Пьянка была не унылая и не веселая. Собственно говоря, и не пьянка вовсе — так, легонькое поправление организмов после вчерашнего превышавшего нормы окаянства. Как давно подмечено старыми змееборцами, одинаково чреваты и неприемлемы две крайности: долгий запой и пошлое воздержание. Истина, коей полагается пребывать посередине, проста. Самое лучшее и полезное — выжрать неумеренное количество водки, назавтра предаться долгому, неспешному попиванию пивка, а потом надолго забыть обо всем спиртосодержащем.

Так Мазур с Кацубой и поступили. И пребывали сейчас в пивной стадии. День клонился к вечеру, а потому на столе примерно в равной пропорции теснились пустые и полные пивные бутылки с бравым и беззаботным купцом на этикетках, всем своим видом демонстрировавшим полное отсутствие всех и всяческих проблем.

Впрочем, так уж счастливо сложилось, что и у них на данном историческом отрезке не имелось ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего проблему. Даже наоборот. Во-первых, пуля, доставшая-таки Мазура на «Достоевском», чиркнула по касательной, он даже сотрясения мозга не заработал, бравые ребята из пограничного спецназа сунули ему под нос нашатыря, в два счета замотали башку бинтом, и все ограничилось парой миллиончиков покинувших вены эритроцитов, что отнюдь не смертельно. Бывало и хуже.

Во-вторых, на них с Кацубой звездным дождем пролились отличия и регалии.

История с алмазным месторождением огласку получила широчайшую, продержавшись на первых страницах газет не менее недели, — наверняка оттого, что кто-то победивший сводил счеты с кем-то проигравшим. Как водится, кое-кого столичного и вальяжного торжественно, показательно повязали. Как водится, большие дяди с большими звездами компетентно заверили, что ситуация с самого начала была под контролем, а также — о недопущении впредь. Как водится, президент публично осерчал и возмущенно поведал россиянам, что есть у нас, понимаешь, такие которые, каковые совсем даже не такие, а если к ним вдумчиво приглядеться, сякие, и где-то даже разэтакие, и, коли уж они этакие, то и мы им не позволим, стало быть, путать личную шерсть с государственной. Примерно так. Разумеется, страна в очередной раз не узнала своих героев — на газетные скрижали не попали ни Мазур с Кацубой, ни те, что полегли в ходе операции. Первые к этому нисколечко и не стремились, привыкши оставаться в тени, а вторым по большому счету было все равно. Не плеснули грязи на могилу — уже хорошо. Бывает, и плескают в горячке.

Совесть была чиста, ни у кого не имелось к ним никаких претензий, вернулись живыми и неубитыми, относительно целыми и невредимыми — что еще нужно человеку для счастья? Разве что получить зарплату, которую и в «Аквариуме» задержали на два месяца. А на недлинный загул хватило скудных сбережений. Словом, оба пребывали в блаженном расслаблении, и Мазур, во всю длину вытянувшись на казенной койке, лениво внимал Кацубе, а тот под собственный аккомпанемент на баяне исполнял на мотив бессмертного детского шлягера отнюдь не детский шансон, некогда имевший большую популярность среди господ офицеров, служивших рухнувшей империи в довольно специфических войсках.

Кацуба старался, как мог, выводя с цыганским надрывом и хмельноватым усердием:

Он возвысил голос на последних строчках, подчеркивая жизнеутверждающее начало припева, проникнутое, что ни говори, некоторой верой в будущее. Свел мехи, отозвавшиеся громким взвизгом, принялся откупоривать очередную бутылку.

Решив, что пора внести свой эстетический вклад в происходящее, Мазур вооружился старенькой гитарой и забренчал то, что примерно в те же времена пели у них:

На столе, на общепитовском блюдечке, красовались столь прилежно обмытые вчера регалии. Особым великолепием они, правда, не поражали. Кацуба, по неведомой Мазуру причине два года переходивший в майорах, получил, наконец, по выслуге подполковника. Мелочь, но приятно.

Кроме того, за труды праведные на берегах Северного Ледовитого океана оба получили по медальке. Неизвестно, что думало начальство и какие хитросплетения клубились в верхах вокруг этого дела, но два друга нежданно-негаданно оказались кавалерами медалей «За отличие в охране государственной границы». Хорошо хоть, не «За отличие в охране общественного порядка». А в общем, медалька красивенькая, серебряная, украшена изображением пограничного столба, винтовки, шашки, дубовыми и лавровыми листьями. Даже номер есть.

И, наконец, Мазура уже здесь, под Шантарском, разыскала юбилейная ненумерованная медалюшка «300 лет российскому флоту», у понимающего народа вызывавшая легкую тошноту. Во-первых, ее не получили разве что корабельные коты, во-вторых, Мазур, как и многие флотские, упрямо считал, что флоту российскому не триста лет, а, ежели пристрастно разобраться, не менее тысячи. В конце-то концов, Олег и Святослав плавали под Царьград не на зафрахтованных папуасских челнах…

Вот и все регалии, но глупо думать, что оба по этому поводу хоть как-то комплексовали. Начиная с определенного момента, награды не то чтобы перестают волновать вовсе — попросту воспринимаются с долей философского цинизма. Особенно когда в ящике стола и без того имеется звонкая пригоршня самых разнообразных побрякушек, порой весьма экзотических, пожалованных не менее экзотическими личностями. Перебрать этих субъектов в памяти — само по себе развлечение, с лихвой заменяющее несколько толстых томов Майн Рида или Флеминга. Парочка ухитрилась до сих пор удержаться на троне, ради приличия именуемом президентским креслом, но большинство либо прозябает в изгнании возле швейцарских счетов, либо помимо желания вынуждены были прогуляться к ближайшему фонарному столбу, вопреки первоначальному замыслу дизайнеров наскоро украшенному веревкой. Генерал Асади обитает и поныне на крохотной дачке под Москвой, где все соседи считают его отошедшим от дел азербайджанским торговцем фруктами, генерал Барадж держит роскошный отель в Ла-Валетте, но вот беднягу Иноквати изрешетили из дюжины стволов так, что и хоронить было нечего, полковнику Касему разрядил в спину пистолет собственный адъютант, а генералиссимус Олонго вообще пропал без вести после того, как мятежники ворвались в столицу. Точно известно, что улететь он не успел, последний правительственный самолет «симбы» спалили в ангаре, и пешком выбраться из города ни за что бы не смог, очень уж был приметен, болван восьмипудовый, наставил своих бюстов на каждом перекрестке, а все монеты украсил собственным горделивым профилем…

Фидель с Раулем, правда, пока что на коне. Недавно в которой-то из английских газет промелькнуло сообщеньице, что одряхлевший Фейроль еще греет косточки на испанских пляжах, а ведь как рвались когда-то «Синие акулы» его вздернуть, сколько трудов приложили… И, что примечательно, каперанг Мазур, некогда вынужденный за всех за них воевать, до сих пор жив-здоров, поскрипывает себе без особых взлетов и особых падений, так что поневоле задумаешься: а стоит ли лезть в вожди, генералиссимусы, отцы нации и светочи континента?

Словно угадав его мысли — а может, именно так и было, — Кацуба отложил баян, не вставая, дотянулся до блюдечка с регалиями, легонько его встряхнул, так что медали звякнули громко, а легонькие звездочки почти неслышно. И, одержимый, должно быть, той же тягой к философическим раздумьям, громко заключил:

— Могло быть хуже. Медалюшка на груди лучше креста в головах.

— Ага, — вяло поддакнул Мазур, поскольку ответить чем-то более умным на эту пошлейшую сентенцию было невозможно. Подумал и добавил: — Ничего нового. В царской армии Станислав с мечами, четвертой степени, таки звался: «На и отвяжись!» Тенденция…

— Я и говорю, — сказал Кацуба. — Главное, медаль Жукова не всучили. Я ее боюся.

— Почему?

— Потому что ленточка у нее в точности повторяет ленточку медали «За поход в Китай», — авторитетно просветил Кацуба. — Точно тебе говорю. Поход девятьсот первого года. Получается некий сюрреализм. Вам купца очередного обезглавить, друг мой?

— Сделайте милость, — кивнул Мазур.

Они выпили еще по бутылочке, засим Кацуба растянул мехи и на тот же мотив спел без особой бодрости:

Мазур, чтобы поддержать честь морского мундира, потянулся за гитарой и громко опошлил очередную детскую песенку:

Кацуба вдруг отложил баян и привстал, тут же опустился на койку, повинуясь, видимо, жесту вошедшего. Мазур обернулся. Генерал Глаголев, двухметровая белокурая бестия с холодными синими глазами, стоял, заложив руки за спину, и разглядывал обоих со своей всегдашней непроницаемостью.

— Музицируйте, музицируйте… Васнецовы, — махнул он рукой, почти неуловимым движением опустился на свободный стул. — Имеете право, как отпущенные в отпуск для короткого загула. А выпью я, что ли, на халяву бутылочку пивка…

Ловко сорвал крышечку. Мазуру всегда нравилось на него смотреть — у белокурого верзилы не было лишних движений. Каждый жест, каждое перемещение словно планировалось заранее и раскладывалось в уме на серию отточенных движений. Словно бы робот — и в то же время живой.

— Железки, конечно, хреновые, — сказал генерал, осушив стакан. — Зато в сжатые сроки. Начнешь представлять к серьезным орденам — потянется канитель…

Они понимающе пожали плечами и промолчали оба.

— Итак, голова больше не беспокоит… — констатировал генерал, вполоборота повернувшись к Мазуру. — Водки попили от пуза, судя по виду, распохмеление прошло удачно, и оба, как говорят психиатры, адекватны к окружающей реальности…

Господа офицеры снова промолчали, изобразив на лицах вежливое внимание к начальству и некоторое восхищение проницательностью оного. По правде говоря, Мазур с превеликой охотой задал бы генералу парочку серьезных вопросов. Спросил бы, а какова, собственно, дальнейшая судьба означенного Мазура? Прежнего приказа об откомандировании в распоряжение Глаголева никто пока не отменял, но вот уже дней десять Мазур пребывал в самом пошлом безделье, для служилого человека немыслимом…

— Адекватны и отдохнувшие, — задумчиво протянул Глаголев. — Такова ситуация текущего момента… — Он тем же насквозь просчитанным движением протянул руку, взял с колен у Мазура гитару, прошелся по струнам. — Начальство тоже кой-чего сечет в музыке…

После недолгой паузы взял несколько аккордов, не фальшивя, затянул классическую битловскую:

— Yesterday, all my troubles seemed so far away…

Замолчал. Отложил гитару. Одним глотком допил оставшееся пиво, поднялся и направился к двери, бросив через плечо:

— Засиделся я тут у вас… Веселитесь дальше.

Когда дверь за ним захлопнулась, Мазур быстренько обезглавил двух очередных купцов, протянул бутылку Кацубе и сказал:

— Кстати, об орденах. «Дружба народов» у тебя откуда? Ведь обещал поведать…

Кацуба молчал, не сводя глаз с захлопнувшейся двери, и его худая кошачья физиономия на глазах преисполнялась вселенской печали. Мазуру показалось, что он кое-что понял:

— Ерунда, зря ты всполошился…

— Недолго ты с ним знаком, — сказал Кацуба, ничуть не повеселев. — Все симптомчики налицо. Пивка на халяву ему было негде выпить… Посмотрел, в каком мы виде, и понял, что для первого инструктажа годимся. Или дальней дороги и казенного интереса, мон колонель.

— А я-то при чем? — пожал плечами Мазур, но сам же первым почувствовал, как фальшиво его изумление звучало. Пока он оставался в распоряжении Глаголева, следовало ожидать любых неожиданностей. Генерал из тех, кто обожает загружать работой всех окружающих — азбучная истина для хорошего командира независимо от звания, а Глаголев не из плохих…

— Не придуривайся, — сказал Кацуба. — Сам все понимаешь.

— Ага, — признался Мазур. — Вещует душа…

— За годы к начальству привыкаешь, как к любимой или там нелюбимой супруге, — менторским тоном сказал Кацуба. — Узнаёшь характерные присловья и наперед высчитываешь, каким грядущим ситуациям они соответствуют.

— Сам знаю, — оборвал Мазур.

— То-то. Если он опять припрется и заведет про то, как обожает в Москве проходить по улице генерала Глаголева, хотя они с тем Глаголевым даже не седьмая вода на киселе — дружище, марш вперед, труба зовет…

— Что-то я в прошлый раз за ним этой привычки не заметил, — признался Мазур. — Когда он нас закинул за Полярный круг.

— Тут есть нюансы и оттенки, — совершенно серьезно сказал Кацуба. — По большому счету, с высоты пережитого, нашу полярную эпопею можно назвать рядовой операцией. Не считать же чем-то по-настоящему серьезным любое дело, где нам могли оторвать голову? Нам с тобой ее каждый раз собирались отрывать… На любой прогулке. Но вот если он заведет про улицу имени однофамильца — верный признак, что работенка предстоит особо пакостная и заковыристая…

— Ладно, тебе виднее, — отмахнулся Мазур, отнюдь не радуясь новой информации о начальстве. — По пивку?

— По пивку…

То ли новоиспеченный подполковник и в самом деле мог накаркать, то ли наработанное чутье, шестое чувство людей его профессии, давало о себе знать — как бы там ни было, Мазур испытал прилив крайне редко приходившего ощущения. Словами его нельзя было определить (как ни изощрялся в свое время доктор Лымарь), а представляло оно нечто среднее между вялым любопытством и унылой тоской, дополнявшимися специфическим нытьем под ложечкой. Так бывает со многими, вот только у всех симптомчики сплошь и рядом разные, зато ошибки никто не делает. «Слепорожденный раб божий Павел прорицает иногда».

А вообще-то все началось в Африке, в то чертово лето, когда юаровцы решили устроить маленький блицкриг, и три их бронеколонны чуть ли не по идеальной прямой, «полетом ворона» двинулись на гидроузел Квеши. Две слегка приотстали, кое-где отвлекаясь на мелкие бои с тем, что именовалось армейскими заслонами, центральная вырвалась вперед километров на двадцать и перла к плотине столь целеустремленно, что никаких сомнений в планах их командиров не оставалось.

Чертовски прогрессивный президент, ветеринар по образованию, марксист по профессии и патологический любитель власти по натуре, неоднократно обцелованный лично Леонидом Ильичом, впал в стойкое состояние истерического ужаса. Он метался по враз обезлюдевшему дворцу, хватая за рукава советских советников и требуя вертолет к подъезду, ближайшие соратники уже начинали драпать на север, национальные гвардейцы потихоньку дезертировали, в столице разгоралась паника, замолчали радио и телевидение…

Меж гидростанцией и неотвратимо приближавшейся бронетехникой, на отрезке в сорок километров длиной, оказалась одна-единственная рота кубинской десантуры — с легким стрелковым и двумя шведскими базуками, названными в честь ихнего самого воинственного короля. Вообще-то они были неплохими ребятами, эти кубинцы, хотя их генерал, как потом оказалось, самолетами вывозил на родимый остров наркотики, необработанные алмазы и слоновьи бивни… Черт знает, как им это удалось, но рота продержалась полчаса против автоматических пушек, «Фоксов» — реактивных пакетов на шасси, и элитных черномазых коммандосов из «Черной мамбы». На тридцать второй минуте рация ожила, кто-то из барбудос, не тратя времени на представления по всей форме, сообщил, что с ними, собственно, кончено, а немногих уцелевших через пару минут намотают на гусеницы, после чего замолчал навсегда — рацию, судя по всему, накрыло прямым попаданием вместе с говорившим.

Декорации обозначились. Меж колонной и плотиной было не более двадцати километров саванны, где не осталось ничего, способного сойти за правительственные войска. На плотине семерка «морских дьяволов», взвод ополоумевших от ужаса президентских гвардейцев, которых от драпа удерживал исключительно наведенный на них Лымарем пулемет, да инженер-португалец, запойный фаталист, решивший досмотреть это кино до конца.

«Морские дьяволы» оказались за пару тысяч километров от ближайшего моря по простой и понятной причине: чья-то умная и циничная голова незадолго до вторжения сообразила, что в такой ситуации проще всего будет заминировать плотину, чтобы повторилась подлянка, лет четыреста назад устроенная испанцам свободолюбивыми голландцами. Спущенное на равнину водохранилище сорвало бы любой блицкриг — вполне возможно, экипажи вкупе с десантом и отсиделись бы на броне, но техника застряла бы намертво…

Плохо только, что юаровская разведка работала гораздо лучше президентской охранки, и ночью надежнейший вроде бы майор из местной охраны потрудился над связывавшими заряды проводами так, что нечего было и думать о подрыве с помощью классической машинки на безопасном расстоянии. Майора в последний момент изловили и сгоряча пристукнули, но это уже ничего не могло исправить, обрезки проводов в черной пластиковой оплетке плавали на поверхности воды, свернувшись кольцами, даже материться не было охоты — предстояло срочно искать выход из положения.

Морской Змей его, конечно, нашел — не зря впоследствии именно он стал контр-адмиралом, обогнав полдюжины других кандидатов. Наспех кое-что перемонтировав, можно было рвануть заряды с помощью подручного электродетонатора — вот только для этого кому-то одному предстояло спуститься под воду и вручную замкнуть цепь, при этом девяносто девять шансов из ста было за то, что возложивший на себя эту миссию боевой пловец уйти живым ни за что не успел бы. Разумеется, такие сантименты во внимание не принимались — тут собрались не дети, а приказ был недвусмысленным…

Короче, Морскому Змею предстояло ткнуть пальцем в кого-то одного из своей шестерки. Всего и делов. Они стояли на гребне плотины, над синим необозримым зеркалом спокойной воды, под столь же синим небом, запаянные в свои черные комбинезоны, как сосиски в целлофан, жара стояла африканская, понятно, счет времени шел на минуты.

