, не мог, это вызвало бы гнев Владимира. И Борис выжидал, когда отец придет к этой мысли.

Ждал и, жалея отца, стал чаще посещать ристалища, принимал участие в военных играх и вскоре ловко владел мечом и копьем, а когда брал в руки лук, то меткостью поражал бывалых воинов. Свенельд однажды заметил Владимиру:

— Из Бориса выйдет достойный князь, ты в нем не сомневайся.

Великий князь даже лицом посветлел:

— Порадовал ты меня, Свенельд. Учи его, учи, ибо великому князю не только мечом рубить, ему полки водить, надобно с разумом ко всему сильным быть и волю свою показывать, ино сомнут.

Похвалил Свенельд Бориса, и Владимир свое удовольствие не скрывал. Может, не ошибся, оставив Бориса в Киеве и быть ему великим князем? Поддержали бы его братья. Глеб Борису верен, а вот Святополк и Ярослав не почнут ли обиды высказывать, да и Мстислав, кто знает, пока молчит, своими заботами занят, а ну как, обуреваемый жаждой власти, пустится киевского стола искать?

Рассуждал Владимир, однако свои молодые года не желал вспоминать, когда шел на Ярополка войной. Но то было давно, и великий князь ищет оправдания своим поступкам, однако их не находит. Владимир вздыхает, он решает, что это Господь наказывает его. Теперь, когда отмеренное ему в этом мире на исходе, он поступил бы по-иному с братом и крови его не пролил бы. Да и Полоцк не разрушил бы, не убил бы князя Рогволода и его сыновей, ужли Рогнеда того стоила? Та Рогнеда, которая его, Владимира, едва не зарезала.

— Господи, что творил, прости мне. Было, все было: и убивал, и насиловал. Сколько жен и наложниц бесчестил, а все от язычества. Ужли не искупил я вины свои, ведь я Русь крестил, к вере истинной народ приобщил, — говаривал великий князь.

В хоромах жарко, и Владимир в белых полотняных портах и такой же белой рубахе, подпоясанной плетеным ремешком.

В горницу вошел Борис. Великий князь взял руку сына, слегка сжал. Но нет той силы, как в прежние лета, и пот одолевает. Сказал:

— Сколько мне жить, одному Богу ведомо, но чую, не так много. Ты же постарайся с братьями ладить, ино они могут против тя заедино подняться. Один Глеб тебе верен… И помни о могуществе Новгорода. Не случайно его Господином величают. Пока ты не окрепнешь на великом княжении, с новгородцами дружбы не теряй.

Кивнул Борис, а сам хотел возразить отцу, сказать, отпусти ты меня княжить в Ростов, тут место Святополка, oн старший брат, он станет великим князем, поуймется и не будет таить зла ни на него, ни на других братьев.

Однако такое вслух вымолвить не осмелился, знал, с отцом спорить бесполезно, спор вызовет его гнев.

— Ты не слышишь меня, сын? — спросил Владимир, заглядывая в глаза Бориса.

Тот встрепенулся:

— Как могу я не слушать, о чем ты речь ведешь? Сомнения одолевают, по мне ли ноша?

— По тебе, сыне, ты ведь багрянородный.

Никогда не слышал Борис, чтобы отец величал его этим именем. Багрянородный, рожденный теми, в чьих жилах течет царская кровь. У него, Бориса, это от матери Анны. Назвав Бориса багрянородным, отец хотел выразить уверенность, что Борису быть великим князем киевским.

Дорога в Таврию обмяла Георгия, куда былая веселость подевалась. Борис даже не узнал его, встретив на торгу. На Георгии корзно теплое, мехом подбитое, шапка кунья, сапоги высокие, зеленые, из мягкой кожи.

— Ты ли, Георгий? — спросил княжич, удивляясь. — Коли б не волос твой рыжий, что из-под шапки выбился, не признал.

Георгий рассмеялся:

— Аль есть еще в Киеве другой рыжий? Мечтал, хоть бороденка иной вырастет, ан тоже красная. — Он провел пятерней по щеке, где едва борода наметилась. — А я вчерашнего дня намерился к те заявиться, сказать, коли княжич забыл меня, то я его нет. Совсем было собрался, да в иное место угодил.

— Это к кому?

— Да к старшему по валке, Аверкию.

— Чего занесло? — полюбопытствовал Борис. — Уж не собираешься ли ты снова в Таврию?

— Угадал. Я, княже, едва на порог, а батюшке моему уже заблажилось на будущее лето валку готовить, а меня за старшего слать.

— Эк, кабы не мои заботы, отправился б и я с тобой.

— Нет, княже, Дикая степь — это те не Царьград. В пути печенежин за каждым бугром, за каждым кустиком таится. Того и гляди, на стрелу наскочишь либо петлю кожаную накинут, как на коня необъезженного.

Друзья шли по торжищу, переговаривались, а вокруг народ толкался, и хоть не так уж людное торжище, а шумное. Особенно крикливо, где пироги и сбитень продавали. Горластые пирожницы на все лады свой товар расхваливали, пироги румяные, духмяные, под самый нос суют, и не хочешь, да не утерпишь.

Съели княжич с боярским сыном по куску, пить захотели. Старик сбитенщик налил им по чаше. Сбитень горячий, на меду и травах, имбирем пахнет. Борис в карман за резаной полез, однако сбитенщик его руку отвел:

— Обижаешь, княжич, с тебя и друга твоего не возьму.

Когда с торжища выбрались, Борис разговор продолжил:

— С Аверкием уговорился?

— Меня, Борис, не столько Аверкий, сколько дочка его Улька завлекла. — И замолчал.

— Аль приглянулась?

— О чем сказывать!

— Вот те и Георгий! Говоришь, к Аверкию ходил.

Покраснел Георгий, лицо по цвету с волосами сравнялось.

— Показал бы ты ее мне.

— Опасаюсь, дорогу мне переступишь, — отшутился Георгий.

— Не бойсь, аль меня не знаешь? Я ведь до девок робок, по всему, мне и жену великий князь искать станет, как и княжение.

— Не забыл ли ты, княже, егда я тебя к баням водил и нас там девки попотчевали крапивой?

— Того не запамятовал, после того угощения мы зады в Днепре остужали.

Оба весело рассмеялись.

— Так ты Ульку покажи, не таи от друга.

— Ладно, княжич, завтра свожу. Да чего там завтра, сейчас и сходим.

— Так уж сразу, — растерялся Борис.

— Нет, княжич, такого уговора не было, напросился, раком не пяться.

На Подвальной улице они остановились. Георгий указал на домишко с двумя малыми оконцами, затянутыми бычьими пузырями.

— Вон и дворец ее, там княгиня проживает. — И потянул Бориса за рукав теплого кафтана.

Увидев гостей, Улька растерялась, однако тут же в себя пришла. Обмахнув холстинкой столешницу, и без того чистую, повернулась к Борису:

— Садись, княжич, вон скамья.

Георгий обиделся:

— Отчего, Улька, одного княжича привечаешь?

— Скамья большая, места и тебе хватит. — Улька улыбнулась. — Я тебя за гостя не считаю, чать, в валке одну кашу ели, а княжич у меня впервой.

— Ладно, чего там… На торжище натоптались, к тебе, Улька, передохнуть завернули.

— Передохнуть, сказываешь? — Улька насмешливо посмотрела на Георгия. — Большой же вы крюк дали. Но уж коли в гости, так снимайте одежды, угощать буду.

Отец вчера, пока Днепр не стал, на тоне побывал, рыбу на соль менял. Рыба в такую пору жир нагуляла.

— Днепр в лед оденется, мы с Борисом на подледный лов отправимся, тогда тебе, Улька, царской рыбы принесем.

— Уж ли? — Улька хитро посмотрела на отрока. — Ты, поди, не знаешь, как и сеть заводить.

— Обижаешь.

— Ладно, наловите, приму, а пока отведайте, какой я испекла.

И достала из печи сазанов. Они отливали жирной розовой корочкой. Выставила их Улька на стол и на Георгия посмотрела.

— А я тя порадую, отец склоняется податься на соляные озера.

— Ну, Улька! — Георгий даже есть перестал. — Значит, вместе будем?

— А коли я в Киеве останусь? — Улька хитро прищуриваясь.

Георгий помрачнел:

— Уж ли всерьез ты?

— Нет, Георгий, отца не брошу, отправится в Таврию, и я за ним.

— Подговаривай, Улька, Аверкия… Э, княжич, не дело, ты уже за вторую рыбину принялся!

— Ешь, княжич, ешь, на друга внимания не обращай, у него язык что помело у печи. Я за дорогу всякого наслышалась.

— Я, Улька, кажется, и рта в дороге не раскрывал.

— Зачем рот, тя по твоим очам все понимала.

Смеркалось, и в доме полумрак. Борис встал из-за стола:

— Пора, Георгий, эвон дотемна засиделись. У тебя, Улька, хорошо, даже время не заметили. Позволь и мне иногда наведываться к тебе в гости.

— Я, княжич, не перечу, гостям завсегда рада.

— Нет, Борис, так не уговаривались, Ульку проведывать только со мной.

Прискакал с засеки порубежной, что на Рось-реке, гонец с известием горестным, воеводу Светозара печенеги убили коварно.

В печали Киев, безутешен великий князь, горюет дружина. Славные богатыри у Владимира Святославовича, доблестные воеводы, с кем Русь оборонял, а когда настал час, Добрыню послал с Ярославом, Илью к Глебу приставил, чтоб пестовал, уму-разуму наставлял, на долю Александра Поповича выпало южный рубеж от степняков оборонять, а Светозар на засечной линии, что за Каневым находилась…

— Как такое случилось? — допытывался Владимир у гонца. — Ужли дрогнула рука у воеводы?

— Нет, великий князь, не дрогнула рука у воеводы Светозара. А случилось все так. Печенеги засаду в степи устроили, а к засеке подъехало их не больше десятка и ну нас подзадоривать, слова обидные выкрикивать. Кинулись мы коней седлать, а воевода уже к печенегам скачет и меч обнажил. Недруги в степь поворотили, а воевода за ними. Тут за бугром они его и укараулили, с полсотни выжидали. Визжат, зло рубятся. Немало их успел уложить Светозар, пока мы подоспели, в сечу ввязались, и все было бы хорошо, не прянь в сторону конь под воеводой. Конь то не его был, его накануне засекся. Прянул конь, а печенег тем воспользовался, достал воеводу копьем, он, на беду, без брони был.

— Тело-то где?

— Верстах в пяти, гридни везут…

Выскочил князь из хором, на коня взметнулся и, пригнувшись под воротней аркой, птицей вылетел из города. Ветер ерошил седые волосы, сушил слезы…

За телегой с телом Светозара Владимир шел, держа коня в поводу. Кто-то из дружинников набросил на великого князя корзно, кто-то коня принял… Владимир ничего этого не замечал, он всматривался в лицо воеводы, и память возвращала в то далекое время, когда пришел Светозар в дружину и сразу выделился из всех удалью…

Похоронили воеводу, собралась дружина на тризну. Три дня и три ночи пили и ели бояре и гридни, не по-христиански, а больше по-язычески поминали воеводу. А в светлых сенях играли гусляры, звенели струны, слагали сказители былины об удалом богатыре, да чтоб в тех былинах на века осталась память о славном защитнике земли Русской — воеводе Светозаре.

На подворье Блуда объявились воры. Первой стряпуха обнаружила. Утром пришла в поварню, ни хлеба, ни пирогов, ко всему гуся, со вчерашнего вечера оставшегося, тоже нет. Поспешила к боярину с жалобой.

— Свои, — заключил Блуд и для острастки велел дать батогов караульным.

Вор затаился, но не прошло и недели, как снова пропажа.

Позвал Блуд тиуна, строго наказал:

— Вора-то излови, ино и тя унесут.

И поймали. Каково же было изумление боярина, когда караульные приволокли к нему колченогого, г — Вона что за кот озорует! — Блуд подошел к холопу и слегка, вполсилы, ударил калеку.

Тот к двери отлетел. Вложи боярин всю силу в кулак, конец бы холопу. Подполз колченогий к Блуду, ноги обнимает, молит, а боярин будто с ним советуется:

— Что с тобой поделать, холоп, в Днепре утопить аль на конюшне засечь?

Колченогий хозяина знал, не шутит, непременно исполнит угрозу. Сейчас кликнет челядь, и последует расправа. И так жалко колченогому себя стало и обидно, ведь не один ел, с Зосимом и Лешко, а ответ одному держать. Признался в том боярину, а сам ноги его не отпускает. Толкнул Блуд калеку:

— Ах, пес смердящий, жидок на расправу, а к лакомому куску тянешься!

— Прости, боярин, отслужу.

— Отслужу, сказываешь? Ладно уж, на сей раз помилую, а как в те потребность будет, призову. О том и товарищам своим, ворам, передай. Чуешь?

Зима в тот год задержалась, и вопреки прошлым годам печенеги, сделав большой переход от низовий Дона, разрушив часть засечной линии, ворвались в земли полян и, разорив их, умчались в Дикую степь. Набег оказался таким неожиданным и стремительным, что из Киева ни один полк не выступил. Великий князь за голову ухватился:

— Руки сложили, воеводы, печенег-де зиму в веже отсиживается, а нони дал нам в рыло. Надобно помнить, конь у печенега неприхотлив и к большим переходам привычен.

Воеводы заговорили:

— Нам в науку.

Свенельд заметил:

— Боняк, не иначе, он.

— Нет, не Боняк, брат его Булан дерзость проявил, — заметили другие воеводы. — Его рук дело. Он этим летом к южному нашему рубежу подкочевывал.

— Все мы повинны, — раздраженно оборвал воевод великий князь, — думаю, та засада на воеводу Светозара не случайна.

Блуд кивнул:

— Дозор печенежский вызнавал, где прорваться…

Покинули воеводы палату, Владимир Святославович Бориса задержал:

— Погоди, сын. Вишь, не бранил я воевод, а потому как постарели они и я тоже. Засечная линия еще князем Олегом строилась, и, сказывают, он ее укреплял, пекся о ней. Мы же мыслим, уняли печенега, о рубеже меньше печься стали, вот и поучили нас степняки. Пора тебе, Борис, в дела вникать. Послал бы тебя вдогон за печенегами, да разве ветер в поле изловишь? Улусников не сыщешь, а людей и коней поморишь.

Подошел к отделанной изразцами печи, приложил ладони:

— Думал, кого на засечную линию послать, поглядеть, какой урон нанесла орда острожкам и полянам. Попервах мыслил Александра. Однако Попович в Переяславле нужнее, решил, отправишься ты, сыне. Кому как не тебе судить о рубеже.

— Я готов, отец, когда велишь?

— Откладывать не стоит, решай, какой десяток дружинников возьмешь с собой, и в дорогу.

Окликнул Бориса, уже покидавшего палату:

— Тиуну велю в полюдье полян помиловать, печенеги дань с них вперед нас отняли.

Кончались теплые дни, и подули холодные ветры. А вскоре начались морозные утра и сорвался первый снег. Он падал на сухую землю, и смерды пребывали в тревоге. Говорили:

— Ужли к неурожаю?

— Когда бы на грязь!

— Аль такого не бывало, и Бог миловал.

— Засечную линию степняки порушили.

— В таком разе кого как не смерда погонят поднимать ее…

За Переяславлем снег повалил крупный и плотный, Борис едва успевал продирать глаза. Гридни, следовавшие рядом, пригнулись к гривам.

Дороги занесло, и ехали наугад. Уж не сбились ли, гадал Борис. Спросил о том проводника с заставы.

— Нет, княже, я ейный острожек с завязанными очами сыщу. Да и чего беспокоишься, вона, чуешь, собаки заливаются. На засеке псы сторожа верные.

Месяц, как Борис ездил от заставы к заставе, и давно убедился, бедна засечная линия людом. Разве только Канев на правом берегу да еще несколько городков второй линии, где обживались семьями надолго, если не навечно…

Вскоре из снежной пелены показался острожек. Подъехавших окликнули, и створки ворот открылись. Отряд вступил в сторожевой городок. Зажглись смоляные факелы, и пока гридни отряхивались и сметали снег с коней, заводили их под широкий навес, задавали корм, Борис вошел в приземистую избу, где топилась печь по-черному, выбрасывая дым через крышу. Скинув, тулуп и шапку с рукавицами, княжич положил их на просушку, а сам подсел к огню. Савелий, старший в острожке, мужик лет сорока, велел кормить гридней, а сам черпаком налил из котла, стоявшего на огне, в миску похлебки с мясом, протянул Борису.

— Ешь, княжич, намедни хлопцы вепря завалили, крупный, пудов на семь попался, тут по камышам, на Трубеже, лежбища часто встречаются. А то все больше зайчатиной промышляем, силками.

Борис пил похлебку, приправленную степной мятой, ел мясо и слушал старшего ратника.

— Ты, княжич, поди, меня не помнишь? Да и откуда, когда тому годков пятнадцать минуло. Прежде я в дружине отца твоего в десятниках хаживал, намеривался даже жениться, девица на Подоле жила. На беду, я хоть и крещение принял, а поклонялся Перуну. Самого-то идола в Днепре утопили, так я на то место приходил, облюбовал дуб и вешал на него дары. И хоть то в потемках проделывал, да прознал иерей Анастас, грек корсунский, и великой княгине нажаловался, а та Владимиру Святославовичу. Великий князь крутостью известен, меня в острожек и определил…

Ладно, княжич, насытился, полезай на полати, отогреешься, поспишь, а к утру разговор о деле поведем, коли он у тебя есть.

Ночь Борис спал крепко, не слышал, как гридни собирались в дорогу. Подхватился княжич, наскоро снегом умылся, вытерся. Сказал десятнику, старшему по острожку:

— Сейчас, Савелий, в Переяславль, а оттуда в Киев. Как мыслишь, чем засечную линию крепить?

— От степняков, княжич, засечной линией не отгородишься, она, какая ноне, не всегда поможет. Надобно острожки ставить почаще да людом их заселять, с семьями, чтоб землю пахали, хлеб растили.

— О том слышал. Засеки на Альте и Трубежу объехал, все об одном и том же разговор ведут.

— Да оно, княже, и для Владимира Святославовича, и воевод его не ново.

— Обживать засечную линию, то так, но где люда наберешь охочего?

— А силком, княжич, толку не будет, народ в бега ударится. Леса на Руси нехоженые, немереные. Тут только, как в Каневе, полюбовно…

Возвратился Борис в Киев, и застучали топоры на засечной линии, зима не помеха. Из дальних и ближних деревень потянулись санные поезда с бревнами и тесом, шли артели строителей, чтоб укреплять старые острожки и ставить новые…

С морозами встал Днепр. Накануне киевляне выволокли на берег по каткам ладьи, чтоб лед днища не повредил, паруса скатанные упрятали в бревенчатый склад, что в порту, тут же и весла сложили. И лежать всей этой оснастке до будущей весны.

А выше по Днепру стоит изба рыбацкая, сказывали, она здесь со времен княгини Ольги. Артель из двух старцев, как только с сетями управлялись. Тоня эта княжеская, где рыбу ловят для князя Владимира и его дружины.

К полудню пришел на тоню Георгий, поставил лыжи к стене, вошел в рыбацкий стан. Артельные сети зашивали, отроку обрадовались:

— Какая нужда погнала тя, боярский сын?

— Просить вас хочу, продайте мне рыбу царскую.

Артельные рассмеялись:

— Ужли, Георгий, ты мыслишь, что она часто ловится? И для какой надобности она тебе? Ужли батюшку свово угостить намерился? Так боярину Блуду и ершей жалко.

Открылся Георгий старикам, те ему посочувствовали:

— Дело не простое, сами молодыми были, хотя о том уже позабыли. Приходи дня через три, глядишь, на твое счастье, попадется…

Накануне Рождества открыла Улька дверь, а на пороге Георгий, на кукане осетра приволок.

— Обещанное тебе, Улька.

— Ужли сам изловил?

Замялся Георгий, а Улька ему:

— Не приму я у тебя рыбу царскую, тяни ее матушке-боярыне.

— Коль не возьмешь, то пусть она тут валяется.

И двор покинул…

А на другое утро подкараулил его Аверкий, дорогу заступил, сказал строго:

— Ты, отрок, Ульку не позорь, ино пойдет по Киеву молва недобрая.

Георгий ужом извивался, оправдывался, а Аверкий ему:

— Был бы с тобой княжич, и ему б высказал…

Два месяца провел Борис в седле, всю сторожевую линию объехал и по правую, и по левую сторону Днепра. Осмотрел засеки и острожки по Роси, и по Альте, и по Трубежу. В Киев возвратился с малым утешением, только и того, что велел ратникам острожки подновить и двойным частоколом огородиться.

Ратники по острожкам на малолюдство жаловались, некого не то в засаду выставить, а и стены оборонять в случае набега. Но кого на границу послать? Жизнь там в постоянных тревогах, и деревнями селиться, хозяйство вести несбыточно, печенеги разорят, а народ в полон угонят.

Одно и оставалось, кликать охотников, да на тех смердов, каких на срок деревни выставляли, вся и надежда.

Еще заметил Борис, во многих острожках не успевают предупредительные шары поджечь, просигналить о набеге степняков, чтобы в Киеве успеть полки к границе выдвинуть.

Время в дороге долгое и утомительное, пока в Киев доехал, мысли прыгали, одна другую сменяли. На ум Георгий пришел. Вспомнил, как к Ульке ходили, сазанов печеных ели. Маленькая, глазастая Улька с волосами, словно на солнце выгоревшими, княжичу не приглянулась, а вот Георгию, надо ж такое, в душу забралась.

Борис, кроме матери и отца да еще Глеба, никого такой любовью, как Георгий Ульку, не любил. Неужли и он, Борис, встретит ту, какая к сердцу прикипит?

Великий князь ему как-то сказал:

— Ты, сын, девок вокруг не видишь? Я в твои лета уже не одну наложницу имел и жениться успел. Однако, коли не женишься год-другой, сам тебе невесту сыщу. А потом и Глеба достану. В мать пошли, коли б я Анну у базилевсов не отнял, так бы и прожила одна в своем дворце на Милии…

Отец о женитьбе речь заводил, а Борис себя спрашивал, намерен ли великий князь послать его в Ростов на княжение? И хоть числится этот город за Борисом, но отец, видимо, намерился держать его при себе, в Киеве…

Глеба вспомнил, он Борису часто на память являлся, прежде-то неразрывны были. Как там Глеб в Муроме прижился, повидаться бы. Отписывал, княжество у него-де богатое, но по деревням язычество сохраняется, нередко волхвы народ смущают, случается такое даже в Муроме. Церквей в земле Муромской мало, да и те, какие есть, пустуют. Борис помнил, как Варфоломей поучал:

— Храм без прихода подобен дому без жильцов…

Последнюю ночь перед Киевом Борис провел в избе старого смерда, у которого было три сына, три невестки и внуков, княжич даже со счета сбился, сколько.

Старик страдал бессонницей, сам не спал и Борису не дал, все на разговор княжича вызывал. Так, сидя, Борис и продремал. Только и запомнил, как старик жаловался на трудное житье. Не успели, говорил старик, свежего хлеба поесть, как боярский тиун с полюдьем наскочил.

Из слов хозяина Борис понял, деревня эта на земле воеводы Блуда и за то ему дань платит.

В полдень следующего дня, перебравшись по льду через Днепр, Борис въехал в Киев.

В половине девятого века началось разделение Западной Церкви и Православной Вселенской. Шли споры по догматам веры и обрядам, по церковному управлению и обычаям, но к единству так и не пришли. Воинственная Католическая Церковь с первых же дней разделения повела наступательную политику, Православная — оборонительную.

Особенно рьяными слугами Папы Римского сделались поляки. Они отличались особым рвением. Может, это объяснялось тем, что Польша была восточным бастионом католицизма, дальше находилась Русь, всего-навсего четверть века как принявшая христианство.

Сделавшись королем польским, Болеслав не только способствовал проникновению через Польшу в Западную Русь католических ксендзов и монахов. Отдавая свою дочь замуж за Святополка, Болеслав приставил к ней папского нунция. Предпринималось все, чтобы через туровского князя повлиять на Православную Церковь, заставить ее принять догматы католицизма. Расчет был на то, что Православная Церковь на Руси еще неустойчива.

Уже тогда в верхах Западной Церкви вынашивались планы побудить киевскую Церковь пойти на Унию, соединиться с западной и признать Палу Римского верховным владыкой двух Церквей.

Нервничает Святополк. После возвращения из Киева дня нет спокойного, будто отовсюду враги к нему тянутся. Накинув на плечи короткую меховую душегрейку, он то и дело подходит к печи, греет руки.

Тихо в хоромах, и только потрескивают березовые дрова да сечет по слюдяному оконцу снежная пороша. С вечера разобралась метель. Она не утихла и к утру.

Поправив сползшую душегрейку, Святополк прошелся к двери, снова подошел к печи. Мрачные мысли одолевали туровского князя. Не было веры ни князю Владимиру, ни братьям. Да и откуда ей, вере той, взяться? Вырос в семье нелюбимым, и княжение ему великий князь выделил не от сердца. Отдать бы Новгород после Вышеслава ему, ан нет, Ярославу достался…

И Святополк меряет ногами опочивальню, трет ладонями виски, говорит себе:

— Только бы на великое княжение сесть, а там всю Русь под себя подомну. — Озирается, словно боится, что кто-то услышит. В темных, глубоко посаженных глазах настороженность.

Неожиданный голос внутри спрашивает его: «А как же Борис, ежели Владимир Святославович оставит его после себя?» И Святополк отвечал: «Я посажу Бориса в Вышгороде, чтоб всегда рядом со мной находился и измены не затаил».

В соседней горнице послышался шум, голоса. Князь испуганно вздрогнул. От страшной мысли лоб покрылся испариной.

«Уж не Владимировы ли люди заявились, убийцы, им подосланные?»

Всю жизнь боялся этого Святополк, каждого подозревал. Особенно когда в Турове поселился. Крикнул, обернувшись к двери:

— Эй, гридни!

На зов князя вбежал стоявший на карауле дружинник. Святополк спросил:

— Чьи голоса я слышу?

Воин положил руку на меч, ответил спокойно:

— То гридни из дозора воротились, спать укладываются.

Князь недовольно проворчал:

— Могли б шуметь поменее.

Спокойствие караульного передалось и Святополку. Он снова заходил по хоромине, потом, опомнившись, бросил гридню:

— Почто стал, не надобен ты мне еси.

Давно не чувствовал себя великий князь так хорошо, как в эти дни. Будто молодые годы вернулись к нему. Было легко и радостно. Владимир знал отчего — сын Борис возвратился.

А накануне ослабели морозы и потеплело. Но до весны было еще далеко, и великий князь назначил время лова. Объявил о том боярам, а ловчим велел места сыскать, зверем богатые.

Широким шагом Владимир вышел из опочивальной и, спустившись с крыльца, принялся растираться снегом. Следом отрок принес льняной рушник. Князь растер лицо и грудь, велел отроку потереть спину.

— Добре, добре, ну-тко, отрок, побей спину, да рук не жалей! А теперь сызнова снегом.

И когда от княжеской спины запаровало, Владимир бросил:

— Будет, этак кожу сдерешь.

Потом вытерся чистым рушником и посмотрел на восток. Небо обещало быть чистым, и солнце всходило ясное, без зарева. «Быть дню безветренному», — подумал Владимир.

И еще радовало великого князя, что Борис сам пожелал поехать на охоту. Владимир расценил это как доброе предзнаменование. Прежде отказывался, как его ни уговаривали.

Ловчие отъехали затемно. Великий князь слышал, как они покинули двор, псари повели свору гончих. Уехали и бояре с отроками, скрипя полозом, укатил санный поезд с провизией и розвальнями для убитой живности. Теперь ступит в стремя князь с сыном. Вот только стряпуха слегка накормит их перед дорогой. Отправляясь на лов, Владимир не любил переедать, с переполненным животом в сон тянуло.

На крыльце показался Борис. Он был готов в дорогу. На нем короткий нагольный тулупчик, поверх, у бедра, длинный меч, а голову прикрывала легкая суконная шапочка, из-под которой выбились волосы.

Владимир залюбовался сыном. Тот поздоровался с отцом. Великий князь кивнул, сказал с улыбкой:

— Денек, сыне, только для лова. Погоди, я оденусь, а ты ступай в поварню, поешь, там Василиса дожидается…

Ели наспех, по куску холодной телятины с хреном, запили горячим молоком. Отрок подвел коней. Владимир велел подседлать ему вороного, старого, верного товарища. В последнее время князь его жалел, и вороного подседлывали редко. Владимир погладил коню шею, сказал Борису:

— Пусть везет своего хозяина как в старые добрые времена.

Вступая в стремя, подумал, уж не в последний ли раз едет он на вороном?

Конь перебирал копытами, пританцовывал, гнул дугой шею, Владимир рукой в рукавице похлопал коня по холке…

Верст десять великий князь с сыном ехали стремя в стремя. В коий раз князь переспрашивал о сторожевой линии, и, к удивлению Бориса, отец знал и помнил многих ратников, какие служили по острожкам. Назвал Борис имя Савелия, и по лицу великого князя пробежала легкая тучка.

— Жив Савелий, старый идолопоклонник. Поди, сказывал, за что в порубежье угодил. А воин отменный. Виновен я перед ним, однако не в том, что на рубеж отправил, а в том, что жениться помешал.

Долго ехали молча, по всему, Владимир вспоминал то время. Дорога тянулась по снежной целине, но вот показался старший ловчий, и охотники свернули в лес. По узкой тропинке поехали гуськом.

Борис держался сразу же за отцом, а ловчий поскакал наперед упредить о приезде князя.

Лес становился все гуще и гуще, ветки оголенных лиственниц в вышине сплелись, и всадники ехали как по коридору. Борис ожидал начала охоты, скоро отец и он станут свои места, старший ловчий протрубит, ему отзовутся рожки загонщиков, залают псы, и зверь побежит. Старший ловчий упредил, на них погонят лосей…

Беда нагрянула нежданно, Борис не успел опомниться, как затрещали ветки и на отца свалилось что-то живое, огромное. Вороной под князем прянул, заржал жалобно, и князь рухнул на землю.

«Падрус», — мелькнула мысль, и Борис, вздыбив коня, выхватил меч. Не ударил, сделал выпад, и меч глубоко вонзился в барса. Отпустив жертву, падрус свалился рядом с князем. Борис спрыгнул с коня, принялся поднимать отца. На помощь подбежали отроки. Когти зверя разорвали плечо, что ножами изрезали корзно. Владимир встал. Ему полили на руки вином, помогли промыть рану. Князь поморщился. Ткнув носком сапога барса, сказал с восхищением:

— Здоров, красавец! — И повернулся к отрокам: — Унесите на сани, знатная добыча. Спасибо, сыне. В молодости тур бодал, медведь ломал, а ныне от падруса едва смерть не принял, кабы не ты, Борис.

— Это Господь вложил в меня силу. Однако не до лова ныне, отец.

— Ты прав, сыне, покачивает меня. — Повернулся к отрокам: — Помогите в седло взобраться. А ты, — сказал ловчему, — передай боярам, пусть в Киев ворочаются…

Ночью не было сна. Врач рану промыл настойкой из трав, приложил сухие листья зверобоя. Оставшись в опочивальной один, Владимир в коий раз вспоминал случившееся, сказал сам себе:

— Не ты ли, Анна, с того света бережешь меня? Говорю так, ибо сын, тобой рожденный, спас меня…

Утром пришел Борис, обнял отца:

— В сенях бояре собрались, беспокоятся.

— Скажи, здоров, завтра встану.

— Вчера владыка Иоанн службу о твоем здравии читал.

Владимир эти слова оставил без ответа. Вздохнул:

— Отныне не охотник я и ловы не для меня. Чую, падрус смерть мне возвестил. И не утешай, сыне, такова жизнь. Я уйду, ты мое место займешь, после тебя — сыновья твои. Одно жалею, что не повидал детей твоих…

А призовет меня Господь на свой суд, поведаю и как жил, и в чем грешен. Одно не ведаю, чего на мне больше, греховного или праведного. Ну да Всевышний рассудит…

У боярина Путши мысли двоятся: Святополку ли служить, Владимиру, поди угадай. Наяву видел, Святополк Владимиру недруг, да с его ли туровской дружиной на киевского князя злоумышлять? Значит, надо к Владимиру льнуть, ко всему князь киевский богат, одарит щедро. Ну ежели туровскому князю польский король поможет и они вдвоем одолеют Владимира? Тогда быть Святополку великим князем киевским…

Гадает Путша и как в думах теряется, так и в делах тайно мечется от одного князя к другому.

Вслух говорит сам себе:

— Не доведи проведать о том Владимиру или Святополку. — И пугается уже одной этой мысли, смахивает рукавом пот со лба.

А в боярской поварне стряпуха жарила и парила с ночи, Путша поесть горазд. Ко всему вышгородские Путшины знакомцы бояре Еловит с Тальцем в гости обещали пожаловать.

Боярская ключница, молодая, румяная, велела столы в трапезной накрывать, а девкам-холопкам гостей потешать. Чад с поварни по всему дому разносится, щекочет Путше ноздри. Принюхался — мясо баранье парят… А это, никак, грибами потянуло, видать, с ночи сухие размачивали, а теперь жарят на сале. Путша доволен, знает ключница, как ему угодить…

Бояре Тальц с Еловитом к обеду пришли, оба росточка малого, сущие поганки высохшие. У Путши за столом засиделись, все плакались, на великого князя жаловались:

— Князь Владимир зазнался, на бояр не глядит, в советчиках у него любимцы — Свенельд, Попович, Светозар, ныне покойный, прибрал Господь, да еще несколько, — прогундосил Тальц.

Еловит поддакивал:

— Нас, бояр, слышать не желает, а то запамятовал, что нас большая дружина, мужи старейшие… Пиры ныне в редкость… Раньше, бывало, нам почет…

— Бориску наперед выставляет, а почто так? Оттого, что сын гречанки.

— Одряхлел князь Владимир, помрет, Святополку в Киеве место, он бы нас, старейших, в чести держал.

— А Блуд-то как? — спросил Путша.

— Воевода хитер, себе на уме, — в один голос сказали оба боярина.

Путша с ними согласен. В один из приездов в Киев повстречался с Блудом, на старость посетовали, о великом князе разговоры повели, вокруг да около, и не понять, то ли ругали его, то ли хвалили, в одном сошлись, после Владимира в Киеве место Святополка, молод Борис…

Проводил Путша гостей, мясистый нос потер, сказал:

— Время-то какое, не ведаешь, к какому берегу прибиться, кому служить.

Между реками Вислой и Вартой — маленький городок Гнезно. С десяток узких мощенных булыжником улиц, площадь торговая, костел, рядом — дворец архиепископа. Гнезно — столица польских королей. В городке мрачный, сложенный из камня, замок. Его ворота, обитые толстым полосовым железом, всегда на запоре. Через наполненный водой широкий ров подъемный мост на цепях. Городок и замок обнесены высокой стеной.

Польское королевство молодое. Двух королей знала польская земля — покойного Мешко и сына его, нынешнего короля Болеслава.

Королю Болеславу лета за полвека перевалили, он тучен и неуклюж, даже на коня с трудом взгромождается…

Запахнув теплый суконный кунтуш* Болеслав, грузно ступая, поднялся по шаткой лестничке в угловую башню замка. Через окна-бойницы видны за крепостной стеной поле и хаты кметей. Снег уже сошел и только кое-где лежал грязными латками. Болеслав поймал себя на мысли, что и отец его Мешко часто искал здесь уединения.

Подумав об этом, он потер ладонью голый подбородок, разгладил пышные поседевшие усы.

Отец! Не он ли был Болеславу примером? Отцу удалось объединить ляшские племена, сделать границами Польского королевства на юге Чехию, на востоке Русь, на севере прусов и поморян, на западе по реке Одру — Германскую империю…

Не раз отец твердил Болеславу: «Нет врага опаснее для нас, ляхов, как германцы».

В поисках союзников отец женился на дочери чешскоro короля Дубравне. От нее и родился Болеслав да еще Владивой. С матерью пришло на польскую землю христианствo латинского обряда. Из Германской империи нахлынули монахи-католики, строятся монастыри, в церковных школах учат на латинском языке. Болеслав не противится этому. Разве монахи не молятся за него и не взывают к смирению?

От села к замку приближалась крытая рогожками груженая телега. Рядом с лошадью шагал кметь. Королю видно, как его лапти по щиколотку тонут в грязи.

И снова мысли Болеслава обращаются в давнее…

После смерти Дубравны отец вывез из монастыря дочь маркграфа Оду. От нее родились еще три сына. Когда же отец умер, Болеслав изгнал мачеху с ее сыновьями из Польши и стал единым королем. Отец, наверное, одобрил бы его. К чему делить королевство на уделы…

Немало пришлось Болеславу повоевать и с чехами. С Русью мир заключил в первый же год своего княжения. Да и как было не сделать этого, когда еще его отец, Машко, был побит Владимиром?

Болеслав дал слово князю Владимиру, что не будет зариться на Червенские города, но слово то трудно держать. Слишком лакомый кусок. Теперь вся надежда на Святополка…

Болеслав мечтает о походе на восток, о расширении королевства от Буга за Червень и Перемышль, но ему мешают германцы. Их император Генрих уже ходил дважды на Польшу. О первой войне Болеславу не хочется и думать. Едва германцы перешли польскую границу, как восстали чехи. Чешский король Ольджих принудил Болеслава отказаться от Чехии.

Но зато, когда император Генрих начал вторую войну, польское войско разбило германцев и заняло земли лужичан и мильчан…

Стемнело. Болеслав не спеша спустился вниз. Здесь его уже поджидал воевода Казимир, недавно назначенный каштеляном. Сухопарый, с черной как смоль, шевелюрой и длинными, отвислыми усами, он сказал отрывисто, резко:

— Воротился жупан из ополья. Не собрал дани и половины. Кмети голодные, мор начался.

— Пся крев! — выругался король и недовольно оборвал каштеляна. — Излишняя жалость к кметям. Жупан тот негоден. Объяви ему об этом, Казимир.

И, не задерживаясь, прошел в просторный зал, где жила королевская стража, верные рыцари-отроки, отцы которых жалованы им, Болеславом, шляхетством и холопами. Минует время, и эта молодшая дружина получит от него лены, построит замки, обзаведется своей небольшой дружиной, кметями, конюхами, ловчими, скотниками. За все это шляхтичи по зову короля обязаны являться к нему на помощь со своей дружиной.

Рыцарский зал примыкает к королевским покоям. Болеслав обошел разбросавшихся на соломе воинов. В углу, у жировой коптилки, несколько рыцарей переговаривались вполголоса. Здесь же навалом лежат броня, мечи.

Миновав бодрствующую у двери стражу, Болеслав вошел в опочивальню, скинул кунтуш и шапку, уселся на мягкое ложе, позвал:

— Эгей!

Приставив к стене копье, рыцарь опустился на колено, расшнуровал сапоги. Разув короля, покинул покои. Оставшись босой, Болеслав долго еще сидел задумчивый. Мысли перекочевали на иное… Нежданно скончалась жена. Оно и печали в том нет, стара и неласкова была. Но вот что Владимир ответит? Давно письмо ему послано… И Рейнберн что-то вестей не подает. А сказывают, Предслава молода да пригожа…

Ко всему отдал бы князь Владимир за дочерью Червенские города, то-то ладно было бы! Ну да станет либо не станет Предслава его женой, а Перемышль да Червень все едино он, король Польши, возьмет на себя. Тогда и Предславой овладеет, но прежде поглядит, так ли уж красива она, как ее расписали, и стоит ли брать ее в жены?..

Такая пора наступит, когда Святополк сядет вместо Владимира великим князем киевским…

Холопка, девчонка проворная, пронеслась по дому вихрем, отыскала боярина, когда тот, удалившись в опочивальную, намерился улечься на лавке передохнуть после обеденной трапезы.

— Боярин-осударь, — зачастила девка, — к те боярин Еловит.

Блуд недовольно поморщился, мала девка, а голосиста.

— Чего орешь, чать, не глухой я. — И уже в адрес Еловита проворчал: — Принесла нелегкая, полежать не дал.

Перебрался из опочивальной в малую горенку. Еловит, скинув шубу в сенях, мелкими шажками вкатился, кивнул:

— По здорову ли, воевода-боярин?

— Твоими молитвами, боярин. Аль стряслось чего, что сон мой послеобеденный нарушил?

— Особого-то и нет, вот разве князь Святополк велел те кланяться.

— Уж ли в Киев приехал, а я того не ведаю?

— В Турове я намедни побывал, нелегкая погнала, поверил сказкам, там-де овес за так дают, ан воротился несолоно хлебавши.

Блуд сделал вид, что поверил Еловиту.

— Так, сказываешь, вспомнил обо мне Святополк, и по какому случаю?

— Сказывал, чтит тя как отца родного.

Усмехнулся воевода:

— Аль он отца помнит?

Еловит руки развел:

— О чем ты, воевода, Владимир пока жив.

— Владимир? Коли так, пускай Владимир.

— На что намекаешь, воевода?

— Я ль намекаю? К слову пришлось, намеки впереди.

— Турова слухи не миновали о хворях Владимира Святославовича.

— Да как им миновать, коли у Владимира столько доброхотов.

— Князь Святополк любопытствует, до сих пор ли гневен на него великий князь? Поспрошай у Блуда, к нему Владимир Святославович благоволит.

— Это с какой стати ему ко мне благую волю выражать? — Блуд брови насупил.

— Мне того неведомо, только ты, воевода, зла на меня не держи, коли вопрос не по нраву.

Блуд хмыкнул:

— Коли, боярин Еловит, сызнова за овсом в Туров отправишься либо кого пошлешь, то князю Святополку передай, что Блуд завсегда услужить ему горазд. И иные бояре Святополка в Киеве рады встретить…

Сказал так Блуд и подумал, уж не совесть ли в нем заговорила, что хотел помочь сыну Ярополка? Однако Блуд не понимал, что такое совесть, христианского учения он не признавал, а Перун не имел жалости. Корысть толкала Блуда, и о конце жизни воевода не задумывался.

Потер глаза воевода, а Еловит продолжая:

— Так оно лучше, воевода, а то я уж твоего зрака испугался. Ну как, думаю, к Владимиру поспешит с оговором?

— Какая мне, Еловит, прибыль? Да коли бы ты и впрямь на великого князя злоумыслил?

— Помилуй Бог, с чего бы? Однако, мыслю, ты, Блуд, не запамятовал, кто старший из сыновей великого князя.

— Мне ль не знавать. Кого бы Владимир ни мостил на киевский стол, а быть по старшинству.

Еловит головой вздернул:

— О том, воевода, князю Святополку и хотелось от тя услышать.

Когда Блуд остался один, ему вдруг сделалось страшно: ну как прознает Владимир о кознях Святополка, схватят его, а тот на бояр покажет, и на Блуда выйдут. Тогда кинут воеводу в поруб, где недругов великого князя держат, и жди смерти лютой.

А Блуд жить хочет. Эвон у него богатства сколько, его на тот свет не возьмешь. И Настена у него в соку. Владыка проповедь читал по Библии, и в ней сказано: жена твоя как плодовитая лоза в доме твоем…

А какой прок с Настены? Что в соку, так только другим на зависть.

И воевода представил, как после его смерти князь Владимир повадится к Настене. Ему ли впервой чужими женами обладать. Блуд от злости зубами заскрежетал. Нет, он великого князя переживет, Перун не допустит, чтобы Владимир глумился над Настеной. Он, великий князь, думает Киев сыну гречанки оставить, ан нет, Блуд с боярами сына Ярополка на великий стол посадит. Пусть Владимир на том свете от гнева и досады корчится.

От такой мысли Блуд удовлетворенно потирал руки, и страх покидал его. Он кликнул девчонку-холопку, сказал ей:

— Мотнись к ключнице, пускай несет вина и груздей, да еще пирог на меду…

Тут же в горенке, выпив ковшик вина хмельного и похрустев грибами солеными, принялся за пирог, и жизнь ему казалась такой же сладкой, как мед, каким пирог, приправлен…

Вспомнил, что вскорости предстоит наряжать валку, начал рассуждать, сколько мажар он пошлет. Мало — прока не будет, много — а вдруг степняки наскочат, урон понесешь?

Однако Георгий удачлив. И воевода решает, пошлет мажар семь, а холопов нарядить, какие постарше, от них в хозяйстве толку уже никакого…

В тот день, когда великий князь отлеживался после неудачной охоты, его навестил митрополит Иоанн. Разговор у них состоялся без бояр.

— Не допустил Господь до беды, — сказал митрополит.

— Не случись рядом Борис, загрыз бы пардус. Митрополит согласился:

— Зверь коварный.

— Случается, человек хищника коварней, — заметил князь. — Чую, владыка, Святополка король ляхов подогревает. Моей смерти Болеслав выжидает.

— Не допусти, сыне, за Болеславом католики, а Святополк неустойчив. Как допустил ты, великий князь, не обратив латинянку в веру греческую, сделать ее женой Святополка?

— Я, владыка святый, вину эту с себя снимаю. То ваша забота, ко всему нунций папский при ней.

— Возлагаю яз надежду на пресвитера Иллариона. Митрополит откинулся в кресле, пронзительным взглядом уставился в князя:

— Яз сыном твоим любуюсь, великий князь. Воистино достойным княжичем наградила тя Порфирогенита.

Владимир довольный. Улыбнулся:

— Годы, с ней прожитые, владыка, поистине дар Божий, мне посланный. И я воздам за них. Ты прав, Борис — сын достойный. Не скрою от тебя, владыка, намерен киевский стол ему оставить. Ты спросишь, отчего нарушу устоявшееся право старшинства? Отвечу твоими словами, владыка, неустойчив Святополк, тем латиняне воспользуются. Коли Ярославу дам, так Новгород себя равным Киеву возомнит, дань платить откажется. А Борис, надеюсь, где умом, где добротой от распрей братьев удержит.

— Мудро рассудил, княжич Борис в вере воспитан. Яз мыслю, Церковь наша ему опорой будет…

На высоком обрывистом берегу узкого рукава, что соединяет море Русское с Сурожским, стоит древний город Тмутаракань. Темнеют крепостные стены, возвышается церковь с тесовым куполом, белые дома посада из ракушечника. В крепости княжьи палаты. К посадским домам вплотную подступили виноградники и сады. В конце посада пристань с большими торговыми ладьями со спущенными парусами, небольшие рыбацкие челны. По берегу на кольях сушатся сети. За Тмутараканью подслеповатые, выбеленные мелом мазанки, крытые морской травой или мелким камышом, а рядом огороженные плетнем огороды. Выселок тянется вдоль Тмутараканского залива.

Издавна селились здесь русы — то броднику край приглянется, то смерда судьба занесет. Жались к морю. Море кормило обильно даже в самый засушливый год.

Ранними веснами ратаи сеяли рожь-ярицу, по осени — сурожь. Оттого и море стали прозывать Сурожским.

А на той, противоположной стороне рукава, на земле Таврии городок Корчев, западная часть княжества Тмутараканского.

Беспокойное княжество у князя Мстислава, хазар сдерживает, отбросил в степь печенегов, одолел касожского князя Редедю…

Считалась с Тмутараканью империя ромеев и ее владения в Таврии — Херсонес.

Наделяя Мстислава этим отдаленным княжеством, Владимир Святославович говорил сыну: «Тмутаракань — южный щит Киевской Руси…»

Докатилось до Тмутаракани известие, великий князь Владимир Святославович намерился оставить Киев Борису. Мстислав понимал, это вызовет неудовольствие братьев. Встретив однажды воеводу Яна Усмошвеца, своего старого наставника, Мстислав сказал:

— Отец еще жив, и судить, прав ли он, не берусь. Но коли братья за стол Киевский начнут тягаться, то я своего не уступлю.

Крепкий, словно дуб вековой, воевода посмотрел в глаза князю:

— С тобой, княже, пришел я на землю Тмутарканскую.

С тобой, Мстислав, водили полки и побеждали, так послушай мой сказ, сказ воина, сед я, и руку мою печенеги познали, еще когда у Переяславля в дружине князя Владимира одолел печенежского богатыря. Ныне кровь братнюю чую. Так не лучше ли вам, сыновья Владимира Красного Солнышка, собраться на съезд да полюбовно споры решить, не обнажая мечей? И еще, о чем прошу, князь Мстислав, ты ведь тоже не юн, не начинай первый, не бери позор на себя…

Дождь монотонно барабанил по тесовой крыше, хлестал в подветренную, сложенную из вековых бревен стену. Ветер налетал рывками, разбивался о княжеский дом.

В пустой трапезной у горящей печи сидит в низком креслице княгиня Марыся. Бледные тонкие черты лица печальны. Из-под полуприкрытых длинных ресниц она следит за шагающим по-журавлиному из угла в угол Святополком. Движения у него быстрые, суетливые, а рот не знает улыбки. Сросшиеся на переносице брови делают князя постоянно суровым. Вот он остановился напротив пресвитера Иллариона, хрипло заговорил:

— В Святом Писании сказывается: позвал Господь Моисея на гору Синайскую и дал ему заповеди, записанные на скрижалях, и дошли они до наших дней. Одна из них гласит: «Не убий!» Так ответствуй, отче, как же вяжется это с деяниями великого князя Владимира? Знаю теперь, что на нем кровь брата его, а моего отца Ярополка!

Черный лохматый Илларион скрестил руки на груди, пророкотал:

— Делами диавола, сын мой. Коли и случилось такое, так во времена идолопоклонства на Руси.

Святополк отскочил, замахал руками:

— Так ли? А заповедь — не желай жены ближнего своего? Князь-то Владимир, Ярополка смерти предав, добро и жену его на себя взял!

— С грехопадением Адама диавол искушает человека. Пресвитер поднял палец. — Ты же, сын мой, прими разумом: плотские наслаждения — суть разврат.

Княгиня Марыся незаметно улыбнулась. В трапезную вошел епископ, откинул мокрый капюшон. Марыся подняла на него глаза, сказала вкрадчиво:

— Рассуди, святой епископ, спор князя с духовником своим. Поп Илларион в злых делах князя Владимира узрел наущение дьявола.

Рейнберн метнул на пресвитера ненавидящий взгляд, заговорил горячо:

— Князь Владимир и вы, кои ему служите, продались диаволу, погрязли во блуде и чревоугодии. Ваши попы греческие жен поимели и о делах мирских боле радеют, нежели Богу служат.

— Мирские дела угодны Богу, — вставил Илларион. — Не для того ли он создал человека во плоти?

— Нет, нет! Вам, грешникам, Господь не уготовал место в чистилище! Вы избрали себе путь в ад. Не ведите же за собой паству неразумную!

Пресвитер Илларион выпятил губы, спросил насмешливо:

— Верую в ад и рай, но есть ли чистилище?

— Есть!

— К чему быть третьему?

— Для тех грешников, коим еще дано искупить вины свои! Ваша греческая вера стоит на ложном толковании Святого Духа.

— Заблудшие во Христе, паства неразумная, — пророкотал Илларион. — Как может Святой Дух исходить от Отца и Сына! Дух Святой исходит от Отца Единого.

— Апостол Петр был первым епископом в Риме. Папа — его преемник и наместник Христа на грешной земле. Вы со своим патриархом отреклись от истины. Проклинаю, проклинаю! — брызгая слюной, выкрикнул Рейнберн и засеменил к выходу.

Вдогон ему Илларион пробасил:

— Христос на кресте страданиями своими спас тя, человече. Молюсь о те терпеливо и усердно, а гнев твой не принимаю.

Княгиня поднялась, проговорила раздраженно:

— Поп Илларион, утомил ты князя, дай роздых ему.

Святополк, молчаливо слушавший перебранку двух попов, согласно кивнул Марысе.

Илларион поклонился с достоинством, напялил черный клобук. Под длинной, до пят, рясой колыхнулся большой живот.

— Не я речь повел первым, княгиня, а латинянин, прости. — И вышел вслед за Рейнберном.

Проводив злым взглядом пресвитера, Марыся повернулась к мужу:

— Поп Илларион не твой духовник, а слуга князю Владимиру! К чему он здесь, в Турове? Что ты молчишь, Святополк, или не князь ты? Так зачем тогда брал в жены дочь короля? А, вижу, ты боишься отца своего, князя Владимира…

— Пустое плетешь, княгиня! — вскинул голову Святополк. — Ведь знаешь, не отец он мне, но что я поделаю против Киева со своей малой дружиной? Отец же твой, король Болеслав, не даст мне свои полки.

— Князь Владимир немощен, умрет, великим князем сядет Борис. А почему не ты? Ты старше всех братьев, тебе и стол киевский принимать. — Марыся подошла к мужу, подняла на него глаза. — На это отец мой полки даст, Изъяви согласие.

— Цена, какую я должен заплатить королю, высока, он требует Червень и Перемышль.

— Делай, как велит тебе мой отец, и ты станешь великим князем.

— Но я не желаю убивать, Марыся, не хочу, чтобы меня называли убийцей!

— Кто заставляет тебя это делать?

— Твой отец, король Болеслав.

— Но ведь ты мнишь себя великим князем, не так ли?

— Но разве я достигну этого через убийство своих братьев?

— Але иное видишь? Кто сядет в Киеве, тот твой враг! Или не Борису великий стол Владимир отдает? Значит, он, твой враг!

— Но я не убью его, Марыся, но дам ему удел и пошлю с ним верных мне воевод. Путшу или Блуда.

Длинное лицо Святополка с залысинами на висках покрылось красными пятнами.

— Однако не время о том речь вести, княгиня, и не так уж немощен великий князь. Стар, верно, но смерть от него далеко бродит. — Святополк насупился. — Третьего дня боярин Путша из Киева воротился, сказывал, Владимир громогласил: «Святополку доверия не имею, к Болеславу он льнет».

— И пусть его, — усмехнулась Марыся. — Не желают тебе добра князь Владимир и братья. Одна я у тебя. — Марыся приподнялась на цыпочки, поцеловала Святополка в холодные губы. — Хочу великой княгиней быть.

Святополк вымолвил глухо:

— Сбудется, Марыся, сбудется, дай час.

Теплая весна щедро согрела киевские холмы, дружно стаял снег, и оголилась земля, отпаровала. Поля смердов ощетинились зеленями, а дожди, обильно выпавшие в мае, развеяли тревогу смердов, что снег, выпавши на сухую землю, грозит неурожаем.

Озимая рожь поднималась на глазах, а сады оделись в листву. На выпаса выгоняли стада…

Борис поднимался рано, едва загоралась заря. Еще дрожала в небе утренняя звезда, а княжич садился на коня и через открывшиеся ворота, что вели к перевозу, рысил к Днепру. Колченогий перевозчик косился вслед молодому княжичу. Перевозчик не Бориса не любил, перевозчик ненавидел всех, кто ходит на собственных ногах, а не елозит задом, как он. Ко всему, княжич Борис молод и пригож.

Княжич миновал множество ладей, частью спущенных на воду, а частью стоявших на катках и ждавших своего чaca… Берегом Днепра добрался до рыбачьего стана, привязал коня к шесту с сетями и присел на выброшенную волнами корягу. Коряга служила старикам скамьей, здесь они по теплу коротали время после зимних холодов. В эту утреннюю пору на тоне никого не было. Оба старика снимали сети, и Борис видел на середине реки их челн.

К старикам Борис привязался еще в юные годы. Бывая здесь, он слушал их рыбацкие истории, ел с ними запеченную в костре рыбу и пил наваристую уху…

Челн пристал к берегу, и старики заговорили:

— Ко времени, княжич, мы тя вспоминали.

— Будто учуял, мы ныне раков наловили, сейчас сварим.

Борис подошел к коню, достал из притороченной к седлу сумы торбочку с солью, отдал рыбакам…

Потом он сидел на берегу, ел сваренных стариками раков, и было ему здесь хорошо и спокойно.

С началом весны Блуд напомнил сыну:

— А не забыл ли ты, Георгий, что за солью ехать? Пора собираться.

Георгий помнил, но ему никак не хотелось вести валку, шагать рядом с мажарой, слышать назойливый скрип колес и ждать печенегов. Он не боялся степняков, авось беда минует, его огорчало, что с валкой не пойдет Улька. В конце зимы заболел Аверкий, думали, конец ему настал, ан оклемался, но для дальней дороги еще не годился…

Выслушал Георгий отца, не стал перечить попусту. Коле Блуду что взбредет в голову, откуда разве что колом вышибить.

Готовился в дорогу основательно, делал так, как прежде Аверкий. Попросил отца пустить с ним человека три помоложе, какие на случай встречи с печенегами помогли бы отбиться, но Блуд отрезал:

— Молодые и здоровые тут нужней…

Валка покинула Киев сразу же после великого праздника Пасхи, Светлого Христова Воскресения. Мажара за мажарой поднялись на пригорок, и, как Аверкий, Георгий оглянулся. Стены Киева, Гора, княжеские палаты и боярские дома, церковь и Подол, ремесленные слободы и улицы, кривые, с вольно разбросанными постройками. Где-то там и Улькин домик.

Перекрестился Георгий и, подражая Аверкию, промолвил:

— Жди нас, Киев.

Вскоре город исчез с глаз. Задумчиво шагал Георгий. Неожиданно его окликнули. Оглянулся, увидел Бориса. Тот догонял валку. Княжич с коня соскочил, обнял товарища:

— Почто не упредил, когда уезжал?

— К чему беспокоить, княжич?

— Аль в дружбе нашей разуверился?

— Как можно. — И обнял Бориса. — Не ведаю, доведется ли свидеться.

— Доведется! В степи поостерегись.

— Прошу тя, княжич, коли Ульку встретишь, передай, пусть меня дожидается, а я о ней каждодневно помнить буду…

Лениво идут волы. Слышны голоса погонщиков.

— Цоб-цобе!

Гнут волы шеи, натирают в ярмах, отгоняют хвостами докучливых слепней и оводов.

Соляной торный шлях, и кем только проложен, Бог знает. Протянулся он от Роси-реки на юг. Весной порастет молодой травой, и волы бредут в ней по колено.

Хорошо в степи в весеннюю пору, в сочной зелени, в краске цветов. Солнце незнойное, греет, но не палит. Шагай себе, дыши травяным настоем, любуйся миром, созданным Творцом. И если бы не опасности, которые каждодневно подстерегают путников, так бы шел и шел Георгий, покуда несли ноги.

Дивился он мудрости и чудесам, какие окружали его.

Все предусмотрел Господь. Куда ни посмотрит Георгий, везде своя жизнь. Вон поднялись над травой воронцы. Они едва распустились, но их розовый цвет уже привлек шмелей и бабочек, порхают, перелетают с одного бутона на другой, вьются над клевером, видно, дразнит медовый дух…

За скрипом колес Георгию не слышно, как звенит степь, он чует это, когда валка останавливалась на ночной отдых и начинали подавать голоса обитатели степи передела, стрепеты, дрофы и иная птица. А в малых дубравах, что разбросаны по степи, свистят в предутренние часы соловьи, рассыпаются трелями.

Взойдет солнце, затрепыхает в выси невидимый жаворонок, и разольется над степью его песня. Движется валка, задержится у одинокого дерева, где из-под корневища пробивается родник, сочится чистый, как слеза, растекается по траве. Припадет Георгий к роднику, напьется, умоется, и холодная вода скинет усталь.

Дивность мира поражала отрока, все ему хотелось познать, но дано ли такое человеку? Господь сотворил человека во плоти, наградил его разумом, но действия человека не всегда угодны Богу. Хотя бы взять разбои печенегов, уж ли они живут по заповедям Господа?

Георгий слаб в заповедях. Науки, каким обучал боярского сына Варфоломей, плохо лезли в его голову. Георгия часто выручал княжич Борис.

Однако годы учебы отрок теперь вспоминал как светлые. Все дни он проводил с Борисом. До обеда просиживали за столом в классе под бдительным оком Варфоломея, бубнили азбуку, читали нараспев, царапали по вощеной дощечке костяной палочкой буквицы, слова разные. А едва учитель отпускал их, как они мчались на Днепр, а зимой, привязав к сапогам коньки, скользили по льду, спускались с горок на санках или строили снежные крепости.

Вспомнил Георгий Киев — и Улька перед глазами, голос ее слышит, смех. И представил Георгий, как возвратится в Киев и явится к ней. Пусть грозится Аверкий, но он поступит по-своему. Интересно, передал княжич его просьбу, чтобы Улька дожидалась, помнила о нем…

Канев встретил валку дождем. Сторожевой городок, укрепленный валом и рвом, частоколом и вышками. Каневское укрепление, каких немного на южном рубеже Киевской Руси, где ратники жили семьями в чистых, выбеленных глиной хатках, вокруг которых росли сады — вишни, яблоки, груши.

В пору, когда валка остановилась на отдых, сады цвели и ровно гудели пчелы. Здесь, в Каневе, что ни двор, своя борть, колоды две-три.

Все казалось мирно у каневцев, однако не всегда. Прорывались печенеги через бедную ратниками засечную линию, разоряли Канев. Но чаще с передовых острожков оповещали огнями, и каневцы отражали степняков. Случалось, печенеги спешили к Киеву и обходили Канев стороной…

В Каневе валка задержалась, каневский кузнец перетянул на одной из мажар ободья, артельные истопили баню, смазали ступицы дегтем от излишнего скрипа и на третий день, покинув городок, выбрались на соляной шлях, нелегкий, опасный…

— Цоб-цобе! — слышала степь.

Переступая клещастыми ногами, волы тянули мажары к бродам.

Из шестидесяти митрополий Константинопольской патриархии Киевская самая обширная, целое государство Русь, но в то же время и самая бедная. Не было у нее своих земель, и жила Церковь Русская с того, что ей великий князь подаст.

Киевская митрополия от времен крещения Руси, и Иоанн — продолжатель дела первых митрополитов Михаила и Леона. Десять лет назад призвал патриарх епископа Иоанна и, посвятив в митрополиты, рукоположил на Киевскую митрополию.

— Неси, — сказал, — слово Божие миру. Вместе с князем Владимиром обращайте язычников в христиан, доводите начатое, стройте храмы, дома Божьи.

Была для Иоанна Русь страной неведомой, но познал, видел, как не все охотно принимали веру христианскую, и еще живы были языческие привычки, вековое подчинение идолу Перуну. И понимал, прав был великий князь, когда намекнул, что русичам трудно уяснить веру через греческий. Сначала обидными показались Иоанну слова Владимира Святославовича, однако потом в душе согласился.

По воскресным дням и на праздники митрополит служил в храме Благовещения, и даже в такую пору люда являлось мало. На Троицу, скинув облачение и оставшись в одной шелка черного рясе, вышел Иоанн из алтаря. Пусто в храме, только княжич Борис у иконы Спасителя. Подозвал его митрополит:

— Отрадно видеть тебя, сыне, здесь, на молитве.

— Тщусь, владыка, в меру ума своего познать суть своего бытия.

Внимательно посмотрел митрополит на княжича.

— Что таишь в душе своей, сыне, поведай, и легче станет.

— Владыка, скрывать мне нечего, сомнения одолевают, так ли живу?

— В чем терзания твои?

— Не ведаю, как поступать. Великий князь удел мне ростовский выделил, ныне же, чую, намерен посадить меня на княжение в Киеве после себя.

— Судьба великого княжения, сыне, беспокоит Владимира Святославовича. Отчего желания отца смущают твою душу?

— Братья мои старшие. Как могу пойти против них?

— Они, сыне, должны покориться воле отца.

— Но вправе ли я, владыка, встать над ними, быть великим князем вместо отца?

— Трудный вопрос, сыне, не ведаю яз, что и ответить. Полагайся на Господа.

— Намерился я челом бить великому князю отпустить меня в Ростов.

Митрополит не долго думал, сказал:

— В твоих словах ответ на вопрос. Положись на разум Господний, яз же, княже, просить стану отца твоего.

За обеденной трапезой Владимир сидел смурый. Борис нe ведал отчего, хотел спросить, да не посмел. Но вот великий князь чашу отодвинул, сказал:

— Владыка со мной речь вел. Ты, говорит, ростовского княжения алчешь. Так ли?

Борис голову опустил. Владимир нахмурился:

— Иное я те готовил, ан ты упорствуешь, хоть с виду и тих. Вздумал в Царьград, настоял. Смиренно вел, но я сдался. Ныне в Ростов заблажал.

Княжич хотел слово вставить, что не желает вражды с братьями, да побоялся, вспылит отец. Только и промолвил:

— Воля твоя…

— Воистину, моя воля, да коли бы ведать, что завтра грядет, отказал, ан со Свенельдом совет держал и порешил: отпущу. Но ведай, коли призову, поспешай немедля. В Киеве на княжение сядешь. Трудно будет, но помни, ты — мой сын любимый.

Замолчал Владимир, а Борис на отца посмотрел. Тот губы поджал, глаза строгие. Выбрался из-за стола, покинул трапезную. От двери бросил коротко:

— После Ивана Купалы с Богом.

Поднял Борис глаза, прошептал:

— Услышал ты меня, Господи, не довели до вражды с братьями, согласия с ними ищу.

А жизнь в Киеве текла своим чередом, утро начиналось, как всегда, со звоном колокола в Благовещенском храме, ударами молотов в кузницах, с криками возчиков, тарахтеньем колес на мостовых, со смехом и визгливой бабьей руганью у колодцев.

К утру затихали караульные на стенах, а вскоре город, оглашался ревом стада, щелканьем бичей и возгласами пастухов.

Днем шумно жил Киев и не стихал до самой ночи.

В воскресный день Борис сказался на торгу. Не потолкаться ради выходил он сюда в коий раз, а в надежде повидать Ульку, наказ Георгия передать. Да Улька, по всему, на торге не бывала. Заметил как-то Аверкия, но не подошел. Вот и нынешний день не появилась Улька. Борис уже домой собрался, как вдруг заметил ее. Улька шла с плетеной корзиной, покрытой холстиной, из рядов с битой птицей. Окликнул ее княжич, Улька повернулась на зов, удивилась:

— Буди здрав, княжич. В коий раз выбралась на торг, и ты здесь. А Георгий валку повел. — Вздохнула.

— Ты, Улька, Георгия жди, так он велел. В час отъезда ни о ком речи не вел, только тя вспоминал.

— Свыклись мы с ним.

— Может, ты и свыклась, да только у Георгия сердце к тебе прикипело.

Будто не слышала этого Улька, подняла глаза на Бориса:

— Я пойду, княжич?

Иногда вспомнит Владимир Святославович, как в Киев из Новгорода пришел, и тех бояр, какие с ним в ту пору были — Илья в Муроме с Глебом, Добрыня у Ярослава, Светозар пал на засечной линии, остались Свенельд да еще Блуд. Потом из младшей дружины перешли Путша, Еловит и другие…

После разговора с Борисом созвал князь Владимир бояр Свенельда с Блудом да еще несколько, и хоть не пир устроил, но угощение знатное, без блюдонош, отроки на стол подавали, не было и гусляров.

Чего только на столе не было: мясо жареное и вареное, рыба всякая, окорока запеченные и холодного копчения, а уж пирогам счета не было.

Пили не вино заморское, а меды хмельные, в бочоночках на цепях закачанные. Разговор вели ровно, говорили как уже о решенном. Владимир поведал о намерении отправить Бориса со Свенельдом в Ростов, печалился о предстоящей разлуке, но таково, утверждал великий князь, желание сына.

Бояре кивали согласно, поддакивали.

— Пора, — говорил Блуд, — иных сыновей совсем в ранние года на княжение посылал.

— Что же, — заметил Свенельд, — я с князем рядом буду, а ты меня знаешь, Владимир Святославович, тем паче Бориса пестовать не надобно, разума у него достаточно.

У Блуда любопытство проснулось:

— А что, Владимир Святославович, ты ведь намеривался Борису киевский стол завещать?

— Мнение свое не изменил, и, ежели смерть учую, Борису присягнете.

— О чем речь, великий князь, не мы ль твои товарищи?

Вернулся Блуд домой, первым делом кликнул девку:

— Мотнись на перевоз к колченогому, пусть хоть из-под земли сыщет мне Лешко, и пусть тот незамедля ко мне явится.

Лешко пришел к вечеру. Посмотрел на него Блуд, рыло воровское, за бородой и космами морды не видать, только глазки, глубоко запавшие, бегают да нос мясистый торчит.

— Ты, вор, слушай и запоминай, в Туров отправишься. Скачи, коня по пути не пропей. В Турове явишься к боярину Путше, челом ударишь, передай, великий князь Бориса отправляет в Ростов Великий, но после себя оставит Киев за сыном гречанки… Как о том скажешь, тут все и забудь, ино навеки память отшибут.

Каждый раз, проходя мимо подворья боярина Блуда, Борис задерживал шаги. Ему все казалось, сейчас появится Георгий. И никуда он не подался, ни за какой солью, а гоняет голубей. Поднимет голову княжич, парит стая, но не Георгием вспугнутая.

Теперь, когда Борису известен день своего отъезда в Ростов, ему особенно жаль, что нет в Киеве Георгия. Уж он-то непременно отправился бы с ним в Ростов, а захотел бы, взял с собой и Ульку.

В тот день, когда Борис наконец-то встретил Ульку и передал ей слова друга, он возвращался домой довольный.

Борис думал, что сыскал-таки Георгий свою любовь. Настанет время — женится Георгий, будет у него свое подворье, своя семья и непременно таков же рыжеголовый отрок, как Георгий…

Мысли на свою жизнь перебросились. К тому времени и у него будут жена и дети. Ужли случится такое, думает княжич, ведь он еще не встречал той девицы, какую бы полюбил. А может, отец найдет ему жену, как Святополку? Привезли Святополку невесту из земли ляхов, а Ярославу у свевов невесту сыскали. А была ли у них любовь?

О том у Бориса разговор с Анастасом случился, на что иерей невозмутимо ответил:

— Стерпится, слюбится…

А еще поговаривали, у Ярослава невеста красоты неописанной, но гордостью обуреваема. Злые языки сказывали, Ингигерда будто бы называла Ярослава хромцом.

Размышлял о том княжич, и хотелось ему, чтобы везли ему невесту из иного государства. Борис хотел, чтоб досталась ему жена по любви, как у Георгия к Ульке…

Проходил Борис мимо подворья воеводы Блуда, воротний мужик колпак войлочный скинул:

— Здрав будь, княжич. Нет молодого боярина, и мимо проходишь?

— Что мне у воеводы без Георгия?

— И то так. Вона и сам Блуд идет, легок на помине.

И мужик отступил за ворота. А воевода уже подошел, отдышался.

— Жарко! — Отер пот.

На Блуде кафтан суконный, шапка низкого меха, порты в легкие сапоги вправлены.

— Не зайдешь ли, княжич? Ты, поди, без Георгия и дорогу к нам позабыл. А мы-то тя любим. Георгий, даст Бог, к морозам вернется, а ты в ту пору в Ростове уже княжить будешь. — Блуд спрятал усмешку в бороде. — Звучит-то как, ростовский князь! — Воевода палец поднял. — Надолго ли?

— О чем речь, боярин?

— О том, сказываю, надолго ли в Ростов отправляешься?

— То как великий князь укажет.

— Воистину. Ярослав отсидел в Ростове, ныне в Новгороде хозяин. Ты же, глядишь, в Киеве на великом княжении окажешься.

— Речь твоя непонятная, воевода. Аль хоронишь великого князя? Так Владимир Святославович еще в теле.

— Помилуй Бог, княжич, я ведь к слову.

— Такие слова мне слышать больно, и я не жду смерти отца.

— Винюсь, не подумавши брякнул. — И разговор перевел: — Так зайдешь?

— Нет, воевода, вдругорядь. Ты же боярыне Настене поклонись. А когда Георгий воротится, пусть в Ростов собирается. Ждать буду.

Направился Борис вверх, в Гору, а Блуд ему в спину посмотрел с угрюмым злорадством:

— Поди, незнамо те, сыну гречанки, доли своей…

На следующее утро припомнился Борису разговор с воеводой и на душе осадок неприятный. Петляет словесами боярин Блуд, нет в них ясности. К чему Ярослава приплел, о великом княжении намекал…

Однако разговор тот Борис в себе оставил, Владимиру о нем не обмолвился..

Недели не минуло, как Лешко подъехал к Турову.

— Эге, — сказал сам себе, — не город Туров, городок…

Оставив позади посад, по бревенчатому мосточку въехал в крепость, где хоромы княжеские бревенчатые, дома боярские, здесь же церковь, недавно поставленная, бревна и потемнеть не успели.

У бояр Путши и Онфима двор с двором сходятся, может, оттого они друг у друга гости частые, то трапезу вместе делят, а иной раз о чем услышат, друг с другом делятся.

В последние годы, особенно когда Святополк из Киева возвратился, разговор к одному поворачивало, кому великое княжение достанется.

Привязал Лешко коня, к крыльцу направился. Тут на него попер ратник в тигелее, копье выставил, орет:

— Прешь куды, рыло волосатое!

Лешко копьем не испугать, он его отвел рукой:

— Сбегай-ка, воин, скажи боярину, из Киева, Блудом послан.

— Так бы сразу, а то на рожон лезешь!

И загрохотал чоботами. Вскоре показался в дверях, рукой махнул:

— Давай заходи!

Пока ратник бегал к боярину, Лешко осмотрелся, подворье — что у Блуда.

Впустили Лешко в горницу. Путша с Онфимом вдвоем пиво пили, яйца, варенные вкрутую, чистили, ели. Переводит Лешко глаза с одного боярина на другого, кто из них хозяин? Путша догадался, рыкнул:

— Чего головой вертишь, сказывай, от него не таюсь!

— Воеводой Блудом послан я.

— С чем прислал боярин?

— Велел Блуд передать, Владимир Бориса хоть и послал в Ростов на княжение, однако киевский стол за ним оставит.

— Все?

— Боле ничего.

— Хм! Коли так, пойди на поварню, стряпуха тя накормит — и в обратную дорогу.

Вышел Лешко, переглянулись бояре.

— Смекаешь? — Путша Онфима за рукав тронул. — Упреждает Блуд, Святополку, дескать, нечего надеяться, Киев Бориске достанется.

— Надобно королю отписать, он Святополка под защиту возьмет.

— Да уж как ни взять. Коли Святополк на великое княжение усядется, Болеславу от того польза немалая.

— Святополк и великого княжения алчет, и страхом одолеваем.

— Страсть князя подогревать надобно.

— То Марыси забота. Одно знаю, без бояр киевских Святополку не видать великого княжения.

— Не столкнуться бы с хромцом, за ним сила новгородская.

— Святополку опередить Ярослава надобно.

— А Борис?

— Что Борис, ему подобру отступиться бы, великий стол по старшинству Святополку принадлежит.

В княжьих хоромах все в хлопотах, княжича Бориса собирали в дорогу. Путь не близок, верст в тысячу преодолеть придется. Решено, тяжелые грузы переправят водой. Из Днепра по Десне, а там волоком в Волгу и до Угличева Поля. Оттуда до Ростова Великого рукой подать, верст пятьдесят. Сам же княжич Борис с дружиной сушей пойдет…

Из Киева выбрались ранним утром, когда погасла утренница и город еще только-только начал пробуждаться.

Первые огородники потянулись на огороды: время прополки и вырывать овощи на продажу.

Начался месяц-грозовик, лету середина. По селам и деревням смердам дохнуть некогда. Доходили озими в наливах, греча в кафтане красовалась, овес поднялся и вот-вот начнет голову гнуть…

Часто по небу мчался Илья Пророк на огненной колеснице, метал стрелы каленые, гремел громом.

— До зажинок дома в Ростове будем, — говорил Свенельд.

А Борису такое слушать непривычно, он все еще не мог свыкнуться, что теперь в Ростове его дом…

Переправились у Любеча, а оттуда, обойдя стороной Чернигов, взяли на Брянск. Несколько раз их накрывали дожди, ливневые, короткие. Обсыхали на ходу, не слезая с седел. Если дело было к вечеру, то разводили костры.