Именно тогда это ощущение, это чувство ударило впервые. Возможно, кому-то это покажется странным, но Мазур не боялся — видимо, оттого, что был молод. Скорее было нечто вроде азарта, щекочущего нервы ожидания: на какой номер выпадет шарик? Не верилось, что все вокруг останется, а его не будет. Коли уж и теперь в такое плохо верится…

Азарт, правда, мешался с тупым унынием смертной минуты, но это уже вторичное. Молоды были, черти…

Самое смешное — никому не удалось стать павшим героем. В последний момент все обернулось, как в кино. Порой и в жизни оборачивается, как в кино, из-за холмов иногда и вылетает та сама голливудская кавалерия. На сей раз она приняла облик четырехмоторных самолетов, на которых прямехонько из Союза прибыла Ковенская воздушно-десантная дивизия. Прибыла, с ходу развернулась и раздолбала юаровцев, как бог черепаху, потеряв при этом половину личного состава, но в те годы такие детали никого не заботили, об этом рейде и теперь мало кто знает.

А чувство осталось — и теперь тупым неудобством обосновалось под ложечкой…

— Погляди-ка, — сказал Кацуба.

Мазур подошел к окну, встал рядом с подполковником. Погода стояла отличная, Шантарское море вдавалось здесь в глубь суши относительно узким языком, и вдали, на той стороне, можно было разглядеть крохотные домишки западной окраины Шантарска (который, кстати, был моложе Нью-Йорка всего на два годочка). Пейзажем можно и залюбоваться — если стоишь, держа руку на плече романтически настроенной к тебе женщины, — но Кацубу, конечно же, интересовал не пейзаж, а группка людей на причале, числом в полдюжины.

— Утром я его видел мельком, — сообщил Кацуба. — А теперь его, похоже, не спеша кормят «рашен экзотик», вон как полковник конечностями жестикулирует, будто это он сии места сотворил, пока Господь отдыхал…

Пятеро были прифранченными представителями бравой российской армии, пусть и со стиснутыми зубами, но все же несгибаемо, черт возьми, взиравшей в туманное грядущее. Шестой почти не отличался от остальных покроем и цветом формы, но, поскольку был негром, затеряться среди спутников никак не мог. Малиновый берет с разлапистой золотой эмблемой, на столь же малиновых погонах — скрещенные сабли, многоконечные звезды, пальмы…

— У тебя нет предчувствия, что нагрянул «покупатель»? — вдруг бухнул Кацуба в лоб. — Иногда именно так и начинается…

— Ох, не накаркай… — вяло откликнулся Мазур.

— Попробуем его прокачать? Как некогда развлекались Холмс с Ватсоном?

— Да ну…

— Скоротания времени для?

— Ну ладно, — сказал Мазур. — Вся эта мишура на погонах еще ни о чем не говорит, в свободной Африке и у капралов порой хватает на разных местах такой вот бижутерии…

— Ехидное замечание с места, — сказал Кацуба. — Сержант на эту базу не попал бы…

— Резонно, подполковник… Государственную принадлежность формы определить не могу. Что-то не встречалось раньше ничего похожего. А новопровозглашенных государств в последний месяц вроде бы не случалось. — Он задумался всерьез. — Какой-нибудь фронт освобождения, а? Они ж сплошь и рядом, едва вылупившись, начинают изобретать себе эполеты и прочие висюльки…

— Резонно, каперанг, — столь же серьезно кивнул Кацуба. — Вполне возможно, некий фронт освобождения Западной Чамбумамбы от Восточной Чамапиндузии… А вот откуда сей курьез? Острова Индийского океана? — Он с сомнением помотал головой. — Не тот расовый тип.

— Не Центральная Африка и уж ни в коем случае не Южная, — захваченный дурацкой игрой, сказал Мазур. — Северная Африка, вот что. Черный мусульманский пояс, возможно, Магриб…

— Он не чистокровный, — протянул Кацуба. — Помесь кого-то с кем-то. Скажем, фулу и араб, фулу и белый…

— Что не отбрасывает Магриб. Фулу, коси, наквана… А вот интересно, на каком языке с ним объяснялись?

— Не знаю, — сказал Кацуба. — Я стоял далековато, да и особист недвусмысленно кулак показывал — я ж был по утреннему похмельному времени небритый, да с охапкой пивка. Можно подумать, этот магрибский гость с маху распознает по этикеткам, что это пиво, а не, скажем, средство от мозолей… «Покупатель», а?

Мазур хмыкнул:

— Между прочим, если даже и «покупатель», это еще не значит, что речь идет о нас обоих. Если мы его правильно привязали к карте, в доброй половине тех стран нет не то что моря — речки, в которой можно плавать…

— Но ведь остается другая половина, — ухмыльнулся Кацуба. — И потом, друг мой, в «сухой» половине встречаются водохранилища, ирригационные сооружения и прочие объекты, где ты как раз найдешь массу возможностей для приложения сил…

Непонятный негр, окруженный сопровождающими, направился дальше по причалу и вскоре исчез из поля зрения. Причал вновь стал безлюдным, надоевшим.

— Давай допивать? — предложил Кацуба. — Завтра, чует мое сердце, в любом случае придется вернуться к пошлой трезвости… — Он вольготно растянулся на койке, отхлебнул пивка и сграбастал со стола свежие газеты. — Интересно, что в большом мире-то вообще делается? Шахтеры стучат касками, но снова не по головам своим начальникам, а по московской мостовой, придурки… Королева красоты… Бизнесмен вроде Мавроди… А что в Шантарске? — Он, ловко встряхнув в воздухе свеженьким номером «Шантарского скандалиста», развернул его. — Ого!

Слыхал про такую газету — «Московский комсомолец на брегах Шантары»? Нет? При всем моем к вам уважении, каперанг, не следите вы за культуркой… Так вот, позавчера почтенного редактора сего издания Сашеньку Смурнова собственная супруга застукала в собственном кабинете в момент прелюбодеяния с субъектом мужеска же пола, причем больше всего дамочку разъярило, что мсье Смурнов исполнял роль насквозь пассивную… Ай-яй-яй, а еще четвертая власть… Так, что там еще? Генералу Хрычковскому, главному шантарскому фискалу, оставшиеся неизвестными подчиненные в виде шутки подсунули на стол рапорт о том, что литератор Василий Кириллович Тредиаковский до сих пор, нарушив все сроки, не подал налоговую декларацию. Они-то думали — пошутили, а женераль, будучи, должно быть, с лютого перепою, наложил резолюцию: «В отношении В. К. Тредиаковского начать расследование», да еще начал потом выяснять, насколько шустро его приказ выполняется… Интересно, как они там из этой хохмы выпутаются? Так, а теперь вести с полей угнетенной медицины…

В дверь решительно постучали, и секундой позже она широко распахнулась. Вошел давешний негр во всем великолепии своих золоченых пальм-сабель-звезд на погонах, один, без сопровождающих лиц. Аккуратно притворил дверь за собой, не чинясь прошел к столу, сел и положил перед собой роскошный алый берет с загадочной эмблемой — на уголок стола, подальше от пивных бутылок.

Незваный гость, явно не подозревая о том, что он, согласно присловью, хуже татарина, обозревал обоих без тени неловкости. Блеснул ровными зубами, поклонился и протарахтел длиннющую фразу. Мазур понял, что это был французский, но смысла не разобрал — он мог с грехом пополам петь на французском песни, но разговорной мовою владел лишь на уровне, позволяющем через пень-колоду допросить пленного, потребовать еды-питья да поинтересоваться, нет ли поблизости солдат противника. Судя по лицу Кацубы, тот находился в аналогичном положении.

Негр произнес еще одну фразу — столь же длинную, столь же непонятную, таращась столь же весело, непринужденно.

— Заблудился, сердешный, — заключил Кацуба. — Дорогу в Африку решил поспрошать. Черт, как же они его упустили? Где гиды и экскурсоводы?

— Может, пива ему дать? — пожал плечами Мазур.

Негр помещался по другую сторону стола, сверкая зубами и цацками на погонах, по-прежнему не испытывая ни малейшей неуверенности.

— Самим мало, — сварливо отозвался Кацуба. — Ладно, налей.

Мазур откупорил бутылку, наполнил чистый стакан и протянул загадочному гостю, прокомментировав:

— Плиз, бир! Бир!

Негр, сияя зубами, поднес стакан ко рту — и высосал в три глотка, глядя с таким видом, словно ждал повторения.

— Еще хочет, — сказал Мазур чуть растерянно.

— Налей, — расщедрился Кацуба. — В крайнем случае, чего-нибудь раздобудем… Есть анекдот. Сидят на нарах зэки. «Хрипатый любит Мамбу!» — говорит один. Второй подхватывает: «Седой любит Мамбу!» Третий не отстает: «Горбатый любит Мамбу!» А в уголке, у параши, сидит грустный негр, держится за задницу и сквозь зубы шепчет: «А Мамбу вас ненавидит, белые твари!»

— Ты поделикатнее, — тихонько посоветовал Мазур. — Кто его там знает… Огребешь потом от генерала.

— А! — беззаботно отмахнулся Кацуба. — По роже видно, что он ни…

— А вот есть еще анекдот, — произнес негр на чистейшем русском языке и, словно бы не замечая остолбенения двух приятелей, невозмутимо продолжал: — Вызывает как-то генерал двух спецназовцев и дает поручение: мол, у министра обороны скоро юбилей, нужно ему смастрячить крокодильи сапоги. Ну, козырнули спецназовцы и отбыли в Африку. Возвращаются через месяц, когда их и в живых-то видеть не чаяли, оборванные, подтощавшие, разводят руками: «Облом, товарищ генерал, — мы там завалили шестьсот пятнадцать крокодилов, а сапог ни на одном не было…»

Пока звучал бородатый анекдот, оба успели кое-как вернуть прежнее самообладание.

— По пивку? — предложил негр, с исконно русской сноровкой отщелкивая пробки. Потом снял трубку местного телефона, накрутил две цифры и произнес: — Нормально, товарищ генерал, познакомились. По-моему, подходящие мужики, веселые, анекдоты травят — заслушаешься…

— Сюрпризы, — угрюмо сказал Кацуба.

— Логика, — отпарировал негр. — Где умный человек прячет лист, известно — в лесу. А где прячет лист коварный человек? Господа офицеры, в гербарии. Все будут думать, что он либо повернутый ботаник, либо вывозит листья коки под видом гербария. А меж тем этот листик сорван в окрестностях крайне интересного завода и предназначен для скрупулезных анализов — а ну-ка, что в него из почвы попало? Примерно такая логика. Если на секретную базу приехал черный в эполетах — в первую очередь сразу подумают, что речь идет об Африке или на худой конец Индийском океане…

Бесшумно вошел генерал Глаголев, сел на диван и, покачивая ногой в ослепительно начищенном сапоге, долго разглядывал всех троих с выражением строгого, но заботливого отца-командира. Потом сказал:

— Познакомились, я вижу? Нашего гостя зовут Франсуа. Как вы, скорее всего, догадываетесь, представляет он не знойную Африку и не экзотические острова, а смежную нашу, так сказать, контору, с каковой предстоит кооперироваться, поскольку все живем в одном царстве-государстве и должны дружить… — И тяжко вздохнул: — Знаете, что мне в столице особенно нравится? Шагать по улице генерала Глаголева. Ни с какого боку не родственники, а все равно в глубинах души возникает непонятное, однако ж определенно приятное ощущение… Одним словом, нужно вам собираться, орлы. Поскольку — дальняя дорога и казенный интерес. Предстоит малость поокаянствовать… Поскулить хотите перед дорожкой?

— Хотелось бы, — сказал Мазур, в силу своего положения менее Кацубы стесненный субординацией. — Далеко?

— Южная Америка, — лениво поднял палец Глаголев. — Догадываюсь с ходу: сейчас скажете, что испанским не владеете. Но в этом и нет необходимости. Кацуба у нас мастак…

— Операция, конечно, силовая? — спросил Мазур.

— Не обязательно, но вполне может обернуться и хорошей драчкой. Пятьдесят на пятьдесят…

— Есть более серьезные соображения, — сказал Мазур. — Не буду говорить за майора… подполковника, — поправился он торопливо, — но мне уже не тридцать. Укатали сивку в последние годы крутые горки.

— Интересно, — прищурился Глаголев. — Что, чувствуете себя старой развалиной?

— Нет, — сказал Мазур. — Но мне уже не тридцать и даже не сорок. Сорок шестой тикает. Для нашей работы это многовато.

— Примерно догадываюсь, — кивнул Глаголев. — Увы, никак не могу проникнуться сочувствием. Во-первых, приказ мне спустили с самых что ни на есть верхов, во-вторых, есть свои причины, по которым нужны именно вы, в-третьих же… Мужики, я никому не собираюсь льстить, тут другое… Конечно, хватает молодых волчат, которые не хуже вас смогут переломить ногой пальму и навскидку отстрелить москиту правое яйцо. Вот только молодые — из этого времени, а вы, голубчики, с ранешнего. Присутствующие здесь, все четверо, — кстати, герр Франсуа вам по боевому опыту и количеству скальпов на поясе мало чем уступает, — имели честь формироваться как личности в советскую эпоху. Когда мы были элитой. Когда мы были центурионами великой империи. Когда все соседи по планете нас боялись и страна не стояла раком со спущенными штанами. Какой бы там ни был застой, но все мы совершенно точно знали или по крайней мере всерьез предполагали, что однажды, чем черт не шутит, пройдем по Пикадилли или Елисейским полям с засученными рукавами, поливая от пуза веером. Нас неплохо к этому готовили, и мы прониклись. Вот этого осознания у молодых нет. Неоткуда взяться. А посему никакая молодость не служит преимуществом. Наконец, четвертое… Я вас предупреждаю честно: можете отказаться. Оба. В этом случае еще до заката вылетаете в отставку — боже упаси, не по дискредитации и прочему компромату, по выслуге лет, что у того, что у другого есть законные четверть века в рядах, можете даже по нынешнему обычаю получить на грудь пряжечку с римскими цифрами… Хотите оказаться на улице с военным пенсионом? Вы так не зыркайте, я не зверь, меня просто настропалили вести беседу именно в таком аспекте. Да, а при удаче можете просить луну с неба. Я не шучу. Ну, понятно, ни маршальских орлов, ни кресла министра обороны я в виду не имею — но согласно данным мне инструкциям могу обещать внеочередные звезды и крупные бляхи на ваши мужские перси…

— Интересно, — тихо сказал Кацуба. — А если я генерала захочу?

— Я бы сказал, что это в принципе возможно, — ничуть не громче, с жесткой серьезностью сказал Франсуа. — При удачном исходе дела.

В некотором смятении чувств Мазур подумал: да что же это нужно сделать, какие горы свернуть, какого дракона замочить, если в уплату тихим серьезным голосом подполковника обещают через звание кинуть в генералы?!

— Перефразируя поэтессу — и золотые эполеты, и золотые ордена… — протянул Франсуа. — Никто не шутит, мужики. Мы с генералом не коварные ловеласы, а вы не юные жопастые блондинки. Все всерьез. А на военном пенсионе нынче хреново, даже полковнику с подполковником. Ларьки охранять пойдете или там автостоянку…

Мазур прекрасно понимал, что этот негр отечественного розлива прав на все сто. Конечно, насчет ларька или стоянки он отвесил ради красного словца, и скудные накопления имеются, и квартира в Питере, в конце-то концов с его опытом и послужным списком можно неплохо пристроиться на гражданке, еще три года назад переманивали в «Златобанк». Тут другое: человеку, отдавшему армии столько лет, покидать ряды чертовски страшно, как ты перед самим собой ни прикидывайся. Цивилисты этого не поймут, но невыразимо жутко оказаться вне рядов…

— Коли попала собака в колесо… — вздохнул он.

— То пищи, но бежи, — подхватил не без облегчения Глаголев. — Поскольку Кацубу я знаю давно, то без труда трактую евонное угрюмое молчание как знак согласия. Поскулили? Давайте теперь делом заниматься.

— Куда? — мрачно поинтересовался Кацуба.

— Санта-Кроче, — сказал Глаголев.

— Не было печали… Каперангу все равно, а вот меня там кое-где кое-кто мертвым считает…

— Не ной, — поморщился Глаголев. — Во-первых, ты там не на местном телевидении выступал с популярнейшей шоу-программой, во-вторых, развлекался на юге. А сейчас предстоит работать в северных провинциях, конкретнее говоря, к северу от Уакалеры. Очень мало шансов наткнуться на знакомых.

— Ну, если севернее Уакалеры… — с видимым облегчением буркнул Кацуба. — Тогда, смотришь, и обойдется…

— А я тебе что говорю? — пожал плечами Глаголев. — И, главное, тебя особенно инструктировать не надо. Впрочем, и нашего каперанга нет нужды отдавать на пытки спецлекторам… Кирилл, вы вообще-то о республике Санта-Кроче что-нибудь знаете?

— Исключительно в военном аспекте, — сказал Мазур, взвешивая слова. — Сами знаете, как это бывает, — время от времени пробегаешь сводки и дополнения, но краем глаза. А вообще… Ну, экономика с уклоном в аграрный сектор, медные рудники, алмазы и опалы. Бывший диктатор, дон Астольфо Гресснер, — личность некогда известнейшая, местное прозвище Нумеро Уно[1], имел до тридцати процентов дохода с любой фирмы и фирмочки, вплоть до лавок и провинциальных бензоколонок. Шестнадцать лет назад наконец сбросили, через полгода изрешетили в Каракасе, считается, что это сделали посланцы возмущенного народа, но у нас всерьез подозревают янкесов — те не любят оставлять в живых свергнутых диктаторов, которым о них многое известно: взять хотя бы Трухильо, Ки, иранского шаха… Что еще? За эти шестнадцать лет произошла известная либерализация, диктаторов давненько не появлялось — хотя в джунглях, насколько я помню, болтаются очередные герильеро. В последние годы наладилось кое-какое военное сотрудничество, поставляем боевые вертолеты, легкое стрелковое и БМП… да, там есть немаленькая русская колония, потомки белоэмигрантов. Много бывших офицеров в тридцать четвертом участвовало в войне Санта-Кроче с соседями, сейчас потомки русских держат три четверти рыбодобывающего флота и перерабатывающих заводов. В советские времена об этом не упоминалось, но община сильная, даже при доне Астольфо действовало секретное предписание: липовых дел русским не шить, а привлекать только за реальные прегрешения. По меркам тех времен — царская милость…

— Ну вот, — удовлетворенно хмыкнул Глаголев. — Какие тут, к ляду, инструктажи? Вы и меня еще поучить сможете… Насколько помню, в Санта-Кроче вы не работали, но у соседей однажды отметились?

— Было дело, — с привычной осторожностью обронил Мазур.

— Не жеманничайте. У нас у всех есть соответствующий допуск, я имею в виду — «Пурга-четыре». Мне хочется, чтобы сеньор Франсуа послушал. Нужно, чтобы он послушал.

— Ничего особенного, право, — сказал Мазур. — Четырнадцать лет назад. Там была военно-воздушная база янки, и на нее однажды перегнали очень интересный разведывательный аэроплан, если нужна конкретика — «Джи-Эр-двенадцать». У наших давно текли слюнки касаемо кое-какой начинки… В общем, наземные подходы «беретки» держали неплохо, а про водные подступы как-то не подумали. Классическая ситуация — когда контрдиверсионные меры решают не комплексом, а вразнобой. Я точно не знаю, но создалось стойкое впечатление, что их главный особист был классический сухопутчик… Там есть каскад озер на прилегающей реке, нечто вроде Серпентайна в Гайд-парке, но, разумеется, в более величественных масштабах. Ну, ничего из ряда вон выходящего, стандарт. Мы прошли по этому каскаду всемером, вернулись, правда, вшестером, но тут поработали не «беретки», а кайманы. Сняли с «птички» все необходимое, потом немного нахулиганили на базе и ушли без всплесков. Говоря совсем честно, все свалили на герильеро — их там чуть ли не в каждой стране как собак нерезаных, и, как бы они ни оправдывались, никто не поверит. Правда, как мы потом узнали, их тамошний команданте вовсе не оправдывался, наоборот, орал на весь мир, что это он и устроил диверсию против прогнившего американского империализма, а ребята у него такие орлы, что имели любых янкесов в хвост и гриву…

Франсуа и генерал переглянулись.

— Совсем хорошо, — с неподдельной радостью оборонил негр отечественного розлива. — Практически именно это вам и предстоит сделать… я имею в виду, практически то же самое. Даже с некоторыми выгодными для вас отличиями. Четырнадцать лет назад вы нелегально ползли по дну. Сейчас отправитесь вполне даже легально, более того, с дипломатическими паспортами. С нашими дипломатическими паспортами, с российскими. В Латинской Америке к дипломатическим картонам отношение самое трепетное, уважительное, правда, не от высоких моральных качеств и не от особой цивилизованности — прагматики-с. Слишком часто там в иностранных посольствах прячутся экс-президенты, политики с генералами и прочий заметный народ. Дипломатический паспорт — это магический жезл.

Мазур и сам это знал, но прилагал героические усилия, чтобы не отвисла ненароком нижняя челюсть. Разведчик с диппаспортом — это рутина, классика, заезженная до пошлости уловка. Однако снабженный диппаспортом боевик, которому с большой долей вероятности предстоит прокручивать силовой вариант, — нечто по уникальности не уступающее снежному человеку или бриллианту величиной с кулак. По крайней мере, в этой стране. Такое случалось только при Иосифе Виссарионовиче, да и то в бурные тридцатые. Что они здесь играют, мать их так?

— Разумеется, аккредитованы вы не в Санта-Кроче, — невозмутимо продолжал Франсуа. — Немного подальше. Но там, где вы оба имеете честь быть аккредитованными, наше посольство из кожи вон вывернется, чтобы заверить весь мир в вашей полной дипломатической аутентичности. — Он осклабился. — Мужики, вы когда-нибудь работали в столь райских условиях? Да это же пляж, Капакабана…

— А конкретнее? — спросил Кацуба.

— Извольте. — Франсуа оглянулся на генерала.

Тот извлек из своей папочки нетолстую стопку листов большого формата. Сверху лежала географическая карта, что таилось под ней, пока неизвестно.

Глаголев покачал листки на весу, выжидательно глядя на двух новоявленных дипломатов. Оба торопливо стали освобождать стол от следов пивного банкета, сгружая бутылки на пол.

— Аккуратней, не брякайте, — осадил их Глаголев. — Отсюда, конечно, ни один посторонний звук сейчас не вылетит, но все равно, имейте почтение к благородному напитку. Полные налево, пустые направо, можете наоборот, дело ваше. Руки от воблы не рвитесь отмывать, все равно этот комплект бумаг через часок пойдет в печь… Хотя, конечно, вытереть руки стоит, у вас, надеюсь, носовые платки найдутся? Вот и отлично…

Убедившись, что чистота стола восстановлена, он тремя рядками разложил свои бумаги, словно сдавал огромные карты. Кивнул негру:

— Прошу. Излагайте.

«Спутниковые фотографии, — моментально отметил Мазур. — Явно результат не рутинно щелкнувшего на очередном витке фотоаппарата, а долгого наблюдения за определенным уголком планеты. Масса усилий вбухана, такое и в самом деле может идти только с самого верха… Что, кто-то в Санта-Кроче спер ядерный чемоданчик у Бориса Николаевича и поместил среди раритетов в своей коллекции, чтобы хвастаться перед соседями? Или там вундеркинды из Силиконовой долины монтируют машину времени?»

— Как видите, место действия очень напоминает то, где вы себя прекрасно проявили четырнадцать лет назад, — сказал Франсуа, проведя по снимку нерабочим концом авторучки. — Каскад озер на реке Ирупане. Нас интересует одно-единственное, вот это. У него индейское название, совершенно непроизносимое, вы потом потренируетесь выговаривать его вслух, сейчас не до пустяков… Слава богу, это не залив Маракайбо и не Великие озера. Площадь зеркала — каких-то девятнадцать квадратных километров. Дно твердое, без ила и карстовых каверн. Максимальная глубина — шестнадцать метров. Не особенно жуткое место для опытного аквалангиста, а?

— Не особенно, — осторожно поддакнул Мазур.

— У вас будет великолепный металлоискатель и прочая техника, какая только существует на свете и может понадобиться для такого дела. Задача довольно проста. Не так давно — точные даты значения не имеют — в озеро упал легкомоторный самолет, «Сессна». Находившиеся на борту погибли. У одного из трупов — всего их там трое или четверо — к запястью пристегнут не столь и большой металлический «дипломат». Вот фотография, в точности такой же. «Дипломат» заперт на цифровой замок. О содержимом вам знать совершенно необязательно, могу уточнить лишь, что там нет ни радиоактивных материалов, ни ядовитых веществ…

— Перебью, с вашего позволения, — сказал Кацуба. — Насколько я понимаю, каперангу предстоит этот «угол» достать при моей заботливой подстраховке, а потом оба должны доставить его в некое место?

— Именно.

— Ну, а если его вскроет полиция? Мало ли при каких обстоятельствах можно легонько потеснить дипломатическую неприкосновенность… С какими физиономиями нам тогда стоять?

Франсуа с минуту раздумывал, потом кивнул:

— Резонно… — И опять надолго задумался, явно подыскивая наиболее обтекаемые обороты. — Скажем так… Во-первых, находящиеся в «дипломате» материалы никоим образом не задевают интересов Санта-Кроче, поскольку не касаются данной республики вообще. Во-вторых, материалы зашифрованы так, что при беглом осмотре производят впечатление безобидных бумаг, относящихся ко вполне мирной стороне человеческой деятельности. Устраивает вас это скупое уточнение?

— Вполне, — поклонился Кацуба.

— Итак… Как вы совершенно правильно догадались, вам обоим предстоит добраться до Ирупаны, потом достичь озера. Каперанг Мазур ищет самолет и поднимает «дипломат» наверх, после чего вы тихонечко покидаете место действия и возвращаетесь в столицу. Кому передать добычу, узнаете позже. Вполне возможно, придется отдать чемоданчик где-то в промежуточном пункте. Точно еще не решено. Я с вами не пойду, но буду периодически появляться на маршруте. Как по-вашему, подполковник, смогу я сойти за кахо?

— За тамошнего мулата? Вполне.

— Примерно так мне и говорили… В общем, окончательная судьба «дипломата», вернее, окончательный пункт его передачи остается единственной деталью, которая пока четко не обозначена. Дело так обстоит не из недоработанности, а потому, что эта деталь с самого начала задумывалась «плавающей». Ну, вы оба не дети и прекрасно понимаете: порой выгоднее именно так и планировать. (Мазур с Кацубой кивнули понимающе.) Мало ли как могут обернуться события… Главное, помните одно: мы все здесь сидящие — да простит мне генерал — не стоим этого «дипломата»… Уяснили?

— Мы, как вы соблаговолили подметить, не дети, — с точно рассчитанным, минимально уместным в данной ситуации ехидством отозвался Мазур, мельком подумав матерное по адресу «смежников», — вражда тут была старая, изначальная, скорее всего, бравшая начало даже и не с советских времен…

— Я понимаю, — с легким поклоном заверил его Франсуа. — Но, уж простите, порой даже опытнейшим людям мнимая простота операции кажется реальной простотой. И чем тогда кончается? Вы ведь знаете печальные примеры? Прекрасно. Посему простите мне некоторую назойливость. Нервы у меня тоже не железные…

— Ладно… — проворчал Мазур. — Ну, а как насчет перечня опасностей?

— Если к вам и будет проявлять интерес местная контрразведка, то — вялый, рутинный. Повторяю, история с самолетом интересов Санта-Кроче никоим образом не затрагивает, о нем не знают вообще. Реальных, более плотских опасностей ровнехонько три. Во-первых, место действия. Это не экваториальные тропики, но все равно края не курортные: глухая провинция, почти не населенные места, кайманы, змеи, мошкара… Ну, оба вы прошли соответствующий курс выживания, оба бывали… один в той самой стране, другой — в стране по соседству, очень похожей по климату, ландшафтам, фауне и флоре. Не новички. Так что в нашем списке опасностей место действия как таковое стоит на третьем, последнем месте. Второе место, опасность номер два — живые индивидуумы, не имеющие отношения к силовым структурам. Иначе говоря, авантюристы и герильеро. Первых в тех местах не так уж много, но и не так уж мало — как выражались предки, в плепорцию. Ровно столько, чтобы относиться к ним всерьез. Не так далеко от Ирупаны — «дикие» разработки алмазов и опалов. Народ, мягко говоря, собирается специфический. Но с ними при определенном навыке можно либо договориться, либо задать жару. Герильеро — это уже серьезнее. Их в тех местах опять-таки не так уж и много, но все же забредают. С этими лучше не садиться за стол переговоров. «Капак Юпанки» — ярые леваки, это в старые времена они бы для вас закалывали реквизированных упитанных тельцов, а нынче полагают Россию ярким примером зловредного буржуазного перерождения, так что в данном случае российские диппаспорта только напортят. Я просматривал сводки — две недели назад герильеро обстреляли машину с нашими военными специалистами, причем точно знали, в кого палят. Двое убитых, третьего в лес уволокли живым, полиция его до сих пор не нашла… И, наконец, третье, а в списке опасностей — первое. — Он помолчал, потом выдохнул с неприкрытой досадой: — Очень хотелось бы ошибиться, но, боюсь, американцы знают о самолете.

— А он их интересует? — спросил Мазур.

— Невероятно. «Дипломат», конечно, а не самолет. Шевеление их агентуры в Санта-Кроче уже зафиксировано. Следующий ход легко предугадает даже лейтенант: небольшая группа опытных, высококвалифицированных специалистов, направленная к озеру. Пока что они этого не сделали, но согласно источникам, которые вам должны быть неинтересны, — ждем-с… Есть определенная вероятность, что вы с ними столкнетесь — либо с агентурой, либо со спецгруппой. Инструкции на сей счет просты: насчет обращения с тамошней агентурой янкесов мы еще поговорим после, а что касается спецгруппы, с каковой вы можете пересечься, инструкции просты: если есть возможность разойтись мирно и незаметно, расходитесь, если же нет… — Он помедлил, усмехнулся: — Запомните, что ваша задача — любой ценой добыть «дипломат» из самолета и вывезти в безопасное место, а вовсе не трястись над жизнью и здоровьем янки, которым вы даже не представлены… Я понятно излагаю?

— Чего уж там… — криво усмехнулся Кацуба.

— Главное, привезти «дипломат». Все остальное несущественно. Должен вас сразу предупредить: возможно, по ходу дела придется провести нечто вроде «калыма», в смысле «приработка на стороне». Быть может, такой надобности не будет, а может, и возникнет. Это тоже предстоит узнать на месте. Вот, в общих чертах, главные контуры. Вопросы?

— Группа — это только мы двое? — спросил Мазур.

— Именно. Я, как уже говорил, на маршруте появляюсь периодически.

— Кто старший?

Франсуа с генералом вновь переглянулись.

— Скажем так, — протянул Глаголев. — Командует группой капитан первого ранга Мазур — за исключением внештатных ситуаций в населенных пунктах, где подполковник Кацуба, как лицо с более разведывательным уклоном, имеет решающий голос в случае каких-либо коллизий, связанных опять-таки со шпионскими делами… Как по-вашему, достаточно отточенная формулировка?

Подумав, оба кивнули.

— У лица со специфическим уклоном есть то ли вопрос, то ли просто раздумья… — сказал Кацуба. — Хорошо, предположим, местные спецслужбы нас ни в чем не подозревают и под колпак с ходу не берут… Позвольте, а почему не берут? Два дипломата, к тому же аккредитованные не в Санта-Кроче, вдруг отправляются к черту на рога, в несусветную глушь… Даже у стажера тайной полиции тут же возникнет закономерный вопрос: а что они там потеряли? Решили накопать опалов, что ли? Занятие для дипломата странноватое… Искать следы экспедиции Фосетта? Но ее никто никогда не связывал с Санта-Кроче…

— Ну, насчет этого можете не беспокоиться, — с легкой улыбкой ответил Франсуа, практически не раздумывая. — Подполковник, вы же в свое время неплохо и долго поработали в Санта-Кроче, неужели забыли? Клад Бенитеса…

Мазур увидел на лице Кацубы неподдельную растерянность, даже конфуз. Подполковник, вильнув взглядом, вздохнул:

— Ну да, я и забыл с этой расслабухой…

— Все обставлено так, что никаких подозрений и не возникнет, — объяснил Мазуру Франсуа раньше, чем каперанг решил попросить уточнений. — Вернее, заподозрят, но в совершенно другом… Клад Бенитеса — старая история. Считается, что в восемьсот двадцать седьмом, когда шла борьба за независимость и повстанческая армия вот-вот должна была осадить столицу, полковник Бенитес, военный комендант оной, решил срочно спасать сокровища. Якобы он погрузил на парусный корабль городскую казну, все статуи и прочие украшения кафедрального собора, сделанные из золота и серебра, самоцветы гильдии ювелиров и черт те что еще. Потом корабль по существовавшей тогда сети проток вышел на Ирупану и добрался до интересующих нас озер. Дальше — масса версий и разночтений, но все они сводятся к примитивным легендам о кладах: затонувшее судно, погибшие, кроме одного-двух чудом спасшихся, свидетели, признание на смертном одре либо старая полуистлевшая карта в прадедушкином сундуке…

— А на самом деле? — спросил Мазур.

— На самом деле Бенитес не отправлял из столицы и ломаного гроша. Не было ни корабля, ни груза, ни клада. Достовернейше установлено.

За весьма приличную сумму Бенитес попросту сдал город повстанцам, благодаря чему окончил дни в комфорте и уюте — правда, был в Испании заочно приговорен к смертной казни, но это его не волновало… Никаких сокровищ нет, но объяснить это кладоискателям невозможно — самые первые стали пробираться на Ирупану лет сто тридцать назад, и до сих пор мало что изменилось, разве что аппаратуру теперь волокут на Ирупану современнейшую, о какой предки не могли и мечтать… В свое время россказням о кладе Бенитеса поддался сам дон Астольфо. Когда было точно установлено истинное положение дел, он решил подзаработать на пустышке. Еще четверть века назад вот этот район, — он показал авторучкой, — был объявлен государственным заповедником с красивым названием. Есть даже минимальный штат смотрителей — которым, однако, втихомолку велено не усердствовать. Вообще ничего не делать — так, раз в год объехать свой участок, деликатно не обращая внимания на господ кладоискателей. Вернее, не обращая внимания на тех, у кого есть лицензия. Попасть в заповедник законнейшим образом может любой, кто купил лицензию, весьма недешевую. С треском выдворяются исключительно те, кто рискнул сунуться без лицензии.