Первые дни в дороге Борис уставал и на ночных привалах спал крепко. Вскоре сон уступил бессоннице, и тогда, лежа на войлочном потнике, пропахшем конским потом, Борис вспоминал отроческие годы и удивлялся, как незаметно промчалось детство. Глеб на память пришел. Год минул, как с братом расстались. Подумал, как в Ростове обживется, непременно в Муроме побывает…

В Муром Глеб добирался иной дорогой, через Путивль на Коломну… Она чуть короче, чем на Ростов Великий, но такая же лесистая, реками перекрытая, край тревожный, малолюдный. В прежние лета при первых князьях причиняли муромчанам беспокойство хазары, булгары, теперь достают печенеги. И хоть редко появляются они здесь, но разор несут.

Стой поры, когда великий князь Владимир не только отражал печенежские набеги на Киев, но и ходил на них в степь, печенеги не появлялись в Муромском краю…

Из муромских земель пришел в Киев в дружину Владимира богатырь Илья Муромчанин. Много лет служил он киевскому князю. Теперь пестует Глеба, наставляет его в делах ратных.

Борис хорошо знал отцовских воевод Илью Муромчанина, Александра Поповича и уж, конечно, Добрыню, который был родным братом Малуши, матери отца, той самой Малуши, ключницы княгини Ольги, какую звали рабыней. Добрыню князь Ярослав оставил в Новгороде пестовать Ярослава.

Несет конь княжича полями, лесами, и мысли его о бескрайности Русской земли.

Велика она, от озера Ладожского, от земли корел и до реки Вычегды на севере, а на юге от Альты-реки и Роси до среднего течения Дона, с востока на запад от могучей Волги до горбов Угорских, все то земля русичей.

Еще своей землей русичи считают все, куда ступает их нога. Вздумает смерд сойти с боярской земли, да не сам, а деревней, и отправляются в поисках лучшей доли в края, доселе неведанные, и теперь где они обоснуются — Русская земля. Собьются в ватаги новгородские ушкуйники и отправляются покорять инородцев. Идут на восток либо на север, где день и ночь спутались, и отныне те края также земля русичей, берут они с нее дань в княжескую скотницу либо в скотницу города, снаряжавшего ушкуйников.

В августе, который на Руси зорничником зовут, издалека увидел Борис Ростов, стены бревенчатые кремлевские, с башнями и стрельницами, церковь и огромное озеро Неро.

Город его княжества.

Ростов Великим стал не сразу. Великим его назовут позже, когда он станет центром Ростово-Суздальской земли. Такое произошло, когда после частых разорений Киевской Руси сначала печенегами, потом половцами и, наконец, татаро-монголами народ уходил на северо-восток Руси, основывал здесь города, подчас называл их именами прежних городов, откуда бежали. Так возник Владимир, Переяславль…

В ту пору, когда князь Борис приехал в Ростов, был этот город чуть больше остальных северо-восточных городов и уж никак не мог сравниться ни с Новгородом, ни с Черниговом, ни с другими городами юго-западной Руси, тем паче с Киевом, какой еще князь Олег назвал матерью городов русских.

Первоначально, сравнивая Ростов с Киевом, Борису город не приглянулся: бревенчатый кремль с башнями, ров и мост через него, хоромы княжеские и дома бояр в кремле и на посаде, кузницы у городских ворот на въезде. В самом городе своя слобода у оружейников, ковавших мечи и копья, боевые топоры и щиты. Тут же мастерские лучников и колчанников, а в самом кремле несколько мастерских умельцев по серебру.

На Чудской улице, где прежде в языческие времена стоял идол Велес — покровитель скота, ростовчане поставили деревянную церковь. Борису рассказывали, что, когда она была готова, ночью ее подожгли и тогда князь Ярослав, княживший в ту пору в Ростове, велел поставить новую.

По приезде в Ростов Борис осмотрел город, ему понравились укрепления. По всему, Ярослав следил за их исправностью, но мостовые уже успели прийти в негодность и требовали ремонта, особенно на торгу.

Взойдя на угловую башню, что у самого озера, Борис долго всматривался в даль. Словно море разлилось Неро, напомнив князю море Русское и то время, когда он плыл в Царьград…

Солнце поднялось в багровом тумане. Слегка подувший ветер очистил небо, и Борис увидел челны рыбаков. Неро щедро кормило ростовчан рыбой. Здесь во множестве водились раки и всякая водоплавающая птица. Она гнездилась по зарослям камышей и у берегов.

Воротившись в хоромы, князь обратил внимание на открытые настежь круглые оконца в свинцовых рамах, чисто обметенные, протертые мокрыми тряпицами стены, ковры на полу. Палаты обрели жилой вид. Вошла дородная стряпуха, скрестила на груди руки:

— Чем, княже, кормить тя?

Борис улыбнулся — так спрашивала его и в Киеве стряпуха. Ответил:

— Я, Матрена, покуда бродил, оголодал, что есть, все мечи.

Стряпуха внесла в горницу посеребренный поднос с уткой жареной, горкой пирожков со свежей капустой и грибами, серебряную чашу с холодным молоком и маленькую чашу с медом и горячим хлебом.

Пока князь ел, стряпуха стояла за его спиной и любовалась, с каким наслаждением он поглощает пищу.

Когда поднос был почти пуст, Борис спросил:

— Спасибо, Матрена, насытился. Ты и Ярослава так кормила?

— И его тоже, — кивнула стряпуха. — Брат твой, княже, особливо рыбу, запеченную в травах, любил.

Едва Матрена горницу покинула, как явился старый горбун, тиун княжеский Матвей Иванович, отчитался, сколько израсходовано прошлогодней дани, сколько уплачено Киеву гривен и что задолжали. Из слов тиуна Борис понял, основную дань в гривнах собирают с мастерового люда и торгового, а еще с продажи пушнины.

Выслушал князь тиуна, намерился отпустить, как тот сказал:

— Княже, на прошлой неделе проезжали через Ростов ушкуйники новгородские, пробирались на Каму и сюда завернули. Угощал я их атамана, и тот похвалялся: люди именитые Господина Великого Новгорода уговариваются Киеву дань не платить и на то брата твоего Ярослава склоняют.

Взволновался Борис, такое добром не кончится. В тот же вечер князь написал Ярославу.

«…Брате, — молил он Ярослава, — уму твоему и ясности преклоняюсь. Наслышан, Новгород намерился отказать Киеву в дани. Ужли так? Не доводи до того, брате. Отец наш, великий князь, на новгородцев войной пойдет, и жестокая кара ждет их…»

Отправив гонца в Новгород после долгих раздумий, Борис сел за письмо в Киев и в нем убедительно просил отца не класть опалу на Ярослава и на новгородцев, «…ино не ведают, что творят…».

Посылал Борис брату грамоты и не знал, что еще с весны нет Ярослава в Новгороде, уплыл новгородский князь к свеям…

С Иванова дня валка тронулась в обратный путь. Не знал Георгий, что в ту самую пору из Киева выехал Борис и его дорога пролегла на Ростов.

Удачной сложилась у Георгия валка, в Таврии пробыли недолго, на сольнице их встретили, вспомнили добрым словом Аверкия, в цене не торговались, и едва волы отдохнули, а ящики с солью установили на мажары, так и потянулись…

Сказывают, дорога домой короче, чем из дома. Так ли, нет, но коли б не подстерегали опасности, и о них каждодневно не думалось. У чумака жизнь в тревогах и заботах.

Неделю шли степью. От жары она выгорала, теряла весенние краски. Нещадно палило солнце, и ночами почти не было прохлады. Земля не успевала остыть, как днем снова набиралась жары. Хотелось пить, но степные речки встречались редко. Одно и спасение — терновник, росший по оврагам. Его кислые, иссиня-темные терпкие ягоды сбивали жажду.

По степным приметам мужики прикидывали, сколько еще до переправы. А там, на том берегу, дорога веселее покажется. Степь запорожская упрется в засечную линию, а за ней каневское укрепление, откуда до Киева рукой подать.

Георгий чоботы на мажару закинул, все легче ногам, идет, насвистывает, и мысли его были далеко, с Улькой. Он думал, что коли и дальше так пойдет, то дней через десяток будет в Киеве и скажет отцу о своем намерении жениться, а коль тот возразит, то они с Улькой уедут к Борису, где тот княжить будет…

На привале, огородившись мажарами, пускали волов в высокий чилиг, любимую воловью траву, варили похлебку, заправленную старым салом, и тогда на всю степь пахло сытно…

Наевшись, Георгий укладывался на траву и едва прикрывал глаза, как снилась ему Улька. И о чем днем думал, то и ночью во сне приходило.

Однажды увидел себя и Ульку, будто они вдвоем едут на мажаре и не соль везут, а какой-то скарб. Улька удивляется:

— Что мы везем, Георгий?

— Аль не ведомо? Уезжаем мы, Улька, к княжичу Борису, А на мажаре всякая утварь.

— А где отец Аверкий?

— Он в Киеве остался…

— Давай и мы останемся.

— Нам нельзя, Улька. Боярин Блуд, отец мой, не велит брать тя в жены.

— Я, Георгий, против воли отцовской не пойду.

Спрыгнув с мажары, она удалилась, а Георгий хочет за ней побежать, да соскочить не может. Собрался крикнуть, голоса нет.

Пробудился Георгий, весь в поту. Обидно ему, отчего Улька ушла?

В то утро как обычно доедали, что осталось с вечера, заложили волов, тронулись. Шагал Георгий, а сам о сне думал, к чему бы такое, что Улька его оставила?

Георгий подумал, где он возьмет телегу и коня, чтоб уехать к Борису, ведь отец не даст, а у Георгия в карманах пусто, чтоб коня купить. И тогда он решает, что пойдет к великому князю, и Владимир Святославович наделит его и лошадью, и легким возком, скажет: «К чему те, Георгий, телега, а на легком возочке вдвоем с невестой докатите к князю Борису…» Еще выделит им великий князь гривны на прожитье…

Очнулся Георгий от раздумий, скрипят колеса мажар, покачивают головами круторогие волы, а вокруг степь и редкие деревья. Кое-где увидится малая дубрава, и тогда так бы хотелось подвернуть туда, упасть в тени, отдохнуть от изнуряющей жары.

Георгий достал из кармана ягоду терновника, бросил в рот, и от кислоты свело скулы. Жажда на время исчезла. Он оглянулся. За мажарой Георгия мажара Еремы. Седой бородатый мужик в латаной рубахе и грязных портах вел волов. Приотстал Георгий:

— О чем задумался, старик?

— Мысли мои, боярин, плутают. О всяком они. И в отрочестве побываю, и как в холопы к воеводе Блуду угодил. За недоимку. Надо бы в бега податься, ан не судьба. Ты вот, отрок, домой вернешься, в бане усталь снимешь и гуляй, не хочу, а у нас с ними, — Ерема на мужиков кивнул, — участь холопья. Худо живется люду, коли не князь, так боярин притесняет. А еще паче тиун лютует.

— А была ли у тебя семья, Ерема?

— Как ей не бывать, была и жена, и дети. Только померли они в моровые лета.

— Да, — промолвил Георгий и разговор перевел. — Надобно передохнуть, Ерема?

— Пора, волы притомились, едва ноги переставляют.

Старик взглянул на небо. Оно чистое, и только впереди, далеко, курчавились облака. Ерема сказал:

— К вечеру быть дождю, собирается, — и указал на облака.

Расположились на отдых. Едва ярма с волов сняли, как собравшиеся в тучу облака начали наползать на валку. Блеснула ветвистая молния, и громыхнул гром. Взгомонились мужики:

— По всему, недолгому быть, ветер разбирается.

— Малый, да все дохнется легче.

— Омоет степь, приголубит.

Ерема сказал:

— Волы от духоты слюной изошли, завтра подъем не ранний.

Георгий с ним согласен, подбились волы, а путь еще не близкий.

Беда с бедой соседствуют, беда беду подпирает.

До брода оставалось совсем близко, как сломалась ось на мажаре. Пока соль перегрузили, ось меняли, заболел дед Гришака, едва дышал. Положили на мажару, тронулись. И версты не проехали, как помер дед. Похоронили, ан новая беда. Она наскочила на валку печенегами. С полсотни степняков, гикая и визжа, налетели, саблями машут. Георгий едва меч обнажил, а мужики за копья и топоры ухватились. Крики и лязг металла понеслись над степью. Краем глаза увидел Георгий, как падают срубленные печенегами мужики. Успел достать Георгий ближнего печенежина, тут второй на него насел, зубы скалит, очи узкие, видно, смешно ему, как его конь рвет отрока, словно собака лютая. Злые кони у степняков. Прежде Георгий о том слышал, но чтобы вот так рвать человека, не мыслил. Там, где не доставала сабля печенега, конь довершал…

Больше Георгий ничего не видел, а когда очнулся, то лежал он поперек седла и едко воняло то ли конским потом, то ли разило от печенега.

До слез обидно Георгию, что в плен угодил. О мужиках подумал — погибла валка. А соль печенеги к себе в улус увезут. Ужли суждено ему влачить рабскую долю? Но он тут же отметает от себя такую мысль, нет, он сбежит. А может, еще кого захватили печенеги? Но нет. На обед степняки устроились у родника. Ели конину вяленую, о чем-то переговаривались, и никто из них не дал не то что поесть, даже воды попить. Так и пролежал отрок, связанный по рукам и ногам. И по тому, что, кроме него, никого больше печенеги не везли с собой, решил, всех печенеги перебили…

Откуда было знать ему, что выжил Ерема. Поднял roлову, когда уже ни печенегов, ни мажар в степи не было. Увидел перебитых товарищей, стал к каждому приглядываться, может, дышит? Но нет, все мертвые. Стащил их в одно место, а рыть землю нечем. Накрыл ветками и, поклонившись, пошел к броду.

Не обошла беда подворье боярина Блуда. Вторые сутки бродил он в беспамятстве по дому, плакала без слез душа.

Никто из холопов не осмеливался попадаться ему на глаза. До крови засекли Ерему, принесшего Блуду горькое известие. Били холопа за то, что не сыскал Георгия, не видел его убитым, а он, может, лежал где-то израненный и помощи ждал…

Немало видел воевода смертей и сам мечом нес ее, но чтобы узнать о смерти собственного сына…

Взлохмачен Блуд, борода не ухожена, в одних портах, без рубахи, босой переходил из горницы в горницу, и все, думы его о сыне. Не верится ему, что нет больше Георгия, И он начинает склоняться к мысли, что не погиб Георгий, а взяли его печенеги в полон. А если так, то убежит он, не таков Георгий, чтобы мириться с неволей…

Выла на весь дом боярыня Настена. Забилась в свою опочивальню, простоволосая, опухшая от крика, и никто не мог утешить ее. Боярыне свет не мил.

Толкнув дверь, забрел в опочивальную Блуд, заорал:

— Цыц, Настена, уймись. Кто видел его убитым? В полоне он. Георгий расторопный, сбежит.

Уселся боярин рядом с женой, теперь и сам поверивший, что жив Георгий, а что мажары и волов потерял, то их не воротишь.

Лето на осень повернуло. Уже не было солнцепека, а по озерным блюдцам, по лесам начали сбиваться в стаи перелетные птицы. Выпадали мелкие дожди, а по сосняку, ельнику и в дубняке целыми семьями полез белый гриб, тугой, мясистый, коротконогий. А меж берез и осин, словно невесты на выданье, водили хороводы подберезовики и подосиновики. Леса манили грибников.

Грибами в тот год запаслись в обилии, их сушили и мочили, а грузди солили целыми бочонками.

Потом вернулись теплые, солнечные дни, и в небе понесло серебряные нити паутины. Они цеплялись за ветки, избы, и тут же паучки хлопотливо начали плести свои липкие сети.

В один из таких погожих дней Глеб, едва выбравшись за городские ворота, повстречал охотника. Обвешанный дичью, он, видимо умаявшись от долгого хождения, передыхал, сидя на сваленном дереве.

Князь присел рядом:

— К чему настрелил столько?

Опираясь на лук, охотник ответил:

— У меня, княже, едоков не счесть. Что не съедим, закоптим впрок, зима подберет, а еще волхву жертву поднесу. Да еще попу дам. Поп за нас молится, а волхв идола просит, чтоб напасть не насылал.

Глеб наслышан с той поры, как в Муроме живет, в лесах здешних немало кудесников убежище нашли. К князю приходил муромский пресвитер Исидор, жаловался, люд храм не посещает, волхвам верит, уж как он с амвона ни вещал, по избам ходил, уговаривал, ан нет, к кудесникам тянутся.

Глеб с боярами совет держал, как люд к христианству повернуть?

Бояре головами кивали, однако сетовали, волхвы-де прибежище в лесах нашли, не станем же против них ратников посылать? А Илья Муромчанин рукой махнул:

— Не хлопочись, княже, сколь помню, волхвы в Муроме завсегда в почете пребывали, даст Бог, одумаются муромчане, к вере повернут. Коли же силой народ ломить станешь, волхвов истреблять, люд к ним еще боле потянется.

Глеб с Ильей согласен, народ поймет, в чем истина.

Этот разговор князь припомнил, встретившись с охотником, спросил:

— Часто ль видишь кудесника?

— Случается. Да ты пойди вон той дорожкой, она тя и приведет к озеру, а близ него поляна, на ней валунами выложен жертвенник. Там и волхв. Верно, он и сей часец костер жжет.

— Требище идольское?

— То, княже, как понимать, а я не хочу ни Бога, ни Перуна гневить. Настрелил дичи, всем хватит, завалю вепря либо оленя, поделюсь.

Охотник поднялся:

— Пойду я, княже, да и с тобой все переговорено.

И ушел, а Глеб решил непременно побывать у кудесника, послушать, к чему он люд склоняет…

В Муроме князя ждало известие, в Ростове Борис на княжение сел…

Неделю спустя, оставив в Муроме воеводу Илью, Глеб отправился в Ростов.

Дорога пролегала через Владимир. В то время городок этот числился в малых, как и все другие в Зелесской земле, и только через полторы сотни лет, когда князья владимирские получат от золотоордынского хана ярлык на великое княжение, начнется расцвет Владимира.

Был город основан киевским князем Владимиром Святославовичем, когда ходил он в землю словенскую, и назвал его своим именем. Городок был мал, его обнесли стенами и рвом, срубили церковь Богородицы, а в Клязьме-реке люд крестили…

К исходу второго дня Глеб въехал во Владимир. Отстоял вечерню и, переночевав, отправился дальше.

Много ли знают русичи о степи? Было им известно, что перерезают ее Днепр и Дон, а текут те реки в моря, за которыми страна Византия. В степи живут кочевники, и неведомо, где они поставят свои вежи. Печенеги воинственны и живут разбоем. Они многочисленны, богаты скотом и совершают неожиданные набеги. Прорвутся через рубеж, промчатся ураганом по Киевской Руси и, пограбив, уйдут, угоняя полон. А в степи растекутся по улусам, и ищи их…

В прошлые лета, когда был Владимир Святославович моложе и на здоровье не жаловался, ходил он в степь и достал печенегов. Присмирели на время ханы. Но, видимо, слухи о болезни киевского князя достигли степи, и печенеги снова зашевелились…

Улус, в который привезли Георгия, поставил свои вежи у крутого берега северной стороны Сурожского моря. Заслышав топот копыт, навстречу всадникам кинулась свора собак, но, учуяв своих, убежала.

Георгия сбросили посреди улуса, его окружила детвора, дергали за одежды, плевали, кривлялись, норовили палкой зацепить. На них прикрикнул хозяин Георгия, одноглазый печенег, отвел пленника в сарай, запер. В щели пробивал свет, и Георгий осмотрелся. Увидел в углу ворох травы, присел. Им овладели думы. Чего больше всего боялся, то и случилось, он пленник. Но тут же Георгий отогнал эту мысль, он непременно убежит, но прежде осмотрится, припасет какой-никакой еды, а перво-наперво собак к себе приручит, чтоб в ночь побега лай не подняли.

С нетерпением ждал Борис приезда брата. А когда с дальней заставы уведомили, что муромский князь уже на земле Ростовской, Борис выехал ему навстречу. Далеко за городом спешился, прохаживался, всматривался в даль. Мысленно разговаривал с Глебом и не заметил, как из-за леса показались всадники.

— Княже! — воскликнул гридин. — Гляди!

Тут и Борис увидел, как к нему скачет Глеб, на ходу спрыгнул с коня, бросил поводья, подбежал. Братья обнялись, долго стояли молча. Но вот Борис оторвался, промолвил:

— Брате, вырос-то как! Все казался мне маленьким, а ты вона какой. В плечах раздался, и борода пробивается.

— И ты, Борис, не тот. Ноне еще больше на мать похож. Ликом в нее удался. Особенно когда улыбаешься.

— А я, брате, подумал, ты-то на отца смахиваешь, подбородок крутой, брови нависают, и очи насквозь пронзают. Прежде говаривали, мы с тобой схожие, ан время по-своему распорядилось.

Борис рассмеялся, а Глеб спросил:

— Ты чего?

— Подумал, мы с тобой друг друга разглядываем, а нас трапезная дожидается. Ну-тко по коням.

— Э нет, перво-наперво не трапезная, а баня с дороги… Поведай, как отец?

— О том не на ходу, за столом…

Сидели в трапезной при свечах. Давно уже насытились И теперь только разговаривали. Плавился воск, стекал в серебряные плошки. Время за полночь перевалило, а братья все еще продолжали говорить. Будто обо всем переговорили, но Борис все еще к главному не подступил. Все размышлял, а надо ли знать Глебу, что его терзает. Вдруг да брат не так истолкует. Однако решился:

— Ведомы мне мысли отца нашего, и оттого сомнения меня гложат. Выслушай, Глеб, и совет подай.

У Глеба глаза удивленные, а Борис рассказывал:

— Пришло отцу в голову после себя оставить киевское княжение за мной.

— Так в чем твои сомнения, брате?

— Погоди, Глеб, до конца выслушай. — Борис потер подбородок. — Есть суд Божий и право старшего, а Святополк старший из нас, братьев.

— Но есть, Борис, воля отца. Видно, сомневается он в Святополке, его ляхи обсели.

— Так ли? Я же по-иному мыслю. Сядет Святополк на великое княжение, и отступится он от Болеслава. Вражды меж нами не будет. Я, Глеб, великого княжения не ищу, мне и Ростова достаточно. Совета твоего выслушать хочу.

В трапезной надолго установилась тишина. Наконец Глеб положил ладонь Борису на руку, заговорил:

— Не судья я, Борис, воли отцовской. Сядешь ты на великое княжение, почитать тя буду, Святополк ли, перечить не стану.

— Так как мне поступить, брате? На распутье я. Давай вдвоем удумаем; одна голова хорошо, а две — лучше.

— Оно так, но вспомнил я, как учитель наш Варфоломей говаривал, утро вечера мудренее. Пусть долго живет наш отец, великий князь Владимир Святославович, а когда время его настанет на суд Господний явиться, мы, его сыновья, съедемся и полюбовно решим, кому в Киеве сидеть.

Борис пожал руку Глеба:

— Вот и сказал ты свое слово, брате, теперь бы голос Ярослава и Мстислава услышать.

Вернулся Глеб в Муром и едва с коня сошел, как к нему с вестью огорчительной — воевода Илья заболел тяжко.

Жил Муромец в пристройке княжеского дома, и Глеб поспешил к воеводе. Увидев князя, тот попытался подняться, но тут же опустил голову на подушку. Глеб присел рядом, положил руку воеводе на грудь.

— Занедужил, Илья Муромчанин? Что лекарь сказывает?

Усмехнулся воевода:

— О чем речь, княже, аль есть лекарство от старости? Болезнь временная, седня есть, завтра милует, а года назад не воротишь.

— Те, Илья, жить да жить надобно, великий князь тебя ко мне не токмо воеводой приставил, ты мне и наставник, и вместо отца.

— Не запамятовал я наказ Владимира Святославовича, да над нами Господь, и мы под его зорким оком ходим… Прежде чем жизнь моя оборвется, выслушай, княже, сказ мой. Честь я свою берег и воином был, сраму не имел. Здесь, в Муроме, приглядываться начал к боярину Горясеру, не нравится он мне, нечисто у него на душе, по очам примечаю.

— Полно, воевода, Горясер как и все бояре.

— Дай-то Бог. Ты, Глеб, великому князю передай, я ему благодарен, что в Муром меня послал, и умру я в родном краю, в земле отчей лягу. — Дыхание перевел. — А теперь уходи, княже, не хочу, чтоб видел кто, как Илья Муромчанин смерть встретил.

Смерд пахал землю, он шел за ралом, налегая на него. Иногда останавливался, отирал пот рукавом, и тогда останавливалась и лошадь, тяжело поводила боками. Ратай покрикивал:

— Тяни, каурый!

И конь, надрываясь, тащил рало. Соха не резала, рвала поросшую корневищами трав землю.

Который день пашет смерд поле, а ему еще предстоит заборонить его, бросить зерно, чтоб успела рожь подняться до снега.

Мужик худой, жилистый, из-под посконной рубахи выпирают лопатки, голову прикрывает войлочный колпак, а на ногах разбитые лапти.

От усталости конь едва брел, и также уныло плелся смерд. Подбадривая себя, иногда мурлыкал песню, и она — о невеселой жизни.

В конце поля сосна, и смерд решает, когда сравняется с деревом, то непременно устроит коню и себе отдых, ино так можно загубить лошадку.

У сосны мужик остановился, вынес соху из борозды, пустил коня на выпас и только потом снял с дерева узелок, принялся за трапезу. Она у него всегда одна и та же: хлеб, луковица и сало, нарезанное мелкими кусками. Тут же стоял кувшин с квасом.

Едва смерд за еду принялся, как застучали копыта и подъехал князь. Остановился, поздоровался.

— Нет ли чего испить?

Мужик подал кувшин. Борис соскочил, сделал несколько глотков и, вытирая губы, сказал:

— Отменный квас.

— На меду. Нонешним летом дважды пчелы роились. Да ты, княже, присаживайся, в ногах правды нет.

Борис забросил поводья на сук, присел.

— Раздели со мной трапезу, княже. Она хоть и не такая, какой тя стряпуха твоя кормит, зато сытная.

Мужик разломил хлеб, положил на него луковицу, ломтями нарезанное сало, протянул князю. Ел Борис, сам на смерда смотрел. Не стар мужик, но борода уже с сединой. Спросил:

— Зовут-то тебя как?

— Ратибором, княже.

— Давно это поле пашешь?

— Третье лето минуло.

— Родит-то как?

— А ты, княже, хлеб с этого поля ешь.

— Семья большая?

— Как те сказать, коли по душам, немалая, семь девок, а мужиков один я. Все сына ждал, а одни бабы шли. Пора замуж отдавать, а где парней сыщешь, деревня наша бабья.

Смерд стряхнул крошки в ладонь, отправил в рот.

— Ну, княже, передохнули мы с каурым — и за дело пора.

— Взялся бы я тебе в подмогу, Ратибор, да умения нет.

— Нет, княже, всякий ест от трудов своих.

И, понукая коня, смерд налег на соху.

Рысит Борис, со смердом мысленно разговор продолжая. Сказывал Ратибор, удел мужика землю поднимать, холить, а гридня — покой ее оберегать, князю — дружину водить, казну приумножать, суд вершить…

Множество забот у князя, тем паче у великого. Справится ли он, коли сядет на стол киевский, как несет эту нелегкую ношу его отец Владимир Святославович?

Борис даже позавидовал Ратибору, у него труд хоть и изнуряющий, да заботы его одного касаются, еще семьи его, а на великом князе государство лежит. Наскочат печенеги — великий князь в ответе, не уберег рубеж, ляхи зашевелятся — полки посылай, князья удельные свару затеют — усмиряй… А еще хуже, ежели постигает государство недород и мор. Не он, князь, за то в ответе, то кара Всевышнего, а на великого князя люд уповает.

И в коий раз задает Борис себе вопрос, готов ли он взять на себя ношу великого князя, наделен ли для того мудростью?

Мысли одолевают, не от любви ль чрезмерной к нему, Борису, отец пожелал видеть его князем киевским? Соразмерил ли возможности сына?

Возражал Борис, да у Владимира один ответ: «Разумом ты не обижен, а добротой своей злобствования братьев смиришь».

Но разве одного этого достаточно, чтобы принять на себя такое государство, как Киевская Русь?

Спросил бы кто у Бориса, зачем и куда уезжает из города, он бы ответил, что ищет в уединении ответ на мучивший его вопрос…

Встретился с Глебом, совет его принял, но теперь сызнова спрашивал себя, коли соберутся, решат ли полюбовно, не пойдут ли войной друг на друга, не последует ли распря кровавая, как некогда после смерти деда Бориса, Святослава Игоревича?

Волхв жег костер. Волхв был одинок и сидел у костра сутулясь. В прежние лета, когда Перун был великим божеством русов, жертвенные костры горели на площадях городов. Жгли шесть костров, а у седьмого вершил требище старший волхв…

Теперь волхвы разбрелись, но в муромских лесах их еще немало. Однако здесь, под городом, кудесник Мал остался в одиночестве.

Мал протянул руки к огню, вниз ладонями, и когда от жары ему сделалось невмоготу, он затрясся всем телом, ударил в бубен, забормотал что-то невнятно и вдруг упал, задергал ногами. Спрятавшись за кустами, Глеб наблюдал за волхвом. Вот волхв вскочил и, приплясывая, заголосил. Потом замолк и, нюхая воздух, ровно собака, вскричал:

— Перун, вижу и слышу, неверящий в тебя явился на капище! Ты позволил ему? Князь, Перун допустил тебя!

Удивился Глеб, вышел из укрытия, сказал:

— Я не принес Перуну жертвы, но я дам те, кудесник, гривну, если ты ответишь, откуда узнал, что я рядом?

— От Перуна! Ты видел и слышал, как я разговаривал с ним. Скажи, что привело тебя, князь, к богу нашему?

— Я пришел к тебе, кудесник, чтобы спросить, зачем вы, волхвы, народ смущаете?

— Ты, князь, говоришь, сам не разумея, что нельзя вырастить зерно, если оно не посеяно.

— Но вы сеете и намерены пожать всходы языческие.

— И снова, князь, уста твои изрыгают непотребное. Если зерно, брошенное в землю, пустое, сколько его ни поливай, не взойдет.

— Я не спорить к тебе, кудесник, явился, у меня един Бог, и коли вы, волхвы, и вперед будете люд смущать, я нашлю на вас дружину.

— О, княже, ты молод, и речь твоя незрелого мужа. Но я вижу, тебя ждет карающий бог Перун.

Глеб рассмеялся, что мог поделать с ним деревянный истукан, какого сбросили с днепровской кручи?

— Не стращай меня, кудесник, а прислушайся к моим словам. Уймитесь, коли жизнь вам дорога.

Глеб повернулся — чтобы уйти. Волхв окликнул:

— Не боишься ли ты, князь, что Перун моей рукой вонзит тебе нож в спину?

— Нет, кудесник, Перун злобный, но ужли он еще и подлый?

Вот и осень позади. С первыми морозами оголились лиственные, лишь зеленела хвоя. В лесу стало светлее, стало видно далеко, слышалось гулко.

Ждали снега. Ладили сани. За поварней росла гора поленьев, свозили дрова телегами.

В одной рубахе с распахнутым воротом Глеб вышел из опочивальни в горенку умытый, причесанный. Молодая ядреная холопка кинула на князя бесстыжий взгляд, но Глеб не заметил. Вильнув задом, девка удалилась, а князь уселся на скамью, оббитую темным бархатом. Вчерашним днем он сидел на ней с пресвитером и рассказывал о встрече с волхвом. Исидор слушал, хмурился. Потом сказал:

— Не словом увещевать язычников, мечом карать.

Глеб пресвитеру не возразил, в коий раз помянул ум покойного воеводы Ильи. С уходом из жизни Ильи Муромчанина одиноко сделалось князю, будто осиротел он.

Жизнь в Муроме снова показалась ему такой же, как в первые дни, когда приехал. Глухомань муромская под стать лесам вековечным, и сам город мрачный, срубленный тяжело, будто одним взмахом топора, не такой светлый, как Киев.

Но Глеб понимал, это пройдет, и такое чувство оттого, что не стало рядом воеводы Ильи… Теперь к этому надо привыкать ему, князю муромскому. Советники у него бояре муромские, а дружина его опора. Неподалеку, в Ростове, брат Борис, и коли невмоготу станет, подставят плечо друг другу…

Вспомнил, как в последние часы Илья имя Горясера упоминал. Отчего не давал он веры боярину? Чем Горясер не приглянулся ему? А все оттого, думал Глеб, что воевода любил его, князя, как родного сына, оберегал…

Однако Глеб все-таки решил приглядеться к боярину Горясеру, ну как есть в словах Ильи Муромчанина истина…

Зимой уныло в степи. Свистит ветер, гонит поземку, сечет колючей крупой. Печенег не любит зиму, она держит воина, привязывает его к веже. Печенег родился в седле, а зимой садился на коня, разве когда сторожил табун. Зимой печенеги прячутся по улусам, кутаются в бараньи полушубки, отогреваются у костров, какие жгут в вежах. Дымы вырываются в верхние дыры юрт. Топят сухим бурьяном либо кизяками.

Хозяин гонит своего раба за топкой вместе с печенежками, и те над Георгием глумятся. Собирать кизяки и сухостой не дело мужчины, мужчина должен воевать, и коли этот раб угодил в плен, значит, он не мужчина.

Спал Георгий в том же сарае, в который его засадили в первый день, когда привезли в улус. Теперь в этом сарае живут овцы, и в том спасение Георгия, овцы согревали его.

Кормили раба скудно, а однажды он услышал, как хозяин сказал другому печенегу, что весной он погонит табун в Таврию и повезет с собой раба, там продаст его.

Для себя Георгий решил, что опередит хозяина и с первым теплом запасется продуктами, в углу, где ворох травы, пророет дыру и уйдет, но не в степь, где его догонят печенеги. Он отсидится в укромном месте, рядом с улусом. Спустится с кручи, пройдет берегом моря, и неподалеку Георгий обнаружил прикрытый кустарником лаз в пещеру. Видно, море много лет назад вырыло ее. Море и сегодня подступает к самой пещере. Там, в пещере, он пересидит опасность, а когда его перестанут искать, выберется и пойдет на запад. Георгий будет пробираться ночами, а днем прятаться по оврагам и зарослям кустарников.

Только бы не опередил печенег со своим табуном. Но Георгий себя утешал, печенежские кони за зиму отощают, и на продажу их откармливают на первых травах, а к тому времени Георгий уже уйдет.

Боярыня Настена во сне сына видела, да так ясно, и он еды просил. Утром Настена в храм сходила, молебен о здравии Георгия отслужила, а домой ворочаясь, повстречала великого князя. Тот боярыне рад:

— Настена, раскрасавица, сколь не видел тебя!

— Горе у нас, великий князь.

— Мне ль то не ведомо? — насупился Владимир. — Виню боярина твоего.

— Знамо мне, Владимир Святославович, да подневольна я.

— Ты, Настенушка, не убивайся, верю, жив Георгий, коль среди убитых нет, значит, в полоне. А из полона убежит. Когда в Киеве объявится, я его в Ростов к Борису отправлю. Вместе росли, пусть и жизнь поровну делят…

— Ох, князь Владимир Святославович, медовые уста твои, коли б свершилось такое.

— Я ль тебя, Настена, когда обманывал? А что сладкие, так убедись, поцелуй. — Улыбнулся. — Боярина Блуда опасаешься? Так дозволь, сам тя расцелую. Сладка ты, Настенушка, давно подмечаю. Уж ли ты плод для меня недозволенный? И как за такого боярина замуж шла? — Помолчал, вздохнул. — Анну по сей день вспоминаю.

— Бог тебе ее дал, великий князь. Бог и забрал.

— Тем и утешаюсь, Настена, что сам за ней вскорости отправлюсь.

— Почто сказываешь такое? — отшатнулась боярыня. — Да ты, княже, на себя погляди, здоров, впору с молодками позабавиться.

Рассмеялся Владимир:

— С молодками — как сказать, Настенушка, а вот с тобой не грех, и в обиде не оставлю.

Зарделась боярыня, зажмурилась:

— Ох, Владимир свет Святославович, введешь ты меня во искушение. Отпусти, уж, не доведи Бог, прознает Блуд.

— Полно, Настенушка, семь бед — один ответ. Но знай, вдругорядь не отпущу…

Проснулся Борис от крика будильного петуха. Ему откликнулись по всему Ростову, по слободам. В сволоковое оконце едва пробивался рассвет. В опочивальной тишина, и только слышно, как за бревенчатой стеной завывает ветер да иногда пискнет мышь в подполье.

Ждали снега, а накануне донесло первую порошу и сдуло. Забирал мороз, и печи топили днями и ночами, однако мох, каким конопатили стены, от времени перепрел и плохо держал тепло. Княжеские хоромы давно требовали ремонта. Борис даже советовался с тиуном, и тот согласился с весны начать заготавливать камень и свозить бревна, строить новые хоромы.

Лежал Борис, укрывшись меховым одеялом, и глаза блуждали по потолку. На душе неспокойно. Князь знает отчего. На прошлой неделе получил из Киева весть, печенеги перебили валку Георгия. Погиб друг детства и отрочества, с ним Борис делил все. Не хотелось верить, что отныне нет рыжего Георгия и никто его не заменит. А еще собирался Георгий явиться в тот город, где будет княжить Борис…

На мысль пришла Улька, как-то восприняла она весть о нем?

Не пробудив спящего у двери отрока, Борис оделся и, пройдя через гридницу, где жила меньшая дружина, вышел на крыльцо. Ветер рванул полы шубы, залез под кафтан. Борис повернулся к ветру спиной. Нудно скрипело сухое дерево, ухнул сыч. От городских стен, нарушая вой ветра, донесся окрик дозорного:

— Ро-о-сто-ов!

Ему откликнулся другой, с противоположной стороны. И хотя далеко Ростов от степи и зима не время печенега, а караульные гридни зорко несут сторожу.

От поварни потянуло дымом, там зажгли печь, застучал топор, рубили мясо. На конюшне задавали корм, слышно, как перебирают копытами лошади. На посаде в кузницах ударили молоты по наковальням…

Поднял Борис глаза, небо в тучах, и ни проблеска. «Быть снегу», — подумал.

А от городских ворот донесся разговор, щелканье кнута, возгласы. День начался.

Блуд выжидал. Он сделал свое, уведомив Святополка. Путша передаст его слова туровскому князю, и тот будет помнить верную службу воеводы, когда сядет на великое княжение…

Владимир привечает Блуда, верит ему, и воевода старается не потерять расположения великого князя. Кто знает, сколько еще. жить Владимиру Святославовичу. Нынешним летом он приободрился, повеселел.

Настена сказывала, повстречался с ней, шутил, смеялся, о Георгии говорил, жив-де он.

Блуд боярыню выругал, к чему князю на глаза попадалась, однако спросил:

— Поди, любезен был?

— Улыбчив.

— Эко, одной ногой на том свете, а туда же, к молодкам с интересом, — разбрюзжался Блуд. — Недолго князю беса тешить, недолго, Перун зрит еще непотребство.

— Что это ты, боярин, плетешь? — вскинула брови Настена. — Чем князь те неугоден? Кажись, в старших боярах ходишь, воеводой большого полка значишься!

Блуд взъерепенился:

— Те ли, Настена, умствовать, меня вопрошать! Уж не сама ли князю на глаза навязалась? Уберись, боярыня, с очей моих, ино посох на спине обломаю!

Удалилась Настена, а Блуд долго ворчал, все припомнил, и даже то, что Владимира Бог сыновьями не обелил, ему же одного послал, да и того отобрал. Но пуще всего не мог воевода смириться, что Анна тоже двоих родила. И хоть были ее дети с Георгием дружны, воевода за глаза звал их волчатами. Отчего? Он и сам не знал…

Зима легла ровная, укрыл снег землю, не стращали морозы, и не раскалывались деревья. Ночами в тишине далеко слышалось. Особливо какие речи вели отроки на стенах. А речи у них все больше о молодках. Разговоры озорные:

— Че, Петруха, со стен-то выглядывать, в такую пору к девахе какой под бочок. Славно!

— Да уж не грех!

— Сладко потешиться…

И смеялись, словно жеребята резвились.

Свенельду не спалось, выберется из хором, прислушается, головой покачает, он ли, воевода, в их летах таким не был? Все пройдет, все минет, умчатся годы, и останутся одни воспоминания. Сколь наложниц имел он, а ни одну не назвал женой…

Издалека от леса разнесся волчий вой, и в сердце Свенельда пробудился охотник. Так и помчался бы воевода, послал стрелу в зверя, с копьем бы пошел на всю стаю…

Едва дождавшись утра, повел с князем речь:

— А что, княже, сам ты на ловы не ходишь, так позволь мне потешиться?

Борис удивился:

— Я ль держу? Ты, боярин, в своей жизни волен, к чему вопрошаешь?

— Потешимся с боярами, волков ноне слышал, стая гуляла.

— О чем разговор, зови бояр, сажай отроков на коней, и потешьтесь. А я тем часом Завет почитаю, ино и буквицы позабуду. Доведется с Варфоломеем повстречаться, спросит.

Борис улыбнулся.

— Воля твоя, княже, а меня вот вой достал. Ноне ничем не удержать. Кликнул бояр охочих, псарей пошлю в загон. Поди, Владимир Святославович не устоял бы, первым ринулся. В те, княже, видать, крови матушки, твоей Порфирогениты Анны, поболе. Та тоже все к книжной премудрости тянулась. На забавы ее князь Владимир чуть не силой вытягивал. А уж как потом довольна бывала, и у костра засиживалась, и мясо с дымком ела… Гридни молодшей дружины ее любили.

— А бояре?

— Что бояре? — замялся Свенельд. — Бояре не все. Ты как мыслишь, княже, к отцу твоему все с любовью? В глаза одно сказывают, за глаза иное…

Ну да ладно, пойду бояр на лов поднимать. Коли решишь с нами потешиться, рады будем, не все в книжицы заглядывать. У отца своего учись, его на все хватало в твои лета. Он на твоем месте ни одну ростовскую девку не пропустил бы, а ты, княже, не замечаешь их…

Сказал воевода, и не понять Борису, осуждает ли он его, одобряет.

— На Рождество брата Глеба хочу навестить, ты здесь на воеводстве останешься, — сказал Борис. — Ему ноне с уходом Ильи нелегко.

— И то так, княже. Не гадал я, что конец ждет Муромчанина. Думал, вечен он, как дуб могучий стоял на земле. А уж воин был в редкость. Таких, княже, народ в памяти долго держит…

Закрылась за Свенельдом дверь, грузно унес он свое тело. Глядя ему вслед, Борис подумал: забирает время богатырей отцовской дружины, кто заступит их место? Сколько помнит Борис, никто из воевод великого князя Владимира не засиживался в Киеве, не тешил сердце пирами, а проводил время на рубеже, отражая недругов, посягавших на Русь…

И неожиданно пришла ему в голову мысль — он отправится со Свенельдом и боярами на лов, а потом будет слушать их, сидя у жаркого костра. Боярам, каким по многу лет, есть о чем вспомнить, а ему, Борису, у них поучиться…

По первому снегу удалился великий князь в Берестово да там и задержался. Вечера с Предславой проводил, в горнице при свечах засиживался, днями если не по лесу бродил, то с тиуном планы строил, в хозяйство вникал.

Стряпуха Глафира уж так великому князю угождала, еду его любимую готовила, что Владимир как-то в шутку t заметил:

— А что, Глафира, ты, чать, мне так годишь, памятуя, что я твой кум?

Стряпуха зарделась, ровно цвет маковый, а великий князь ее обнимает, приговаривает:

— Да ты, Глафирушка, не красней. Эвон, что рябина заалела, я ведь не только кашку люблю, но и до молодок охоч. Вот сходим к крестнику нашему да и ко мне в опочиваленку свернем.

Подморгнет стряпухе, да той ли князя не знавать, понимала, когда он в шутку говорит, когда всерьез. Эвон, в серебре голова, но неспроста сказ: седина в бороду, бес в ребро…

Однажды за столом, когда сидели вдвоем с Предславой, накатила на Владимира тоска, цепко ухватила. Дочери сказал:

— Грудь давит, Предслава. Что-то мучает меня, гложет. Уж ли грехи тяжкие на мне, какие и поныне не прощены?

Предслава, как могла, пыталась успокоить отца, но он остановил ее:

— Не старайся, дочь, не все в жизни моей те ведомо. — Погладил ей руку. — Я о чем ноне подумал, призову-ка по весне в Киев Бориса, пусть при мне будет, в Ростове и Свенельда достаточно…

Утром позвал тиуна:

— В полдень в Киев отъеду, пора.

В полночь загорелось на Черном Яре. От одной избы пожар на другую перекинулся. Ударили в набат. Пока люд в подмогу сбежался, горела вся улица. Отчего пожар, одному Богу известно. Случись такое летом и в сушь, пол-Киева выгорело бы. Зимой спасибо снегу, искры, переметываясь, гасли в снегу.

Прискакал князь с молодшей дружиной, отроки на огонь налетели, баграми бревна раскатали, головешки снегом засыпали.

Собрался народ вокруг князя, сокрушается, а великий князь, с седла не слезая, подозвал тиуна:

— Люду пострадавшему помоги и лесом и гривнами.

Одобрительно загудела толпа, справедлив князь, в беде не оставил…

Следующим утром сошелся в Черном Яре народ киевский, принялись расчищать площадки под новые избы, а из города потянулся к лесу санный поезд с охочими людьми заготавливать бревна, чтоб по весне начать строительство.

К Рождеству готовились загодя. Не было того дома и избы, где бы не забивали свинью и не начиняли кишки мясом, колбасили. По всей Руси ждали праздника, начнутся колядки, и будут до самого Крещения бродить из дома в дом колядовщики, сеять-посевать, славить Христа, припевать:

Собирали подарки, набивали торбы холщовые. Молодки ходили своими толпами, пели голосисто:

Как Борис и решил, на Рождество он выехал в Муром. Хотел побыть с Глебом, повспоминать, как с Георгием колядовали и великий князь одаривал их щедро заморскими сладостями.

Дорогой до Мурома, в какой бы деревне ни останавливался князь, его сажали за стол, угощали знатно, а Борис одаривал детишек пряниками медовыми, орехами, а хозяев мелкими монетами, резанами.

Накануне Крещения крытые сани князя ростовского въехали в Муром.

Зимой Туров и все в округе заметают снежные сугробы. На припятском лугу, где с ранней весны туровские бабы пасут скот, сиротливо стоят придавленные снегом копенки сена. Чернеет вдали голый лес, где, по поверьям, обитают лешие.

Ночами, будоража тишину, перекликаются дозорные да пребрехиваются псы.

Долги зимние ночи. В подполье скребутся мыши, пищат. Их возня мешает спать пресвитеру Иллариону. Он лежит боком на жестком ложе, подсунув ладонь под голову. Мысли набегают одна на другую, они скачут…

Вот припомнилось, как призвал его митрополит Иоанн и велел отправляться в Туров духовником к князю Святополку. При дворе туровского князя Илларион воочию увидел, какие сети плетут латиняне вокруг Святополка.

Воспитанник афонских монахов Илларион люто ненавидел латинскую веру, видел в ней отступление от православия. Вот почему и считал Илларион своим долгом уведомлять обо всем князя Владимира, дабы Святополк не отшатнулся от православной веры.

Неустойчив туровский князь, ко всему епископ Рейнберн козни плетет, и княгиня Марыся тянет Святополка в латинскую веру. И ежели князь поддастся им, то быть ему слугой короля Болеслава, а не русским князем. Все, что ни станет говорить король ляхов, пойдет не на благо Руси.

Илларион поднялся, достал из печи огонек, вздул, зажег лучину. Потом раскрыл рукописное Евангелие, долго читал. Запели вторые петухи за темным оконцем, отвлекли пресвитера от книги. Он вздохнул, произнес громко:

— Прости мне, Господи, прегрешения мои.

И снова подумал: «Когда боярин Путша скажет князю Владимиру, что Святополк жену свою к королю посылал, то-то взъярится великий князь. Да и как не взъяриться, коли все творится со злым умыслом, чтоб Святополка против отца и братьев восстановить. Истину рекли афонские монахи, вера латинская коварства полна. А Рейнберн так и брызжет слюной ядовитой, аки гад ползучий».

Снова в подполье подняли возню мыши, нарушили ход Илларионовых мыслей. Он протянул руку к стоявшему в углу посоху, с силой стукнул об пол. Писк стих. Илларион уселся поудобнее на лавку, скрестив руки на животе, забылся в дреме.

Время в сборах бежало быстро. Надоел Путше унылый Туров, но более всего опостылела старая жена, он даже имени ее не упоминал. Путшу манил Вышгород. Оттуда до Киева рукой подать, ко всему на вышгородском подворье жила у него не одна веселая молодка.

Боярин Путша хоть и принял в отроческие годы христианскую веру, но с христовым учением по единоженству не согласен. Иное дело языческие времена, имей сколько хочешь жен и наложниц. А ныне молодок тайно держи.

За утренней трапезой Путша, отворотив лик от жены, глодал жареную баранью ногу. У боярыни глаза заплаканные, из-под повойника выбилась прядка седых волос.

— Хоть бы зиму-то дома побыл. Может, останешься? — просяще тянет она, и голос у нее тихий, смиренный.

Путша долго не удостаивал жену ответом, стучал костью об стол, потом, с шумом высосав мозги, процедил сквозь зубы:

— Вишь, развылась, не на век уезжаю.

Еще вчера звал Путшу Святополк, наказывал:

— В Киеве дознайся, что противу меня великий князь замышляет.

Просмоленные дочерна новгородские расшивы, вытянувшись гусиным строем, пересекали озеро Нево. Расшивы низкие, длинные, однако в воде устойчивые, даже в непогоду. Умеют рубить свои ладьи новгородские мастеровые.

Стороной, подняв паруса, режет черные воды дракар свевов. Хищно уставилась вдаль позолоченная голова невиданной птицы. От носовой части и до кормы по бортам варяги вынесли тяжелые щиты. Время от времени на дракаре затрубит невесть к чему рожок и смолкнет. Шесть на десять воинов-варягов нанял князь Ярослав в свою дружину.

Худой, среднего роста новгородский князь Ярослав, положив руки на борт ладьи, разглядывает поросшие лесом берега. Утренний туман поднялся, и на голубом склоне неба берег и лес тянутся нескончаемой темной полосой.

Зима грянула ранняя, и русы торопятся. Дело известное: с морозами Волхов покроется толстым льдом, и тогда до самого тепла не будет расшивам дороги…

Еще весной отправился Ярослав в землю свевов. Не любопытства ради плавал он, а в поисках родственного союза с конунгом Олафом. На будущую весну свевы привезут в Новгород жену для князя Ярослава. Гордая дочь Олафа Ингигерда станет русской княгиней Ириной.

Но не только за будущей женой плавал в страну свевов Ярослав, душой чуял, близится день, когда потребуют новгородцы не давать гривен Киеву. Ярославу соглядатаи и доброхоты уже доносили, именитые люди Новгорода сговариваются, почали народ подбивать, отчего-де платим дань Владимиру, аль он нас покорил? Не мы ль его на великое княжение привели?..

Дань немалая, и ее надо меж новгородцами разложить по концам и собрать. А конец концу рознь. Софийский и Торговый — одно, Неревский и Людинов — другое. Но платить всем поровну. Вот и схватываются новгородцы: на вече качнутся, а заканчивают на волховском мосту кровью…

Ярославу дань Киеву давно не по душе, к чему гривны из новгородской скотницы в киевскую увозить?

Понимая, что взъярится великий князь и пойдет войной на Новгород, Ярослав и отправился к Олафу.

Слегка прихрамывая, Ярослав прошел на корму. Кормчий Ивашка, не выпуская рулевого весла, прохрипел простуженно:

— Прихватит мороз, станет Волхов.

— Скоро устье, там на весла наляжем, — успокоил Ярослав.

Ивашка поглядел на небо, потом на воду:

— Не успеем, князь.

Ярослав снял соболью шапку, потер высокий и чистый лоб:

— Ты, Ивашка, море читаешь ровно книжную премудрость.

Минуя тесно жавшихся на скамьях воинов, князь воротился на носовую палубу, остановился рядом с воеводой Добрыней, грузным, седым боярином, поглядел на корабль свевов. Мысли перенесли Ярослава в страну свевов, лесистую, суровую, где берега изрезаны фиордами и море меж камней кипит бурунами, а ярлы строят свои крепости подобно орлам на скалах и живут торговлей да морским разбоем.

В стране свевов в городе Упсала конунг Олаф потчевал новгородского князя. В честь гостя пели лучшие скальды-певцы. Они славили доблестных викингов.

На пиру Ярослав приметил Ингигерду, которой суждено стать его женой…

Обогнув выступавшие из воды камни, расшивы втянулись в Волхов. Ветер ослаб, и большие квадратные паруса, сшитые из кусков полотна, временами стреляли звонко.

Против течения налегли на весла. По ту и другую сторону Волхова к самой реке подступал густой, богатый зверем и птицей лес. Края эти давно известны новгородским промысловым людям. Часто набегали сюда ушкуйники, пограбят лесной народ словенского племени, загрузятся пушниной, да только их и видели.

К темну расшивы подошли к Ладоге. Еще загодя князь Ярослав решил устроить здесь ночевку. Когда корабли причалили к дощатым мосткам, на пристань высыпал весь городской люд. В высокой бобровой шапке, дорогой шубе пришел встречать князя и посадник Парамон. Немолодой, болезненно желтый воевода привел Ярослава в свои хоромы. Дворовые забегали, натащили в трапезную снеди. Ярослав скинул шубу и шапку, умылся над тазиком, сел рядом с хозяином.

— Сказывай, боярин Парамон, как живешь?

Боярин разлил из ендовы по ковшам мед, промолвил:

— В людской нужде живем, князь. Вот и этим летом набежала воровская дружина варягов, пограбила поморян и ушла безнаказанно. А все оттого, что дружина моя мала. Варяги то чуют, потому и смелы.

Ярослав постучал костлявым пальцем по столу:

— Твою нужду знаю, давно кликнул бы к себе охочих людей…

На рассвете потянул мороз, и с запеленатого тучами неба посыпалась мелкая колючая пороша. Ветер гнал ее по мерзлой земле, наметал под изгородями белесые островки. У берега Волхов покрылся тонким прозрачным ледком. Кормчий отыскал опочивальню, где спал Ярослав, вошел без стука, сказал негромко:

— Князь, пробудись!

Ярослав открыл глаза, увидел кормчего, скинул сшитое из куниц одеяло, подхватился:

— Что стряслось, Ивашка?

— Припозднились, князь, расшивам дальше нет хода. Волхов становится.

— Не отпустит ли мороз?

— Забирает. Теперь дожидайся, пока ледяная дорога установится, тогда на санях тронешься. Мы же здесь перезимуем, а по весне расшивы домой пригоним.

В приоткрытую дверь просунул голову Парамон:

— С зимой, князь.

— Не ко времени зима, — недовольно ответил Ярослав и повернулся к кормчему: — Расшивы на берег вытащите, дальше плыть не станем. А ты, боярин Парамон, о санях позаботься да Добрыне накажи, пусть два десятка воинов отберет для дороги. И сам в Новгород воротишься, пора, засиделся ты здесь.

Ивашка вышел. В опочивальне остались Ярослав и боярин.

— Варяги, князь, что с тобой приплыли, на постой по домам определены.

— Хорошо, боярин.

Парамон помялся, Ярослав заметил:

— Что еще не досказываешь?

— Слух дошел, князь, пока ты у свевов пребывал, великий князь Ростов Борису отдал. Отныне в Ростовской земле, ты, князь, дань собирать не волен.

Нахмурился Ярослав:

— Бориска? Но Ростов, памятуя историю, ушкуйниками новгородскими заложен. Вот оно, коварство великого князя! Владимир Святославович мнит, что он волен поступать с нами, как ему заблажится, аль мы не вольны в себе? Не желает полюбовно, так мы и на брань горазды… А Борис? Борис молод, ему и малого городка достаточно.

Боярин Парамон нарушил ход мыслей Ярослава:

— Ты, князь, о Ростов речь вел, а все ли те ведомо? Гости торговые сказывали, болен Владимир, и всякое может случиться, а на киевский стол Святополк мостится.

На лице князя заиграли желваки.

— У Святополка кровь не Владимира Святославовича, аль то не ведомо? Тому свидетели есть! Он сын Ярополка, и по старшинству крови Владимира киевский стол мне наследовать, и мне в том подмога от новгородцев и варягов…

Не один день пути от Ладоги до Новгорода, не одна мысль перебродит в голове князя. Есть время и о деле подумать, и о пустом. В дороге в княжьи сани пересел воевода Добрыня, но ехали больше молча. У старого Добрыни слово золото, говорит редко, но с умом.

Легко бегут кони, косит налитым кровью оком коренник, горячие пристяжные гнут дугой шею, высекают копытами лед.

— Я, Добрыня, ноне о Киеве с боярином Парамоном речь вел.

Добрыня усмехнулся:

— Мне сейчас не до Киева. Мне бы какое-никакое сельцо — да на палати. — И, чуть повременив, продолжил: — О чем с Парамоном разговор был, он мне поведал. Одного не пойму, отчего ты, Ярослав, ершился. Мне ли не знавать, у тебя и у Святополка очи на Киев повернуты — оба вы великого княжения алчете.

Ярослав промолчал.

— Отчего лик воротишь, в очи не глядишь, князь? Аль не правду сказываю? Я много прожил и многое повидал. Еще отца твоего из Новгорода на Киев вел и с тобой Владимиром Святославовичем послан не только воеводой, но и наставником. Вы со Святополком руки к Киеву тянете, того знать не желаете, что князь Владимир мыслит Киев Борису завещать. Борису сидеть великим князем. Чуешь, о чем речь моя?

И снова ничего не сказал Ярослав. А Добрыня продолжал:

— А вам со Святополком, прежде чем столом киевским овладеть, придется Бориса с пути убрать. Как вы то исполните, не знаю. Добром ли, миром, Бог знает. — Вздохнул. — Чать, не запамятовал библейское: и убил Каин Авеля. Брат на брата нож поднял! Кому из вас, те ли, Святополку Каином быть? А еще вы забыли Мстислава Тмутараканского!

— Сурово судишь меня, Добрыня. — Ярослав едва гнев сдерживал. — Не будь ты дядькой мне, расстался бы с тобой. Ты словами своими ранишь меня.

Добрыня прервал его:

— Прогнать меня ты можешь, но правду сказывать не воспретишь. А что у Бориса сердце доброе, то я давно понял, и как вы со Святополком от него избавитесь, жизнь покажет…

Оставшуюся дорогу ехали молча. Воевода глаза закрыл, и не поймешь, спит ли, свое думает, а Ярослав в сторону смотрел, сопел обиженно.

Никогда прежде не говорил с ним Добрныня так резко…

В Новгород въехали в самый снегопад. Снег валил крупными хлопьями. Он покрыл мостовые, крыши домов, шатровые звонницы и маковки церквей, укутал разлапистые ели, рваными клочьями зависал на голых деревьях.

Вылез Ярослав из саней и, не сказав Добрыне ни слова, направился в княжьи хоромы.

Во сне Ярослав с Добрыней спор продолжал, воеводу винил, Борисом попрекал, говорил, ты-де, воевода, мне служишь, а душой с князем ростовским. И никто у Бориса Ростов не отбирает, лучше ему сидеть в Ростове, чем рваться в великие князья. Стоит ли Борису судьбу испытывать?

Неожиданно Ярослав увидел в своей руке нож с окровавленным лезвием. И услышал голос Добрыни: «Это кровь брата твоего!»

В страхе пробудился князь, чело в поту холодном. Отёр Ярослав лоб, об Ингигерде подумал, как-то приживаться будет на Руси?

Дождавшись рассвета, Ярослав поднялся. Отрок внес таз с водой, князь умылся, оделся и переходами направился к воеводе. Тот давно не спал, видно, дожидался Ярослава.

— Ты на меня обиды не держи, князь, я ведь тебе добра хочу, чтоб в будущем совесть тя не мучила.

— Потому и явился, мудрости твоей должное отдать. И еще сказать те, ждала меня в Новгороде грамота брата Бориса, поучать меня вздумал. Слух до него, дескать, дошел, что Новгород на великого князя злоумышляет.

Добрыня на Ярослава поглядел хмуро.

— С тобой мы, княже, разобрались, и где я лишку наговорил, отринь. А предстоящая схватка Новгорода с Киевом меня тревожит. Не уклониться новгородцам от гнева великого князя.

— Я о том думал. Даже мысль в голове появлялась, не лучше ли полюбовно с великим князем договориться? Да только новгородцы упрямы, на своем стоять будут…

— Мне ли не знавать норова Великого Новгорода, — усмехнулся Добрыня. — Чать, отсюда Владимир начал путь на великое княжение…

Ладно скроен воевода Попович: ростом выдался, в плечах широк, а в поясе узок. Ликом он светел, а глаза ясные. Удалой богатырь — воевода переяславский. На подъем легок, в движениях быстр. Пять лет минуло с той поры, как послал Поповича на воеводство великий князь.

— Ты, — сказал Владимир Святославович, — воевода, каких мало, и кому, как не тебе, набеги печенегов перенимать, а по возможности улусы их в степи сыскивать…

Переяславль в трех верстах от излучины Днепра. Берега поросли кустарниками, леса все больше сосновые, и в весеннюю пору заливисто поют здесь соловьи. Но воеводе не до их трелей. День и ночь бдительная сторожа следит, не запылит ли орда, не проскочат ли печенеги силой несметной.

Два года назад промчалась орда правым берегом, смяла на пути заставы и острожки, и ничем не мог воевода Попович помочь полянам, а когда выставил на бродах заслон, печенеги, не переправляясь, ушли в низовья Днепра…

Переяславцы город укрепили, стены новые возвели, выше и надежнее прежних. На засеках избы для ратников поставили, дерном покрыли от стрел каленых. Острожков добавили, охочими людьми усилили из вятичей, радимичей, древлян, дреговичей, суличей.

— Хотите, — говорил Попович, — чтоб печенеги землю нашу не грабили, границу сторожите…

Зимой, когда мороз заковал Днепр, воевода отправился в Киев. Кони несли сани легко, звонко цокали копыта по льду, лошади редко переходили на шаг, бежали рысью. Выехали в полночь, а к вечеру следующего дня уже были в Киеве. За всю дорогу раз только и сделали остановку, коней зерном покормили да сами мяса вяленого пожевали.

В Киеве воевода лишь прошлым летом побывал, все недосуг. На Гору лошади тянули сани шагом. У крыльца княжеского дворца остановились, и Попович легко поднялся по ступеням. В сенях скинул на руки отроку шубу и шапку, вступил в гридницу, а навстречу ему уже шел князь Владимир, обнял воеводу, по плечу похлопал:

— А я было намерился гонца за тобой слать.

И на все палаты раздался зычный голос великого князя:

— Накрывай столы, воевода Александр Попович приехал!

В первый вечер воевода обратил внимание, в чем-то изменился Владимир. Сравнил с прошлогодним приездом, перемену малую уловил. Ныне будто чуть-чуть жизни в него вдохнуло. Повеселел, хотя и не совсем как в прежние лета при Анне. Тогда во дворце все гудело и гремело, особенно ежели сходились бояре и воеводы. А уж когда пир устраивали, не только Киев, но и все окрест знали, Владимир Святославович праздник устроил.

Уловил Владимир мысль Поповича, сказал:

— Тихо живу, канули те годы и не воротятся. Не гадал так век свой кончать. Завидую отцу своему, князю Святославу Игоревичу, — смерть в сражении принял. Доводилось ли те, воевода, наблюдать за состарившимся, некогда лютым, псом? Он огрызается, зубы скалит, его остерегаются, ан не слишком боятся… Вот такой я ноне.

— Не сказывай, князь, есть в тебе и сила и хватка. Однако человек не вечен, но те, великий князь, рано о том речи вести.

Владимир взял серебряный ковш с медом хмельным, разлил самолично по кубкам.

— За приезд твой, Александр, радуюсь, на тя глядя, в прошлое сердцем ворочаюсь… Слушаю тебя и думаю, не зря мы жили. При нас Русь Киевская поднялась. Недруги наши прежде ее Великой Скифью именовали, ныне в ней государство видят. — Взял кубок. — Выпьем, воевода, за государство, какое бережем!

Владимир пил мелкими глотками, смакуя, а когда опорожнил ковш, снова заговорил:

— Вот ты, Александр, рубежом занят, ибо ведомо тебе, печенег не любит на укрепления лезть, но мыслят ли так мои сыновья? Боюсь, не все это понимают… Смерть Анны тяжко надорвала мою душу, а поведение детей гнетет меня. Кто подхватит меч великого князя, кому дело мое продолжить? А ну-ка устроят за него драку? Склонен, чтоб взял меч Борис. То после меня станется. Я же с того света безучастно на все взирать стану и ничем не смогу помочь Борису. Не вмешаюсь, коли между братьями свара начнется. Кому она в пользу? Ворогам Руси. Они того ждут!

«Так вот что тебя тяготит, великий князь», — подумал Попович, а вслух сказал:

— Заботы твои, Владимир Святославович, попусту, разве нет у тебя сыновей достойных. Станет Борис великим князем, признают его братья.

Усмехнулся Владимир:

— Рад бы тому, да не верится.

— А ты поверь, княже. Созови детей и бояр, да чтоб митрополит был, и объяви свою волю. А коли кто из них слово против вымолвит, кулаком пристукни, присяги потребуй.

— Хорошо говоришь, воевода, — сказал Владимир, — мы так мыслим, а Всевышний по-своему поступает. Однако как Бог даст, так и будет, ибо Господь располагает нами.

И разговор изменил:

— От степняков разор, а ляхи, те на земли наши зарятся. Им бы города Червенские под себя подмять. Чуется мне, Болеслав еще до смерти моей попытается Червенем и Перемышлем овладеть. Откуда мне ведомо? Воронье латинское вокруг Святополка вот уже какое лето грает. Болеслав всякие ловушки туровскому князю строит.

— Ужли не укажем королю ляхов место?

Владимир встал:

— Укажем, воевода, и ежели у меня в теле силы убудет, ты, Попович, поведешь полки.

Воевода в Переяславль засобирался, да князь отговорил:

— Съездим, Александр, в Берестово, на лов сходим. Сказывают, лис развелось, озоруют. Разомнемся.

Дорога накатанная, до села вмиг домчали. Еще из саней не выбрались, как на крыльцо Предслава выскочила. Воевода обнял ее, сказал добродушно:

— Экая ты у нас красавица. Годков бы тридцать мне назад, чем бы я тебе не жених.

Предслава зарделась, а Владимир, пригладив седые усы, проговорил:

— Я те, воевода, сказывал, король ляхов руку свою Предславе предлагал.

Покинула Предслава горницу, отрок в нее заглянул:

— Там тебя, князь, боярин Путша дожидается, вслед за тобой прикатил.

— Эко, и здесь сыскал! — встрепенулся Владимир.

— Впустить ли?

Отрок удалился, а вслед за ним ушел и Попович. На пороге едва не столкнулся с Путшей.

Владимир боярина встретил стоя и, едва Путша порог переступил, спросил:

— Какие вести, боярин Путша? По здорову ли Святополк?

Путша откашлялся, заговорил не спеша, тихо:

— Князь Святополк в полном здравии. Княгиня его с духовником своим от короля вернулась.

— Что передал пресвитер Илларион?

— То и поп тебе, князь, велел передать.

— Имеешь ли еще что, боярин?

— Слышал, князь Святополк сказывал княгине, по весне будто бы в Гнезно к Болеславу намерился.

— Еще что?

— Боле нечего мне сказать тебе, князь.

— Тогда иди, боярин, и покличь мне отрока.

Путша вышел, и вскорости вбежал отрок, остановился выжидающе у порога.

— Верни воеводу, — бросил ему Владимир и, склонив голову, задумался.

Нет, не признает его Святополк за отца. Ярополка кровь в нем. И Святополк так считает…

Очнулся старый князь с приходом Поповича. Поднял на него глаза, сказал, качая головой:

— Вот и снова весть нерадостная. — Усмехнулся горько. — Догадываешься, о чем речь?

Попович кивнул.

Владимир снова заговорил:

— Ведаю я одно, Александр, козни те в плоде задушить надобно, либо наперед вижу, с моей смертью большой крови пролиться.

Воевода снова промолчал.

— Как предупредить то, Александр? Знаю, не хочешь сказывать, меня жалеешь. А ты жалости ко мне не имей, да и не люблю я ее. Коли же не дашь ответа, я сам надумаю, как быть. — И махнул рукой недовольно: — Оставь меня, воевода.

Возвращались из Берестова к вечеру третьего дня. Днем мороз отпустил, однако ближе к ночи снова начал забирать. Скрипел полоз, и сани заносило на поворотах. Владимир сидел нахмурясь. Один раз на неудачную охоту посетовал: и лис действительно много, а вот на тебе, ни одну не загнали. Бывает же такое…

Потом спросил:

— Ты, Александр, когда в Переяславль намерился?

— Завтра, Владимир Святославович. На Трубеж и на Альту съезжу, там нонешним летом острожки чуть-чуть людом обросли и отстроились, как-то приживаются?

— И то так, степь — она непредсказуемая, как конь норовистый, думаешь обуздал, а он понес. Но в коий раз сказываю, там, где ты, Александр, я уверен, печенегам трудно будет прорваться.

И вдруг совсем о другом разговор повел:

— Тогда сказал те, воевода, сам удумаю и до полуночи все размышлял о словах Путши.

«Эвон, значит, разбередил тя боярин», — подумал Попович, а князь продолжал:

— И так, этак все поворачивал, поначалу решил, призову Святополка в Киев, в поруб кину, допрос сниму, прознаю, о чем еще с Болеславом намерен уговариваться. И так мне уже давно ведомо, король ляхов с ним о Червенских городах торговался. Да что там торговался, условие ставил, те, дескать, князь туровский, великий стол, а ты мне Перемышль и Червень…

— Не бери, Владимир Святославович, круто. Может, у Святополка и нет никакого злого умысла? А что встреча, чать король — отец Марыси.

— О том и я позже подумал. Ну-тко не виновен Святополк, и скажут тогда мои недруги, не своего сына, сына Ярополка в порубе держит. Да и почему Святополка, чем Ярослав лучше? Аль у него нет помысла в Киеве утвердиться?

— И то так, — согласился воевода.

— Потому и сказал себе: не торопись, Владимир, повремени, еще успеется, коль даже виновен… Однако в Киев Святополка призову и по-доброму поспрошаю, как жить дале намерен. И коли нет на нем вины, отпущу.

— Разумно, великий князь, тебе детей своих судить по справедливости.

— Нынче я наряжу гонца в Туров, да чтоб не сбежал к Болеславу, соглядатаев пошлю.

Помолчали. Показался Киев. Неожиданно воевода спросил:

— Ты, Владимир Святославович, намедни Ярослава упомянул, так отчего так со Святополком заворачиваешь, а Ярослава будто милуешь?

— Ты истину сказываешь, Александр, как поведет себя новгородский князь и какие сети почнет плести после моей смерти, седни мне неведомо, но одно знаю, ума у него и хитрости боле, чем у Святополка, да и пестун его, наставник Добрыня, в суждениях трезв.

— Тяжко бремя великого княжения.

— Да уж нелегкая ноша, мне ль того не знавать. Так, значит, поутру оттрапезуем, и я провожу тя, воевода.

С дальней дороги Путша так притомился, что не слышал, как будильные петухи пели. Пробудился от надрывного визга вепря. То кололи кабана. Вечером тиун говорил, надобно-де забить, в сало погнал.

Вспомнил Путша, когда из Берестова уезжал, Владимир строго наказал: «Ты, боярин, будь при князе Святополке глазами и ушами моими. И ежели какое коварство приметишь, уведомляй пресвитера Иллариона».

То слова великого князя, но Путша Святополку служит, и коли Святополк великим князем сядет, то быть Путше первым боярином!..

Боярыня, видать, давно уже свою половину покинула, однако к нему в опочивальную не заглядывала, боярин ей это строго-настрого запретил.

Повернулся Путша на бок, на глаза попался ковш с водой. Руку протянул, достал со столика, испил. Теплая. Выплеснул остаток на выскобленный до желтизны пол, позвал:

— Авдотья!

Никто не откликнулся. Голос повысил:

— Авдо-о-тья!

Заскрипели половицы, и в горницу заглянула молодая краснощекая девка.

— Где тя носит, — проворчал Путша. — Принеси воды родниковой.

Авдотья исчезла и вскоре появилась с наполненной корчагой.

— Поставь, — нехотя проговорил боярин и лениво прикрыл один глаз, другим поглядел в спину девке.

Прошлой голодной зимой взял он ее у кабального смерда за пять коробов сурожи. С той поры смерд свой долг не отработал и дочь не выкупил. Так и живет Авдотья у боярина в услужении.

Повалявшись еще немного, боярин надел кафтан, вышел во двор. В стороне от поварни два холопа осмаливали кабана, едва успевая подбрасывать в огонь солому. За холопами наблюдал тиун. Путша подозвал его.

— А что, Вукол, нет ли за какими смердами долга?

— Много нет, но смерды из Припятского погоста недодали десять по десять мер ржи да мяса пять туш. А горыньцы медов не наварили, сказывали, бортей не сыскали.

Путша поворотился к Вуколу. Тиун — мелкорослый, скуластый, с маленькими, глубоко запавшими глазками — угодливо ждал боярского слова.

— Припятских и горынских баб молодых возьмешь на меня. Пущай до весны пряжу готовят, холсты ткут. То и будет за их нерадение.

— Исполню, боярин.

И уже уходить намерился, как Путша сказал:

— Пускай стряпуха свежатины нажарит. А девкам накажи баню истопить да веник новый наготовить. Авдотью покличь, она спину потрет. Иди.

Нет-нет да ворохнется в душе Горясера тревога, ужли в чем заподозрил его Илья Муромчанин? Но не стало воеводы, князь Глеб все к нему присматривается.

А боярину есть что от молодого князя скрывать. Прошлым летом побывал он в Киеве и там встретился с боярином Блудом. С ним они у Ярополка в дружине служили, только Блуд в воеводах хаживал, а Горясер едва в боярскую дружину перешел. Как только стал Владимир великим князем, то выделил он Горясеру землю в Ростовском Краю. С той поры боярин и перебрался в Ростов.

Редко видятся они с Блудом. А тут затащил его к себе воевода, издалека разговор повел. Напомнил, как от Ярополка к Владимиру перекинулись, вместе заманили его в Киев, где варяги и зарубили Ярополка.

Поначалу Горясер и не сообразил, к чему Блуд клонит, догадался лишь, когда воевода о годах Владимира заговорил. Тут Горясер и скажи:

— Да и мы с тобой, воевода, не молоды. С великим князем я годами ровня, а ты и того постарше.

— То так, но я телом крепче. Однако зазвал я тебя не для того, чтоб года наши считать, сам, поди, видел, сдает Владимир, скоро конец ему, вот и думай, кому великое княжение достанется?

Сказав такое, Блуд напрямую спросил:

— Как мыслишь, кого нам князем киевским угодней видеть?

Вопрос для Горясера неожиданный, развел он руками:

— Ты, боярин, руками не води, Ярослав нрава строптивого, Мстислав крут, остается Святополк, Борис и Глеб братьям старшим неугодны. Нам, Горясер, в стороне не устоять, и коли так, запоминай, когда извещу тебя, Глеб на те будет, до Киева его не допусти…

На восемнадцатое лето перевалило Борису. Встречал он его в Ростове, когда осень на зиму поворотила.

В тот день стряпуха Матрена испекла его любимый пирог с мясом рубленым и луком. Пекла, приговаривала:

— Пусть вся жизнь князя будет такой же сочной, как пирог.

Девки-холопки встретили молодого князя у дверей опочивальной здравицей. Борис смутился. Поманив пальцем отрока, сказал:

— Неси, Василько, угощение.

Отрок тотчас внес серебряное блюдо со сладостями и орехами.

Князь наделил девиц по горсти орехов и по прянику. Тут одна из девиц — Борис прежде ее не видывал, невысокая, одетая понарядней других — метнула на князя такой взгляд, будто ожгла. Борис увидел ее голубые глаза и тонкие брови. Она озорно пропела голосом бархатным:

— Ты бы, княже, к пряникам медовым по поцелую прикупил, осчастливил нас.

Зарделся князь, а тиун на девок прицыкнул:

— Ишь, охальницы, вот велю вас постегать, вмиг охолоните!

Девки со смехом выскочили из гридницы.

— Кто такая? — спросил Борис. — Не упомню.

Замялся тиун, но князь смотрел на него вопрошающе.

— Прости, княже, не холопка она, дочь моя, Ольгица. Навязалась, пойду, пойду князя поздравлять.

— Красива дочь твоя, Матвей Иванович.

— Да уж какой уродилась. Без матери растил. — Помялся: — Отчего не спрашиваешь, князь, про горб мой? Тогда сам скажу. Мальцом, еще в зыбке валялся, горластый был. Так сестра старшая зыбку до потолка раскачала. Из нее вылетел соколом, горбуном подобрали…

В короткие зимние дни Борис отдавался хозяйственным вопросам. Приходил тиун, рассказывал, сколько дани привезли, какие меха для скотницы княжеской и каков расход продуктов в неделю.

Долгими ночами, когда снега заваливали город, Борис читал. С собой он привез из Киева несколько книг матери, которые великая княгиня Анна взяла из Константинополя. Были тут заветы библейские и Святого Писания, древних философов и историков — Аристотеля и Платона, Геродота и слепого сказителя Гомера… В коий раз обращался Борис к этим книгам и всегда поражался мудрости великой тех, кто создал такие бессмертные творения.

Князь задумывался, кто были те люди? Они жили, радовались, как все, страдали, как все, созерцали мир и сумели передать в писаниях о летах и делах земных своего времени.

Борис часто задавал себе вопрос, а напишут ли о его годах, о великом княжении Владимира Святославовича? И не знал тому ответа…

Зимой Борис несколько раз видел издалека Ольгицу, а на Крещение отроки катались на санях, и была с ними дочь тиуна. Иногда Борис даже подумывал, не его ли она судьба?..

А потом настал Великий пост и Светлое Воскресение, Пасха. Отстояв всенощную с воеводой и тиуном, зашли к Матвею Ивановичу разговеться.

— Мы по сырной пасхе съедим, а уж потом вместе с боярами и дружиной за трапезным столом Матрениным угостимся славно.

Ни Борис, ни Свенельд не посмели отказать, тем паче в такой день. Ярослав, Борис слышал, будучи князем ростовским, утро встречал у тиуна Матвея Ивановича…

Ольгица встретила гостей на пороге дома. Нарядная, в расшитой цветной нитью епанче — длинном платье, из-под которого едва проглядывали носки красных сапожек, волосы прикрывала шапочка с кокошником. Не смущаясь, приняла княжеский поцелуй. И была дочь тиуна в то утро на загляденье.

Впервые Борис в доме Матвея Ивановича. Все здесь было чисто, половицы ковриками домоткаными устланы, на полках посуда разная, а на столе еда всякая. И в таком обилии, будто Ольгица не одного князя ждала.

— Ай да невеста! — воскликнул Свенельд, целуя Ольгицу.

Пока Борис пасху сырную ел, она стояла за его спиной, угощала. Как знать, долго бы просидел князь за этим столом, не напомни ему воевода:

— Пора, княже, бояре и дружина заждались. А ты, Ольгица, со стола не прибирай, мы к те заявимся.

Встал Борис, сказал в шутку:

— А это, воевода, как хозяйка на нас поглядит.

Поклонилась Ольгица, пропела:

— Осчастливь, князь, и ты, воевода.

— Слышь, Матвей Иванович, что дочь твоя сказывает. — Свенельд повернулся к старику: — Готовь вина заморского…

Деревянный город тесно прижался к ледовому полю озера. Застыло Неро до весенней оттепели. В зимнюю стужу ветер подгоняет к его обрывистому берегу снег, наметает сугробы. Ветер свистит по-разбойному, вольготно гуляет на сторожевых башнях, проносит порошу по городским стенам.

В такую пору караульные надевали овчинные тулупы до пят, нахлобучивали волчьи шапки-ушанки, ноги обували в высокие валяные катанки, а руки прятали в меховые рукавицы. Караульные топтались, пританцовывали, е высоты стен с завистью поглядывали, как воротние мужики отогревались у костра.

Лютые морозы навалились на землю Ростовскую, и это в феврале, какой на Руси бокогреем кличут.

Посмеивался народ:

— Вот те и бокогрей, береги носы и уши.

Тиун княжий велел топить печи в хоромах жарче, дров не жалеть.

— Долго такие морозы не продержатся, — говорил Матвей Иванович, — выдыхается зима. Лютуй не лютуй, а конец ей, на то и Сретенье, чтоб весна зиму поборола…

И впрямь, неделя минула, стих ветер, и потеплело. Поднялись воевода Свенельд и князь на угловую башню, что на запад смотрит и на озеро Неро, а за ним даль лесная темнела. Неподалеку от берега мужики пешнями лед прорубили, сети в полыньи завели. Борису видно, как темнеет вода и суетятся рыболовы. Вот они принялась вытаскивать невод, и вскоре на льду засеребрилась рыба. С берега подъехали сани с кошницами, мужики забросали в них рыбу и сети, направились в город.

Когда Свенельд с князем спустились с башни, воевода сказал:

— Я, Борис, зазвал не рыбной ловлей любоваться, то дело праздное. Ты — князь, и город крепить — твоя забота. Все ждал, сам ли доглядишь либо показать? Ан не увидел. А надо бы. Гляди, вишь, венцы на этой башне в негодность приходят, менять надобно. Кто пороком ударит, и рассыплется башня. Распорядись по теплу нарядить артель плотницкую.

Борис молча кивнул, а Свенельд продолжил:

— Ты, Борис Владимирович, не гость ростовский, а князь, и город тебе в княжение даден, о том постоянно помнить должно.

Борис на Свенельда не в обиде. На то великий князь и дал ему воеводу в наставники, чтоб поучал.

Князь с воеводой прошли мимо караульных у ворот. От ближних кузниц тянуло окалиной, стучали молоты. Борис сказал:

— Время обеденное, однако стучат.

— Зимой день короткий, засветло поспешают.

В хоромах тиун встретился.

— Никак, весной пахнет, Матвей Иванович? — заметил Борис.

— Пора!

— С теплом не грех бы и Глебу к нам наведаться.

— Глеб Владимирович, поди, и сам дни считает.

— А что, Матвей, — молчавший до того Свенельд спросил у тиуна, — как невеста?

— Бог милует, на хозяйку не жалуюсь.

— Те, Матвей Иванович, на судьбу грех пенять, — заметил Борис.

— И я тако же мыслю.

Князь хотел сказать тиуну, что Ольгица нравится ему, да не решился, ну-тко истолкует с обидой. Но тут Свенельд заметил:

— Ты, княже, невесту не упусти, проси у великого князя совета, да и свадьбу справим на всю землю Русскую. Как, Матвей?

Тиун плечами пожал:

— Воля молодых.

— Вот и так сказываю, не опоздать бы. А то гляди, князь Борис, невеста как та птаха, будто изловил ее, а она из рук выпорхнула. — Свенельд бороду погладил. — На мне поучись, Борис, вишь, поныне бобылем живу. А все оттого, что долго приглядывался, выбирал, очи на всех девок косил, а своей, перед носом, не углядел.

Тиун разговор перевел:

— В трапезную пора, Матрена ворчать будет.

Свенельд ладони потер, воздух нюхнул:

— Истино, старик, носом чую, щами запахло.

— Только ли? — засомневался тиун. — Ноне выделил Матрене бок поросячий да грибков сушеных, обещала жарить.

— А мы и проверим. — Свенельд первым двинулся в трапезную.

Тихий городок Муром — дремотный, никто на его покой не замахивается, и живут здесь обособленно, каждый своим домом, в гости не хаживают и о здоровье не справляются. Ремесленным людом муромчане не славились, разве что скорнячной слободой, где проживали усмошвецы, мявшие кожи в таком множестве, что их хватало не только на весь Ростово-Суздальский край, но и закупать их являлись торговые гости из разных земель. Гордились муромчане своей пушниной, мех оставался прочным не един год.

А еще похвалялся люд муромский хлебами. Родил он обильный на лесных полянах вокруг города, и за зерном приезжали в Муром поморяне из Белоозера. На муромском торгу самое дешевое масло, в каждом дворе муромском по целому стаду держали. На зорьке, когда пастухи собирали коров, созывая их игрой на дудочках, щелкали бичами, рев и мычание оглашали город. И уже первые коровы паслись в пойме Оки, последние только-только покидали город.

Муромский посадник, боярин Горясер, с первых дней приезда Глеба в Муром жаловался:

— Богаты муромчане, да дань силой берёшь. Особливо с народа муромы. Тех, пока на правеже не продержишь, толку нет…

В первый год намерился Глеб объехать свое княжество, да не собрался, а в это лето решился. В феврале, едва пахнуло первым теплом, собрался в дорогу. Его пытались отговорить, пугали метелями, какие нередко бывали в конце зимы, Глеб на своем настоял.

В дорогу отправились малым поездом, из трех саней. Часть груза переложили на вьючных лошадей. С князем отправился десяток гридней с боярином Горясером. Его Глеб взял потому, как боярин уразумел язык племени муромы, а еще хотел ближе присмотреться к Горясеру, чем не приглянулся он Илье Муромчанину?

Объезд князь с боярином решили начать с поездки вверх по Оке до слияния с Клязьмой и по кругу, через Боголюбово и Владимир спуститься к коломенскому укреплению, чтобы оттуда вернуться в Муром. Путь верст в семьсот намечали проделать в месяц, коли погода не задержит, а поскольку еды и зерна на все дни не запасешься, решили пополнять его в дороге.

В повары боярин Горясер взял холопа из торков, у которого даже имени не имелось, и все звали его Торчином.

Был Торчин роста малого, толстый, с лицом сальным, на котором едва проглядывались щелочки глаз. Говорил он редко, а когда смеялся, то из его горла вырывался клекот. Умение Торчина стряпать Глеб оценил на стоянках.

В первые дни часто встречались русские деревни в две-три избы, реже села в несколько десятков домиков с малой рубленой церковью, где и попов-то не водилось, а службу правили редко наезжавшие священники.

Приезду князя с боярином смерды не радовались, но угощали щедро и спать укладывали в тепле, на полатях. Иное, когда пошли поселки муромы, здесь Глебу с боярином гридни ставили шатер, потому как не имелось у них в избах полатей и спали муромы на меховых подстилках, разбросанных по избе.

Глеб зазывал в шатер старейшин, спрашивал, отчего дань скрывают, недоимки за два года скопились, но внятного ответа не получал, и Горясер безнадежно махал рукой:

— Не старайся, князь, такой народец на правеже только и откроет рот.

Но еще хуже, когда Глеб заводил разговор о идолопоклонничестве. Сердился князь, говорил: вас крестили, а вы в язычестве упорствуете.

Старейшины делали вид, что не понимают, и пожимали плечами. Горясер и так и этак растолковывал им слова князя, наконец говорил зло:

— Инородцы, одним словом.

Объезжая княжество, Глеб радовался погоде.

— Вишь, — говорил он Горясеру, — ты метелью пугал.

— Погоди, князь, еще не конец пути.

И когда из Боголюбова выехали, боярин на небо посмотрел, заметил:

— Воротимся, князь, в город, быть ненастью.

— Откуда, небо чистое, — возразил Глеб. — Это с того облачка? — Он указал на кучерявую тучку, появившуюся далеко на западе. — Ее испугался, боярин?

— Метель будет, князь, — упрямо повторил Горясер, — но коль не согласен, воля твоя.

Боголюбове Глебу напомнило Вышгород: и людом маловат, и строились боголюбцы вольготно, как и вышгородцы, и даже Боголюбово от Владимира на расстоянии, как Вышгород от Киева…

Непогода ждать не заставила. С обеда надвинулись белесые тучи, ветер усилился, принес первые снежинки.

Свернули к ельнику. Гридни нарубили еловых лап, уложили настилом, тут же разгребли снег для княжеского шатра, а все место огородила так, чтоб не занесло. К сеням привязали лошадей, укрыли их попонами. И едва успели, как повалил снег, завьюжило.

— Дорогу занесет, — сокрушались гридни.

— Недельку покрутит!

— Еды бы хватило да овса коням…

Метель унялась на третий день. Проглянуло солнце, и небо прояснилось.

— Ну, боярин, пора и в путь.

Гридни загомонили, взялись за лопаты, расчистили дорогу, пока из ельника выбрались. Первое время кони шли весело, но вскоре устали. Подчас снег доходил им до груди, и сани, казалось, плыли, и тогда гридни снова брались за лопаты…

В Муром добрались только в середине апреля-пролетника, когда началась капель и на выгреве снег оседал.

Объездом княжества Глеб остался доволен, край Муромский богатый и на хлеб, и на пушнину, и борти нередкие. Будет чем торг вести…

Час поздний, но Глеб не спит. На душе тревожно, и мысли кочуют. По здорову ли отец, великий князь Владимир Святославович, не стряслось ли чего с братом Борисом?

Спустил Глеб ноги с лавки, на какой лежал, окликнул отрока, спавшего у двери:

— Вздуй огня.

Отрок зажег свечу и тут же снова умостился на тулупе, и едва прикоснулся головой к подушке, тут же засопел.

Глеб смотрел на стену, где качались причудливые тени.

Вспомнил, как они с Борисом любили наблюдать за тенями, находили в них все, чего хотели.

Отрок у двери захрапел, и Глеб собрался его разбудить, но передумал. Мысли князя перебросились в то лето, когда он жил в Берестове, то было его детство, и здесь, в Муроме, он даже помыслить не смел, что и сейчас не ушел далеко от того возраста…

Предславу вспомнил, там, в Берестове, она заменяла Глебу мать. Иногда князю хотелось, чтобы мать оказалась с ним рядом, почувствовать ее руку… Но и прежде, когда мать была жива, она любила сыновей царственной любовью, холодной и чуть надменной. Видимо, такой мать сделали мраморные дворцы Константинополя…

За два года, что Глеб в Муроме, всякое случалось. Пока был жив воевода Илья, князь чувствовал себя уверенным, потому как было кому его наставлять, упредить от неверного поступка. Теперь Глебу приходилось решать все самому. В поездке по Муромскому краю к Горясеру как ни старался, так и не присмотрелся. Скрытен боярин, и не понять, по-доброму ли он к князю, со злом? Но отчего со злом? Будто Глеб ему зла не творил?

В дальней дороге сказывал Горясер о дружбе с Блудом, но с каких времен, промолчал, да Глеб и не допытывался, да и к чему?

В зимнюю пору лес тихий и грустный. Ужли стыдится своей обнаженности или тепла дожидается? Тогда оденется он в листву и запоет, зазвенит многими голосами.

В то утро, когда на душе у Глеба было особенно тоскливо, вышел он за городские ворота, лес рядом, остановился у дерева, задумался. С ночи воспоминания не покидают его.

Погладил ствол дерева, настывший за зиму, и почудилось, будто ожило оно, задышало. Видно, почувствовало безмолвное дерево скорый приход весны, начало тянуть сок из земли.

Неожиданно Глеб заметил тропинку, она вела в лес. Князь направился по ней, захотел узнать, куда приведет. Шел осторожно, по сторонам поглядывал. Лес, он с виду мирный, а опасность в неожиданности, тут и зверя хищного жди, и человек лихой на пути может встать. Идет Глеб, будто крадется, рука на мече лежит. Но вот впереди поляна, на ней избушка кособокая, крытая дерном, поросшим мелкой засохшей травой. От дождей и непогоды дерн превратился в камень. Из трубы дымок вился.

«Кто живет в избе?» — подумал князь и направился к двери.

У самого входа поленница дров, конура собачья пустая.

Видно, подох пес или волки сожрали. Глеб сделал такое заключение по снегу, набившемуся в конуру.

Открыл князь дверь, а из избы голос:

— Коль явился, внеси дров!

Набрал Глеб охапок поленьев, занес в избу. Горела печь, освещая жилье. У огня сидела старуха в немыслимых одеяниях и подбрасывала в огонь дрова. Князь осмотрелся. Вся изба увешана пучками сухих трав. «Кто эта старуха, — подумал князь, — ужли Баба Яга?»

Сложил дрова у ног Бабы Яги, та и говорит:

— За спиной твоей скамейка, садись, князь.

Еще больше удивился Глеб, откуда ей известно, кто он? А старуха продолжала:

— Дивишься, что князем тебя назвала? Эка мудреность. В Муроме обо мне всем ведомо, и ходят в мою избу лечиться. От них о тебе наслышана. А что ты это, так по одеяниям догадалась. — И засмеялась мелко.

Рассмеялся и Глеб:

— А я уж, бабушка, грех, что и подумал.

— Что заботит тя, князь, по голосу чую.

— Судьбу свою знать хочу, бабушка.

Старуха долго смотрела на Глеба, наконец заговорила:

— Жизнь и судьба, все в воле Божьей. Я же одно могу сказать, князь: в очах твоих читаю доброту, но вокруг тебя, подобно воронам-стервятникам, кружат злые люди, остерегайся их.

— Но, бабушка, о каких злых людях ты речь ведешь? Тем, кто со мной, обид таить на меня не за что.

— Зло, князь, не всегда от обид исходит. У злого человека зло изнутри исходит. Нередко зло порождается завистью. Остерегайся их, князь.

Глеб поднялся:

— Спасибо, бабушка, за слова твои ласковые, за упреждение. Ответь, что принести тебе, когда вдругорядь приду. Старуха метнула на него взгляд, улыбнулась:

— Вот и доброта твоя. Мне же ничего не надобно, не забывают меня люди. А ты в княжьих заботах погрязнешь, обо мне вспомнишь лишь в трудный час. Зовут же меня Дорофея. Иди, князь, и пусть Господь хранит тебя.

Из Переяславля Александр Попович весть подал: несмотря, что и степь еще заснежена, а на дальних засеках замечают печенежские разъезды. Можно ждать набега.

И хотя Владимир был убежден, что раньше весны печенеги не осмелятся, он созвал воевод и старейшин, наказал город крепить…

И застучали плотницкие топоры, тесали бревна, поднимали стены, обносили частоколом посад. Ночами работали при свете факелов, и от их огней небо казалось иссиня-черным.

Великий князь забыл, когда и спал нормально, большую часть времени среди плотников проводил, самолично проверял прочность стен и башен. Все ворота осмотрел, затем к кузнецам пришел:

— Просить вас хочу, своими глазами гляньте на ворота городские, чтоб ни в какие враг прорваться не смог. Ино застучит таран, и слетят створки с петель…

В последний год совсем отяжелел Владимир Святославович, ходил грузно, бороду и усы совсем посеребрило. Даже в кустистые его брови и то седина забралась. Знавшие князя в молодые годы бояре говорили:

— Это лета что с человеком делают! — И сокрушались: — А каким рысаком норовистым был!

— Оно и на нас погляди…

— Да, жизнь свое берет!

Возвращался как-то великий князь во дворец и на том же месте, как в прошлый раз, боярыню Настену встретил:

— Настенушка, ужли уговаривались? Я тя и во сне вижу.

— Полно, Владимир Святославович, для красного слова сказываешь… Гляжу, пожалел бы ты себя, эвон выматываешься.

— Нет, Настенушка, хоть и тяжек хомут княжеский, однако сам надел на свою шею. Теперь до последнего дыхания воз дотяну. А вот тя увидевши, поверь, возрадовался. Ты бы приголубила меня когда, Настенушка, приласкала.

Сказал просяще, сам не ожидал. Откинула боярыня голову, князю в очи заглянула:

— Ты призови, Владимир Святославович, я и приду. Доколь мне любовь свою скрывать.

В детстве дети опираются на плечи родителей. Но настает пора возмужания, разойдутся, разъедутся сыновья, и мало будет у них времени, чтобы помнить тех, кто вдохнул в них жизнь. Навалятся свои заботы, захлестнут. Стоит ли родителям таить обиды? Нет! Надо помнить закон природы, взрослые дети станут жить для своих детей…

Владимир Святославович давно понял это и, отпуская сыновей на княжения, одно и молил у Бога, не допустить до братской усобицы. Не заботы о себе ждал от сыновей, не обнажили бы меч друг на друга…

Просил великий князь Бога, а душа предчувствовала, грядет час, и пойдет брат на брата…

Не от того ли старость его, Владимира, тяжела, не эта ли тревога давит? Когда была жива Анна и чувствовал крепость тела, мало о том задумывался:, а нынче редкий день без того проходит…

Побывал у митрополита, посокрушался, а у владыки утешение единственное: «Молись, княже, уповай на Господа…»

На него единственного и надеется великий князь…

Как-то приснилось ему, плывет он на варяжском дракаре, ветер наполняет цветные паруса, овевает его, конунга Владимира, а за спиной у него дружина норманнов, и они поют в его честь, сдавят своего конунга.

Чувствует Владимир Святославович, сон возвращает его в молодость. А когда пробудился, пожалел, что было это не наяву… И в коий раз спросил у себя, отчего молодость не вечна?

В тот же день отправил великий князь гонца в Ростов с письмом к Борису…

Пахнуло весенним теплом, стаял снег, и оголилась степь. Начал Георгий готовиться к побегу. От скудной еды отрывал по крохам то кусочек лепешки, то ломтик сыра.

Зимой, ломая сухостой на топку, приметил дупло в одном из деревьев, в нем и припрятал запас.

А степь менялась на глазах. Утром откроет печенег овчарню, выпустит Георгия, и тот гонит овец в степь.

Трава едва поднялась, и овцы больше губами землю толкли, чем зелень щипали. Бродит отара по степи, а Георгий приглядывается, в какую ему сторону бежать. Как-то подогнал отару к обрыву, вниз заглянул, море почти к берегу подступило. К лазу по воде брести, но это не испугало Георгия, ему бы преследователей с толку сбить…

А однажды увидел отрок, что степь зазеленела и расцвели подснежники, потом зажелтели одуванчики. Теперь печенеги угоняли табун далеко в степь, где, как понял Георгий, был хороший выпас.

Отныне у Георгия одна мысль: не прозевать, когда хозяин начнет в дорогу собираться…

С первым выгревом печенегов в вежах не удержать, разве только в ненастье. Печенежки костры жгли под небом, казаны на таганках подвешивали, варили конину, и если лошадь оказывалась старой, мясо пенилось, они деревянными лопаточками отбрасывали пену на землю.

Ели печенеги тут же у костра порознь, кто когда появится. Позже всех появлялись табунщики, усаживались у казана, ели с ножа, отрезая мясо от кости, запивали его наваром.

Иногда какой-нибудь из печенегов бросал Георгию кость. Он обгладывал ее, и если там попадалось мясо, Георгий припрятывал его в запас…

Но вот лопнули клейкие тополиные почки, и Георгий заметил, как хозяин, наклонив ветку, разглядывает едва проклюнувшуюся листву.

«Скоро отправится в Кафу, соображает, в какой день», — подумал Георгий.

А время действительно близилось. Солнце нагревало землю, и трава поднялась выше конского копыта, неделя-другая, и она заволнуется на ветру зеленым морем, раскроются многочисленные цветы, и степь превратится в живой многокрасочный ковер.

Теперь Георгий принялся за лаз. Ночами острой палкой, которой гонял овец, он расковыривал землю, рассылал ее овцам под ноги, а лаз на день прикрывал сгнившей травой, на которой спал. Вскоре дыра была почти готова, оставалось лишь расковырять выход, но это Георгий оставил на последнюю ночь. Опасался, что кто-нибудь случайно наткнется на лаз, и тогда быть беде, набьют на него колодки, а с ними не убежишь…

Но вот увидел Георгий, печенежки принялись печь лепешки, коптить сыр и вялить мясо, а хозяин отбил косяк лошадей, и табунщики пасли его рядом с улусом. «Пора!» — решил Георгий.

Ночью он пробил лаз за стену овчарни. Собаки учуяли; но лай не подняли, Георгий был для них свой. Небо в тучах, и луна не освещала землю. Отряхнувшись, отрок побежал к обрыву. На ходу вытащил из дупла запас, сунул под рубашку. Осторожно, цепляясь за кусты, спустился к морю и по колено в воде побрел к норе. Дыра была не большая, и он едва протиснулся внутрь, затаился. Перед самым рассветом начался дождь, и Георгий задремал…

Пробудился он от голосов, гомонили в улусе. Понял, его ищут. Раздался топот копыт, печенеги поскакали в погоню. Георгий потрогал сверток, запас был в целости. Но он не стал есть, впереди много дней, и еду надо беречь.

Теперь, как Георгий и замысливал, надо было дождаться возвращения печенегов. Потом они поскачут в другую сторону, а уж когда не отыщут беглеца, поиски прекратят. Вот тогда и наступит час Георгия.

Приезд гонца с письмом от великого князя явился для Бориса неожиданным. Сердцем почуял неладное. Попусту отец не потребовал бы его возвращения в Киев.

Еще велел Владимир Святославович оставить посадником в Ростове воеводу Свенельда, и не на время, навсегда. Такая приписка настораживала, ужли отец намерился держать Бориса при себе, чтоб взвалить на него потом киевский стол? А может, вздумал дать Борису иной город?

Пуще всего опасался болезни отца, за ней таилась неопределенность.

Собирался поспешно. Сначала думал заехать к брату в Муром, но потом решил, время не терпит. Свенельд не столько огорчился предстоящим расставанием с князем Борисом, сколько тем, что его оставляют посадником. Говорил тиуну:

— Какой из меня посадник. Погляди на мои руки, Матвей, они привыкли меч держать, а теперь я должен в скотницу заглядывать, в голове учет вести, дань собирать, суд вершить. — Вздыхал. — Эк что удумал князь Владимир…

Тиун с воеводой хотя и согласен, но ответ один:

— Аль великому князю наперекор пойдешь?

Накануне отъезда Борис сказал тиуну:

— Ты, Матвей Иванович, Ольгицу побереги, я весточку подам, пусть дожидается.

— Воля твоя, князь, те решать.

В пещере сыро и холодно, она малая, и лежать приходилось согнувшись. Ворочался Георгий с боку на бок. Будто угреет одну сторону, другая колеет. Трое суток провел он здесь в ожидании возвращения печенегов в улус и, когда наконец услышал топот копыт и голоса, понял — пора уходить.

Ночью, когда улус затих и печенеги, укрывшись от дождя по вежам, спали, Георгий выбрался и с трудом, цепляясь за кустарники, влез на обрыв, осмотрелся. В темени растворился улус — не брехали собаки и не слышалось голосов караульных.

Георгий побежал сначала вдоль моря, потом все больше и больше забирал в степь.

К рассвету он удалился от улуса верст на десять. Увидев овраг, забрался в кусты, заснул.

И привиделся ему сон, будто настигли его печенеги и ведут на аркане в плен. Проснулся в страхе. День клонился к вечеру, но дождь все еще моросил.

Выбрался Георгий из оврага, пошел дальше.

В то время когда Георгий пробирался на Русь, Борис возвращался в Киев. Ехал князь и в мысли не держал, какие страдания выпали на долю его товарища.

Брел Георгий ночной степью усталый и голодный, запас давно закончился, и он перебивался тем, что в пути добывал: то на гнездо перепелиное наскочит, яйца попьет, однажды дрофу изловил, разорвал и съел сырое мясо, но чаще и день и два, а то и больше, шагал голодным.

Случалось, путь ему пересекали степные реки. Извилистые, едва катившие свои воды, а куда, Георгию неведомо. В жару степные речки пересыхали, и рыба и раки зарывались глубоко в ил, чтобы выжить. Вот так и Георгий, чтобы спастись, отлеживался в укромных местах. Иногда прятался в камышах. Весной они еще не гудели и не звенели назойливым комариным гулом. В камышах Георгий ловил раков, ел их слизистое мясо, морщился, но голод понуждал.

Как-то увидел печенегов. Их было человек пять. Они рысили от Днепра. Печенеги не заметили в камышах Георгия и вскоре удалились в степь.

Который день находился Георгий в дороге, и сам не знал, а когда увидел вдали Днепр, хотел заплакать, но слез не было. Только теперь понял, свобода близка.

В степи выпадали частые дожди, а Киевской Руси грозила засуха. Кончался май, а небо не обронило на поля ни одной капли. Рожь пока пила воду стаявших снегов.

Где бы ни проезжал Борис, повсюду озабоченные смерды боялись, что выгорят хлеба. Тучи гуляли, собирались в дождевые, чтоб уплыть на юг, в степь, а над землей русичей светило солнце да где-то в отдалении сверкали молнии и погромыхивал гром.

Ночевал князь не в избах, а на воздухе, умащивался на войлочном потнике, подложив под голову седло. Было не до сна, мысль, что ожидает его в Киеве, дополнялась крестьянскими тревогами. Ужли грядет недород и год закончится голодом и мором? Не доведи Бог!

На памяти Бориса такое уже случалось, и не один раз… Дождь застал князя с гриднями верст за сорок до Чернигова на ночевке. С вечера дождя не предвиделось, и когда он хлынул, едва успели укрыться под разлапистыми елями.

Дождь прошумел и тут же удалился, но тучи висели низко. Борис распорядился седлать лошадей и выезжать до рассвета. Копыта стучали по сухой земле, дождь едва прибил ее верхний слой, смыл пыль с листвы. Дорога лежала между лесом и Десной. Ближе к Чернигову река сделалась полноводной, чистой от зарослей. Только иногда в самой реке жался тальник да редкая ива полоскала в воде ветки.

День начался, и упали редкие дождевые капли, а вскоре дождь стоял стеной, но Борис велел продолжать путь. Одежда намокла, сделалась тяжелой.

— В Чернигове передохнем, — сказал князь. — А дождь во благо, подоле бы лил. Все сущее его просило.

Дождь не прекращался весь день. По дождю и в Чернигов въехали. Здесь Борис сделал трехдневную остановку, выгнали лошадей на выпас, а для гридней истопили баню, какие лепились одна к другой по берегу Десны.

На другой день князь ходил по городу. Многолюден Чернигов: со слободами мастеровых, торговая площадь с лавками, пристань с ладьями и кораблями гостей торговых, боярскими теремами и церквами, а дворец мало чем уступал киевскому.

И вся земля Черниговская по Десне и Сейму обширная, лесистая, озерная. Десна связывала Черниговщину с Днепром, а города в этом краю приметные: Новгород-Северский с Любечем да Брянск с Путивлем и еще Трубчевск…

Рубили древние славяне города, детинцы ставили, а к ним предгородье льнуло. Так и Чернигов родился. О нем еще от времен князя Олега известно, что ходили с ним черниговцы на Царьград…

Приглянулся Чернигов князю Борису. За вечерней трапезой говорил черниговскому посаднику:

— Чернигов не Ростов, в Чернигове жизнь полная. Эвон, весна едва в лето повернула, а у черниговских причалов иноземные корабли уже якоря бросили. Отсюда и торг ростовскому не чета. В Ростов редкие купцы зарубежные заглядывают.

— То так, — согласился посадник, — но кто ведает, не случится ли такое, что гости торговые в Ростов повернут? Кому неведомо, что уже ныне люд в той Руси убежище от степняков ищет. Бегут особливо из Переяславля, случается и из Киева…

— Истинно, до Чернигова редко в какой набег печенеги дотягиваются, а Переяславль и Киев разоряют.

— Бог миловал, в бытность мою посадником орда не подступала к черниговским стенам.

— До Ростова тоже не доставали, однако до Чернигова и Киева ему не дорасти.

— Кто знает, как оно в жизни обернется: седни к Киеву всё дороги ведут, завтра к Ростову либо иному городу…

Борис из-за стола поднялся:

— Спасибо, боярин, за угощение. Пойду, поутру тронемся.

Георгий вышел на броды. И надо же такой удаче? Но переходить Днепр, однако, не решился, была слишком большая вода, а силы отрока на исходе.

И решил он идти левобережьем, а там, у Киева, перевоз.

Степь переходила в лесостепь, чаще встречались дубравы, заросли кустарников. И хотя степь была позади, Георгий не осмеливался идти днем.

За долгую дорогу отощал отрок, оброс, но чем короче становилась дорога к Киеву, тем больше появлялось надежды на спасение. Шагал, а мысли в Киеве. И не в родительском доме, а у Ульки. Повстречай он ее сейчас, рассказал бы, что она виделась ему постоянно: и когда брел по ночной степи, и когда прятался днем, и даже когда чуткий сон морил его…

Однажды перед самым утром проходил Георгий мимо зарослей и услышал, как защелкал, запел соловей. Остановился, слезу отер, давно не слышал он соловья. Лег за кустами, вдохнул полынный аромат степи. Намерился день переждать. Но каково же было его удивление, когда с восходом солнца увидел совсем рядом, в сотне шагов острожек, бревенчатый частокол, сторожевую вышку с маячным шаром и караульного.

— Эгей-гей! — заорал Георгий и побежал к острожку. А навстречу ему торопились ратники…

Недели отсыпался и отъедался Георгий в острожке у десятника Савелия. Подчас сам не верил в свое спасение, не но разу рассказывал о своих мытарствах, и ратники удивлялись:

— Везучий ты, парень!

А Савелий предложил:

— Оставайся с нами, отрок, ты удачливый, нам такие нужны.

Отказался Георгий, не мог он сказать Савелию, не мог признаться, что ждет его в Киеве девчонка, которой нет ему дороже…

Покинул Георгий острожек. Дал ему Савелий в дорогу хлеба и сала, напутствовал:

— Надумаешь, возвращайся. Жизнь наша хоть и тревожная, да веселая, печенег заснуть не дает.

И пошел Георгий не таясь. По своей земле шагал, по Киевской Руси…

Подходил к Киеву с юга, от Дикой степи, а от Чернигова в ту пору подъезжал к Киеву князь Борис с гриднями.

У боярыни Настены праздник, сын объявился. Блуд с ним едва поговорить успел, недовольство выказал, что валку погубил, а Георгий уже в бане попарился, приоделся и со двора подался.

Блуд с Настеной решили, что к князю Борису направился, тот намедни в Киев вернулся из Ростова, а Георгий на Подвальную улицу направился.

— Догадываешься, сын, зачем позвал я тебя из Ростова? — спросил Владимир, когда они с Борисом уединились в горнице.

— Нет, отец.

Откуда было знать Борису, какие мысли у великого князя. Догадывался, но точно ли?

— Хочу, сын, жизнь скоротать с тобой, на тебя в староста опереться.

— Те ли, отец, о старости речь вести? Душа у тебя молодая.

— Не люблю утешений. А душа старится позже тела.

Прошелся по горнице, положил руку Борису на плечо:

— Помни, в старости и убогий и именитый в поддержке нуждается. Этого от тебя жду.

— Ты — отец, и мне ли то забывать? Даже блудный сын возвращается к отцу своему. Не так ли в Библии записано?

— Хорошо, что понимаешь меня. И еще скажу, мятусь я, кому в Киеве сидеть. Давно знают бояре, тебя хочу оставить после себя.

— Прости, отец, от первых князей киевских повелось, соблюди старшинство.

Нахмурился Борис.

— Довольно, поживем — увидим. Я же пока в своем княжестве волен поступать по своему усмотрению.

Походил, помолчал, потом снова сказал:

— Решительности в тебе недостает, сын, а власть крепкой рукой берут. Я в твои лета это хорошо знал. А сегодня и новое в тебе увидел, совесть. По заповедям Божьим жить хочешь…

В тридцати верстах от Киева, выше по течению Днепра на его правом берегу городок Вышгород, любимое место бабки Владимира княгини Ольги. Здесь ее дворец, куда часто наведывался и отец Владимира, храбрый князь Святослав, возвращаясь в Киев из частых походов.

Город хоть и мал, однако на Руси славился своими мастеровыми. Здесь жили «древоделы» — строители боярских и княжеских хором. Уж коли они поставят терем, то всяк их работу определит. А еще целой слободой селились «градники». К этим на поклон даже князья не гнушались приезжать, потому как никто лучше их не знал, как возвести стены детинцев, чтоб были они с хитростями всякими и для врага загадочнее.

Вышгородские бояре кичились, и неспроста их на Руси «боярцами» именовали. Эти друг за дружку держались, и даже хоромы у них почти не отличались, ровно близнецы: о двух ярусах, на подклетях, не подслеповатые оконца слюдой на солнце поблескивают, а балясины крыльцовые точеностью удивляют. Постройки не чета берестовским, да и в Киеве не у всех бояр такие.

Боярцы вышгородские, наезжая в Киев, бахвалились:

— Мала деньга резана, да без нее гривна не гривна…

Приехав в Киев, Еловит заглянул к воеводе Блуду. Едва за стол уселись, как Блуд с известием:

— Бориска-то под отцовское крыло прикатил, не иначе места своего дожидается.

— Да уж по всему.

— Нам-то с того какой прок?

— От Бориски никакого не жди, а Святополк землицей наделит.

— Поторопился бы туровский князь.

— Уведомить его.

— Ныне у нас в Вышгороде Путша гостит.

Блуд ощерился.

— Известно!

— Ты, Еловит, Путше обо всем накажи.

— Да уж не забуду.

— Как бы Владимир не догадался бояр к присяге Бориске принудить.

— А что владыка?

— Митрополит служить станет тому, кто сядет на великое княжение.

В полночь заявился Блуд в опочивальную к Настене, сел на кровать:

— Помоги, боярыня, чоботы стащить.

— Спал бы ты, боярин, — недовольно проворчала Настена, — чего тебе от меня надобно, чать, не запамятовал, как в прошлый раз попусту старался.

— Видать, умчалось с годами мое умение.

— Поведай лучше, боярин Блуд, о чем вы с грибом-поганкой Еловитом шептались?

— Те то к чему? — насторожился Блуд.

— Любопытствую.

— Не в меру оно. За сыном доглядай, часто к Бориске похаживает.

— Чать, товарищи.

— Не дети.

— Чем тебе, Блуд, молодой княжич не угодил?

— Аль он девка, чтоб я его любил?

— Ты, боярин, и девки молодой не полюбишь.

— Кто соки мои, Настена, выпил?

Боярыня хихикнула:

— Были ли они у тя, воевода. Соки, эвон, у Владимира Святославовича, они и поныне бродят.

— Те откуда знать? — удивился Блуд.

— По догадке.

— Гляди, Настена, отобью те догадки.

— Ужли тем соки свои взбодришь? — И снова у Настены голос насмешливый.

— Тьфу, — сплюнул Блуд, — и за что тя князь Владимир любит?

— Те откуда ведомо?

— От доброхотов.

— Кабы любил, аль я против?

Кровать под Блудом скрипнула, он поднялся:

— Ладно, Настена, спи ужо, пойду и я ночь доглядать.

— Так-то оно лучше, воевода.

— Великого князя при мне не упоминай, не зли.

— Я ли разговор начала?

— Да уж не я.

— Ступай, боярин, ино ночь в пререканиях минует. А ты уж, воевода Блуд, не шушукайся с грибом гнилым, Еловитом, не плетите паутину. Меня от этого боярина вышгородского в тошноту вводит.

— Ты, Настена, не сунь нос куда не просят.

С теплом в туровских лесах озоруют лихие люди. Гость ли торговый плывет, боярин ли какой едет, коли не проскочит, всего лишат, а то и живота не пощадят. Особенно опасен путь между Туровом и Мозырским поселением. Густой вековой бор, через него одна дорога да звериные тропы. Мужики поговаривали, поди, здесь сами мозырцы шалят, а на пришлых грех валят…

Но Путша сколько ни ездил, Бог миловал. Боярин бахвалился:

— Меня разбойники боятся, ино нашлю на них челядь оружную.

Этого ли остерегались лихие люди, удачлив ли был боярин, кто знает, однако Путшу не трогали.

Возвращался боярин из Вышгорода довольный, хорошо время провел с голубицей своей, намиловался. Настроение Путши портила лишь предстоящая встреча с женой. Вспомнит ее постный лик и морщится будто от оскомины.

И Путша мечтал о том, когда сызнова выберется либо в Киев, либо в Вышгород…

Вспомнил наказ Еловита, то-то взволнуется Святополк. Оно и есть отчего. Уплывает от туровского князя киевский стол, а Святополк о нем мечтает, себя великим князем мнит. Особливо Марыся, все ему о том нашептывает. И чего в этой католичке больше, красоты либо коварства? А все ляхи заговаривают, король из Гнезно на Русь зарится, латиняне на веру православную посягают.

— Ох-хо, — вздохнул Путша. — Святополк смерти Владимира выглядывает, не рано ли?

Путше кажется, великий князь еще долго жить намерен. Здоров он, да и кто знает, сколько он еще землю топтать будет? А случается и такое с дряхлым деревом, подгниет, но стоит. И не один год. Так и человек…

И снова мысли к вышгородской зазнобе повернули. Подумал: «Поди, киевская купчиха-вдова хоть летами и моложе, а похуже, мясиста и сонлива».

Заходящее солнце с трудом пробивалось сквозь листву деревьев, сгущались сумерки, и Путала подумал, что ночевать придется в лесу…

Кто знает, куда бы повернули Путшу греховодные мысли, коли бы не засвистели совсем рядом, не ухватили боярского коня под уздцы и не закричали:

— Приехали, боярин, скидывай его с седла, а то от него дух тяжелый на весь лес повалил. — И захохотали.

Путша даже руку к мечу не успел протянуть, как очутился на земле, а мужик у него по карманам шарит, на груди под кафтаном. Вытащил сверток с деньгами, заорал:

— Тут не мене гривны!

— Богат гусь, добрый улов!

— По сумам поищи!

— Еда в них знатная, лепешки, мясо копченое и сало! Гляди, даже мед с собой прихватил боярин.

— Бери все, оно ему не потребуется.

— Что с боярином делать, голову долой аль повесить на просушку?

Мужики засмеялись.

— Надо ли? Коня расседлай, в лес уйдет, меч в воду кинь, а одежды сними, дойдет домой — его счастье, зверь хищный сожрет, нам спасибо скажет. Уходим, ребята!

Ушли, только ветки под ногами затрещали. Посидел Путша под деревом, тело болит, побили изрядно. Нет ни кафтана, ни корзно, ни шапки и сапог. Где теперь коня искать? Босым ногам с непривычки и колко и холодно, а до Турова не мене двух дней добираться. А коли зверь хищный встретится?

И пошел боярин, проклиная разбойный люд. Только на третьи сутки добрался до Турова.

Дома на жене зло сорвал, тиуну велел челядь на коней сажать, сыскать тех воров.

Вернулся тиун через неделю, весь лес объездил, в Мезыне допрос снял, да разве лихих людей изловишь?

Вконец потерял Святополк покой, осунулся, под очами тени черные. К жене с одним и тем же вопросом подступал:

— Что делать, Марыся?

А у той один ответ:

— К отцу ехать. Пусть повернет полки на Владимир.

— Поведет ли?

— Не откажет, але я не дочь его?

— Нет, не поведет, поостережется. Не поеду я к королю…

— Але у тебя, Святополк, иное есть, чем Владимира одолеть?

— Либо тебе не ведомо, что ничего не имею и никто за меня не вступится?

— О, Матка Бозка, почему ты дал мне такого мужа?

— Разве не король хотел нашего брака?

— Он не мыслил, что ты уступишь великий стол Борису!

— Я не желаю уступать, но что поделать?

— Если хочешь обрести Киев, отправляйся к королю. Нет, тогда пошли Онфима к печенегам, обещай щедро заплатить им, когда сядешь великим князем.

— Что я слышу, наслать печенегов на Русь, разорить ее? Но люд проклянет меня!

— Езус Мария, мой муж потерял голову либо не имел ее совсем. Он не желает помощи печенегов и не думает о себе! Но почему должна страдать я и закончить жизнь княгиней туровской? Нет, нет, если не поедешь ты в Гнезно, я отправлюсь к королю. Слышишь, Святополк? Але я не дочь короля Болеслава?

Почувствовав усталь, князь Владимир прилег на широкую лавку, расслабился. Сначала намерился Бориса позвать, но передумал. Кликнул отрока:

— Анастаса-иерея сыщи!

Прикрыл глаза, подумал, к чему позвал Корсунянина, и сам не знал. Верно, захотелось поговорить с иереем о тех далеких теперь летах, когда осадил он, киевский князь, Херсонес и требовал Анну… От кого слышал Владимир что добрые воспоминания скрашивают жизнь человеку? Кажется, это говорила его бабка, княгиня Ольга. Когда она пускалась в воспоминания, в ее очах зажигался огонь и на губах появлялась улыбка. Особенно вспоминая великого князя Олега. Добрыня Никитич говорил, в молодые годы Ольга любила Олега, и стареющий князь платил ей взаимностью.

Удивительно, но даже десять — пятнадцать лет назад Владимир редко обращался к воспоминаниям, но теперь они нахлынывают часто. Видимо, так устроена жизнь, что отдаленное видится лучше. Уж не потому ли, что прошлое не воротишь.

— Звал, княже? — Анастас остановился у двери.

Владимир открыл глаза.

— Садись, иерей. Позвал, а теперь и гадай зачем. Видать, давно не бывало у меня с тобой разговора о нашем прошлом. Когда исповедаюсь, как с духовником, жизнь свою выкладываю, а вот чтобы так… Нынче зазвал поговорить не как великий князь с иереем, а как человек с человеком, года прошлые вспомнить.

Анастас уселся в обтянутое бархатом кресло, подался вперед. Черная ряса оттеняла его бледный лик, изрезанный мелкими морщинами. Из-под клобука выглядывали редкие, побелевшие от седины волосы.

Владимир разговор повел:

— Помнишь ли ты, Корсунянин, нашу первую встречу? Спросил я тогда тебя, будешь ли ты служить мне верой, и ты ответил: «Да!»

— Как забыть такое, князь? Я покинул Херсонес, потому что боялся стать изгоем.

— Не сожалеешь ли ты о случившемся?

— Нет, князь. И, преступивши через себя раз, повтора на допущу. Те, великий князь, я служу верно, не так ли?

— То ценю в тебе, и ты не слышал от меня попреков. Чать, не забыл, я поручил тебе воспитание моих сыновей, детей Анны.

— Разве у тебя есть замечания?

— О чем спрашиваешь, Анастас, я тобой доволен и неслучайно посылал тебя с Борисом в Царьград.

— Я старался исполнить все твои пожелания, но я был несказанно удивлен тем, что император Василий не пожелал увидеть своего племянника. Борис хотел этого и был обижен. Его удивила надменность базилевса, и он даже приписал ее всем грекам. Но я пояснил молодому княжичу, что надменность и глупость суть родные сестры.

Владимир рассмеялся:

— Ты умно заметил, и я запомню это. А знаешь, Корсунянин, чего бы я пожелал, верни мне молодость?

— У человека много желаний;

— У меня оно одно, я хотел бы повторения того мига, когда подал руку Порфирогените, сходящей с дромона, и повел ее в шатер. Это была самая сладкая минута в моей жизни, иерей. И не обладания ради, нет, я держал руку самой красивой женщины в мире и чувствовал, как моя кровь сливается с ее кровью…

— Сказывали, Порфирогенита не хотела плыть в Скифию, но умом понимала свое предначертание. И то, что сейчас я услышал от тебя, князь, убеждает, что Анна выполнила Богом ей начертанное. Помянем же ее словом добрым, а владыка отслужит по ней заупокойную.

Вздохнул Владимир:

— Если бы можно было вернуть ее к жизни и отслужить о ее здравии, как счастлив был бы я…

Иерей пристально посмотрел на князя:

— Ты мечтаешь о несбыточном. Всевышний призвал ее к себе, и не кощунствуй.

— Когда я уйду в мир иной и встречу Анну, то скажу ей: я исполнил все, что обещал тебе… Прошу, Анастас Корсунянин, служи Борису, как и мне служил.

Иерей молча взял в руку висевший поверх рясы серебряный крест, поднес к губам.

— Благодарствую, Анастас, успокоил мою душу, — промолвил Владимир, — мятется она.

В городе Борис повстречал митрополита. Поддерживаемый юным черноризцем, Иоанн шел медленно, гордо неся голову, покрытую скромным монашеским клобуком. Да и вся одежда на владыке была весьма скромной.

Увидел Иоанн молодого князя, остановился. Борис подошел, встал под благословение.

— Владыка, радуюсь, когда зрю тебя во здравии.

— Господь хранит меня, сыне, яз же молю Бога, чтоб послал здравие великому князю. Много огорчений доставляют ему сыновья старшие, Святополк и Ярослав. Не к голосу отца прислушиваются, по уму иноземцев живут. Особливо Святополк. Великий стол делят при отце живом, Бога забывают.

— Я, владыка, мыслю, киевским столом владеть старшему из рода Рюриковичей.

Настороженно посмотрел митрополит на князя, будто хотел убедиться в правдивости его слов.

— Яз о том сказывать отцу твоему не стану, великий князь волен поступать, как ему разум подсказывает, а сыновьям слову великого князя повиноваться. — И тут же разговор о другом повел: — Ныне приглядывался, где храм новый заложить, да чтоб был он каменный, и когда поставим, имя ему будет Святой Софии, как в Константинополе. Оденем его в мрамор, искусные богомазы распишут его стены… Проведывай меня, князь Борис, яз поучениями тя не одолею…

И пошел, опираясь на посох, высокий, худой.

Князю Владимиру Гурген пускал кровь. Темная, вязкая, она томной струйкой стекала в медный таз. Врач брал ее на палец, нюхал, шептал что-то на своем языке, а Владимир посмеивался:

— Язык мне твой непонятен, Гурген, о чем бормочешь. А кровь у меня что у коня старого, тащит воз тащит, а жизни уже нет.

Врач насупил косматые брови:

— Ты не конь, ты великий князь, а кровь твоя в застое. Я сварю тебе настой из многих трав, и кровь сделается алой и станет играть в твоих жилах.

Однако сколь ни пил Владимир настоя, кровь оставалась прежней, и великий князь сказал:

— Не обновляется кровь, и нет в том вины на тебе, Гурген, молодость не возвращается. — Великий князь, чуть повременив, добавил: — О прожитых годах не сожалею, что судьбой предопределено, исполнил, а как после меня, то Господу решать. — И повел рукой. — Молодость и старость — закон жизни. Тебе ли то не ведомо, Гурген?

Вторая неделя, как Георгий дружинник. Вместе с другими отроками проводит время на ристалище — обучается владеть мечом и копьем, стрелять из лука и держать щит, то, чему Бориса обучали год назад. День у Георгия занятый, и ему редко удается побывать на Подвальной улице. Разве когда с караула сменится либо с дозора вернется и едва коня расседлает, на конюшню отведет, спешит к Ульке. А она его уже выжидает. Выскочит из калитки, перемолвятся — и назад в дом, ино пойдет злой слух, и не очистишься…

Борис говорил товарищу:

— Дай срок, Георгий, скажем великому князю, и женишься. Поставим тебе хоромы, я буду к вам в гости ходить, сына твоего первого пестовать…

Говорил так князь, а сам о своем думал, Ольгицу вспоминал. Верно мыслит, позабыл ее Борис, ан не так. Все не решится поведать отцу о ней, какая она и чья дочь. Что ответит ему великий князь? Борис знает, Владимир Святославович задумал породниться с германским императором Генрихом, там невест искать младшим сыновьям, а против воли отца не поступишь.

Как-то завел князь Владимир при митрополите разговор о женитьбе Бориса.

— Близится время, когда привезут Борису невесту из страны Германской.

Борис промолчал, а митрополит заметил:

— Святополку латинянка досталась, Ярослав из варягов везет, а Бориса тоже католичкой наделить хочешь, как и Святополка?

Обрадовался Борис, в митрополите защитника своего увидел, но тут Владимир голос возвысил:

— Те, владыка, невдомек, в браке княжеском не одна любовь надобна, но и расчет государственный…

Так и не осмелился Борис завести разговор с отцом об Ольге.

Великий князь суд вершил нередко: то торговые люди свару меж собой затеют, то взаимодавец с ответчиком требуют рассудить их, то тут двух разбойников на торгу изловили, продавали корзно боярское и шапку меховую. Суд собрался на княжьем дворе. Владимир Святославович сидел на помосте, а вокруг гридни толпились и народ киевский.

Привели воров. Те по сторонам глазищами зыркают зло. Люд гудит, требуют смерти разбойникам.

— Ты погляди, князь, на рыла воровские!

— Поспрошай, сколь душ загубили?

Тут Владимир Святославович голос подал:

— Каково, молодцы, догулялись?

Седой разбойник ответил:

— Как знать, князь великий, коли отпустишь, подышим еще.

— Сызнова за кистени?

— Кистень ли, топор, все одно!

Тут второй разбойник в разговор вступил:

— Погляди на корзно и шапку боярскую, великий князь, у мужика есть ли такое? Ужли боярин трудится боле?

— Смело ответствуешь, вор, а за то облегчу смерть вашу. Не забьют вас батогами, не повесят на страх другим, а изопьете вы сполна днепровской водицы.

Поклонились воры:

— За милость твою благодарствуем, великий князь, а нам все едино, на суку висеть, водицу ли днепровскую глотать.

Поволокли гридни разбойников к днепровской круче, а народ разошелся довольный.

— По справедливости суд, другим в науку…

Вот уже месяц, как Борис в Киеве, и все без дела, подчас о Ростове вспоминает с сожалением, там хозяином был, а здесь под рукой великого князя, и не поймет, чем ему заниматься.

Завидовал Ярославу, хорошее княжество получил в удел. Пятины новгородские распростерлись на север и восток, разбросал Новгород свои крылья. Богатое Новгородское княжество, не только с пятин богатеет, но и торговлей. Ярослав цепко держит власть, теперь с конунгом Олафом в родство вступает.

И Мстислава вспоминает Борис. У этого княжество беспокойное, Хазарский каганат о себе напоминает, печенегов у Белой Вежи остановил, и теперь они к Тмутаракани подступать не решаются…

А что ему, Борису, начертано? Нет, он не ждет смерти отца, в чем пенял митрополит Святополку и Ярославу. Ему бы хоть малое княжество, пусть оно будет таким же беспокойным, как Переяславское, но там он будет чувствовать себя князем.

Подчас выезжал из города и давал коню волю. Побывал в ските у старцев. Разросся он, отшельники несколько пещер уже обжили. Здесь же под землей молельня, а наверху на холме церковь поставили, и кто бы ни плыл по Днепру, всяк ее видел.

Нередко проводил Борис дни с артелью строителей, городни укреплял. Староста артельный шутил:

— Те, княже, прямая дорога с нами, городенцами!

— Великий князь не отпустит, а я бы рад.

— А из тебя знатный городенец выйдет…

Понимал Борис шутку, однако думал, не родись он князем, пошел бы с артелью строителей, глядишь, полней жизнь была бы, не то что ныне, не ведает, куда приткнуться.

В середине лета с верховий Днепра спустился караван царьградских торговых людей. В Ладоге и Новгороде сделали удачные закупки и теперь возвращались домой в Константинополь.

В Киеве пришли купцы к великому князю, взмолились:

— Выдели нам, Владимир Святославович, гридней, обезопась нам переход к морю, засад печенежских опасаемся. Мы же, что нам мытник укажет, оплатим сполна…

Позвал великий князь сына:

— Когда был на засечной линии, на валы земляные обратил внимание?

Кивнул Борис.

— Они славянами еще до князя Олега насыпаны, а засечная линия — дело рук Олега. Однако печенеги не унимаются. И коли не набегами, так засадами на Днепре одолевают. Вот и нынче жалуется люд торговый. Потому и говорю тебе, возьми гридней, сопроводи караван, а ежель увидишь печенегов, отбрось их в степь.

Борис и рад, позвал с собой Георгия. Из младшей дружины выделил ему воевода сотню гридней, и, как только корабли гостей снялись с якорей, Борис повел свой отряд.

Идут гридни, по бокам и наперед дозоры князь выставил, чтоб внезапно печенеги не наскочили.

Рядом с князем стремя в стремя Георгий рысит, вспоминает места, где с валкой проходил, как на бродах переправлялись.

— Я, Борис, степь почуял, когда из плена бежал. Лежу днем в кустах, солнце выгревает, а запах от степи дурманит…

Вечерами, бывало, приставали корабли к берегу, купцы разминались, передыхали, а гридни их покой оберегали…

На печенегов наскочили, когда ко второму порогу подъехали. Издалека клекот и рев воды на камнях разносился. Не успели печенеги в степь уйти, как гридни бой завязали, много зарубили, а другим скрыться удалось, ночь спасла…

До устья Днепра сопроводили дружинники гостевой караван, и, только когда корабли вышли за днепровские лиманы и, распушив паруса, взяли к морю, Борис повернул гридней.

Подобно шее гордой птицы изгибается речка Лебедь, Лыбедь. Стояло на Лыбеди село Предславино, место живописное, леса сосновые, грибные, луга пойменные, заливные.

Еще князю Олегу приглянулось Предславино, и он поставил на холме княжий двор и хоромы, обнес их высоким частоколом. Дом рубленный о двух ярусах, с сенями и переходами, окруженный хозяйственными службами с тиуном и холопами.

Однако, несмотря на красоту здешних мест, Владимир редко появлялся в Предславине. Прежде бывал чаще. Но с той поры, когда отдал Предславино Рогнеде и в один из приездов сюда великого князя Рогнеда едва не зарезала его, Владимир невзлюбил Предславино.

Но Борис не знал всего этого и места здешние полюбил. Бывая здесь, ночевал в старом княжеском доме, спал на кровати, на которой, по преданиям, спал князь Олег, и мысленно переносился в то далекое время. Ему виделся мужественный образ бывшего конунга варягов, ставшего великим князем киевским, опекуна князя Игоря, положившего начало дому Рюриковичей…

Но не только Олег виделся Борису, являлась к нему и княгиня Ольга, его прабабка. По рассказам Добрыни, она была красивой и властной. Мстя за смерть мужа, она сожгла столицу древлян, а их вождей живыми зарыла в землю.

Привиделось как-то Борису, что явилась к нему старая княгиня, берет за руку и говорит:

— Ты забыл меня, Борис, а ведь я Ольгица, дочь ростовского тиуна.

Пробудился князь, к чему приснилось такое?..

Всю дорогу в Киев не покидал сон, все думал, видно, вспоминает его Ольгица.

Навестил Борис и рыбацкий стан, выбравшись из города, намерился побывать у стариков. Попустил повод, дорогой видел, как на лоскутах рожь созревает, а за ней лес светится. По правую руку Днепр замер, а впереди у поворота изба и на столбах сети. А у берега старики рыбу в корзину выбирают. Заметили князя, обрадовались:

— Думали, забыл нас!

— К ухе поспел, эвон, варится!..

Уселись вокруг казана. От ухи густой пар валит. Ел Борис и стариков слушал:

— Я, княже, с твоим отцом из Новгорода в Киев явился, когда он на Ярополка войной пошел. Давно это было, и я тогда молодым был. Когда же новгородцы домой ворочались, здесь остался.

— Чего так?

— Стрела угодила, и покуда выхаживали, к Киеву привязался, на тоню попал. Любил ловы рыбные.

— Здесь и свела судьба с Ермолаем? — спросил Борис.

— Ермолай не любит сказывать, как в холопы угодил.

Глуховатый Ермолай, кажется, не слышал, о чем товарищ говорит, он в то время доставал князю рыбу, а когда Борис уже на коня сел и со стариками прощался, Ермолай вдруг сказал:

— В холопах я, князь, оттого, что лошадь княжескую на пашне загубил. Вот и закабалили меня. Спасибо, на тоню отправили.

Отъехав от стана, Борис оглянулся, старики возились у лодки. Вот они подняли сеть, потащили на просушку. Тронув коня, Борис пустил его в рысь.

Запоздалые дожди успели выправить зеленя, они подеялись, заколосились в срок. Наливалось зерно, желтело, радовала и греча, а на огородах удался лук и капуста, репа и просо. Год, грозивший неурожаем, обещал быть щедрым. Смерды говорили:

— Дай Бог ведро, управиться в срок…

Княжий тиун Авдей уже подсчитывал, сколько возьмет в полюдье зерном и мясом, мехами и скорой, медом и гривнами.

Этим летом на торгу Авдей продал византийским гостям большую часть прошлогодней скоры и меха, а то, что еще осталось в княжеской скотнице, на солнце просушили, не доведи до греха, поточит метелица-гусеница.

Купцы иноземные неделю грузили связки с товарами на корабли. У причалов шумно: крики, споры. Тут же на земле корабелы паруса меняли. Те, у кого от времени ветер побил холстину, получали из княжьих запасов новые, закупали на торгу продукты в дальнейший путь.

В порту Борису повстречался кормчий Иван Любечанин. Плыл он нынче в страну свевов. Увидев князя, обрадовался:

— Поплывем, княжич, чать, не запамятовал, как нас море Русское едва не прибаюкало? Теперь поглядишь море Варяжское. А как там иерей Анастас?

Борис едва успевал на вопросы отвечать, как у Любечанина новые:

— Сказывают, ты, Борис, великим князем станешь?

— Аль я великого княжества жажду, Любечанин? Здесь Святополка место.

— Вы братья, вам и разбираться, а мое дело кормило в руках держать да на воду смотреть. Коли же вздумаешь в Царьград плыть на будущее лето, с радостью возьму, и Корсунянину на ладье место сыщется…

Ивану Купале на Руси всегда отдавали должное. До крещения в русалочью ночь люд шел в леса, к рекам, ждал Ивана Купалу: прыгали через костры, очищались от скверны, собирали травы целебные, водили хороводы…

В Муроме и Ростове Ивана Купалу и после крещения продолжали отмечать так же широко, как и в языческие времена. На празднование приходили к народу волхвы, вещали, звали к прежней вере.

В ночь на Ивана Купалу вышел Глеб за городские ворота, лес огоньками светился. Горели плошки и лучины, слышались голоса и смех, пели:

Глеба окликнули. За спиной стояла Василиса, молодая, крепкотелая холопка, годами постарше князя.

— Нет ли, княже, желания клад поискать?

Голос у Василисы веселый, зазывной.

— Ты в клад веришь? — спросил Глеб.

— Мне одной ведомо, где он. Коли хочешь, покажу. Там жар-цвет, княже, поищем вдвоем. Пусть они через костер прыгают, «купаленку» находят, а мы с тобой за кладом отправимся.

И повела Глеба в лес, но не туда, откуда доносились голоса, а в иную сторону.

Вот она остановилась, прислушалась.

— Приглядись, княже, папоротник темнеет. — Потянула Глеба в самую чащу, прижалась к нему горячим, упругим телом, прошептала: — Обними меня, князь Глеб.

Силен искуситель!

Наутро Глеб проснулся и долго не выходил из опочивальной. Было сладко и вместе с тем стыдно за приключившееся с ним вчерашней ночью, не знал, как посмотрит В глаза Василисе, что скажет ей. Она была у него первой, и Глеб чувствовал к ней благодарность.

Он встал, оделся. Отрок, одногодка князю, внес тазик с водой. Глеб умылся, причесался костяным гребнем, направился в трапезную. У двери повстречалась Василиса. Она поклонилась князю.

— Как спалось, княже? — Глаза у нее насмешливые. — Отыскал ли клад?

— Ты прости меня, Василиса.

— О чем речь твоя, княже?

— За случившееся.

Василиса подняла брови, сказала удивленно:

— А ничего и не было, князь Глеб, не упомню.

И удалилась, озадачив Глеба.

В избе тихо и сумрачно, хотя во дворе еще светило солнце. По избе бродил поросенок, чесал бок об угол печи. Уперев локти в стол, Борис слушал горькую исповедь угрюмого смерда.

На избу Борис вышел случайно, когда неделю жил в Предславине.

С весны и до зимы смерд пахал землю, сеял и убирал хлеб, а с первым снегом, когда работы у смерда поубавлялось, он отправлялся на охоту: ставил капканы на зверя, стрелял белок, а если находил берлогу, ходил с рогатиной на медведя.

А однажды повстречался с медведем-шатуном. Лютый был медведь, злился, что не взяла его зимняя спичка. Тот шатун вдосталь изломал смерда, выручил нож. Изловчился смерд, угодил медведю в сердце.

Поведал смерд, как водил на медведя великого князя, и был тот охотник удачливый, без добычи не уезжал. А еще рассказал смерд, что живет один, жену угнали печенеги, маленького сына убили, а дочь умерла в моровой год.

Они просидели дотемна, и когда смерд намерился зажечь лучину, Борис простился с ним.

Тянулись дни за днями.

Борис почти смирился с такой жизнью. Однако временами накатывалась прежняя неудовлетворенность, и тогда искал какое-нибудь дело: колол дрова, носил бадейками воду и поил лошадей, а то за хозяйственными постройками поднимал голубей. Вечерами при свечах читал.

Владимир понимал сына, но ему было известно и другое, случись его смерть, кто первым в Киев ринется? Святополк, Ярослав, но не Борис. Не станет Борис идти против братьев. О Мстиславе Владимир даже не помыслил. Тмутараканский князь прочно сидит на южном рубеже…

Так рассуждал великий князь: если Борис в час его смерти окажется в Киеве, то бояре и митрополит остановят свой выбор на нем. Тем паче им известно его, великого князя, желание.

Но Борис не был тщеславен, он хотел довольствоваться малым. Пойми его братья, и, может, не случилось бы того, что произойдет вслед за смертью великого князя Владимира Святославовича…

Из Переяславля воевода Александр Попович прислал гонцов с известием утешительным: печенеги, от которых ждали набега, ушли в низовья Днепра и там разбили свои вежи, а улус Булана, брата хана Боняка, по слухам, остановился у горла Дона.

Слухи слухами, а Владимир нарядил в Переяславль Бориса: и с Поповичем повидается, и еще раз на засечной линии побывает, убедится, как острожки укрепили…

Взял Борис с собой Георгия, десяток гридней и отправился исполнять повеление великого князя.

Выехали налегке, что необходимое, везли вьючными лошадьми.

Переяславль после Киева и Чернигова третий город в Киевской Руси. Под его стены люд со всего южного порубежья стекается, селятся слободами, посадами.

Во времена Олега и Владимира стоял Переяславль при впадении Трубежа в Днепр, но впоследствии разросся и вдвинулся чуть выше по Трубежу. Но это уже в веке двенадцатом.

О первом Переяславле известно, что окружали его бревенчатые стены детинца и срубы, наполненные землей, а с наружной стороны обложенные кирпичом-сырцом. Сверху стен возвышались деревянные «заборалы», заборы.

В детинце возвышался над всем храм, Михайловская церковь, а рядом с ней дом посадника-воеводы.

Слободы и посады окружали земляные валы, и назывались они «окольным городом», или острогом.

С северной стороны Переяславль ограждал глубокий ров, через который переяславцы проложили мост к Северным воротам города. А у ворот Кузнечных несколько кузниц, и отсюда звон молотов и чад разносился по всей округе…

Таким и предстал Борису Переяславль в летнюю пору. Стоверстую дорогу от Киева до Переяславля покрыли в два дня. Борис гридней не торопил, жалел лошадей, да и спешить было не к чему.

О приезде княжича воеводу упредили дозорные, и он выехал ему навстречу по-домашцему: в рубахе, без шапки, редкие волосы взъерошены. Издали завидев князя, соскочил с коня, но Борис опередил его, он уже шел к Поповичу. Обнялись.

— Возмужал, княже, за год, что тебя не видел. А давно на на коня сажал…

Борис посмотрел на воеводу, промолчал. Улыбнулся Александр:

— Видать, старость мою узрел? Есть такое. Но меч еще твердо держу. Степнякам то известно… Однако чего стоим, нас Переяславль ждет…

Ужинали в трапезной вдвоем. Весь вечер вспоминали, от того речь их перескакивала с одного на другое. А то, вдруг замолчат, кажется, обо всем переговорили — и снова разговор заводят.

Не мог Борис не посетовать, что вот держит его великий князь при себе. Сказал, потому как уважал воеводу, немало возился тот с Борисом в детские годы княжича.

Выслушал его Попович да и скажи:

— Ты, Борис, на отца обиды не держи, у тебя своя жизнь, а великий князь за всю Русь в ответе. Владимира Святославовича забота одолевает, кому великое княжение наследовать. Он на тебя надежду возлагает, от него слышал. Но коли бы спросил меня Владимир Святославович, кому по плечу стол великокняжеский, ответил: Ярославу либо Мстиславу. Ты прости меня, Борис, но против чести не поступлю. Станешь ты великим князем, тебе буду служить, ибо за великим князем вся Русь стоит.

Мощенные дубовыми плахами улицы зимнего Новгорода завалены снежными сугробами. Сухой снег шапками лежал на крепостных стенах, маковках церквей и шатровых звонницах, укутал зеленые разлапистые ели, рваными клочьями повис на голых ветках.

Вышел князь Ярослав из хором, любуется. В ближнем переулке мальчишки озоруют. Стукнут по стволу дерева и мигом ныряют под снежный дождь. А оттуда выскакивают все в белой пороше.

У ворот воеводы Добрыни мужик деревянной лопатой дорожку прочищает. Отбрасывает легко, играючи. Где-то далеко за заборами бабы бранятся.

По душе Ярославу этот большой шумный город. Раньше здесь княжил брат Вышеслав, а он, Ярослав, сидел в тихом Ростове. Когда Вышеслав умер, отец отдал новгородский стол Ярославу.

В расстегнутой нараспашку бобровой шубе и сдвинутой на затылок опушенной мехом парчовой шапочке он, слегка припадая на одну ногу, направился к Волхову. Через реку мост хоть из дерева, но велик, о семнадцати устоях. Дойдя до середины, князь остановился. Река блестела льдом, застыла надолго.

С моста та и другая сторона города что на ладони. Налево — Неревский и Людин концы, направо — Словенский и Плотницкий. Тут же высится детинец из камня. Встань на седло, протяни руку, верха не достанешь. В кремле — хранилище городской казны — скотница, хоромы епископские, жилье верных ратников, что берегут новгородскую F богатую казну. В том они клянутся вечу. Ночами ратники сторожат спящий город. В темноте на улицах и с крепостной стены, что опоясывает город, то и знай несется бодрое:

— Славен Людин конец!

И не умолкают, перекликаются ратники:

— Славен конец Неревский!.. Плотницкий!.. Словенский!..

Дубовую крепостную стену местами сменил камень. Удобные для обзора и боя стрельницы глядят во все стороны, а угловые башни вместительны.

Совсем недавно напротив детинца через реку начали класть Ярославу из камня хоромы, а пока князь жил в старых, рубленых.

Княжье дворище примыкает к торговой площади. Рядом с ней гостевые дворы: Готский, Свевский, Варяжский и иные. За оградами скрываются теплые жилые избы иноземных купцов, клети для товаров. Те клети сторожат лютые псы.

У юго-восточного прясла детинца встал деревянный храм.

Глаза Ярослава перекочевали с церкви на избы ремесленников, скользнули по боярским и купеческие домам. В Новгороде они все больше двухъярусные. На первом — клети для провизии, на втором — жилье.

По мосту то и дело снует люд, проезжают сани. Ладьи вытащены на берег, занесены снегом. По-над Волховом землянки-бани курятся по-черному. Вон из одной выскочил молодец в чем мать родила, покатался в снегу — и снова париться. Для новгородца такое не в диковинку. Отсюда здоровье и сила в человеке.

Громко переговариваясь, на мост вступили три норманнских гостя. Иноземцев издалека по обличию видно. Кафтаны до пят из дорогого фландрского сукна скрывают зашнурованные башмаки, на головах низкие круглые шапочки, пояса оттягивают короткие мечи.

Поравнявшись с князем, норманны приветственно взмахнули руками, зашагали дальше.

Побежал, ни на кого не глядя, поджарый, что борзой пес, купец из готской земли. Ярослав спустился с моста, пересек пристань, вышел на торговую площадь.

Отстояв заутреню, новгородский тысяцкий Гюрята задержался на прицерковном дворике. День по-весеннему теплый, земля от мороза отошла, дышала паром. На могильных холмиках птичья стая щебечет. Деревья набрякли соком, вот-вот распустятся, в зелень оденутся. Хорошо жить на свете!

В застегнутой шубе и нахлобученной на брови собольей шапке тысяцкий зашагал по мощеной улице. На плахах комья грязи, а ногами натащили, местами гниль бревна подточила.

«Менять надобно», — подумал Гюрята, и в голове его это увязывалось с гривнами.

Не шутки шутить — казной новгородской распоряжаться, а он, тысяцкий, не первый год дело ведет. И в том на вече отчет дает. Потребуются гривны, он, тысяцкий, к вечу обратится.

Свернув к торжищу, Гюрята лицом к лицу столкнулся о боярином Парамоном. Тот встрече рад. Тысяцкий хотел обойти болтливого боярина, да уловил в его речи интересное, насторожился.

— На гостевом дворе киевские купцы драку учинили, — говорил Парамон, — вдвоем на новгородца насели. Пристав драчунов рознял и тех киевских купцов на суд княжий увел. А драка-то, драка из-за чего, слышь, Гюрята, новгородец попрекнул киевлян, что Киев у Новгорода в захребетниках ходит.

— Как сказал, в захребетниках? Гм, — кашлянул тысяцкий. — Так-то! — И не стал дольше слушать Парамона.

Два мастеровых из Плотницкого конца слова Парамона уловили, о том же речь повели:

— А сколь мы Киеву гривен выплатили?

— Пора Киеву и честь знать…

Но тысяцкий больше ничего не расслышал. На торгу суета, гомон, а у Гюряты мысль вертится: от дани Киеву скотница скуднеет, доколь тому продолжаться?

Перебравшись из Ростова в Новгород, Ярослав зажил по новгородским обычаям. Они не киевские. Во дворце киевского великого князя бояре чуть ли не из одного котла с ним едят. Идет ли куда Владимир Святославович, рынды его не стерегут, в жизни своей он сам волен. Скотницу киевскую великий князь самолично ведет да еще тиуну доверяет, никому не отчитывается, и никто ему не указ.

А здесь, в Новгороде, над князем вече стоит, бояре кичливые, подчас похваляются: без нас князь не князь, мы ему и указать можем.

Но Ярослав новгородцам по душе пришелся, и они его во всем поддерживают. Никто на вече против него слова не выкрикнул, воеводу его тоже уважают, Добрыня и есть Добрыня — он новгородцам многим еще со времени княжения в Новгороде Владимира известен.

Весной понесло по Волхову всякие коряги, ветки, а то и деревья с корнями вывороченными. Ярослав велел на мосту выставить людей, чтобы вода через настил не залила. С теплом ждали на пути из «варяг в греки» корабли торговые, а новгородские купцы сами в дорогу готовились. Ушкуйники сколачивались в артели, удачи искать, Новгороду данников новых…

Очистился Волхов, последние льдины сплыли к морю. Привел кормчий Ивашка ладьи из Ладоги. Явился к князю, поведал, ладожане на варягов обиды держат, не по чести живут, хозяевами себя мнят. Рассказ кормчего Ярослава взволновал, ну как поднимется Ладога на свевов? Надобно посадника Рогволода сменить, своего боярина поставить…

Зиме конец, а с весной настало время собрать новгородскую дань великому князю. Редко все это миром заканчивается. Начнут споры на вече, а кончают кровью на волховском мосту. Никто, ни тысяцкий со старостами кончанскими, ни князь с дружиной, а подчас и архиепископа слово с крестом не уймут побоище, пока сами не утихомирятся… С моста расходятся, умоются в Волхове и разойдутся, посмеиваясь, будто и драки никакой не было.

О новгородском буйном вече Ярослав был наслышан, когда еще князем в Ростове сидел. Поначалу с трудом верилось, потом насмотрелся, привык, как и ко всему новгородскому укладу жизни. На то и новгородская республика.

— Свевы явились! Свевы Волхов меряют! — облетела весть Новгород.

Со всех сторон города стекался к пристани люд поглазеть на княгиню.

— Слыхал ли, нашему князю свевскую королеву в жены привезли?

— Наслышан!

— Издалека! А по-русски разумеет ли?