После свержения дона Астольфо, когда архивы попали к новому правительству, решено было не резать курочку, несущую золотые яйца. Вся система сохранилась в неприкосновенности. Вас заподозрят лишь в том, что вы — парочка очередных импортных дураков, попавшихся на удочку изготовителей поддельных карт и признаний на смертном одре. Будут хихикать вслед, но исключительно про себя…

— Ну, это меняет дело, — облегченно вздохнул Мазур. — И все же, есть лишняя головная боль. Кто-то из этих идиотов-кладоискателей может, мне кажется, случайно наткнуться на вашу «Сессну»…

— Вот это и есть одна из причин, заставляющих торопиться нас и, подозреваю, американцев, — сказал Франсуа. — «Дипломат» в этом случае тут же вскроют… и документы окажутся в озере, что для нас равнозначно провалу. Я даже не знаю, что хуже — если бумаги попадут к янки или если они размокнут в озере, выброшенные ничего не подозревающим дуралеем. Нужно спешить. Нельзя сказать, что кладоискатели там роятся, но пара-тройка что ни месяц отправляется вверх по Ирупане. Как отличить их, буде встретятся, от спецгруппы янки, определите на месте, не дети. Да, вот что, господин Мазур… У вас там может случиться и другая встреча, не в пример более приятная. Помните на «Федоре Достоевском» богатенькую сеньору Эстебанию Сальтильо, с которой у вас произошло столь романтическое приключение?

— Помню, — сказал Мазур, сделав лицо непроницаемым. — Да, ведь она из Санта-Кроче… Что, и она каким-то боком в игре?

— Никоим образом, — мотнул головой Франсуа. — Просто-напросто ее поместья не столь уж далеко от Ирупаны. Имейте это в виду — мало ли что, столь приятные знакомые могут оказаться нелишними. Особа богатая и в тех местах влиятельная, такие контакты надо беречь.

— Вот не ожидал, что когда-нибудь судьба вновь сведет… — сказал Мазур, откровенно говоря, и в самом деле вспомнивший взбалмошную сеньору не без приятности.

— Всякое в жизни бывает, — философски сказал Франсуа. — Кстати, ваше знакомство с этой милой особой стало еще одним аргументом в пользу того, чтобы послать именно вас. Как видите, стараюсь играть максимально честно и открыто.

— Играть честно — не велика штука… — проворчал Мазур. — Нечестно, впрочем, тоже. Вот унести ноги, да еще победителем — потруднее и посложнее.

— Вот и постарайтесь, — с обаятельной улыбкой произнес Франсуа. — Вы оба ухитрялись возвращаться всегда и отовсюду, а это позволяет говорить о тенденции. Тенденция, однако…

— Когда отправляемся? — с тихой обреченностью спросил Кацуба.

— Следовало бы — вчера, — сказал Глаголев. — А посему — сегодня ночью. Лететь вам долго, всевозможные детали и частности обкашляете в самолете. И попробуйте мне только вернуться без крокодильих сапог или вообще не вернуться…

Капитан Себастьян ди Рочи являл собою не просто образец бравого испанского идальго — пожалуй, именно так выглядела извечная мечта всех генералов об образцовом вояке. Капитан был высотой сантиметров примерно семьдесят, и хотя его, бронзового, кое-где покрывали темные пятна, следы беспощадного времени, выглядел он впечатляюще: в безукоризненной кирасе, столь же безукоризненном шлеме, пышных штанах буфами, сапогах без единой бронзовой морщинки. Опираясь левой на эфес картинно всаженного в землю меча, правую он простирал таким манером, словно за сотни лет до Петра Первого и придумал чеканную историческую фразу: «Здесь будет город заложен!»

Как узнал Мазур, капитан был личностью не просто реальной — исторической. Именно он более четырехсот лет назад первым из европейцев перевалил через Анды и добрался до этих мест, чтобы по приказу вице-короля основать город — будущий Санта-Кроче. Каковой приказ скрупулезно и выполнил.

Лениво разглядывая бронзового красавца и потягивая ледяное пиво, Мазур думал о том, что в действительности все обстояло, конечно же, иначе. Когда сюда добралась кучка упрямых кастильцев, сапоги у капитана наверняка превратились в лохмотья, как и штаны, и вряд ли он был безукоризненно выбрит, вряд ли усы были столь ухожены, как их поздняя бронзовая копия, а кирасу со шлемом, ручаться можно, волокли где-то позади индейцы-носильщики, если только капитан ее вообще не выкинул по дороге. И уж, конечно, добравшись до этих мест, бравый Себастьян не тратил время на мелодраматические жесты, а мечтал вслух если не о золоте, то уж о хорошем астурийском вине и сговорчивых особах противоположного пола, поскольку психология солдата, в отличие от военной техники, с веками совершенно не меняется…

А вообще мужик, конечно, был стоящий. Как все они, мать их за ногу, конкистадоры. Цели, конечно, были пошлейшими, средства — не вписывавшимися в декларации прав человека, но все равно этих двужильных ребят с руками оторвал бы любой нынешний спецназ…

Мазур допил пиво, и официант-чоло в белоснежном смокинге, возникнув над правым плечом предупредительной тенью, бесшумно наполнил высокий бокал, дневная жара уже спала, близился вечер, и они с Кацубой сидели на улице, под тентом, подобно дюжине соседей по ресторану созерцая площадь, по которой порой проходили такие существа женского пола, что захватывало дух.

Пока что происходящее как нельзя лучше напоминало те убогие шпионские романы, где настойчиво прокламируется, что жизнь шпиона состоит главным образом из белых смокингов, охлажденных напитков, шикарных ресторанов и роковых красоток.

Смокингов на них, правда, не было, но оба щеголяли в белых костюмах, сосали исключительно охлажденные напитки, ресторан при отеле «Трес Крусес» (что означало «Три креста») был не из дешевых, а каждая вторая красотка в невесомом платье, проплывавшая по площади то-ли-девочкой-то-ли-видением, с первого взгляда казалась роковой — не говоря уж о каждой первой красотке. И эта райская жизнь — сиеста, кейф, безделье — длилась вот уже четыре дня. Так что успели исчезнуть следы многочисленных прививок, хранивших от здешних прелестей вроде холеры, желтой лихорадки и вовсе уж экзотических хворей.

Не далее как вчера дошло и до красоток — не только роковых, но и, как выяснилось, сговорчивых, знавших курс доллара не хуже финансистов из Национального банка. Нужно было только знать, к которой подойти, чтобы не нарваться вместо очаровательной профессионалки на орду разъяренных мужей, отцов и братьев. Кацуба в этом разбирался — как он заявил Мазуру, подобные эскапады просто необходимы, иначе могут принять за парочку гомиков, которых здесь традиционно не любят. Убить не убьют, побить не побьют, но мысленно поставят клеймо, а это где-нибудь да помешает… По здешним понятиям, здоровый мужик, три дня спавший в одиночестве, — личность еще более подозрительная, нежели субъект в темных очках, украдкой фотографирующий фасад местного генерального штаба.

Они обосновались в старой части города. Отель стоял на овеянной дыханием веков площади, окруженной столь же старыми, колониальной архитектуры, домами, куда ни глянь — украшенные лепкой старинные фасады, каменное кружево на стенах, резные балконы, низкие уличные фонари. Все это сохранилось прекрасно, поскольку последний раз здесь всерьез воевали сто двадцать лет назад, когда индейские отряды прорвались в предместья столицы и напрочь выжгли несколько кварталов. Правда, это случилось как раз на противоположном конце города и больше не повторялось.

— А это что за индивидуум? — спросил Мазур, показывая на огромную бронзовую доску с завитушками, государственным гербом и массой прочих дизайнерских излишеств.

Центральное место в бронзовой композиции занимал барельеф длиннобородого субъекта преклонных лет, отдаленно смахивавшего на пожилого Энгельса, что было, конечно же, вздором, поскольку мемориальная доска выглядела довольно старой, а за простое упоминание об Энгельсе здесь еще двадцать лет назад можно было бесследно раствориться в воздухе…

— О! — сказал Кацуба, обрадованный случаю поболтать. — Светлая личность, доктор Кабрера.

— Эпидемию какую-нибудь поборол?

— Не совсем… Доктор юриспруденции. Ровно сто лет назад, когда скоропостижно скончался президент, сей достойный муж с «кольтом» в руке влетел на траурное заседание правительства, пальнул в потолок и торжественно объявил, что решил избрать новым президентом себя. Ну, во дворе стояли с полной выкладкой две драгунские роты, а посему правительство поспешило признать, что это гениальная идея. И просидел он на троне аж двадцать два года. Это, скажу тебе, был тип! — поведал Кацуба со столь гордым видом, будто сам выпестовал Кабреру и был духовным наставником. — Однажды в него пальнула залпом целая рота почетного караула из курсантов военной академии — и ни одна пуля в цель не попала, представляешь? То ли руки тряслись, то ли в самом деле ему, как болтали, колдун навесил амулетик. Был еще случай… Приходит к Кабрере один из министров и объявляет: мол, двенадцать человек, все министры, хотят вас убить, и я один из них, но не могу поднять руку на отца нации и спешу донести с перечислением фамилий… — Он сделал театральную паузу.

— И получил орденок? — предположил Мазур.

— Пулю в лоб он получил. Тут же. Но только не из черной неблагодарности, а оттого, что остальные, все одиннадцать, уже успели прийти и настучать… Мораль: лень наказуема. Ну а потом Кабрера ухитрился рассориться с американцами — то ли цену на бананы поднял, то ли прихлопнул кого-то не того. Короче, на этой самой площади, примерно вон там, где торчит мороженщик, по его «кадиллаку» и хлестанули из трех пулеметов. Так что и амулет не помог — быть может, оттого, что стрелки, подозревают, были приезжими… А в общем, бывали тут нумеро уно и почище. При Убико на улицах запрещалось собираться больше одного — не фыркай, я тебе подлинный указ цитирую. И ведь сидели по двадцать лет, черти, это тебе не Панама, где в сорок девятом за пять дней сменилось три президента, да и четвертый продержался недолго… Я тебе не надоел за три дня этими лекциями?

— Отнюдь, — сказал Мазур. — Все равно делать нечего. И нет уже никакого терпения, я не хуже тебя понимаю, что через пару недель начнется зима, то бишь сезон дождей, и в джунглях станет еще паскуднее… Что ж второй секретарь так копается?

— Ничего не поделаешь, — серьезно сказал Кацуба. — Будь ты хоть второй секретарь, хоть генеральный. Здешняя бюрократия, браток, такова, что наши чиновнички, знай они подробности, сдохли бы от черной зависти… Это еще дней на несколько. Подожди, скоро и нам придется в компании с секретарем болтаться по инстанциям — личное присутствие и все такое, узнаешь, почем фунт здешнего канцелярского лиха… А в целом нам все же повезло, что эта «птичка» гробанулась именно тут. Мы в «морской полосе», в климатической зоне, на которую влияет Атлантика. Окажись мы километров на двести южнее, узнал бы ты, что такое настоящая жара. Там, правда, джунглей нет, зато ландшафт не уступает лунному, воды днем с огнем не отыщешь, не говоря уж о годной в пищу живности… Вот, кстати, о живности. Есть в здешнем меню немало вкусных и насквозь экзотических яств. — Он положил руку на роскошную темно-бордовую папку с золотым тиснением. — Как насчет скарабеев со свининой и овощами? А еще — красноногие кузнечики, маринованные в лимонном соке с солью, жареные муравьи, клопы-вонючки по-мексикански…

— Не жди, блевать не начну, — ухмыльнулся Мазур. — Забываете, мон шер, что курсы мы проходили по одним методикам. Попадем в лес, я тебя и сам пауком-птицеедом угощу. Отрываешь пузо, остальное запекаешь, и, право, ничем не хуже краба.

— Ел я птицеедов, — рассеянно отозвался Кацуба. — Нет, в самом деле, скарабеи неплохи, я без всякой подначки… Вот только в такую жару даже их не хочется.

— Уж это точно, — поддакнул Мазур, глядя на историческую площадь. — Гляди, шатеночку недвусмысленно снимают. Разозленная родня не выскочит?

— Не-а, — присмотревшись, авторитетно заверил Кацуба. — Самая натуральная путанилья…

— Слушай, как же их определяют все-таки?

— Да как два пальца, — сказал Кацуба. — Присмотрись, видишь, у нее браслетик? Раз на нем ракушки — значит, путана. Неважно, золотые они там или медные, главное, ни одна приличная женщина в этом городе ничего напоминающего ракушку не нацепит. Мило и простенько, а?

— Тьфу ты, как просто…

Он с леностью истого аборигена столицы омочил губы в ледяном пиве и с философской грустью стал смотреть на видневшийся слева отрезок здешней достопримечательности, именуемой без затей — винодук.

Укрепленные на четырехметровых железных арках — а кое-где на столбах той же высоты, — северную окраину города пересекали толстенные трубы, тянулись вдоль автострады, над оживленными перекрестками, меж редких эвкалиптов, меж домов. Прохожие и проезжие это сооружение попросту не замечали, поскольку привыкли к нему с рождения, зато Мазур, как любой, наверное, русский человек, взирал на него почтительно.

По трубам текло вино — примерно полтора миллиона литров в сутки. Только что закончилась вендимия, ежегодный праздник сбора винограда, и в сотнях тысяч бочек искрилась живительная влага. Кацуба успел свозить Мазура на завод Бодега Бассо, где тот с еще более почтительным восхищением лицезрел своими глазами самую большую в мире деревянную винную бочку. Вмещала она ровнехонько четыреста тысяч литров.

И, что самое удивительное, отметил мысленно Мазур, никто никогда даже не попытался провертеть коловоротом в винодуке дырочку. Русскому человеку такое нерадение дико, отечественные Левши и Кулибины давно издырявили бы заветную трубу на всем ее протяжении…

За три дня он насмотрелся экзотики столько, что хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Винные погреба Хиоле с их ста пятьюдесятью миллионами литров, резервуар для вина, в котором однажды устроили банкет на пятьсот человек (и всем было просторно), музей серебра, старинный праздник пива и крови, более ста лет отмечавший окончание индейских войн, кафедральный собор, где хранился череп Диего Альмагро (вроде бы подлинный), Каса-де-монеда — старый монетный двор, где приводные валы чеканящих станков когда-то вращали закованные в кандалы рабы-индейцы… Впечатлений было столько, что они перестали волновать и удивлять, — еще и оттого, что над ними дамокловым мечом постоянно висело ожидание, а чертов Франсуа куда-то запропал, о чем, впрочем, честно предупредил заранее и наставлял в этом случае не дергаться, а спокойно ждать.

— Ну что, скарабеев со свининой решительно не хочешь? — поинтересовался Кацуба.

— Нет, — сказал Мазур, и понизил голос: — Ты мне лучше растолкуй как зам по контрразведке как обстоит дело с проявляемым к нам интересом, есть ли таковой и от кого исходит…

— Наконец-то, — сказал Кацуба. — Профессиональные рефлексы проснулись.

— Не видел смысла дергаться раньше времени, — хмуро пояснил Мазур. — Все это — твоя епархия, но пора бы и поинтересоваться…

— Резонно, — сказал Кацуба. — Пошли, пройдемся.

Он мимоходом подписал счет, подсунутый бесшумным чоло, оба вышли на брусчатку и, старательно держась теневой стороны, пересекли площадь, свернули на улицу Сан-Августин, где, в отличие от площади, было разрешено автомобильное движение.

— Оглянись, только аккуратнее, — сказал Кацуба. — Справа под тентом примостился сеньор, как полагается, в белом костюме, колу сосет…

— Видел, мы мимо него проходили. Хвост?

— Ну уж сразу и хвост… — усмехнулся Кацуба. — Просто человек на посту. Говоря казенным языком, официальный наблюдатель от тайной полиции в отеле. Штатный, как портье. Это, понятно, не ради нас — тут тебе и рутинное наблюдение за местами, где останавливаются иностранцы, и защита от ворья, и пригляд за площадью. Этот красавец каждый вечер нас с тобой вставляет в сводку, он всех вставляет. Данный мачо — круг первый, сиречь внимание охранки, не затрагивающее лично нас. Круг второй — наши персональные шпики. Я тебя три дня таскал по всему городу не только от безделья, как ты, должно быть, догадываешься… Хотел вычислить ребятишек из ДНГ. Депто де насьональ гуардиа. «Гуардиа» не в смысле «гвардия», а в значении «безопасность». Милое заведение. Правда, со времен безвременной кончины дона Астольфо они немного цивилизовались, это при нем молчунов убеждали с помощью электросварочных аппаратов, подвешивали под мышки и ме-едленно опускали в бассейн с молодыми акулками, а к женщинам еще и подпускали овчарок, обученных трахать и представительниц гомо сапиенс. Теперь нравы там мягче, кого-то за перегибы даже к стенке прислонили, но все равно — щуку съели, а зубы остались. С помощью газетной подшивки можно молчуна обработать так, что и акулы не надо. Впрочем, нам с тобой вульгарный мордобой не грозит, мы ж дипломаты… Так вот, весь первый день за нами таскалась целая бригада, по стилю — не просто «полисиа криминале», а, несомненно, ДНГ. Кадры у них весьма квалифицированные, отрабатывали по полной программе — с «конвейерной передачей», со «встречными»… На второй день активность резко упала — по времени это как раз совпадает с раскрытием цели нашего визита. Как только узнали, что мы, два идиота, целимся на клад Бенитеса, немного успокоились. Весь третий день и сегодня за нами таскаются одиночные топтуны — уже ясно, что орднунга для. Конечно, и эти меняются, сейчас от ресторана, за нами тащится совершенно новый… только, я тебя умоляю, не нужно завязывать и без того завязанные шнурки и пялиться в витрины…

— Понял, — хмуро сказал Мазур. — Не дите.