— Наш князь Ярослав книжник, иноземным языкам обучен!

— Позрим ужо, что за птица у Олафа дочь, — насмешливо сказал боярин Парамон, семеня за боярыней.

— Уж не припадает ли на один бок, как наш сокол, — вторит боярыня и поджимает губы.

— Но, но, вы, грибы старые, червивые, — обгоняя Парамона, прикрикивает дружинник. — Почто хулу на князя кладете!

— Не плети пустое, — ершится боярыня, и ее морщинистое лицо багровеет от гнева.

Дружинника оттирает толпа. Она прихлынула к самому берегу. За спиной у боярина Парамона тысяцкий Гюрята. Ему хорошо, голова над толпой высится. Парамону же, кроме спин да затылков, ничего не видно. Досадно, не каждый день бывает такое, а тут еще боярыня под бок толкает:

— Ну что там, какова, пригожа ль?

— Отстань, неуемная, — злится Парамон. — Тебе-то на кой ее пригожесть, в постель класть будешь, что ли?

Гюрята рассмеялся:

— Не бранись, боярин, чай, она любопытства ради спрашивает. А ты, боярыня, на Парамона не серчай, ростом он мал уродился. Я те лучше обсказывать буду. Дракары-то видны те либо и их не разглядишь?

— Ладьи свевские мне видать, — охотно отвечает боярыня. — Сколь их, две?

— Две. Боле ничего нет.

— Может, то все враки? — сомневается мастеровой, стоявший обочь от Гюряты. — Может, всего-навсего торговые свевы приплыли и никакой княгини с ними нет?

— Дай час, увидим, — спокойно отвечает Гюрята и оглаживает бороду.

Его глаза устремлены на Волхов, где у самого причала покачиваются со спущенными парусами дракары свевов. Борта у них смолистые, высокие, с узкими весельными прорезями. Нос самого большого украшает позолоченная голова хищного грифа.

Издали Гюряте видно, как свевы возятся со сходнями, крепят их.

Прибежали дружинники, оттеснили толпу от берега, стали тыном.

— Значит, жди, скоро князь пожалует, — заключил мастеровой.

Парамонова боярыня приподнялась на носки, вытянула по-гусиному шею, промолвила недовольно:

— Ничего не вижу. Сказывала, пойдем раньше. Экой!

Боярин смолчал. Негоже пререкаться с бабой, пусть даже с боярыней, да еще меж людей. На то хоромы есть. А тысяцкий рад, боярыню подзуживает:

— Вестимо, надо было загодя явиться. Ну да Парамон завсегда так, нет о жене подумать. Ты уж, боярыня, построже с ним, Парамон доброго слова не понимает, я его с мальства знаю.

— Эк и не совестно те, Гюрята, иль боярыня молодка какая, — пристыдил тысяцкого Парамон и, обиженный, выбрался из толпы. Следом ушла и боярыня.

Тут народ зашумел:

— Князь Ярослав идет!

— Где? Что-то не примечу!

— Да вона, с пригорка спускается!

— Ага, теперь разглядел.

— Разглядел, когда носом ткнули! — подметил сосед Гюряты, и в ответ раздались редкие смешки.

Ярослав шел в окружении рынд, по правую и левую руку воеводы, Добрыня и Будый. Воеводы оба на подбор, высокие, плечистые, шагают грузно. Князь им чуть выше плеча, ко всему худ. На Ярославе алый кафтан, шитый серебром, соболья шапка и сапоги зеленого сафьяна. У воевод шубы тонкого сукна, под ними кольчатая броня на всяк случай. Кто знает, с чем явились свевы. Сапоги, как и на князе, сафьяновые, а шапки из отборной куницы.

Шагов за десять до дракаров воеводы отстали от Ярослава, а он приблизился к сходням. Навстречу шла Ирина, Ингигерда, в длинном до пят платье из черного бархата, на плечи накинут узорчатый плат, а непокрытую голову обвивала золотистая коса.

Замер Ярослав, а толпа ахнула:

— Соромно, волосы-то напоказ выставила…

— Ха, в заморских странах, видать, и нагишом стыду нет.

Гюрята на баб прицыкнул:

— Не трещите, подобно сорокам, поживет княгиня на Руси, обвыкнется.

Высоко несет голову дочь свевского короля, гордо, на люд внимания не обращает, будто и нет никого на берегу. Со сходней на землю ступила твердо, князю поклон отвесила не поясной, по русским обычаям, а по заморскому — чуть голову склонила.

«Властна, видать, будет княгиня», — подумал Гюрята, и, будто разгадав его мысли, мастеровой рядом проговорил:

— Идет-то как, ты погляди, не иначе кремень-баба! А лик то бел да пригож, ишь ты…

— Ай да Антип! — подметил его товарищ. — Княгине хвалу воздает, своей жены не примечает.

— Своя-то она своя, — проговорил мастеровой Антип, — ее каждодневно зрить не возбраняется, а вот княгиню-то, да еще заморскую, в кои лета поглядеть довелось.

— Коли так, разглядывай. Ай и в самом разе стойко ходит варяжская невеста.

Ярослав уже подал Ирине руку, повел с пристани. Часть свевов осталась на дракарах, а десятка три, закованных в броню, с копьями и короткими мечами, стуча по бревенчатому настилу тяжелыми сапогами, двинулись следом за Ириной. На викингах рогатые шлемы, поверх брони накинуты темные, подбитые мехом плащи. Свевы шли по два в ряд, все безбородые, с отвисшими усами. Лишь у одного ярла, шагавшего впереди, с черной повязкой, прикрывавшей глаз, седая борода и плащ не как у всех, златотканый. Гюрята знал этого ярла Якуна, старого варяжского воина, и не удивился, что король Олаф доверил ему охранять дочь. Верный языческой клятве на мече, он сражался под Антиохией с сарацинами, служил в гвардии базилевса, водил торговые караваны.

Рядом с Якуном шел ярл помоложе. Этого Гюрята тоже видел лета три назад. Его зовут Эдмунд. Он приходил в Новгород торговать, воротившись из удачного похода.

— Эге, сколь варягов призвал Ярослав, — сказал кто-то из толпы.

Ему ответили:

— Князья забота — звать, а новгородцев — корми да еще за службу плати, будто своей дружины нет.

— Да, за гривнами к нам пришли. Вона Гюрята, он казной ведает, ему лучше знать.

Тысяцкий, будто не расслышав, выбрался из толпы, повернул на мост. Внизу, у свай, река грязная. Гюрята в детстве любил нырять с моста, но то было давно.

Перейдя Волхов, Гюрята направился на подворье епископа в детинце, но передумал, повернул к скотнице — каменному зданию с зарешеченными оконцами и толстой, окованной листовым железом дверью.

Два ратника в доспехах бодрствовали на карауле. Тысяцкий отвязал от пояса связку ключей, отомкнул хитрый замок, переступил порог, пока свыкся с полумраком, потом пошел не торопясь вдоль стен. На кольях висели связки шкурок. Гюрята пробовал их нежный мех, убеждался, что время не подпортило их, переходил к другой связке. За мехами располагались коробья с золотыми и серебряными изделиями. Все это от торговых людей Великому Новгороду. Дальше тесно жались одна к другой кожаные корзины с русскими гривнами да иноземными монетами. И всему этому он, Гюрята, ведет точный счет. Его забота, чтобы богатство в скотнице не уменьшалось, а прибывало…

Старые княжьи хоромы в детинце просторные и состоят из трех частей: первая — Олегом построена, вторая — Владимиром Святославовичем в бытность его новгородским князем, а третья — сыном его покойным Вышеславом.

Собрались у Ярослава ближние бояре с тысяцким Гюрятой, озабоченные, у них одно на уме, пора отказать Киеву в дани. Уселись вокруг стола в просторной палате, друг с другом переглядываются, ждут, когда первым Гюрята начнет. А он на князя смотрел, ведь знал Ярослав, зачем гости пожаловали, но молчит. И тысяцкий заговорил:

— Намедни, князь, спускался я в скотницу, мыслью одолеваемый, доколь Новгороду в данниках у Киева хаживать?

Бояре кивали, Гюряте поддакивали, а тот продолжал:

— Не пора ли нам место Киеву указать? Великий князь готов новгородскую скотницу очистить, он Великий Новгород не бережет.

— Воистину сказываешь, — загудели бояре, — Новгород за себя постоять может.

Тут Добрыня в разговор вмешался:

— На что толкаете князя, бояре, против отца пойти, великого князя.

— Ты, Добрыня Никитич, в Новгороде живешь, из рук новгородцев ешь и пьешь, а нас, бояр новгородских еще и попрекаешь, — ответили бояре.

— Уж не скажешь ли, Добрыня, как полюбовно нас с великим князем рассудить? — спросил Гюрята.

Не получив ответа, тысяцкий снова обратился к Ярославу:

— Как понимать молчание твое, князь?

Ярослав бороденку в кулак зажал, брови нахмурил:

— Я, бояре, с вами согласен, пора объявить великому князю, что настал конец новгородскому терпению. Но Добрыня Никитич истину высказал, не мне горькое слово донести Владимиру Святославовичу, пусть это скажет Великий Новгород.

— Великий князь услышит это от веча новгородского. Новгород давно готов указать Киеву его место, — согласился с Ярославом тысяцкий.

— Вот и ладно, Гюрята, как вече решит, так тому и быть, — сказал князь.

Тут Добрыня снова голос подал:

— Понимаете ли вы, бояре, и ты, тысяцкий, что означает задуманное вами? Великий князь обиды не простит и приведет полки к Новгороду.

— Нам ли Киева страшиться? — взвизгнул боярин Парамон.

— Не токмо отразим киевлян, но и обратную дорогу укажем, — сказал тысяцкий.

Добрыня рукой махнул:

— Поступайте, как знаете.

Многолюдно и разноязыко новгородское торжише. Водным путем прибывают гости из варяжских земель: свевы, норманны, даны из Роскильда, немцы. По Днепру и Ловати, перетягивая ладьи волоком, приплывают купцы из Киева, знают Новгород гости из царственной Византии, а подчас на торгу слышится речь купца-мусульманина из далекого Багдада или Хорезма. Через моря и многие реки пролегает путь этих гостей. И хотя есть у купеческих караванов стража, не одна опасность подстерегает их в дороге. Но таков удел купца. Нет торга без риска.

На новгородском торгу ряды крыты тесом, задождится, купцу не боязно — и товар и сам в сухости. Гостевые лавки не пустуют, иноземные и торговые люди всяк свое выставили, кричат, зазывают покупателей. Варяги, те больше броней да оружием похваляются. Хорошее железо у свевов. Немцы и византийцы всякой всячиной обложатся, гости с Востока навезут пряностей — на весь торг запаху, а русские купцы пушнину развесят иноземцам на удивление.

Есть на торгу свои ряды и у новгородских мастеровых: кузнецы и гончары, плотники и кожевники — умельцы хоть куда.

На потемневших от времени полках — разная битая птица, тут же свисают на крючьях окровавленные говяжьи, свиные и бараньи туши, заветриваются.

За жердевой оградой — грязь и жижа по колено, здесь торг ведут живым скотом.

Бойко на все торжище кричат сбитенщики, пирожники, калачники… Тут же, в толчее, власяных дел мастер стрижет парню голову. Надел ему на макушку глиняный горшок и ножницами в пол-локтя карнает в кружок.

В один из дождливых дней к новгородской пристани причалила ладья старосты киевских гостей торговых Степана Рогозы. Свезли купеческий товар в лавку на торжище, и Степан Рогоза, как повелось, направился к князю Ярославу. В сенях снял промокшее корзно, отдал холопу, а сам прошел в малую книжную хоромину. Ярослав купцу рад, в детские годы они со Степаном гоняли голубей и тайком пробирались в поварню за пирогами. Но это было давно и вспоминалось как добрый сон.

Ярослав обнял купца:

— Расскажи, как в Киеве и по здорову ли отец?

— Великий князь с виду здоров, но уже не тот, каким знавал я его в прошлые лета. С ним вместе Борис. А еще слышал, Владимир Святославович Святополком недоволен. Сказывают, да ты и сам, княже, ведаешь, туровский князь на Киев зарится. Так ли, нет на самом деле. Может, все людские слухи, языки-то злы.

— И то так, — согласился Ярослав, — однако все может статься. Те же, Степан Рогоза, староста купцов киевских, спасибо за память, что не забываешь, навещаешь меня. Все ли ладно в торговле, не чинят ли те обид мытники?

— Благодарствую, князь Ярослав, коли чего, дорога мне к те известна.

Купец ушел, а Ярослав отправился к Ирине. В светелке тихо, и только сонно гудела муха. Уселся князь в кресло, посмотрел на жену, подумал: «Красива и холодна… Но чего в ней больше, красоты либо расчетливости?»

Такая мысль у него не случайна. Знал он, не хотела Ирина за него замуж, не приглянулся ей новгородский князь, другого любила, но ее отец, король Олаф, сказал:

— Ты, Ингигерда, не рождена стирать штаны бездомному ярлу, даже если в его жилах королевская кровь. Ты станешь княгиней богатой земли Гардарики. Твой будущий муж — Ярослав. Он мудр, и не смотри на него как на хромца. Князь приехал к нам не только просить твоей руки, он ищет союза со свевами. В Киевской Руси отец Ярослава заканчивает свой жизненный путь, и между братьями предстоит борьба, кому быть старшим над ними…

Мысли Ярослава нарушил голос жены:

— О чем ты думаешь, князь? Я вижу на твоем лице печаль.

— У меня побывал торговый человек из Киева, он затронул во мне струну, какая не смолкает давно.

— Ты хочешь сказать о киевском столе?

— Да!

— Там твое место, князь Ярослав.

— Я, только я должен быть после Владимира Святославовича великим князем, но в Киеве живет мой брат, Борис.

— Но разве он старше тебя?

— Нет.

— Так почему ты повел о нем речь?

— Он и Глеб — любимцы отца.

— Муромскому Глебу и Мурома достаточно, а когда ты станешь великим князем, то дашь удел и Борису.

— Я не обижу их, их обидит Святополк. Он злобен, а Борис и Глеб будут стоять на его пути.

В тонких губах Ирины скользнула усмешка.

Ярослав попытался уйти от ответа, но взгляд у Ирины пристальный, и он сказал:

— Я не ведаю, что и ответить тебе. В одном я убежден, на моем пути встанет Святополк.

— Да, но если туровский князь уберет с дороги Бориса и Глеба… На моей родине викинги решают подобные дела мечами.

— Я знаю, к власти ведет кровавая дорога. И где ее начало, где конец, кому известно… Вот, Ирина, на прошлой неделе тысяцкий и бояре принудили меня против отца, великого князя, поступить, а это не мир принесет, а войну между Новгородом и Киевом.

— У тебя достаточно сил, и с тобой свевы с ярлом Якуном.

— Твоя правда, но у великого князя большие силы, и может случиться, Новгороду его не одолеть, и тогда нам с тобой придется искать защиты у твоего отца, короля Олафа.

— Свевы придут к тебе на помощь и вернут твое княжество. Они изгонят киевлян из Новгорода, и если ты скажешь, то пойдут с тобой на Киев.

Ярослав ждал набатного колокола, он знал, пройдет время — и раздастся его гул. Набат взбудоражит весь Новгород, ему откликнутся на всех городских концах, и народ запрудит всю вечевую площадь. Он, Ярослав, на вече сразу не явится, дождется, пока выкричатся горлопаны. А они поднимут крик еще до начала веча. Вечу начало положит он, князь Ярослав, с тысяцким и архиепископом.

Когда князь поднимется на помост, толпа притихнет. Тысяцкий поклонится народу, объявит вечу начало, скажет, зачем его созвали и по чьей воле. Известно Ярославу и то, что именитые люди новгородские уже давно готовят народ, подбивают его против Киева.

Со словами Гюряты на миг установится тишина, а потом вече взорвется множеством голосов:

— Не дадим дани Киеву!

— Не-е да-а-ди-им!

И это будет приговор веча…

И только к концу лета, когда настала пора отправлять в Киев дань, ударил вечевой колокол…

К тому времени, завершив торговые дела, покинули Новгород киевские купцы, и Ярослав с удовлетворением подумал, что отец узнает о решении веча не скоро, потому пойдет войной на Новгород не раньше будущего года. Это давало Ярославу малое успокоение. К тому времени новгородцы приготовятся, а Олаф пришлет вторую дружину варягов. Ярослав уже послал к королю ярла Эдмунда с такой просьбой.

С ярлом Якуном Ярослав заключил соглашение, и его дружина останется в Новгороде и, если потребуется, будет сопровождать князя во всех его походах и сражениях.

Варяги изготовились к зиме. На катках выволокли на берег дракар, чтобы льды не испортили обшивку. Снесли в бревенчатую избу корабельную оснастку: весла, паруса, бочки, канаты, а сами заняли просторный дом, где день и ночь горел очаг, едко пахло овчиной, нечистыми одеждами, немытыми телами, у стен стояли щиты, а в углу высилась гора оружия.

В доме варяги ели и спали, устраивали свои пиры, и тогда Новгород слышал их воинственные кличи и пение.

— Варяги гуляют, — говорили новгородцы, а женщины обходили варяжское пристанище далеко стороной.

Осенью князь с тысяцким объехали возможные подходах к Новгороду полков великого князя, совещались, где перекрыть на Ловати им водный путь. Нелегко дастся киевлянам поход на Новгород, зимой замяти и бездорожье, по теплу места болотистые, чащобы лесные. Если поведет князь Владимир полки, то Ярослав перекроет им дороги по суше, а Гюрята по реке.

Иногда Ярослав мысленно возвращался к прежнему разговору с женой. Прежде он не задумывался, что Борис или Глеб могут помешать ему занять киевский стол. Главным соперником Ярослав считал Святополка, потому что за его спиной стоял король ляхов Болеслав.

Ни Ярослав, ни Святополк никогда не питали друг к другу родственных чувств, были у них разные матери, да и трудно сказать, был ли один отец. Жили братья порознь, Ярослав с матерью Рогнедой в Предславине, отсюда отец в Ростов на княжение послал. А еще раньше Святополка отправил в Туров. Уехал в Тмутаракань Мстислав. Редко подавал оттуда голос. Было известно, Мстислав такой же воинственный, как дед Святослав. С тмутараканским князем считается даже Византия.

Нет, пожалуй, Мстислав не станет посягать на великокняжескую власть.

Вопрос Ирины, как он поступит с младшими братьями, если те помешают ему овладеть Киевом, был тогда для Ярослава неожиданным, и ответ дался нелегко. Князь думал об этом не раз и теперь уверен: он не остановится ни перед чем, расчищая дорогу к великокняжеской власти. Если того потребуется, он не пощадит ни Бориса, ни Глеба…

За вечерней трапезой Ярослав сказал жене:

— Ты права, Ирина, судьбу власти решает меч…

Ночью Ярославу привиделась мать, полоцкая красавица Рогнеда, и она рассказывала сыну, как Владимир силой овладел ею и разрушил Полоцкое княжество. Во сне Ярослав видел, как горел Полоцк. Пламя было таким ярким и горячим, что даже во сне Ярослав чувствовал его жар…

Проснулся и долго гадал, к чему приснилось такое?

Утром после трапезы Ярослав случайно услышал от Гюряты, что прошлую ночь у новгородских причалов стояла ладья Ивана Любечанина. С киевскими гостями плавал он к свевам и, закупив всякой брони, торопился домой.

На вопрос князя, стоит ли еще ладья, тысяцкий ответил:

— Час назад снялась с якоря.

Ярослав с сожалением заметил:

— Теперь великий князь узнает, о чем вече приговорило.

Ярл Якун, стрелами раненный, саблями рубленный, храбрый воин, имел о чести свое представление. Он служил многим повелителям и покидал их, когда слышал звон металла, в серебре ли, в золоте.

Когда-то побывал он в дружине киевского князя Владимира, оттуда отправился в Византию, в гвардию императора, чтобы затем оказаться в Сарацинах и Антиохии. Куда только не бросала судьба Якуна, прежде чем он оказался на службе у князя Ярослава в Новгороде.

Как-то забрел ярл к тысяцкому Гюряте, тот угостил его медом хмельным и повел разговор о предстоящем сражении с князем Владимиром.

— У Якуна один глаз, — сказал свев, — но ярл далеко видит. Воин понимает, для чего князь и тысяцкий часто отлучаются из города. — И, выпив кубок меда, добавил:

— Я служил князю Владимиру, когда он ходил львом, но кто он теперь, увижу в сражении.

— Свевам доведется идти с князем Ярославом добывать Киев, — заметил Гюрята.

Крепким ударом ножа ярл рассек жареную свиную ногу, после чего ответил:

— Жизнь варяга в войнах, а за то, что свевы добудут князю великий стол, Ярослав заплатит им много гривен. Провожая Якуна, Гюрята сказал:

— Ты бы, ярл, свевов поостерег, озоруют они. Хоть девки на них и не в обиде, но молодцы новгородские ребра им обломают.

Якун расхохотался:

— Я — конунг, но не в утехах любовных.

— Ну-ну, в таком разе не жалуйся, мы вече сзывать не будем, но охальники на карачках поползут…

И недели не минуло, как явился ярл Якун к князю Ярославу — ночью какие-то новгородцы двух свевов побили. Сказал Ярослав о том тысяцкому, а Гюрята в ответ:

— Я ярла упреждал, а он посмеялся. Нынче только лекарем помочь могу.

С того дня присмирели варяги, а новгородцы зубоскалили:

— Эвон, свевы от наших девок рыла воротят, с чего бы?

— А у них и поспрошайте!

Всю осень кончанские старосты наряжали тяглых рубить лес, отесывать бревна, их волокли в город, долбили землю, ставили новые заборы.

По снегу из Ладоги и иных городков возвращались с добычей ушкуйники, рассказывали о богатствах земель, куда новгородцы достали и что отныне народцы, какие там проживают, будут платить дань Новгороду.

Зимой свевы в кости играли, на новгородском торжище шатались. Все больше в рядах, где пирогами бабы торговали. Случалось, драки затеивали, новгородцев били и сами биты бывали.

А на подворье боярина Парамона варягов едва до смерти на забили. Забрели три свева к боярину, замок в клети сбили, начали тащить корзины с копченым мясом, выкатывать бочки с медом, хмельным.

Парамон народ позвал:

— Лю-о-дии! Варяги обиды чинят!

Набегал народ, свевы попытались в клети укрыться. Их выволокли, и не успели варяги мечи обнажить, как они уже на земле лежали, избитые и носы окровавленные. Выволокли свевов за ворота, на дорогу выбросили.

Ярл Якун вывел дружину в подмогу, и быть бы побоищу, но тут Ярослав наскочил. Взвился конь под князем. Замолк люд на минуту, тем Ярослав воспользовался:

— Не проливайте кровь, новгородцы! Вы мне дороги, ваше место город боронить, и скоро каждый из вас силу применит. Варяги тоже с вами будут!

Тут и ярл голос подал. Вложили свевы мечи в ножны, люд разошелся. Якун на побитых варягов указал:

— Смотри, князь, что новгородцы со свевами поделали.

— Новгородцев не вини, не они варягов на грабеж подбивали. А я за каждого побитого варяга готов виру платить.

На заходе солнца прибыл из Киева гонец с грамотой от великого князя. От предчувствия недоброго забилось сердце у Ярослава.

Гонец, воин совсем молодой, поклон князю отвесил.

— Здрави будь, князь. Послал меня великий князь с письмом. Но ты прости меня, на переправе угодил конь на глубину, и вода в суму налилась, не ведаю, целы ли буквицы, не расплылись?

Воин протянул князю засургученный свиток.

— Что устно наказал великий князь?

— Только и того, что строг был.

Ярослав сказал хмурясь:

— На поварне тя стряпуха покормит, а я письмо читать стану, коли буквицы не смылись.

Вышел гонец, а князь сургуч сломал, свиток развернул. Грозно вопрошал отец, почто дани еще не выслал Новгород, время истекло…

Ярослав грамоту на стол положил, велел позвать тысяцкого. Гюрята появился вскорости.

— Великий князь письмо прислал, читай.

Пробежал Гюрята глазами грамоту, сказал:

— Еще неведом великому князю приговор веча…

— С гонцом и ответ дадим великому князю, ино помыслит, что запугал нас.

Епископ новгородский грек Теофил, зная своенравство новгородцев, ни слова не промолвил на вече. Однако зазвал к себе Ярослава и Гюряту, попрекнул, вы-де намерились не повиноваться Киеву. Тысяцкий возразил:

— Коли бы ты, владыка, собирал ту дань и послушал возмущение люда, по-иному ныне речь бы вел.

А Ярослав добавил:

— Чем нас попрекать, владыка, отписал бы митрополиту, пусть упросит великого князя, чтоб не держал гнев на Новгород и дань с нас снял.

— Владыка, не становись поперек дороги, — заметил Гюрята, — тя новгородцы поят и кормят, и из нашей скотницы на храмы гривны получаешь, так и служи Господину Великому Новгороду. Поди, для того и митрополитом поставлен.

Обидное говорил тысяцкий, но Теофил смолчал, истину говорил Гюрята, с мирского подаяния живет епархия. А не так ли митрополит Киевский? С княжеской десятины кормится… Да что митрополит Иоанн, коли сам патриарх Константинопольский процветает милостью базилевса!

Год, как Теофил на Руси. В Новгород прибыл из Херсонесской епархии. И пока из Киева в Новгород добрался, не единожды удивлялся живучести языческих обрядов. Сказывали, нередко волхвы люд подстрекали против христианства. А недавно в Ростовской земле народ восстал в защиту Перуна и других языческих богов.

Проводив князя и тысяцкого, епископ уселся за письмо к митрополиту. Уведомлял Теофил владыку церкви всей Киевской Руси, к чему призвало новгородское вече и что он, епископ, оказался бессильным убедить смириться народ и князя.

От Новгорода до Киева шли под парусами, ни разу не брались за весла. Попутный ветер гнал ладью резво, кормчий едва успевал направлять ее. Заметно холодало, и по Днепру катились темные волны, а однажды даже сорвались первые снежинки.

Купцы, их на ладье было двое, кормчим довольны, уговаривались к Покрову в Киев попасть, обещание исполнил, и теперь торговые люди уламывали Любечанина сплавать с ними на будущее лето в Царьград.

Несет ветер ладью, качает на волнах, лес, луга и поля по берегам, деревни редкие, все кормчему привычное, у него своя мысль в голове сидит от самого Новгорода. У новгородского причала одну ночь постояли, а перед тем как отчалить, разговорился Любечанин с караульным новгородцем, тот словоохотливым оказался, поведал о вече, на каком Новгород против Киева голос подал, и в том у князя с народом согласие. Ежели Владимир Святославович попытается силой на Новгород пойти, то новгородцы готовы встретить киевлян и указать им обратную дорогу…

Тревожно Любечанину, об услышанном никому не сказал, все сам с собой рассуждал: не смирится Владимир Святославович и заставит Новгород покориться, но то не случится добром, миром не склонят головы новгородцы, они гордые, Новгород сам привык других гнуть. И тогда великий князь поведет полки на упрямцев, призовет ополченцев, оторвут смердов от сохи, перекроют водный путь, и не будет торговых гостей ни с верховий Днепра от варягов, ни с низовий от Византии…

Еще вспоминал кормчий слова караульного, что Ярослав призвал в подмогу свевов, и отсюда Любечанин судил, что новгородский князь давно задумал против отца меч поднять.

Кормчий Ярослава помнит еще с той поры, когда он юным отроком жил в Предславино. Теперь же виделся с Ярославом от случая к случаю, когда ладья причаливала к волховскому берегу, и Любечанин ходил в новгородский храм, что в детинце. Ярослав приходу кормчего радовался, расспрашивал о Киеве, но об отце молчал, и когда однажды Любечанин упомянул о нем, Ярослав нахмурился.

Вернувшись на ладью, кормчий догадался, Ярослав не может отцу простить обиду, причиненную матери, полоцкой княжне Рогнеде…

Разговор с новгородским караульным так взволновал Любечанина, что он, проплывая мимо города Любеча, не велел бросить якорь, сказав ладейщикам:

— Еще успеется.

Он решил, высадит купцов в Киеве, сходит на Гору к князю Владимиру, тогда и домой можно. В Любече у кормчего четыре дочери и жена. На жену Иван Любечанин в обиде, не родила ни одного сына. А кормчий так мечтал о сыне, думал дело свое передать ему.

Каждый раз, подплывая к Киеву, Любечанин засматривался, как сбегает он с холмов множеством домишек, утопающих в зелени, храмами, эвон, что ни год, новые поднимаются, дворцом каменным, хоромами боярскими рублеными. А паче всего привораживали его стены бревенчатые, башни стрельчатые, ворота, медными пластинами обшитые, какие печенеги принимали за золотые. Об эти стены киевские не раз разбивались орды степняков.

Когда ладья возвращалась в Киев в торговую пору, в порту стояло много кораблей, на пристани суетились грузчики, слышался гомон, шум, а по воскресным дням гудело торжище.

Но в этот раз ладья Любечанина оказалась последней, бросившей якорь в киевском порту. Гости иноземные давно уже уплыли, кто в Царьград, иные в страны моря Варяжского…

Вскоре уведут на стоянки свои ладьи и киевские ладейщики, вытащат на берег, а сойдет лед, очистится река, и вновь закачаются на днепровской воде просмоленные ладьи, готовые в путь.

Когда ладья Любечанина толкнулась бортом о причал, ладейщики закрепили ее и бросили сходни, первым на берег поспешил монашек, напросившийся на ладью в Новгороде. Кормчий сжалился: «Что с тобой поделать, Божий человек, так и быть, довезем до Киева».

Оказавшись на берегу, монашек, подобрав полы рясы, потрусил на подворье митрополита.

За монашком сошли на пристань купцы, отправились за возчиками, а Любечанин, отдав последние распоряжения, отправился на Гору. Однако кормчий сначала решил проведать старого товарища Аверкия.

Сунув за полу кафтана шерстяной плат в подарок Ульке, он направился на Подвальную улицу.

День будний, и торжище замерло. Любечанин пересек Подол, в обеденную пору притихший, и вскоре уже оказался перед домиком Аверкия. Хозяин и Улька оказались на месте. Гостю обрадовались, Пока Улька накрывала на стол, завели беседу. Но прежде Любечанин накинул на плечи Ульке плат, чем несказанно ее обрадовал.

— Ну что, дочка, когда на свадьбу покличешь?

Зарделась Улька, Аверкий заметил:

— Невеста готова, жених мешкает.

— Как бы не припозднился.

Они сели на лавку. Аверкий на хвори попенял, второе лето с валкой в Таврию не ходил, а кормчий поведал о житье в земле свевов.

За столом ели, слово за слово продолжали беседу. Каждому было о чем вспомнить. За полгода, что не виделись, много воды в Днепре обновилось.

Кормчий повернул речь к разговору с караульным новгородцем, опасениями своими поделился. Аверкий к нему с вопросом:

— Ты, Иван, никак, к князю намерился податься? А не выдумка ли это новгородца? И стоит такое князю доносить?

Удивился Любечанин:

— Новгород измену таит!

— Тебе ли?

Отложил Аверкий ложку, на товарища посмотрел:

— Ответь, Иван, але те от той дани новгородской перепадало, либо, сказав великому князю, ты войну упредишь? Нет, товарищ мой кормчий Иван Любечанин, пусть князья сами разберутся, кто из них кому должен, тем паче они отец и сын…

Убедил Аверкий друга. Вернулся кормчий на ладью, ладейщики его ждали, сказал товарищам:

— Погостили в Киеве, пора честь знать. Садись на весла, домой в Любеч плывем!

Из Старой Русы Добрыня Никитич возвращался в Новгород к вечеру следующего дня. Дорога дальняя, конь шел крупной рысью, неся грузное тело воеводы.

В последнее время Добрыня Никитич чувствовал себя неважно. И не хвори его одолевали, нет! Хоть годы и немалые за спиной воеводы, но еще крепок Добрыня. А одолевают воеводу недуги душевные. Думал ли он, что Ярослав, которого князь Владимир поручил Добрыне опекать и наставлять, выступит против отца?

Ярослав мудр, и воевода в этом убедился. И в том, что не помешал Новгороду подняться против Киева, Добрыня узрел начало борьбы Ярослава за великое княжение.

Воевода сказал Ярославу:

— Помни, я те не воевода против отца твоего, ибо для меня Владимир Святославович не только великий князь, но и племянник, сын моей старшей сестры, Малуши. Но когда ты, Ярослав, после смерти отца своего поведешь войну за великий стол киевский, а я еще буду жив, то встану рядом с тобой.

Обнял Ярослав воеводу:

— Спасибо, Добрыня Никитич, ты честный воин, но поверь, я против отца не пойду, мира хочу с ним и согласия. Но после Владимира Святославовича я, и только я должен быть великим князем.

Добрыня убежден, Ярослав сказал это искренне, но согласится ли Владимир? Воевода думает, а не отправиться ему в Киев к великому князю? Не урядятся ли они, два старых воина? Он напомнит Владимиру, как шли на Ярополка, и с Владимиром были тогда новгородцы и варяги… Не повторяется ли та история? Ведь сегодня за спиной Ярослава тоже и новгородцы и варяги…

Дорога вела вдоль Ильменя, потом берегом Волхова. Зачуяв конец пути, конь пошел веселее.

Со сторожевой башни караульный узнал воеводу с гриднями, обе створки ворот широко раскрылись, и Добрыня въехал в город.

У высокого крыльца воевода осадил коня, спросил оружного гридня, стоявшего у двери:

— Ярослав в хоромах?

Тот кивнул, и Добрыня направился в палаты.

Удалился Добрыня, а Ярослав прикрыл ладонями лицо, долго сидел недвижимо. Мысленно он все еще продолжал разговор с воеводой. Ярослав не согласен с Добрыней, если даже тот и отправится в Киев, великий князь не снимет свой гнев с Новгорода и свободы городу не даст. А разве он на месте отца не так ли поступил? Сегодня Новгород, завтра Чернигов, потом Ростов с Муромом или Туров, что тогда от Руси останется? Русь единством своим сильна. И каждый город должен пополнять скотницу великого князя, и он, как рачительный хозяин, укреплять государство обязан…

Сказал о том Ярослав, а Добрыня и спросил, отчего о том на вече промолчал.

Не хотел пояснять князь свою задумки Добрыне, а пришлось. Гривны те, какие Новгород Киеву платит, понадобятся Ярославу расплатиться с варягами, которые с новгородцами отправятся добывать ему киевский стол…

Посмотрел Добрыня на Ярослава, вышел из горницы. С какими мыслями удалился воевода? Ужли не понял воевода, что это начало борьбы за великокняжескую власть? Не по-доброму будут делить ее братья. Поди, не забыл Добрыня, как Владимир на Ярополка шел. И тогда не только кровь брата пролил князь Владимир, но еще и Полоцк разрушил. Рогнеда рассказывала сыну, как Владимир убил ее отца и братьев, силой овладел ею, и всё лишь за то, что не хотела за него замуж.

Напомнил Ярослав об этом Добрыне, а тот ни слова в ответ, и теперь князь гадал, останется ли воевода с ним или в Киев уедет. Не хотел Ярослав расставаться с Добрыней, надеялся, что не покинет Новгород. Ведь не собирался обидеть его, так получилось…

А Добрыня долго раздумывал. Была и такая мысль, вернуться к Владимиру Святославовичу, но она появилась и тут же исчезла. Хоть и горькая правда Ярослава, но от нее никуда не подеваться…

О Полоцке Ярослав напомнил, так, и это было. Видать, ничего не скрыла Рогнеда от сына…

Утром сошлись Добрыня с князем — и о прошлом разговоре ни слова. Только и сказал Ярослав:

— Пусть будет так, Добрыня Никитич, как в том разе урядились. После князя Владимира вместе пойдем Киев добывать.

Неспокойна душа владыки, явился к нему черноризец с грамотой от епископа Теофила. Уведомлял епископ, князь Ярослав с новгородцами задумали не платить дань Киеву.

На другой день собрался митрополит во дворец с нерадостной вестью, а пока раздумывал, в Киев въехал гонец. Подбился конь гридня, устал воин, шестьсот верст в седле, полмесяца в дороге, не через одну речку перебрался. Спешил гонец доставить письмо великому князю Владимиру от Ярослава.

Едва митрополит к князю в палату вступил, грамоту епископа отдал, как Владимир ему письмо Ярослава тянет:

— Читай, владыка!

Голос у великого князя раздраженный.

— Вишь, чего новгородцы злоумышляют? От новгородцев мог ожидать подобное, но как Ярослав с Добрыней с ними оказались?

Усмехнулся горько. Митрополит посохом пристукнул:

— Зло наказуемо, великий князь, яз те сказываю!

— Думается мне, почуяли новгородцы мою старость и решили, Владимир зубы потерял, в самый раз его лягнуть. Ан у меня еще клыки целые. Сейчас позову воевод, велю полки на ослушников готовить, дороги и мосты ладить, а летом сам войско на Новгород поведу.

Митрополит стоял, опираясь на посох, а Владимир по горнице широко шагал:

— Присоветуй, владыка святый, как отступников карать и что с сыном Ярославом делать, каким судом судить?

— Княже, воля отца детей своих наказывать и миловать.

— А знаешь, владыка, Ярослав попытается с женой свевкой у короля Олафа прибежище найти. Однако, владыка, я сына и там достану. Не дам ему козни плести, варягов на себя подбивать. Знаешь ли, владыка, что я сделаю?

Владимир прищурился, ждал от митрополита ответа, наконец сам же и сказал:

— Я перекрою днепровский путь, я поставлю заслоны на Ладоге, и ни один варяжский дракар не появится ни в Новгороде, ни в Киеве. Никто не станет торговать со свевами, а новгородцы заплатят двойную дань…

К вечеру велел Владимир собраться в гриднице воеводам и боярам ближним на совет. А накануне Борис заявил:

— Не торопимся ли мы, отец, на Новгород полки готовить? Надеюсь, одумаются новгородцы, да и у Ярослава здравый разум пересилит.

Владимир на сына строго поглядел:

— Власть, Борис, держать надобно в твердых руках. Я ли не поучал тя в том? Дай волю князьям удельным, они Русь развалят. Ты добрый, Борис, и та доброта однажды те во зло обернется…

Сошлись воеводы и бояре ближние, за столы расселись. Челядь свечи в серебряных подставцах зажгла, а в сенях и во дворе плошки и факелы.

Обвел Владимир взглядом старых боевых товарищей, промолвил:

— Не гадал, что на старости лет не на пир вас созову, а как усобников унять уговариваться станем. Прежде волновало меня, кому стол наследовать, ан при жизни моей зашевелились сыновья.

Прочитал великий князь письмо Ярослава, сказав:

— О том же епископ Новгородский уведомляет.

Затихли воеводы и бояре, да и что скажешь, новгородцы измену замыслили. На одном сошлись соратники великого князя: покарать Новгород. В одном расходились, когда полки слать: одни — немедленно по первому снегу, другие — по теплу. Всех примирил Владимир.

— Зимой, — сказал он, — заносы и бескормица, по теплу — смерда оторвем, да и распутица, а летом — в самый раз. Ко всему часть войска по Днепру на ладьях поднимется…

На том и урядились.

А еще слать по городам гонцов к князьям и посадникам, дабы вели они свои дружины и ополченцев к Новгороду, где будет сбор всему воинству, какое на Новгород пойдет…

Владимир Святославович заявил, он сам поведет полки на ослушников, а в Киеве останется князь Борис.

Дома Блуд сказал Настене:

— Ярослав Новгород поднял! Не с того ли Владимир княжить начинал? Ныне Бориса на киевский стол мостит, в великие князья прочит.

После Покрова лег снег и взялись морозы. Великий князь зиму встретил в Берестове. Ложился, земля была обнаженная, пробудился, во двор вышел — все белое.

Растерся первым снегом, на поварню к Глафире заглянул, весело плясало пламя в печи. Стряпуха тесто замешивала, улыбнулась князю:

— Не спится, князь Владимир Святославович?

— Да уж, видать, отоспал свое, Глафирушка, отмиловался. Чем кормить намерилась?

— Вишь, кулебячу. Вчерашнего дня тиун сомища приволок, я и подумала тя пирогом с сомятиной попотчевать.

— Славно, Глафирушка. Князю твоему только и остается в жизни радости, поесть да поспать, все остальное в прошлом, в воспоминаниях. Да еще заботы одолевают. Вот у тя, Глафирушка, нет детей, беда. Но погляжу, может, оно и к лучшему, боли они те не причиняют. Ох, Глафирушка, какая это рана, егда ее близкие люди вчиняют. Особливо сыновья, кровь твоя. Отчего так устроено, Глафирушка? Ты в них надежду вкладываешь, а они в душу твою плюют. Бога позабыв. Очи у них ненасытные, алчные, так и норовят кус пожирнее да послаще отхватить, ко всему ударить побольнее…

Владимир посмотрел на ловкие руки Глафиры, на рыбу, мелко посеченную на столе, снова заговорил:

— Я, Глафирушка, не случайно о том речь повел. У смерда, поди, такое редко случается, потому как сыновья его в труде живут, хлеб добывают от рождения, а княжата, едва ходить начали, удела выжидают да глядят, как бы по боле да полакомее… Ты, Глафирушка, всех моих сыновей помнишь, а какой из них те боле всех приглянулся?

Стряпуха от теста оторвалась, посмотрела на князя недоуменно:

— Я, батюшка, скажу, когда они сюда княжатами наезжали, я сама девчонкой сопливой бегала, а уж в невестиную пору ты старших по городам разогнал, а вот меньшие твои приглянулись, что Борис, что Глеб, оба добротой и лаской берут.

— Ты, Глафирушка, правду сказала, добры они и ласковы. И хоть говорят о ласковом теленке, какое две матки сосет, но князю доброта во зло обращается.

— Ой, князь-батюшка, чтой-то ты меня исповедуешь, ты, поди, не поп.

— То так, Глафирушка, подчас и попу не все откроешь, а Господь с высоты своей и сам все зрит… Трудно княжить, Глафирушка, человек о себе думает да еще о ближних своих, а князя, ежели он настоящий князь, все беспокоит, и он обо всех помыслить должен…

— Не легка твоя ноша, князь-батюшка.

— Я ли, Глафирушка, своим сыновьям добра не желал, каждому удел выделил, ан как все оборачивается. Ну ладно, Глафирушка, ты правду изрекла, не поп я, а ты не иерей, чтоб я перед тобой исповедался, ты попадья душевная, вот и раскрылся я…

Оставив стряпуху гадать, чего это с князем случилось, Владимир отправился в палаты.

Тоскливо князю, чует, век его короткий кончается. Однако годы прожиты не напрасно: государство поднялось, Русь прочно при нем встала, народ крестил, язычество отринул, видел пользу в вере христианской, а в доме своем проглядел. Хоть и мыслил, что могут сыновья после него на великий стол зариться, но чтобы вот так уже при жизни на отца замахнуться…

Теперь за эту ошибку платить придется жизнями гридней и смердов, которые на Новгород пойдут. Ладно уж дружинников, у тех на роду написано меч в руках держать, а смерды, они для земли рождены — все эти киевскиe и черниговские, муромские и ростовские, любечские иные пахари и заботцы.

Тяжко вздохнул князь Владимир:

— Ох, Ярослав, Ярослав, почто разум тя покинул!

Сказал громко, будто хотел, чтобы сын услышал голос отца.

Скрипнула дверь, мысли князя нарушила Глафира. Она вошла, поставила перед Владимиром чашу с горячим молоком:

— Взволновал ты меня, князь, сердцем почуяла неладное в душе твоей. Попей, успокаивает…

И покинула горницу. Вскоре тиун заглянул:

— Там смерды из деревни, сказывают, берлогу отыскали, на охоту зовут.

Владимир с сожалением отказался:

— Передай мужикам, отохотился их князь. Сам уже хозяина не возьмет, а смотреть со стороны, как другой берет, обидно.

Тиун уже выходил, князь сказал вслед:

— С обеда в Киев отправлюсь, пусть сани готовят.

Зимой киевское торжище не то что летом. Нет гостей заморских с товарами на заглядение, не пахнет пряностями восточными и не слышится речь чужеземная…

Но и зимой торжище киевское многолюдное. Из дальних и ближних сел смерды привозят в таком обилии зерна и круп, мяса всякого и птицы, рыбы вяленой и меда, холстов и полотен домотканых, что диву даешься, когда они всего и заготовили… А пушнина свежей выделки на жердях висит, серебром отливает.

Киевский мастеровой люд в лавчонках своим товаром похваляется: кузнецы топорами и серпами, лопатами и всем, на что горазды, гончары горшками расписными, золотых и серебряных дел умельцы украшениями искусными, чоботари — чоботами разными, и для работы, и для праздника, а уж на девичью ножку надень, залюбуешься…

На торгу повстречал Борис Георгия, тот к Ульке направлялся. Но позвал его княжич:

— Пойдем, Георгий, сбитня горячего выпьем, мороз-то забирает.

Выпили, перекинулись несколькими словами, каждый своей дорогой направился: Георгий на Подвальную улицу, а княжич на митрополичье подворье.

У ворот чернец караулил, поверх длиннополой рясы тулуп овчинный. Княжича узнал, калитку открыл. Борис на ступенях снег метелочкой с катанок обмел, в сени вступил. Молодой монашек помог княжичу снять шубу, принял шапку, после чего повел к владыке.

Митрополит только что покинул домовую церковку, она рядом с опочивальней. Бориса увидел, обрадовался. И, усадив княжича в малое креслице, одернул рясу, сел напротив:

— Не частый ты гость у меня, княжич, яз грешник, думал, не забыл ли ты меня?

— Нет, святой владыка, не хотел тревожить тя. Чать, на те вся церковь Руси Киевской.

— Те, сыне, всегда время сыщу, на то яз и пастырь духовный.

— В печали я, владыка, и кто поможет мне, не ведаю.

— Поделись, княжич, и яз постараюсь облегчить страдания твои.

— Летом великий князь поведет полки на Новгород. Гневен отец, а во гневе он неукротим. Не будет пощады ни новгородцам, ни брату моему. Чуял, чем все обернется. В Ростове будучи, отписал Ярославу, молил, не допускать до этого, ан не внял моему слову.

Из-под седых бровей митрополит внимательно посмотрел на Бориса. Промолвил печально:

— Один Бог великому князю судья. Будем уповать на милость Господню. Молись, и Бог облегчит участь князя Ярослава. Яз же тут бессилен.

Встал Борис, поднялся и митрополит Иоанн.

— Слабое утешение твое, владыка. В одном согласен с тобой, на Господа уповать буду.

Где начало степи и где ее конец? Говорят, начинается она от вод Итиля и упирается в горбы дальнего запада, за какие прячется солнце. Но как знать? Коли переправиться за Итиль, и там раскинулись степи до самых древних Уральских гор.

По всей степи под ветрами колышутся седые ковыли, перекатываются волнами, а в небесной сини парят орлы.

В бескрайних степях кочуют орды печенегов, и кто знает им счет, а ханы их могучи и богаты.

Редко в степи увидишь зеленый лог с чистой речкой и садом. Откуда он появился здесь? Верно, занесли много лет назад перелетные птицы семена и те дали добрые всходы. Поднялись деревья, и от них пошла поросль.

Теперь тот цветущий зеленый лог — пристанище ханов. В этом логе любил зимовать хан большой орды — Кучум. Его улусы кочевали от Саркела до Буга. Ханы малых орд приезжали к Кучуму на поклон, и печенег, чью вежу можно было встретить у моря Русского или у северной окраины Дикой степи, говорил, что он из большой орды Кучума.

Хан Боняк — потомок Кучума, чем несказанно гордился. Он правнук того Кучума, который водил орду на киевского князя Олега.

Боняк разбивал вежи своей орды там же, где их ставил Кучум, и белая юрта Боняка пряталась под развесистой кроной тутовника. Зимой в логе меньше дуют ветры, и оттого в юрте сохраняется тепло.

Уныло зимой в степи, все засыпано снегом, и казалось, ничего не осталось живого. Но на самом деле это не так. Выписывают по снегу петли зайцы, заметают следы лисы, взрыхляют снег дикие кони и буйволы, а по ночам жадно и голодно воют волчьи стаи, пугают стада и табуны.

Но Боняк воспринимает этот вой как музыку. Он помнит, у отца рос дикий волчонок, и Боняк любил подражать волчьему пению. Теперь, зимой, когда хан слышал вой волков, он выходил из юрты, подтягивал им. И тогда испуганно шарахались кони на привязи, а ближний косяк уносился в степь.

Юрта у Боняка просторная, когда хан созывает на совет своих мурз и военачальников и они рассаживаются на коврах вокруг обложенного подушками хана, в юрте еще остается много места для музыкантов и юных танцовщиц.

В зимнюю пору хан мало советуется с темниками и тысяцкими. Печенеги не любят зимних походов, под снегом корм печенежских лошадей. Зимой кони печенегов истощены, и только весной, на первых выпасах, они набираются сил на дальние переходы.

Из походов печенеги привозят богатую добычу. Пленных они угоняют в Кафу и Херсонес и торгуют ими на невольничьих рынках. Из набегов печенеги нередко привозят для себя жен. Славянские женщины рожают им сыновей, хороших воинов, чтобы ходить в походы на Русь.

Рядом с юртой Боняка юрты его жен, но он не хочет ходить к ним, они ему надоели, он ждет, когда орда отправится в новый набег, и тогда ему привезут юную красавицу, какая будет услаждать хана песнями и танцами.

В юрте горит жаровня с углями, и Боняк подолгу греет руки и пристально смотрит на синее пламя. Оно напоминает ему о многом: и об отцовской веже и кострах, у которых коротал ночи на привалах, и о пламени, загоревшемся в покоренных городах, в которые врывались печенеги…

В излучине Донца — вежи меньшого брата Боняка, Булана. Он — тень старшего брата и поступает так, как угодно Боняку. Булан бросает срою орду туда, куда укажет старший брат, он сделает то, что Боняк пожелает. Одного Булан не понимает, почему хан редко водит орду на Киев, может, брат постарел? Но разве об этом спросишь? А жизнь Булан любит…

Вьюжит зима, и не скоро ей конец. Когда кто-то входит в ханскую юрту, через приподнятый полог врывается пригоршнями снежная пороша, колышется в жаровне пламя, и Боняк недовольно хмурится.

Если хану делается скучно и его не веселит музыка и надоедают юные танцовщицы, Боняк упивается хмельным кумысом и тут же засыпает на ковре, а пробудившись, пьет горячий бараний навар. Так делал его отец, так поступает и он, хан большой орды.

Боняк думает и о том, что весной надо выдвинуть орду Булана в северную степь к тем дорогам, какие ведут к Переяславлю. Если удача еще не покинула Боняка, на будущее лето он поведет орду на Русь…

В детстве слышал Боняк притчу. Далеко, так далеко, где конец земли, небо подпирают высокие горы. В тех горах жил могучий и свирепый хан ханов Ветер. Когда он влился, то сбрасывал камни под кручу, в лесах вырывал с корнями деревья, загонял зверей в берлоги, а птиц прогонял с неба.

Однажды Ветер выл и метался в горах, пока наконец не вырвался из этого каменного мешка. Ветер мчался высоко в поднебесье и неожиданно увидел красавицу Степь. В шелковистые ковыльные косы вплетен из алых маков венок, голубые глаза-васильки что вода в горном озере, а речь лилась величавой и плавной рекой.

Покоренный ее красотой, угомонился Ветер, тихо опустился на зеленое ложе.

От красавицы Степи и хана ханов Ветра ведет начало печенежский род…

Когда тонконогий гривастый скакун размашисто нес Боняка, а позади пластались в стремительном беге кони его воинов, хан мнил себя Ветром. Он гикал, срывал с головы малахай, ловил открытым ртом воздух. Топот многих копыт й свист сабель услаждали его слух, а пролитая кровь врага горячила. Но лучшая песня для хана Боняка — это плач невольниц, бредущих следом за ордой.

В будущий набег, а Боняк уверен, он будет удачным, печенеги пригонят много пленных и урусских красавиц.

В степи вести летят на крыле птицы, и Боняку известно, великий князь Владимир стареет и его лучшие воеводы умерли. С ним нет уже Муромчанина, Добрыня в Новгороде и только Попович в Переяславле, на пути печенегов. Но Булан первым прорвется через заслоны, а за ним пойдет вся большая орда.

Стареет князь Владимир, однако и он, Боняк, уже немолод, и его скоро повезут черные кони по степной дороге, ведущей в мир иной. Насыплют над Боняком курган, с ним ляжет его любимая и самая молодая жена, какую привезут ему из Уруссии, разъедутся печенеги по своим улусам, а на вершине кургана будут беречь покой хана степные орлы…

Боняку о смерти думать не хочется, пусть на коня он уже не соколом взлетает, но в стремя вступает без помощи телохранителей. Богатства Боняка неисчислимы. Никто не мог ответить на вопрос, сколько у него в табунах лошадей и какое поголовье скота…

Отправляясь в мир иной, Боняк должен все это оставить на земле, и некем ему будет повелевать. А ханом большой орды станет Булан. Он будет владеть всем, даже его женами…

В летнюю пору Боняк спит на ковре под открытым небом. Он отыскивает звезду отца, а найдя, подолгу разговаривает с ней. Боняк рассказывает отцу, что несколько лет сряду печенеги не ходили на Русь, но скоро он поведет их, и отец услышит, как орда пойдет на приступ стен Киева и ударит тараном по Золотым воротам…

Настанет время, и рядом со звездой отца загорится и его звезда, а под курганом останется его тело. С высоты Боняк станет осматривать степь, видеть улусы и свою юрту…

На своей жизни десятник Савелий не помнит такого, чтобы в такую пору появился печенег у самого острожка.

Весна запаздывала, ночами держались заморозки, и снег стаивал медленно. Может, потому печенега в острожке не ждали, а караульный на вышке зазевался и не заметил, как он выехал из-за бугра, остановился в какой-то сотне шагов и начал медленно наезжать на острожек. Видно, знал, что ратники безлошадны.

Шумнул караульный товарищам, а печенег кулаком грозит, по-своему что-то кричит. Обидно сделалось караульному, безнаказанно ведет себя печенег, натянул тугой лук и пустил стрелу. Думал, не достанет она печенега, ан стрела в коня угодила. Рухнула лошадь под степняком, едва он ногу из стремени освободил. Завизжал, погрозил печенег кулаком караульному.

Из избы выскочили ратники и, открыв створку ворот, выбежали из острожка. Кинулся печенег в степь, да видно тяжело бежать в длиннополом овчинном тулупе. Настигли его ратники. Печенег визжал и кусался, ему руки связали, поволокли в острожек.

Десятник Савелий по-печенежски малость разумел, допрос снял. Поначалу печенег ругался и плевался, но когда с него тулуп сняли, бока намяли, поутих, отвечать начал. Неутешительные вести сообщил печенег, вскоре сюда подойдет орда хана Булана, и тогда всех в остроге сожгут в избе, а орда разорит Русь.

— Эге, — покрутил головой десятник, — беда надвигается.

И спросил у степняка, когда ждать орду, но тот только плюнул.

— Видно, сам не знает, — заключил Савелий и, сунув печенегу под нос кулак, велел двум ратникам вести печенега в Переяславль к воеводе Поповичу.

Только и удивлялся Савелий, что ранней весной набега ждать? Некоторые ратники поверили печенегу, а кто и засомневался. Десятник прервал товарищей:

— Не будем гадать, воевода разберется.

Отвьюжила зима, вымела из всех своих закромов порошу. Стаивал снег, и местами черными латками открывалась земля. Была она не черной, не вспаханной ралом пахаря, а вековой целиной, с засохшей травой, со сросшимися корнями.

Привели ратники печенега в Переяславль к воеводе. Допросил Попович степняка, убедился, не врет, да только неизвестно печенегу, когда орда пойдет. А может, и выступила уже, может, с полпути послали печенега и тот не признался?

— Эко неурядица, — пробормотал воевода, — и это когда князь на Новгород нацелился!

Беспокоиться воеводе было отчего. Уйдет Владимир, останется в Киеве Борис, а орда в силе великой нахлынет…

На следующий день, послав гонца в Киев к великому князю, воевода отправился с несколькими гриднями в острожек к Савелию. Хотел спросить, какой запас еды был в саквах печенега, чтобы по ним судить, далеко ли удалился печенег от своего улуса. А может, послан он, чтобы узнать, не срубили ли русичи новых острожков и как укрепили засечную линию.

За Переяславль Александр Попович опасался меньше, чем за Киев, орда Переяславль краем затронет, а весь удар киевляне на себя примут. Не иначе Булан за добычей пойдет и потому, прорвавшись через рубеж, поведет орду в глубь Киевской Руси.

Ужли прознали печенеги о замыслах Владимира? Вот и решили, набег будет безнаказанным. С горечью, недобрым словом помянул воевода сыновей князя Владимира, начавшими усобицу. А что же станет после смерти Владимира?

Пока великий князь не оставит завещания, кому Киевом владеть, до той поры быть между братьями вражде. А может, сам князь Владимир не знал, кого считать старшим, Святополка ли, Ярослава?

Однако, если и оставить киевский стол по старшинству, миру между братьями не быть.

Весна пришла в степь, и не успел стаять снег, еще лежали местами белые латки, а уже расцвели подснежники, и пробилась первая зелень.

Вышел хан Булан из юрты, понюхал сырой воздух, хмыкнул одобрительно. Скоро он исполнит приказание старшего брата и, снявшись со среднего течения Донца, поведет свою орду к границам Урусии.

Когда Боняк вызвал к себе Булана и сказал об этом, то к радости прибавилось опасение, ну как князь урусов Владимир прознает об этом прежде времени и нашлет на Булана дружину? А такое может случиться, потому как у урусов на рубеже много острожков и зорких дозорных.

Боняк с доводами Булана согласился, и они вдвоем решили, что орда меньшого брата, переправившись на правобережье Днепра, уйдет в его низовье, за пороги, будет караулить проходящие купеческие караваны, а когда Владимир пошлет на Булана дружину, то Боняк прорвется к Киеву, минуя Переяславль. Вот тогда настанет час Булана, его орда запорожской степью, разорив Канев, ворвется в землю полян, встанет под киевскими стенами.

Наконец старший брат решился повести орду на Русь.

Печенеги истосковались по звону сабель, а их кони застоялись. Когда они отъедятся на выпасе и будут готовы к дальним переходам, их бег станет стремительным, а удары печенежских сабель не знают пощады.

Булан завидует брату. Боняку принадлежит слава великого воина. Но будь ханом большой орды не Боняк, а Булан, разве не возили бы за ним хвостатый бунчук? Не Боняку, Булану привозили бы темники первых красавиц, а в его юрте стояли окованные медью урусские ларцы, наполненные золотом и серебром…

Его, Булана, не Боняка услаждали бы лучшие музыканты и танцовщицы.

Еще раз понюхав сырой воздух, наклонился, ущипнул молодой травы, растер на ладони зелень. Трава сочная, сытная, кони быстро наберут силу. Дней десять, и можно сворачивать вежи. Минуя перешеек, связывающий степь с Таврией, орда Булана пойдет урусским соляным шляхом к бродам…

Окинув взглядом степь, Булан подумал, что все эти вежи, в каких живут печенеги — его орда; многочисленные стада — его стада; а табуны — его табуны. И все это вскоре по его приказу придет в движение, поскачут воины, заскрипят колеса двухколесных телег, покатятся кибитки, а степь огласится ревом и ржанием.

Откинув полог, Булан вошел в юрту, опустился на ковер и вытянул ноги. Вспомнил, темник Мустай послал своего воина разведать сторожевую линию урусов, интересно, вернулся ли тот печенег? Булан спокоен, если даже того печенега возьмут урусы, он не знает, куда поведет хан орду. Для Урусов путь орды Булана неожиданный, они могут ожидать ее у Переяславля, а она окажется на правобережье.

Сырое, промозглое утро, и в хоромах зябко, хотя и горят печи. Князь Владимир то и дело жмется спиной к камину. Верно, думает он, не печи повинны, что тепла мало в палатах, а кровь уже не та. Бывало, прежде спать на снегу доводилось, дрожь не брала, а ныне спине горячо, а тело коченеет…

Стоящий у двери отрок держит подбитое мехом корзно. Владимир молчал, хмурился, не покидала тревога. Из Переяславля прискакал гонец, Александр Попович уведомлял, изловили печенега, и тот показал, орду Боняка ждут. Владимир мысленно бранил хана, называл его псом шелудивым и старым лисом, напоминая ему, как били его и тот прятался от русских дружин в степи.

Оторвался князь от печи, велел отроку:

— Сыщи воевод Андрияху и Блуда, передай, князь зовет.

Почему он захотел услышать совет этих воевод? Скорее всего, потому, что с ними князь в Киеве начинал и в первом бою с Боняком они рядом с великим князем стояли. Тогда, у Переяславля, Ян Усмошвец отличился. Ныне воевода Усмошвец в Тмутаракани вместе с Мстиславом…

Явились Блуд с Андрияхой, присели к столу напротив Владимира.

— Стряслось чего, князь? — спросил Андрияха.

— Допрежь, чем воевод и бояр ближних совета испрашивать, ваш голос услышать хочу. — Князь посмотрел на Андрияху, Блуда. Много пожившие, повидавшие, воеводы сейчас ждали, что князь им скажет. — Есть отчего задуматься, воеводы, — снова заговорил князь Владимир. — Гонец от Поповича побывал, сообщает, Боняк орду готовит, намерен выдвинуть ее к нашим рубежам.

— Значит, ждать в гости надобно, — сказал воевода Андрияха.

Блуд согласился:

— Орда на то и орда, чтоб разбоем промышлять.

— То известно, воеводы, но я нынешним летом намерился на Новгород выступить. Покину Киев, а печенегам на руку. И кто знает, не ворвутся ли в город?

— Не доведи Бог! — замахал руками Блуд.

Перед боярином предстала картина: горит Киев и печенежин тянет Настену на аркане.

— Нет, — снова подает голос Блуд, — из Киева нам не след выходить!

— А ты, Андрияха, что присоветуешь? — спросил Владимир.

Воевода Андрияха бороду пригладил.

— С Новгородом повременить.

— Доколь?

— Надобно, князь, выждать, и когда Боняк на нас двинется, в степи его встретить, не дать ему засечную линию перейти, а уж когда Боняка одолеем и в степи развеем, тогда и новгородцев покарать время наступит.

— Согласен, Андрияха, — кивнул Владимир. — Пожалуй, в осень на Ярослава пойдем, поучу сына, как на отца руку поднимать… Седни же отпишу Поповичу, пускай дозорных на заставах усилит…

Ушли воеводы, Борис явился. Владимир по горнице ходил озабоченный. Остановился перед сыном, поведал, о чем с воеводами разговор был.

— Мыслю, Борис, ежели сам на Боняка полки не поведу, то тебе поручу. А с тобой воеводы будут…

— Как велишь, отец!

— Добро, Борис, голос князя слышу…

Снова прошелся по горнице и снова остановился, заговорил, то ли сам с собой, то ли в поучение сыну:

— Власть — она как пиво хмельное, пьянит. И без разума ее брать нельзя. А получив, надо чуять ее бремя. — Потер лоб. — Что это я о власти заговорил, скажи, сыне?

Промолчал Борис, а Владимир мысль закончил:

— Ино кто того не уяснит, править станет как во хмелю, и оттого государству урон, а люд, живущий в нем, без головы останется…

И, отпуская Бориса, сказал:

— Ты уж прости, сыне, часто я те о власти сказываю, слишком волнует она меня, чую конец свой…

Давно не получал Святополк такого удовольствия, как в нынешний день. Вернулся из Киева Путша и порадовал известием: великий князь собирается войной на Новгород. И ежели такое случится, то не станет Владимир завещать великий стол Ярославу. А еще уверял Путша, бояре киевские сыновей Анны на великий стол не допустят. В Киеве место Святополка.

Поздним вечером явился Путша к князю, и просидели до полуночи. Поведал Путша, Владимир во гневе, а еще недоволен великий князь нежеланием Бориса принять после Владимира Святославовича киевский стол.

Проводив Путшу, Святополк направился в опочивальную. Марыся уже спала. Отрок помог Святополку раздеться, поставил на столик плошку, закрыл за собой дверь.

Залез князь под одеяло, Марыся даже не пошевелилась. Крепкий сон у княгини. Святополк тронул жену за плечо, позвал:

— Марыся, слышь, Марыся!

— Что, князь? — Она сонно зевнула, повернулась к нему.

— Боярин Путша из Киева приехал.

— Разве не мог ты сказать о том утром? К чему сон разогнал!

— Весть необычную привез боярин. Ярослав с новгородцами дань отказались платить Киеву, быть войне с новгородцами.

— Але впервой такое, когда город на город поднимались? В Польше ли не бывало? Всегда ль шляхта королю повинна?

— Ярослав в немилости будет у великого князя, Борис от Киева отказывается, кому великий стол достанется? Мне!

— О Матка Бозка, я буду великой княгиней, женой круля Руси! Когда такое случится, Святополк?

— Скончается Владимир, и я стану великом князем.

— Езус Мария, он может жить долго! — разочарованно протянула Марыся.

— Я ль не жду того часа? Теперь я думаю, Марыся, мне не стоило рядиться с твоим отцом и обещать ему Червенские города.

— Зачем они тебе, Святополк? Разве без них Киевская Русь не будет большой? Тебе, князь Святополк, лучше иметь с королем мир.

— Иметь мир? У твоего отца, Марыся, хватка волка. Сожрав Червону Русь, он возалчет и иные наши земли. Живет ли он в мире с императором германским Генрихом?

И русичи меня не поймут, коли уступлю я Болеславу западное порубежье.

— Пустое, Святополк. Але не волен ты в своих землях? Кто с тобой заодно, на кого опираешься? На ляхов и отца моего, короля Болеслава.

Долго молчал Святополк. Марыся прижалась к нему. В свете горящей на столике плошки резко выделялись заострившиеся черты лица князя и задравшаяся бороденка.

Святополк, уловив взгляд жены, спросил:

— Аль узрела чего во мне?

— Да так, смотрю.

— Похудел я, Марыся, нет мне покоя. Будто успокоюсь чуть, засветит моя звезда, новая напасть наваливается. То великий князь надо мной нависнет, то король ляхов меня животом давит. А у меня, Марыся, душа мятется. Вот про Ярослава сказал те, а сам думаю, сяду князем над всей Русью, а брат на меня с новгородцами войной пойдет, как ходил Владимир с новгордцами на Киев. Сама ведаешь, что из того получилось!

— Не кусай руку короля, Святополк, кто те поможет против Ярослава?

— Не помогут ляхи, пошлю тиуна Онфима к печенегам. У него с ними дружба, чать, знаешь, жена его Аглая сестрой Боняку и Булану доводится.

— Печенеги явятся, пограбят Русь и уйдут, а Ярослав сызнова новгородцев и варягов на Киев поведет.

— Я с дружиной и печенегами Новгород возьму, смирю Ярослава.

Марыся приподнялась на локте, заглянула Святополку в глаза.

— Ты чего?

— Помнишь, я спрашивала тя, Святополк, о братьях твоих, Борисе и Глебе?

— Ты мой ответ слышала, я дам им уделы.

— Но ты забыл, есть бояре, которые напомнят, что великий князь Владимир хотел видеть князем киевским Бориса.

— Что из того?

— Пока Борис и Глеб живы, не будет нам покоя.

— Не заставляй меня, Марыся, возненавидеть братьев.

— Ха! Разве они тебе братья але Владимир твой отец?

Их мать Порфирогенита Анна, твоя же — мать Аллогия, а отец — Ярополк, ты сам мне об этом сказывал. В тебе, Святополк, течет варяжская кровь.

— Борис и Глеб не злоумышляют против меня.

— Может, и так, но бояре, какие твою руку не станут держать, против тебя киевлян поднимут, Бориса великим князем назовут.

— Замолкни, Марыся. Узнаю в те дочь Болеслава.

— О Езус Мария, я ли отказываюсь от того?

— Пресвитер напоминал мне, митрополит Иоанн требует крестить тя, Марыся. Того и отец, князь Владимир, желает. Еще они ждут, когда я удалю из Турова епископа.

— Скоро ты сам станешь великим князем, и может случиться такое, что митрополит потянется к вере лютеранской.

— Митрополия государства Киевского от патриархата Константинопольского не отколется.

— Вера греческая за морем, а латинская рядом, протяни руку, вот они — ляхи, германцы…

— Уймись, Марыся, — раздраженно оборвал жену Святополк, — не желаю вмешиваться в догматы Церкви. Я не Борис и к книжной премудрости не тяготел. Когда же сяду великим князем, тогда пусть Илларион с Рейнберном поскубутся, а мы поглядим, кто сильнее, патриарх ли, папа?

— Богохульствуешь, Святополк.

— Отчего же? Меня крестили греки, тя, Марыся, латиняне. Коли же разобраться желаешь, поклонись книжнику Борису, его пресвитер Варфоломей и иерей Анастас с детских лет наставляли.

Марыся недовольно поморщилась:

— В вере латинской у тебя, Святополк, еще будет время увериться.

— В таком разе оставим разговор о греках и латинянах.

— А Рейнберна я пошлю к отцу, — повременив, сказала Марыся.

— К чему?

— Как узнает король, о чем ты мне поведал?

— Едва епископ на своем осляти Туров покинет, о том станет известно в Киеве…

— Через пресвитера!

— Может, и так.

— Он доносчик.

— Так не думал. Однако Илларион ли, кто иной, но великий князь обо всем, что в Турове творится, ведает.

— Ты все еще опасаешься великого князя? Скоро ты сам сядешь на киевский стол.

— Но я пока не сижу на нем и хорошо помню разговор с великим князем, когда был в Киеве.

— Ты боишься его?

— Да!

— Ты, Святополк, будешь пугаться князя Владимира, когда его уже не будет в живых, — насмешливо заметила Марыся.

— Молчи, Марыся, пока власть у великого князя Владимира, пусть он меньше знает, чем Туров живет.

— Скорей бы в Киев перебраться.

В позапрошлое лето, когда убили воеводу Светозара, боярыня его со всем семейством переселилась в Чернигов. Видать, в Киеве все напоминало ей о муже. А может, потому, что был Чернигов ее родным городом?

Но в мае-травне разнесся по Киеву слух, боярыня Агриппина возвращается.

Выделил великий князь боярыне земли с селами и деревнями, заметив Борису:

— Добрый был воевода, Руси верно служил, жаль, лишились его…

Хоромы воевода Светозар поставил еще в молодые годы, о двух ярусах, бревна одно к одному подогнаны, ладно строили киевские мастера. И красуются они по дороге в Гору, никто их не минует.

Борис помнил грустную боярыню, в прежние лета водившую с собой девочку Росинку. В детские годы она прибегала на уроки к пресвитеру Варфоломею. Теперь, увидев дочь воеводы Светозара, Борис удивился: она выросла и превратилась в красавицу. Молодой князь недоумевал, уж ли это прежняя Росинка? Спросил о том Георгия, а тот посмеялся:

— Ужли те, княжич, не ведомо? Она! — И еще добавил, что сватали ее в Чернигове, да Росинка не согласилась. Три года, говорит, не прошли после смерти отца.

Теперь проходил княжич Борис мимо хором боярыни и на ее подворье глаза пялил, однако если удавалось увидеть Росинку, то издалека…

С приездом боярыни Агриппины с дочерью в Киев совсем забыл Борис ростовскую Ольгицу.

«Господи, — думал княжич, — ужли можешь ты создать более прекрасное, чем Росинка?»

И подсчитал, что будущей весной исполнится три года, как печенеги убили воеводу Светозара. Тогда и скажет Борис великому князю, что хотел бы взять в жены Росинку…

В мае в дивном цветении степь. Будто искусные руки восточных мастериц прикоснулись к ней разными нитями, расшили ее узорами чудными. С высоты седла Булан не степью любуется. Далеко вперед ушли конные тумены, скрипят колеса кибиток, гонят табунщики косяки, ржут кони, и ревут стада. А позади, прикрывая улусы в движении, следует последняя тысяча орды хана Булана. Поодаль от Булана едет охрана хана, его верная сотня.

Опустив голову на грудь, Булан задумался. Боняк покинет свое становище и поведет орду еще не скоро. Это произойдет не раньше, чем степь оденется в ковыли и они закачаются морем, а урусы потеряют бдительность.

Тогда орда Боняка вырвется из придонья и словно камень, пущенный из пращи, пронесется по землям Урусии. А он, Булан, сделает то же на правобережье.

Орда хана Булана идет, прижимаясь к морю, и он наказал темникам двигаться этой дорогой, не заходя в глубь степи, а сам с двумя тысячниками повернул в сторону лесостепи, где начало урусских засек.

Булан щерится, пусть урусы бьют тревогу, думая, что печенеги идут на них, а когда поймут, успокоятся. Печенегам этого и надобно. Ханы дождутся, когда князю Владимиру и его воеводам надоест бросаться в степь, и тогда Боняк и Булан кинутся в Урусию.

Булан тронул коня, въехал на курган и оглядел степь. Поросшая травой, она изобилует птицей. Вон высоко потянулись лебеди, а с ближней тихой речки снялась стая уток, пролетела со свистом. Поднял Булан голову, солнце заканчивало свой дневной путь. Хан подал знак, и к нему родъехал нукер.

— Ставьте юрту, здесь ночевать буду.

Ночью полил дождь, крупный, густой, глухо забарабанил по войлочной юрте. Дождь в степи продлевает жизнь зав, выпаса делаются обильными, и по степи бродят тучные стада.

Булан прислушался. Дождь стучал ровно, без ветра и, по всему, зашел надолго. Если к утру погода установится и взойдет солнце, степь, омытая дождем, заиграет радужными каплями, запоет многими голосами, зазвенит.

Булану не спалось. Ослепительно сверкнула молния, и треснувший гром сорвался в овраг. По преданиям Булан знает, это те печенеги, какие отошли в небеса, продолжают сражаться с врагами, пускают каленые стрелы, рубятся саблями.

Молнии блистали до рассвета. Хан откинул полог, и свежий ветер ворвался в юрту. Дождь сделался реже, между облаками проглядывали звезды. Булан окликнул раба, древнего хазарина, захваченного в бою так давно, что этот раб успел позабыть свой родной язык, велел принести кумыс. Жадно выпил и тут же заснул.

Ратник из острожка десятника Савелия углубился далеко в степь. Третий день пробирался он оврагами, ужом полз в траве, редко передыхал, из кустарников наблюдал за степью.

Жизнь в острожке, постоянная готовность к появлению печенегов делала засечных ратников осторожными, чуткими и зоркими, а их нюху позавидовала бы лучшая охотничья собака.

Ратник крался, держа наготове лук. При нем не было ни копья, ни щита, только на поясе висел нож и собранный кольцо к кольцу кожаный аркан. Окидывая глазами степь, ратник убеждался, печенегов поблизости нет и можно возвращаться в острожек.

Сумерки тронули небо, когда ратник вдруг учуял легкий запах дыма. Где-то заржал конь. Зайдя с подветренной стороны, ратник начал пробираться так осторожно, что даже чуткое ухо печенега не уловило опасности. Согнувшись у костерка, печенег возился у огня. До рубежа было еще далековато, и степняк позволил себе чуть-чуть расслабиться. Но вот печенег затоптал огонь, рука потянулась к поводу. Печенег готов был вставить ногу в стремя, как петля обвила его шею. Печенега рвануло, швырнуло на землю, и кто-то здоровый навалился на него, ударил по голове, и он потерял сознание. Очнулся, когда ратник гнал коня к засечной линии…

К утру он был уже в острожке, а к полудню гонец из Переяславля вез в Киев от воеводы весть, что к рубежу Киевской Руси направляется тумен хана Булана…

По всей засечной линии зажглись костры, упреждая о неприятеле…

А Булан доволен, ложную тревогу вызвали у урусов. К хану подъехал темник, поправил малахай, сказал хрипло:

— Урусы поймали ветер.

Его безбородое, лоснящееся от жира лицо расплылось в беззвучном смехе.

— Горят ли сторожевые огни, Изет? — спросил Булан.