— Топает, орел… — прямо-таки с нежностью сказал Кацуба. — Знал бы ты, как приятно быть объектом разработки ДНГ, располагая дипломатической ксивой… Привыкли они к нам уже, могут себе позволить и взглядом на девочку отвлечься… Словом, с этой стороны — благолепие. Но! — Он еще более понизил голос. — Все эти четыре дня мы с тобой — в плотной и профессиональной «коробочке». Проще говоря, постоянно в кольце весьма толковых ребят и девочек, которые крутят двойную задачу: и не потерять нас из виду, и не дать себя засечь индивидуумам из ДНГ, каковые тоже не лопухи. Сомнений никаких. У вторых — не стиль ДНГ, вообще не местный стиль. Они прекрасно ориентируются в городе, они, в определенном смысле, здешние, но все же они — не отсюда…

— Конкуренты? — спросил Мазур.

— Очень похоже. Так что поздравляю — мы под колпаком. Я, конечно, пока не могу сказать, знают они твердо, что мы — это мы, или же просто вцепляются в каждого новоприбывшего перспективного русского, но жизненный опыт подсказывает, что склоняться лучше к первому варианту.

— А если так, что делать? — спросил Мазур. — Как ты верно подметил, тут — исключительно твоя епархия…

— Приказ прост — ждать инструкций, — вздохнул Кацуба. — Стоп, опять пошли интересные дела…

Улица была сплошь застроена добротными старинными домами, где смешались разнообразнейшие стили: ажурные металлические ворота, тонкие чеканные решетки, защищающие окна, резные деревянные балкончики, мавританские аркады… Слева, на стене из красного кирпича, белели огромные белые буквы: «PIR», определенно нанесенные с помощью баллончика с краской, и, похоже, совсем недавно — Мазур явственно рассмотрел, как ползут по кирпичам извилистые тонюсенькие ручейки.

И он моментально подметил, что прохожие — отнюдь не принадлежавшие к низшим классам — ведут себя странновато. Стена с надписью словно была ограждена невидимой полукруглой завесой, которую видели все, кроме Мазура — люди шли по дуге так, словно завеса реально существовала, на нее можно налететь и чувствительно расшибить лоб, огибали невидимое препятствие, причем исхитрялись делать это как бы непроизвольно, весьма даже непринужденно, будто испокон веков по этой стороне улицы все так и ходили…

— Ага, — сказал Кацуба негромко. — Можешь остановиться и глупо таращиться — мы ж с тобой нездешние, любопытно нам, тем более — должно быть насквозь непонятно…

— Герильеро?

— Не совсем. «Партидо Искуердиста Революсионарио» — Партия Левых Революционеров. Духовные братцы нынешних герильеро, но — сугубо городские. Нужно купить газету, похоже, герильеро откололи очередной номер, в этом случае пировцы моментально одушевляются и начинают пачкать стены с удвоенным усердием…

— Я так понимаю, они под запретом?

— Не то слово… Стоп. — Кацуба взял его под локоть и остановил метрах в десяти от надписи. — Везет тебе, я этих мальчиков своими глазами никогда и не видел, хотя наслышан…

Медленно подъехал довольно новый светло-синий «опель», отчего-то он был без номера. Одновременно распахнулись обе передние дверцы, вылезли два парня в бежевых просторных брюках и белых рубашках навыпуск (Мазур наметанным глазом определил, что у каждого на поясе нехилая кобура), в темных очках. Держась так, словно на улице, кроме них, не имелось ни единой живой души, они вразвалочку, неторопливо подошли к подтекающим белым буквам. Один достал из заднего кармана крохотные баллончики, кинул на них взгляд, два убрал, один оставил. Второй приложил к стене нечто напоминающее трафарет. Короткое шипенье, невесомое облачко бьющей из баллона под давлением краски — и белые буквы оказались словно бы перечеркнутыми черным рисунком: череп со скрещенными костями, большие литеры Е и М.

Прохожие шагали так, словно ни машины, ни двух молодых людей, крепких и опрятных, не существовало вообще. Один из «художников» отступил на шаг, критически обозрел дело своих рук, что-то со смешком бросил напарнику, оба направились к машине — и усмотрели Мазура с Кацубой. Тот, что шел впереди, выбросил руку в их сторону, щелкнул пальцами, что-то резко, неприязненно бросил по-испански.

— Скажи на любом языке, что не понимаешь, — быстрым шепотом подсказал Кацуба, кажется, ничуть не обеспокоившись.

Мазур, недолго думая, сказал по-русски:

— Ни хрена я не понимаю, кореш, что ты там лопочешь…

Эта фраза — вряд ли понятая незнакомцем — подействовала магически. Он остановился, пару секунд пытливо всматривался в лицо Мазура, наконец, уже вяло, сделал такой жест, словно хотел все же оставить последнее слово за собой, нечто вроде ленивого «Ладно, попадешься еще мне…». Засим оба, не торопясь, сели в машину, и она рванула с места под отчаянный визг покрышек, в три секунды исчезнув за поворотом.

— Эт-то что еще за тонтон-макуты? — спросил Мазур.

— Они и есть, — негромко просветил Кацуба. — «Ескадрон муерто». Тебе перевести?

— Не надо, — сказал Мазур. — Эскадрон смерти, кошке ясно…

— Ага. Спецотдел ДНГ по борьбе с терроризмом, нечто вроде корсиканских спецгрупп де Голля, когда он гонял оасовцев. — Кацуба ухмыльнулся. — Причем официально ничего подобного вовсе не существует в природе. Как неоднократно заявлялось с самых высоких трибун, в составе главного полицейского управления — не ДНГ, заметь хорошенько! — есть «Ескадрон моторизадо», нечто вроде группы быстрого реагирования, каковая борется с уличной уголовной преступностью. А все слухи о существовании некоего «эскадрона смерти» и его подчиненности государству — есть выдумка злонамеренных леваков и прочих партизан… Между тем реальное положение дел всем известно. У любого из этих лбов в кармане — бляха ДНГ с крылатой шпагой, только к ней еще добавлены буковки ЕМ… А в общем, я иногда думаю, что с леваками только так и следует бороться. Будь у нас в девяносто первом парочка таких эскадронов, еще неизвестно, как обернулись бы дела… Хола, мучачо![2]

Он жестом остановил парнишку, поспешавшего вдоль улицы с кипой ярких, в три краски, газет, кинул ему монетку, ловко выдернул из пачки верхний лист. Развернул с хрустким шелестом, вчитался и удовлетворенно хмыкнул:

— Ну да, конечно. Герильеро из «Капак Юпанки»… обстрелян полицейский участок в Барралоче… есть жертвы… гранаты… поисковые группы вылетели… Интересно, что эти «Юпанки» ни разу не пытались подорвать нефтепровод, по которому янкесы из «Петро» качают в порт здешнее черное золото…

— Хочешь сказать, они работают на…

— Не все и не всегда, — сказал Кацуба. — Попросту, согласно старому присловью, никто не знает, где кончается Беня и где начинается полиция. Любая экстремистская бражка, не мне тебя учить, профильтрована черт те кем — от агентов ДНГ до самых непонятных иностранцев. Вообще-то интересный народ. Боевики «Юпанки» на девять десятых — индейские метисы-чоло, а то и чистокровные индейцы, но вот головка — дело другое. Опять, как водится, дали снимки… Хороша, стерва?

— Да уж, — сказал Мазур, глянув на цветной снимок черноволосой красотки.

— Между прочим, чистокровнейшая праправнучка благородных кастильских идальго, — сказал Кацуба. — Виктория Барриос, дочка миллионера-судовладельца. В свое время закончила в Лиме Универсидад Майор де Сан Маркос — элитное заведение, здешний Оксфорд, старейший университет в Южной Америке, в пятьсот пятьдесят первом основан… Магистр философии. По данным ДНГ, в прошлом году самолично палила из базуки по загородному особняку родного папочки, который после этого публично обещал вздернуть блудную дочь на первом суку, мужик, надо сказать, такой, что обещание в случае чего выполнит. Вот они где, подлинные латиноамериканские страсти… Ага. Этот тоже не из метисов — чистокровный гачупино. Та же история, разве что папа не столь богат и учился отпрыск не в Перу, а в Париже. Начальник их ЧК. И третий, Пабло, опять-таки не пролетарий от сохи и не индеец. Вся головка. За каждого из этой троицы, кстати, назначена кругленькая сумма, а любому сотруднику ДНГ, кроме денег, еще и орден с мечами обещан. Ты присмотрись хорошенько, может, кто из этих фрондеров по дороге попадется, можно будет подкалымить…

— Шутишь?

— А черт его знает, — сказал Кацуба, сворачивая газету. — В конце концов, денежки законные плюс орден с мечами… А? Но каковы юные поросюки из элитных семей?

— Господи, это же не первый случай и даже не десятый, — сказал Мазур. — Тут тебе и Патти Херст, и дворянин Володя Ульянов, и Фидель…

— Сеньоры, какая встреча!

Перед ними стоял незаметно подошедший Франсуа — в столь же белоснежном костюме, насквозь респектабельный, с крупным бриллиантом в перстне и легкомысленной тросточкой под мышкой. Они с Кацубой тепло поздоровались по-здешнему (Мазур уже знал, что это называется abrazo): два друга, обнявшись, хлопают один другого по спине сначала правой, потом левой рукой.

Мазур неловко торчал рядом, совершенно не представляя, как ему с «третьим мушкетером» держаться, точнее, на каком языке говорить, — он не знал, в какой роли появился Франсуа на улицах столицы.

— Мой друг Влад! — воскликнул Франсуа на безукоризненном английском, кидаясь Мазуру на шею, и тот от растерянности покорно выполнил обряд abrazo. — Поистине, достаточно выйти на Сан-Августин и постоять там пять минут, чтобы без всяких хлопот, расспросов и поисков вновь обрести старых друзей! Кеведо был прав, когда посвятил этой улице поэму…

На них не обращали внимания — там и сям происходили столь же дружеские встречи с хлопаньем по спине, темпераментной жестикуляцией и сияющими улыбками, разве что разговор шел на испанском. Подступала вечерняя прохлада, и народ из числа благополучных массово выходил на променад.

— Пойдемте, — сказал Франсуа, беря их под руки и направляя обратно к площади Дель Соле — Сеньор Влад, сеньор Мигель, можете меня поздравить. Франция, наконец-то, оценила скромные заслуги вашего покорного слуги, назначив его здешним почетным консулом. — Он понизил голос: — Железные документы, господа, подлинные. Почти тот же иммунитет, что у вас…

«Это должно было влететь в немалую копеечку, — подумал Мазур, — подлинный картон французского почетного консула». Но он уже убедился, что неведомые дирижеры денег не считают, швыряясь ими даже почище, чем в беззаботные советские времена. Выданные им с Кацубой «суточные» и «подъемные», мягко говоря, заставили тихонечко обалдеть. Вообще-то и российские дипломаты могли носить в бумажниках столь толстые пачки, но при условии, что они происходят из семейки члена Политбюро…

— Как настроение, Мигель и Влад?

— Беззаботно-рабочее, — сказал Кацуба, а Мазур промолчал.

Им оставили именно эти имена — потому что, как поведал Глаголев, встреча с доньей Эстебанией отнюдь не исключена, а она могла накрепко запомнить, что загадочные русские офицеры с «Достоевского» звались Мигель и Влад. Отчества и фамилии, правда, были другими, но последних прежних донья и не знала, помнится. Ладно, это пустяки, но больше всего Мазура угнетало, что его согласно новому привилегированному аусвайсу сделали не кем-нибудь, а военно-морским атташе в крохотном государстве на одном из Карибских островов, причем Кацуба был опять-таки не мелкой рыбкой, а третьим секретарем одного из российских посольств на континенте.

Душа не просто протестовала против подобного титулования — обливалась горючими слезами. Всю сознательную (то есть боевую) жизнь, оказываясь за пределами Отечества, Мазур либо числился кем-нибудь вроде младшего переводчика при самом зачуханном инженере, либо словно бы не существовал вообще, появляясь на «игровом поле» неким призраком, лишенным и намека на национальную принадлежность. И вот, на пятом десятке — не просто дипломат, а еще и военный атташе. На груди словно бы вывеска, ощущаешь себя голым и прозрачным, как хороший хрусталь. Что там чувствует Кацуба — его дело, а вот Мазуру было тяжко, непривычно и уныло…

— Можете не рассказывать мне ваши печальные новости, — тихо произнес Франсуа. — Сам знаю, что вы в «коробочке». Мы тут тоже не сидели сложа руки. И, чтобы вы не мучились неизвестностью, спешу внести ясность: это именно те, на кого мы все думали. Ничего смертельно опасного здесь не вижу.

— Откуда же утечка? — спросил Мазур.

— Честно говоря, это не только не ваше дело — это и не мое дело, — ответил Франсуа. — Даже если завтра на далекой родине установят «крота» со всей непреложностью, чем это нам поможет? То-то. О нашей миссии знают — и не более того. Такой поворот событий заранее предусматривался, вы не забыли беседу в самолете?

— Вашими бы устами… — протянул Мазур.

— Глупости, — жизнерадостно осклабился Франсуа. — Как вы сами действовали бы на их месте? Ну-ка?

— Весьма вероятно, я и не пытался бы подсунуть членам их группы тарантулов за шиворот или отравить колбасой, — сказал Мазур. — Скорее уж я устроил бы засаду на месте, будь оно мне известно. И дождался бы, когда аквалангисты всплывут на поверхность с добычей… Так гораздо рациональнее.

— Вот видите. Почему же наши… оппоненты должны быть глупее нас? Место им известно. Логично ожидать именно таких действий, какие описали вы… — Он приостановился. — Дружище Влад, посидите пока здесь, а мы с Мигелем кое-что обсудим… — и он легонечко подтолкнул Кацубу ладонью к парадному крыльцу «Трес Крусес».

Мазур присел за столик, отчего-то выбрав тот самый, за которым сидел полчаса назад, начал уже к нему привыкать. Тут же беззвучно возник официант, разумеется, он неплохо владел английским, иначе и не попал бы в столь респектабельное заведение, — и Мазур без всяких лингвистических хлопот обрел пиво с местными жареными орешками. Краем глаза покосился на здешнего штатного топтуна — тот лениво цедил свою колу и Мазура словно бы не видел вовсе, а вот проходивших по площади сеньорит замечал мгновенно. На брусчатку уже легли длинные косые тени старинных зданий, укрыв заодно посвященную Кабрере мемориальную доску, и казалось…

Все мысли вдруг отлетели, Мазур ощутил нечто вроде солнечного удара. Проморгался, потряс головой. Казалось, он сходит с ума.

Лихорадочно прислушался к себе. Ничто вроде бы не изменилось, окружающий мир оставался прежним, исполненным вечерней беззаботной неги, — вот только каперанг Мазур, похоже, все-таки сошел с ума…

Потому что по площади, пересекая ее наискосок, легкой походкой — насквозь знакомой, летящей! — шла Ольга.

Ее не должно было здесь быть, ее вообще не было на этом свете, потому что год назад его молодая жена ушла туда, откуда не возвращаются. Она была мертва, похоронена в Шантарске, но сейчас, появившись вдруг на зыбкой границе между прохладной тенью и потускневшим дневным светом, покойная Ольга Мазур, Олечка Вяземская, знакомой походкой шагала по исторической брусчатке, легонько взвивался над коленями подол невесомого синего платья, постукивали каблучки…

Это ее золотые волосы рассыпались облачком по плечам. Это ее сине-зеленые глаза, ее походка, ее фигура, ее стать, и она, господи боже, живая…

Мазур задохнулся. Двое повес в белоснежных костюмах, которых Ольга миновала, не удостоив и взглядом, почти синхронно взмахнули руками, и каждый приложил левую ладонь ко лбу, а большой палец правой прижал к щеке. Мазур уже знал, что этим абсолютно приличным жестом истый кабальеро выражает свое неописуемое восхищение прелестью очаровательной сеньориты. Если они тоже ее видят, она живая… но что, если ему только кажется, что он их видит, а на самом деле… Нет, это же она, она, она!

Оттолкнув некстати оказавшегося рядом официанта, Мазур с маху вскочил, сделал несколько шагов на ватных ногах, так и заплетавшихся. Успел заметить удивленную физиономию штатного топтуна, успел услышать за спиной недоуменный, деликатный писк официанта, не осмелившегося беспокоить сеньора, но не сдержавшего удивления нежданной прытью гостя…

Он быстро шел, почти бежал на подгибавшихся ногах. Впереди, совсем близко, колыхалась копна золотистых волос, стучали каблучки, локти девушки слегка прижаты к бокам, а кисти рук отведены от талии — Ольгина манера! — и точеная фигурка до боли знакома, и знакома походка…

То ли он чересчур громко топал, то ли еще чем-то привлек внимание… Девушка чуть-чуть приостановилась, оглянулась через плечо — и Мазур вновь увидел Ольгино лицо, знакомо приподнятую в легком недоумении левую бровь, сине-зеленые глаза.

Замер как вкопанный, не зная что сказать и не понимая, что вообще говорить. Сердце колотилось, по спине бежали холодные струйки пота, он потерял себя, словно выдернули какой-то стержень, на котором все и держалось.

Девушка Ольга дернула плечом, чуть слышно хмыкнула и преспокойно направилась дальше. Мазур плелся следом, уже не чувствуя заходившегося в смертной тоске сердца.

Она свернула на авениду Сан-Августин. Мазур тащился следом, лишенный мыслей и чувств. Остановившимся взглядом смотрел, как она небрежно встряхивает черной коробочкой, извлеченной из сумочки — а Мазур и не замечал сумочки до этого мига! — как, на секунду мигнув огнями, коротко взмяукивает сигнализацией белый джип «Субару», как Ольга, бросив-таки на странного преследователя еще один недоуменный взгляд, садится за руль, как машина ловко вклинивается в поток на перпендикулярной улице, исчезает за углом…

Мазур стоял у самой кромки тротуара, глядя туда, где не было уже белого джипа. Он и сам не понимал, чего ждет, но не мог ни двинуться с места, ни собрать мысли хоть в какое-то подобие здравых раздумий. Такого с ним еще не случалось, видел однажды призрак убитой женщины — им и убитой, кстати, — но та встреча длилась какой-то миг, видение моментально растаяло, и с самого начала ясно было, что это не более чем видение. Зато теперь… Она была, и она была живая. Но в нашей реальности такого случиться ни за что не могло, мертвые не возвращаются.

Мазур вдруг поймал себя на том, что бормочет под нос:

— Если ты хотела вернуться, почему не пришла раньше?

И едва не заорал от переполнявшего его тоскливого ужаса.

По прошествии какого-то времени он обнаружил, что стоит одной ногой на проезжей части, другой на тротуаре, нелепо скособочившись, — тротуар был довольно высоко поднят над отведенным для самобеглых колясок пространством, а за локоть его поддерживает рослый полицейский в белой форме и блестящих коричневых ремнях, что-то растолковывает, мягко, но решительно оттесняя на тротуар.

Мазур подчинился, уже немного овладев собой, начиная соображать, что выглядел со стороны то ли вдрызг пьяным, то ли идиотом. Огляделся, с некоторым страхом ожидая новых галлюцинаций, но все вокруг оставалось привычным, и старые дома, и прохожие, и кучки скучающих франтов, и вездесущие продавцы лотерейных билетов (лотерею здесь обожали вечной и пламенной любовью, Мавроди в этой стране чувствовал бы себя пресловутой щукой в реке)…

К ним уже спешили Кацуба с Франсуа. Подполковник с ходу выпустил длинную тираду на испанском. Бравый страж закона отозвался вполне мирно, Кацуба тут же смягчил тон, оба перекинулись еще парой фраз, полицейский, все еще бережно поддерживая Мазура под локоть, дружелюбно осклабился ему:

— Си, сеньор… — И добавил, коверкая английский: — Я понимаю, проклятый горячий жара, мистер неподходящий, Россия много белый прохладный… твердый дождь, си?

И потерял к ним всякий интерес, величественно зашагал вдоль тротуара, на американский манер крутя длинную коричневую дубинку.

— У тебя что, в самом деле солнечный удар? — шепотом спросил Кацуба, проворно направляя Мазура под тент. — Только мы вышли, смотрю, ты чапаешь куда-то в пространство хитрым зигзагом…

— А ее ты видел? — спросил Мазур тихо, усаживаясь за прежний, обжитой столик.

— Кого?

— Ольгу. Она шла по площади…

— Какую еще Ольгу? — Кацуба смотрел непонимающе, с тревогой.

— Мою, — сказал Мазур, чувствуя во всем теле противную слабость, словно после тяжелейшего марш-броска. — Бывшую. Покойную. Она вдруг появилась…

Он заметил, как цепко глянул на него Франсуа, видимо, подробно изучивший Мазурову биографию. Казалось, негр в происшедшем сориентировался даже быстрее Кацубы, потому что, не проявляя ни малейшего удивления, протянул:

— Значит, видел покойную жену… — Щелкнул пальцами, не оборачиваясь: — Омбре, дуо граппа! И что она делала?

Официант поставил перед Мазуром большую рюмку с граппой — местной виноградной водкой, по убойному действию ничуть не уступавшей отечественным самогонам с карбидом. Мазур сделал добрый глоток прозрачной жидкости, обжигающим шариком прокатившейся по пищеводу. Выдохнул — тихо, глубоко. Сказал:

— Она шла по площади. Это она. Лицо, фигура, глаза, все движения…

— А ты, значит, двинул за ней…

— Не знаю, что на меня накатило…

— Бывает. И потом?

— Потом она села в белый «Субару», — сказал Мазур. — И уехала. На номере, по-моему, есть буква «Р», еще цифры помню… один, семь….

— Друг за другом стоят? Один и семь?

— Вроде бы.

— Под «Р» имеешь в виду латинскую «П» или латинскую «Р»?

— Латинскую «Р», — сказал Мазур.

Его спутники переглянулись.

— Жара, — сказал Кацуба. — Бывает. Больше ничего в окружающем не… выглядит странновато? От нормы не отклоняется?

— Да ладно тебе, — досадливо сказал Мазур, допив почти всю остававшуюся в бокале граппу. — Я не шизанулся… но я ее действительно видел, это она, как две капли воды…

— Не было хлопот у пирата, пока не взял он в подельники демократа… — хмыкнул Кацуба. — Дружище, почудилось тебе. Новая страна, масса новых впечатлений, нервы, пресыщение красотами, вечерние тени… Мозг достраивает увиденное хранящимися на запасных полочках впечатлениями, зрительными образами. Сам все понимаешь. И ориентируешься, несмотря ни на что, неплохо, с прежней хваткой: марку машины запомнил, кое-что из цифр и букв на номере…

— И все равно…

— Слушай, — мягко сказал Кацуба. — Ты ведь не допускаешь, что твоя Ольга каким-то чудом осталась жива и угодила в Санта-Кроче?

— Никоим образом, — не поднимая глаз от бокала, ответил Мазур. — Ее же при мне… Когда поезд добрался до Шантарска, она уже окоченела…

— Вот видишь, — столь же мягко продолжал подполковник. — А что касается призраков… Вопрос, конечно, спорный, могу честно признаться, что окончательного мнения на сей счет у меня и сегодня нет. Всякое бывает… Но во что я, безусловно, не верю, так это в призраков, разъезжающих за рулем «Субару». Уж эта-то деталь с прежней жизнью твоей супруги никак не совпадает, верно?

— Верно, — сказал Мазур. — Она вообще не умела водить машину…

— Вот… По Пласа Дель Соль и в самом деле беззаботно шагала какая-то красивая девчонка. Возможно, она чем-то и напоминала Ольгу. Возможно, была на нее очень похожа. Не вижу ничего удивительного, у множества людей есть очень похожие двойники, иногда это им становится известно, иногда — нет…

— Я понимаю… — тусклым голосом произнес Мазур.

— А раз понимаешь, отвечай честно: ты в норме или как? Старина, игры серьезные… Ты допей, допей…

Мазур выплеснул в рот остатки граппы, собрался, взял себя в кулак, прислушался к ощущениям и чувствам. Решительно сказал:

— Все в норме. Видимо, старею, нервишки…

И с радостью отметил, что спутники не стали переглядываться, — именно этого молниеносного обмена взглядами он опасался… Обошлось.

— Ладно, вопрос закрываем, — сказал Франсуа. — С одним условием — если вдруг, паче чаяния, ты что-нибудь этакое опять усмотришь или почувствуешь, скажи сразу.

— Есть, — сказал Мазур.

— Вот и прекрасно… — деловито бросил Франсуа. — Посиди минутку, окончательно приди в себя… и нужно работать. Кончилось райское житье. Сегодня, кровь из носу, нужно оторваться от хвостов — от конкурирующей фирмы, я имею в виду, местные меня не беспокоят — и встретиться с резидентом. А до этого нам предстоит поработать в роли гончих. Прямо здесь, и очень скоро. Видите ли, сеньор Влад, вокруг ваших гостиничных номеров началось подозрительное шевеление. В первую очередь — вокруг вашего. Не буду излагать соображения, коими руководствуюсь, это совершенно не ваша печаль, — но ловить на живца будем сегодня. Посыльный только что принес билеты в оперу. Сегодня дают жемчужину здешней классики, «Эль ихо десобидьенте», для дипломата посещение премьеры в опере — занятие привычное и входящее в круг обязанностей, я бы сказал. Мало кому придет в голову, что мы вдруг вернемся с полдороги на премьеру, где ожидается президент и весь бомонд… Ясно теперь, для чего у вас в багаже были смокинги?

Как давно известно сведущим людям, главная сложность случайных романчиков, платных или бесплатных, заключается в искусстве красиво разойтись утром. Мазуру в этом смысле повезло — у смышленой девчонки, умело и яростно пробивавшейся из грязи в князи, стиль был неплох. Наверняка отработан на неизвестном количестве предшественников, но это, в сущности, неважно. Умеренно-короткие ласки после пробуждения, легкий завтрак с кофе, непринужденная болтовня — все катилось по накатанной, так что Мазур почувствовал себя совершенно свободно.

В девять утра после деликатного стука в дверь объявился второй секретарь, мужчина представительный, холеный и в других обстоятельствах наверняка надменно державшийся бы со столь плебейскими гостями, зачем-то прикрытыми дипломатическим паспортом. Однако перед Мазуром с Кацубой он откровенно прогибался и, судя по некоторым наблюдениям, искренне — явно получил от кого-то неизвестного хорошую накачку. Дополнительный штрих в пользу серьезности операции.

— Подожди минутку, — сказала Мазуру Кончита, почти не обращая внимания на импозантного дипломата (быть может, искренне считала его чем-то вроде посольского шофера). — Сейчас уедет наш особо скрытный гость… Полюбоваться хочешь?

Мазур выглянул в окно. На обсаженной эвкалиптами аллее стоял белый «мерседес», и к нему живенько поспешал невидный субъект в сопровождении двух квадратных мальчиков, декорированных темными очками.

— Министр земледелия, — беззаботно пояснила Кончита. — Крайне нервный субъект, поскольку женат на состоянии супруги, а она однажды уже грозила разводом. Конечно, кресло у него весьма доходное, но по сравнению с деньгами сеньоры — й-ют![7] Вот и бережется… Ну, всего тебе наилучшего. — По-прежнему игнорируя третье лицо, она приподнялась на цыпочки и звонко чмокнула Мазура в щеку. — И чтобы призраки больше не навещали…

«С ума сойти, — грустно подсмеиваясь над собой, думал Мазур, спускаясь по витой лестнице следом за дипломатом. — Выхожу это я утречком из одного из самых шикарных борделей столицы, смотрю, а из соседней двери — сам министр земледелия… Поэма. Обычно воспоминания в сто раз прозаичнее…»

…И завертелось, закрутилось, с удовольствием бы сказал «понеслось», но все обстояло как раз наоборот — поползло… Теперь вместе со вторым секретарем по кругам здешнего бюрократического ада поплелись и они с Кацубой, и кругов этих было не семь, как в каноническом аду, а, пожалуй, семижды семь, не считая тупиков, ответвлений и ловушек.

Российские коллеги здешнего крапивного семени выли бы от зависти, узнав в точности, как здесь обставлено дело. Самые любимые присказки местных чиновничков — «Quien sabe?» и «маньяна» — «завтра». Мазур полагал сначала, что ржавые колеса и прочие приводные ремни начнут вертеться быстрее, если в ход пойдет то, что здесь именуется «мордида», а по-русски — «на лапу», однако Кацуба обескуражил, авторитетно разъяснив, что мордида помогла бы ликвидировать процентов двадцать пять волокиты, и не более того. Просто порядки таковы, и точка…

Однажды оказалось, что их дипломатические паспорта не только не помогают, а в парочке случаев даже мешают. Будь у них простые туристские визы, сэкономили бы часа три, убитых на визит в мунисипалидад — городскую управу. Мазур уже отчаялся хоть капельку понять здешний механизм, покорно таскался за спутниками по коридорам и кабинетам, механически повторяя то, что ему подсказывали, подписывая, что подсовывали, а в иных случаях, наоборот, протестуя и отказываясь по наущению Кацубы подписывать — однажды даже добросовестно орал на пожилую канцелярскую крысу, грозя жалобой лично президенту и дипломатическим скандалом (что на крысу особого впечатления не произвело, но таковы уж были правила игры — отчего-то именно в этом кабинете требовалось орать, пугая, что из-за этого вот субъекта Россия немедленно разорвет отношения с Санта-Кроче).

Из мунисипалидад отправились в министерство общественных работ, почему-то ведавшее еще и почтой, — дабы получить закорючку, позволяющую отправлять свою корреспонденцию на каких-то льготных условиях (они вовсе не собирались никому писать, но тем не менее закорючку получить были обязаны). Оттуда — в министерство здравоохранения, заверить дубликаты своих свидетельств о прививках.

Разрешение на временное обладание парой самозарядных винтовок, парой помповушек и парой револьверов выдали в полицейском управлении за четверть часа. Вот только потом пришлось подниматься на шесть этажей выше, чтобы все эти стволы зарегистрировать, — почему-то не там же, в полиции, а в департаменте общественной безопасности, подчинявшемся той же мунисипалидад, но разместившемся от нее за пять длиннейших кварталов. Мало того, оружие разрешалось содержать в готовом к стрельбе состоянии лишь за административными границами столицы. И посему они потащились еще за два километра, где в конторе, чье официальное титулование тут же вылетело у Мазура из головы, скобы, спусковые крючки, затворы ружей и барабаны револьверов опутали прочными шнурами, украсив каждый ствол двумя казенными печатями, а потом еще упаковали все по отдельности и свертки опять-таки запечатали, трижды объяснив согласно длиннейшей инструкции, что нарушение печатей в пределах столицы позволяет официально и автоматически причислить нарушителей к герильеро и прочим антиобщественным элементам.

И снова министерство общественных работ — получить разрешение на официальный наем при необходимости подданных Санта-Кроче в качестве подсобных рабочих экспедиции. Спуск двумя этажами ниже — получить свидетельство, гласящее, что господа дипломаты едут в глубинку не просто так, а как раз и являются научной экспедицией. Субъект, безусловно, не обладающий чувством юмора, долго растолковывал, что проводников, поваров и проституток они вправе нанимать без регистрации, а вот лодочникам, носильщикам и охотникам обязаны выдавать должным образом оформленные квитанции, иначе рискуют вступить в конфликт с налоговым управлением. Мазур, не удержавшись, поинтересовался, почему такие льготы для трех первых категорий. Субъект, ничуть не удивившись, объяснил, что льгот никаких нет, просто проводникам, поварам и проституткам обычно платят по твердой, известной фискальным органам таксе, а вот прочие требуют денежку по договоренности. И в доказательство предъявил длиннющий циркуляр, любезно предложив перевести вслух на английский, но Мазур отказался.

Управление железной дороги — еще одна закорючка, дающая некие льготы при путешествии поездом (должно быть, заключавшиеся в том, что их не станут выпихивать на полном ходу, как, не исключено, поступают с лицами, льгот не имеющими). Управление речного транспорта — то же самое (видимо, не имеющих льгот вполне могут выбросить за борт, привязав к ногам колосники).

Некстати оказалось, что в департаменте Чаулуке, который их поезд будет пересекать на протяжении километров пяти, только что из-за герильеро введено военное положение, и следует получить в военном министерстве еще одну закорючку. И они отправились бы туда, как три дурака, но другой чиновник, слышавший разговор, поправил коллегу: положение объявлено не военное, а осадное, значит, сеньорам нет нужды тащиться через полгорода в военное министерство, достаточно заглянуть в главный департамент общественной безопасности. Мазур едва не расцеловал этого симпатичнейшего человека, но побоялся, что могут неправильно понять.

Всезнающий Кацуба рассказал, что случаях в трех виной всему даже не бюрократия, а здешнее национальное своеобразие. Жители республики делились на гачупино (потомки испанцев), юропо (потомки выходцев из Европы), чоло (метисы с индейской кровью), кахо (метисы с негритянской кровью). Сие придавало порой бюрократическим игрищам особую запутанность — подполковник готов был поручиться, что их лишний раз гоняли по этажам министерства общественных работ только потому, что некий гачупино внутренне возмутился тем, что ему нечто смеет «предписывать» некий чоло. А избавивший их от лишней поездки в военное министерство альтруист и не альтруист вовсе — просто он, юропо, рад был при посторонних посадить в лужу кичливого гачупино, перепутавшего военное положение с осадным…

Но вот настал великий миг — они добрели до последнего бастиона коварного противника, скрывавшегося за невинным названием министерства природных ресурсов, коему подчинялся «заповедник». Мазур уже ничему не удивлялся и ничего не хотел — как автомат, шагал по коридору, держа под мышкой роскошную кожаную папку на молнии. В папке хранились подготовленные неизвестными спецами подробные материалы, неопровержимо свидетельствовавшие, что их хозяин, то есть Мазур, принадлежит к шизанувшемуся племени упертых фанатиков, свято верящих в летающие тарелки, контакты с высшим разумом посредством обычного пылесоса и лохнесское чудище. Правда, согласно папке, бзик у Мазура был несколько иной — он был убежден, что задолго до ледникового периода на территории Санта-Кроче существовала высокоразвитая цивилизация, следы каковой он и рассчитывал обнаружить на Ирупане.

Такого позора он еще не испытывал. При одной мысли, что придется излагать эту галиматью серьезному взрослому человеку, занимающему немаленький пост, бросало в краску. Но коли уж собака попала в колесо…

А защитник последнего бастиона пост занимал определенно немаленький, судя по обширной приемной с набором всевозможнейших канцелярских игрушек и невероятно холеной секретаршей, вряд ли умевшей обращаться и с десятой частью всего этого. Правда, их в приемной долго не мариновали. Едва услышав их имена, красотка хлопнула длиннющими ресницами, для порядка постучала пальчиком по клавишам какого-то никелированного ящичка и объявила:

— Дон Себастьяно Авила вас немедленно примет, сеньоры…

Да, это был дон! Лет шестидесяти, но прямой, как клинок шпаги, с благородной седой шевелюрой и черными усами а-ля Бисмарк, орденской ленточкой в петлице безукоризненного черного пиджака и властным взглядом, он не мог быть простым сеньором — исключительно доном…

Впрочем, прием был не ледяным, а довольно теплым, киска из приемной, умеренно колыша бедрами, принесла кофе и здешний коньяк. Мазур, ухитрившись ни разу не покраснеть и не сбиться, кратко изложил суть овладевшего им безумия и выразил надежду, что обнаружение следов могучей сгинувшей цивилизации принесет Санта-Кроче мировую известность, не говоря уж о невероятном подъеме туристской индустрии. Дон Себастьяно слушал все это с невозмутимостью истинного кабальеро, отнюдь не склонного сразу же хвататься за телефонную трубку и набирать номер ближайшей психушки только потому, что собеседник именует себя Наполеоном Бонапартом.