— Костры урусов подогревают небо.

— Ха, — выдохнул Булан, — теперь, Изет, ты можешь поворачивать свой тумен туда, куда направились наши улусы. Ты прикроешь их переправу. А конязь урусов пусть ждет нас со своей дружиной или ищет в степи следы наших быстрых коней.

В Киеве тревожно. Известие о печенегах разнеслось в считанные часы. Уходили в леса смерды, а ремесленный люд из предместий спешил укрыться за городскими стенами.

Великий князь давал последние наставления воеводе Добрянке и Борису.

— Поступайте по разумению, ежели с Буланом один тумен, отрезайте его от степи, но коль ертоулы донесут, что подходят другие тумены, отходите под прикрытие переяславских стен и дожидайтесь, пока к вам подойдут другие воеводы. Почему с вами не посылаю сразу Блуда с большим полком, скажу: не верю ханам, Булан только прощупывает нас. Выждем.

— Может, и так, — согласился воевода Добрянко, — время покажет.

— Поторапливайтесь, дабы Булан вас не опередил. А у тя, Борис, с Буланом счеты. В том разе он от тя ушел, сыне. Не дай ему и ныне обхитрить тебя. Уйдет в степь, не морите коней, ворочайтесь. Степь — дом печенега, и в нем он хозяин.

Не прошла и неделя, как начали переправу там, где прежде никогда ее не делали, на днепровском разливе. Булан остерегался, что на бродах их могут настичь русичи. А здесь, где Днепр шире и полноводней, киевские воеводы не ожидают печенегов.

С вечера начали вязать легкие плоты из сухого камыша, рубили деревья, росшие дубравами, и из них получались большие плоты. На них перевозили сразу по нескольку кибиток. Конница пошла вплавь, едва взошло солнце.

Взбурлился, вспенился Днепр. Криками печенегов, ревом скота огласилась запорожская степь.

С высоты седла Булан наблюдал за переправой. К обеду передние отряды уже были на правом берегу и изготовились на случай появления неприятеля.

Нукер протянул хану кусок вяленого мяса. Булан пожевал, запил кумысом. Доволен хан. Он посмотрел на все подтягивающиеся остатки орды. Подъезжали кибитки, ждал знака хана темник Изет.

Вот на середине реки опрокинулся плот, и телеги на нем пошли ко дну. На крики тонущих никто не обратил внимания, на переправе каждый за себя в ответе. Булан только недовольно повел бровью.

К ночи орда была на правом берегу, и хан пустил своего коня в воду. Следом переправилась и верная Булану сотня.

Не дав орде передохнуть, хан повел ее в низовье Днепра и Буга.

Возвращаясь в Киев, Борис с воеводой передохнули в Переяславле. Засиделись в хоромах воеводы Поповича. Разговор о печенегах вели, гадали, к чему бы Булан тревогу на засечной линии вызвал? Теперь было ясно, он не намеревался прорвать ее.

Попович заметил:

— По всему, захотел хан поиграть с нами в кошки-мышки. Догадываетесь?

Борис посмотрел на воевод. Александр Попович пояснил:

— Булан нас ровно парень девку щупал, а тем часом его орда где-то переправляется. Осядет хан в запорожской степи, будут ладьи грабить, Каневу и полянам грозить. Ты, князь Борис, либо иные воеводы будете раз за разом на печенегов ходить, а тут и Боняк подоспеет.

— Может и такое случиться, — согласился воевода Добрянко. — На моей памяти подобное лет десять назад случилось. Тогда степняки весь Подол выжгли, до Вышгорода достали.

— Ты смекай, княжич Борис, когда сядешь князем киевским, ухо востро держи, ханы коварны, — сказал Попович.

— Отъелись, зажирели Боняк с Буланом, на разбои потянуло, — заметил воевода Добрянко.

Не горьким словом обидел Ярослав отца, а поступком, за какой ответ нести. В поведении Ярослава Владимир усмотрел опасность целостности государству, сегодня новгородцы дань отказались выплачивать, завтра власти великого князя не признают.

И никто не переубедил бы князя Владимира от похода на Новгород, и только появление Булана у острожков оттянуло карательные действия.

А Ярослав готовился к отражению киевлян. По весне явилась в Новгород вторая дружина варягов, собрали старосты кончанские ополчение, принялись требовать от князя идти на Киев. Пуще всего варяги на том настаивали, грозили, что домой уйдут, на море удачи искать в землях англов или франков.

Ярослав на своем стоял:

— Не станем кровь проливать, миром урядимся с Киевом.

В начале лета приплыли гости греческие в Новгород, и от них стало известно, вежи печенегов на Днепре, засады их на порогах, печенеги и Киевской Руси угрожают.

Поднимаясь в Гору, Борис чуть приостановился у ворот боярского подворья. Воротний мужик молодому княжичу поклон отвесил.

— Не зайдешь ли, княже, боярыня Агриппина седни дома, не пошла в церковь.

— В другой раз соберусь.

— А вона и боярышня Росинка за тобой следом.

Оглянулся Борис, сказал:

— Здрави будь, Росинка.

Возросла, вздобрела дочь воеводы Светозара, лик белый, а очи цвета воды днепровской. Думал ли Борис, в какую прекрасную лебедь превратится девчонка Росинка, какую видел три лета назад и какая бегала во дворец в школу пресвитера Варфоломея.

Остановилась Росинка, ждала, что еще скажет молодой княжич, а тот вдруг спросил:

— Помнишь ли, как тя Глеб на уроках за косы дергал?

Росинка улыбнулась:

— Княжичу в забаву было, а мне больно.

— Ты, Росинка, учителя проведала бы, он тя вспоминал.

— Да уж зайду, чать, он меня грамоте обучил.

— А Глеб в Муроме княжит.

— Знаю. Я пойду, княжич, и так в храме задержалась.

Говорят, нет ничего тайного, чтоб не стало явным.

Первым догадался, что творится на душе у Бориса, Георгий, но как прознал о том великий князь, Борису было невдомек.

Слухи слухами, а Росинка не стала появляться одна на улице, в церковь и то с боярыней.

Однажды задержал князь Владимир сына в горнице, нахмурился:

— Догадываюсь, Борис, отчего у тя ноги заплетаются у ворот боярыни Агриппины. Не пяль очи попусту на боярскую дочь, коли ославить не пожелаешь…

Посмотрел Борис в глаза отцу.

— Я, великий князь, сам хотел поведать те, нравится мне Росинка. Не ради праздного любопытства приглядываюсь к ней…

И замолчал, ждал, что скажет отец. А тот, заложив руки за спину, хмурился. Наконец заговорил:

— Жену бери из дома доброго. Никто дурного о воеводе Светозаре и боярыне Агриппине слова не вымолвит. Потому и скажу, пожелаешь взять Росинку, не восперечу. Однако не того желал я. Мыслил, станет Борис великим князем, сядет ли на княжение в каком городе, за ним Русь будет. И возвысится она, если ее князья в родство с другими государями войдут. Ан, чую, мечтам моим не сбыться. Коли ты по-своему решил, Бог с тобой. Однако мое согласие получишь будущим летом, когда Новгород замирим и печенегов откинем. Чую, Булан не только гостей торговых грабит, у них с Боняком иной замысел. Он скоро даст о себе знать. И тогда те, Борис, с воеводами полки на печенегов вести, я то уже в седле усталость чую. Да и те, сыне, о себе заявлять надо боярам и люду киевскому…

А вскорости встретил великий князь боярыню Агриппину, остановил:

— Ты, боярыня, Росинку побереги, будущим летом быть ей княгиней. Знаю, Светозар не против был бы.

И прежде небезопасен был путь «из варяг в греки», а с появлением Булана в запорожской степи перекрыли Днепр печенеги. Не то что в одиночку, даже двумя-тремя ладьями ходить по Днепру стало непросто. Вот и собираются торговые люди и целыми караванами поднимаются или спускаются по Днепру. В иной раз собирались в целые флотилии, сообща отбиваясь от печенежских засад.

А мытник, бравший налог за торговлю в Киеве, жаловался, скудеет казна.

Великий князь с весны наряжал гридней на пороги, чтоб путь обезопасить, да печенегов от одной переправы отбросишь, они на другой караулят…

В пору слать полки на Булана, отыскать его становище, но неожиданно Владимиру пришла мысль, уж не в этом ли весь замысел ханов? Выступят дружины из Киева, уйдут в запорожскую степь, а Боняк тем временем на Русь ворвется…

Сердце и разум — душа человека. Сердце — вещун, заранее предчувствует человек, что ждет его.

Тревожно князю Владимиру, мысли все к Киеву поворачивали. От дозоров, какие выдвинулись за Белую вежу, известно Мстиславу, Булан с ордой откочевал за Днепр, а вежи Боняка все еще в низовьях Дона. Надолго ли? Печенеги непредсказуемы.

На Троицу бросила якорь в Тмутаракани ладья кормчего Ивана Любечанина. Мстислав знал этого кормчего. В давние времена, когда Мстислав жил в Киеве, Любечанин наведывался к великому князю.

От кормчего тмутараканский князь узнал о том, что с появлением орды Булана в запорожских степях затруднился днепровский торговый путь, а в Киеве великий князь Владимир готовился на Новгород, да печенеги помешали.

Закупил Любечанин рыбы вяленой, загрузил ладью, собрался в обратную дорогу. В Херсонесе намерился дождаться каравана греческих кораблей, чтоб вместе через пороги пробираться.

С обрывистого берега смотрел Мстислав, как на веслах выходила ладья из рукава, соединявшего два моря, а вскоре взметнулся ее белый парус.

Долго видел князь удаляющуюся ладью. Но вот она скрылась, но Мстислав все стоял, и мысли его перебрасывались с одного на другое. О многом думал Мстислав, и о прожитых годах в Тмутаракани, как печенегов отражал, касогов и хазар сдерживал…

День погожий, солнечный, на той стороне рукава, что соединил море Сурожское с Русским, белые домики Корчева виднеются. Там уже Таврия, но Корчев — городок его княжества, Тмутараканского. А в самой Тмутаракани крепость наверху из белого ракушечника. Из него и хоромы княжеские и боярские. А по правую и левую руку спускаются домики рыбацких выселок и тянутся вдоль моря. Из этих выселок он, князь Мстислав, и жену себе взял ладную и добрую с именем таким же ласковым — Добронрава…

По крутой тропинке князь спустился к морю, пошел берегом мимо домиков, мимо вытащенных на песок лодок. По утрам рыбаки возвращались с лова, море кормило Тмутаракань. Оно было щедрым, но во гневе море не раз забирало рыбаков, и не все возвращались домой с лова…

Шел Мстислав, а мысль его о братьях, о Ярославе и Святополке думал. Прежде ему всегда казалось, что отец, великий князь Владимир, вечен. Мстислав привык видеть его в окружении бояр, в седле или на пиру. Но годы взяли свое, и вот уже, как рассказывал кормчий, недомогает великий князь, и сыновья его на дело отца замахнулись. И хоть усовещал Мстислава воевода Ян Усмошвец, чтоб не вступал в спор с братьями, однако мысль вела к тому, что если будет усобица, он, князь тмутараканский, потребует свое…

Море тихо шелестело, и мысли Мстислава перебросились на бренность жизни… Смерть подкрадывается к отцу, не вечны и они, его сыновья. Так почему одолевает человека алчность? Алчность и злобность родные сестры, они могут привести к злодейству…

Господь сурово испытывает человека, и не послал ли Господь такие испытания сыновьям князя Владимира? Кто рассудит их, кто примирит?

Если степь — дом печенега, то печенег — хозяин в нем. В степи печенеги неуловимы. Они кочуют улусами, малыми ордами, но когда потребуется, они по зову хана Боняка собираются в большую орду и идут туда, куда укажет их предводитель.

Они двигаются вслед за бунчужным, зная, что под хвостатым, белым бунчуком едет великий хан. Скачут сотнями, тысячами, туменами. И упаси Бог, кому-нибудь выказать неповиновение хану или в чем-то ему перечить, смерть ждет ослушника. Так учит закон степи…

На исходе дня Боняк получил донесение брата: он с ордой на той стороне Днепра и крылья его улусов уперлись в днепровское правобережье и в левый берег Южного Буга, а своими засадами перекрыли Днепр.

Выслушал Боняк гонца, довольно потер руки — все идет, как задумал. Теперь Боняк дождется, когда киевский князь занервничает, и тогда хан подаст сигнал, и степь содрогнется от топота копыт…

Скоро настанет день, когда воины насладятся кровью врагов, зарево пожаров станет освещать их дорогу и они будут вдыхать дым, который надолго ляжет на урусскую землю. Дико будут кричать невольники, а копыта печенежских коней топтать поверженных урусов…

У Боняка давняя мечта, сколько раз орда подступала к Кию-городу, неделями стояла под его стенами, разоряла и жгла посад и Подол, била тараном в медные ворота, но ни разу белый конь Боняка не нес своего хана по улицам города. Боняк никогда не поднимался по каменным ступеням в огромную каменную юрту конязя Володимира…

Да разве только Боняк? Ни отец, ни до него ни один хан не мог похвалиться, что его конь топтал улицы Кия-города.

Но теперь, когда Боняк поведет орду на урусов, он обязательно исполнит завет своего отца. Боняк въедет на Гору и, не покидая седла, велит пригнать к нему конязя Володимира с боярами, и прежде чем их погонят в неволю, а боярских жен и дочерей разберут по своим вежам темники и тысячники, он, великий хан, полюбуется их унижением…

Потом хану приведут дочь конязя со сладким именем Предслава, и он, Боняк, посмотрит, стоит ли брать ее себе в жены или подарить какому-нибудь военачальнику или советнику-мурзе, самому старому и почетному…

Давно покинул ханскую юрту гонец Булана, а Боняк все еще плавал в мечтах. Перед ним стыла еда, в юрте стоял запах вареной конины, тихо играли музыканты, и в легком танце кружилась юная хазарка, захваченная в последнем набеге на хазарские поселения на большой реке Вольге…

Очнулся Боняк, принялся за еду. Он рвал мясо, глотал его кусками. В прежние годы, когда у него были зубы молодого волка, Боняк любил жареное на угольях мясо, но теперь, когда его зубы истерлись и выпали, хан ест разваренное мясо, запивая кумысом.

И еще хан любит хмельной мед, какой привозили печенеги из Урусии.

Но то было давно. С той поры, когда конязь Володимир встал над всеми урусскими конями, он сам повадился ходить в степь. Сейчас Володимир постарел, постарели его воеводы, хан Боняк проучит урусов.

Хазарка танцевала, а Боняк, сытно отрыгнув, умостился на кожаных подушках, уставился на танцовщицу. Она была совсем девочка и никак не походила на молодую кобылицу, какая бы вызвала вожделение хана.

Легкие движения хазарки, почти обнаженное тело с выпиравшими ребрышками и тонкими, но длинными и гибкими руками чем-то привлекали Боняка. Он все пристальнее и пристальнее разглядывал танцовщицу, замечая в ней то, чего не замечал прежде: и то, как она легко несет свое тело, как извивается ее стан, а глаза, в которых запряталась печаль и тоска, притянули хана.

Боняк поцокал языком, что означало музыкантам смолкнуть, а хазарке прекратить танец. В юрте установилась тишина. Хан поманил раба, стоявшего у входа в юрту.

Раб склонился в поклоне.

— Пусть они удалятся, — Боняк указал на музыкантов, — а хазарку уведи в ее юрту, пусть готовится, я приду к ней.

Великий князь сказал сыну:

— Пора проучить Булана, и это сделаешь ты, Борис. С тремя сотнями гридней отправишься в степь, отобьешь охоту у печенегов к засадам, дашь знать Булану, что ежели не уймется, я пошлю на него полки, сожгу его вежи и заставлю бежать его орду. Но я не стану с ним воевать, если он привел свои улусы как кочевник в поисках выпаса… Ты пойдешь, Борис, без воевод, с тобой будут три сотника, с ними держи совет, но делай все по своему усмотрению. Я в твои два десятка лет уже добыл себе великий стол…

Вел Борис гридней землями полян, и смерды, глядя, как проезжают одетые в броню гридни, как покачивается лес копий, довольные, говорили, что дружина идет отстаивать смердов от печенегов.

В Каневе, перед тем как выехать в степь, Борис дал отдых коням, а для гридней приказал истопить бани, какие прилепились к днепровскому берегу.

Князь с гриднями смыли дорожную пыль, вдосталь нахлестались березовыми вениками, принялись за трапезу. Поев каши с толченым салом, улеглись тут же на траве.

Летом ночи короткие, теплые, а днем земля дышала зноем.

Когда Борис пробудился, сотники давно уже были на ногах. Парамон с Симоном седлали лошадей, а Зиновий ждал, когда князь откроет глаза.

Борису сделалось неловко, что проспал, наспех вскочил, окатившись водой из бадейки, повел дружину в степь. Отдохнувшие кони шли резво. Позванивали удила, бряцало оружие. Вслед за князем хорунжий вез червленую хоругвь.

Сколько видел Борис, впереди горбилась буграми запорожская степь. В эту пору года она была покрыта густой зеленью, но позже заволнуются здесь седые ковыли.

Князь увидел, как далеко промчался табунок диких тарпанов; высоко в небе распластался орел, парил кругами, видно, его зоркие глаза разглядывали всадников…

В степи заиграл ветерок, сбил жару. Наперед ускакали ертоулы, возвращались временами с донесениями, печенегов не обнаруживали. Не было их и на порогах.

Степь раскинулась от Южного Буга до днепровской излучины. А от левого берега Днепра и до самого Дона тоже степи и тоже с курганами, протянувшимися грядой с востока на запад. Борису известно, от Дона и до Волги прежде жили хазары. Их каганат держал в данниках многие народы, в том числе и славян. Дед Бориса, князь Святослав, ходил на хазар походом, и теперь каганат не страшен Киевской Руси.

Печенеги дали о себе знать на третий день блуждания в степи. Они ожидали дружину за небольшим редким лесочком. И сказали сотники:

— Хоть печенегов и больше, но не станем бегством искать спасения. Пусть нас мечи рассудят!

Едва печенеги увидели дружину, как, гикая и визжа, бросились на нее. Борис не успел и сообразить, как Зиновий уже голос подал:

— Ты, Симон, охватывай печенегов с правого крыла, а ты, Парамон, с левого. Мы с князем чело держать станем. Устоим — наша победа, побежим — посекут. С Богом!

— С Богом! — подхватили гридни, выбросив наперед пики, помчались на печенегов.

Борис успел заметить, как сотники Парамон и Симон берут печенегов в клещи, а те на чело принялись давить. Борис с Зиновием всю силу первого удара на свою сотню приняли. Затрещали копья, гридни за мечи взялись. Навалились печенеги, вот-вот рассекут чело, но Зиновий шум сражения перекричал:

— Грудью недруга встречай! Княжича береги!

Окружили гридни Бориса, прикрывают от печенегов.

Но вот начал стихать напор на чело, и Борис понял, Симон и Парамон зажали клещи…

Долго рубились дружинники с печенегами, притомились воины, устали кони… Первыми не выдержали печенеги, повернулись, начали уходить в степь. Их преследовали, а когда печенеги почувствовали, что их настигают, рассыпались по степи.

Кому как не воеводе князя тмутараканского Яну Усмошвецу судить об опасности, которая постигнет Киевскую Русь с разладом между сыновьями Владимира Святославовича: усобица, а с ней и печенежское разорение, и, как следствие, гибель всего, что годами создавал великий князь киевский.

Эвон, уже ныне закружили вокруг Киевской Руси старые ее недруги Боняк и Булан.

Усмошвецу года за сорок перевалили, но он по-прежнему быстр и силы небычной, ударом кулака быка валил, хотя ростом и невелик.

Фамилия у воеводы от того занятия, каким его отец занимался и дед и прадед — кожу мяли и выделывали. Да и сам Ян в детстве и юности тоже кожи вычинял. Верно, от того и в богатырях ходит. А воеводой он стал от случая…

Давно это было, привел хан Боняк на Русь орду. По одну сторону Трубежа встали печенежские полки, по другую — русские. Ни те ни другие не осмеливаются реку перейти. А печенеги подзадоривают, к самой воде спускаются, саблями кривыми грозятся. Боняк коня горячит, насмехается. «Эгей! — кричит. — Конязь Володимир! Есть ли у тебя батыри, пусть любой из них с нашим побьется. А если нет такого, то идите к нам в пастухи. И тебя, конязь, переходи на эту сторону, пастухом возьмем!»

Поворотился к своим Владимир и спрашивает:

— Нет ли кого среди вас, кто б взялся биться с печенегом?

А печенежский богатырь прохаживается, рукава засучены, халат нараспашку. Смотрят гридни, дивуются и где печенеги такого великана сыскали?

Молчат гридни на вопрос князя. Тогда из ополчения вышел старик Усмошвец и ответил:

— Дозволь, княже, сыну моему меньшому постоять за честь русичей!

— А крепок ли он у тя?

— Да быка валит.

— Так кличь его.

И вышел Ян Усмошвец против печенежского богатыря. Схватились, Ян печенегу по плечо, но крепок оказался. Долго белись они на кулаках, за пояса взялись. Замерло поле. Не шелохнутся воины, ни русичи, ни печенеги. Но вот изловчился Ян Усмошвец, поднял печенега, ударил о землю, тот и дух испустил. И в тот же час ринулись гридни, а за ними и все воинство русичей через Трубеж, сшиблись с печенегами и погнали. До самой темени секли печенегов…

И еще припомнил воевода Усмошвец, как в Тмутаракань попал.

Произошло это в первый приезд совсем еще юного князя Мстислава из Тмутаракани в Киев…

На пиру у князя Владимира вольно и весело. Князь Владимир рассказывал о чем-то боярыне Любаве, жене воеводы Александра Поповича. Совсем молоденькая боярыня смеялась, прикрыв рот ладошкой. От стола к столу метались отроки, вносили и выносили блюда и миски с яствами: мясо жареное и рыбу, птицу с яблоками и грибы соленые, пироги да меды настойные.

Владимир заметил Мстислава, поманил. Тот подошел к отцу, сел. Отрок налил в кубок мед, подвинул миску с мясом. Владимир вытер руки о расшитый рушник, выждал, пока все стихнут, сказал торжественно:

— Бояре мои думные, воеводы и тысяцкие, други по делам ратным и по устройству земли, слушайте мою речь! Хочу выпить сей кубок за сына Мстислава. Будто недавно пили за его приезд, а нынче настал час расставаться. Послушай же слово родительское. Княжество твое отдаленное — щит у Киева. И хоть никто еще не ходил на тебя с мечом, не уповай на мир. Княжествуй по разуму и не поддавайся порыву скоротечному. Умей ладить с Византией и не давай окрепнуть Хазарии. Тмутаракань — наш ключ к морю. А посему даем мы тебе в помощь полк Яна Усмошвеца. Ян хоть и молод, но воинским разумом наделен. Вдвоем вам сподручней будет…

С той поры и воеводствует Ян Усмошвец в Тмутаракани…

Вспомнив слова о Хазарии, сказанные там на пиру князем Владимиром, Ян подумал, они с Мстиславом с прошлого лета задумали совершить поход на хазар. К тому причина имелась. Купцы хазарские, какие в Тмутаракани живут, все, что в княжестве Тмутараканском происходит, в столицу свою Итиль катапану доносят. Хазары мечтают Тмутаракань под свою власть прибрать. Настала пора место им указать…

Полюбилась Яну Усмошвецу Тмутаракань. Город и люд тмутараканский морем просолены. По весне и осенью все здесь духом рыбным пропахло. Солят и вялят ее по всему городу на ветерке, чтоб мухи не испортили. А соль из соляных озер везли через всю таврическую степь до Корчева. Отсюда переправляли в Тмутаракань байдами, рыбацкими ладьями.

Спустился Ян Усмошвец к морю, Мстислава увидел. Тот сидел на валуне и смотрел, как набегает волна на волну.

Присел воевода рядом с князем.

— Чем, Ян, порадуешь?

— Откуда, княже, радости быть?

— Да, невеселые вести привез нам кормчий.

— Куда хуже. Мы поход на хазар готовим, не так ли?

— На конец лета, когда жара спадет.

— То так. Но вот о чем скажу, надобно на хазар печенегов покликать.

Мстислав спросил удивленно:

— Откуда те, воевода, такая мысль шальная пришла? Чать, позабыл, как два лета назад мы отказали печенегам, не согласились вместе пойти на каганат? То же и Боняк нам нынче ответит.

— Как сказать, князь. И не сдается ли тебе, Мстислав, ежели мы заманим Боняка и Булана, то отведем угрозу от Киева?

Чуть прищурился Мстислав:

— В коий раз убеждаюсь, Ян, и благодарю великого князя, что дал мне тебя в воеводы. Что же, попытаемся склонить Боняка…

Отбросил Борис печенегов, а Владимир задумался, к чему послал Булан в набег малую орду? Если в землю полян, так такими силами разве что прорвать засечный рубеж и кое-какие острожки порушить. Но разве Булан для этого бросит пять сотен? Он послал бы не менее трех-четырех бунчужных тысячников…

И так и эдак прикидывал великий князь, пока не пришел к твердому убеждению: Булан отвлекает киевских воевод. Главную опасность надо ожидать от Боняка.

С Владимиром согласился и Александр Попович, он в ту пору в Киеве был:

— Чую, Владимир Святославович, этим летом или осенью схлестнемся мы с большой ордой. Готовится Боняк. Да и мы не просты, городки на Трубеже и Альте укрепили, в ров, что Переяславль опоясал, воду запустили…

И чуть погодя добавил:

— А княжич Борис обещает быть воеводой достойным, то сотники подтверждают. Не испугался печенегов. Хоть их вдвойне было. И в сече славно держался.

— Я, Александр, Борисом доволен, в нем и воеводу вижу, и разумом наделен.

Попович только и спросил:

— Все же на нем остановишь свой выбор, Владимир Святославович?

— Ты против?

— Ты великий князь и в сыновьях своих волен, как решишь, по тому и быть.

— Все еще думаю, Александр.

— Не промедли, Владимир Святославович. Жизнь, она жестокая, наотмашь бьет.

— Мне ль то не ведомо? В молодые лета и в ум не брал, что в сыновьях согласия не будет. Ан время по-иному повернуло. — И разговор сменил: — По здорову ли боярыня Любава?

— Что ей поделается, — хмуро ответил воевода. — По Киеву страдает.

— Ты бы, Александр, на это лето боярыню в Киев отправил. На случай появления печенегов.

— Нет, — возразил воевода. — Потянется поезд с боярыней, что люд скажет, вишь, Любаву свою спасает Попович. Пусть боярыня со мной остается. А Переяславль удержим.

Присмирела орда, сняли засады на Днепре, редко когда нападали на гостевые караваны.

— Надолго ли? — гадали мореходы.

Иван Любечанин удивлялся, сколь порогов миновали, а ни одна стрела не пролетела.

Причину тому в Киеве узнал.

Причалив, Любечанин быстро сбыл свой товар. Славилась на киевском торгу тмутараканская рыба, в ходу была, что рыбец, что шемая, а уж судак либо балык осетровый нарасхват. Рыба из Тмутаракани жирная, на солнце янтарем отливает.

Оставив на гостинец Ульке связку рыбы и свернув кольцом балык, Любечанин направился в гости к Аверкию. Свора собак увязалась за кормчим, их рыбий запах манил. Встречный люд посмеивался:

— Куда псов ведешь, Иван, со всего Киева сбежались. В Любеч забирай их!

Кормчий посмеивался:

— Я вам еще любечских привезу…

У Аверкия засиделись. Любечанин товарищу о Тмутаракани рассказывал и о князе Мстиславе. О нем кормчий сегодня и великому князю расскажет.

От Аверкия стало Любечанину известно, что будущим летом Ульку берет замуж гридин Георгий. Воевода Блуд сопротивляется, однако князь Владимир сторону гридня и Ульки держит. А Борис намерился жениться на дочери воеводы Светозара, и великий князь ему киевский стол передаст.

Боняк отдыхал, развалившись в тени развесистой яблони-дички. Еще не созревшие плоды были вяжущими и кислыми, но печенежата их ели охотно. Среди этой оборванной и грязной оравы были и его, Боняка, дети. Какие из них, хан не знал. Он знал одного, старшего, чей улус находится на берегу моря. Когда тело Боняка зароют и насыплют курган, а глаза его станут звездами, старший сын Улеб будет водить большую орду…

Вчера, когда солнце заканчивало свой бег, к Боняку приехал посол тмутараканского князя Мстислава. Но хан велел поставить ему юрту и только сегодня выслушал его. Теперь, лежа под яблоней, Боняк думал: Мстислав позвал его на хазар. Хан и сам давно мечтал повести орду на Хазарию. Печенегам хазары мешали кочевать в Задонье, они не раз нападали на печенежские улусы и угоняли их скот. Боняк даже посылал брата Булана два лета назад к Мстиславу, чтобы пойти на хазар, но тогда тмутараканский князь не согласился, а теперь сам позвал. Итиль — богатый город, и если Боняк откажет тмутараканскому князю, то все, что хазары имеют, достанется Мстиславу.

Мысли Боняка двоятся, на Итиль ли идти либо бросить орду на Киев? И хан решает, Киев подождет. А в главном городе хазар ему достанется много золота и серебра, хазары — народ торговый…

По Киеву слух пронесся: Булан орду через Днепр переправил и уводит в левобережную степь.

Обеспокоен князь Владимир, не дожидается ли Булан брата, чтобы, объединившись, пойти на Киев?

В степь послали дозорных, на Трубеж и Альту выдвинулся полк большой руки с воеводой Блудом. По первому же сигналу готовы были выступить полки правой и левой руки, а засадному вменялось Киев стеречь.

Но из степи являлись гонцы и все докладывали печенеги к рубежу Киевской Руси не повернули, уходят к Дону.

Смущали народ волхвы в Муроме. Поначалу Глеб внимания не обращал. Сказывали, явился кудесник и звал против веры христовой, к Перуну взывал.

Муромцы старины держались крепко, кудеснику верили, жгли огни жертвенные, на дубе, что у самого города, развешивали дары для Перуна, требовали не признавать попа Никифора.

Наконец надоело Глебу злодеяние волхва, послал гридней дерево срубить, костры затушить и камни разбросать, а тех муромцев, какие языческому богу поклоняются, разогнать силой.

Притихли волхвы, но не надолго. Однажды Василиса сама затронула Глеба. С той ночи на Ивана Купалу она, встретив князя, скользнет по нему насмешливым взглядом и исчезнет. А тут сама остановилась:

— Княже, от волхвов напасть. По избам ходят, народ смущают, подбивают попа изгнать, храм сжечь и снова Перуну поклоняться.

Известие не на шутку встревожило Глеба. А накануне поп Никифор из церкви Благовещения жаловался, не стало прихожан, пустует церковь.

Поделился Глеб опасениями с Горясером. Боярин успокоил:

— Не впервой, княже, бывало такое. Поговорят, пошумят и уберутся в лес. А люд снова к вере греческой обернется.

Успокоился Глеб и в мысли не держал, что Горясер тайно Перуну поклонялся и боярыня его волхвов принимает и жертвы приносит.

И проглядел Глеб, как волхвы народ взбунтовали. Ударили в било, сбежались муромцы к воротам детинца, орут, дубьем машут. А волхвы среди люда стоят в одеждах белых, волосы космами, босые и седыми бородами трясут:

— Перун с вами, мурома!

— Рушьте капища греческие, они Перуну неугодные!

Гридни народ из детинца вытеснили, щитами прикрылись, копья наставили. Но толпа напирает. Вышел князь Глеб, крикнул гридням, и те отошли. Выехал Глеб с дружиной из города, отправился в княжье село, что под Муромом. Здесь и решил Глеб переждать смуту.

День и два пошумели муромцы, а на третий успокоились. Стали думать, изгнали князя из города, а как дальше поступать? Решили звать в посадники боярина Горясера, да тот отказался.

— Я, — сказывал, — великому князю киевскому не ослушник и вам, муромцы, не советую, сила силу ломит!

Тогда снова собрались муромцы в детинце, совет держали и решили, пусть волхвы уходят себе в лес, а к князю Глебу слать послов, чтоб в Муром ворочался…

Глеб снова побывал у старой Дорофеи, его бессонница одолела. Князь совсем не спал, лишился покоя. Что было тому причиной? Может, языческий рев толпы либо письмо Ярослава, в котором он писал о гневе отца на новгородцев.

Просил Ярослав Глеба не ходить с киевлянами на Новгород, помнить, что они с Ярославом братья…

Когда стало совсем невмоготу, вспомнил Глеб ту лесную избушку и старуху…

Отыскал тропинку, не надеялся, однако, застать Дорофею в живых. Конь вез его мимо вековых деревьев, густых кустарников ежевики и малины. В лесу тихо и редко крикнет какая птица.

Вот и знакомая избушка. Глеб привязал коня, подошел к двери, прислушался. И вдруг услышал голос Дорофеи:

— Войди, князь!

Как в тот, первый, раз, вздрогнул Глеб от неожиданности. Толкнул дверь, она открылась со скрипом. Пригнувшись, Глеб вступил в избу. Дорофея сидела на прежнем месте, и ее глаза смотрели на него, казалось, не мигая. Она ни о чем не спросила Глеба, только заметила:

— Ты помнишь, князь, мои слова, рядом с тобой злые люди. Они желают твоей смерти.

— Но кто они, бабушка?

— Я не ведаю их имен, но я вижу их — это не твои слуги и не воины. Тебя терзает бессонница? Там, на том колке в углу трава, возьми оттуда несколько веточек, а из тех, что над печкой, сними целый пучок, и пусть твоя стряпуха сварит настой. Пей его на ночь, и болезнь покинет тебя. Теперь уезжай, я дала тебе то, за чем ты ко мне приезжал…

Силен дух князя Владимира, да немощно тело!

Обидно! Но еще обидней услышать об этом из уст женщины. Будто пощечину получил великий князь от боярыни Настены…

Едва увел воевода Блуд большой полк на Трубеж, как боярыня явилась во дворец. Незвана пришла. Владимир Святославович в ту пору едва от послеобеденного сна отошел, в горнице один был. В рубахе навыпуск холщовой, в таких же портах и босой. Приходу Настены удивился. Ужли чего стряслось с Блудом?

А Настена подошла к нему, в очи заглядывает, ровно собака на хозяина.

— Ты ведь звал меня, Владимир Святославович? Чать, не забыл?

Вскинул князь голову, ответил виновато:

— Ох, Настена, Настена, звал, не отрицаю. Кабы прежние лета вернуть, не вопрошал бы, к чему пришла, а ныне язык одно молвит, а тело не подвластно.

Вздернула тонкие брови боярыня:

— Я ведь, Владимир Святославович, словам твоим поверила, стыд превозмогла и злых языков не испугалась.

Обиду уловил в ее словах великий князь. Ответил, будто прощения просил:

— Не ко времени, Настенушка, о другом мысли мои.

— Тогда прости, великий князь, я ведь, грешница, думала, каков на язык, таков и в деле. Птицу по полету судила.

И поклонилась низко. Промолчал князь, а боярыня продолжила:

— Ухожу я, Владимир Святославович, тело свое уношу от тебя, однако сердце мое с тобой навсегда. Нет у меня к тебе, великий князь, обиды. Вспорхнула моя любовь и улетела…

Увел Булан орду в Дикую степь к Дону, вернулся большой полк с Трубежа, улеглось волнение в Киеве, поплыли торговые корабли по Днепру, и по воскресным дням зашумело, заговорило многоязыкое киевское торжище…

Веселился стольный город. По такому случаю князь Владимир дал пир. Весь Киев угощался: пили и ели на улицах города и в детинце, на княжьем дворе и в палатах. Бояре и воеводы в гриднице пировали.

А на помосте великий князь с сыном Борисом, чтоб всех видеть. В самом разгаре был пир, когда поднялся князь Владимир, к боярыне Настене подошел, за руку взял, повел к своему столу, усадил по левую руку от себя. Решил великий князь хоть как-то оправдаться перед боярыней.

Хорошеет Настена. Блуду многие завидуют, красавица жена, и годы ее не трогают, мимо проскакивают. А она к Владимиру Святославовичу льнет, на мужа внимания не обращает.

Мрачнее тучи воевода Блуд, вот и гадай, что боярыню дома ожидает? Великий князь выпил за здоровье Настены, к Блуду поворотился:

— Не вини боярыню, воевода, я из всех ее выделяю, потому как с княгиней Анной они дружны были, и я того не забываю…

И тут же, положив руку на плечо Бориса, сказал так, чтобы все слышали:

— Вот вам, други мои старейшие, кого после себя хотел бы оставить великим князем.

За столом раздались голоса:

— За тебя, Борис!

— За Бориса!

Осушил великий князь кубок, о других сыновьях подумал: о Мстиславе Тмутараканском, о Святополке Туровском, о Святославе, который из Древлянской земли редко вести подает. Глеба припомнил. А при мысли о Ярославе больно сделалось, что он заодно о новгородцами… Новгород вспомнил и как княжил в нем, поднимал новгородцев на брата Ярополка…

Сник князь Владимир. Борис заметил, спросил озабоченно:

— Что с тобой, отец?

Владимир голову поднял:

— Ничего, сыне, прошлое вспомнилось…

Ночью во дворе Аверкия скулила собака. Долго и нудно. То тявкала, то подвывала.

— Чтоб ты сдох, — бранился Аверкий.

Не выдержал, открыл дверь, прицыкнул.

Замолчал Серко, а Аверкий присел на пенек. Небо лунное и ночь ясная. Перемигиваются звезды, и молоком залило Печенежский Шлях. По нему, бывало, водил Аверкий ночами валку, нежарко и опасности меньше.

И захотелось Аверкию в степь, чтоб на рассвете услышать стрекот кузнечиков, крики перепелов и скрип колес, тихую беседу артельных у костра ночью.

«Надобно будущим летом сколотить валку да и податься на соляные озера, глядишь, не отвернется удача», — подумал Аверкий.

Мысли к Ульке повернули, будет ли у нее счастье? Припомнил, как боярский сын шагал рядом с мажарой Аверкия, с Ульки глаз не сводил… Добрый будет муж гридин Георгий.

А как Улька горевала, когда Георгий пропал. И не было конца ее радости, когда увидела возвратившегося гридня. Нынче все выглядывает, ждет, когда Георгий в гости заявится…

Подполз Серко к хозяину, положил морду Аверкию на колени.

— Что, Серко, пойдешь будущим летом с валкой? Вот, забил хвостом, значит, согласен. И мне веселей будет, все напоминать о доме будешь. Да голос подавать, чужого учуяв. А Ульку с собой не возьмем, она чужая жена станет… Так она, Серко, жизнь устроена, не для себя детей растим. Ну ладно, Серко, полезай в свою будку, а я к себе отправлюсь…

Византийские историки еще в седьмом веке писали о хазарах: «Племя хазар воинственное и торговое. Они кочуют в обширных степях и почти не строят городов. Но сила этого племени несметная. Хазарам платят дань народы, живущие от Хорезма до Херсонеса. И даже некоторые племена славян-русов признают их власть…»

Много лет византийские императоры перед лицом персидской и арабской опасности искали и находили поддержку у хазар.

Под напором мадьяр и печенегов, прорвавшихся в причерноморские степи, пошатнулась власть Хазарского каганата. Почуяв это, Византия захватила старые греческие города в Крыму. Из союзников Византии хазары стали ее врагами.

В борьбе с хазарами византийские императоры использовали печенегов и аланов. Борьба за причерноморские степи между кочевниками подорвала их обоюдную силу. А с тех пор как киевский князь Святослав прошел Хазарию и захватил Тмутаракань и Саркел, не стало у Хазарского каганата прежней силы…

Князь Мстислав не ради того, чтобы повторить поход на хазар своего деда, вздумал воевать с каганатом. Нет! До него дошли слухи, хазары замыслили вернуть Тмутаракань, посадить в ней своего наместника и собирать дань с тех торговых кораблей, какие причаливают в ее порту.

Сплавал Мстислав в Корчев, закупил у корчевских кузнецов оружие для ополченцев, поручив тысяцкому Роману собрать ополчение из горожан, разбить его по десяткам и сотням…

С паперти деревянной церквушки разнесся зычный голос глашатая:

— Люди тмутараканские, князь Мстислав на хазар собирается!

Взволновался народ, а глашатай знай свое:

— Ребята удалые, парни молодые, подсобите князю!

О том же кричали глашатаи на торгу, посаде и выселках. Давно не слышала Тмутаракань такого. Тревожно. Неспроста князь на хазар идет, если Мстислав меч обнажил, то, верно, хазарин на Русь собрался, Тмутаракань воевать…

— Не дадим, чтоб хазары верх взяли, — заговорили тмутараканцы. — Постоим за себя.

И шли толпами на княжий двор рыбаки и пахари, торговый и ремесленный люд. Шли с копьями и луками, топорами и шестоперами.

День близился к концу, и, когда после вечерней трапезы Владимир вышел во двор, сизое небо кучерявилось в облаках. Душно, и князь сказал стоявшему позади тиуну:

— Вели, Авдей, в опочивальной оконца открыть.

Проворные девки выставили круглые свинцовые рамы с италийскими цветными стекольцами, а Владимир уже другое указание дает боярину:

— Пошли кого-нибудь в Предславино, пусть Борис ворочается. Итак неделю сидит там… Скорей бы женить его.

— Да уж пора бы, — согласился боярин. — Росинка станет женой доброй. Я в его годы ни одну холопку не пропускал.

Владимиру ли возразить тиуну, сам был таким, сколь наложниц от него понесло…

— Чегой-то владыка идет? — спросил Владимир, увидев, как, выйдя из митрополичьих покоев, Иоанн, опираясь на высокий посох, направился к нему.

На митрополите черного шелка ряса, монашеский клобук. Он шагал медленно, худой, высокий.

— В такую-то пору? Чать, неделю отлежал. Я, грешник, думал, владыке конец настал, ан Бог миловал. Пойди, Авдей, помоги, вишь, без чернеца идет.

Промолвив это, Владимир и сам заторопился навстречу.

— Что стряслось, владыка, отчего не лежится?

И встал под благословение.

Иоанн отдышался, ответил:

— Боль превозмогая, явился яз, ибо весть принес необычайную.

— В палаты пойдем либо здесь разговор поведем? Коли на воздухе, так присядем, в ногах правды нет.

Они уселись рядом на длинную скамью, а огнишный боярин отправился на поварню.

Митрополит заговорил:

— Из византийского корабля, какой бросил якорь поутру, явился ко мне монах. По пути в Киев пристал корабль в Херсонесе, и там от херсонского катапана гости торговые услышали, что князь Мстислав намерился воевать хазар, а с собою позвал печенегов.

— Эвона в чем секрет загадки! — воскликнул Владимир. — А мы, владыка, голову ломали, отчего это Булан орду из запорожской степи увел. Спасибо сыну Мстиславу, отвел грозу от Руси Киевской! — И добавил сожалеючи: — Как могу помочь те, сыне?

Помолчав, спросил:

— О чем еще монах сказывал?

— В письме те, великий князь, патриарх благословение шлет и доволен заботами о Церкви нашей. Твоими стараниями и щедротами она живет. С великим удовлетворением узнал вселенский владыка о твоем желании, князь, иметь на Руси монастыри. На земле не языческим капищам стоять, а храмам и монастырям, где чернецы и черницы дни в молитвах и трудах проводить будут.

— Вот, владыка святый, а ты в том разе сомнение держал, сказывал, не рано-де монастырям на Руси быть?

— Всяк смертному сомнения свойственны. Господи, ужли узрю яз такое, когда вся Русь, веси ее очистятся от язычества и люд в храмы потянется?

Поднялся митрополит. Владимир поманил отрока:

— Помоги владыке.

Опираясь на плечо отрока, Иоанн направился в митрополичьи покои…

Ночь была тихая, окутанная плотной духотой. Над городом встали тучи. Они клубились, наползали на хоромы и избы. Где то-то вдали полыхали зарницы и урчал гром.

В опочивальной дышать нечем. А на улице ни ветерка, замерло все. Дождя бы, а он задержался…

Одолеваем заботами Владимир, и в глазах совсем нет сна. Темень. Позвать, чтоб зажгли свечу? Думы об одном, о Мстиславе. Никому из сыновей он не выделил такого хлопотного княжества. Мстислав княжит с достоинством. Вот и ныне, хотел ли того, нет, а помог Киеву. Ему, великому князю, руку подал…

Припомнился Владимиру разговор с Мстиславом в его прошлый приезд. Тогда он сказал ему:

— Знай, Мстислав, укрепишь княжество Тмутараканское, и, коли пожелаешь, дам тебе в удел Чернигов…

Владимир подумал, что такая пора настает, а в Тмутаракани посадить Глеба. Даст Бог, Новгород усмирить. Завтра о том скажу Борису. Поди, обрадуется, он на добро расточительный, ему бы братьям угодить. Были бы они к нему с чистым сердцем.

Утром поднялся с головной болью, — видно, бессонная ночь и думы тому причина. Поплескался в тазике, отрок спину вытер. Спросил:

— Князь Борис не приехал?

— С темна дожидается.

— Зови!

Борис вошел в опочивальную встревоженный.

— Стряслось чего, отец?

— Присядь. Вчера митрополит навестил меня. К нему монах от патриарха приплыл, в Херсонесе побывал. От него стало известно, Мстислав на хазар собрался, с ним Боняк и Булан. Оттого Булан в Дикую степь подался.

Вскинул голову Борис:

— Можно ли давать веру печенегам?

— О том и я думал. А вот Мстислав не только о себе помыслил, когда печенегов звал, он и о Киевской Руси заботился. Воистину Тмутаракань — щит Руси.

— Такое княжество разве что Мстиславу и посильно.

— То так. Запомни, Борис, когда станешь великим князем, опирайся на Мстислава. Он — воин. И еще мой наказ, Мстиславу выделишь в удел Чернигов, а Глебу владеть княжеством Тмутараканским. Пусть у брата княжить научится…

Дальние дозоры разведали — хазары идут. Не стал Мстислав дожидаться, снял полки, выступил навстречу.

Печенеги Дон перешли, двинулись следом. Три тысячника скачут за ханами Боняком и Буланом, три тысячи всадников топчут копытами землю. Молчит Боняк, и Булан не знаете, о чем он думает. Если рот человека закрыт, как узнать его мудрость?

Искоса Булан поглядывает на брата. Тот щурит и без того узкие глаза, смотрит вдаль. Мыслям в голове стало тесно, и Боняк сказал:

— Когда копье Мстислава достанет хазар, каган потеряет дорогу в степь, и наши вежи будут кочевать от Переяславля до Итиля. У хазар не станет силы порушить наши вежи, тогда мы откроем ворота Кия-города и исполним наказ нашего отца.

— Но ты забыл, что когда конязь Мстислав сломает хребет кагана, его копье упрется в нашу спину.

— В той битве, куда спешит сейчас конязь урусов, он оставит половину своей дружины.

— Но, брат мой любимый по отцу, хотя ты и ведешь только малую часть своих воинов, позволь спросить тебя, разве на том поле, где полягут хазары и урусы, не закроют глаза печенеги?

— Хе! Когда ты сосал еще грудь своей матери, я впервые обнажил саблю…

Воевода Ян Усмошвец отыскал место для боя. Было оно просторное, поросшее пыреем и яркими цветами степного мака. Одним концом поле упиралось в узкую речку, другим, в отдалении — в небольшой сосновый лесок.

Усмошвец удивился лесу так, как удивился бы, встретив степь в лесном краю. Он сошел с коня, до ночи ходил меж старых усыхающих деревьев, трогал рукой молодые деревца, колючие, пахнущие распаренной на солнце хвоей.

Наступили сумерки. Наломав еловых лап, воевода улегся спать тут же.

Ночью ему снился родной Вышгород, где провел детство, лес вокруг и Днепр.

Наутро с передовым отрядом подъехал Мстислав. Вдвоем с Усмошвецем они осмотрели поле. Ян сказал:

— Тут и надобно ждать хазар. Место удобное, и полки успеют передохнуть, изготовиться.

— То так, воевода, дальше идти не след, — подтвердил Мстислав. — Здесь, в челе, тмутараканцы встанут, а по крылам полки левой и правой руки. Большой же полк позади расположится и в бой при нужде ввяжется. Сам же с тмутараканцами встану. А тебе, воевода, на тот час быть с засадным полком, ударишь по ворогу, ежели на левом крыле неустойка будет. Печенеги же полку правой руки подсобят.

Ян согласно кивнул. Глаза его отыскали молодую жену Мстислава, Добронраву. В кольчуге, волосы под шлемом спрятаны, она сидела на коне в окружении дружинников.

Дождавшись, когда Мстислав отъехал, Усмошвец подозвал старого десятника Путяту:

— Княгиню в бою поберегите. Верными людьми окружите.

Путята ответил спокойно:

— Ты на нас, воевода, надейся, пока сами живы будем, с княгини волос не упадет.

Полки подходили, располагались в порядке. Тысяцкий Роман, старший над пешими тмутараканцами, собрав сотников, указал, где какой сотне в бою стоять, после чего разрешил сделать привал.

В полночь, опасаясь русской сторожи, пробирался к печенегам посланный хазарским темником Шаруканем тысячник. Три верных арсия шли за ним по пятам. Тысячник то и дело останавливался, прислушивался.

Услышав печенежскую речь, тысячник пошел смело. Неподалеку у горящих костров сидели и спали печенеги. Тысячник окликнул дозорного, сказал по-печенежски:

— Я посланный темником Шаруканем к хану Боняку.

Подошел печенежский сотник.

— Проведи меня к хану Боняку, — сказал тысячник.

Сотник подвел тысячника к шатру, отогнул полог. Боняк сидел на кошме, обложившись подушками. Его глазки-щелки при свете горящего фитиля с любопытством разглядывали хазарского тысячника.

Отвесив глубокий поклон, тот промолвил:

— Темник Шарукань послал меня к тебе, хану над всеми печенегами, с дарами..

Он повернулся к входу, крикнул, и арсий внес корзину из бараньей кожи. Поставив ее у ног хана, он тотчас вышел. Боняк протянул руку, открыл крышку. Тускло блеснуло золото. Закрыв корзину, Боняк проговорил хрипло:

— На рассвете я уведу печенегов…

Еще и солнце не взошло, а все уже знали: Боняк предал, ушел тайно.

Нахмурившись, Мстислав проходил через поле, где вчера еще стояли печенеги. Дотлевали костры, валялся свежий конский помет. «Недавно снялись», — подумал Мстислав.

Следом за ним шли воевода Усмошвец и боярин Роман. Роман говорил запальчиво:

— Надобно снять большой полк и послать вдогон, наказать достойно.

— Того делать нельзя, — ответил Усмошвец, — хазары рядом. И печенегов не догоним, и Шарукань нас по частям разобьет.

Мстислав согласился с Яном:

— И без печенегов биться будем.

…Исполчилась Русь, стала стеной. Напротив, через узкое поле, хазары изготовились, выжидают, кто первым начнет. Гость торговый тмутараканец Савва копье рукой зажал, другой щит выпятил. Смотрит вперед, боязно: никогда в бою не был. Оглянулся — свои, знакомые лица. Замерли в молчаливом ожидании. Рядом с купцом Саввой друг его, рыбак Бажен, брат княгини Добронравы. А дальше в окружении молодшей дружины Мстислав… Под князем конь белый, голову вскидывает, прядет ушами.

То и другое крыло полки правой и левой руки замкнули. А над шеломами утренний ветер полощет голубой княжий и полковые стяги.

Выбежал на середину поля арсий, поднял меч, вызывая желающего на единоборство. Не успел Савва арсия как следует разглядеть, Бажен от рядов отделился, вышел на поле. Начали они сближаться. С той и другой стороны воины каждый своего подбадривает. Молчит торговый человек Савва, с друга глаз не спускает. А Бажен идет спокойно, в руке топор на длинном топорище. Видит Савва, как взмахнули они разом, один мечом, другой топором, и рухнули на траву. И тут же зычно разнесся голос Мстислава:

— Потягнем, братья!

Запели стрелы смертельную песню, с железным лязгом обнажили воины мечи, и сошлись, ударились две стены, и началась сеча. Кричали воины, лязгала сталь о сталь, трещали копья, тревожно ржали кони. Князь Мстислав с дружиной врезался в гущу боя, свалил одного арсия, увидел Шаруканя. Темник в бой не ввязывался, сидит поодаль на коне в окружении телохранителей. Мстислав к нему начал пробиваться, но безуспешно, крепкий заслон выдвинули хазары. Повернулся Мстислав, успел жену заметить. Надежно прикрывают Добронраву дружинники. Тут перед князем арсий коня вздыбил, саблю занес. Мстислав удар отвел, что было силы опустил меч. Лопнула кольчуга, покачнулся арсий, сполз с седла, а Мстислав уже с другим схватился…

У Саввы копье обломилось, кинул в сторону, не помнит, откуда в руке шестопер оказался. Озлобился за Бажена, бьет направо и налево, не замечая устали, про страх забыл. А хазары с новыми силами лезут, визжат, гикают.

То они тмутараканцев потеснят, то те их, не видно конца битве. Еще у тмутараканцев большой полк в бой не вступил, и у хазар немало арсий стоят позади темника, ждут сигнала, чтоб ринуться в сечу.

Старый десятник Путята со своими дружинниками окружили княгиню Добронраву, сообща от хазар отбиваются. Здесь же знаменосец, княжий стяг высоко поднял, чтоб все видели, где Мстислав сражается. Рвутся хазары к знамени, какой-то арсий достал копьем знаменосца. Покачнулся тот, выпустил из рук древко. Радостно завопили хазары, но дед Путята успел подхватить стяг, крикнул:

— Крепка Русь! Крепка Тмутаракань!

Савва подхватил:

— Крепка-а!

И тысячи голосов закричали:

— Русь крепка-а-а-а! Тмутаракань!..

А в лесочке, где затаился засадный полк, молодой дружинник с дерева наблюдал за сражением. Его зоркие глаза высматривали все, что творится на поле. Он кричал стоявшему под деревом Усмошвецу:

— Вижу князя с дружиной! Во-он середь наших тмутараканцев верхоконные! А хазары-то словно тараканы лезут!

Слышат воины молодого гридня, тревожатся:

— Что там, Василько? Не пора ли, воевода?

Но Усмошвец будто не слышал их, задрав голову, спросил у гридня:

— Держатся ли крыла?

И немного погоди снова:

— Как чело?

Гридин едва успевал отвечать.

— На крылах никто никого не осиливает. А в челе наши хазар теснят!

Но вот голос гридня стал тревожным:

— Темник хазарский в бой своих запасных послал! Полк правой руки попятился!

За спиной воеводы по рядам шум прошел:

— Веди нас, Усмошвец, пока хазары наших совсем не смяли!

Но Ян, будто возгласы не его касались, окликнул стоявшего рядом гридня:

— Скачи к большому полку, пусть частью правое крыло прикроют!

Гридин поскакал, и вскоре дозорный увидел, как от стоявшего позади большого полка отделилась одна сотня, за ней другая, помчались навстречу хазарам. Дозорный закричал радостно:

— Держится правое крыло!

И замолчал ненадолго, затаился напряженно, но вскоре снова раздался его голос:

— От чела тысячник Роман к большому полку поскакал. Видно, с княжьим указанием… так и есть! Большой полк на подмогу челу двинулся.

— Так, — только и сказал воевода. — Теперь наблюдай за теми хазарами, что еще рядом с темником остались.

— И они тронулись! На левое крыло пошли!

— Не спиной ли к нам хазары на левом крыле?

— Спиной поворотились, воевода!

— Теперь слезай! — Усмошвец легко вскочил в седло, обнажил меч, повернулся к воинам: — Час настал!

Ломая ветки, вынесся засадный полк, ударил хазарам с тыла. Не выдержали они, побежали, а тмутараканцы преследовали их дотемна и множество арсий порубили.

С той поры ни один летописец не вспомнит и не напишет на своих страницах о некогда могучем народе — хазарах.

На все Берестово душисто пахло созревающими яблоками, а на поле жали хлеба, бабы вязали снопы, ставили в стожки. Потом их перевезут под навесы, где зерно дозреет и его отобьют на току цепами, провеют…

Князь Владимир в такую пору проводил время в Берестове. В этот год он приехал в сельцо вместе с Борисом. Князь хотел побыть в страду с сыном, выйти вдвоем в поле, взять в руки серп, жать, вдыхая запах покоса, и слушать, как поют бабы, увязывая снопы.

В молодости Владимир проводил на поле долгие часы, но теперь его хватало разве что до полудня. Обедал Владимир из одного котла с косарями и в такие минуты забывал, что он князь…

С непривычки у Бориса болела поясница, но он держался, удивляясь, как легко орудует серпом отец.

Ядреная, бойкая на язык бабенка, вязавшая снопы вслед за князем, заметила со смешком:

— Не тот ты стал, Владимир Святославович. В прежние лета я за тобой едва поспевала, да еще на девок успевал засматриваться, а ноне плетешься, словно старый мерин. И статный-то ты был, и красивый, седни вылинял. Замени-ка, княже Борис, отца, чать, за молодым приятственней шагать.

И захохотала. Засмеялся и великий князь.

— Чать, не забыла, Матрена, мои ласки полуночные. Горяча была девка.

— Да уж как их забыть, когда ты тоже в соку был. Как ноне сын твой, красавец Борис. Вишь, девки на него заглядываются. Ты, великий князь, ночкой побереги его, ино девки наши его враз взнуздают…

На обед едва присесть успели, как издали увидели, гридин коня гонит. Борис заметил, указал отцу. Дружинник с коня прочь, подбежал к князю.

— Тмутаракань хазар одолела, — сообщил радостно.

К вечеру великий князь с Борисом вернулись в Киев и узнали, что новость из Тмутаракани привез кормчий Иван Любечанин. Он в ту пору сызнова побывал там и повидался с Мстиславом…

Собрались воеводы в гриднице и бояре ближние. Свечи на столах в серебряных подставцах горели. Смотрел Борис на отцовских сподвижников, постарели, в седине, а в суждениях разум и мудрость. Речь о том, как поведут себя печенеги. Предали князя Мстислава, теперь, покинувших тмутараканцев, где ждать их?

И все выступавшие к одному склонялись, в это лето ждать печенежского набега вряд ли. А воевода Александр Попович предложил, как только степь зашевелится, не дать орде рубеж переступить, первыми на печенегов двинуться.

— Разумно, — поддержал Поповича Блуд.

С ними согласились и другие воеводы и бояре. Будто урядились, как Владимир Святославович голос подал:

— Все то так, воеводы и дружина моя старейшая, об одном забыли, ужли простим непокорство Новгорода?

Воевода Стодол кустастые брови вскинул:

— Это как позабыли? Чать, на будущее лето двинемся.

— А печенеги? — раздался голос боярина Серафима.

— Что печенеги, — сказал Владимир. — Частью пойдем на новгородцев карать, иные Киев стеречь останутся.

Промолчал Борис. Да и как перечить, когда все великого князя поддержали.

Когда гридницу покидали, Блуд приостановился с Борисом рядом, спросил:

— Поди, жалко брата Ярослава?

И чего в словах воеводы было больше, сочувствия или насмешки?

Той ночью удивительный сон привиделся Борису. Он предстал ему не единой картиной, одно сменялось другим. И хотя знал Борис, что это сон, но проходило все как наяву…

Вот ударили набат, и Борис бежит к городским воротам… Повсюду люди, все приоружно. Смотрит Борис, с ним рядом Блуд семенит, хихикает.

— От Ярослава отбиваться будем, князь, от братца твоего?..

Взобрался Борис по крутой лестнице на дозорную вышку, а сам думает, ужли новгородцы подступили?

И чует князь, как колотится сердце. Пробудиться пытается, но сон цепко ухватил его. А Блуд шепчет:

— А ты, Борис, погляди…

С высоты дозорной вышки увидел он печенегов. Они переправлялись на плотах, плыли через Днепр на лодках, иные, держась за конские хвосты. А на стенах дружинники, люд, и все кричат:

— Орда пришла! Пе-че-не-ги!

По всему Киеву бьют била, трубят рога.

Смотрит Борис по сторонам, и мысль тревожная: «Где отец, почему нет великого князя?» И тут же вспоминает, что великий князь он, Борис. И ему делается страшно.

Пока Борис думал, как отражать печенегов, они уже переправу закончили и намерились двинуться на приступ. Словно крылья зловещей птицы охватили город.

По лугу скакали всадники, размахивали саблями, стреляли из луков. Наперед выехал печенежский богатырь, спешился, прохаживается, вызывает на единоборство. Борис намерился выйти к нему, но откуда ни возьмись появился Александр Попович, дорогу закрыл, говорит:

— Не твое это дело, великий князь, ты за всю Русь Киевскую в ответе!

И сам пошел на единоборство. Видит Борис, как схватились печенежский богатырь и воевода. Не долго бились, поднял Попович печенежина, ударил о землю, и тот дух испустил…

Однако куда подевался и сам воевода, Борис не видел, зато над городом уже поднялись клубы дыма. То киевляне зажгли костры, варили смолу и кипятили воду, чтобы лить на голову осаждающим.

Стучал порок-таран. Печенеги раскачивали бревно и били в ворота… Полезли на приступ. Их сбрасывали в ров, рубили мечами, кололи копьями. В ход пошли топоры и дубины. Уже завязалась рукопашная схватка… Затрещали ворота. А печенегов все прибывает и прибывает. Они наползали от леса, кричали радостно, предчувствуя победу.

Печенеги взобрались на дозорную вышку, наседают на Бориса. Он видит их, безбородых, оскалившихся, слышит хохот. С ними хан Боняк, предводитель всех печенегов. Борис выхватил меч, рубится с ханом. Падают ханские телохранители, однако Боняка меч не берет, он хихикает и голосом Блуда вопрошает:

— Поди, брата Ярослава жалеешь, князь?

И на глазах Бориса Боняк в Блуда обращается.

Что дальше произошло, князь не увидел. Сон в иное его перекинул… Он лежит на лавке в просторной избе. Тихо и сумрачно. По стене ползают тараканы. Их много. И Борис вспоминает осаду Киева…

Он подает голос, и рядом с ним появляется Предслава. От нее пахнет свежими травами, а на голове венок из полевых цветов. Борис спрашивает ее:

— Скажи, сестра, устоял ли Киев?

— Устоял, братец, устоял, — отвечает Предслава, но голос ее грустный и в глазах слезы.

— Но тогда почему ты плачешь и в очах твоих грусть?

— Печаль моя оттого, что приехали за мной послы короля Болеслава и отвезут меня к нему в жены, и отец не возражает.

— Но теперь я великий князь!

— Ах, кабы твоя воля, братец. Княжество Киевское хищники терзают и меня в жертву требуют.

Наклонилась Предслава, поцеловала Бориса, и губы у нее были холодные. Князь ловит ее руку, но сестра ушла. Борис хочет заплакать, как плакал в детстве, если его обижали, но слез не было…

Совсем неожиданно Предслава вернулась, и Борис обрадовался. Но как же он удивился, когда увидел, что это не сестра, а Росинка, его будущая жена. Она говорит ему:

— Я зарок давала на три года, но теперь жалею. Скажи о том великому князю.

— Скажу, Росинка, непременно скажу, любовь моя, — хочет закричать Борис, но голоса нет.

А в избе посветлело, и стена очистилась от тараканов. Сел Борис на лавку, манит Росинку, но она головой повертела:

— Нет, князь, женой твоей стану, тогда и бери меня всю.

И она, как и Предслава, удалилась…

Но сон Бориса на этом не оборвался. Рядом с ним на лавку сел Ярослав, худой, бороденка клинышком. Обнимает Бориса, шепчет:

— Не ходи против меня, брате. Ради власти я на все готов.

— Ярослав, брате, знаю, ты мудр, но ужли не уразумел еще, что не алчу я власти великокняжеской?

— Этого отец желает, и ты на моей дороге стоишь.

— Подобное и от Святополка слышал.

— Он тоже великого княжения ищет, и ты ему путь закрыл.

— Господи, зачем вы так?

— А как ты хочешь?

— Миром поладить.

— Нет, Борис, власть полюбовно не делят, она кровью добывается.

Сник Борис, а Ярослав уходить собрался. Последнее, что и успел сказать ему Борис:

— Брате мой Ярослав, не ходи на отца, примирись!

Усмехнулся новгородский князь и дверь в избу закрыл.

А Борис пробудился весь в поту. Отерся рукавом, на оконце опочивальной поглядел. Рассветало, и небо с легкой розовинкой. Вздохнул, сон вспомнил. Причудилось же такое! А все потому, что вечером на совете речь о печенегах вели и новгородцев вспоминали… Но отчего Предслава привиделась и Росинка?

И подумал, когда Росинка станет его женой, это будет самый счастливый день в его жизни.

Позвав спящего у двери строка, оделся, во двор вышел. Киев еще в предутренней дреме, и только у колодца поскрипывал слегка журавль с бадейкой да негромко переговаривались ранние хозяйки, будто не осмеливались потревожить рассвет.

— Боже, — прошептал Борис, — вот она, благодать Твоя, Господи. Покоя и мира жажду. Услышь меня, Всевышний!

Еще в лето шесть тысяч четыреста восемьдесят восьмое от Сотворения Мира, а от Рождества Христова в девятьсот восьмидесятом ходил великий князь Владимир Святославович на западных славян и взял их города Червень и Перемышль. Польша считала Червенские города своими, но в ту пору она вела длительную войну с Чехией и Германией. Король Болеслав отнял у чехов Краков с его землями, Моравию и земли словаков до Дуная.

Втянутый в эти войны, он не осмеливался начать борьбу с киевским князем. Для того ему надо было замириться с чехами и немцами. Однако это оказалось задачей трудной, слишком много завоевала Польша, чтобы с нею пойти на мир…

Потом произошло событие, после которого у польского короля появилась надежда взять у Киевской Руси Перемышль и Червень, не прибегая к войне. Великий князь Владимир Святославович женил сына Святополка на дочери Болеслава. Король надеялся, что когда Святополк станет великим князем Киевской Руси, он отдаст Червенский край Польше…

При Болеславе Польша сделалась оплотом латинской веры. Государством, откуда, по замыслу Римского Папы, будет распространяться католицизм на восток, и в первую очередь в Киевскую Русь…

Нунций Папы Римского Рейнберн, духовник княгини Марыси, не случайно сидел в Турове. Много лет назад выехал он из Рима в Польшу, служил епископом колбержским, был доволен своей жизнью, но явился папский посол и передал указание поехать с дочерью Болеслава в Туров. Трудную миссию возложил на него папа. Рейнберн давно уяснил, князь Святополк христианство принял, потому что этого хотел великий князь Владимир. Но в душе его вера неустойчивая. Стоит Святополку стать великим князем, и Киевская Русь перейдет к вере латинской. От Рейнберна требуется лишь подталкивать Святополка к католицизму.

С приездом в Туров пресвитера Иллариона жизнь Рейнберна усложнилась. Илларион глаза и уши великого князя киевского. Святополк хоть и догадывается о том, но как противостоять тому?

Вышел нунций из своей каморы, глотнул свежего воздуха, закашлялся.

Давно, так давно это было, что Рейнберну казалось, такое случилось не с ним. Жил он на берегу моря, мать варила ему с братьями и сестрами рыбную похлебку, и когда Рейнберн, спеша и давясь, кашлял, мать стучала ему кулаком по спине, приговаривала:

— Погубит тебя твоя жадность!

Нет уже матери, разошлись по миру братья и сестры, где они и что с ними, один Бог знает…

Рядом с каморой епископа камора пресвитера. Оба они слуги Божьи, служат одному Богу, ибо Бог един, но наместники Бога на земле у латинян — Папа Римский, у исповедовавших веру греческую — патриарх.

В душе епископ знает, у Господа нет наместников, это в миру, а папа и патриарх, как и все смертные, — паства Божья. Истина в одном, над всеми Бог и всяк живущий — его слуги.

Сидят Илларион и Рейнберн в Турове, время от времени шлют тайные письма, один в Киев, другой в Рим, каждый свою службу исполняет…

Открылась дверь каморы пресвитера, и, пригнувшись под низкой притолокой, выбрался Илларион, перекрестился, заметив епископа, пророкотал:

— Латинянин зловредный. Зачем ты лик князя Святополка на запад поворачиваешь? Господь велит на восток взирать, оттуда дню начало…

И захохотал громоподобно. Отвернулся Рейнберн, промолвил с досадой:

— О Езус Мария, к чему вводишь меня во искушение, избавь от нечестивца.

И заторопился в свою камору, а вслед ему несся хохот.

— Знаю, не любишь ты, латинянин, правды, коварство твое мне ведомо, и творишь его, таясь. Ужо выведу я вас, тараканы запечные!

Захлопнулась дверь каморы за Рейнберном, а пресвитер все еще поносил зловредство епископа.

Наконец унялся. Подобрав полы старой, засаленной рясы, уселся на бревно, задумался. Мысли малоутешительные. Вчерашнего дня заметил, как у папского нунция побывал монах-латинянин. Выглядел он усталым, — видно, проделал многоверстный путь. О чем вели речь епископ и монах, никому не ведомо, но как он появился у Рейнберна, так и исчез.

По всему, епископ передал письмо в Рим ли папе, в Гнезно ль королю.

В одном уверен пресвитер, плетет папский нунций Рейнберн сети вокруг Туровского князя.

— Ох-хо, — вздыхает Илларион и думает, что давно пора великому князю Владимиру Святославовичу разорить это осиное гнездо.

Полночную тишину хором нарушал шум леса да редкие окрики дозорных, призывавших бодрствовать.

Святополк и без того бодрствует, нет сна, думы одолевают. Он ворочался с боку на бок, и тогда жалобно поскрипывала деревянная кровать, широкая, на пол-опочивальной. Старая кровать будто плакала, жалуясь на свою долгую жизнь. Но хозяин, туровский князь, не понимал ее, у него своих неурядиц полно, и ему тоже некому поплакаться, разве что Марысе, но она лежит, уткнувшись носом в стену, и слегка посапывает. Иногда во сне Марыся разговаривает сама с собой, но о чем, Святополк не понимал. Она говорила по-польски, скороговоркой, при этом смеялась тихонько.

От Марыси первой услышал Святополк, что вчерашним вечером побывал в Турове монах из краковского монастыря, привез известие от короля. Болеслав уведомлял дочь и Святополка, что замирился с императором германским и развязал руки, чтобы помочь туровскому князю, если у того будут трудности, овладеть киевским столом.

Марыся рада, она верит, помощь короля приведет Туровского князя в Киев, на что Святополк ей отвечал, что слишком дорогую цену запрашивает Болеслав за поддержку…

Марыся возражала: Киевская Русь великая, и что для нее Червень и Перемышль?

Есть у Святополка дума потаенная, ее он даже Марысе не раскрывал. Как только сядет на киевский стол, то ни одного города, ни одного села не даст Болеславу, хотя бы пришлось воевать за них с Польшей…

Потом Святополк думает о том, что будущим летом великий князь пошлет его и Бориса на Ярослава. У Туровского князя к Борису меньше неприязни, чем к новгородскому. Борис не алчет власти, и он будет довольствоваться тем уделом, какой ему Святополк выделит, а Ярослав станет искать великого княжения. Вот тогда ему, Святополку, без короля польского не обойтись, потому как с Ярославом придут варяги…

Потом Святополк решает, что выделит Борису не Вышгород в удел, как говорил Марысе, а посадит вместо себя в Турове и еще прирежет Пинск. Край хоть и болотистый и городок едва поднимается, да на торговых путях встает…

И невдомек Святополку, чем Борис неугоден воеводе Блуду и иным боярам киевским?

Оторвал голову от подушки, прислушался. Почудилось, ходит кто-то. Ан нет. То сама по себе скрипнула пересохшая половица.

— Время беспокойное, — прошептал Святополк.

Почуял, Марыся пробудилась. Спросил:

— Никак, я спать не дал?

— Нет, выспалась. Скоро, поди, рассвет.

— Первые петухи пропели… Давно никаких вестей из Киева.

— От кого ждешь их, князь?

— От доброхотов моих.

— Езус Мария, но ты ведь можешь послать Путшу?

— На той неделе пошлю, сам думал.

Помолчали, снова заговорили.

— Ужли настанет час, когда я стану жить не под страхом? — спросила Марыся.

— Говорил те, сбудется такое.

— О том и епископ твердит.

— Рейнберн, Илларион! Постылые они мне, — в сердцах кинул Святополк, — в душу мою лезут, ако гады. Поди, я времена Перуна еще помню.

— К чему?

— Княгиня Ольга христианство в Царьграде приняла, а ее сын Святополк и его дружина Перуну поклонялись. А Владимир Святославович насилие вершил, христианство насаждая. И не оттого ли, что в родство с базилевсами царьградскими войти вздумал?

— Але угадаешь?

— Ладно, спи. Глядишь, и меня сон сморит.

Лютовали псы на подворье боярина Путши, когда холоп провожал за ворота пресвитера Иллариона.

— Звери, — восхищенно заметил Илларион, — исправно служат.

— Да уж стараются, — поддакнул холоп.

Оказавшись за воротами, пресвитер пошел медленно.

Затихли псы, и благостная, умиротворяющая тишина легла на город. И то ли эта тишина, то ли сытная еда, какой потчевали пресвитера в хоромах боярина, настраивали Иллариона на благодушие. Да и разговором с Путшей он доволен. Ближе к осени боярин намерился на всю зиму податься в Киев и охотно согласился передать письма митрополиту и великому князю. Илларион Путшу понимал, ему и Владимиру Святославовичу угодить охота, и от туровского князя не отошел, кто ведает, как все повернется. Вот боярин и служит, хоть и с опаской, и великому князю, и туровскому…

Луна то нырнет в облака, и тогда Туров погружается в темень, то вынырнет, и тогда становится светло. Иллариону чудится, луна купается, и пресвитер вспоминает, как в отрочестве в Херсонесе плавал в море.

Летом оно было теплое и лаковое. В ту пору Илларион не думал, что судьба забросит его далеко в Киевскую Русь. А все случай…

Был Илларион с детства голосистым, озорным. Как-то обратил на него внимание иеромонах с Афона да и увез в Афонский монастырь. Десяток лет провел Илларион в послушниках, пока с другими священниками не попал в Киев. Но еще долго виделась ему Греция, Афонский монастырь, горы и оливковые рощи, стада и отары, домики из природного камня, огороды и сады…

Долго не мог забыть Илларион черные глаза молодой гречанки, ее зовущий взгляд, какой она бросала на послушника. Но Илларион устоял, не поддался искушению.

— Господи, было ли это! — шепчет пресвитер и невольно задерживает шаг.

Через дверную щель каморы Рейнберна пробивался тусклый свет.

«Отчего не спится проклятому католику? — подумал Илларион. — Сызнова какие мысли замысливает?»

Неожиданно дверь приоткрылась, и пресвитер удивился. Из каморы выбрался торговый гость, чья ладья на прошлой неделе пристала к туровскому берегу.

По речному пути плыл торговый гость из Киева в Польшу.

«Однако что этот чертов лях забыл у папского нунция?»

И неожиданная догадка осенила: письмо, епископ передал письмо!..

Тяжелый кулак пресвитера свалил купца. Склонился Илларион, вытащил из-за полы кафтана пергаментный лист и трусцой поспешил в свою камору. В приоткрытую дверь видел, как купец поднялся, постоял и, не возвращаясь к епископу, направился к причалу.

Кинулись пресвитера на третий день. Послали за дьяконом, а тот ответил, уехал в Киев. Ничего не знавший о пропаже письма Рейнберн вздохнул облегченно, возрадовалась Марыся, а столь поспешный отъезд Иллариона не насторожил даже Святополка…

Августовские дни жаркие, но на лесных тропах, какими пробирался Илларион, было прохладно. Солнце с трудом пробивалось сквозь чащобу. Сыро, и одолевал всякий гнус. Пресвитер торопился. Больше всего он опасался погони. Письмо, которое он вез в Киев великому князю, уличало Святополка в измене. Туровский князь через епископа держал связь с королем. Илларион понимал, Православной Церкви на Руси угрожают латиняне. И тогда призовет пресвитера митрополит, спросит сурово, как мог ты, Илларион, проглядеть католиков в Туровском краю? Они обращают в свою веру русский народ…

Спешит пресвитер, настороженно смотрит по сторонам. Земля Туровская лесная, болотистая, чуть оступился с тропы, и засосет трясина. Илларион нередко вел коня в поводу, присматривался. Когда в Туров с проводником ехал, постарался дорогу запомнить. Вон за тем поворотом будет сваленное буреломом дерево, а за ним поляна и село. Пресвитер решил в нем передохнуть, да и коню пора дать роздых.

В тот день у Иллариона с хозяином избы разговор вышел откровенный. На вопрос пресвитера, крещен ли в селе люд, мужик ответил:

— А мы, поп, по старинке молимся, как наши деды.

И хитро прищурился.

Проводник пояснил Иллариону, что в Туровской земле еще много народа некрещеного и поклоняются языческим богам. Неохотно принимают смерды крещение…

Понукая коня, пресвитер пригнулся, проезжая под низко нависшей веткой. Учуяв человека, загалдела сорока. Где-то поблизости затрещал под ногами крупного зверя валежник, верно, лось прошел, а может, вепрь поднялся.

Миновав залитый водой луг, пресвитер выехал к селу. Навстречу с лаем выскочил пес. Хозяин отогнал. Узнав Иллариона, принял коня.

— Заходи, поп, в избу, умаялся в дороге, а я покуда коня поставлю.

Спал пресвитер на сеновале. Долго не мог заснуть. То. ли оттого, что душисто пахло свежее сено, то ли не давали покоя мысли. Илларион думал о неустойчивости Туровского князя, о вредном влиянии на него княгини и епископа, о гневе, какой вызовет письмо у великого князя. А еще мысли пресвитера о том, что именно в Турове может быть схватка между католицизмом и православием, и не дай ныне отпор латинянам, как ксендзы проникнут на всю еще не устоявшуюся в православной вере Киевскую Русь.

Илларион даже пугается такой мысли.

К рассвету сон помаленьку начал забирать пресвитера, но тут послышались шаги и голоса. Один принадлежал хозяину, второй незнакомцу. Переговаривались тихо. Приподнял голову Илларион, одно и разобрал.

— Поп туровский, — сказал хозяин.

— Поп нам ни к чему, кабы купец либо боярин.

И рассмеялись.

— Ты того коня, боярина туровского, не продал?

— Нет, на болоте держу.

— Смотри, на киевском торгу не попадись.

Ушли. Посмотрел пресвитер, сквозь щели в крыше небо засерело. Спустился с сеновала, оседлал коня, вывел, стараясь не шумнуть, и, усевшись в седло, отправился в дальнейший путь.

День едва начался, а Борис уже успел встретить рассвет на крутом берегу, после чего по Боричевскому свозу вышел к Днепру. Невидимо катил он свои воды, подчас казалось, будто замер Днепр во всей своей шири.

Тянуло от воды туманом, и далеко слышалось. У причала выбирали якорь на каком-то корабле, звенела цепь. С левого берега требовали перевозчика, раздался плеск весел.

Бывая на левом берегу, Борис любил смотреть, как Днепр лениво накатывался на пологий берег, волна за волной шлепала на песок и, шурша, уползала в свое русло.

С той стороны хорошо просматривались холмы киевские, домишки и избы в зелени. Гора киевская с дворцом и церковь, терема боярские и стены бревенчатые крепостные, стрельницы…

Тревожно княжичу. Вчера видел у великого князя Туровского пресвитера Иллариона. О чем была у него беседа с отцом, Борису невдомек. Душа его чует, тучи сгущаются над Святополком. А вечером был зван к Владимиру сотник Парамон. Неспроста, ох неспроста, потому как стал сотник собираться в дорогу. Сказывали, в Вышгород отправляется…

От всего этого было над чем задуматься княжичу. Приезд в Киев Иллариона и задание, какое получил сотник от великого князя, Борис связывал воедино, и от того делалось ему еще более тревожно.

На левобережье, разогнав туманную дымку, проглянуло солнце. Оно было красное, и утренняя заря кровавила.

По Боричевскому свозу протарахтели колёса груженой телеги, от перевоза, подминая лаптями пыль, шла артель мастеровых, свернула на Подол. Обогнув Десятинную церковь, Борис вступил на митрополичье подворье, поднялся по ступеням. В сенях его встретил молодой чернец, проводил в трапезную. Сквозь высокие оконца проникал тусклый свет. Владыка завтракал. Приходу княжича обрадовался:

— Садись, сыне, спасибо, проведал меня.

Борис перекрестился, сел за стол. Чернец поставил перед ним серебряную миску с тертой репой, приправленной свежепробойной щучьей икрой, густо посыпанной мелкопосеченным зеленым луком, на деревянном подносе куски горячего ржаного хлеба, а посреди стола на серебряном блюде лежал отварной судак. Ели молча. Митрополит беззубо жевал, то и дело отирая губы холщовой тряпицей.

Когда покончили с икрой и судаком, на стол поставили чаши с майским медом в сотах и настоем из яблок и ягод.

Когда насытились и перешли в малую палату, где митрополит работал, уселись в низкие креслица, Иоанн спросил:

— Зрю тревогу в очах твоих, сыне?

— Очи выдают волнения души моей, святый отче.

— Чем обеспокоен ты, сыне, поведай.

— Владыка, те ведомо о гневе великого князя на новгородцев и Ярослава, и вот ныне гроза сгущается над Святополком. Как укротить гнев великого-князя? Ведь Святополк и Ярослав братья мои старшие, дети великого князя. В ярости отец не пощадит их.

Молчал Иоанн, долго сидел, прикрыв глаза. Борис даже подумал, митрополит не слышит его. Но вот владыка заговорил, и малоутешительными были его слова:

— Отец волен в детях своих, сыне, а великий князь в ответе за все государство. Он послал своих сыновей посадниками по городам, дабы они о единстве Руси пеклись, а не мыслили рвать ее на уделы. Станут князья каждый врозь тянуть, и то врагам нашим в радость, а за ними, князьями-усобниками, ляхи и латиняне… Яз, сыне, скажу, отринь тревоги, разуму великого князя вверься. В его решениях не вижу яз противного для государства. Владимир Святославович государь, а государю все подсудны.

Кончался длинный день, Блуд ко сну изготовился, как Настена не ко времени с новостью поднеслась:

— От вечерни шла, туровского пресвитера повстречала.

Воевода бороду вскинул, промолвил угрюмо:

— Явился. Не обозналась ли?

— Аль я слепая? Все такой же красивый и статный, его и старость не берет. Увидел меня, пророкотал: «Здрави будь, боярыня-краса».

Но воевода этого уже не слышал, в голове у него мысль непрошеная, не проведал ли чего Илларион? Не прознал ли, что посылал он, Блуд, в Туров своих людей?

Однако, поразмыслив, Блуд успокоился. Что мог знать туровский поп, а Путше к чему его, воеводу, оговаривать? Но вот Святополка? Ужли наводчиком на князя, туровского явился Илларион? Тогда быть беде, не пощадит Владимир Святополка.

Настена что-то сказала, мысль Блуда нарушила. Переспросил:

— Ты о чем?

— Сына вспомнила. К чему ты, боярин, его, родного, на рубеж послал?

— Смолкни, Настена, он гридин! А в Переяславле под рукой воеводы Александра ума наберется. Вишь, заладил: жениться. Не время, вот когда из дружины младшей в старшую перейдет, тогда пусть и ведет о том речь.

Сказал Блуд, что отрезал. Его иное беспокоило. Знал, крут великий князь, и коли положит гнев на Святополка, так надолго… Святополк… Ярослав… Не быть им великими князьями киевскими. Значит, Борис? Либо Мстислав? Знать бы… Ужли ошибся он, воевода, в расчете на Святополка?

И Блуд не может с этим согласиться. Даже тогда, когда от Ярополка переметнулся к Владимиру, не ошибся воевода. Что же, он, Блуд, нынче повременит, приглядится. Эвон, за Святополком ляхи, Болеслав. Еще неведомо, как оно все обернется…

Наказав сотнику Парамону с десятком гридней отправиться в Берестово и привести в годность клеть для узников да поставить в ней печь, Владимир велел сыскать иерея Анастаса, прилег на широкую, обтянутую темным аксамитом лавку. Болела грудь, и щемило сердце. Такое стало случаться с ним в последние два года. А прежде? Прежде он был здоров, и, кажется, все радовало его. Поди, и зло вершил будто в удовольствие. Ныне о том и думать не хотелось, да память — ей не прикажешь, на круги свои возвращает… Как из Новгорода шел великий стол у брата Ярополка отнимать… Горел Полоцк, и в огне метались люди, а он, молодой, сильный, овладел Рогнедой, враз и охладел к ней… А и любил ли он какую женщину? Сколько их у него перебыло, жен, наложниц… К одной и прикипел сердцем, к Порфирогените, Анне…

Скрипнула дверь, вошел Анастас.

— Ты звал, Владимир Святославович?

— Не стал кликать Гургена, вотри мне в грудь снадобий, что-то дышится тяжко.

Стянул рубаху. Иерей подвернул рукава рясы, принялся втирать князю душистую мазь. Владимир задышал легче, исчез хрип.

— Старость не радует, Анастас. Спрос мой каков? Мы с Корсуни с тобой неразлучны, иерей. Ко всему ты духовником был у Анны, вот и отвечай по чести, замечал ли за мной какие прегрешения, поступал ли я вопреки учению Господа?

Отер Корсунянин руки холщовой тряпицей, посмотрел на Владимира. Отрок внес поставец со свечой, удалился. Наконец промолвил Анастас:

— Разве что в помыслах, княже.

— В помыслах? Может, в помыслах и имелись грехи, да они тайные.

— От Всевышнего ничего не утаишь, он все видит и все слышит.

Долго молчал Владимир, потом сказал:

— Жизнь свою надвое делю, первую — во грехе и блуде прожитую, вторую — в вере и Руси отданную. И еще в том убежден, любил одну женщину, Анну. Тебе ли того не знать, Анастас. Смерть ее душу мне перевернула… На кого опору мне держать, подскажи, иерей? На сыновей, так где они, мои единомышленники? Глеб молод, Борис? В нем хочу видеть преемника своего, да не тверд он. Мстислав пока не огорчает, а вот Ярослав и Святополк, в них какая опора, коли они при жизни моей каждый на себя потянул. Знаю, призовет меня Господь, они свару за великий стол затеют кровавую. Ты чью сторону займёшь, иерей?

— Княже, один Бог знает, кто из нас первым покинет мир этот, но я руку Бориса держать буду, верь мне.

Владимир взял Анастаса за рясу, подтянул к себе, в глаза заглянул. Потом отпустил, промолвил:

— Да я в том и не сомневался, а вот к боярам иным нет веры. Еще тело мое не остынет, а уже перекинутся на сторону сильнейшего. С виду будто преданы, а души у них гнилые. Однако попробуй распознай их.

Сел, потер седые виски.

— До твоего прихода думал я, Анастас, может, грех мой тяжкий перед Святополком, что я овладел женой Ярополка, его матерью. Но видит Бог, я ль не был справедлив к нему, а он волчонком на меня косился, к Болеславовой стае прибился. Намерился призвать его, в очи заглянуть, спросить, что же ты, Святополк, зло на меня держишь и в той ненависти готов ляхов на Русь напустить…

Корсунянин не перебивал, слушал, а Владимир продолжал:

— Ярослав с голоса новгородцев запел, мне ль их не знать? А может, Ярослав тому заводчик, как, иерей, мыслишь?

Промолчал Анастас. Владимир усмехнулся:

— Да, однако на отца посягнул, и нет у меня к нему веры, хотя чую в нем ум государственный. Вот и Попович меня в этом убеждал. Да и наставник у него, Добрыня, достойный. А новгородцев на колени поставлю, вишь, вольности захотели, дань не шлют.

— Не суди себя сурово, великий князь, в грехе с Марией нет на те вины, ибо был ты в ту пору язычником, как язычником и с Ярополком расправился.

— Коварством.

— Я этого не сказывал. А сыновей простишь, Господь велит прощать обиды даже врагам.

— Господь велит, простил бы и я, коли бы сыновья мне обиду нанесли, но они на единство государства посягают, а такое не прощается. Аль забыл, Анастас, как по крохам собирал я Киевскую Русь, продолжал начатое Олегом и отцом моим Святославом, а теперь дозволить рвать ее? С какими муками мы шли к вере православной, чтоб нынче дозволить латинянам глумиться на Руси? А ты, Консунянин, о прощении речь ведешь, и я вопреки заветам Всевышнего не поступаю.

Вздохнул, насупил седые брови:

— Заговорились мы с тобой, иерей, эвон темень уже, может, поспать удастся…

Покинул Анастас княжью палату, отроки, стоявшие на карауле, молчаливо пропустили его. Шел иерей, и думы у него невеселые. О старости думы. Постарел Владимир, немолод и он, иерей, годы, они подобно серым волкам облягут человека, как жертву. Особенно трудно, ежели человек в старости одинок. Вот как он, Анастас. Нет у него ни детей, ни близких. Хотя что это он жалуется, эвон у князя сыновья, кроме огорчений, ничего не доставляют. Да, он, иерей, не познал отцовства, но радость ли в отцовстве у Владимира?.. Господи, Анастас пугается этой мысли, прости грехи мои. На Тя уповаю я в старости…

Закрылась дверь за Корсунянином, и остался Владимир один на один со своими мыслями. А они его к прошлому возвращают, то Ярополк привидится, и тот молит его о пощаде, то в опочивальне у жены его, и она тоже просит не трогать ее, но это только разгорячило Владимира, и овладел ею силой…

Владимир себя спрашивал, к чему сегодня поведал о том иерею, будто исповедался перед ним. Верно, хотел свою душу облегчить. Хотя ведь знал, все это Анастасу известно. Иерей успокаивал, на язычество пенял, но Владимиру от того не легче…

«А коли бы знала Анна, какие грехи на нем, Владимире, полюбила бы?» — спрашивает великий князь и не знает ответа.

И Анна, сызнова Анна встала перед ним. Будто наяву увидел ее, сходящую с трапа дромона. Владимир шепчет имя Порфирогениты.

— Господи, ты дал мне ее во искупление грехов моих!

Смежил веки, будто в дрему потянуло, как вдруг голос Святополка услышал. И хоть знал, что все это ему чудится, затеял с ним разговор:

— Ты звал меня, великий князь?

— Да! Спросить хочу, к чему ты, Святополк, измену таишь?

— Нет, великий князь, о какой измене речь ведешь, я справедливости ищу. По какому праву ты великое княжение задумал Борису отдать? Оно мое по старшинству.

Усмехнулся Владимир:

— Ты меня уже и отцом не зовешь?

— Но те ли не знать, кто мой отец!

— Пусть будет по-твоему, не я те отец. А стольный город Киев Борису отдам, и на то моя воля.

Князь от дремы очнулся. Подумал, эко, будто и не спал, а такое причудилось.

Поднялся, прошелся по горнице. Босые ноги тонули в восточном ковре. В душу закралось сомнение, не понапрасну ли вздумал призвать Святополка, ведь письмо, какое привез Илларион, писано епископом.

Однако сомнение было коротким, если не окажется за Святополком вины, то все едино надобно выделить ему иной город, подале от польского рубежа. Да удалить от него латинян, от них Святополку вред явный…

Сквозь высокое оконце в горницу пробивался блеклый свет луны, Владимир задул свечу, лег на лавку, уставился в потолок. В хоромах тихо, и только слышно, как на стенах перекликаются караульные.

Неожиданно защемило сердце. Владимир потер грудь, подумал, ужли близится конец жизни? И зачем теперь, когда разлад между сыновьями… Ему бы еще пожить, сыновей примирить…

С этой мыслью Владимир уснул.

Домой Борис возвратился к полудню. На княжьем дворе отрок выгуливал уже подседланного отцовского коня. Только теперь княжич вспомнил, что отец его вчера говорил о поездке в Берестово, и заторопился к великому князю. Владимир встретил сына недовольно:

— Ты не явился к утренней трапезе.

— Я был у владыки, отец, и поел с ним.

— Неделю я проведу в Берестове, недомогается мне.

— Возьми с собой Гургена.

— Бог даст, без него обойдусь. — И, повременив, продолжил: — Вчерашним вечером допоздна с иереем Анастасом заговорились. Многое вспомнил, о чем и думать не хотелось. И как неправдою жил, и зло, какое творил, все на ум пришло. Ох, много же за мной грехов водится.

— Того, отец, не бери в голову, отринь. Крестив Русь, ты заслужил прощение.

— О том и Корсунянин твердил, однако ныне совесть мне главный судья, и она мне не дает покоя.

— Молись, отец, и Господь освободит тя от терзаний. Душа твоя потрясена, но ты Русь от язычества к вере повернул.

Владимир положил руку на плечо Борису:

— Велика же вера в те, сыне. Видно, Богу угодно, чтобы сын Анны был таким. Господи, как вы, дети мои, жить без меня станете? Знаю, ты скажешь, не оставляй на меня великое княжение, не по мне ноша. Но тогда ответь — по ком? Святополку по старшинству? Но он с королем, тестем своим, заодно и на киевском столе его умом жить станет, к латинянам Русь повернет. Не так ли я сказываю? Либо ты желаешь, чтобы ляхи Русью помыкали?

Борис не возразил, а Владимир Святославович продолжал:

— Ярослав на Киев восстал, новгородцы в дани отказали. На кого Ярослав с Новгородом замахнулись? Они мыслят, мне их гривны надобны? Нет, они запамятовали, что у великого князя дружина, полки, какие Русь стерегут, а их кормить и поить надобно! На тя, сыне, надежда, тебе, верю, дела мои продолжать. Не удержишь власть, дорога в Киев кровью оросится.

Обнял Бориса:

— Я в Берестово отъеду, Киев на тебя оставляю.

В двух конных переходах от засечной линии, в степном логе, где росли дубняк и ивы, где день и ночь журчал родник и протекала поблизости тихая речка, поросшая камышом и кугой, а на плесах плавало во множестве дичи, гусей и уток, разбил свои вежи мурза Инвер.

Мурза стар, но еще крепок телом. Вместе с отцом поставили вежи и два его сына.

Инвер богат, не один косяк лошадей пасется в степи, не одно у него стадо, а отары овец бесчисленны.

Призвал мурзу Боняк, сказал:

— Инвер, ты будешь у урусов моими ушами и очами. Ты станешь уведомлять меня, что замышляют урусы…

Воеводе Александру Поповичу с дальней заставы сообщили о печенегах, подкочевавших к самому рубежу. И будто те печенеги заверяют, что хотят жить в мире с Русью.

Переяславский воевода тому веры не дал и велел десятнику с двумя гриднями отправиться в печенежское становище.

Взял десятник с собой и Георгия.

— Ты, — говорит, — у печенегов в плену язык их мало-мальски познал, глядишь, что и поймешь, о чем они между собой переговариваться станут.

Вот уже два месяца, как Георгий в Переяславле. Все здесь ему нравится, жизнь хоть неспокойная, то на засечной линии неделями проводит, то в дозор далеко в степь отправлялся…

Сторожевой городок Переяславль в семидесяти верстах от Киева, где сливаются реки Альта и Трубеж. Знал гридин, что назвали город так будто от того, что на этом месте молодой Ян Усмошвец одолел печенежского богатыря, славу перенял. Так ли, нет, но и до этого стоял здесь городок Переяславль.

Город обнесен высокой бревенчатой стеной с башнями стрельчатыми. О Переяславль не раз разбивались печенежские орды. Случалось, переяславцы не на день и не на два задерживали набег печенегов на Киев.

В крепости несколько просторных изб, жилье гридней, церковь, срубленная больше двадцати лет назад, и оттого бревна от дождей и ветра потемнели. У самых ворот, что выводят на Черниговский шлях, дом воеводы на каменной подклети, крытый тесом.

К городским стенам примыкает посад с домами и избами, обнесенными плетнями. Здесь же мастерские, огороды.

Переяславль берегут триста гридней да сотня кметей. Сила не такая уж великая, но достаточная не только отсидеться на случай набега, но и самим выйти на случай появления неприятеля…

Миновав рвы и вал, насыпанный, как говорили, еще во времена князя Олега, десятник с гриднями выехали в степь. Чем дальше несли их кони, тем выше травы. Местами они доходили под самые стремена. Время ближе к осени, и трава теряла свою зелень, а ковыли сделались седыми, волнами перекачивались на ветру.

Не идут, плывут кони по ковылям, а Георгий вспомнил, как ходил с Улькой за солью, брел по шляху, скрипели колеса мажар, и о чем только не мечтал он, Георгий. Когда в Переяславль уезжал, обещал Ульке, будущим летом ворочусь и возьму тебя в жены…

— Эгей, гридин, — окликнул Георгия десятник, — в дозоре выкинь думы из головы, ино стрелу изловишь, либо аркан захлестнет.

И, привстав в стременах, десятник прислушался:

— Слышу собачий лай, и кизячным дымом потянуло.

Указав на гряду холмов, добавил:

— Там печенежское становище.

Выехали на курган и увидели вежи: шатры, кибитки, костры, над ними подвешены казаны. А неподалеку табуны и стада на выпасе, двух конных табунщиков.

Свора псов мчалась навстречу гридням. Криками и свистом высокий старик отогнал собак. Орава детей окружила дружинников.

— Эко плодовиты степняки, — сказал десятник.

Гридни спешились, поклонились старому мурзе. Тот что-то сказал, и самые большие мальчишки тотчас приняли у дружинников лошадей, а их провели к одному из шатров, усадили на разбросанный на траве войлок. Мурза уселся рядом, что-то сказал печенежкам, и те тут же выставили угощение: мясо жареное, лепешки, варенные в бараньем жиру, и бурдюк с холодным кумысом. К удивлению гридней, хозяин говорил по-русски.

— Я хочу жить в мире с урусами. Нам, печенегам, степь, вам, урусам, лес.

А когда гридни собрались уезжать, мурза обратился к десятнику:

— Скажи воеводе Александру, Боняк не покинет низовье Дона. Орда не собирается в набег. Хазары дали хану много золота…

Слова мурзы дозорные передали Поповичу, а вскоре это стало известно и великому князю, на что Владимир Святославович сказал:

— Словам печенега не слишком доверяю, но если это так, тогда не должно быть помехи в нашем походе на Новгород.

К концу листопада месяца, когда прижухла трава и начала осыпаться листва, редкие запоздавшие торговые гости, возвращавшиеся из Скирингсаама, бросали якорь в Волхове. Затих шумный торг, и теперь только по весеннему теплу, когда сойдет лед с Волхова и потянутся купеческие караваны, оживет торговый Новгород.

Накинув на плечи корзно и надев отороченную соболем круглую шапку, Ярослав вышел из детинца, направился к мосту. Князь был возбужден, у них с Добрыней в коий раз произошел серьезный разговор. Воевода снова требовал созвать вече и уговорить новгородцев замириться с Киевом, выплатить дань, не начинать войны. В этом Добрыня был не одинок, его поддерживал епископ Теофил.

Ярослав был упрям, замириться с великим князем он не против, но уплатить дань — нет.

У берега князь остановился. От Волхова тянуло холодом, и Ярослав запахнул корзно, вернулся к разговору с Добрыней. Он любил воеводу и уважал его за честность. Как-то Добрыня сказал, что не поведет полки против великого князя, но ежели Бог приберет Владимира Святославовича, то он будет заодно с Ярославом и киевский стол должен принадлежать ему, Ярославу.

Много лет назад, когда Ярослав еще малолетним отроком жил с матерью Рогнедой в Предславине, приехал Владимир Святославович. С Ярославом отец почти не говорил, только и спросил, не болит ли нога. Ее Ярославу повредили еще при родах, и стой поры он прихрамывал. А ночью Ярослав пробудился от шума. Он доносился из опочивальни Рогнеды. Когда Ярослав вбежал к матери, отец сидел на постели и вертел в руке нож, а Рогнеду держали гридни. Владимир грозно спрашивал:

— Зачем ты, Рогнеда, пыталась зарезать меня?

И та ответила:

— Ты взял меня силой, ты убил моего отца и братьев, разорил мой город Полоцк. Так почему ты бросил меня?

Владимир крикнул:

— Я взял в жены греческую царевну и, как христианин, обязан иметь одну жену!

— Но я тоже царского рода!

Владимир велел слугам:

— Оденьте ее в лучшее платье, и пусть она ожидает моего решения.

Все поняли, Рогнеду ждет смерть. Догадался и Ярослав. Он кинулся с кулаками, но Добрыня удержал его, прошептав:

— Великий князь пощадит мать.

То ли Добрыня заступился, то ли проснулось у князя чувство вины перед Рогнедой, но Владимир помиловал ее. А когда настала пора сажать Ярослава в Ростове, то великий князь выделил ему в наставники Добрыню.

С отцом Ярослав виделся редко, а еще реже с меньшими братьями Борисом и Глебом, и потому письму Бориса удивился. Тот уговаривал повиниться перед отцом, выплатить дань и жить в мире.

К какому миру взывал Борис? Нет, он, Ярослав, никогда не смирится, если великим столом киевским овладеет Борис или Святополк. Там, в Киеве, место Ярослава.

Ветер поднимал волну в Ильмене, и она, свинцовая, холодная, плескала через мост. По бревенчатому настилу потянулся обоз с тесом. Ездовые опасались за колеса, сдерживали коней. Постояв еще немного, Ярослав пошел к детинцу.

Октябрь-назимник, октябрь-грязевик шествовал по Киевской земле. Побурела степь, с тихим шорохом осыпался лист в лесах и перелесках. Дали стали прозрачными, голубыми, и по утрам долго держался молочный туман. Низкое солнце редко проглядывало сквозь рваные тучи. Скоро зачастят дожди, и земля превратится в месиво.

Задул ветер бурей, злой, колючий. Клиньями тянулись на юг журавли, курлыча, стонали, и оттого было уныло и грустно. Расставались с родными краями лебеди и гуси, сбивались в стаи перелетные птицы, жировали в дальнюю дорогу.

В княжьих хоромах и боярских теремах, в домах и избах затопили печи, и сизые дымы стлались по сырой земле. А в Дикой степи печенеги подгоняли табуны и стада ближе к улусам, пастухи ночами жгли костры, отпугивая волчьи стаи.

Слякотная осень — не время печенега, а потому на засеках жизнь делалась спокойней, ратники передыхали, охотились, стреляли на плесах уток, а на тропах в камышовых зарослях караулили дикого вепря.

Борис возвращался из Берестово один. Сытый конь нес его легко, мягко били копыта сырую землю, не мешая думать княжичу. Он не бывал в Берестове с лета и в нынешний приезд обратил внимание на обновленную клеть, перекрытую тесом, с пристроенными сенями, с печью и полатями, малым оконцем, затянутым бычьим пузырем и взятым в решетку. Борис догадался, для кого приготовлено это жилье, отец намерился держать в клети Святополка.

Чем помочь князю туровскому, как облегчить его участь? Отца просить, но он неумолим, владыку, так ответ митрополита Борису ведом. Остается одно, уповать на милость Господню. Борис решил, он непременно повидается со Святополком. Ему и думать не хотелось, что туровский князь измену таит, его оговорили, а великий князь тем наветам дал веру. Справедливости ждал Борис и о том Бога молил.

Показался Киев. Погода начала портиться. Налетел порывистый ветер. Упали первые крупные капли дождя. Княжич пустил коня в рысь. Уже в городские ворота въехал, как дождь зачастил, перешел в затяжной…

Отец вошел в горницу к Борису вечером, уселся в кресло, постучал ногтями по подлокотнику. Посмотрел на сына из-под седых нависших бровей.

Приход великого князя для Бориса был неожиданным. Он стоял, готовый выслушать отца.

— Ты возвратился из Берестова и не побывал у меня. Как Предслава? В прошлый раз я застал ее больной, у нее был сильный кашель.

— Она здорова, отец, и велела кланяться.

— Почему ты не спросил меня, зачем я велел обновить клеть?

— Догадываюсь.

— Дай Бог ошибиться мне. Однако пока не услышу истину, сидеть Святополку в клети.

— Дозволишь ли поговорить со Святополком?

— О чем? Однако, коли пожелаешь, не возражаю.

Дождь продолжал назойливо барабанить по крыше, потоки воды стекали бурно. Владимир Святославович покачал головой:

— Льет. За ним жди заморозка и снега. Устоится погода, пошлю за Святополком.

На престольный праздник Покрова приехали в Киев вышгородцы и от заутрени сразу же направились в гости к Блуду. Воевода встретил бояр в сенях. Те отвесили хозяину поклон. Тут и Настена появилась, губы поджала, на поклон едва ответила.

— Почто грозна боярыня? — удивился Еловит.

— Не грозна, строга. — Воевода указал вышгородцам на трапезную. — Входите, гости.

Направились гости в трапезную, а боярыня вслед им прошипела:

— Черви-короеды, гнусь болотная. — Поморщилась. — Небось сызнова шептаться почнут.

А бояре за стол уселись, на пироги глазеют.

— Поди, с печи!

— Горячи. Эвон с капустой, а те с грибами. Вы, бояре, прежде гуся с яблоками отведайте. Иль, может, бочок поросенка, запеченного в тесте, либо сомятинки?

Ели бояре, чавкали, утирали беззубые рты холстинками, а когда насытились, Блуд сказал:

— Потерял покой великий князь.

Тальц жевать перестал, спросил:

— Отчего бы?

Еловит в разговор вмешался:

— Аль не от чего! Муха зла егда бывает?

— Сдает Владимир Святославович, по всему, конец пути чует.

— Вестимо. Да вот кому стол оставит? — снова спросил Тальц.

— Бориса мостит, чать, ведомо, — сказал Еловит.

Воевода набычился.

— Так ли? Как мы поступим. Примем Бориса — Борис сядет. Ан я Святополка руку держу. Молодой княжич дружину старейшую честить не станет.

— Оно так, — согласились вышгородцы. — Эвон и Владимир в последнее время не слишком нас потчевал. Прежде и советы с нами, и пиры знатные.

— Борис — жеребенок, откуда знать, как взбрыкнет. Святополку в Киеве место, — сказал Блуд.

Бояре поддержали воеводу:

— Мы ль против?

— Беда нависла над Святополком, — заметил Блуд.

— О том нам ведомо, — покачал головой Еловит.

Тальц спросил:

— Чем князю туровскому помочь?

Блуд бороду пригладил:

— Думайте, бояре. Мыслится мне, не успеет Святополк под крыло Болеслава спрятаться, как его Владимир в поруб кинет.

— Эх-хе, сурово. Одначе от Владимира всяко жди, — согласились вышгородцы.

Блуд кивнул:

— Чать, Святополк не Владимирович, а Ярополкович. Нет, не желательно зрить Бориса великим князем.

— То так, — согласились вышгородцы, — станем Святополка держаться.

— Как и уговаривались, примем руку Святополка, и он нас чтить будет, — сказал Блуд и на пироги указал: — Ешьте, бояре, вишь, каки румяны.

— Да уж сыты, ан от таких грех отказываться, сами на зуб просятся, — хихикнул Еловит.

Но тут Тальц снова на прежнее разговор повернул:

— А коли Ярослав на княжеский стол явится либо Мстислав?

— Не успеют, — заверил Блуд, — они далеко, а Святополк вот он.

Но Тальц не угомонился:

— И Борис в Киеве.

— Мыслится мне, бояре, удумаем мы, как Святополку помочь и Бориса с дороги потеснить, — сказал Блуд. — А Ярослав либо Мстислав свои дружины боярские будут честить.

— Воистино, воеводу.

И бояре принялись за пироги.

С осени и до зимы затихает киевское торжище. Покидают Киевскую Русь иноземные гости, закрывают свои лавки мастеровые. Так продлится до ноября-грудня, когда отстучат цепа по деревням, ссыплют смерды зерно по клетям, и тогда потянутся санные, поезда на киевский торг. По воскресным дням везут мужики на продажу зерно и крупу, мясо и рыбу, птицу и разную живность. А в загонах ждет покупателя крупный и мелкий скот.

Особенно шумно в тех рядах, где торг ведут калачами и пирогами, кричат зазывно, каждая баба свой товар расхваливает. Им вторят сбитенники. Но так бывает не всегда. В неурожайный год, когда голод и мор хозяйничают по земле, торг безлюден.

О таких годах Владимир Святославович не любил вспоминать. Особенно сильный неурожай охватил Русь после крещения. Взбунтовавшийся народ требовал вернуть Перуна и убивал священников. На подавление мятежного люда Владимир послал дружину. Анна говорила, что и на ее родине голодный плебс учиняет беспорядки.

Чтоб успокоить люд, великий князь велел подкармливать голодных хлебом из княжеских запасов.

То был трудный год, но Владимир Святославович знал, как надо было поступать. Да и он был молод. Иное дело ныне, и душевные терзания одолевают, и не ведает, как их преодолеть. Иногда князь думает, почему такое выпало на старость? А может, он сам, Владимир, в чем повинен? Но в чем? Разве толкал Святополка к Болеславу или хотел, чтобы Новгород с Ярославом отказались выплачивать дань?

Не единожды вспоминал сказанное Поповичем, что не Борису бы сидеть на киевском столе, а Ярославу или Мстиславу. Но Владимир и слушать о том не хотел, великокняжеский стол он оставит Борису.

— Господи, — шепчет Владимир Святославович, — продли дни мои и дай силы преодолеть суровые испытания, посланные на меня.

В горницу заглянул отрок:

— Княже, владыка к те.

Владимир встал из-за стола, шагнул к двери. Митрополит уже входил в горницу. Князь встретил его словами:

— В час тяжких раздумий застал ты меня, владыка святый.

Одернув шелковую рясу, митрополит уселся в кресле, поправил на груди большой серебряный крест. А Владимир Святославович на Иоанна посмотрел. Подумал, постарел митрополит, похудел, борода белая и голос тихий.

— Раны твои мне ведомы, сыне, кровоточат они. Облегчить боль твою явился яз.

Краешком рта улыбнулся Владимир.

— Ужли есть исцеление души моей? В голодные лета знал, как люд успокоить, а как спасти Русь от усобицы?

Пожевал митрополит бескровные губы, вздохнул:

— Ты, великий князь киевский, уподобился царю древней Иудеи Иосию. Он очистил Иудею и Иерусалим от идолов и жертвенников, ты очистил Русь от язычества и жертвоприношений, привел свой народ к истинной вере. Дела твои, помыслы направляет Господь. Яз же скажу, ты — государь и отринь сомнения, коли на Бориса укажешь, быть по тому…

Утром следующего дня из городских ворот выезжали сотник, а с ним его дружинники. Порошил мелкий колючий снежок, гнало поземку. На всадниках полушубки овчинные, шапки меховые. Воины приоружно, а на запасных лошадях сумы с провизией.

Караульный гридин у ворот окликнул сотника:

— Далек ли путь?

— В Туров!

И не знал ни сотник, ни князь Борис, никому того не было ведомо, что неделей назад, будучи в Берестове, призвал великий князь гридня и наказал ему:

— Исполнишь, Лука, мое повеление, и то, что услышишь от меня, пусть умрет в те.

Сменив во Вручеве подбившихся лошадей, гридин Лука одвуконь скакал гонцом в Туров. У гридня шапка надвинута на самые брови, ноги в теплых катанках, шуба на волчьем меху. Но холод все равно лезет за воротник. Усы и борода у гонца заиндевели. Мороз ударил враз и взялся люто. Приподнимаясь в стременах, Лука смотрит по сторонам, нет ли поблизости жилья обогреться, но кругом заснеженное поле и редкие раздетые леса.

Рука в рукавице придерживает на боку тяжелый обоюдоострый меч, другая — повод. К седлу приторочены лук с колчаном и сума с провизией.

Везет Лука запрятанное на груди письмо князя Владимира к Святополку. Пишет он, что болен тяжело и желает при последнем дыхании увидеть Святополка. Такова его княжья воля…

Скачет гридин и не знает, что другой, кружной, дорогой через Искоростень выехала в Туров сотня дружинников. Эти едут не торопясь, делая долгие привалы. У сотника тоже тайный наказ, дождаться, когда Святополк покинет Туров, забрать княгиню Марысю с ее латинским духовником.

На третьи сутки за полночь Лука добрался до Турова. У закрытых ворот осадил коня, крикнул:

— Эгей, дозорные! — и застучал рукоятью меча по доске.

По ту сторону раздался скрип шагов на снегу, сердитый голос спросил:

— Кто будешь и зачем?

— Гонец великого князя Владимира к князю Святополку!

За воротами принялись совещаться. Лука не выдержал:

— Что мешкаетесь, отворяйте!

Дозорные с шумом откинули засов, распахнули одну створку, впустили гридня. Старший сказал:

— Поезжай за мной.

И, взяв коня за уздцы, повел на княжий двор. У людской остановился.

— Заходи, обогрейся, а я князю скажу…

Узнав о приезде гонца, Святополк накинул шубу на исподние порты и рубаху, прошел в людскую. Лука угрелся в тепле, задремал, сидя на лавке.

— Пробудись! — Святополк положил руку на плечо гридню.

Тот подхватился, протер глаза. Увидев князя, полез за письмом. Святополк отшатнулся, настороженно следил за гриднем. Наконец, Лука протянул свернутый в трубку лист пергамента.

Святополк поднес к свече, прочитал бегло, задумался. Лука не сводил с него глаз. Вот Святополк свернул лист, спросил, уставившись на язычок пламени:

— Послал ли князь гонцов в иные города?

— Того не ведаю, — ответил Лука.

— А князя Владимира ты, гридин, самолично видел?

— К хворому князю вхожи лишь лекарь да воеводы с иереем Анастасом. Приходит и владыка. Меня же князь призывал к ложу и передал сию грамоту. А воевода Попович, коего великий князь позвал из Переславля, по выходе из опочивальной велел сказать те: «Владимир Святославович к смерти изготовился, поспешай, князь Святополк».

— Хорошо, передохни, гридин, прежде чем в обратную дорогу тронешься. А у меня же сборы недолгие — и дня не займут.

Из людской Святополк направился в опочивальную жены. Хоромы темные, через гридницу переходил, чуть не стукнулся лбом о притолоку. Путь ему казался слишком длинным, не терпелось поделиться радостной вестью с Марысей. Одна мысль в голове: «Поспешать, покуда другие братья не явились… С Борисом уговориться… Бояр одарить… Особливо тех, какие Владимиром недовольны… Они моя опора…»

Заслышав его быстрые шаги, Марыся оторвала голову от подушки, спросила удивленно:

— Чем ты встревожен, Святополк?

Он остановился у ее постели, ответил, не скрывая радости:

— Князь Владимир умирает. Мне в Киев ехать надобно!

Марыся уселась, поджав под себя ноги.

— Ты едешь, чтоб стать великим князем над всей Русью?

— Мое право на то. Отец мой Ярополк сидел на этом столе.

— Тогда отправляйся, не теряй времени.

Покинул Святополк Туров и не мог знать, что приехали в город дружинники князя Владимира и увезли Марысю с ее духовником Рейнберном.

Святополку не терпится в Киев, власть великого князя покоя не дает. Вот она, совсем рядом, бери ее…

И Святополку видится, как он сядет на киевский стол, станет дела вершить: Новгороду и Ярославу дозволит не платить дань, Бориса вернет княжить в Ростов…

Сладко мечталось Святополку. Но неожиданно за Вышгородом перекрыли ему гридни великого князя киевскую дорогу и повезли в Берестово.

И день и два держат Святополка в Берестове за крепким караулом. Мечется туровский князь, себя бранит, что поверил великому князю. Письму его, болезни веру дал. Уж-ли не знал коварства князя Владимира? Не он ли брата своего, а Святополкова отца, Ярополка, убил коварно? Теперь вот его, Святополка, та же участь ждет.

В клети полумрак, но тепло, печь горит. Присядет князь на корточки, на пламя глядит, как оно пляшет, и о своей участи размышляет. Святополк себя винит, уехать бы ему к Болеславу, укрыться от гнева великого князя, а выждав смерти его, пришел бы с ляхами власти искать.

Как поступит с ним князь Владимир, ведь неспроста бросил его в поруб. Вспомнил Марысю, гадал, удалось ли ей бежать к отцу? Неужли король не встанет в защиту его, Святополка?..

Месяц грудень огородил Берестово снеговыми сугробами. Святополку слышно, как холопы отбрасывают снег, расчищают дорожки, и он думает, что по таким заносам Владимир не явится в Берестово и сидеть ему в клети до тепла. От таких нерадостных мыслей хоть волком вой. И неведомо туровскому князю, что в Вышгороде тоже в поруби держат Марысю и епископа…

Иногда он подумывал, что, кинув его в клеть, великий князь забыл о нем. Но Владимир помнил, он пришел, когда туровский князь перестал ждать. Сначала Святополк услышал его грузные шаги, потом лязгнул засов, и распахнулась дверь. На пороге встал великий князь.

— Зажги свечу, — велел он гридню.

Отрок внес свечу, удалился. Владимир вошел, уселся на лавку. Суровым взглядом впился в стоявшего у стены Святополка:

— Такой ли я встречи ждал?

Святополк голову потупил, а Владимир свое:

— Почто к ляхам потянулся, короля выше меня чтил?

— Не приемлю попреки твои! — воскликнул Святополк. — Оговорили меня недруги.

— Так ли?

— Ты меня обманом заманил!

Владимир спрятал ухмылку в бороду:

— Нет, Святополк, ты меня предал, но коли бы в Польшу сбежал, Русь предал бы.

— Не предавал я!

— Но ты, сыне, к ляхам льнешь и к вере латинской тянешься. С их голоса говоришь.

— Ты меня сыном назвал, но сын ли я тебе?

Насупил брови Владимир:

— Вот как ты заговорил!

— Аль не правду сказываю?

— Пусть будет по-твоему, не отец я тебе. Но разве посадником посылал тебя в Туров, обделен ты мною был? Знаю, ты великого княжения алчешь, но я волен отдать его тому из вас, кого сам изберу.

— Слышал, ты Борису Киев отдать вознамерился.

— Далеко же слух тот разнесся.

— Ужли не так?

— Может, и верные те слухи.

— Однако по старшинству мне в Киеве сидеть.

Встал Владимир:

— По старшинству, сказываешь? Нет, кому в Киеве сидеть — мое желание, а воля — Божья. Ты же, Святополк, в Туров боле не воротишься, будешь в Берестове, покуда я укажу.

Путша в Туров не торопился, в Вышгороде задержался. Здесь у боярина хоромы и ключница, молодая, пышнотелая. Славно живется Путше в Вышгороде. Но вот ворвался к боярину Тальц с недоброй вестью. По горнице мечется, шуба нараспашку, шапка, того и гляди, с лысой головы свалится. Брызжет боярин слюной, говорит взахлеб:

— Князь Владимир Святополка из Турова выманил, в Берестове в клети за крепким караулом держит.

Путшу мигом страх пронял, руки и ноги будто чужими сделались. Ну как прознает Владимир, что он Святополку от киевских бояр письма передавал и всякие вести, что он, Путша, заодно с доброхотами туровского князя.

А Тальц к Путше склонился, шепчет:

— Еще известно, жену Святополка с латинянином везут.

И снова по горнице забегал, бородой затряс:

— Ну как Святополк на нас покажет? Надумал бы ты, боярин, как князя Святополка из беды вызволить. Ума-то у тя палата!

Но Путша Тальца плохо слушал, он о своем думал. У него уже первый страх исчез. Он не таил от великого князя ничего, что в Турове делалось, и о том пресвитер Илларион подтвердит, а потому сказал Тальцу:

— Ты, боярин, не семени, послушал бы совета воеводы Блуда. А Святополку бежать надобно к Болеславу.

— И, плетешь такое, — замахал на него Тальц. — Как побежишь, коль караул к нему приставлен.

Почесал Путша затылок, промолвил:

— Надобно иерею Анастасу челом бить, пусть слово за Святополка замолвит.

— Разумно мыслишь, боярин Путша, мы с Еловитом седни и отправимся к иерею.

В горницу вплыла пышнотелая ключница:

— Велеть ли девкам повеселить боляр?

Голос у нее мягкий, не говорит, кошкой мурлычет.

— Не до них, — прогнал ключницу Путша и снова поворотился к Тальцу: — С Анастасом поговорить надобно, к его голосу великий князь прислушивается.

— Да уж так.

— Коли же Владимир княгиню Марысю в клеть заточит, то уж тут король за свою дочь вступится.

— Вестимо!

— Значит, ты, Тальц, с Еловитом иерея Анастаса улещите, а я удумаю, как Болеслава оповестить. Да к боярину Блуду загляну. Еще, боярин Тальц, как-либо дай знак Святополку, в беде его не оставим.

В Берестово Александр Попович отправился, даже не передохнув с дороги. Накануне приехал в Переяславль гонец, передал наказ великого князя немедля ехать в Киев.

Сытые кони легко несли легкие санки. Кутаясь в шубу, Попович гадал, что за надобность у Владимира Святославовича к нему. Однако, зная великого князя, решил попусту не покличет.

Где день, где ночь — Святополк уже не замечает. Прошло немало времени, как он оказался в клети. Опустившись на сколоченное из грубых досок ложе, покрытое конской попоной, Святополк дерет пятерней неухоженную бороду. Она отросла, взлохматилась. Длинные волосы, не перехваченные ремнем, рассыпались, а под измятой грязной одеждой тело в баню просится, чешется.

От стражников князю уже известно, что из Турова привезли в Вышгород Марысю с епископом и держат в порубе.

Приходил к Святополку иерей Анастас, просил покаяться в грехах, открыться великому князю, но у Туровского князя ответ один, нет на нем никакой вины. Покидая клеть, Анастас шепнул, что бояре о нем не забыли и на их помощь пусть он, князь Святополк, надежду имеет.

Но чем могли помочь ему бояре?

Зима на весну повернула. На выгреве уже звенела капель, а шустрые воробьи затеивали драки. Святополк ждал прихода Владимира, туровский князь еще не терял надежды на свое освобождение…

И великий князь явился. Следом отрок внес зажженную свечу. Поморщился Владимир:

— Дух от тя зловонный… Садись. Что молчишь? Либо речь нам вести не о чем? Заступников у тя, Святополк, много. Борис просит, Анастас оправдания находит, и даже воевода Блуд ратовал. Ему бы с чего?

Сказал и направился к выходу. У самой двери остановился:

— Ты Борисом в прошлом разе попрекнул меня. Так Борис не токмо нрава кроткого, но и разумом не обижен. В нем кровь византийских императоров. А Русь с Византией соседи. Тебя же отпущу, но не в Туров, в Вышгород. В вышгородских княжьих хоромах жить станешь.

Не успел Владимир клеть покинуть, как Святополк взмолился:

— Вели, чтоб баню мне истопили. Да вместе с княгиней поселили.

— Ин быть по-твоему. Но и в Вышгороде надзор за тобой учиню.

Выбравшись и клети, Владимир закрыл глаза от яркого солнечного света. Долго дышал всей грудью. Потом медленно пошел к воротам. Увидев шедшего через двор воеводу Поповича, остановился:

— Ну вот, Александр, чую, надобно тебе рать вести к Червенским городам. Поведет Болеслав полки на Русь. Непременно поведет!

Корчма — на бойком месте у шляха, что. тянется из Кракова. Никто не знает, кем и когда построена, поговаривают, будто она здесь с самого сотворения мира, как и ее стареющий хозяин, рыжий, костлявый Янек, с бритым подбородком и пейсиками до самых скул, в грязной, никогда не сменяемой поддевке.

Едет ли кто в город, возвращается, не минет корчмы, заглянет на шум голосов, запах жареного мяса и лука. А в ненастье или в ночь пану и кметю найдут при корчме ночлег и корм коню.

Крытая тесом корчма вросла в землю. От солнца и дождя, мороза и ветра тес потрескался, местами покрылся зеленым мхом. На краю крыши длинноногий аист свил гнездо, привык, не боится людей.

На восход солнца влево от корчмы течет Висла, направо — заросшая кустарником равнина, под снегом белая, в слякотную погоду унылая.

В один из дней, когда небо, сплошь затянутое тучами, сеяло мокрым снегом и дождем и вода мутным потоком растекалась по равнине и шляху, к корчме подходил одинокий монах. Не только сутана, но и кожушок и сапоги его давно уже промокли насквозь, и теперь он брел, не выбирая дороги. Поравнявшись с корчмой, монах остановился, будто решая, продолжать ли путь, либо завернуть, и наконец, надумав, шагнул внутрь.

Остановившись на пороге, монах откинул капюшон, присмотрелся. В корчме безлюдно, лишь в углу за длинным дубовым столом сидели два кметя. Видно, их тоже загнала сюда непогода. У топившейся по-черному печи колдовал над огнем хозяин. Увидев вошедшего, он заспешил к нему, приговаривая:

— О, святой отец, прошу. — Схватив монаха за рукав кожушка, он не умолкал: — И что за скверная погода, святой отец!

Умостившись у огня, монах стащил сапоги, поставил рядом с собой, потом сказал:

— Неси, Янек, корчагу пива и холодный поросячий бок.

Хозяин положил на стол кусок мяса и ржаную лепешку, метнулся во двор и вскоре воротился с корчагой пива.

Монах ел жадно, как едят изголодавшиеся люди. Бросив в рот последний кусок, он осушил корчагу, с наслаждением вытянул ноги и, прислонившись к стене спиной, захрапел. Спал недолго. Ругань и возня разбудили его. Открыв глаза, увидел четыре дюжих шляхтичей, они взашей толкали к двери двух кметей, что пережидали непогоду. Кмети упирались, но шляхтичи пинками выгнали их из корчмы.

Рыжий Янек, заметив, что монах проснулся, успел шепнуть:

— То королевские рыцари, скоро сам круль заявится.

— Эгей! — позвал Янека усатый шляхтич. — Зажаривай каплунов да живо бочку бражки!

Хозяин заметался по корчме, и не успел монах натянуть сапоги и зашнуровать их, как жирные каплуны, нанизанные на вертел, уже лежали над угольями, а рыжий Янек тем часом с грохотом вкатил замшелый бочонок с вином. Усатый шляхтич высадил коленом днище, зачерпнул корчагой, выпил, гикнул:

— Добре! — и тыльной стороной ладони вытер усы.

Издалека донеслись голоса, зачавкали по грязи конские копыта, зазвенели стремена. Кто-то громко И отрывисто заговорил, а вслед за этим в корчму со смехом и гомоном ввалилась толпа шляхтичей. Монах без труда узнал в толстом пане, одетом в кожаный плащ, короля. Болеслав вразвалку подошел к огню, скинул плащ на лавку, поманил хозяина:

— Але не рад?

Янек изогнулся в поклоне:

— Как не рад. Коли бы не так, жарил бы я каплунов. Ай-яй, как мог мой круль помыслить такое?

Пока король переговаривался с хозяином, монах подпорол край сутаны и извлек помятый пергаментный лист. Выступив из темного угла, он с поклоном протянул Болеславу:

— Туровский боярин Путша письмо шлет.

Болеслав вырвал лист, поднес к огню.

«Королю Ляхии боярин Путша челом бьет и спешит уведомить тя, что княгиня Марыся, а с ней князь Святополк князем киевским увезены и в темнице содержатся…»

Отбросив лист, Болеслав со стуком опустил тяжелый кулак на стол, загрохотал:

— Пся крев! Дьяволы!

Голос его гремел по корчме.

— Казимир!

Стоявший у двери воевода повернулся.

— Созывай воинство, порушим Червенские города!

Забыв о монахе и еде, Болеслав вскочил.

— Але не знает князь Владимир мое рыцарство? О, Езус Мария! Точите же ваши сабли! Казимир, ты поведешь славное ляшское воинство на Русь!

И, грузно переваливаясь, заспешил к выходу. Остальные повалили за ним. Усатый шляхтич воротился, оттолкнул хозяина корчмы от печи и, подхватив петухов вместе с вертелами, бегом пустился догонять своих.

— Ай-яй, — всплеснул руками рыжий Янек. — И что за скверный рыцарь у такого почтенного круля? Все-то ему надо! Ай-яй, какие каплуны были… — Ян закрыл глаза и причмокнул.

Монах засмеялся. Янек приоткрыл один глаз, глянул с прищуром:

— У ксендза есть такие жирные каплуны и он надумал подарить их мне? — И обиженно отвернулся.

Но монах оставил его слова без ответа. Стащив сапоги и откинув капюшон, он снова улегся тут же у огня…

На левобережье Буга в земле волынян — город Червень. Обнесенный земляным валом и бревенчатой стеной, он стоит на пути из Сандомира в Киев. Не раз развевались над Червенем вражеские стяги, сгорали в пожарах его деревянные терема и избы, но город снова строился, поднимался сказочно быстро.

В месяц березозол весне начало, в лето от Рождества Христова тысяча пятнадцатое послал короле Болеслав на Русь воеводу Казимира с двумя тысячами рыцарей. Осадили они Червень, нет в город ни въезда, ни выезда. Подойдя к городу, поляки бросились на приступ, но дружина посадника Ратибора и городской люд отбили первый натиск.

Ратибор, невысокий жилистый старик, поднялся на стену, внимательно осмотрел, что делается в стане врага. Вчерашнего дня воевода Казимир посылал к нему своих послов с требованием открыть ворота. На что Ратибор ответил: «Коли у Казимира силы достаточно, пусть сам отворяет».

Посадник знал, польский воевода будет готовиться к решительному приступу. То и видно, вон как суетятся ляхи, носят из леса жерди, вяжут лестницы, оковывают железом конец толстого бревна, прикручивают к нему цепи. «Таран мастерят, — подумал Ратибор. — Подоспеет ли в срок воевода Попович?»

Никому не было известно, один червенский посадник знал, что послал червенцам в подмогу полки киевский князь. Еще до появления рыцарей прискакал в Червень от Александра Поповича гонец и передал Ратибору изустно, чтоб город ляхам не сдавал, а держался до прихода киевских полков.

Сойдя со стены, Ратибор остановился возле мастеровых, навешивающих на всякий случай вторые ворота.

— Запоры крепче цепляйте! — сказал он и зашагал дальше.

В чанах булькала смола, кипятилась вода. Детишки и бабы подносили дрова, камни. В кузницах не умолкал перезвон, куют стрелы, копья.

Весенний день близился к концу. Смеркалось медленно. Подозвав сотника, Ратибор сказал:

— На ночь дозоры удвой, с недруга глаз не спускайте, да у костров баб оставь, чтоб огонь не перегорел, остатный люд пусть отдыхает, время многотрудное предстоит.

Они возвращались вдвоем, отец и сын, великий князь и княжич Борис. Ехали стремя в стремя. Далеко за Киев проводили воеводу Поповича. Ушел полк, не связав себя обозом, грузы везли вьючными лошадьми. Малое войско у воеводы, но Владимир сказал ему:

— Не пошлет Болеслав на Русь силу большую, он хоть и замирился с германцами и чехами, да простят ли они захваты ляшские?

Борис по сторонам посматривал. Сосновый лесок сменил лиственный. Деревья еще обнаженные, сиротливые. Поле в редких снежных латках. Весна уже взяла свое, но ночами иногда подмораживало.

Замолчал отец, помалкивал и Борис. Неожиданно великий князь сказал:

— Теперь, сыне, суди, кто прав.

Княжич понял, о чем отец речь ведет, но ничего не ответил, а великий князь вдруг рассказал притчу, слышанную им в далекой молодости о льве, какого в старости, немощного, осел лягнул, и подумал, что он, Владимир, еще в силе держать сыновей в узде, а тех, кто попытается Русь на уделы рвать, карать будет.

— Знаешь, сыне, — промолвил Владимир, — может, и лишку на Святополка наплели, но то, что Болеслав на него расчет держал, истинно.

— Я, отец, и помыслить не хочу, что Святополк обещал королю Червенский край.

— Как знать. Не ведаю, честен ли был со мной Святополк, да и не во всем верил я ему, оттого в Туров нет ему дороги, а где ему в посадниках быть, время укажет… А великому князю надлежит быть сильным духом. И воином, как Мстислав. Он и хазар одолел, и печенегов сдерживает, и касогов…

— Мстислав — князь достойный. Не призвать ли те, отец, его в Киев?

Владимир придержал коня:

— Ты сказываешь, в Киев? Но кого в Тмутаракани посадить? Прежде мыслил, Глеба, но нет. А Киев, сыне, Киев на тя, Борис, оставлю, на тя надежду держу. Ко всему ты от Анны рожден, Порфирогениты. А Киевской Руси не только князь-воин нужен, чтобы меч в руке держал, но и правитель. Слышишь, муж государственный, и верю, ты таким будешь…

Солнце пригревало, и Борис расстегнул корзно. Владимир Святославович сказал:

— Весна ранняя, вишь, скворушки березу обсели, свистят. Люблю весну, телом и душой отогреваюсь. Весной здоровье прибывает.

— Ты, отец, говоришь, Святополка в Туров не пустишь, но не сидеть же ему в Вышгороде?

— Говорил уже, время укажет.

Потом вдруг посмотрел на Бориса насмешливо:

— А не послать ли Святополка княжить в Ростов? Ты, сыне, туда уже не воротишься. — И тут же серьезно: — А в Ростов ни король, ни латиняне не дотянутся.

Борис ничего не сказал, а Владимир тронул коня, пустил его в рысь.

Ночью посаднику не спалось, бодрствовал, обходил дозоры. Иногда бросит под стрельницей плащ, вздремнет чутко — и снова на ногах. На заре ополоснулся у колодца, отерся рукавом. Голосисто, на все лады перекликались утренние петухи в Червене. Ратибор прислушался. Распознав среди других крик своего кочета, усмехнулся, потом, взойдя на стену, принялся вглядываться в ляшский стан. Небо светлело. Во вражеском лагере послышались голоса, ярко заполыхали костры, запахло варевом. Посадник глянул в сторону леса. Там, в двух полетах стрелы от крепости, шатер воеводы Казимира.

«Спит еще воевода», — подумал Ратибор.

Позади раздались шаги. Посадник обернулся. Подошел отрок, протянул узелок с хлебом и молоко в кринке. Не присаживаясь, Ратибор поел, отер бороду.

— Скажи боярыне, обедать домой не приду.

Отрок удалился, а воевода подумал: «Видать, неведомо Казимиру, что к Червеню идет воевода Попович».

На стену один за другим поднимались дружинники в доспехах, горожане, вооруженные кто чем, становились к бойницам. К самому рву подошел рыцарь, плащ внакидку, лик нахальный, задрал голову, крикнул:

— Эгей, кмети, добром сказываем, отворяй ворота. Але силой возьмем и кожи ваши на чоботы выдубим! — И, захохотав, погрозил кулаком.

Стоявший с посадником рядом гридин поднял лук, натянул тетиву. Стрела взвизгнула, впилась в горло рыцарю. Закачался он, поднял руку, видно хотел выдернуть стрелу, и рухнул. Дружинник промолвил:

— Не бахвалься, не храбрись попусту.

Ляшский лагерь пришел в движение. У Казимирова шатра заиграла труба, и рыцари устремились к крепости. Раз за разом застучал в ворота таран. Со стен в осаждающих полетели стрелы, камни. Рыцари ставили лестницы, лезли на стены. На головы им лили кипяток, смолу.

— Держись, молодцы! — подбадривал червенцев Ратибор, но его голос тонул в звоне мечей, треске копий, людских криках.

Кое-где уже рубились на стенах. Перед посадником выросло лица усатого рыцаря. Ратибор ударил наотмашь, и ляшский воин сорвался со стены, но на его место уже лезли новые. Все трудней и трудней приходилось червенцам. Затрещали первые ворота, победно заорали ляхи. И чуял посадник — не выстоять его дружине и горожанам. Но тут, совсем неожиданно, в польском стане прерывисто и тревожно заиграла труба отход. Попятились рыцари, полезли со стен. Стихла сеча. Глянул Ратибор вниз и понял, почему отходят польские воины. Вдали показались передовые дозоры воеводы Александра Поповича.

Не дожидаясь, пока русская дружина развернется, Казимир поспешил снять осаду. Однако воевода Александр не преследовал ляхов. Бросив обоз, рыцари поспешно отходили.

— Наши кони притомились, не станем надрывать их, — сказал воевода.

Получив известие о бегстве рыцарей, князь Владимир велел Александру Поповичу землю волынян не покидать.

Понимал, король Болеслав еще не раз будет пытаться завладеть червенскими городами.

Едва пахнула весна и почки на березе сделались клейкими, дворский туровского князя Онфим сказал жене, печенежке Фатиме, в крещении Аглае:

— Пора, Аглаюшка!

Недолги сборы — взвалили на вьючных лошадей мешки кожаные с крупой и мясом вяленым, всем необходимым в далеком пути, овсом для лошадей и тронулись.

Дорогу Онфим избрал объездную, минуя Вышгород и Киев, на Мозырское поселение и Белый городок, а оттуда, объехав Канев, попасть в запорожскую степь. Путь неблизок и малоезжен, по дворский думал, что на этой дороге его не перехватят гридни великого князя. Говорил Онфим жене:

— Нам бы, Аглаюшка, в степь выбраться. Седни нам свои, русичи, пострашней печенегов.

Онфим печенегов не опасался, он к Боняку ехал, к брату Аглаи. С ханом у дворского давняя дружба, скрепленная женитьбой на его сестре.

Сейчас Онфим пробирался к Боняку просить помощи Святополку. Дворский наставлял жену:

— Ты, Аглаюшка, коль чего со мной приключится, кланяйся хану, орда в силе великой…

Пока в степь выбрались, неделя минула. Пробирались глухими тропами, где и конь едва проходил, бездорожьем. В иной день и жилья человеческого не встречали. И только за Каневом Онфим вздохнул:

— Слава Те, Осподи, кажись, самое страшное позади.

Степь встретила их первой зеленью, робкими цветами, степь пробудилась от зимней спячки. Теплый ветер гулял по степи вольготно. Путники скинули полушубки, приторочили к вьюкам.

Бегут кони, топчут копытами весеннюю запорожскую степь, холмистую, с редкими островками рощиц, кустарников, тихих степных речушек, синими далями и гомоном перелетных птиц.

А на бродах в эту пору полноводный Днепр пенился, бурлил. Онфим долго выбирал место переправы, и когда они оказались на левом берегу, перекрестился.

— Теперь, Аглаюшка, твоими землями поедем.

Перед ними лежала Дикая степь, Дикое поле, непредсказуемое печенежскими опасностями. Но не для дворского и Аглаи. Они ждали встречи с печенегами.

Чем дальше на юго-восток удалялись Онфим с Аглаей, тем выше становились травы, степь разукрасилась цветами, солнце сделалось жарким и поднималось высоко. Иногда над степью парили орлы. Зоркими глазами они высматривали добычу.

Ночами, сидя у костра, дворский слушал степь. Вот прошуршала в траве какая-то живность, низко над землей, со свистом рассекая воздух, пронеслась стая уток, где-то вдали застучали копыта диких лошадей-тарпанов. Взволновались, заржали тревожно стреноженные кони. Онфим подошел к ним, успокоил.

Мысль на Святополка повернула. Сколько раз упреждал его Онфим не верить Владимиру Святославовичу. И когда приехал гонец с вестью о болезни великого князя, Онфим молил Святополка бежать к королю и вместе с ляхами идти на Киев.

Под утро стало прохладней, и дворский накинул на жену полушубок. Он любил ее с того самого часа, как впервые увидел. Тогда Боняк велел Булану привезти сестру из улуса и показал дворскому, приехавшему в орду послом от князя Владимира. Тому минуло двадцать лет, но Онфим помнит, как все было. Боняк восседал на стопке войлочных чепраков, скрестив ноги. Взяв сестру за руку, хан сказал:

— Возьми, боярин, ее. Дзе! — И растянул рот в улыбке.

Онфим согласился, ибо была Фатима красотой и свежестью подобна омытой дождем степи.

По прошествии многих лет Онфим продолжал любить Аглаю. И хотя не было у нее детей, дворский мирился и с этим. Он говорил:

— Не послал Бог чада, значит, так угодно…

Утрами, когда дворский занимался лошадьми, Аглая варила кашу, приправленную салом вепря, а поев, отправлялись в дальнейший путь. Иногда Аглая, всматриваясь в степь, узнавала знакомые места, где когда-то кочевала с улусом.

На Донце увидели вежи, становище печенежское. Отсюда Онфима и Аглаю до самого низовья Дона, где расположился Боняк, сопровождали печенежские воины.

С каждым годом растет Тмутаракань. Во все три стороны разбегаются посадские избы. Особенно много их понастроили касоги, что переселились в Тмутаракань с гор. Из касогов торговых людей и ремесленников мало. Все больше в дружине князя служат. Подковой изогнулся посад вокруг города, прижался к крепости, а концами крыльев к морю прильнул.

От восточных ворот, сразу же за посадом, в низине, немалое озеро. Вода в нем из дальних и ближних ключей собирается. Всю Тмутаракань озеро поит.

Из озера по гончарным трубам вода поступает в крепостную подземную цистерну. Вход в хранилище прикрывает тяжелая решетчатая дверь, запертая пудовым замком. Это вода на тот случай, если враг осадит Тмутаракань и придется отсиживаться за крепостными стенами. Где и как заложили строители водопровод, никто не знает. Мстиславу сказывали, что Святослав велел мастерам класть трубы не по траншее, а по подземному ходу, чтобы о том не проведали жители. А когда водопровод был готов, по приказу князя мастеров вывезли в море и утопили. С ними сгинула и тайна подземных труб. Так ли, не так, но людская молва живуча. И об этом думал Мстислав, пока тиун Дмитрий отмыкал замок.

Массивная дверь открылась со ржавым скрипом. По каменным винтовым ступенькам князь спустился вниз. Здесь, в хранилище, у глубокого каменного чана с чистой прозрачной водой сыро и холодно. Сверху через дверь проникает блеклый рассвет. В полумраке влажно блестят поросшие мхом стены подземелья. Мстислав наклонился над чаном, выпил глоток. Ледяная вода перехватила дыхание.

— Студеная? — спросил за спиной тиун.

— Угу, — удовлетворенно ответил Мстислав. Холод лез под тонкую рубаху, морозил тело.

Постояв еще немного, князь вышел из хранилища.

Солнце ярко ударило в глаза. Мстислав зажмурился. Тиун навесил пудовый замок, удалился. На ступенях хором появился Усмошвец. На воеводе рубашка нараспашку, широкие порты вправлены в мягкие сапоги. Заметив князя, подошел к нему:

— Нынче полки вывожу в степь, ученье устроить.

— Ты, Ян, особливо посмотри, чтоб касогов русскому бою обучить, — ответил Мстислав.

— О том и мыслю. Они-то с нами еще в деле не были.

— Скоро доведется побывать.

Усмошвец заторопился, а вскоре через распахнутые настежь южные ворота выходили полки. А из ближних, восточных, покидала крепость дружина. На застоявшихся конях, ряд за рядом, блистая оружием, проезжали воины. Прогарцевал на тонконогом жеребце тысяцкий Роман. Из хором в накинутом поверх кольчуги синем плаще вышел Усмошвец.

— Коня мне и доспехи!

С теплом докатились до Новгорода слухи о туровском князе, которого Владимир держит в клети. Кто привез эту весть, неведомо, но Ярослав услышал ее от епископа Теофила.

Встревожился Ярослав: расправившись со Святополком, отец непременно возьмется за него. Теперь жди прихода киевских полков. Тем паче было известно, что еще в прошлом году Владимир велел воеводам стлать гати и наводить мосты. Но в то лето помешали печенеги. Теперь же ничто не предотвратит поход великого князя.

В тот день Ярослав сказал жене:

— Иринушка, тебе лучше перебыть это смутное время у твоего отца. Кто ведает, не придется ли и мне искать у него защиты….

Вскоре явился к Ярославу епископ и долго уговаривал его жить в мире с великим князем. На что Ярослав отвечал:

— Владыко, во мне ли зло? Я Новгороду служу, стану ли ему перечить? Да и устали новгородцы дань Киеву платить. Две тысячи гривен аль сумма малая, где брать ее?..

Не успел Ярослав грека Теофила проводить, как пришел воевода Добрыня и в коий раз принялся усовещать, не поднимать руку на великого князя. А коли у Ярослава память отказала, что Владимир Святославович его отец, так он, Добрыня, того еще не запамятовал.

Дрогнул было Ярослав и, может, послал бы в Киев посольство, не прознай о том тысяцкий. Подговорил Гюрята кончанских старост, а те уличанских созвать вече.

На Троицу, едва утренняя закончилась, как ударил вечевой колокол. Его подхватили на всех четырех концах новгородских кожаные била, и заспешил люд к детинцу на вечевую площадь.

Сходились, подстрекаемые своими старостами, возбужденные, готовые к кулачному бою. И едва Ярослав с Гюрятой и владыкой на помост поднялись поклоны на все четыре стороны отвесить, как вече взорвалось криками:

— Не дадим дани Киеву!

— Истощали!

Ярослав руки воздел, взывая к тишине, но его слушать не стали. На помост взобрался староста Неревского конца, рыжебородый, глазастый, шапку скинул, тряхнул кудрями:

— Ты, князь Ярослав, в нашу скотницу не лезь, гривнам своим мы сами счет ведем. Ты варягов зачем призвал? Чтоб Новгород стеречь, и им нашими гривнами платишь, так и стереги. А коли чего, мы те путь из Новгорода укажем!

Старосту Неревского конца люд поддержал, свистят, дерут горло:

— Аль мало мы Киеву платили?

— Не наши ли отцы Владимира на великое княжение подсаживали? Чать, Новгород того не запамятовал!

, Ярослав в толпу всматривался, ни одного доброго лица, все озлобленные, ревут:

— Не хотим мира с Киевом!

— Не дадим скудеть новгородской скотнице!

Епископ крест поднял, но вече не затихало.

— Не взывай, владыка, ино с престола сведем!

— Ты, поп, своей казной владей, а до нашей те дела нет!

Безнадежно махнул рукой епископ, а Ярослав на тысяцкого покосился. Но тот стоял невозмутимо.

— Не хотим князя Ярослава! — раздавались голоса. — Он Киеву намерился служить!

— Призовем иного посадника!

И вече забурлило, воспаляясь. Тут Гюрята понял, быть побоищу. К самому краю помоста подступил, гаркнул:

— Уймися, люд!

Тут и кончанские, и уличанские старосты зацыкали, и постепенно затих народ. И тысяцкий заговорил:

— Дани давать Киеву не будем, как и в прошлое лето, и князь Ярослав ли тому супротив?

— Не будем!

А Гюрята продолжал:

— Князю Ярославу мы ль не верим, он Новгороду служит, и коль чего, рази новгородцы не поддержат его?

Но вече прокричало недружно жидкими голосами:

— Поддержим!

Однако к вечеру того же дня пришедшие к Ярославу новгородские люди столпились в горнице, держатся надменно.

— Князь, — сказал рыжебородый глазастый староста Неревского конца Горислав, — нет у нас к тебе веры, а потому явились, чтобы указать путь из Нова Города.

На губах старосты ухмылка хмельная, а товарищи его головами качают, посмеиваются. Злость разобрала князя Ярослава, едва сдержался. Сказал с виду спокойно:

— Не стану перечить, люди именитые, и завтра покину город. Однако по доброму обычаю прошу в горницу, выпьем на прощание и оттрапезуем сообща.

Расселись незваные гости за стол, пьют, веселятся, а когда захмелели, вышел Ярослав из горницы, Глазами указал ярлу Эдмунду на дверь. Обнажив мечи, варяги ворвались в горницу, Ярослав даже криков не слышал. Когда к нему в опочивальную заглянул ярл, князь только и сказал:

— Уложите тела на повозки, развезите по домам…

На рассвете Ярослав с дружиной и варягами покинул Новгород и остановился за валами и крепостными сооружениями Старой Русы, а новгородцам отправил письмо. В нем князь писал, коли я вам неугоден, то поищите себе иного посадника.

Боняк сидел на ковре у шатра, скрестив ноги, и, щурясь, смотрел, как дюжие печенеги, засучив рукава, свежевали забитую молодую лошадь. Сняв шкуру, ловко разделывали на куски окровавленное мясо. Отделив жирную часть, резали на пласты тонкими слоями, солили и пересыпали их сухими душистыми травами, заготовленными впрок еще с осени. А в стороне печенег перебирал кишки, мыл, чистил.

Хан любил смотреть, как печенеги начиняют кишки мясом слой за слоем, перемежая жирный пласт с нежирным. Потом повесят на ветру, а когда они привянут, прокоптят на угольях. Печенеги готовили казылык. Боняк любил его, как любил отец и дед. Он ел казылык по утрам, запивая холодным кумысом.

С восходом солнца вокруг становища хана по всей степи, где паслись табуны лошадей, стада быков, коров, коз и овец, возле юрт и кибиток задымились костры. Степь огласилась говором и криками, ржанием лошадей и ревом скота.

Боняк поморщился. С годами он сделался раздражительным и не сдерживал злобы. Жизнь доставляла ему мало радости. Даже юрты своих жен он сначала запретил ставить рядом со своим шатром, а потом велел разослать жен по дальним улусам, оставив при себе самую старшую, заменившую ему мать, и самую юную, совсем еще девочку, которая временами растапливала его зачерствелое сердце.

Во гневе Боняк искал успокоения в дикой скачке, и нукеры едва поспевали за ним. Хан осаживал коня у табуна, и при виде лошадей, еще не объезженных, полудиких, его сердце отходило…

Пригревало солнце, и Боняк велел рабу стащить с него теплый халат. Выпив чашу кумыса, облизнул губы. Кумыс был холодным, освежающим. Достав с серебряного блюда кусок жареного мяса, хан принялся жевать лениво. Баранина сочная, пропахшая дымом. Глядя на блюдо, он вспомнил, оно досталось ему в один из набегов на Урусию.

Но вот хан обратил взор на нукеров, стоявших у входа в шатер. Ему показалось, что один из них зевает. Поманив сидевшего на корточках начальника стражи, Боняк бросил раздраженно:

— Разгони сон Мамишу.

Начальник стражи легко вскочил, огрел караульного плетью, после чего снова сел на прежнее место, а Боняк, прикрыв глаза, задумался.

Топот и ржание промчавшегося вдали табуна напомнили хану то время, когда водил орду на Русь. То было время его молодости, когда кровь горячила. Но разве не доставляли радости ему те набеги, какие совершал и позже?

Теперь Боняк считал, что настала самая пора послать орду на Русь. Инвер сообщил, что переяславский воевода Попович отправился в землю ляхов, а конязь Владимир готовится к войне с Новгородом…

Повалившись на ковер, хан захрапел и не слышал, как в становище приехали дворский Онфим с женой. Боняка не стали будить, поостереглись, дождались, когда проснется, начальник караула доложил о приезде его сестры. Боняк зевнул:

— Поставьте им юрту, а завтра я спрошу, зачем они проделали столь длинную дорогу.

На правом берегу Днепра верстах в тридцати от Киева красуется крепостными укреплениями городок княгини Ольги, бабки князя Владимира Святославовича — Вышгород.

Деревянные стены детинца на возвышенности, ров и вал служили надежной защитой от печенегов. За крепостными стенами старые Ольгины хоромы, терема бояр вышгородских, кичливых, мнивших себя не ниже киевских. А за детинцем селился ремесленный люд: городенцы, строители укреплений, древоделы, искусно возводившие терема, гончары. Своей слободой жили знатные мастера цветной кровли, державшие свое умение под великим секретом.

Ходили о Вышгороде мрачные слухи, что есть в детинце яма, куда бросают княжьих ослушников. И нет из нее спасения. Когда везли Святополка в Вышгород, страх душу леденил, ужли навек в яму упрячут?

Ан нет. Поселили князя с Марысей в старых хоромах, караул сняли. Захаживали к Святополку бояре вышгородские. Чаще всех Тальц и Еловит. От них стало известно ему, что Путша дал знать королю. Однако Святополк на Болеслава надежды не держал. А княгиня Марыся не раз нашептывала:

— Сбежим к королю.