— Ну что же, дон Влад… — задумчиво сказал сановник, когда Мазур умолк, внутренне сгорая от стыда. — Мы давно уже стали демократическим открытым обществом, развивающим контакты самого разнообразного характера, в том числе и, гм… научные. Идея не нова, конечно, ярым приверженцем подобных взглядов, вернее, самым знаменитым на нашем континенте их приверженцем был полковник Фосетт, но он пропал без вести, побрекито[8], так и не отыскав своих затерянных городов… Конечно, места, куда вы направляетесь, гораздо более безопасны, нежели поглотившие Фосетта джунгли, к тому же на дворе двадцать первый век… Вам повезло. Еще лет двадцать назад в подобном предприятии могли усмотреть в угоду политической конъюнктуре в стране и в мире нечто ужасное и злонамеренное, вроде шпионажа… — Он тонко улыбнулся, недвусмысленно отделяя себя от авторов подобных версий. — Однако с тех пор многое изменилось, прежние порядки давно осуждены общественным мнением, невероятно глупо было бы подозревать нечто подобное — вы собираетесь в места, где единственными стратегическими объектами на добрых пару тысяч квадратных километров является парочка полицейских участков да заброшенный еще в сорок девятом военный аэродром… Иными словами, я полностью разделяю одно из британских установлений: джентльмен из общества имеет право на любое хобби, не нарушающее законов, гражданских свобод других и морали…

Он протянул руку к подставке, извлек роскошный «Паркер» и, секунду помедлив, поставил затейливую подпись на одном из казенных бланков — последний штрих, завершающий эпическое полотно под названием «Хождение по бюрократии». Промокнул ее не менее роскошным пресс-папье. Вежливо улыбнулся:

— Вот и все, ваши мытарства кончены…

— Благодарю вас, дон Себастьяно, — сказал Мазур искренне.

И замер в ожидании недвусмысленного разрешения покинуть кабинет.

— Я вижу, насколько обрадованы вы и дон Мигель, — мягко сказал Авила, и в сердце у Мазура моментально ворохнулась смутная тревога. — Увы… Мы покончили с мытарствами и формальностями. Однако, к моему величайшему сожалению, нам с вами предстоит нынче же обговорить парочку чисто организационных вопросов. К стыду нашему, вынужден открыто признать, что департаменты, в которые вы направляетесь, некоторым образом неблагополучны. Герильеро не ведут там активных операций, но спорадическое появление их групп отнюдь не исключено… Я понимаю, дон Влад, что вы готовы благородно снять с нас всякую ответственность за вашу жизнь и безопасность, вы горите идеей, подобно Фосетту… но, простите, независимо от ваших благородных побуждений я вынужден думать о скандале, который может вызвать любой, э-э, инцидент, связанный с вашими персонами. Вы — члены дипломатического корпуса, что, во-первых, не убережет вас от поползновений и происков безответственных субъектов вроде герильеро, во-вторых, любой инцидент не просто принесет неприятности кому-то из чиновников — ударит по престижу страны на международной арене. Как дипломат, вы не можете этого не понимать…

— Я понимаю, — кивнул Мазур, так и не сообразив, куда клонит старый лис.

— В таком случае вы легко простите встревоженному старику вполне уместную настойчивость… — Он слегка развел руками, глядя на Мазура взором невинного ребенка — светлым, чистым, искренним. — Тем более что инициатор вовсе не я, я был вынужден уступить нажиму смежных инстанций… Короче говоря, дон Влад, главное управление полиции предъявило мне форменный ультиматум. Они хотят, чтобы я отправил с вами какого-то сержанта полиции. По их уверениям, опытный и гибкий сотрудник, бывавший в диких лесах, в серьезных переделках… Разумеется, финансировать его участие в экспедиции вам не понадобится, управление оплатит все расходы… У вас нет возражений против этого их сержанта Лопеса?

Его незамутненный взор излучал радушие и доброту, а сильная ладонь лежала на только что подписанной бумаге. Так, словно в любую секунду была готова смять ее в комок. Все было ясно, как день. Или — или. «Ладно, — подумал Мазур, выругавшись про себя. — Как-нибудь управимся с этим Лопесом, не столь уж и велико препятствие…»

— Помилуйте, почему у меня должны быть возражения? — пожал он плечами со столь же искренним видом. — Мы у вас в гостях, мне понятно ваше беспокойство, участие этого вашего сержанта, я думаю, в чем-то даже облегчит работу…

— Полицейского сержанта, не нашего, — вежливо поправил дон Себастьяно. — Наше министерство не располагает собственными полицейскими либо военными, если не считать вооруженных сотрудников лесной охраны, но это совсем другое… Мы — насквозь мирная организация. Что, увы, не избавляет нас от… некоторых треволнений. Вот, не угодно ли посмотреть?

Он с молодой легкостью поднялся, подошел к стене. Там висело с полдюжины импозантно выглядевших бумаг в застекленных рамках — то ли типографская имитация старинного шрифта, то ли в самом деле написано вручную, тисненые золотые разводы, солидные печати. Видимо, дипломы, а может, и указы о награждениях — там же красуется рамочка с полудюжиной орденов.

Однако Авила снял самую невзрачную рамку, неизвестно как туда попавшую, — обычный лист писчей бумаги со смазанной эмблемой наверху — нечто вроде перекрещенных мачете и автомата и несколькими строчками от руки, несколько размашистых подписей, алая неразборчивая печать.

— Вот, не угодно ли полюбоваться? — Авила положил рамочку перед Мазуром. — Смертный приговор от имени «Капак Юпанки», по всей форме вынесенный вашему покорному слуге. Подписано сеньоритой Викторией Барриос и двумя ее, с позволения сказать, генералами.

Судя по лицу Кацубы, бегло прочитавшего документ, все так и обстояло. «Крепкий старик, — не без уважения подумал Мазур. — Его, конечно, должны после такого охранять, но это не снижает риска. Держит на стене, молоток…»

— Простите, но за что? — спросил он, и в самом деле недоумевая. — Ваше мирное министерство…

— История проста. Месяцев семь назад я получил от сих господ пространный ультиматум с требованием в сжатые сроки самым кардинальным образом реконструировать заповедник. Откровенно признаться, он существует более на бумаге. Господа из «Юпанки» требовали провести комплекс крупных мероприятий — природоохранные зоны, биосферные исследования, разветвленная сеть патрульных и так далее и тому подобное… Признаюсь, план довольно толковый, однако, во-первых, в ведении моего министерства — не более тридцати процентов затронутых вопросов, во-вторых, сумма, в которую должны вылиться расходы, немного превышает четыре годовых бюджета республики… Примерно так я и прокомментировал по телевидению данный ультиматум. Тогда получил это — отчего-то только я один. Я не считаю, что должен был оказаться в компании смертников, — просто отчаялся понять логику сеньориты Барриос и ее «капитано»… Теперь понимаете, почему о благополучном исходе вашей экспедиции думаем не только мы, но и полиция?

— Понимаю, — сказал Мазур. — Ситуация, в самом деле, щекотливая.

— Рад, что понимаете, — удовлетворенно кивнул Авила. — Надеюсь, вы теперь отнесетесь с пониманием и к инициативе министра внутренних дел? Он по своим каналам еще неделю назад… не знаю, как это называется на их полицейском жаргоне… кажется, «запустил». Да, примерно так. Он запустил в «Юпанки» информацию о том, что два русских дипломата выполняют рекогносцировку заповедника по просьбе своего правительства, которое намерено вложить некие средства в совместный с нашей республикой проект — реконструкцию заповедника. Надеется, что герильеро, узнав об этом, отнесутся к вам лояльно, применительно к нашим условиям — оставят в покое… Министр искренне хотел вам помочь, надеюсь, вы не в претензии?

— Ничуть, — сказал Мазур.

Их экспедиция обрастала ложными версиями, дезинформацией и прочими дымовыми завесами, как катящийся с горы снежный ком…

— Первоначально он вообще собирался отправить с вами взвод полицейских, — обрадовал Мазура дон Себастьяно. — Но потом все еще раз изучили ситуацию, провели расширенное совещание, пришли к выводу, что реальная опасность не столь уж и велика, можно обойтись одним сержантом…

— Разумно, — сказал Мазур. — Взвод — это чересчур…

Хороши бы они были в сопровождении взвода! Предположим, и со взводом разделались бы, возникни такая нужда, но как потом объяснить бесследное исчезновение своего почетного эскорта? Разве что нелегально уходить через границу, благо границы, собственно, в дебрях практически нет…

Он послал собеседнику вопросительный взгляд, словно бы мельком зацепивший и подписанную бумагу.

— И еще одна, на сей раз действительно последняя деталь… — сокрушенно развел руками старый лис. — Мне неприятно говорить, но я вынужден отяготить экспедицию и четвертым членом. О, не пугайтесь, это действительно последнее условие! Кроме того… Быть может, это вас и не отяготит вовсе? Коли уж речь идет об очаровательной сеньорите, безусловно, служащей неким противовесом полицейскому Лопесу…

— Женщина? — удивился Мазур не на шутку. — В джунгли?

Ну, это, строго говоря, не джунгли, — с видом решительным и непреклонным поправил Авила. — Скорее уж сертаны, гораздо более близкие к европейским лесам, нежели к буйной сельве… Кроме того, вас ведь отнюдь не ждут странствия по лесам, верно? Не столь уж сложный маршрут: поездом до Часки, потом пароходом по Ирупане, в Чукумано, согласно заявленной вами диспозиции, вы получаете снаряжение, нанимаете катер и вновь плывете по Ирупане, к озерам. Места малонаселенные, но вы везде будете путешествовать в относительно цивилизованных условиях. Сеньорита, о которой идет речь — несмотря на молодость, ценный сотрудник министерства, биолог, училась в Великобритании. У ее родителей — несколько асиенд на северо-востоке, так что это, заверяю вас, отнюдь не хрупкая барышня, скорее сорвиголова, еще в детстве скакавшая на неоседланных конях и научившаяся стрелять из револьвера. Знаете ли, асиендадо с северо-восточных равнин своих детей по традиции воспитывают отнюдь не хлюпиками, не делая различий между полами. Это даже нашло отражение в нашей классической литературе. Вам не доводилось читать «Всадницу под бледной луной»?

— Нет, не выпало случая, — сказал Мазур с выдержкой истого дипломата.

— Жаль. Я вам непременно подарю английское издание, — сказал дон Себастьяно. — Скажу вам доверительно: я ни за что не стал бы настаивать на участии сеньориты Карреас, будь ваша экспедиция по-настоящему опасна. Она — внучка моего старого друга, у меня есть земли по соседству с одним из его поместий, нас многое связывает. Что делать, времена меняются. В пору моей юности работающая девушка из общества у нас в стране была вещью диковинной, простите за такое определение. Однако все стало другим, и нравы, и люди… Между прочим, дон Влад, она русская на три четверти, вы сможете общаться на родном языке. Ее прадедушка — из тех, что проиграли вашу гражданскую войну. К нам приехало много таких офицеров. Когда в тридцать четвертом началась война с чочо[9], многие пошли в армию и воевали так хорошо, что у нас до сих пор некоторые удивляются, как эти люди могли проиграть войну у себя на родине. Прадедушка сеньориты Карреас командовал полком на Гран-Чуко, после нашей победы был принят в обществе, стал асиендадо, в доме его сына бывал даже дон Астольфо, о котором как-то не принято вспоминать, но мне, старику, поздно менять привычки… Я, можно выразиться так, не навязываю вам сеньориту Карреас, я вам ее доверяю…

— Но каковы будут ее функции? — спросил Мазур.

— Понимаете ли, дон Влад… Возможно, ее присутствие и не столь уж необходимо, но все зависит от точки зрения… Вы у нас недавно и вряд ли разбираетесь в политических хитросплетениях. Как и везде, у нас существуют партии, парламентские интриги, определенное соперничество между разными фракциями, промышленными группами, высокопоставленными деятелями… разумеется, я веду речь о вполне цивилизованных методах и ситуациях, свойственных любой стране. Вам это может показаться странным, но столь невинная экспедиция, как ваша, при определенных условиях может оказаться объектом пристального внимания самых разных министерств и политических сил, а следовательно, даже ваше путешествие само по себе найдет отражение в столичной политической жизни. О, вас самих это не затронет ничуть, но вокруг экспедиции будут кипеть страсти… Информация — краеугольный камень политической жизни, вам, как дипломату, пусть и военному, это должно быть понятно…

Мазур подумал: наконец что-то стало понятным. Идут некие игры, в суть которых нет нужды вникать. Главное понятно — сей обаятельный старый лис хочет иметь возле заезжих путешественников свои глаза и уши. Знаем мы этих внучек старых друзей. В конце-то концов, если быть циничным, девушка из общества и пожилой, но крепкий сеньор из общества вполне могут оказаться в одной постельке — времена и точно меняются, прогресс наступает по всем направлениям. Итак, глаза и уши. Ладно, пусть голова болит у Кацубы, на то он и зам по контрразведке… Как-нибудь перебедуем и сеньориту из общества, приставленную шпионить для своего хитромудрого шефа…

— Не могу вам отказать, — сказал Мазур. — Разумеется, если вы уверены, что экспедиция безопасна…

— Уверен. — Он взглянул на часы. — В таком случае, имею честь пригласить вас на обед к сеньорите Карреас.

— А это удобно? — спросил Мазур искренне.

— Безусловно, — заверил дон Себастьяно. — Мое положение старинного друга семьи дает право ввести вас в дом. Вы как-никак дипломаты, люди из общества. Сеньорита — вполне эмансипированная особа — хвала Пресвятой Деве, при этом нисколько не поддавшаяся этому ужасному феминизму, распространяющемуся из Эстадос Юнидос[10]. И уж, безусловно, она будет рада встрече с соотечественниками. Разумеется, наши русские — в первую очередь коронадо[11], но многие сохраняют интерес к далекой прародине, как мы, гачупино, к Испании… Пойдемте?

Когда они спустились в обширный патио, Мазур ожидал, что к ним подъедет роскошный лимузин, но вместо этого появился синий японский микроавтобусик. Понятно, с какой бы бравадой ни относился старый лис к смертному приговору от «Юпанки», кое-какие меры предосторожности принимал… Ага, так и есть — следом за ними со двора министерства выехала неброская белая «лянча» с четырьмя пассажирами. Стекла приспущены до половины явно для того, чтобы сподручнее было моментально полоснуть автоматной очередью, здешние секьюрити обожают многозарядные пистолеты и короткие автоматы…

Дон Себастьяно, развернув к ним вращающееся сиденье, с радушием гостеприимного хозяина показывал по сторонам:

— Плаза де армас — Площадь Оружия. Когда-то, до прихода испанцев, здесь было священное место индейцев — главная площадь «города богов». Вон та стена — единственное, что осталось от храма Солнца, украшенного немыслимым количеством золота. Рядом некогда стоял храм Луны, там все убранство было из серебра… Один из самых старых кварталов. Улица Нуэво — Яйцо, здесь еще во времена Писарро курица снесла невиданно огромное яйцо… Сиете пекадос — Семь Грехов. Городские хроники свидетельствуют, что некогда здесь жили семь веселых красавиц… увы, не вполне благонравных, как это случается с красавицами сплошь и рядом… Фальтрикуера дель диабло — улица Карман Дьявола. Некий беспутный идальго, оказавшись на смертном одре, наотрез отказался исповедаться и причаститься, к горю священников. И тут ввалилась компания столь же беспутных друзей умирающего. Они решили последний раз выпить с другом, но после осушенного стакана вина умирающий не только причастился, исповедался, но и завещал монастырю все свое состояние. Неисповедимы пути Господни, порой и стакан вина может сыграть неожиданную роль…

— А почему — Карман Дьявола? — спросил Мазур.

— Потому что один из монахов, уходя, воскликнул: «Мы его вытащили из кармана дьявола!» Президентский дворец. Друзья мои, обратите внимание на тот уличный фонарь. На нем в сорок шестом году был повешен президент Вильяроэль — что его, уточню, уже не особенно удручало, поскольку перед повешением он был выброшен возмущенными жителями столицы из окна четвертого этажа — к сожалению, не установлено доподлинно, которое это окно, есть четыре версии…

Оказалось, загадочная сеньорита Карреас, русская на три четверти, живет совсем неподалеку от «Трес Крусес» — Мазур уже узнавал окрестности отеля. Снаружи старинный дом выглядел не особенно презентабельно, но подъезд оказался снабжен современнейшим домофоном. После коротких переговоров Авилы с кем-то, отвечавшим по-испански довольно неприятным женским голосом, дверь распахнулась, и они оказались на вполне современной лестнице, мраморной, покрытой ковром с индейскими узорами, украшенной стеклянными вазочками со свежими цветами. Только для того, чтобы поддерживать здесь марафет, денежки требовались немалые — это понял даже Мазур. Ага, и кондиционер наличествует, положительно, старик не врал насчет социального статуса сеньориты — если только сам не оплачивает эту роскошь.

Дверь открыла горничная в классическом наряде: черное платье, белая кружевная наколка, белый передничек — судя по лицу, чоло, лет тридцать и довольно симпатичная, вот только голос неприятный, хоть и почтительный. Конечно, именно она и отвечала по домофону.