Святополк пугался, просил:

— Не доводи до греха, Марыся, изловят, в яме сгноят…

В Вышгород Владимир Святославович не наведывался, будто забыл о Святополке. Но однажды появился в Вышгороде княжич Борис и сражу же направился к Святополку. Опальный князь его приходу не слишком обрадовался. Спросил, хмурясь:

— Уж ли разделить мои страдания намерился?

И в смешке закашлялся. Борис головой покачал:

— Брате мой старший, как мог ты в дурном меня уличить? Я ль не упрашивал великого князя, к милости его взывал?

— Так почему в Туров не воротит?

— Аль сам не догадываешься? Короля и латинян опасается. Они тя подстрекать начнут.

Святополк усмехнулся:

— Так что же мне, в Вышгороде сидеть?

— Зачем же, великий князь намерился Ростов дать те.

— В Ростов? Вишь! А тя, Борис, в Киеве?

— Те ли, брате, не знать мое желание?

— Откажись.

— Сказывал, но великий князь неумолим.

— Не признает великий князь моего старшинства. А коли бы я сел в Киеве, то дал бы те, Борис, любой город.

— Об этом ли речь, брате.

Ушел Борис, а Марыся в горницу заглянула. Разговор братьев слышала.

— Але не я те сказывала? О Матка Бозка, Борис на твоем шляхе встал.

Вскинул брови Святополк:

— К чему слова твои, Марыся?

Та недовольно поджала губы:

— Аль не разумеешь? Живой Борис нужен ли те?

Святополк вспылил, затряс кулаками:

— Не ищу крови брата, не принуждай к этому! Полюбовно жить намерился…

Марыся фыркнула:

— Але я в том помеха?

Присел Святополк к столу, обхватил руками голову.

— Все, все мне зла хотят! Кто друг, кто враг?

Марыся прижалась к нему:

— О Езус Мария, услышь меня!

Недвижимо сидит Боняк. Грозно сдвинул брови хан, думал. И никто не смел нарушить его мысли. Онфим и Фатима привезли ему добрую весть, в Кии-городе конязь Володимир в печали, сыновья против него выступили. Одного конязя Святополка он в клети держит, а Святополк королю Ляхии зять. Сам конязь Володимир на другого сына войной идет. Хе! Самое время для печенегов. Ко всему мурза Инвер сына присылал с известием, воеводы Поповича нет в Переяславле, он на ляхов пошел…

Боярин Онфим и Фатима просят освободить конязя Святополка. Но почему этого не сделает король Болеслав? Хе, он, Боняк, пошлет Булана, и орда привезет из Урусии много добра и пригонит рабов, которых продадут в Кафе. Тогда настанет час его, хана Боняка. Со всей своей ордой он покинет Придонье и поведет ее на Урусию. Боняк возьмет Кий-город, разрушит и сожжет его. Все богатство урусских бояр и конязя Володимира достанется ему. А если Онфим и Фатима просят, он посадит Святополка в Кии-городе, и пусть этот конязь присылает Боняку столько золота и серебра, сколько укажет он, великий хан.

Подозвав начальника стражи, Боняк сказал:

— Позови мурзу Сатара.

Начальник стражи кинулся исполнять ханское повеление. Вскоре мурза стоял перед очами грозного хана.

— Мурза Сатар, — сказал повелитель всей огромной орды печенегов, — отправляйся в улус моего брата и передай, я жду его!

Мятется Борис, нет ему покоя, как нет тишины на Киевской Руси. Братья мечи точат, как бы крови не пролиться. Отец недомогает и терзается, удержит ли Борис великокняжескую власть. Нет у Бориса желания брать ее, ему бы и Ростовского княжества достаточно, однако он и так и этак прикинет, и приходится согласиться с отцом.

С той поры как женился Святополк на дочери польского короля, он к Болеславу тяготеет, можно ли ему великий стол доверить, когда ляхи на Червень и Перемышль посягают, а вокруг Туровского князя латиняне гнездо свили…

Отдать Киев Ярославу, да тот не ко времени независимости возалкал.

Сидит еще в Древлянской земле Олег, будто и на власть не зарится, да поди в том разберись…

А вот Мстислав воин, прочно осел в Тмутаракани, но не пробудится ли в нем страсть сесть великим князем?

И только Глеб, его любимый брат, ведет себя тихо в своем Муроме, ни на что не зарится…

Борис думает, что после смерти отца может разразиться такая же кровавая распря, какая случилась после смерти деда Святослава между его сыновьями Ярополком-, Олегом и Владимиром. Но как предупредить усобицу, чьей помощью заручиться, Борис не знал, как и не знал, с чего он начнет, когда станет великим князем.

Отрок, карауливший тюремную яму, однажды рассказал Марысе, что епископ просит ее замолвить слово перед великим князем. Жаловался Рейнберн, сутана его изорвалась и тело гноится, а зубы, какие еще есть, кровоточат. И ни лечь епископу, ни помолиться.

Принялась Марыся уговаривать Святополка, чтоб отписал или передал через бояр князю Владимиру, пусть сжалится над епископом. Однако Святополк от нее отмахнулся.

— Не желаю слышать! — прикрикнул Святополк. — Либо мы не до конца изведали гнев великого князя?

— О Матка Бозка, але Владимир не сжалится над старцем?

— Почто старец на Русь ехал? — насмешливо спросил Святополк.

— Он мой духовник, але тебе то не ведомо?

— Он твой католический духовник, но не пора ли те креститься в веру православную? Тогда бы великий князь ко мне справедливей был, латинянством не попрекал… Либо ты мыслила, я не догадывался. Что у твоего латинского попа на уме? И отец твой отчего с германцами замирился? Ему покоя земля полынян не дает. Эвон, уже пробовал Казимира насылать… Нет, за епископа не проси… Коли объявится в Вышгороде Борис, умоляй его, но я ни слова в защиту латинянина не оброню.

Временами Борис думал, как сложится его жизнь, когда Росинка станет его женой. А случится это нынешней осенью, на Покров. Так решил великий князь Владимир.

Редко удавалось княжичу видеть Росинку, когда же случалось, она была не одна, либо с матушкой-боярыней, либо с ключницей. Пройдет, поднимет глаза на князя, покраснеет. А Борису о многом хотелось поговорить с ней, и паче всего сказать, как любит ее и с нетерпением ждет того дня, когда назовет княгиней…

Почему-то, думая о Росинке, Борису приходит на ум тот праздничный день, когда отец вывел его, разодетого в длинные одежды, в шапочке, отороченной мехом, и в мягких сафьяновых сапожках на галерею дворца и, подняв, показал толпившемуся во дворе народу. Люди радостно приветствовали ребенка, после чего великий князь вручил малолетнего Бориса боярам, и те передавали его из рук в руки. Но вот взял его воевода Свенельд и, прицепив к пояску Бориса детский меч, спустился с ним с крыльца. Воеводе подвели белого коня, и он, посадив малолетнего княжича в седло, провел коня по двору под довольные крики киевлян. Борис отыскал глазами мать. Она сидела на галерее среди бояр, и лицо ее сияло. Мать даже привстала, чтобы лучше видеть сына…

В тот вечер великий князь дал большой пир, на котором гулял весь Киев…

Об этом Борису хотелось поделиться с Росинкой и еще сказать, когда у них появится сын, то назовут его Владимиром, а потом Борис непременно исполнит тот обряд, какой проделал с ним отец. А Росинка будет сидеть в том же высоком кресле, в каком восседала мать, Порфирогенита, и любоваться происходящим.

Когда Борис мечтал об этом, в душе его наступали тишина и покой.

В то лето шесть тысяч пятьсот двадцать третье от Сотворения Мира, а от Рождества Христова тысяча пятнадцатое, казалось, ничто не предвещало беды на Руси: земля радовала смерда, озимые, того и гляди, заколосятся, добрый урожай сулила греча, в огородах лук и овощи на заглядение, веселил в поле лен. Однако смерд осенью году оценку дает, когда урожай уберет и в закрома зерно ссыплет…

У великого князя не одного смерда заботы, за ним государство. Эвон, стоит в земле волынян воевода Попович, и кто ведает, сколько ему там быть. Король Болеслав непредсказуем, ну как попытается сызнова послать в Червоную Русь свое воинство? Тихо у печенегов, но доколь?

У великого князя Владимира Святославовича такое убеждение, что нынешним летом ни ляхи, ни печенеги не нарушат рубежи Киевской Руси, а потому, созвав бояр и воевод на застолье, сказал:

— Бояре мои и воеводы, не мыслил я, что доведется рать вести на сына, но Ярослав кровную рану нанес мне, на единство Руси посягнул. Еще прошлым летом наказывал вам, чтоб теребили путь и мосты строили, и ныне на Ильин день выступим. Созывайте, воеводы, ополчение. Тебя, Борис, с Блудом в Киеве оставлю, вам город стеречь, а Святополка с собой возьму, доколь ему опальным быть…

Второй день гридин Георгий на засеке, и надо же, едва в дозор выдвинулся, печенега обнаружил. Тот из-за кургана выскочил, коня крутнул и поскакал вдоль вала и засечной линии.

— Гляди-кось, печенег! — удивился Георгий и толкнул товарища.

— Чать, не слепой. И что ему надобно?

— На сына мурзы смахивает.

— Ха, — засмеялся ратник, — издали печенег с печенегом схож, как ворон с вороном. Но погляди!

А печенег на другой курган въехал, остановился, принялся из-под ладони разглядывать засечную линию.

Ратник сказал:

— Чуется, не с добром печенег этот.

— Уж не соглядатай? Не намерилась ли орда в набег?

— Всяко может быть. Ты, Георгий, на заставу отправляйся, извести, а я тут останусь, подожду тебя.

Обнаружив русскую сторожу, печенег погрозил плетью и, подняв коня в галоп, умчался в степь.

— Посиди со мной, сыне, что-то дышится трудно.

Владимир приподнялся, лег повыше. Борис подушки взбил, спросил:

— Не открыть ли оконце?

— Не надо.

— Я Гургена кликну.

Князь рукой повел:

— Не стоит. На неделе в Берестово отправлюсь, там воздух особый, ровно целебный настой пью.

— Гургена с собой возьми.

Владимир кивнул согласно:

— Анастаса позову. Мне Корсунянин молодые лета напоминает. Поговорю с ним — и памятью в прошлом.

— Хочу просить тя, отец.

— О чем же? Ужли за Святополка сызнова речь поведешь? Так я обещал, вернусь из Новгорода, в Ростов поедет. Там его латиняне и ляхи не достанут. Да и король уймется, вишь, радетель выискался.

— Что в Ростов, то хорошо. Однако не о том речь моя. Отпусти меня с воеводами на Новгород. Тебе в Киеве надлежит остаться, ты великий князь, ко всему недомогаешь.

Усмехнулся Владимир, потеребил седую бороду:

— Ты, сыне, меня жалеешь, а я в жалости не нуждаюсь. Раны мои душевные. Без слез плачу. Ты вот заветы Божьи чтишь, Евангелие те ведомо, и там писано, чтобы сын утешал отца в старости его. А что Ярослав? Никто не причинял мне такой боли и обиды, как он.

Поджал губы, долго думал, прежде чем снова заговорить:

— Дети Рогнеды, уж я ли не лучшие столы им выделил? Разве что Мстислав не огорчая меня… Рогнеда и в Полоцк вернулась, а все по-прежнему с ненавистью ко мне. Злобствует. Я ведь помню кинжал в руке ее: убила бы, не перехвати я ее удар… Анну, Порфирогениту, не простила мне…

Молча слушал Борис отца.

— Подай, сыне, квас.

Пил большими глотками. Отер усы.

— Ядреный, холоднее бы… Мать твоя медовый квас любила, для нее в медовуше выдерживали… Я когда в церкви бываю, то больше в приторе. Постою у ее плиты, поговорю с ней мысленно, легче делается. Меня, Борис, рядом с ней положите… Глеба хочу видеть. Третье лето в Киеве не был. Из Новгорода ворочусь, пошлю за ним…

И снова замолк, улыбнулся.

— Ты это к чему, отец?

— Выросли, и не заметил когда. Давно ли школярами у Варфоломея уму-разуму набирались? Ужли вас учитель ни разу розгами не поучал?

Теперь улыбнулся Борис:

— Мы прилежные были.

— Да. — И с сожалением добавил: — Мне таких наук не преподали, меня Добрыня иному учил.

И речь на иное повернул:

— Росинку-то, поди, еще в школярах приметил. Она ведь с Глебом аз-буки учила.

— Нет. Она мне тогда не показалась.

— Мыслится, в выборе не ошибся ты, сыне, славная княгиня из нее получится. А я ведь намеревался женить тя, когда в Ростов отправлял, и хорошо, что такое не случилось, ино не быть бы Росинке твоей… Я боярыню упредил, чтоб берегла дочь. Ей великой княгиней надлежит быть. Эх, жаль, не доведется мне увидеть от тебя внуков. Родит тебе Росинка сыновей, и будут они князьями-воинами. Чать, не забыл отца Росинки, воеводу Светозара?

— Как можно!

Владимир голову от подушки оторвал:

— Уморил я тебя, сыне, разговорами. Отправляйся к себе.

Борис предложил:

— Я отрока пришлю, пусть спит у двери, может, понадобится.

Встал. Владимир остановил его. Сказал устало:

— А на Ярослава не пошлю тебя. К чему? Станешь великим князем, а Ярослав на тебя зло затаит. Не хочу того.

Тумен печенегов ведет на Русь Булан. Десять тысячников готовы по первому знаку ханского брата прорвать засечную линию, растоптать заставы и, сломив сопротивление переяславцев, разорить все приднепровское левобережье до самого Киева.

Боняк говорил Булану, что в Киеве не осталось ни князя Владимира, ни его воевод. Они уйдут на Новгород. Об этом Боняка оповестил мурза Инвер, то же сообщили и Онфим с Фатимой.

Старший брат послал в набег младшего, но почему он не повел на Русь всю свою многотысячную орду? Булан спросил о том Боняка, и тот ответил:

— Урусы будут считать, что после твоего набега, Булан, им уже ничто не угрожает. Вот тогда я приведу всю орду на Урусию. Я навалюсь на нее, овладею Кий-городом, и не будет урусам спасения.

От ударов множества копыт сотрясается земля, и все живое в степи ищет спасения. Позади конницы табунщики гонят косяк лошадей и стадо. Без него как прожить печенегу в степи?

Булан не похож на брата, Булан худощав, сутул и оттого горбится в седле, напоминая подбитую птицу.

Солнце нещадно палит степь, и Булан думает, что если не будет дождя, трава, выгорит. Он говорит об этом темнику, но тот успокаивает, утверждая, что луна предсказывает дождь. Булан темнику верит, тот никогда не ошибался.

От жары Булан млеет, по его загорелому и обожженному солнцем лицу стекает пот, но он не отирает его, а чешет грязными ногтями жидкую бороденку.

Скачут печенеги, и Булан думает, что так было и сто, и двести лет назад.

Сюда, в Дикую степь, печенеги пришли с востока. Тогда их племена называли хангерами. Хазары и гузы пытались покорить их, но хангеры оказали сопротивление и, переправившись через Итиль, заняли все Причерноморье. Здесь, в Дикой степи, они стали известны как печенеги. Вытеснив угров, печенеги вплотную подступили к Киевской Руси.

Глаза Булана рыщут по степи, натыкаются на курган. Его вершина голая, трава уже выгорела. Орел, сидевший на ней, завидев множество людей, взлетает с клекотом и кружит, распластав крылья.

Булана не интересует, что это за курган. Настанет день, когда и над ним, и над Боняком печенеги насыплют такие же земляные возвышения, на них будут передыхать степные орлы, проезжать мимо печенеги, скрипеть колеса кибиток, и то пронесется какая орда в свой очередной набег, или разобьет стан улус, и тогда с высоты кургана табунщик будет сторожить косяк лошадей.

Четыре дня пути и еще столько же, и перед туменом предстанут земляные валы и заставы урусов. Тогда наступит самое главное, для чего живет печенег. Степь огласится визгом и криками, от которых стынет кровь. Засверкают сабли, зазвенит сталь, запылают деревянные вежи урусов, а в степь, где главное становище хана Боняка, печенеги погонят рабов и рабынь…

Булан приподнимается в стременах и смотрит, как солнце огненно закатывается за кромкой степи, окрашивая ее багряными лучами. Солнце уползало, будто сожалея, что не до конца сожгло всю растительность.

Поманив темника, Булан говорит:

— Пора дать отдых коням.

Он так и сказал, дать коням отдых, потому как воин-печенег неутомим. Для печенега-воина святое — дать коню выпас и передышку, чтобы он был готов нести воина дальше.

Темник подал знак, и ехавший рядом с бунчужным трубач заиграл в рожок, тут же ударил большой барабан-тулумбас. Звуки рожка и стук барабана были услышаны по всему тумену. Войско остановилось, располагалось на ночевку, каждая тысяча вокруг значка своего тысячника. И вскоре в степи загорелись костры, запахло варевом.

Подложив под голову седло, Булан не стал дожидаться, пока ему принесут кусок мяса, заснул.

Ближе к рассвету Георгия растолкал десятник:

— К воеводе!

Похватился гридин, наспех ополоснулся и бегом в хоромы. Тот уже ждал его. Накинув на плечи кафтан, сидел на длинной лавке, подчас служившей воеводе и ложем.

В горнице собрались сотники и переяславские выборные. Жировая плошка выхватывала из сумрака озабоченные лица. Когда Георгий вошел, все замолчали. Воевода коротко бросил:

— Поскачешь, Георгий, в Киев к великому князю. Одвуконь поскачешь, без роздыха, передашь, печенеги идут, в одном переходе от Переяславля.

И тут же повернулся к сотникам и выборным:

— Люд в детинец впустить, мужикам, способным оружие держать, место на стенах указать. Загодя воду и смолу в чанах пусть бабы греют. Нам не впервой отражать степняков. А там, Бог даст, дружина подоспеет…

Георгий мчался, не чуял устали, лишь перебросит седло с одного коня на другого и снова скачет.

Солнце давно уже поднялось, разбежалось по приднепровью. Вон деревня завиднелась. Мужик из-под ладони смотрел на вершника.

— Пе-че-не-ги! — заорал гридин.

Мужик к избе кинулся, а Георгий продолжал кричать.

Торопится Георгий, и чудится ему, как осадили степняки Переяславль, горит посад, а печенеги на стены взбираются. Губы у гридня от жары потрескались, пот глаза застит, а в ушах голос воеводы: «Поспешай, Георгий!»

Молит Бога гридин, чтоб кони не подбились да на перевозе не замешкаться. А Киева все не видно. Скоро день на исходе, солнце с обеда повернуло, того и гляди, к лесу склонится.

— Выносите, милые, — просит гридин лошадей и на ходу смахивает шапкой пот.

Всмотрелся Георгий в даль, и тут открылся ему Киев. Город на холмах, стены и стрельницы бревенчатые, Гора, храм и дворец, терема боярские. А с холмов избы разбегаются к Подолу и пристани…

— Пе-че-не-ги! — пуще прежнего заорал гридин и у перевоза кубарем скатился с седла.

А с правого берега уже отчалил паром.

Не до сна на засечной линии. Ждали печенегов. С вечера дальние дозоры сообщили: орда идет числом до тумена. Степняки движутся налегке, обозом не обремененные.

И ратники готовились встретить степняков, знали, трудное будет сражение, но такова участь застав, задержать недруга, чтоб успел Переяславль изготовиться и Киев уведомить.

Сквозь утренний рассвет увидели печенегов. Первые из них, спешившись, уже лезли через вал. Было их такое множество, что ратников даже оторопь взяла.

И бой на засечной линии начался. Из-за тростникового укрытия, из кустарников полетели в печенегов стрелы. Выставив копья и прикрываясь щитами, навстречу степнякам вышли ратники, а их сотник, подбадривая товарищей, взывал:

— Лучше смерть в бою, чем полоненными быть!

Зазвенела сталь, скрестились кривые печенежские сабли и тяжелые мечи русичей, закричали первые раненые и упали сраженные. Наседают степняки, отбиваются ратники. Въехав на вал, Булан следил за боем. День начался, и хану видно, с каким упорством дерутся русичи. Раздраженный Булан позвал темника:

— Нас задерживает сотня урусов. Оставь здесь Ахмата, он добьет этих храбрецов, а мы поскачем на Переяславль. Когда ты начнешь осаду, то три тысячника пойдут по левобережью. Они должны пригнать полон и доставить меха и зерно… Мы увезем из Переяславля много богатств и уведем в степь уруских воинов. Мы продадим их в рабство…

Второй день отбиваются переяславцы. Над посадом и ближними деревнями стояли клубы дыма, горели дома и избы. По приставным лестницам печенеги лезли на стены. Их сталкивали, лили кипяток и смолу. Печенеги били тараном в ворота. Сделанные из дуба и обшитые полосовым железом, они выдерживали удары.

Булан недоволен, по его расчетам, Переяславль должен был пасть еще вчера. Но переяславцы держались. Не обрадовал хана и темник. Урусы успели разбежаться по лесам.

Тысячника Ахмата с засечной линии Булан послал к темнику, наказав, чтоб тот поторапливался.

— Завтра к вечеру мы уйдем в степь.

Не слышал Георгий, как ушел к великому князю отец, воевода Блуд, не видел, как мать долго стояла рядом со спящим сыном и смотрела на его исхудавшее лицо. Настена думала, как незаметно вырос он, скоро у него появится своя семья и Георгий совершенно отдалится от матери…

Проснулся гридин в полночь. Спал и не слышал, как голосистые бирючи созывали ратников, бил набат. Воевода Блуд еще не возвратился, и Георгий решил, что князь Владимир пошлет отца на печенегов…

А в большой палате дворца горели свечи, и воевода и бояре переговаривались. Ждали князя. За ним послали в Берестово. Наконец он появился, прошел, тяжело ступая, к высокому креслу, уселся. На Владимире охабень, из-под которого едва виднелись носки красных сафьяновых сапог. На голове шапочка, отороченная мехом, она прикрывала редкие волосы. За спиной великого князя встал Борис.

Обвел Владимир взглядом палату, сказал, обращаясь ко всем:

— Давно уже не ходили печенеги на Переяславль, не разоряли левобережье. Видать, унюхали, что не все у нас ладно, вот и пробуют удачи. Переяславль держится, но ежели мы не поспеем в подмогу, много бед причинят степняки. Дружину на печенегов поведут княжич Борис и воевода Блуд. Слышишь, воевода? На тя полагаюсь.

Блуд кивнул:

— Изгоним степняков, княже, и не дадим полона угнать.

— Будь при княжиче Борисе воеводой верным, а ты, Борис, у него мудрости воинской учись. — И тут же повернулся к воеводе Добрянке: — Ты, Андриха, готовься, чую, за ханом Буланом не пришел бы Боняк со всей ордой.

Неожиданно побледнел, закачался. Борис подскочил, поддержал. Но Владимир и сам почувствовал, стало легче. Сказал раздраженно:

— Без надобности. Так о чем я? Да, ты, воевода Добрянко, ополчайся и будь наготове.

Постучал пальцами по подлокотникам, на бояр посмотрел:

— Чую, нынешним летом сызнова не дадут нам печенеги новгородцев покарать, а Ярослав в своей усобице заматереет, и Новгород возомнит себя безнаказанным. Вишь, два года о дани и не помышляет. Ну да настанет наш час.

Замолчал. Тут Добрянко спросил:

— Велика ли численность печенегов?

Владимир усмехнулся:

— Не сосчитал, однако не мене тумена Трубеж перешли и грабят, жгут. До Киева не дойдут, но и того, что творят, достаточно.

— Завтра исполчимся и отправимся, — сказал Блуд. — Дозволь, великий князь, удалиться нам с княжичем?

— Добро, воевода.

Митрополит Иоанн посохом пристукнул:

— Помогай вам Бог, ратоборцы. — И перекрестил Бориса и Блуда.

Великий князь добавил:

— Не посрамите землю Русскую. — Перевел дух. — В прежние лета я с вами, воеводы и бояре, полки водил, ныне ты, сын мой, мое место занял. Я же за вас, за каждого ратника, молиться буду.

Взял руку Бориса, сжал. Но пожатие это было слишком слабым, княжич уловил, силы оставляют великого князя…

Один за другим палату покидали бояре и воеводы. Борис на минуту задержался. Владимир сказал:

— Устал я, сыне.

Борис проводил отца в опочивальную, усадил на широкое ложе, помог разоблачиться.

— Обоз малый берите, ино сдерживать будет.

— Блуд то же сказывал.

— Он в ратном деле мудр. А владыка хорошо сказал, ратоборцы… еще о чем хочу напомнить, в степи орду долго не ищите, нет коварнее в Диком поле печенега. Измотает… Ступай, передохни, у тя дорога нелегкая. А ко мне лекаря пошли, Гургена.

Всю ночь на перевозе горели факелы и стучали топоры, плотницкие артели наводили наплывной мост через Днепр, брали его в скобы, скрепляли просмоленными канатами. А к утру по бревенчатому настилу уже тарахтели колеса телег, ездовые переводили обоз.

Борис появился на переправе, когда проехали телеги и Блуд отдал распоряжение сотникам начать движение дружине. Держа коней в поводу, гридни вступили на мост. Зыбкий настил покачивался, и кони ступали пугливо.

Подъехав в переправе, княжич соскочил с седла, передал повод Георгию. На Борисе поверх короткополого кафтана броня свейская, шлем, на боку меч. Увидел артель мастеровых, следивших за переправой, подошел к старшему:

— Добрый мост навели, спасибо, люд артельный.

Старший прищурился:

— Аль ты, княже, нашу сноровку позабыл, чать, у нас ты плотницкую науку обрел.

— Да уж как забыть, — рассмеялся Борис.

Мастеровые заговорили разом:

— Жаль, тя с нами ночью не было, славно искупался бы.

— Эвон, Гришку едва бревном не пришибло.

— Постарались на славу, теперь ступайте на княжий двор, там вас угощение ждет, — прервал их Борис.

Староста нахмурился:

— За то великому князю Владимиру благодарствуем, но наперед знай, княжич, мы переправу наводили не за бочку вина хмельного, а чтобы вы, воины, быстрее недруга с нашей земли изгнали. Эвон, разбои чинят.

Подошел воевода Блуд, сыну ни слова не обронил, к Борису обратился:

— Обозу велел трогаться, а мы, как последняя сотня на том берегу будет, на рысях с малым отдыхом пойдем, обозные сам дорогу знают. А вон и великий князь сюда направляется, видать, своим глазом решил поглядеть. Неймется.

— Нас проводить идет, — сказал Борис и направился к отцу.

Верст двадцать не доезжая до Переяславля, встретили первые сожженные деревни, мертвый люд. Еще продолжали тлеть головешки на пожарищах, значит, печенеги здесь побывали не позже вчерашнего дня.

Скачут гридни, спешат настигнуть печенегов. Скоро Переяславль, устоял ли? Детинец-то продержится, а посад, верно, выжгли…

Торопит дружину Борис, стучат тысячи копыт за спиной княжича, слышится глухое дыхание. Будто какой-то огромный великан дышит в затылок.

Переяславль открылся дымом, сгоревшими избами и домами посадского люда, закопченными стенами детинца.

Навстречу дружине спешил народ, кричали, показывали, куда ушли печенеги.

Борис и Блуд в Переяславле не задержались, повели дружину к Трубежу. А переяславский воевода, время не теряя, гридней и мужиков поставил городьбу ремонтировать, бревна местами заменить, ров почистить. Бабы и детишки тем часом по пожарищу разбрелись, каждый в своем дворе копается. Настанет день, и примутся переяславцы жилье ставить, мастерские, и сызнова заживет город своей прежней жизнью. Так уж повелось в порубежье.

Повадки степняков Блуду ведомы. В прежние лета сколько раз водил он дружину и места, где печенеги устраивали засады, хорошо запомнил. Не раз они укрывались за днепровскими лугами, в дубравах, а в степи — за курганами либо по оврагам. Затаятся и выжидают, особенно если русичей маловато. Налетят, кого порубят, а кого и в полон угонят.

Выслал воевода наперед дозорных, вернулись с известием; нет печенегов. Ушли совсем недавно, еще теплые уголья в кострах, ветер пепел не развеял, и конский помет свежий. По всему, направились печенеги к Альте-реке. И сказал Блуд:

— Не вздумает ли Булан воротиться? Не взял полона и решит попытать удачи вдругорядь? На такое печенеги горазды. Отправимся, княжич, поищем хана…

Выбралась дружина в степь, Борис на курган коня направил. С высоты степь далеко открылась. Поле зеленое с синими и желтыми цветами, кровяными каплями мака, яркое, слепящее солнце и небо, уходящее вдаль. Солнце играло на притороченных к седлам щитах, разбегалось по мокрой траве. Утренний долгожданный дождь освежил землю и воздух, дышалось легко.

Вровень с княжечем остановил коня Блуд.

— Что делать, воевода?

Блуд ответил вопросом на вопрос:

— Что предлагаешь, княже?

— Попытаемся настичь орду.

— А те ведомо, где ее искать? — спросил Блуд насмешливо.

Борис задумался. Воевода прищурился.

— Однажды мы с великим князем сели на хвост орде Боняка, кажись, вот-вот настигнем. Ан переиграл нас хан, сам вперед ушел, а в сторону табун пустил. Мы за табуном и гонялись.

— К Днепру подадимся. День-два коли не отыщем, вернемся и на Альте станем.

— Пусть будет по-твоему, княже. Печенеги могут попетлять по степи и сызнова у засечной линии оказаться. От них всяко жди. Вон вишь ту гряду, они, может, в эту пору к ней нацелились.

Тронув коня, Борис съехал с кургана. Бряцая мечом о стремя, за ним последовал Блуд. Поискать печенегов решили у днепровских порогов.

Давно погасли лучины в избах берестовских смердов, задула свечу в своей горнице Предслава, а в опочивальне великого князя все светился огонек. Владимир Святославович никак не закончит разговор с иереем.

Задремал в углу, прислонившись к бревенчатой стене, лекарь Гурген, захрапел. Владимир окликнул его, велел отправляться к себе. Анастас послюнил пальцы, снял нагар со свечи, промолвил при том:

— Так и в душе человеческой нагар, да кто бы снимал его?

— Мудрено говоришь, иерей, а вы, духовники, разве не очищаете души?

— Много лет я с тобой, княже, а все до конца не разберусь в те.

— К чему те, Корсунянин, познавать меня? Аль забыл слова древних — познай самого себя?

Иерей головой покачал:

— Ответ, достойный великого князя. Однако скажи мне, Владимир Святославович, вот ты на сына Ярослава замахнулся, да все никак не ударишь. А не случится ли такого, что он с новгородцами тя опередит и на Киев двинется?

— Как мог помыслить ты такое, Анастас? — удивился Владимир.

— Ты, великий князь, уроки прошлого позабыл, забвению предал.

— Не напоминай!

— Тогда иное спрошу, ты Святополка сломил, а по-честному ли? Обманом заманил. И Болеслав за него вступился, потому как опасается императора. Генрих в спину ему ударить может.

— Пусть будет так, — согласился Владимир. — Но при чем Ярослав?

— Ярослав не Святополк, за Ярославом новгородцы и варяги.

— Ты, Корсунянин, душу мою разбередил. Старею я, и то все чуют. Вот и ты в прежние лета не посмел бы такие речи вести.

— Воистину, молодость как весна, со временем она в зиму переходит. Но старость имеет то, чего нет у молодости, мудрость. Ты, великий князь, мудр, а мудрость — дар Божий. Я те о том не раз сказывал.

— Поутру пошлю за Святополком.

— К чему, уж не покаяться ли?

— Может, и для того. Не во всем я был прав к нему. Ты обращал внимание, Анастас, как слетается воронье на поле брани? Так и ныне. Покуда я в силе был, недруги наши не смели государство тревожить, а сегодня, вишь, осмелели. — Прилег Владимир на лавку, прикрыл глаза. — Завтра, Анастас, жду тя от заутрени. Оттрапезуем вместе. Нам Глафирушка кашки сварит, эвона, и я и ты беззубые. — И рассмеялся.

Ночь иерей провел в беспокойстве, а когда от заутрени пришел в князьи хоромы и в опочивальную к князю заглянул, Владимир Святославович был уже мертв.

Не успел Святополк от трапезы дух перевести, как, едва не сбив его с ног, в палату ворвался гридин Лука. Шарахнулся Святополк, побледнел:

— Не по мою ль ты душу, гридин? Какую весть обманную привез?

— Княже, — выдавил Лука, — не стало великого князя Владимира! Иерей Анастас за тобой послал, велел поспешать.

Святополк гридня за грудь ухватил:

— Когда умер?

— Ночью сегодняшней.

Оттолкнул Святополк гридня, заметался по палате. Снова подскочил к Луке:

— Вели коня седлать, со мной поскачешь!

На крик прибежала испуганная Марыся:

— Але стряслось чего?

— Великий князь помре!

— О Матка Бозка, она услышала меня!

— Передай боярам, а паче Путше, пусть немедля в Берестово отправляются, я же наперед поскачу. Анастас позвал. Там, верно, и митрополит.

— А Борис?

— Что Борис, Борис с дружиной на печенегов отправился. Пусть вышгородцы не мешкают. У гроба великого князя Иоанн признает меня!

Из хором выскочил, в седло птицей взлетел и, едва не сбив воротнего караульного, погнал коня.

Владимир покоился в берестовской церкви, горели свечи, и бледный лик великого князя был умиротворенным.

Святополк подошел, склонился. В эту минуту он забыл о прежних обидах. Перед ним лежал не великий князь, лежал человек со своими грехами и достоинствами, человек, называвший его сыном. Теперь он мертв и даст Господу ответ за все, чем жил, и Бог будет судить его судом Господним.

Скупая слеза скатилась по худому лицу князя. Анастас тронул его за рукав:

— Вчерашним вечером великий князь говорил, что седни призовет тя. Каяться намерился.

Святополк склонился к иерею:

— Ответствуй мне, Анастас, станешь ли ты за меня, когда назовусь я великим князем?

И вперился в него взглядом. Хотел иерей ответить, что заверил князя Владимира держать руку Бориса, но зрак Святополка был страшен.

В церковь, придерживаемый иноками, тихо вступил митрополит, встал в изголовье покойного, перекрестился. Не успел Святополк к владыке приблизиться, как вошли вышгородские бояре. Путша к митрополиту подступил, сказал едва слышно:

— Владыка, бояре просят тя, благослови на великое княжение Святополка.

Подошел Святополк, поцеловал руку Иоанну, промолвил смиренно:

— Благослови, владыка святый, по старшинству великое княжение наследую.

Иоанн перекрестил его:

— На великом княжении достойным будь, яко князь Владимир Святославович. Русь и веру православную береги и чти.

Склонил голову Святополк, и не увидел митрополит, какой радостью загорелись глаза князя. Он улыбнулся, довольный. Покидая церковь, заметил иерею Анастасу:

— Брату Борису дам в княжение Ростов и еще земель прирежу. А ныне на Альте пусть стоит на случай появления печенегов.

Киев оплакивал князя Владимира Святославовича. В Десятинной церкви пахло ладаном и топленым воском. Люд со всего Киева собрался, с великим князем прощались. В стороне от паперти бояре кучно толпились, бородами качали:

— Поистине великим князем был Владимир Святославович.

— О славе отечества пекся, — заметил воевода Добрянко.

Тут вышгородцы появились, уловили, о чем речь. Путша сказал:

— Ныне на великом княжении Святополк, чуете, бояре. Его владыка благословил.

— Если митрополит, тогда о чем речь.

— А вон и иерей Анастас, он всему свидетель.

Третий день, как не стало князя Владимира, третий день не стихают страсти вокруг имени Святополка. Горластые бирючи звали народ на Подол и на Гору, где великий князь велел столы выставить, вином хмельным и пивом угощал люд во здравие великого князя Святополка.

Выпивали, во хмелю языки развязывались:

— А князь-то Владимир великое княжение Борису прочил.

— Для чего и княжича при себе держал.

— Борис на печенегов ушел, а Святополк на великий стол примостился.

— Нам ли не все едино, кому на Горе быть?

— Святополка владыка Иоанн великим князем нарек.

Меж народом глазастые и ушастые приставы шныряли, стращали:

— Эй, почто языки развязали аль в яму проситесь?

Люд на время затихал.

Тщедушный дьякон в затасканной рясе и засаленной скуфейке после корчаги вина затянул по-козлиному:

— Нет власти, еще не от Бога!

Бородатый кузнец руками, потемневшими от металла, разломил пирог, сунул кусок дьякону:

— Ешь, отче, ино развезет.

Пил и ел люд за упокой князя Владимира Святославовича и во здравие великого князя Святополка.

Ночью Борис увидел сон, будто отец провожает дружину. Он стоит на дворцовом крыльце в зеленом кафтане, ветер теребит его волосы, подзывает к себе Бориса и говорит ему с укоризной:

— Полки уже выступили, а ты, сыне, еще без брони.

Глянул на себя Борис, и на самом деле, на нем посконные порты и такая же посконная рубаха.

Устыдился он, а отец продолжает:

— Тебе, сыне, рубеж южный вверяю.

А мимо князей проходила дружина, а было воинов такое множество, что Борис удивился, как они вместились на Горе, в детинце.

Ушли гридни и ратники и ополчение, а великий князь собрался в хоромы идти, как вдруг повернулся к Борису:

— Я, сыне, в Берестово отъеду, а ты, как печенегов изгонишь, ко мне явись, с тобой жить буду.

Хотел Борис отца спросить, ужли сейчас они не вместе, но Владимир удалился, а в ушах Бориса зазвучало пение. Оно доносилось с выси. Где он слышал подобное? И вдруг вспомнил, в Царьграде, в соборе Святой Софии. Оно было красивое и неземное. Но пение оборвалось, и перед Борисом встал Блуд. Воевода хихикнул:

— Почто, княжич, из всех сыновей ты один у Владимира Святославовича в милости?

Борис руки развел. Какой ответ воеводе дать?..

Пробудился княжич, над вопросом Блуда задумался. Чует, не любит его воевода, но за что?

Весь сон вспомнился Борису. Ведь и наяву сказывал отец, что в Берестово отъедет…

И так защемило у княжича сердце, едва не заплакал.

— Господи, спаси и помилуй его, — взмолился Борис. — В грехах своих неповинен он, ибо не ведал, что творил в язычестве…

Дрожала земля, храпели кони, сотня за сотней шла дружина, готовая разом развернуться и встретить врага.

— Вернется ли орда, как мыслишь, воевода? — спросил Борис.

Не сдерживая бег коня, Блуд прокричал:

— Непредсказуем печенег, сказывал те.

— На Альте станем. А я вот об отце все думаю.

— Цепок великий князь, впервой ли ему недомогать.

Борис не стал продолжать разговор, смотрел в степь.

Она расстилалась, насколько хватало глаз. Посвежевшая после дождя, пахнувшая разнотравием. А осенью закачаются в степи ковыли, волнами перекатываются.

На зимовье откочуют печенеги в низовье Дона или Днепра и станут улусами пережидать морозы. Подгонят табунщики к становищу табуны и стада, и потянет по степи кизячным дымом…

Однако не такие мысли у княжича. Одолеваемый беспокойством, он послал гонца в Киев и теперь ждал его возвращения.

Легкий ветерок освежал лицо, сбивал жару. Кони шли рысью, и слышалось, как екает селезенка у княжеского коня.

К исходу дня дружина была у Альты. Вода в реке чистая, с голубизной. Место для стана выбрали на самом берегу, поблизости от дубравы. Гридни ставили шатры, поили лошадей, опоясали лагерь телегами и, выставив дозоры, принялись на кострах варить еду. В сумерках высоко в небо взлетали искры.

Борис заметил Георгию:

— Ты, ежели я спать буду, разбуди, в случае гонец явится…

Борис и глаз не сомкнул, как в шатер ворвался Георгий:

— Гонец, княже!

И тут же вошел гридин Лука, с лицом пыльным, усталым. Сказал глухо:

— Великий князь скончался.

Побледнел Борис, пошатнулся, а гонец ему грамоту тянет:

— Княже Борис, великим князем Святополк сел, и те он письмо шлет.

Читал Борис письмо, а по щекам слезы катились. Писал Святополк, как умер в Берестове отец и что признали его, Святополка, великим князем киевским бояре и митрополит. А еще отписал Святополк, что в княжение выделяет Борису Ростов, а пока же стоять ему на Альте на случай печенежского набега. Ино прослышат степняки, что не стало Владимира Святославовича, и разорят Русь…

Сел Борис на ложе, задумался. И не о потере великокняжеского стола скорбел, смерть отца больно ударила. И сон вспомнил. Может, в предсмертный час отец вспоминал его.

Очнулся, поднял глаза на Луку:

— Великому князю Святополку передай, исполню, что велит, а ты, Георгий, зови Блуда с сотниками.

На неделе случился в княжьей трапезной разговор, неприятный для епископа Колбернского. Накануне вытащили Рейнберна из ямы, и он из Вышгорода перебрался в Киев, поселился во дворце. Святополк тем своевольством Марыси остался недоволен, но смолчал.

На утреннюю трапезу князь явился чуть задержавшись. С вечера пировал с боярами. За стол усаживаясь, покосился на Рейнберна. Тот пил кисель, шумно втягивая, причмокивал. Святополк брезгливо поморщился, сказал раздраженно:

— Святой отец чавкает, ровно вепрь во хмелю.

Епископ отставил чашу:

— Вам, великий князь, не приятно, когда я сижу с вами за одним столом? В таком разе я стану питаться с вашей челядью.

Святополк вспылил:

— Моя челядь вас, ваша светлость, не потерпит, потому как вы латинянин.

— Ваша жена, великий князь, тоже католичка.

— Я скажу владыке, и она примет крещение в православную веру. Жена великого князя не может быть латинянкой.

Попыталась Марыся слово вставить в защиту епископа, но Святополк резко оборвал ее:

— Не желаю видеть латинян в Киеве, довольно, наслушался твоих поучений, святой отец. Не допущу, чтобы русичи говорили: Святополк католикам ворота в Киев отворил.

Поднялся, с шумом отодвинув ногой кресло:

— Не намерен зрить тя, святой отец, убирайся.

Повернулся к Марысе:

— Не проси, не туровский князь я ныне, а великий князь Руси Киевской.

Они явились мрачные, прознав о смерти князя Владимира Святославовича. Заполнили шатер, на Бориса смотрели вопрошающе. Первым нарушил молчание Блуд:

— Что делать, княже?

— Для того и позвал вас, чтоб совет ваш услышать.

— Не запамятовал ли ты, княже, как били хана Булана в запорожской степи? — спросил сотник Зиновий.

Борис кивнул, а сотник продолжил:

— В той схватке я увидел в тебе, княжич, доброго воеводу, и как ты ныне поступишь, так и я поступлю.

Зиновия Симон поддержал, а Парамон заявил:

— Ведомо мне, княже, что на киевский стол князь Владимир тебя хотел посадить. Так пойдем же на Киев и возьмем, что тебе, княже, надлежит.

Взволновались сотники, а Зиновий на Блуда насел:

— Скажи слово, воевода.

Блуд отвернулся. И тогда заговорил Борис:

— На старшего брата войной не пойду, не дам крови пролиться. Провозгласили Святополка великим князем, по тому и быть, а я сидел ростовским князем, им и останусь. А пока же велел нам Святополк ждать печенегов на Альте, и я его волю исполню.

Ушли сотники, а Блуд к Борису подсел:

— Ты, княже, тут останешься, а я в Киев ухожу. Ну-тко не явлюсь я к Святополку, и посчитает он меня ослушником, а то и хуже, недругом.

По лицу Бориса пробежала тень, и вдруг Блуд уловил в нем не лик Порфирогениты — добрый, тихий, а лик того Владимира, какой он запомнил в день убийства Ярополка.

— Воля твоя, воевода, я же рубеж не оставлю.

Блуд шатер покинул, и тут же Георгий явился:

— Княже, я слышал слова отца, но позволь мне быть с тобой.

— Что ж, Георгий, ты мой товарищ с юных лет, так разделим же судьбу…

Святополка Блуд встретил во дворце. Князь нахмурился:

— Ты почто, воевода, Бориса одного на Альте оставил?

— Ныне печенеги не появятся, до будущего лета ушли.

— Гляди, Блуд, за рубеж не только с Бориса спрос.

— В Киеве я тебе, великий князь, боле пригожусь, чем на Альте. Поди, и недруги твои еще не изведены.

— Пустое плетешь, боярин.

— Как знать, княже. Запамятовал, от кого слышал: брат мой — враг мой…

— На кого намекаешь, — нахмурился Святополк, — на Ярослава, на Бориса аль еще на кого?

— Озлился, княже? Не доверяй я тебе, сказал бы так?

— Верю, воевода.

— Я князю Владимиру служил верой и правдой и те предан буду.

По губам Святополка пробежала усмешка. Блуд испугался, ужли Ярополка вспомнил? Но Святополк сказал по-доброму:

— Не забыл я твои письма в Туров, боярин… А я в Червень гонца послал, чтоб Попович полки в Киев вел.

У Блуда едва с языка не сорвалось, кому же Червоную Русь стеречь, да вовремя опомнился. Святополк промолвил:

— Ладно, воевода, поди домой, чать, по Настене соскучился.

На княжьем подворье Блуд встретился с Путшей.

— На Альте ль Борис?

— Степняков ждет, — хмыкнул Блуд.

— Дождется, — осклабился Путша.

— В самый раз.

Расстались, поняв друг друга.

Сомнения терзают митрополита Иоанна, ведь знал желание великого князя Владимира видеть на киевском столе Бориса, а признал Святополка. Подступили к нему бояре, потребовали, и не устоял он, владыка всей Церкви Киевской Руси, благословил Святополка. Теперь молил Иоанн Всевышнего:

— Господи, виновен яз. Простишь ли грехи мои?

Призвал иерея Анастаса, грозно спросил:

— Не укрылось от меня, что ты с боярами-кромешниками заодно был?

— Не повинен я, владыка.

— Тогда почто, согласия моего не испросив, за Святополком послал?

— Владыка, с вечера великий князь намерился призвать Святополка.

— То при жизни. За Борисом почто не послал? Ждал, нечестивец, покуда Святополк великим князем назовется?

— И в помыслах не держал такого, владыка!

— Но делами! — возвысил голос Иоанн.

— Готов ответ перед Господом нести, святый владыка.

Ударил митрополит посохом о пол:

— Епитимию наложу на тя, Анастас, иди, молись!

Удалился иерей, а Иоанн опустился на колени перед образами, бескровные губы зашептали слова молитвы, отбивал поклоны. Наконец с помощью чернеца поднялся, напялил митрополичий клобук, вышел во двор. День к вечеру клонился, и закатные лучи играли на позолоченных крестах. Посмотрел митрополит на церковь, помянул добрым словом Владимира, построившего ее, и, опираясь на посох, направился к княжескому дворцу.

Поднимался по ступеням медленно, на крыльце чуть замешкался. У поварни заметил старого тиуна Авдея. Тот, увидев митрополита, низко поклонился. Гридин у коновязи чистил лошадь, в дальнем углу дворовый парнишка гонял голубей. Все, как и при жизни великого князя Владимира, подумал Иоанн, только в палатах иной хозяин.

Святополка застал одного, был он возбужден, вышагивал по палате, потирал руки. Приходу митрополита удивился:

— Не ожидал, владыка.

Остановился, вперился взглядом в Иоанна:

— Стряслось ли чего?

— Грех чую яз.

— Но может ли владыка быть грешником?

— И владыка — человек.

— Святой отец, в чем же твой грех?

— Благословил я тя без ряды с братьями твоими, не по праву.

Святополк насупился:

— С братьями мы уговоримся, а ты владыка всей Церкви, те и благословлять. Братьям обид чинить не стану. Бориса в Ростов пошлю и земель ему прирежу. Меня же на великое княжение ты, владыка, благословил по праву, ибо стол киевский по старшинству переходит.

Прошелся по палате и снова остановился:

— Еще ведомо мне, попы православные опасаются, что я латинянам путь на Русь укажу, веру их приемлю. Нет, святой отец, я — великий князь Киевской Руси и жить стану, как жил князь Владимир Святославович.

Ночь тихая, безлунная. За стенками шатра слышно, как хрумкают зерно кони на привязи, стрекочут кузнечики да перекликаются дозоры. Спит лагерь, только Борису не до сна.

Вечером они с Георгием шли берегом Альты, гридни поили лошадей, купались, и ничто не предвещало беды.

— Княже, — спросил гридин, — возьмешь ты ты меня в Ростов?

— Ужли ты в том сомнение держишь?

Шатер стоял у самой дубравы, и когда набегал ветер, слышалось, как шелестит листва, скрипит усохшее дерево. Борису казалось, дерево плачет. Княжич лежал и думал о случившемся. Напомнил Георгий о Ростове, и Борису так захотелось покинуть Киев, отправиться на княжение вместе с Росинкой.

У входа в шатер посапывал Георгий. Полог откинул, но звезд не видно, небо в тучах. Поздним вечером нагрянули в лагерь Путша с вышгородцами. Бояре с сотниками разговоры вели, а Путша к Борису заходил, во хмелю бахвалился, он-де первый боярин у великого князя Святополка.

Снова, в коий раз Борис отца вспомнил. Иерей Анастас последний, с кем разговаривал великий князь. Княжич знает, отчего отец часто уединялся с иереем. С ним он вспоминал то далекое время, когда привезли ему Анну…

Неожиданно почудилось, кто-то бродит у шатра. Приподнял голову. Но нет. Сел, протянул руку к налою, где лежало Евангелие. Тут дозорный голос подал. Ему Путша откликнулся. У Бориса мысль мелькнула: что надобно боярину в такую пору?..

Путша был не один. К самому шатру подъехали, с коней соскочили, в шатер ворвались. Кто-то из них на Георгия наскочил. Гридин за меч ухватился, но его тут же копьем пронзили. И толпа двинулась на Бориса. Он узнал их. С Путшей Еловит с Тальцем да Лешко, лях приблудный. Подступали медленно. Борис догадался, они смерти его ищут. Только и спросил:

— Ужли Святополку жизнь моя понадобилась?

— Нет, мы по своей воле! — Лешко придурковато рассмеялся.

Борис к мечу рванулся, но Лешко опередил, копье метнул…

Добивали мечами…

Наконец остановились. Путша носком сапога перевернул княжича.

— Не дышит. В ковер заверните и к Днепру, там ладья дожидается.

— Не озлится ли Святополк? — спросил Еловит.

— Утром озлится — вечером возрадуется, одним братцем поуменьшится, — ответил Путша. — Для его блага Бориса извели…

Еще сумерки не сгустились и не закрылись городские ворота, как с подворья боярина Блуда выехал вершник. Караульный сразу и не признал в нем Зосима, друга колченогого перевозчика.

Выбравшись за город, Зосим взял дорогу на Путивль. В переметных сумах у него еды на дальний путь, к седлу приторочена кубышка с вином, а к поясу прицеплен длинный меч. Он бряцает о стремя.

Днем разыскал Зосиму человек Блуда и велел немедля явиться к воеводе. Зосим с колченогим только-только уху принялись хлебать.

— Кончай сербать, — сказал челядинец, — время не ждет.

Блуд уже дожидался Зосиму. Едва тот порог переступил, сказал:

— Возьмешь коня и отправишься в Муром. Передашь боярину Горясеру письмо, а изустно скажешь, время настало. Да куда и зачем послан, о том никому ни слова.

Скачет Зосим, а что означают эти слова, ему нет дела. Догадывается, не с добром послан…

Довольны бояре, дорогой посмеивались над Лешко, вспоминая, как его Путша подталкивал. А Лешко только глупо ухмылялся да затылок почесывал.

День жаркий, бояр разморило, решили сделать привал. Съехали к лесочку, спешились. Челядь еду на траве разложила. Бояре в кружок расселись, из рук в руки загулял жбан с пивом. Тальц, прежде чем приложиться, съерничал:

— За упокой княжича Бориса.

— Он, поди, перед Господом сей часец стоит, — подхватил Еловит.

Путша заметил:

— Славно ты, Лешко, копье метнул. Дотянись Бориска до меча, не сдобровать бы кое-кому.

Тут вышгородцы в один голос спросили:

— Кто князя уведомит? — и на Путшу уставились.

— Почто я?

— Ты, Путша, у великого князя в главных боярах хаживаешь, те и честь.

Тальц неожиданно спросил:

— А как, бояре, оправдаемся перед воеводой Блудом за сынка его?

— Че за него оправдываться, он на нас первым напал. Ровно пес хозяина защищал, — ответил Лешко.

— И то так, — согласились бояре.

— Ты, Лешко, дурак-дурак, а дельное высказал. Так и скажем. В драке беда приключилась…

Не успели бояре-крамольники с дороги передохнуть, как в Киеве уже прознали о смерти князя Бориса.

И не от Путши, а от челядинца узнал о том Святополк.

Собрались бояре у воеводы Блуда пособолезновать его горю. За столом расселись, тут и ворвался Святополк в хоромы. Кафтан нараспашку, шапку дорогой потерял. Путшу за грудь ухватил. Брызгая слюной, заорал:

— Кто, кто велел убить князя Бориса? По чьему указу?

Ни живы ни мертвы бояре, а Святополк трясет Путшу, пена на губах выступила, орет:

— Ты! Это ты бояр подговорил! А ведомо ли вам, что вы его жизни лишили, а кровь Бориса на меня выплеснется! Кто поверит, что не я вас подослал?

— Князь, уйми гнев, — поднялся Блуд, заговорил глухо. — У меня сына убили, слышь, Настена воет. Каково мне? Бояр не вини, они для тебя старались…

Святополк оттолкнул Путшу, к Блуду подскочил:

— Для меня, сказываешь? А ведомо ли тебе, что люд в смерти Бориса меня обвинит?

— Молвы, великий князь, не избежать. Борис-то на твоем пути рано или поздно встал бы! Народу ли не знать, кого Владимир намеревался посадить на киевский стол?

— Господи, — схватился за голову Святополк, — не виновен я, не виновен! Не желал я смерти Бориса! Зачем кровь его пролили, она на меня падет, меня Каином нарекут, и никто веры мне не даст. Услышь меня, Господи!

Качаясь, будто во хмелю, покинул палату. В княжеских сенях наскочил на Анастаса. Побледнел Корсунянин, спросил тихо:

— Истинные ли слухи?

Святополк заплакал:

— Они убили князя Бориса!

Обошел его иерей, а Святополк вслед закричал:

— Не виновен я, не ви-но-вен!

Муромские леса ягодные, грибные, а по рекам и озерам рыбы в обилии. В лесах лоси и вепри, медведи и зубры, а уж мелкого зверя, лис и зайцев такое множество, что в редкий силок добыча не лезет.

Зимой муромские дороги заносит снегом, деревни от Мурома отрезаны, а едва накатают путь, ан новый снегопад. В полюдье едва княжий тиун с боярами пробивались от деревни к деревне.

С весны сойдут снега, прольют дожди, на дорогах грязь и хлябь. Лучшая пора муромчанина — лето и ранняя осень, дороги — езжай не хочу, а на распаханных полях рожь тяжелая, колос — зерно к зерну.

Из Киева в Муром редкий гонец наезжал, и что там в стольном городе Киеве творится, поди гадай.

Тихая, размеренная жизнь у муромчан, по старине живут. Первый год князю Глебу все с непривычки, потом пообвык. Торжише по воскресным дням, одно слово — торжище, лавки мастерового люда редко открыты, гости торговые не наезжают, случается, весной за скорой и хлебом являются. Дружина у князя малая, полсотни гридней да бояр с десяток. В те лета Мурому степняки не угрожали, такое наступит позже, когда в Дикую степь явятся новые многочисленные кочевые племена и примутся грабить Ростово-Суздальскую и Владимирскую Русь.

Бояре муромские живут каждый своим домом, разве что оторвут свой зад от скамьи, когда в полюдье надлежит отправляться.

Зимой, когда дуют лютые ветры и от мороза трещат деревья, в рубленых княжьих хоромах жарко. Горят дрова, и гудят печи. Встанет Глеб утром ото сна, обойдет избы и клети, где челядь мастеровая трудится, холсты ткут, шерсть чешут, валенки катают, тачают чоботы, зерно мелют.

Князь к охоте не пристрастен, на ловы не ездит с той поры, как услышал плач подраненного зайца, ровно дите малое всхлипывал. А вот ловить рыбу и раков любил. С первым выгревом, едва снег сойдет и реки да озера ото льда очистятся, с челна сети ставил, а по теплу с отроками невод таскал. У рыбаков научился сети плести, а на княжьем дворе велел коптильню поставить и рыбу засаливать. И тогда рыбный дух зависал над всем Муромом.

А пуще всего нравилась князю Глебу ловля раков, в холода на раколовки, в теплую пору руками, в камышах и чакане, на мели, в норах под кручами.

Раков варили тут же, на берегу, было шумно, весело, напоминало Глебу детство в Берестове.

Ночами Глебу часто виделась Василиска, озорная, горячая. Даже во сне чуял юный князь тепло ее тела. Но холопка больше князя не звала, а сам он от робости подойти к ней не осмеливался. Не забыл, как сказала после ночи на Ивана Купала: «Аль было чего?» Будто насмехалась над несмышленостью Глеба…

Уехал Борис из Ростова, мыслил Глеб, ненадолго, однако оставил отец Бориса в Киеве. Отца Глеб вспоминал часто, и горько было осознавать, что стареет великий князь, а опереться ему не на кого. По всему, для того и позвал Бориса. О том, что отец собирается оставить киевский стол за Борисом, Глеб беспокоился. Он понимал, у старших братьев это вызовет неудовольствие, они не смирятся с отцовской волей. И только на разум Бориса уповал Глеб. Борис к власти не рвется. Он, вероятно, призовет братьев на съезд, и тогда они полюбовно урядятся, кому сидеть на киевском столе.

Гостевой караван, миновав пороги, пристал к киевскому причалу. С корабля, давшего течь, выгрузили товар на берег, стали рядиться с Иваном Любечанином, чтоб провел караван до Новгорода. Но накануне Любечанин побывал у Аверкия и, узнав о смерти гридня Георгия и княжича Бориса, сильно огорчился, даже плыть отказался.

Однако на торгу к Любечанину подошел тиун берестовский, отозвал в сторону.

— Слышал, ты в Новгород поплывешь, повидай князя Ярослава, княжна Предслава письмо ему шлет. Уж тебе ли не ведать, как Предслава убивается…

Со своего корабля гости перегрузили товары на ладью Любечанина, и караван тронулся в путь. Кормчий вел свою ладью головной, уверенно держал рулевое весло. Норов реки Ивану известен, с детских лет с отцом плавал. Всю жизнь на Днепре провел, однако всякий раз дивился красоте прибрежных мест — леса, луга, поля в золотистой ржи. Ее уже жали, ставили в суслоны. Такую пору года кормчий особенно любил. Хлеб достаивал на поле, потом его свезут под крытые навесы, а когда созреет, то обмолотят, провеют. Хлеб из первого помола особенно пахучий…

В Смоленске узнал Любечанин, что Ярослав вышел из Новгорода и стал с дружиной и варягами в Старой Русе.

С прошлого лета не бывал князь Глеб у старой Дорофеи. А как-то вспомнил и засобирался. Велел приготовить жбанчик меда в сотах, хлеба испечь свежего да и отправился. Съехал на заросшую тропинку. Иногда сомневался, на нее ли свернул? Солнце сквозь сросшиеся ветки пробивалось С трудом. Глеб ехал один, не хотел, чтобы знали, кого он навещает.

Конь потряхивал головой, звенела сбруя, отгоняя хвостом назойливых слепней, пытался перейти в рысь, да князь не попускал повод, опасался — засечется за коряги.

Пробирался Глеб лесом, вчерашнюю рыбалку вспомнил. Отыскали озеро рыбное и раками богатое. Князь один конец невода держал, а другой гридин заводил. И по тому, что вода доставала тому до подбородка, догадывался, озеро глубокое.

Гридин медленно выходил из воды, сводил невод. Отрок с берега кричал:

— Княже, прижимай, ино уйдет рыба!

И бросился помогать Глебу. Невод тащили с трудом, вода схлынула, и в кошеле серебром заблестела, зашевелилась рыба.

Пока отроки вытряхивали кошель и ставили корзины с рыбой на телегу, гридин принялся варить уху, а Глеб, сняв порты, развесил их на солнце.

— Княже, ну как девки наскочат? — посмеивались отроки.

Глеб обвязался полотенцем:

— Застращали!

Бойкий отрок засмеялся:

— Был бы я князем, не жалел бы девок-холопок.

Смутился Глеб, решив, что гридин на Василиску намекает. От костра высокий гридин зашумел:

— Умолкните, ино стригунки-жеребята взыграли!.

Потом ели уху, пекли на угольях раков, рассказывали всякие были и небыли…

Выбравшись на поляну, Глеб соскочил с седла, набросил повод на сук. Дверь открыта, и князь, пригнувшись под притолокой, вошел в избу. Старая знахарка сидела на том же месте, что и прошлым летом.

— Здравствуй, бабушка, — сказал князь, — я привез тебе мед пахучий и хлебушек теплый.

Дорофея встрепенулась:

— Твой ли я голос слышу, князь Глеб? Порадовал старуху. Думала, забыл меня.

— Как мог, бабушка.

— Подойди ко мне, князь Глеб. Наклонись.

Она провела ладонью по его лицу и опечалилась:

— Кровь сопровождает тебя, князь Глеб. Ты собираешься в дорогу?

— Нет, бабушка, — удивился Глеб.

— Тогда остерегайся того, кто рядом с тобой.

Она прикрыла глаза, чуть повела рукой, и Глеб подумал, что Дорофея просит его удалиться.

По сонному, еще не пробудившемуся Новгороду, нарушая предутреннюю тишину, проскакал верхоконный гридин. У ворот тысяцкого Гюряты осадил коня, спрыгнул наземь и забарабанил в ворота:

— Заснул небось, открывай!

— Не горлань, вишь, отворяю!

— У себя ли тысяцкий?

— А куда ему подеваться.

Гюрята вышел из хором босой, в одной исподней рубахе и портах, спросил, зевая:

— Пошто всколготился?

Гридин снял шапку, ответил:

— Князем Ярославом послан я. Желает он с городским людом говорить. Велел передать.

— Сказываешь, князь с людом речь вести намерился?

— С тем в Новгород направил.

— В таком разе завтра быть вечу, так и скажи князю Ярославу…

Утром следующего дня, будоража люд, загудел вечевой колокол. И тут же на всех четырех концах его подхватили сохранившиеся еще со старины кожаные била. Колокол и била гудели размеренно и величаво.

Народ новгородский суетной спешил на вече. Кое-кто из мастеровых как были в кожаных кафтанах, так, не переодеваясь, побросав ремесла, торопились к детинцу.

Выстукивая резным посохом, задрав козлиную бороду, шел боярин Парамон. У обгонявшего его старосты Неревского конца спросил:

— Почто скликают?

Тот ответил на ходу:

— Там узнаешь.

Боярин проворчал:

— Эко непочтителен, порода ушкуйская.

Площадь у детинца запружена людом, со всего Новгорода сошлись, и каждому концу свое место определено: Неревский рядом с Людиным, далее в обхват помосту Словенский и Плотницкий. Впереди концов кончанские старосты. Они законы знают, как порешат, так тому и быть.

Рядом со старостами к помосту бояре льнут. Тут же неподалеку особняком держатся торговые гости.

Мастеровой люд не слишком разговорчивый и любопытства мало проявляет. К чему раньше времени свару заводить, страсти накалять. Еще успеется. А то может и до кулаков дойти. Тогда мастеровой люд свое скажет. Стоят, переминаются с ноги на ногу, нечего шуметь да судачить, не бабы на торгу. Дело предстоит важное, народа касаемое, ино зачем же созвали.

На помост-степень взошел, прихрамывая, князь Ярослав в греческом кафтане синего сукна, расшитом золотыми нитями, в высокой шапке с соболиной тульей и красных сафьяновых сапогах. Следом за князем тысяцкий Гюрята. Затих народ. Скинул Ярослав шапку, поклонился на все четыре стороны:

— Люд новгородский, бью челом тебе! Не хочу зла держать на тебя, а такоже вы не держите на меня. Вы побили свевов, они вас — и на том квиты, ибо мстил муж за мужа…

Молчит вече, не перебивает оратора. А он продолжал:

— Ныне час настал трудный, и как вы порешите, с тем я и соглашусь.

Из толпы выкрикнули:

— Кабы не трудность, не поклонился бы!

— Замолкни, горлопан! — оборвали крикуна.

— Говори, князь Ярослав, что за беда стряслась!

— Сказывай!

— Горе великое. Умер отец мой, князь Владимир. Князь Святополк хитростью завладел киевским столом, убил брата моего Бориса, со мной и остальными братьями замыслил такое же сотворить…

Ярослав отер рукавом лоб, повел по толпе вопрошающим взглядом и тут же продолжил:

— Пришел я к вам совет держать. Коли скажете: «Не люб ты нам!» — уйду из города. Не захотите прогнать, то встаньте на мою защиту!

Всколыхнулся народ, зашумел. Но вот к краю помоста подступил тысяцкий, и вече постепенно стихло.

— Твоя правда, князь. — Гюрята провел сжатой в кулак рукой сверху вниз. — В крови, что пролилась меж нами и свевами, и мы повинны. Не будем вспоминать о том. Тебя же мы не гоним. Ты сидел нашим князем, и не желаем мы Святополка. То, что я скажу, и будет нашим ответом. Так ли я говорю, народ новгородский?

— Истинно так!

— Сказывай, тысяцкий!

— Коли так, то и слушай, князь, слова мои. Не станем ждать, пока пойдет Святополк на Новгород, а выступим мы с тобой на Киев. Посадим тебя на великое княжение, и ты дашь нам слово, что выделишь своего посадника с дружиной для Новгорода, а дани, как и решили ране, платить Киеву не станем во веки веков. Так ли я речь веду, люд новгородский?

— Истинно так!

— Правильно!

— Пойдем на Киев! На Кие-ев! — взорвалась толка.

И снова отвесил Ярослав низкий поклон на все четыре стороны:

— Пусть будет так! Спасибо вам, люди!

Запад догорал багряным пламенем, когда Зосим добрался до Мурома. В дороге тело просило бани, а живот еды. Завидев стены муромские и церковку, избы посада, гонец воеводы Блуда вздохнул с облегчением. Узнав, где хоромы боярина Горясера, подъехал к закрытым воротам, стукнул. И тотчас за оградой залаяли, заметались псы. В воротний глазок выглянул челядинец и, услышав, что прибыл гонец из Киева, помчался докладывать.

Вскорости Зосим уже стоял перед боярином. Вручив ему письмо, сказал, что велел ему воевода передать изустно. Помрачнел лик у Горясера, нежданный гонец явился. Когда Блуд боярина уламывал, не гадал, что так скоро все случится. Горясеру даже страшно сделалось, да и Глеба пожалел, боярину он обид не чинил, за старшего чтит. Однако на попятный поздно, коли коготки завязли, вся лапа угодила. Сказал:

— Ты, Зосим, ступай в людскую, жди, коли понадобишься князю, покличут.

И Горясер отправился в княжьи хоромы. Глеб только трапезовать собрался, приходу боярина обрадовался, к столу позвал. Но Горясер промолвил, хмурясь:

— Не время, княже, прочти письмо воеводы Блуда, гонец из Киева.

— Почто не мне вручил?

— Ты в отъезде был, да и мне письмо писано.

Прочитал Глеб, задумался. Потом на Горясера посмотрел:

— Сколь на сборы, боярин?

— День-два.

— Готовься, боярин, дружина малая пойдет.

— Она без надобности, два гридня да моих три челядина, ко всему Зосим и твой повар, княже, Торчин…

— Пусть будет так…

Муром покинули затемно. Накануне Горясер присоветовал до речки Тмы добираться ближней дорогой, она хоть и лесистая, да не столь долгая, а оттуда на Смоленск. На Тме село рыбарей, ловы, там и запасы пополнить…

Растянулись путники: впереди князь, чуть поотстал боярин, а за ним два гридня, Зосим, несколько боярских челядинцев, и последним рысил повар Торчин. Трясется в седле повар, от жары разомлел, по безбородому жирному лицу — пот ручьем.

Торчин — степняк, как в Муроме очутился, никто того не знал. Глеб Торчина не любил, видел, как забивает он скот, а потом, припав к разрезу, кровь пьет…

Молчалив Глеб, редким словом с боярином перекинется. Мысленно он в Берестове, с отцом. Блуд писал, тяжко болен великий князь Владимир, за сыновьями послал. И Глеб молит Бога застать отца в живых. Горясер мысли его не нарушает, и за то князь ему благодарен. Глеб боярина взял с собой, памятуя, что в юные годы Горясер из молодшей княжеской дружины в боярскую перешел, а потом в Муроме поселился…

Лесная дорога утомила, подчас с трудом пробирались. Князь даже не выдержал, спросил как-то:

— Не заплутал ли ты, боярин?

На пятый день к Тме выбрались. Село, избы, крытые чаканом, от времени потемнели, на берегу челны перевернуты, некоторые на воде покачиваются.

Путники обрадовались, а Горясер заметил:

— Отсюда на Смоленск прямая дорога. Передохнем, княже, денька два?

Но Глеб возразил:

— У нас времени мало, в живых бы великого князя застать…

Однажды Глеб обратил внимание, Горясер с поваром и Зосимом о чем-то шептались. Спросил, но боярин не ответил и глаза в сторону отвел.

Не стал князь допытываться, не до того, спешить надобно.

В первую неделю зорничника месяца, так на Руси август именовали, вышли муромчане к Смядыне-реке. День заканчивался, и солнце уже краем коснулось дальнего леса. На ночевку расположились на берегу, чтоб в Смоленск поутру податься, а оставшийся путь на ладьях по Днепру одолеть.

Торчин с Зосимом костер развели, на угольях мясо принялись жарить, челядь с гриднями на берегу о чем-то разговор шумный затеяли, а боярин с князем сидели молча.

От костра к ним Торчин с Зосимом направились. На острие ножа повар нес кусок мяса. Шел Торчин, а на губах ухмылка:

— Попробуй, княже!

Глеб ответить не успел, как на берегу драка завязалась, челядь за топоры схватилась, одного за другим гридней перебили. Князь вскочил, крикнул, но его Зосим с поваром повалили. Торчин нож к горлу Глеба приложил, зубы скалит:

— Сейчас, конязь, я твою кровь выпущу.

И не успел Глеб слова промолвить, как Торчин ему горло перерезал.

Зосим к Горясеру повернулся.

— Как, боярин, зароем? — спросил и руки о кафтан княжеский отер.

— Звери съедят, — ответил Горясер. — Киньте его за те камни — да к великому князю Святополку поспешаем. Мы ему службу сослужили…

А в Вышгороде уже поджидал Горясера Путша. Едва ладья причалила и якорь бросила, как Путша обнял Горясера:

— Славно, боярин. Князь Святополк еще не ведает, что с Глебом покончили…

Только в Вышгороде Горясеру стало известно, что не по указанию Святополка убрали Бориса и Глеба, а по замыслу бояр, чтоб князю туровскому угодить и на великом княжении сидел он прочно.

Сказал Путша:

— Ты, Горясер, в чести у меня будешь, ежели исполнишь то, что велю. С дружиной вышгородской и своей челядью ступай в землю древлян, убей князя Святослава, ино он с Ярославом против великого князя Святополка ополчится…

Первые заморозки сменились теплыми солнечными днями. В безоблачном небе слышатся трубные журавлиные крики, а в омытых утренней росой кустарниках зависла серебряная паутина. Она плавала в чистом, пропахшем зрелым ржаным колосом воздухе, липко цеплялась за сжатую стерню…

Выступали по частям. Первыми ладьями плыла дружина с воеводой Добрыней, за ней распустили паруса дракары ярлов Якуна и Эдмунда, а уж последними вел ладьи и насады тысяцкий Гюрята.

Новгородцы собрались без суеты, с толком, корабли конопатили, смолили, кузнецы и бронники день и ночь оружие ковали, ополчение великое выставил Новгород! Из сел и деревень везли съестное, грузили на ладьи, и когда изготовились, отчалили от пристани.

Князь Святополк пребывал в великой тревоге. С дальней переволоки дошел слух, что водным путем и сушей идет на Киев Ярослав в силе большой.

По княжьему указу с паперти собора и на шумном киевском торжище голосистые бирючи кричали, зазывая охочих людей в ополчение. Но народ ретивости не проявлял, из толпы нередко выкрикивали:

— Не люб нам Святополк, и не станем мы в его защиту!

— По его наущению бояре его братьев смерти предали!

— Он боярам, что на Горе, угоден, пусть они за него и идут против Ярослава!

Те разговоры стали известны Святополку, велел он позвать на думный совет ближних бояр. Пришли немногие, одни больными сказались, другие спешно из дому отлучились, кто знает, кто кого одолеет, Святополк ли Ярослава либо Ярослав Святополка, а потом поди изворачивайся.

На совет явились, не заставили себя ждать Путша с Горясером да Тальц с Еловитом. И еще Лешко незваным пришел. Расселись на лавке у стены рядком, стали дожидаться прихода Святополка. Заглянул в дверь воевода Блуд, увидел бояр, попятился, хотел, верно, скрыться. У Блуда сомнение в душе, надо ли было за Святополка стоять, по всему, ошибся, когда на туровского князя расчет держал.

Горясер приметил Блуда, поманил:

— Почто не входишь, воевода, либо улизнуть мыслишь? Аль не одного поля ягодки?

Блуд нехотя уселся на скамью напротив бояр, исподлобья взглянул на Горясера: «Вишь ты, в товарищи к себе приписывают».

Путша бороду положил на посох, сопит. Еловит принялся пытать Блуда:

— А известно ли те, воевода, в каком числе Ярослав идет?

— Что с той известности, — буркнул Блуд. — Надобно, чтоб люд киевский за Святополка стал, как новгородский за Ярослава.

Боярин Тальц за щеку держится, стонет. С ночи зуб разболелся, свет белый не мил.

В душу Путши страх залез, озноб пробирает. Не придется ли ответ держать за князя Бориса? Коли Ярослав одолеет, то и спросит. Ко всему еще Горясер с Блудова наущения Глеба извел.

Поспешно, хлопнув дверью, вошел князь Святополк. Весь помятый, осунувшийся. Видать, ночь не спал. Поздоровался кивком и, не присаживаясь, заходил по гридне. Путша сначала водил за ним головой, потом надоело. Боярин Тальц, чтобы не озлить князя, лицо в воротник уткнул, сдерживается, не стонет.

Святополк заговорил, ни к кому не обращаясь:

— Зачем киевляне призвали меня, коли не хотят ныне вступиться?

И тут же остановился перед Путшей, зло закричал:

— Почто вы, бояре, братьев моих извели, я ли вам такое велел? Не оттого ли народ против меня? Попрекает, что я с вами заодно. Добра, сказываете, мне желали? Ан во вред все мне повернули.

И неожиданно, крутнувшись, ткнул пальцем в Блуда:

— Ты хотел, чтоб стал я великим князем? Вот и скажи, воевода, одолеешь ли Ярославову дружину?

Блуд заерзал на скамье, а Святополк хихикнул злорадно:

— А, молчишь? То-то! Так к чему же вы, бояре, подбили меня, чтоб я на княжение садился?

— Князь Святополк, — осмелился перебить его Путша, — а не лучше ль те в Польшу к королю Болеславу за подмогой поспешать? С его рыцарями воротишься и Ярослава из Киева изгонишь. Мы же на то время тоже укроемся.

— Во, во! — передернулся Святополк. — И княгиня Марыся о том же мне твердит. Ты, боярин Путша, что, сговорился с ней? А разве не ведомо те, что император Генрих сызнова на Польшу войной ходил?

— О том знаю, — ответил Путша. — Да и то известно, что король польский германцев разбил и за Лабу переступил.

— Скликая вас, знал, что не будет мне от вас совета разумного. Я же хочу биться с хромцом Ярославом и его новгородскими плотниками. Не петляй, боярин Путша, и не мешкая отправляйся в степь, зови печенегов на подмогу. Обещай хану Боняку золото.

Путша побледнел. Мыслимое дело, к степнякам ехать? Печенеги народ дикий, от них всякого жди. Тальц с Еловитом переглянулись, оба подумали: «Хорошо, что не в нас ткнул Святополк перстом».

— Ну, чего сидишь, боярин! — прикрикнул Святополк.

— Либо не слышал, что велел я?

Путша подхватился, грузно переваливаясь, заспешил к выходу.

— Без печенегов не возвращайся! — крикнул вслед Святополк и тут же повернулся к воеводе: — Ты, Блуд, вели дружине быть готовой, а вам, Еловит и Тальц да Горясер, киевлян на рать поднимать, над ними и в бою стоять будете.

И зашагал к двери. Бояре поднялись, пошли следом.

Вчерашнего дня, миновав Касплю-реку, добралась Ярославова рать до смоленской переволоки. Дальше по Днепру дорога до самого Киева. Выволокли новгородцы ладьи на берег, стали катки под них подводить. Тысяцкий Гюрята, кафтан нараспашку, по берегу ходит, своих ополченцев торопит, шумит:

— И, детушки-ребятушки, поднажми! И еще разок!

Новгородцы и без того стараются, каждый видит, время на зиму повернуло.

На суше ладьи неуклюжие, громадные. Облепили их новгородцы, толкают. Ярослав в одних портах и рубахе работал со всеми. С непривычки руки болели, бревном чуть ногу не отдавили. Новгородцы уговаривали:

— Не брался бы ты, князь, не за свое дело. Отошел бы подобру!

Ярослав отмалчивался. Тут его тысяцкий позвал. Повернулся и замер от неожиданности. Рядом с Гюрятой стоял Александр Попович. Был он в кафтане поверх брони, но без шапки. Белый, что пух, волос лохматил ветер.

— Воевода Александр, ты ли это? — воскликнул Ярослав и заспешил навстречу.

Попович отвесил князю низкий поклон, но тот был уже рядом, обнимал, расспрашивал:

— Почему тут? Один ли, с дружиной?

Потом отступил на шаг, поглядел на воеводу:

— Ай постарел-то как! А ведь не забыл я, как ты меня нянчил, уму-разуму наставлял.

— Так, верно, помнишь, князь, как я тебе вот этой шуйцей затрещины давал. — Спрятав улыбку в усы, воевода протянул руку.

— И то не забыл, — рассмеялся Ярослав, но тут улыбка сошла с лица, переспросил: — Отчего же дружины не вижу?

— Дружина, князь, в одном переходе отсюда, отдыхает. Немалый путь проделала. В ту пору, как умер великий князь Владимир, был я под Червенем, с ляхами бился, а как прознал, что Святополк в Киеве вскняжился, сказал себе, не стану служить ему, к тебе подался.

— Спасибо, воевода Александр, за верность. Ты был неизменным другом великому князю Владимиру. — Ярослав снова шагнул к нему, обнял. — Спасибо, что и ко мне дружину привел, на измену, как воевода Блуд, не подался.

При упоминании имени Владимира глаза у Поповича повлажнели.

— Очи мои плачут, князь Ярослав, — глухо проговорил он. — Зришь ли? А ведь воин я, но не стыжусь того. Воистину, всю жизнь был мне князь Владимир не только князем, но и товарищем. Тяжко, ох как тяжко терять друга.

— Нет срама, воевода, в том, что слезы по другу роняешь!

Повернувшись к Гюряте, Ярослав попросил:

— Вели отрокам потчевать нас. — И, взяв Поповича за локоть, повел к шатру.

Ели, сидя на ковре по-печенежски, поджав под себя ноги. Обгладывая говяжью кость, воевода говорил:

— Когда увидел, что плывут дракары свевов да ладья воеводы Добрыни, враз понял, ты недалече.

— Вовремя подоспел, воевода Александр. Коли твоя дружина уже передохнула, то поведешь ее на Киев берегом. А свевы да моя дружина с новгородской ратью сойдут на сушу у Любеча. Тут и ты к нам пристанешь. — Ярослав разлил из ендовы мед по корчагам, поднял: — Пью за твое здравие, воевода Александр. — Отер уста ладонью, снова заговорил: — У Любеча изготовясь, двинемся на Киев. На случай боя тебе, воевода, стоять на правом крыле, тысяцкому Гюряте на левом, а я со свевами и частью новгородцев биться буду в челе, Добрыня с дружиной в засадном полку дожидаться.

— Пусть так, — согласился Попович. — Однако на месте видно будет. Только мнится мне, что Святополк, проведав, в какой силе идем, не примет боя, убежит под тестеву защиту.

— Может, и так, — согласился Ярослав.

…На левом берегу Днепра, в четырех пеших переходах от Киева, любечское поселение. Городок Любеч хотя и мал, а древний, еще князьям Аскольду и Диру дань платил. Избы в Любече рубленые, соломой крытые, а боярские хоромы — тесом, с крылечками высокими.

Широкий ров и земляной вал, опоясывающие городок, заросли густым терновником и колючей ежевикой.

Стоит Любеч на великом водном пути, кто ни проплывет мимо, всяк причалит. Одни мяса-свежатины купить, другие хлебный запас пополнить, а то и воды родниковой залить в глиняные сосуды.

У Любеча узнал Ярослав, что Святополк с войском навстречу движется. На княжеской ладье заиграл рожок, и на однодревках и насадах спустили паруса, подняли весла. Ярослав сошел на берег, сказал отроку:

— Скликай воевод!

Гридни разбили на пологом пригорке княжеский шатер.

Один за другим пришли Добрыня с Поповичем, тысяцкий Гюрята, ярлы — одноглазый Якун и Эдмунд.

— Вестимо ли вам, воеводы, что князь Святополк нам на Киев путь закрыл? — откидывая со лба прядь волос, сказал Ярослав. — А с ними орда Боняка.

— Прослышали!

— Того не скроешь!

— Мои дозорные проведали, Боняк дорогой на Киев все села разорил, — проговорил воевода Александр.

— И в том Святополкова окаянность, что степняков на Русь навел, — пробасил Добрыня.

— Каков совет ваш будет? — спросил Ярослав.

— Я мыслю, высадимся у Любеча, как и решили. На этот берег перевезем дружину и станем дожидаться Святополка.

С Поповичем и другие воеводы согласились.

— Ин быть по тому, как вы, воеводы, рассудили. Пусть нас оружие рассудит, — сказал Ярослав.

Ночью подул ветер, и тяжелые темно-синие тучи низко поползли над Любечем. К утру начал срываться снег. Белые хлопья, гонимые ветром, опускались на промерзшую землю, не таяли. Взбудораженный Днепр плескал в берега студеной водой, качал причаленные у пристани ладьи новгородцев.

Третий месяц стоит новгородская рать на левой стороне реки, а напротив — киевляне с печенегами, и ни Ярослав, ни Святополк не осмеливаются первыми перейти Днепр.

Так и выжидают да задирают друг друга, обидными словами перекидываются.

Новгородцы народ мастеровой, землянки вырыли, бани топят, парятся, а дружина Ярослава в Любече по избам расселилась. В боярских хоромах Ярослав с воеводами, дружина старшая да викинги отсиживаются…

Ярослав пробудился рано, едва сереть начало. Опустив ноги, уселся на жестком дощатом ложе, взял со стола толстую, в кожаном переплете рукописную книгу, полистал, потом отложил, задул свечу, вышел во двор.

Снег уже прекратился. Местами ветер смел его в пушистые наметы, и он пятнами белел на черной земле. Наверху ветер назойливо стучал краем оторвавшейся доски.

Запахнув шубу и нахлобучив поглубже теплую соболью шапку, Ярослав спустился с крыльца и, прихрамывая, направился к воротам вала. Ноги, обутые в катаные валенки, ступали мягко. Дорогой повстречал тысяцкого Гюряту, спросил:

— Что подхватился спозаранку?

— Не спится, князь. — И пошел следом.

Ярослав промолчал. Да и говорить нечего. Ему и самому надоело отсиживаться в Любече, но и в Новгород ворочаться — значит признать Святополково старшинство.

Миновав ров и вал, они обходили землянки. Новгородские ратники жгли костры, готовили еду.

— Надобно первыми на ту сторону переходить, — снова нарушил молчание Гюрята. — Новгородцы мне о том уши прогудели. Да и сам посуди, сколь сидеть здесь будем? А без драки со Святополком нам, новгородцам, не резон. Не хотим быть киевскими данниками. Мы и тебя, князь, поддержали, что ты нас от дани освободил еще при жизни великого князя Владимира. Так что, князь, как хошь, а биться будем.

Они остановились у Днепра. На той стороне толпился народ. Узнав Ярослава, зашумели. Один из них, высокий, в шубе и шапке, выскочил наперед, журавлем заходил по берегу, закричал:

— Эй, новгородцы, зачем пришли с сим хромцом, что князем Ярославом прозывается?

Тысяцкий тронул Ярослава, сказал удивленно:

— Никак, сам Святополк? Соромно орет, будто худой мужик!

Ярослав узнал брата. От злости в глазах потемнело. А тот продолжал выкрикивать:

— Вы, плотники, вот заставим вас хоромы рубить!

— Слушай, князь Ярослав, — проговорил Гюрята, — завтра переправимся против них, сами убьем Святополка.

— Добро, тысяцкий, — решился Ярослав. — Завтра я первым поплыву. А теперь пойдем оповестим о том воевод, надобно людей готовить. Завтра быть бою жестокому.

Хмельное вино веселит Святополка. Засев с ближними боярами в избе, что срубили с холодами мастеровые, бражничал князь Святополк. Потешаются над Ярославом, зубоскалят. Святополку жарко. Раздевшись до исподней рубахи, он размахивает пустой корчагой, выкрикивает:

— Я един князь на Руси! Кто сказал — Ярослав? — Сросшиеся на переносице брови хмурятся, рука ловит за грудь боярина Путшу. — Это ты молвил?

Тот отшатывается, бормочет испуганно:

— Что ты, князь, чудится те.

В избе на время наступила тишина, но вот разом нарушилась. Святополк разжал пальцы. Путша вытер покрывшийся испариной лоб и тут же потянулся через стол за гусем. Не достал, влез рукавом в ендову с вином. Боярин Тальц склонил голову на дубовый стол, храпит.

Повел Святополк взглядом по боярам:

— Недруги вы мне. Надобно было вас в яму кинуть, дабы люд прознал истинных убийц Бориса и Глеба, меня не винил. Почто пожалел вас, окаянных, на себя вины ваши взял. Не будет мне прощения! Кто оправдает меня?

Зажал ладонями виски, покачнулся, сел. День на исходе. Отрок воткнул в поставец восковую свечу, вздул огонь. С шумом отодвинув скамью, воевода Блуд засеменил к выходу. Святополк поднял на него тяжелый взгляд, окликнул хрипло:

— Почто уходишь, воевода?

Тот повернулся:

— Я, князь, дозоры самолично навещу. — Возвратившись к столу, взглянул трезвыми глазами в припухшее от перепоя лицо Святополка: — Еще сдается мне, печенеги замышляют что-то. В обед проходил мимо, оживление у них, словно в дальнюю дорогу собираются…

Святополк насторожился:

— Чего ране не сказывал?

— К чему прежде времени тревожить?

Закусив тонкие бескровные губы, Святополк потупился, о чем-то долго думал, потом проговорил:

— Коли так, воевода, сходи погляди. Да не забудь Боняка к нам покликать. Он хоть и дикий степняк, а вино горазд пить.

Гридин внес на руках еще один бочонок с медом, выбил чеку. Князь протянул отроку корчагу, бросил коротко:

— Лей!

Поманил пальцем Горясера. Тот подхватился, подбежал. Святополк уцепился за него, горячо прошептал:

— Ты Глеба малолетнего убил, почто? На малого хватило тя. Нет, ты Ярослава убей. Проберись в Любеч, подкарауль!

Горясер побледнел:

— Стража, стража-то у Ярослава… Боязно, князь, а как изловят?

— Ха, изловят? Стража? А когда безвинного Глеба зарезал, не убоялся? Значит, не желаешь мою волю исполнять? — нахмурился Святополк. На скулах заиграли желваки. — Не хочешь? — спросил с угрозой.

— Не седни, князь, дозволь завтра. Я поутру людей надежных сыщу, — лепетал Горясер, а в мыслях таилось обнадеживающее, что Святополк забудет до утра.

С силой распахнулась дверь, и в избу ввалился Блуд. Глаза у воеводы растерянные, шуба нараспашку. Уже с порога закричал:

— Князь Святополк, Боняк орду увел!

Бояре повернулись к двери, умолкли. Первым опомнился Святополк, спросил недоверчиво:

— Плетешь, воевода! — и подхватился.

— К чему мне выдумывать, — обиделся Блуд. — Я, чай, не малец-озорник.

— Так отчего не воротил их? — взвизгнул Святополк. — Зачем дал сняться со становища?

— Без меня то было. Когда я на место прибыл, последние печенеги за курганами скрылись.

— Скачи вдогон, воевода, не мешкай! Вороти Боняка, ему золото обещано. Почему уговор нарушил?

Блуд попятился:

— Попытаюсь, князь, но не ведаю, сумею ли воротить Боняка.

— Скажи ему, как мороз Днепр закует, так и ударим на Ярослава. Слышишь?

Мрак еще окутывал землю, как от любечской пристани одна за другой отчалили переполненные ладьи и дракары. Вчера в сумерки на небольшой лодке-однодревке кормчий Ивашка замерил у того берега дно. Мели не оказалось, и теперь Ярослав спокоен: не придется ратникам лезть в студеную воду. Князь держится рукой за борт, переговаривается с воеводой Добрыней:

— Допрежь, воевода, стать тебе в засадном полку и в бой ввяжешься, ежели почуешь, что нам уже невмоготу. Воевода Александр и тысяцкий Гюрята на крыльях будут биться, а я в челе со свевами останусь.

— Надобно особенно остерегаться вершних печенегов, — заметил Добрыня, — с крыла чтоб нас не охватили.

— То так. Когда орда в сабли навалится, оторопь берет.

Не выпуская из рук руля, кормчий одним ухом слушал разговор князя с воеводой, другое навострил на правый берег. Там перекликаются дозорные, волчьими глазами сверкают по степи костры.

Легкие всплески весел изредка нарушали тишину на воде. Вот днище скребнуло по камешкам, ладья ткнулась в берег и замерла. С глухим стуком гридни спустили сходни и следом за Ярославом и Добрыней сошли на берег.

Одна за другой приставали к берегу ладьи, берег оживал.

Будоража спящий лагерь, закричали Святополковы дозорные, а новгородцы уже выстраивались полками, готовясь с рассветом начать битву.

Ночь проходила в тревоге. Святополк не спал, метался. Отрок то и дело поил князя квасом, прикладывал к голове мокрую тряпицу. Нездоровилось Святополку то ли с похмелья, то ли оттого, что в душе сумятица и волнение. В полночь вернулся ни с чем воевода Блуд. Хан Боняк отказался ворочаться, передав: «Трава вымерзла, и коню корма мало. Когда же снег землю покроет, будет еще хуже, отощают кони, начнут падать, а печенег без коня не воин! Ко всему место, где ты стоишь, озерное, как по льду коней погонишь?»

Святополк вскочил, забегал по избе, изрыгая ругательства:

— Проклятый печенежин!

Потом упал на войлочную полость, уткнулся в стену. Напрасно силился изменить ход мыслей, думал о княгине Марысе, чей-то чужой голос твердил: «Не видеться тебе с ней, покуда Ярослав под Киевом».

Неожиданно вспомнил, как за столом Горясер обещал тайно пробраться в Любеч и убить Ярослава. Приподнял голову, кликнул отрока. Тот появился не мешкая, протянул корчагу с квасом. Святополк отвел руку, сказал с досадой:

— Чего суешь, коли не просят. Поутру приведи боярина Горясера.

Отрок не успел выйти, как за стеной послышались шум, крики. Святополк встревожился:

— Что за переполох, поди узнай.

У двери отрок столкнулся с боярином Путшей. Тот дышал тяжело. Еле переводя дух, выпалил:

— Князь, новгородцы Днепр перешли!

Святополк вскочил, засуетился, накричал на перепуганного отрока:

— Тащи броню да помоги одеться!

Путша стоял не двигаясь. Кровь отхлынула с его отвислых щек, руки мелко дрожали. Тревожный шум за стеной усиливался.

— Боярин Путша. — Святополк ухватил его за плечи, заговорил быстро, шепотом: — Укрой за ближними холмами десяток гридней с запасными конями и сам от них не отлучайся. Буде надо, дожидайся меня. Да наряди гонца в Киев к княгине Марысе, пусть на всяк случай в дальнюю дорогу соберется…

— Исполню, князь! — обрадовался Путша и выскочил из избы.

Полки изготовились, встали друг против друга; новгородские и киевские смерды и ремесленный люд, княжьи гридни и варяги, опершись на мечи и копья, щитами огородившись, ждут рассвета. Во тьме запросто за недруга своего принять можно.

Тысяцкий Гюрята велел перегнать ладьи к любечской пристани, сказав Ярославу:

— Дабы знали, назад нет возврата!

Серело медленно. Колючий морозный ветер дул новгородцам в спину.

— То добрый знак, — заметил стоявший поблизости от Ярослава новгородец.

Ярослав поднял голову. Небо обложили снежные тучи. Заметив, что князь посмотрел на небо, гридин, прислонив к ноге щит, сказал:

— Не быть седни солнцу.

Ярослав оставил его слова без ответа, подождал немного, послушал, как киевляне с новгородцами перебраниваются, только потом, повернувшись к трубачу, проговорил негромко:

— Пора!

Тот поднес к губам рожок, заиграл. Качнулись новгородцы, пошли скорым шагом, а лучники позади спустили тетиву. Запели стрелы. Сшиблись полки, зазвенела сталь, затрещали сломанные копья.

Не выдержали киевляне ярости новгородцев, попятились, побежали.

Напрасно воевода Блуд пытался задержать своих гридней, искал глазами Святополка. Тот был уже далеко. Едва началась сеча, Святополк покинул ее и с боярином Путшей и гриднями скакал, меняя коней, к Киеву, чтобы оттуда укрыться в Польше. А князь Ярослав вошел в Киев.

Вавельский замок в Кракове оживал в зимнюю пору, когда из Гнезно наезжал король Болеслав со своими рыцарями и многочисленными холопами. Замок Вавель на островке. Замшелые стены, узкие прорези бойниц, четырехугольные и островерхие банши.

Дорога от Кракова обрывается у широкого затопленного рва. По утрам и вечерам далеко окрест раздавался резкий скрип цепей. То с сумерками поднимали и по утрам опускали навесной мост. Поднятый мост служил и первыми воротами в замок.

Зима в тот год выдалась как никогда промозглая. Лили обложные дожди, висели плотные туманы. Погожие дни выдавались редко, и потому, как только проглядывало солнце, Болеслав объявлял, что быть потехе. Скорые гонцы поскакали в ближние и дальние поместья, созывая шляхтичей на забаву.

Тем временем на мощенный булыжником двор замка холопы выкатили клеть с диким зверем. Зверь метался, ревел.

Неподалеку другие холопы устанавливали помост для короля, дощатые скамьи для гостей…

Ночь прошла в суете. Спозаранку начали собираться гости. Старые и молодые шляхтичи в сопровождении разряженных панн и паненок съезжались в замок. Потеха началась после утренней трапезы. В сопровождении рыцарей Болеслав не спеша направился к помосту. На короле алый, отороченный мехом кунтуш, соболья шапка, на ногах мягкие, зеленого сафьяна сапоги. Взойдя на помост, он постоял минуту, потом, пригладив пышные усы, умостился в плетенном из лозы кресле.

Гости усаживались на скамьях с шумом, препираясь за места поближе к королевскому помосту. Не обращая внимания на шляхетскую перебранку, Болеслав подал знак, и голосистый глашатай прокричал:

— Ясновельможные панове, кто удаль испытать желает?

На скамьях затихли, а глашатай, подняв короткое копье, взывал с перерывом:

— Шляхта и рыцари, есть ли такой меж вами?

Болеслав насмешливо окинул взглядом сидящих. Сказал через плечо каштеляну Казимиру:

— От страха задами к скамьям приросли.

Тот крутнул длинный ус, ответил, поднимаясь:

— Еще не сгинуло шляхетство!

Но каштеляна опередил молодой шляхтич. Выбежав вперед, он повернулся к помосту, крикнул:

— Желаем!

Шляхетские жены и дочери захлопали, зашумели. Король одобрительно поднял руку, и молодой шляхтич, приняв из рук глашатая короткое копье, вошел в клетку.

Медведь лежал, но маленькие, глубоко запавшие глазки настороженно следили за человеком. Зверь зарычал, поднялся.

Шляхтич отпрянул, заходил то с одного бока, то с другого. Улучив время, он сделал еще прыжок, и копье вонзилось в медведя. Но зверь ударом лапы вышиб из рук человека копье. Теперь шляхтич делал обманные движения, норовя достать копье, но медведь был наготове. Едва шляхтич нагнулся, как зверь кинулся на него, подмял.

Перекрывая свирепый рев, дико закричал шляхтич. На скамьях вскочили.

— До помощь!

Вопли и визги перепуганных паненок огласили замок.

— Тихо, панове, тихо! — пытался успокоить разволновавшуюся шляхту каштелян Казимир.

К клетке кинулись холопы с копьями и мечами. Упершись в подлокотники кресла, король смотрел на все без жалости. На то и потеха. А из шляхтича, знать, плохой рыцарь, коли не увернулся от зверя.

Услышав голос оружничего за спиной, Болеслав недовольно оглянулся:

— Зачем тревожил?

— Король, в Краков въехал Святополк с женой и малой дружиной.

— Святополк? Что надо ему и почему бросил Киев?

— Король, людская молва летит впереди русского князя. Сказывают, Святополка Ярослав из Киева прогнал.

— Брешешь, пся крев! — гневно перебил оружничего Болеслав. — По очам твоим вижу, что брешешь. — И погрозил ему кулаком. — Ежели речь твоя облыжная, сидеть тебе на колу. Вели впустить князя в замок, а дружину в городе размести.

Несмотря на тучность, Болеслав легко соскочил с помоста, рысцой затрусил в покои.

Не дожидаясь королевского обеда, гости поспешно покидали замок. Их никто не задерживал.

Тело шляхтича холопы уложили рядом с клетью. Медведь звенел цепью, метался, ревел. В дальнем углу замка русские дружинники вываживали коней, умывались с дальней дороги. Среди гридней Блуд и Путша. Княгиню Марысю уже проводили в покои, а Святополка — к Болеславу.

Король был не один, с ним находился и каштелян. Болеслав хмуро встретил Святополка. Долго выговаривал, попрекал, не обращая внимания на Казимира. Наконец королю надоело молчание князя, и он сказал:

— На исходе весны, когда земля просохнет от грязи, я поведу рыцарство на Русь. А ты отправляйся к хану Боняку, зови его на Киев.

Отстегнув серебряные пряжки кунтуша, Болеслав почесал пухлый живот, шумно отрыгнул и снова сказал:

— Но за помощь, что я тебе окажу, ты отдашь мне Червенские города. И еще Предславу в жены. Слышишь, Святополк, мой уговор?

Святополк кивнул, ответил:

— Согласен, только изгони из Киева Ярослава.

Болеслав повернулся к каштеляну:

— Ты, Казимир, посылай гонцов по всей Ляхии, нехай шляхта готовится.

Несмотря на ранний час, Киев давно пробудился. На улицах людно, и все больше чужих, новгородских, с котомками, узлами.

Не дожидаясь тепла, новгородские полки покидали Киев. За помощь Ярослав расплатился щедро, каждому ратнику досталось по четверти гривны, а именитых людей одарил богатыми подарками…

Воевода Добрыня, выйдя со двора, лицом к лицу столкнулся с Ярославом. Уминая подсыпавший за ночь снег, вышли за городские ворота. Оба в валенках, шубах и собольих шапках. Остановились, смотрят на отъезжающий поезд. Гомонят люди, ржут кони, дерет полоз слежалый снег.

— Прознает Святополк, что новгородцы Киев покинули, станет подбивать короля на войну с Русью, — сказал Добрыня.

— О том и я подумал, — согласился Ярослав. — Коли такое случится, сызнова поклонимся Новгороду.

Глухо отдаются шаги под сводами католического монастыря. Монах в черной сутане, подпоясанной бечевкой, опустив на глаза капюшон, безмолвно шагает впереди. Монах идет быстро, и Болеслав едва поспевает за ним. Король запыхался, в душе проклинает монаха. Вдоль узкого перехода — низкие полукруглые двери. У одной из них монах остановился, стукнул согнутым пальцем, пробубнил:

— Во имя Отца и Сына!

— Амен! — ответил ему тихий голос.

Монах открыл дверь, пропустил короля в келью, снова закрыл. Привыкшие к темноте глаза Болеслава разглядели маленького розовощекого епископа, настоятеля монастыря.

Узнав короля, епископ поклонился и, указав на плетеное кресло, с трудом сказал по-польски:

— Садитесь, ваше величество.

Болеслав уселся, беглым взглядом окинул келью. Деревянное ложе, столик с двумя креслицами, широкая полка с книгами, соломенная подстилка на полу.

Король усмехнулся в усы. Ему ли не знать, что нет богаче и могущественней этого католического монастыря, построенного еще при жизни короля Мешко.

Сквозь полуприкрытые веки на Болеслава смотрели умные, молодые глаза настоятеля. Епископ ждал, что скажет король. Покрутив усы, Болеслав заговорил по-немецки:

— Святой отец, настал конец моему терпению. Русский князь Ярослав прогнал зятя моего Святополка с княжения. Отец Ярослава, покойный Владимир, Святополка и дочь мою Марысю в темнице гноил…

Сложив на животе руки, настоятель слушал. Болеслав продолжал:

— Я обещал князю Святополку, что верну ему стол…

— Но чего хочет мой король от слабого немощного старца? — прервал настоятель Болеслава.

— Святой отец, тебе известно, что и король Мешко, и я способствовали укреплению среди нашего народа истинной католической веры.

— Так, так, ваше величество, — мелко закивал настоятель.

— Когда я заберу Червень и Перемышль, то построю там католические монастыри. Но, святой отец, для похода в русские земли я должен знать, что германский император Генрих не посмеет в мое отсутствие напасть на Ляхию.

Настоятель неожиданно поднялся, взмахнул руками, сказал:

— Ваше величество, вы можете быть уверены, император Генрих не перейдет рубежей вашего государства. Свое обещание я подкреплю заверением папы, коему обо всем сообщу.

В лето шесть тысяч пятьсот двадцать шестое от Сотворения Мира, а от Рождества Христова в тысяча восемнадцатое солеными слезами умылась правобережная Киевская Русь. Навел Святополк войско Болеслава на отчие земли, вытоптали копыта еще не сжатую смердову ниву, опустошили села и деревни.

На Буге встретил Болеслава воевода Будый и начал через реку задирать короля, насмехаться:

— Эй ты! Вот проткнем мы тебе палкой твое толстое брюхо!

Переправились поляки через Буг и с криком «Погром! Победа!» смяли полк русичей. Воевода Будый едва спасся.

Не устоял под вражеским натиском и червенский посадник Ратибор с дружиной, пали города Червень и Перемышль.

Оставляя клубы седой пыли и пепел пожарищ, тянулось шляхетское рыцарство на Киев…

Ликует король ляхов. Со дня перехода границы его воинство не встречает серьезного сопротивления. Бояре Путша с Горясером разведали: Ярослав в замешательстве и не готов к отпору.

Вот уже половина пути пройдена. Шляхетские полки ведет сам Болеслав, по правую руку воевода Казимир, по левую — Святополкова дружина с воеводой Блудом.

Шло рыцарство на Русь, а тем часом князь Святополк, минуя русские сторожевые посты, не зная роздыха, гнал коня в печенежскую степь.

Укрываясь в высоких травах, сухой, загорелый печенег издалека не спускает глаз с русского князя. За князем скачут десяток гридней. Печенег на расстоянии узнал Святополка. Это к нему на помощь водил Боняк орду. Видно, и теперь этот князь урусов направляется за тем же.

Печенег крадется следом, пока не убеждается, Святополк знает дорогу к хану и его конь бежит безошибочно. Только после этого, нахлестывая коня, далеко опередив князя, печенег спешит оповестить следующий караул об увиденном. И вскоре хану Боняку стало известно о приближении Святополка.

На закате нежаркое солнце ровным светом озаряет степь. Она сверкает разноцветьем трав, звенит и стрекочет. Вдалеке у холмов пасутся табуны. Боняк видит, как на курган въехал табунщик, замер, нахохлившись птицей.

Хан сидит на кошме, поджав калачом ноги, напротив русского князя. Перед ними чаши с кумысом, куски конины.

Святополк говорит:

— Не я один тя зову, но и король Болеслав. Он со своими полками уже пришел на Русь, повоевал галицко-волынские земли. Нынче король на Киев направился. Веди и ты туда орду.

Боняк щиплет кончик уха, думает свое: «Этот конязь подобен шакалу, труслив и норовит урвать добычу другого».

Вслух же хан говорит:

— Конязь, в прошлый раз я приводил к тебе орду, но мы не получили ни одной кобылы, ни гривны серебра. Разве не может и на этот раз случиться такое?

И хитро щурится.

— Хан винит меня, но разве не сам он увел орду перед боем? — с обидой возразил Святополк. — Не оттого ли князь Ярослав осилил меня в тот день?

— Кхе, кхе! Не будем винить друг друга. Я поведу орду на Киев, но смотри, конязь Святополк, добычу мои воины получат сполна.

— Ты будешь иметь ее вдосталь, — заверил Святополк.

— Кхе! — одобрительно кивнул Боняк. — Отдыхай, конязь, а мы начнем готовиться к походу. Ты пойдешь с нами.

Воевода Добрыня, еще больше отяжелевший за этот год, допоздна бродил по городу. Ночь наступила пасмурная, душная, как перед грозой. Добрыня спустился вниз, на Подол, постоял у переправы через Днепр и снова воротился на Великую улицу, что тянулась к княжьим хоромам. Шагал воевода грузно, низко опустив голову. Заботы одолевали его. Да и было отчего задуматься Добрыне. Бояре Тальц и Еловит, бежав из Киева, нынче челядь свою дворовую подбили, и те кричали на торгу и улицах, а иные на площадях:

— Не будем стоять за хромца Ярослава, хотим Святополка!

— Ярослав с новгородцами наших братьев побил, пусть уходит в Новгород!

То же самое кричала челядь Путши в Вышгороде.

Добрыня велел гридням унять крикунов, ан еще хуже. Ко всему слух был: Святополк киевским боярам письмо тайное прислал и в нем просил их не держать сторону Ярослава, а за то сулил им милость землею и деревнями…

От дум Добрыню оторвали чьи-то торопливые шаги. Его догонял отрок.

— Чего надобно? — спросил воевода.

— Князь наказал сыскать, дожидается.

В думной палате при свете восковой свечи сидели за столом Ярослав с воеводами Александром и Будыем и молчали. Князь пятерней теребил маленькую бородку, смотрел на темное в свинцовой оправе оконце. Увидев вошедшего Добрыню, встрепенулся, сказал, нарушив гнетущую тишину:

— Заждались мы тя, воевода. Садись, может, вместе удумаем, как быть. — И, вздохнув, продолжил: — Нелегко нам, с западной стороны Болеслав с рыцарями да наемными германцами и уграми наседает, с Дикой степи, дозоры донесли, Боняк идет, а позвал его Святополк. Ко всему, знаю, есть в Киеве бояре, какие здесь его дожидаются.

И замолчал, посмотрел вопросительно то на одного воеводу, то на другого. Будый голову книзу опустил, с Ярославом глазами не встречается. Постыдно: полк загубил и ляхов не задержал.

Заговорил Добрыня:

— Правду сказываешь, князь. Трудно нам ныне. Нет у нас и четверти той силы, что насела на нас. О том много думал и сейчас, идя сюда, и ране… Мыслю, надобно ополчение собирать да звать в него не токмо городской ремесленный люд, но и по деревням да селам смердов.

— Скоро ратаю хлеб жать, и негоже его отрывать от этого, — возразил Ярослав.

— Всех бояр принудить, чтоб с челядью на рать шли, — не обратил внимания на княжеское замечание Добрыня. — Да, исполчившись, выйти навстречу Болеславу, пока они с Боняком не воссоединились. На тот же случай, ежели хан Киевом овладеть попытается, в городе оставить воеводу Александра.

Александр недовольно покачал головой:

— Речь твоя, воевода, смелая и верная, ежели б сил у нас было вдосталь. Наша вина, не собрались вовремя воедино да одним кулаком не ударили по Болеславу. Досиделись, пока он нас порознь бьет. То на Буге Будого разбил, Ратибора одолел, нынче, пока мы ополчимся, созовем ратников да изготовимся, Болеслав с одной стороны нажмет, с другой Боняк насядет. — Попович потер морщинистый лоб. — Ко всему, верно заметил князь, ратая брать нам теперь негоже. Не сожнет он хлеб, голод настанет, мор на Руси. Кто нас разумными назовет? Нет, знаю твердо, Болеслава и Боняка нам на сей раз не одолеть. Потому, мыслю я, город не удерживать и боя королю не давать, а уйти в Новгород. Там же, силу собрав, сызнова воротиться в Киев.

— А может, ярла Якуна покликать, его слово услышать? — предложил Добрыня.

Ярослав отмахнулся:

— Ярл Якун варяг и за гривны служит, а в своих делах мы сами как решим, по тому и быть.

Положив на стол руку, сказал уже спокойней:

— Уважаю я тя, воевода Добрыня, и за отца чту за разум и храбрость. Но ныне прав воевода Александр, и пусть будет так, как он сказал. Поклонимся Новгороду. Коли откажет, уйдем в Ладогу да поищем подмоги у варягов.

— Пусть будет по-твоему, — согласился воевода. — Настанет наш час!

— А наперед пошлю гонца в Новгород, — сказал Ярослав.

Бурлило новгородское вече, и долго ждал Гюрята, пока оно уймется и даст ему слово. Уж он, тысяцкий, дважды поклоны на все четыре стороны отвесил, наконец народ стих. И тогда Гюрята заговорил:

— Люд новгородский, вестимо ли те, князя Ярослава с отчего киевского стола ляшский король Болеслав изгнал и Святополка посадил!

— Вестимо.

— Князь Ярослав, новгородцы, у вас защиты ищет, дадим ли? — перекрывая рев голосов, зычно спросил Гюрята.

Кинул тысяцкий эти слова в толпу и замолк, ждет ответа. Знает, сейчас должен выкрикнуть староста Словенского конца Трифон, его поддержит купец Остромысл, с ними у Гюряты намедни сговор был, как и что отвечать.

И точно, стоявший у самого помоста Трифон уже взвопил:

— Станем в защиту князя, прогоним Святополка с ляхами!

А за Трифоном голос Остромысла:

— Соберем, ополчение!

— Пошлем рать! — поддержали их новгородцы.

Но тут, нарушая заданный Гюрятой тон, тонкоголосо, по-бабьи взвизгнул боярин Парамон:

— Ходили ужо! Почто не удержался на княжении?

Толпа услышала, подалась голосами в его сторону:

— Верно речет боярин, ходили, живота своего не жалеючи!

— Почто мечом не бился с ляхами за свой стол? Зачем Киев покинул?

Крикнул тысяцкий, экий пустозвон боярин! Брякнул и очи вытаращил, дивуется. И к чему? Не для Новгорода ли он, Гюрята, старается? А коли для Новгорода, то в первый черед для него, боярина Парамона.

Ругнул в душе боярина за то, что не туда вече поворотил, подумал: «Надобно свое слово вставить».

— Люд новгородский! — Тысяцкий напрягся, от ярости лицо кровью налилось. — Кто худое о князе Ярославе скажет? Коли и были какие обиды, то обе стороны чинили их. Князь же Ярослав за то, что мы его на стол киевский посадили, по правде поступил с нами. И мы Киеву дань не платим. Святополк же, севши в Киеве, сызнова потребует от нас гривны, и станем мы ему платить из лета в лето, как платили при великом князе Владимире! Так не лучше ли помочь князю Ярославу воротить стол, и за то свободны будем от дани, либо пусть к варягам уходит?

— Воротим!

— Пошлем ополчение! — дружно закричало вече, позабыв прежний крик. — Вели скликать ратников!

— Скотницы наши обильны, людьми богаты, зачем нам варяги, сами прогоним Святополка!

— Мыслю я, — вставил Гюрята, — нынешней зимой изготовимся, а по весне двинемся.

— Пусть будет так! — поддержало тысяцкого вече.

Шумно пирует Болеслав, что ни день, то пьяное разгулье. А тут еще свадьба подоспела…

На княжьем дворе, где некогда при великом князе Владимире выставлялись столы для ближней боярской дружины и пел речистый Боян, кричала и бахвалилась шляхта.

По праву победителя и по уговору со Святополком взял король в жены дочь Владимира Предславу. Не хотела добром, забрал силой. И Червень и Перемышль с ближними селами тоже ему отошли…

Пьяно похваляется шляхетское рыцарство, звенит серебряными кубками. С утра и допоздна не поднимаются из-за столов…

День хоть и пасмурный, но не дождливый. К вечеру проглянуло солнце, осветило княжеский терем на холме, заиграло в слюдяных разноцветных оконцах хором, на дорогой посуде, уставленной на столах. Пенится янтарный мед и розовое вино в ендовах, полным-полно на блюдах снеди. Святополк все выставил для тестя, благодарит, что посадил князем в Киеве.

Грустно Предславе. Похудела она, ночи в слезах проводит. Жалеет, что не покинула Киев вместе с Ярославом. Звал он ее. Но разве думала княжна, что судьба у нее такая…

Локоть Болеслава упирается Предславе в бок. Она пробует отодвинуться, но с другой стороны Святополк. Он то и дело покрикивает на отроков, рушником вытирает вспотевший лоб. Отроки волокут из глубоких подвалов липовые замшелые бочонки, мечут на столы яства. Болеслав хохочет, и его большой живот колышется, толкает стол. Стол качается, и вино из кубков плещется на белую льняную скатерть.

Шляхта гомонит, выкрикивает здравицы в честь короля, ест и пьет без меры. Под столом собаки грызут кости, ворчат.

Поодаль от Святополка уселись бояре: Путша с Горясером да Тальц с Еловитом. Меж ними воевода Блуд, бородой в стол уткнулся, зевает. Скучно воеводе, о Георгии подумал, хмель и злость в голову ударили. Вскочил, стукнул кулаком о стол:

— Эй, шляхетское рыцарство, и вы, бояре, выпьем за князя Святополка!

Бояре поднялись, а Блуд через стол ухватил шляхтича за грудь, заорал:

— А ты почто не поднимаешься, князя не чтишь?

И полез в драку. Воеводу и шляхтича разняли. Блуда из-за стола вывели, уложили в гриднице на лавку. Болеслав недовольство высказал:

— Старость воеводе разум затмила…

Расходились со свадьбы за полночь. Луна в тучах и теперь. Давно спит Киев, лишь псы в подворотнях надрываются да караульные в боярских дворах голоса подают. Тальц с Еловитом покачиваются в обнимку, руками о заборы цепляются. Боярам нет печали, и совесть не терзает, что вместе со Святополком привели на Русь ляхов, а те города Червень и Перемышль забрали. У Тальца с Еловитом в тех краях нет земель, у них деревни под Вышгородом.

Тальц с Еловитом хоть и хмельные, а дорогой со свадьбы речь вели о том, сколько кому земли Святополк пожалует да какие деревни им достанутся, и не заметили, как из-за угла шагнул кто-то и, опустив топор на голову Тальца, потом Еловита, проговорил:

— Псы смердящие, изменники…

Холодный северный ветер бил в лицо, шелестел засохшей листвой, голил деревья. Ветер протяжно и тонко свистел под стрехой, гонял облака по унылому серому небу.

Низко надвинув бархатную, отороченную соболем шапку, Болеслав кутается в черный, подбитый мехом плащ, ждет, пока выведут коня. В стороне рыцари — королевская стража — уже гарцевали верхом, негромко переговаривались. У колодца гридни умывались гурьбой, лили друг другу на оголенные спины студеную воду из бадьи, пофыркивали.

Болеслав хмурился. Вчера воевода Казимир рассказывал, что какой-то русский лучник пустил в него стрелу. Она пролетела в одном локте от воеводы. Болеслав подумал: «Надо велеть Казимиру, чтоб готовил воинство в дорогу, пора домой ворочаться».

Из хором вышел Святополк в короткой шубе и мягких теплых сапогах, переваливаясь с боку на бок, потоптался на негнущихся ногах. Болеслав сказал ему в сердцах:

— Я посадил тебя на княжение, но твои холопы убивают рыцарей, а приставы не могут изловить виновных. Может, они с ними заодно?

Шляхтич подвел коня, придержал стремя. Сердито поводя усами, Болеслав грузно умостился в седле, разобрал поводья и только после этого глянул на побледневшего Святополка.

— Ты, князь, на обратный путь выдели воинству прожитое да на каждого шляхтича по гривне серебра. А за тех, что люд побил, по три гривны положишь…

И тронул коня. Следом в беспорядке поскакали рыцари.

Вещая весну, прилетели из теплых краев скворцы, засвистели. Защелкали на голых ветках. Потом как-то сразу выгрело солнце, и не стало ночных заморозков. Сошел снег с земли, звонко отстучала капель, весело отжурчали и пересохли быстрые ручьи, наполнив и без того полноводный Днепр.

Земля парила.

Робкими стрелами вылезала первая трава, и, вспухая, лопались почки деревьев. После первого теплого дождя все незаметно ожило, зазеленело.

От верховий Днепра с последними льдинами дошла до Киева весть, что ладьи князя Ярослава отплыли из Новгорода, а сушей ведут дружины воеводы Добрыня и Александр, да идет с Гюрятой новгородское ополчение.

Хотя и ждал этого Святополк, а все же иногда тешил себя надеждой, что не согласятся новгородцы во второй раз идти на Киев.

В Дикую степь к печенегам поскакал боярин Горясер, но воротился вскоре один, без орды. Хан Боняк передал: «Кони наши после зимы ослабли, подожди, пока отъедятся на молодых выпасах».

И Марыся вестей не подает. Видно, не придет король Святополку в подмогу.

Собрались бояре на думный совет, расселись по лавкам в княжеской палате, спорили до хрипоты, друг друга обидными словами обзывали, посохами замахивались и наконец порешили, собрав ополчение, выйти навстречу Ярославу, пока тот город не осадил.

Застучали в деревянные била, закричали голосистые бирючи:

— Люд киевский, хромец Ярослав сызнова ведет на нас новгородских плотников! Кузнецы и гончары, швецы и чоботари, бросай свое ремесло, берись за мечи и топоры, ладь копья и луки, постоим за князя Святополка!

А по селам и деревням звали бирючи смердов:

— Выпрягай коня из сохи, оратай, поспешай в ополчение!

Народ слушал и расходился. Нет у киевлян охоты за Святополка биться, но как не пойдешь, коли следом за бирючами заходили в каждую избу уличанские старосты, грозили:

— В ответе будешь, ежели не явишься! — и назначали место сбора.

Бояре съезжались со своей челядью конно и оружно.

День и ночь звенели молоты в Киеве, горели костры на Подоле и за крепостной стеной. Немалую рать собрал князь Святополк.

Передовой дозор из большого полка воеводы Добрыни далеко оторвался от своих. Десяток гридней ехали лесом один за другим, то и дело прислушивались, не треснет ли где ветка, не заржет ли чужой конь…

На опушке леса придержали коней, безлюдная даль горбилась холмами, покато спускалась к Днепру. Десятник дозора бросил коротко:

— Трогай!

Скачет дозор берегом, горючий конь под Провом, сыном тысяцкого Гюряты, идет легко, изогнув дугой шею. Свежий ветер хлещет Прову в лицо, назойливо лезет под железный шлем. За многие сутки грудь под броней устала, просит отдыха.

Конь неожиданно прянул в сторону, захрапел. Гридин потрепал его по холке, успокоил. Десятник сказал:

— Зверя учуял.

Снова съехали в лес, а когда миновали, вдалеке, сколько видели глаза, темнели полки киевлян…

Собрались воеводы на совет. Попович говорил:

— Святополк полки свои выставил так: в челе воевода Блуд с большой дружиной да полки правой и левой руки, а крыла держат ополченцы…

Ведет рассказ Александр Попович, а Ярослав, Добрыня, Гюрята и одноглазый ярл Якун слушают, не перебивают.

Но вот князь Ярослав спросил:

— Святополк с Блудом?

— Шатер Святополка за ратниками, на холме, а с ним и засадный полк. Он у него малочисленный.

— Видно, замыслили смять нас одним ударом, — подал голос Гюрята.

— Что скажете, воеводы? — поднял голову Ярослав.

— Я с моими викингами буду биться против Блуда, — резко сказал Якун и поправил черную повязку на глазу.

Не спеша, взвешивая каждое слово, речь повел Добрыня:

— Ежели ярл хочет быть в челе, то пусть будет по его. А с викингами, мыслю я, надобно поставить тысяцкого Гюряту с его новгородцами. Мы же с воеводой Александром на правом и левом крылах станем и будем биться без засады, негде ее укрыть.

— И то так, — заметил Ярослав. — Когда бой начнем, новгородцы-молодцы, по прошлому знаю, вместе с викингами устоят удару Блуда, вымотают, а мы тем часом сомкнем крыла. Думаю, не выдержать пешим горожанам и смердам против наших конных гридней, побегут. Тут мы Блуда со Святополком и охватим кольцом.

— То так, — согласился Гюрята.

— Иного не предложу, — кивнул Попович. — Главное, смять ополченцев.

— А что, ежели перед твоей дружиной, воевода Добрыня, и перед твоей, воевода Александр, не дрогнут киевляне? — засомневался Будый.

— Не устоят, — заверил Добрыня.

— Коли так, то и пойдем готовить полки, — сказал Ярослав и, сняв шлем, перекрестился. — Дай Бог удачи…

Развернулись гридни, идут…

С высоты конского крупа Прову видно, как в центре построились остромордым вепрем закованные в железные доспехи викинги, а от них по ту и другую сторону — новгородцы. Вон их стяг плещет на ветру. Под ним должен быть его отец, тысяцкий Гюрята. А за новгородцами на левом крыле дружина воеводы Поповича. С ними князь Ярослав.

Тесно в рядах, жмутся кони боками, звенит стремя о чужое стремя. С шелестом обнажили гридни мечи. Смотрит Пров, как, поблескивая броней, выставив щиты, двинулась на них людская стена. Вздрогнул. С непривычки по телу пробежали мурашки. Стало тихо, только издали доносился приближающийся шум.

Закрыл Пров на мгновение глаза, и чудится, будто в половодье Ильмень-озеро разливается, бушует…

Но вот подал знак сидевший вполоборота воевода Добрыня, и помчались конные полки навстречу киевским ратникам.

Широким вымахом идет под Провом конь. Все ближе и ближе людская масса, безликая, ощерившаяся в крике:

— На слом! И отдается:

— И-оом!

Врубились гридни, зазвенели мечи о железо, замахали топоры…

Некрепко стояли киевские ополченцы за Святополка. Видно, не хотели биться за него горожане и смерды, повернули вспять, побежали.

Слышит Пров голос Добрыни:

— Отсекай ополченцев от дружины! Охватывай Блуда!

Сомкнулись дружины Поповича и Добрыни, тугим кольцом зажали со всех сторон святополковых воинов, а в центре викинги с новгородцами их пополам расчленили.

Ворвался Пров в самую гущу, увидел под стягом воеводу Блуда, направил к нему коня. Воевода боец умелый, отбил удар и сам занес меч над головой Прова. Не уйти бы гридню от смерти, но подоспел Добрыня. Сверкнул меч, и сполз Блуд под конские копыта.

Но тут Святополков дружинник достал Добрыню копьем. Закачался воевода. Подхватил его Пров одной рукой, другой коня за повод и вывез из боя. Подоспел десятник, помог снять воеводу, на траву уложили.

— Мертв воевода Добрыня, — сказал десятник.

Тут голос воеводы Александра раздался:

— Святополк уходит!

Метнулся Пров в седло и с несколькими гриднями кинулся вдогон. Долго преследовал, пока ночь не укрыла князя Святополка.

Вступил Ярослав в Киев и дал для своей большой дружины и бояр киевских пир велик: новгородцев провожали с почестями.

И сказал на пиру князь Ярослав:

— Что случилось меж нами, бояре киевские, о том помнить не станем, ибо все мы за Русь в ответе…

И пил князь за здравие бояр киевских, а они за него…

Для городского люда и меньшей своей дружины велел Ярослав выставить меды хмельные и вина да яств, сколько кому потребно…

И было веселье в Киеве многодневное, князю Ярославу честь воздавали.

Святополк не знал устали, молил, только бы выдержали кони. Четвертые сутки не сходит он с седла. Сменит на коротком привале коня — и дальше.

Боярин Горясер выдохся. Ему бы поспать да в баньке бы попариться и сытно поесть, а не давиться куском сухой вяленой конины, как приходится сейчас. Но попробуй скажи о том Святополку.

Горясер на ходу косится на князя. Тот припал к гриве, глаза безумные. Злоба и ненависть душат Святополка. Гикая и визжа, катится за ними лавиной орда. Печенеги шли за добычей, что обещана им русским князем. Боняк долго упирался, не хотел этим летом идти на Русь, обещал на осень, но Святополк не мог ждать и стал перед ханом на колени. Тогда Боняк сказал:

— Что дашь ты мне, когда верну тебе Кий-город?

На что Святополк ответил:

— Каждый твой воин получит по гривне серебра.

Боняк рассмеялся:

— Хе! Гривны мы возьмем и без тебя, конязь Святополк! Ты без дружины, и когда я возьму Кий-город, то все в этом городе будет мое. Но мне не надо твои дымные и душные жилища. У печенегов есть степь, а что может сравниться с ней? Она, как нежная и ласковая красавица, посмотри вокруг, конязь Святополк, коснись ее рукой. Хе! Степь подобна твоей жене, конязь. А знаешь, что я возьму у тебя, когда прогоню Ярослава? Твою жену. Хе-хе! — И посмотрел насмешливо, ощерив в улыбке гнилые зубы.

Боярин Горясер увидел, как побледнел Святополк, закусил до крови губу, ответил хрипло:

— Моей княгини нет в Киеве, она у отца, короля Болеслава.

— Хе! Испугался, конязь. Тогда я возьму в твоем городе столько золота, сколько увезут наши кони, и столько урусских красавиц, сколько захотят мои воины.

Святополк в знак согласия склонил голову…

Орда вырвалась из Дикой степи; орда несется по Русской земле, сметая все на своем пути. Горит Переяславль, горят села и деревни. Князь Святополк ведет печенегов на Киев…

С кургана Пров оглядывает степь. Поросшая высокой травой, она изобилует птицей. Вот высоко потянулись лебеди, а с ближней тихой речки снялась стая уток, со свистом пролетела над Провом. Хорошо ему и спокойно в степи, и не знает он, что уже несется от дозора к дозору тревожная весть.

Оглянулся Пров назад. Внизу, под курганом, гридни его десятка уселись у костра, едят. Здесь же пасутся их нерасседланные кони. Потом снова посмотрел Пров вдаль и вдруг увидел, вершник коня нахлестывает, гонит во весь дух. Не успел Пров товарищей позвать, как конник будто сквозь землю провалился. Пров догадался, под всадником конь загнанный пал. Махнув рукой сидевшим у костра гридням, он поскакал навстречу спешившемуся.

Тот уже поднялся, бежал навстречу с криком:

— Печенеги всей ордой в дне пути!

Подоспел десятник, приказал Прову:

— Не медли, скачи в Киев к воеводе Александру!..

В полночь добрался Пров до города, проскакал, будоража собак, по безлюдным улицам. У подворья воеводы забарабанил в калитку рукояткой меча.

Сонный сторож высунул голову в смотровое окошко:

— Чего стук поднял?

— Пусти к воеводе, печенеги идут!

Отворилась широкая калитка, и Пров, передав сторожу коня, вбежал на крыльцо…

Воеводу Александра поднял с постели. Выслушав Прова, сказал:

— Ступай в гридницу, передохни! — а сам поспешил к Ярославу.

В княжьих хоромах темень, у дверей бодрствуют караульные гридни. Один из них мигом вздул огонь, зажег свечу, проводил воеводу к княжеской опочивальне.

Попович переступил порог, Ярослав не спал. Лежа на узком ложе, читал. Услышав скрип отворяемой двери, отложил книгу, сел:

— Что стряслось, воевода?

— Печенеги к Киеву подходят. Святополк ведет Боняка.

В тишине слышно, как в хоромах, не умолкая, поет сверчок, на крепостных стенах перекликаются дозорные. Наконец Ярослав спросил:

— Успеем изготовиться и встретить печенегов на пути?

Александр, видно, ждал этого, ответил сразу:

— Времени мало, да ко всему страшна орда, когда идет валом в такой силе. Может, и одолеем Боняка, коли выйдем навстречу, но и своих положим немало.

— Что предлагаешь, воевода? — спросил Ярослав. — Не ждать же, пока Боняк нас в крепости закроет и все окрест пограбит и пожжет, а после уйдет безнаказанно. Либо еще чего хуже, приступом город возьмет. Эк, не вовремя послали большой полк под Червень на Казимира.

Александр перебил Ярослава:

— А что, ежели ты, княже, с полком левой руки и викингами затворишься в крепости, а я к рассвету уведу полк правой руки и засадный из города и укроюсь тайно от Боняка и Святополка неподалеку. Орда с ходу ударится о стены киевские и рассыпется, к осаде начнет готовиться. Тут мы на второй день с восходом солнца и навалимся на них, а ты, княже, отворяй ворота и бей им в спину. Не удержатся печенеги.

— В таком разе поспешай, воевода.

Орда город осадила. Киевляне едва успели за крепостными стенами укрыться, ворота затворить.

Рассыпались печенеги по Подолу, хоромы и избы обшаривают, жгут. Смотрят горожане со стен, как их дома горят, степняков проклинают. Бабы плачут, грозят печенегам.

Боняк остановил коня от города дальше, чем на полет стрелы, жадно смотрит на Золотые ворота. Заманчиво блестят створки на солнце. Пощелкал языком:

— Це, це!

Святополк в душе глумится над ханом. Пусть думает, что медные пластины на воротах золотые.

На стене узнали Святополка, закричали:

— Окаянный!

— Братоубивец!

Святополк повернулся к Горясеру:

— Вот вишь, боярин, вы с Путшей злодеяния творили, а на меня вина пала.

Стрела, пущенная со стены, не долетев, воткнулась в землю, закачалось белое оперение.

Погрозил Святополк кулаком, разразился ответной бранью.

— Эй вы, изменщики, почто приняли хромца Ярослава? Отдам всех хану, он вас отгонит в Корсунь на невольничий рынок!

Боняк рассмеялся:

— Верно сказываешь, конязь Святополк. — Позвал тысячников: — Пусть воины вяжут лестницы, засыпают ров. Завтра мы возьмем Киев. Я исполню завет моего отца. — А про себя подумал: «Хорошо, когда урусские конязья дерутся между собой, как голодные собаки».

Повернув коня, Боняк шагом поехал от города к высокому берегу Днепра. Там воины уже поставили ему шатер…

Закутавшись в теплый стеганый халат, чутко дремлет хан. Ветер колышет край полога шатра, доносит дым перегоревшего костра, окрики караульных печенегов.

У костров спит одна половина орды, а другая половина бодрствует, готовая каждую минуту оказаться в седле и начать бой…

Дремлет хан Боняк, а лесными тропами, ведя коней в поводу, возвращались к Киеву полки воеводы Александра. Из уст в уста передавали гридни слова воеводы: «Идти скоро, но поелику бесшумно, дабы печенеги не прознали прежде времени».

Пров ступал легко, ноги не замечали устали. На ходу достал из притороченной к седлу сумы ломоть ржаной лепешки, протянул коню. Теплые и мягкие губы лошади щекотали ладонь.

Неожиданно передние приостановились и дальше уже идут медленно, осторожно. Лес становится все реже и реже и наконец заканчивается. Издалека слышна чужая печенежская речь. Волчьими глазами мерцают костры.

Кровь приливает к вискам Прова, хмельно будоражит. Он крепче сжимает повод, садится верхом и пробует рукоять меча.

Полки бесшумно строятся, разворачиваются, ждут рассвета.

Ночь близилась к концу. Гасли звезды. На чьем-то подворье пропел, захлопал крыльями петух. Ему отозвались другие.

Ярослав прохаживался от одной сторожевой башни к другой, подбадривал народ, a самого не покидала мысль, проведет ли незаметно воевода Попович полки? Не доведи Бог, заметят печенеги да первыми ударят, пока воевода не изготовился. Тогда быть беде…

Небо поблекло, потянуло утренней свежестью. Подошли, бряцая оружием, бояре киевские и ярл Якун. Ярослав спросил:

— Все ли на местах?

— Ждем, княже, — ответили бояре.

— Нам с вами, бояре, вести полк левой руки, а те, ярл Якун, выступить вслед за нами. — И, подняв голову, Ярослав закончил: — Теперь скоро…

На стену поднялся староста кузнецов. Крепкий, плечистый, огнем горна обожженный. Кожаный кафтан в медных пластинах. Разглядев князя, вразвалку направился к нему.

— Дозволь, княже, и нам, кузнецам, за ворота выйти, топорами помахать. Все польза от нас будет.

Ярослав положил руку ему на плечо:

— Спасибо тебе, Микула, и всему кузнечному людству. Но нельзя всем город покидать, кому-то надо стены и ворота стеречь, чтоб печенеги, чего доброго, нашей оплошностью не воспользовались и в крепость не ворвались. Так что уж вам стоять здесь накрепко. Да коли увидите, что у нас неустойка получилась и отходим мы, готовьтесь. Впустивши полки, ворота затворить и первый натиск печенегов отразить.

— Ну, разве так, — согласился староста.

Его слегка прервал шум и гомон в печенежском стане. Ярослав кинулся к краю стены.

— Смотри, княже, к лесу, — радостно закричал отрок. — Никак, наши!

Серело быстро. Ясно различимо вдалеке двигалась на печенегов русская конница.

— Они, — облегченно вздохнул Ярослав. — Теперь пойдем, бояре, и ты, ярл Якун, наш черед наступает.

— Хан, пробудись! — откинув полог, в шатер вбежал один из тысячников. — Урусы из лесу вышли!

Боняк подхватился. От сна не осталось и следа. Закричал, гневно затопал босой ногой:

— Проглядели! Головы рубить караульным!

Скинул халат, вбежавший печенег надел на него броню, натянул сапоги. Выскочив из шатра, Боняк, несмотря на годы, легко взлетел в седло. Окинув взглядом становище, понял, с русскими бьется та половина орды, что бодрствовала. Остальных надо собирать как можно быстрее и бросать в сражение. Сердито крикнул тысячному:

— Что ждешь? Всех, всех туда! Смять этих урусов, прежде чем другие из Киева не вышли!

Тысячный поворотил коня, наметом ворвался в потревоженный стан. Где окриком, где плетью принялся торопить печенегов. Те ловили лошадей, седлали.

Мимо тысячного проскакал князь Святополк со своими боярами. За ними нахлестывали коней десятка полтора гридней. Князь правил коня совсем не в ту сторону, где бились печенеги. Тысячный злобно крикнул Святополку, но тот и головы не повернул.

Одна за другой сотни печенегов вступали в бой. Хан радовался, его воины окружают урусов, теснят…

— Пора! — проговорил Ярослав и надел шлем.

Со скрипом распахнулись створки ворот, и дробный топот копыт раздался под каменной аркой.

Обнажив мечи, вынесся из города полк левой руки, ударил в спину печенегам, и перемешалось все.

Бились люто. Кололи друг друга копьями, рубились мечами. Почуяв запах крови, дыбились кони, ржали дико.

Тут викинги подоспели. Идут острым клином, в латах, рогатых шлемах, добивают спешившихся печенегов, подсекают коням ноги.

Бьются обдуманно, точно, словно мастеровые в повседневном труде. Да и как иначе, коли с детских лет бою обучены.

Смотрит хан, попятились, побежали его воины. Потемнело у Боняка в глазах, рванул саблю из ножен, завизжал, но кто-то из телохранителей ухватил его за плечи, другой повод перенял…

Лихой конь уносил Боняка от Киева, и никто из скачущих позади печенегов не видел, как по сухим, опаленным ветром ханским щекам катились крупные слезы.

Петляет, запутывает следы Святополк. Минуя села и деревни, крадется загнанным волком. Подбились кони, устали гридни. Пятый день преследует Святополка погоня. Две сотни дружинников, разбившись по три десятка, идут по дорогам на Чарторыйский городок и Теребовль с наказом убить Святополка. «Покуда жив окаянный, его опасаться надобно, ибо сызнова наведет на Русь ляхов либо печенегов», — сказал Ярослав.

Вот уже и Теребовль позади, еще день-два, и укроется Святополк в Перемышле или Червене у польского воеводы Казимира.

Беспокоятся дружинники. Ехавший рядом с Провом десятник все сокрушался:

— Уйдет!

Пров молча соглашался с ним.

Съехав в сторону, он спешился, подтянул ослабшую подпругу, напился из ручья и только занес ногу в стремя, как заметил вышедшего из леса смерда. Тот с охоты ворочался. В руке лук, у пояса заяц висит. Поздоровались. Пров спросил:

— А что, не заметил ли случаем поблизости князя Святополка?

Смерд сдвинул шапку на макушку, пожал плечами:

— Князь ли то, боярин, а совсем недавно проехал этой дорогой на Перемышль кто-то, а с ним человек шесть гридней…

Догнал Пров десятника, сказал:

— Князь Святополк неподалеку, охотник самолично видел! Не дадим уйти!

И погнал коня наметом, а следом, обгоняя друг друга, поскакали дружинники…

Святополка увидели сразу за поворотом дороги. С ним рядом ехал боярин Горясер, а следом, по два в ряд, шесть гридней. Приморенные кони шли шагом.

Обернулся Святополк, заметил погоню, хлестнул коня. Гигнул Пров, пригнулся к гриве. Быстро сокращается расстояние между ними. Святополковы гридни остановились, обнажили мечи. Налетели на них дружинники, зазвенела сталь. Но Пров промчался мимо, заметил, Горясер в лес коня поворотил. За ним десятник кинулся.

А Пров князя настигает. Вот кони сравнялись. Повернул Святополк искаженное страхом лицо, мечом замахнулся. Но Пров опередил его. Звякнула сталь о сталь, лопнула на князе броня.

Придержал Пров коня, смотрит, как волочится повисшее в стремени тело. Подъехали взбудораженные короткой схваткой дружинники, кинулись ловить княжеского коня, а Пров сломал ветку, вытер меч, кинул в ножны. За спиной голос десятника раздался:

— Прикончили-таки окаянного!

Кончалось лето шесть тысяч пятьсот двадцать седьмое от Сотворения Мира, а от Рождества Христова тысяча девятнадцатое…

И привиделся Мстиславу сон. Утром за трапезой поведал его Яну Усмошвецу.

— Этой ночью навестил меня отец, великий князь Владимир. О Чернигове напомнил. Как-то обещал он дать мне его в княжение.

— Поди, думал о том? — заметил воевода.

Мстислав вопрос оставил без ответа, свое повел:

— В одно время ты, Ян, советовал не встревать в распри братние. Я к голосу твоему прислушался. В кровавой усобице истребили братья друг друга, а Бориса и Глеба коварно, без вины, зарезали. Ныне сел на великое княжение Ярослав, и решил я попросить у него Чернигов… А здесь, в Тмутаракани, быть, Усмошвец, тебе посадником. Рука у тебя твердая, а разум ясный. С тобой Тмутаракань крепили, и тебе, воевода, город держать…

А на тмутараканском торгу только и разговоров:

— Князь Мстислав город покидает!

Юродивый с паперти недостроенной церквушки вещал:

— Сокроет небо тучи, быть грозе великой!

Иноземным гостя невдомек, люд, знать, неспроста волнуется, и с торжища прочь.

Собрался народ на княжеском подворье. Слыхано ли дело, чтобы Тмутаракань без воинов оставлять. Тут при князе да с этакой дружиной и то дважды на рать выходили…

Толпа шумела многими голосами, обрастала и, влившись потоком в открытые ворота, остановилась у крыльца, сдерживаемая гриднями. Чей-то голос выкрикнул:

— Пусть князь народу покажется!

— Мстислава-а-а! — подхватили другие. — Князя!

Ждали недолго. Мстислав вышел не один, с ним тысяцкий Роман и воевода Усмошвец. Люд затих, приготовился слушать, что скажет князь. А он руку поднял, спросил, окинув взором народ:

— Чего тмутараканцы всколготились?

К крыльцу пробился торговый человек Славин, задрал бороду:

— Слух прошел, князь, что намерен ты Тмутаракань покинуть, в Чернигове сесть?

— То так! — твердо ответил Мстислав.

— А о Тмутаракани что же не радеешь? Либо уже не нужен те этот город, либо запамятовал, как стояли мы за тебя противу хазар, живота не жалели? А может, на нас зло какое поимел?

— Зла на вас я не имею, и любы вы мне, тмутараканцы. — Зычный голос Мстислава разнесся над толпой. — За то же, что ходили со мной на рать, город свой боронили, низкий поклон вам… В Чернигов я собрался, и в том нет у меня поворота. Тмутаракань — что щит у Руси и зоркий страж на море Русском. А недругов у нас с вами немало. Хазаров не стало, остались коварные греки. С другой стороны — хищные степняки. Трудно нам. И хоть прочно сел в Киеве Ярослав, на его помощь не уповаю, у него забота Русь Червоную у ляхов отобрать, да и печенеги ему угроза. Коли же буду я в Чернигове, то мы с вами степнякам с двух сторон грозить станем. А ежли над Тмутараканью какая угроза нависнет, я с северной стороны с дружиной к вам явлюсь. Да и вас, тмутараканцы, без дружины не оставлю. Будет у Тмутаракани посадник, воевода Усмошвец.

— Не хотелось бы, князь, с тобой расставаться, но что поделаешь.

Тмутараканец рядом с Мстиславом пробасил:

— Усмошвецу мы доверяем!

— А те пути доброго! — зашумел народ.

Из освещенной восковыми свечами гридни доносились голоса. На княжий совет сошлись воеводы, расселись по лавкам: Александр Попович, седой, подтянутый, с ним рядом ярл Якун, подальше боярин Герасим и Будый, а напротив бояре Авлюшко и Степанко, Жадан, Кружало и сын покойного Владимирова воеводы Волчьего Хвоста.

Князь Ярослав восседает в кресле красного дерева, строг, брови хмурит, перстами пушит подернутую сединой бороду, говорит:

— Мстислав письмо прислал, требует: «Дай Чернигов!» Коли отвечу ему «возьми» — он возжаждется и Киев потребует.

— К чему Мстислав вотчину покинул! — выкрикнул боярин Герасим.

Его перебил ярл Якун:

— Заступим полками дорогу, воротим его в Тмутаракань!

— Надобно посольство к князю Мстиславу править, — степенно проронил воевода Попович.

Воевода Булый долго простуженно кашлял, наконец проговорил:

— Спросить у князя Мстислава, к чему не хочет сидеть в Тмутаракани!

— Правь посольство, князь Ярослав, к Мстиславу! — зашумели бояре.

Ярослав постучал ладонью о подлокотник, призывая к тишине:

— Мудрость в словах ваших, бояре, советники. Пошлем посольство. Думаю, править его тебе, боярин Герасим. Мы же на всяк случай полки изготовим, коли не воротится Мстислав на отчий стол добром, силой прогоним…

Поутру, едва заря погасла и солнце проглянуло, боярин Герасим кликнул отрока, велел облачить себя, чтоб как подобает посольство править.

Отрок извлек из кованного полосовым железом коробья шитый золотом кафтан, высокую шапку-боярку с алой бархатной тульей и соболиной оторочкой, сапоги мягкие.

Герасим прикрикнул:

— Зерцало придержи!

И пока отрок держал на вытянутых руках большое серебряное зеркало, боярин костяным гребнем долго расчесывал плешивую голову и куцую бороденку. Наконец крикнул, проронив довольно:

— Подводи коня, поедем к Мстиславу.

Проведав о посольстве, дворский князя Мстислава просунул голову в шатер:

— Княже, Ярослав праведщика прислал!

Мстислав не заставил ждать, вышел к боярину налегке, без кафтана, в алой шелковой рубахе, атласных портах, вправленных в сапожки. Пригладил русые, тронутые серебром волосы, спросил приветливо:

— Рад видеть тя, боярин Герасим, с чем прислал тя брат мой, великий князь Ярослав?

Герасим с коня долой, отвесил князю поясной поклон, коснувшись земли перстами правой руки.

— Не дерзости ради, а по князьему повелению речь моя. Послал меня князь Ярослав спросить, зачем покинул ты Тмутаракань, к чему Чернигов ищешь?

— Когда брат мой Ярослав из богатой и вольной Новгородской земли ушел и всей Русской землей завладел и в их усобице братья меньшие Борис и Глеб погибли, не спрашивал я, к чему это. Я же не Киев ищу, а Чернигов. А от Тмутаракани не отказываюсь, то тоже моя земля…

Герасим сделал шаг вперед, сказал смело:

— Князь Ярослав не дает те Чернигов и велит воротиться в Тмутаракань.

Потемнел лицом Мстислав, ответил раздраженно:

— Передай, я ему не челядин, а князь и на отчую землю право имею, как и он. А со своего пути не сверну, пусть не стращает.

— Ох, князь Мстислав, не искушай себя.

— Слова непотребные говоришь, боярин, — озлился Мстислав. — И посольство правишь не по чести. Ворочайся к Ярославу и скажи, что я иду не один, а с дружиной, и коли он задумал силой со мной меряться, не побегу. Теперь же ступай, боярин Герасим.

Круто поворотив, Мстислав направился в шатер.

Немало воды в Днепре утекло, великой кровью Русская земля полита…

Не на праздничный пир сошлись русичи на Лиственом поле, в кровавой усобице схлестнулись за Черниговское княжество Ярослав с Мстиславом…

Желтели осенней позолотой леса, алела рябина. В тот день хмурое небо нависло низко над землей и скрылось солнце…

Широким строем развернул полки князь Ярослав, тугим луком напружинились тмутараканцы…

Разглядел Мстислав, как наемные варяги железным клином выдались, сказал:

— А пошлю-тко я против свевов черниговских удальцов.

И поставил в челе полк пеших черниговцев, что прислал ему на подмогу черниговский посадник Ростислав. На крыльях касогов выставил, а отборной верхоконной дружине велел ждать своего часа.

Полощет ветер голубые княжеские стяги, раскачивает Святые хоругви. Русские хоругви над русскими полками.

Запели серебряные трубы, и закованный в железо одноглазый ярл Якун первым повел своего варяжского «вепря». Взяли их «свинью» в топоры и шестоперы пешие черниговцы, сошлись грудь с грудью. Гикая и визжа, ринулась в сечу касожская конница.

В звоне металла, в треске копий потонули крики и стоны, в смертельных судорогах ржали и храпели кони…

Время на ночь перевалило, крупными каплями сорвался грозовой дождь. Перечертила молния небо, осветила искаженные злобой лица…

Люто бьется Русь!

Шлет тысяцкий Роман гонца к Мстиславу:

— Не подоспело ли дружине за мечи взяться?

Встал Мстислав в стремена, видит, нет никому перевеса, решился:

— Скажи боярину Роману, пора!

— Пора! — пропели трубы.

— Пора! — откликнулась Мстиславова дружина и ринулась, выдохнув единым голосом: — Тму-та-ра-кааань!

В топоте застоявшихся копыт качнулась земля. Врубились гридни. Не выдержали киевляне свежесильного удара, попятились, побежали…

…Ветрено… Ярко зажегся восход.

Затихло поле. В Листвине-городке отдыхают воины от боя, и только бодрствует князь Мстислав. Кутаясь в корзно, медленно обходит поле, подолгу стоит перед убитыми, вглядывается в мертвые лица. Вот лежат тмутараканцы, а рядом вечным сном спят гридни Ярослава. Там, не выпустив из рук сабли, распластались касоги. Как шли клином варяги, так и смерть приняли от черниговского топора…

— Зри, князь, зри, как русич русича изводит, — раздался позади укоризненный голос.

Вздрогнул от неожиданности Мстислав, оглянулся. Узнал гридня.

— Не злобствую я, — вскинул брови Мстислав. — Скорблю, глядючи, к чему доводит княжья котора. Вишь, — обвел он рукой вокруг, — и я в том повинен.

И пошел, скорбно потупив голову. Ветер теребил его волосы, срывал корзно. Чувствуя, что гридин идет следом, Мстислав сказал:

— Ярослав в Новгород отправился, повезешь ему мое письмо, пускай ворочается в Киев, отступится от Чернигова. Довольно раздоров, довольно губить Русскую землю. Неужели не урядимся мы?..

В то же лето, собравшись у Городца, переделили братья Киевскую Русь: Ярославу землю по правую руку от Днепра, Мстиславу — по левую, да еще Тмутаракань с Белой Вежей.

В тот день сказал Мстислав:

— Брате Ярослав, ни я, ни ты не посягнем — я на твои города, а ты — на мои, жить нам в мире и согласии. Довольно, напоили землю братней кровью неповинно убиенных Бориса и Глеба.

— Неповинно, — согласился Ярослав. — А еще за Русь нам стоять сообща и против степняков, и против ляхов и иных недругов…

С той поры братья зла друг на друга не держали. Вместе Червенские города у ляхов отвоевали, вместе печенегов били… Когда же в лето шесть тысяч пятьсот сороковое от Сотворения Мира, а от Рождества Христова в тысяча тридцать пятом почуял Мстислав смерть, то призвал своих бояр и сказал им:

— Кончается жизнь моя суетная… К разуму вашему взываю, бояре, над всей землей нашей единому князю быть, Ярославу. Признайте его, бояре…

Время княжения Ярослава Владимировича — расцвет Киевской Руси. Открываются монастыри и школы, отстраиваются города и возводятся храмы, развиваются ремесла и процветает торговля, укрепляется государственное могущество, и с Русью ищут связи другие страны.

Великим и мудрым назвали Ярослава, и с этим именем он вошел в историю, его княжение — время упрочения христианства на Руси.

При Ярославе Мудром и митрополитах Иоанне и Илларионе широко распространяются слухи о чудодейственности мощей Бориса и Глеба, князей-мучеников. Зарождается идея провозглашения их Святыми Русской Православной Церкви.

ТУМАСОВ БОРИС ЕВГЕНЬЕВИЧ — современный российский писатель (1926 г. р.). автор многочисленных исторических романов: «Русь залесская», «Земля незнаемая», «Зори лютые», «На рубежах южных», «Пока жива Россия», «Лихолетье», «Землей да волей жалованы будет» и др. Произведения Бориса Тумасова охватывают целые исторические эпохи становления Российского государства: от Киевской Руси до просвещенного XVIII века.

«Кровью омытые» — новое произведение писателя. Печатается впервые.

Дата рождения князя Бориса неизвестна.

984 год. Предположительная дата рождения князя Глеба.

985 год. Великий князь Владимир идет походом на болгар.

987 год. Великий князь Владимир идет походом на Херсонес Таврический и завоевывает его.

988 год. Великий князь Владимир крестит Русь, христианство в грекоправославной форме становится государственной религией Древней Руси.

В этом же году великий князь Владимир производит раздел княжества между сыновьями; князь Борис получает Ростов, князь Глеб — Муром.

992 год. Великий князь Владимир идет походом в Карпатские горы и, подчинив Киеву княжество хорватов, тем самым завершает создание единой могучей державы.

1015 год. Смерть великого князя Владимира.

Братья, юные князья Борис и Глеб принимают мученический конец от рук наемных убийц.