— Сеньорита вскоре вернется, — сказал, выслушав ее, Авила и, ничуть не смущенный отсутствием хозяйки, уверенно прошел в холл, на ходу передав горничной шляпу. — Прошу вас, господа.

В голове у Мазура крутился отрывок из какого-то старого учебника по этикету: «Джентльмен сначала передает прислуге трость, потом цилиндр, и только после этого снимает перчатки». А может, наоборот, цилиндр предшествует трости. Слава богу, у него не было ни трости, ни перчаток. Насколько мог непринужденнее, подал шляпу метиске и двинулся вслед за стариком.

Решительно, версию о секретарше-содержаночке следовало вы отбросить. Хотя Мазур и не был искушен в светской жизни, но чутьем понимал, что эта огромная квартира с высоченными потолками и великолепной старинной мебелью, перемежавшейся с более современными достижениями цивилизации, гораздо больше походит не на съемное любовное гнездышко, а на фамильную резиденцию.

В комнате, куда их провел Авила, Мазур надолго прикипел к коллекции старинного оружия, занимавшей всю стену. Там было не меньше дюжины морских офицерских шпаг времен Боливара, кирасирские палаши восемнадцатого века, парочка алебард, мечи времен конкисты… да чего там только не было.

— Давнее увлечение сеньориты, — пояснил Авила. — Опять-таки современные веяния, но, по крайней мере, гораздо более безобидные нежели экстравагантности внучки одного моего старого друга… не буду называть имен. Эта юная особа поместила в своих покоях три своих портрета в обнаженном виде и мраморную статую в том же стиле, а шокированным родственникам заявила, что всего лишь подражала Полине Бонапарт…

— Ты сюда посмотри, — тихонько сказал Кацуба.

С огромной фотографии на Мазура снисходительно-устало взирал дон Астольфо, полуприкрыв глаза тяжелыми веками. Кацуба полушепотом перевел дарственную надпись:

— Милому бутону с приказанием непременно превратиться в очаровательную розу.

— Надпись сделана за полгода до… известных событий, — охотно пояснил дон Себастьян. — Астольфо ее назвал тогда una guapa bonita — славной девчушкой. Ей было девять… и знаете, что она у него спросила? «Почему вы не станете королем?» Присутствующие обмерли — ну, вы понимаете, можно было решить, что ребенок простодушно повторяет домашние сплетни взрослых, но Астольфо был на высоте, он ответил, что королем может стать не раньше, чем отыщет королеву, а потому будет ждать, когда она вырастет. Наша сорвиголова, не моргнув глазом, со всей детской серьезностью заявила, что ловит его на слове. Увы, судьба рассудила иначе. Я понимаю, у вас может быть свое, давно сформировавшееся мнение, но Астольфо был гораздо более сложной и неоднозначной фигурой, нежели его растиражированный безответственными журналистами за рубежом образ тупого диктатора…

«А ведь ты при нем, ручаться можно, кресло занимал солидное, — подумал Мазур. — Ладно, мы сами до сих пор не разобрались умно и беспристрастно с Иосифом Виссарионовичем и визирем его Лаврентием, там тоже сложнее все, неоднозначнее, чем сейчас скулят верхогляды…»

Вошла горничная, принесла холодный чай со стебельками мяты.

— Прошу вас. — Авила совершенно хозяйским жестом указал Кацубе на кожаное кресло, а Мазура тронул за рукав: — Не уделите ли мне минутку?

Они вышли на просторный балкон, где царила прохлада и на широком парапете, поддерживаемом фигурными каменными столбиками, загадочно ворковала парочка голубей.

— Я хотел бы, дон Влад, передать вам еще один документ, — раскрыл Авила тоненькую пластиковую папочку.

Мазур чуть растерянно уставился на загадочный документ — тот был напечатан по-испански. Слева — государственный герб, справа — еще один герб, незнакомый и непонятный, между ними — тисненые золотые завитушки. Размашистые подписи, какие-то печати внизу…

— Это называется «сальвокондукто», — мягко пояснил Авила. — Такое рекомендательное письмо в нашей стране означает многое — повышенное внимание к вам со стороны местных властей, особая забота, содействие… Многие перед вами будут становиться навытяжку.

— Спасибо… — чуточку недоуменно сказал Мазур, пытаясь понять, где тут зарыта собака.

Старый лис моментально внес ясность:

— Мне невыносимо стыдно за торгашеские нотки, которые я вынужден внести в нашу беседу, но, увы, государственный чиновник порой обречен говорить бестактности… Сеньор Влад, я прекрасно понимаю: язык дан дипломатам, чтобы скрывать свои мысли. Вы к тому же еще и военный… Отдаю должное изобретательности неизвестных мне людей — ваша затея с поиском «працивилизации» недурна. Очень многие до сих пор в нее верят. (Мазур мгновенно подобрался.) Но ваш покорный слуга уже сорок три года на государственной службе, кроме того, у нас хорошая разведка… Я… и те, кого я представляю, во всем шли вам навстречу. Все бюрократические формальности благодаря нашей ненавязчивой помощи вам удалось разрешить в сроки, которые можно смело назвать рекордными, достойными Книги Гиннесса.

«Что? — мысленно возопил Мазур. — Выходит, все наши мытарства — и не мытарства вовсе?»

— Я понимаю, что прямого ответа вы дать не сможете, — продолжал старик вкрадчиво. — Глупо было бы думать иначе, вы человек умный и опытный, иначе не оказались бы здесь. И все же… Дон Влад, есть люди, для которых намерение вашей страны финансировать постройку ГЭС на Ирупане вовсе не является тайной. Как не являются тайной и детали соглашения. Как не является тайной ваша миссия специалиста. О, я не стану вытягивать из вас подробности, мне совершенно неинтересно, кто из вас двоих — гидрограф, а кто — специалист-геолог. К чему? Я хочу одного: чтобы вы по возвращении именно мне первому намекнули… о, всего лишь намекнули, каковы результаты ваших исследований. Будет там строиться гидростанция или место по каким-то профессиональным причинам не годится. Только намек, понимаете? Вам ведь в принципе должно быть все равно, которая именно финансово-промышленная группа в Санта-Кроче станет партнером России в строительстве…

— Пожалуй, — осторожно сказал Мазур.

Вот оно что. Очередная «дымовая завеса», в которую, судя по всему, поверили оч-чень серьезные люди, которых этот лис представляет… И подсказать, как себя вести, некому…

— Я могу показаться вульгарным, дон Влад, но у меня есть прямо-таки официальные полномочия заявить вам, что ваша добрая воля и сотрудничество будут оценены достойным образом. Судя по некоторой информации о положении дел в вашей стране, там в последние годы наметился большой прогресс в области рыночного мышления. Военные, неизмеримо превосходящие вас по занимаемому положению, не видят ничего постыдного в соучастии в коммерческих проектах… Ну, а у нас — это обычная практика, не имеющая ничего общего с тем, что принято именовать коррупцией. Труд должен вознаграждаться… Особенно — интеллектуальный. Как ваш… Итак?

— Я согласен, — сказал Мазур, чтобы побыстрее со всем этим развязаться. Потом Франсуа с Кацубой что-нибудь придумают…

— Слово офицера?

— Слово офицера.

— Этого мне достаточно, — торжественно провозгласил Авила. — Я и мысли не допускаю, чтобы офицер военно-морского флота мог нарушить данное слово, в особенности когда речь идет о столь серьезной игре с высокими ставками… — И его глаза холодно сузились, без слов напомнив, что несчастные случаи в Санта-Кроче случаются и с дипломатами: что-то в этом роде, конечно, хитрый идальго и имеет в виду…

Вот теперь окончательно ясно, зачем он решил приставить к ним с Кацубой своего очаровательного шпика. Экономика, да. «Плащ и кинжал» устарел, говорит кое-кто, смеясь…

— Пойдемте. Я слышу голос нашей очаровательной хозяйки…

Мазур следом за ним вернулся в зал.

И ноги вновь приросли к земле. Вчерашнее безумие настигло и здесь…

Перед ним во плоти и крови стояла Ольга — правда, не во вчерашнем платье, а в легком сиреневом костюмчике делового покроя и канареечной блузке, золотые волосы убраны в строгую прическу, в ушах посверкивают немаленькие бриллианты, сине-зеленые глаза смотрят отстраненно, как на чужого, удивленно чуточку… И это не может быть видением, не может!

— Сеньорита Ольга Карреас, — галантерейно произнес Авила. — Наши долгожданные гости, коммодор Влад Савельев, сеньор Мигель Кулагин, оба они дипломаты и инициаторы дерзкой экспедиции, заставляющей вспомнить полковника Фосетта…

Она кивнула не холодно и не радушно — с вежливостью воспитанной должным образом молодой дамы из общества.

— Ольга, вы позволите вас на два слова? — тут же спросил Авила таким тоном, словно заранее был уверен в согласии.

Дверь за ними захлопнулась.

Кацуба одним прыжком оказался рядом с ним:

— Да что с тобой? — прошептал он недоуменно, чуточку зло.

— Это она, — тихо ответил Мазур.

— Твой призрак?

— Ага. Но я же не сошел с ума? Мне же не может мерещиться? Это она…

— Достал ты меня, твою мать… — с некоторой растерянностью отозвался Кацуба, огляделся: — Мало ли похожих людей, мало ли двойников… ну-ка, иди сюда!

Он прямо-таки потащил Мазура к противоположной стене, на ходу шепча:

— Ты посмотри, посмотри, может, тут и ключ…

На эти фотографии в рамочках Мазур не обращал раньше внимания — не успел, привлеченный в первую очередь оружием…

Вот эту фотографию он знал. Он ее прекрасно знал. Точно такую Ольга прихватила с собой, когда перешла к нему жить.

Двое бравых господ офицеров российского императорского военного флота, молодые лейтенанты во всем блеске — парадные эполеты, белые перчатки, кортики висят на черных поясах, щедро украшенных бронзовыми львиными головами. Тот, что справа — Ольгин прадедушка, тот, что слева — его двоюродный брат, Аркашенька Кареев, тот, что оказался у Деникина, в конце концов ушел в Бизерту и сгинул в роковой пропащности, изъясняясь словами классика, но в тридцать седьмом, когда красного комкора Вяземского арестовали прямо на мостике вверенного ему эсминца, именно Кареева ему поставили в строку, сочиняя классическое дело с родственником-эмигрантом, подбившим шпионить на четыре разведки. И шлепнули бы, как миленького, но тут пришел Лаврентий, стал выпускать, обошлось…

Снова Кареев, уже в одиночку — где-то на фоне эвкалиптов, в расстегнутом френче, со сбитой на затылок фуражкой, с громоздким «Томпсоном» наперевес — первых выпусков, с дисковым магазином на семьдесят два патрона, — возле разбитого прямым попаданием, неуклюжего, усеянного заклепками танка. Гран-Чуко, а? Тридцать четвертый год, только что взятая позиция чочо — ну да, танк, несомненно, французский «Рено» АМР ВТ образца 33-го года, такие, где-то упоминалось, у чочо и были… Вот оно что…

Теперь понятно, откуда такая роскошь. После успешно закончившейся войны у чочо оттяпали изрядный кусок территории, многим, от дичившимся в боях, в награду за службу давали немаленькие земельные пожалования, и русским тоже, там, среди прочего, добывали и каучук. Когда началась Вторая мировая, разгорелся каучуковый бум, самые оборотистые и смекалистые стали крутыми миллионерами…

— Ну, понимаешь ты что-нибудь? — нетерпеливо спросил Кацуба.

— Понимаю теперь, — сказал Мазур.

— Родственник, а? — Кацуба бесцеремонно ткнул указательным пальцем в Кареева.

— Двоюродный брат ее деда…

— Вот и понятно все, — облегченно вздохнул Кацуба. — Вот и хорошо. Никаких призраков нет, а есть фамильное сходство…

— Боже ты мой, — сказал Мазур, чувствуя, как сердце заходится в смертной тоске. — Как две капли воды, лицо, голос… Артемыч, я не выдержу, у меня мозги набекрень…

— Выдержишь, с-сука, — страшным шепотом заверил Кацуба. — Ну, соберись, ты же офицер, мать твою! Ты же «дьявол»! С-соберись!

Колоссальным усилием воли Мазур взял себя в руки, пребывая в самых раздерганных чувствах, — некая смесь облегчения и тоски. Когда взял стакан с чаем, пальцы ничуточки не дрожали. И Ольгу, появившуюся в дверях, он уже мог встретить спокойным взглядом. Как-никак он был «морским дьяволом»…

Он моментально подметил, что молодая женщина после недолгого разговора с доном Себастьяно переменилась — теперь она как две капли воды походила на горячую, норовистую кобылку, ни за что не желавшую шагать под седлом. И, несмотря на воспитание, враждебность к визитерам так и грозила прорваться наружу — они в одночасье стали врагами, дураку понятно…

— Благодарю вас, сеньоры, — сказала Ольга, эта Ольга, чуть поклонившись. В ее русском все же чувствовался акцент, и весьма явственно. — В моей скучной и серой жизни внезапно наступили увлекательные, романтические перемены, и все это — благодаря вам, господа офицеры. Я польщена. Можно сказать, это моя девичья мечта — совершить променаж по диким лесам в вашем благородном обществе…

Кошке ясно — ей чертовски не хотелось тащиться на Ирупану, но отказаться почему-то нельзя.

— Такой певучий язык, очень напоминает испанский… — сказал дон Себастьяно. — Жаль, не владею, даже приблизительно не могу понять, о чем идет речь…

— Сеньорита говорит, что предстоящая экспедиция ее весьма увлекает, — лихо солгал Мазур.

— Я так и думал, — удовлетворенно кивнул Авила.

Чуть смилостивившись, Ольга послала Мазуру благодарный взгляд — не подозревая, что вызвала тем бурю в его душе. Он давно уже взял себя в руки, но знал бы кто, что творилось в душе…

— В таком случае, господа, перейдем к делу, — предложил дон Себастьяно. — Я совсем забыл рассказать вам свежие новости — тигрерос начали широкомасштабную операцию против герильеро в прилегающих к Ирупане районах. Это счастливое совпадение, — и он послал Мазуру хитрейший взгляд, — льщу себя надеждой, сделает задуманное вами предприятие еще более безопасным…

Мазур давно уже перестал разглядывать окружающие пейзажи — прискучило. Ничего нового ожидать уже не приходилось. Маленькие городки (по какой-то загадочной системе поезд в одних ненадолго останавливался, а другие проходил без задержек) походили один на другой — хаотично разбросанные красные черепичные крыши, окруженные зелеными квадратами садов, центр городка опознается мгновенно по высоким шпилям старинной церквушки или не менее почтенной возрастом мунисипалидад. Иногда чуть ли не по часу вдоль полотна тянутся банановые плантации — однообразное море огромных бахромчатых листьев, убогонькие жилища рабочих, те самые здешние ранчо, ряды изгородей из высоких, двухметровых кольев — пока что гладких, казавшихся совершенно мертвыми, но Кацуба говорил, что, стоит начаться сезону дождей, через несколько месяцев колья станут обрастать первой листвой, а через пару лет на месте изгороди окажется густая аллея.

Плантации, городки и скопища крытых непременным рифленым железом хижин порой сменялись сертанами — редколесьем, перемежавшимся зарослями кустарника. По сравнению с сибирской тайгой — ничего особенного. То, что с полным правом можно именовать джунглями, простиралось на левобережье Ирупаны, куда им, слава богу, ехать не придется.

Гораздо интереснее был сам поезд, влекомый тепловозом, явно не намеренным бить рекорды скорости. Первый класс, где они ехали, еще мог порадовать цивилизацией — купе со стеклянными дверями и шестью креслами в каждом (правда, под обивку из кожзаменителя, такое впечатление, вместо пружин напихали опилок), под потолком безостановочно вертятся два вентилятора, а вместо стекол в окнах — тонкие жалюзи.

Остальные семь вагонов из девяти напоминали два первоклассных лишь внешним обликом. Мазур видел посадку — это скорее смахивало на съемки фильма из времен российской гражданской войны, разве что без махновцев и красных комиссаров. Люди лезли и в двери, и в окна, предварительно зашвырнув внутрь мешки, свертки, чемоданы. Более того — иные преспокойно путешествовали на крыше. Сначала Мазур решил, что наблюдает нечто из ряда вон выходящее, но сержант Лопес объяснил: обычное дело. Стоимость проезда на крыше или просто прогулки по таковой заранее включена в цену билета. Правилами не запрещается. Если кто-то слетит на полном ходу — его личное дело, давно вышел из детского возраста и заранее знал, что может угробить буйну головушку…

С сержантом Лопесом, в общем, с самого начала было легко — в нем Мазур моментально угадал распространенный на всей планете тип старого прилежного служаки, выполняющего свои обязанности от сих и до сих со всем прилежанием, но отнюдь не склонного лезть поперек батьки в пекло с личными инициативами — пусть думает начальство, у него побольше звезд и галунов… Лысый лобастый коротышка с роскошными усами, в мешковатом костюме из магазина готового платья, начальство в Мазуре признал сразу, почтительно именовал «сеньор коммодор»[12], был определенно неглуп и даже эрудирован — как-то он не без гордости рассказал Мазуру, что местная полиция начала работать с отпечатками пальцев еще в восемьсот девяносто втором, в то время как хваленый Скотланд-Ярд — лишь в девятьсот третьем. Мазур перепроверил у Кацубы, Кацуба порылся в памяти и подтвердил.

А вот с Ольгой оказалось потруднее — она перестала источать немую холодную враждебность, но до сих пор откровенно дулась, словно балованное дите или надменная принцесса, вынужденная пережидать ливень в убогой хижине углежога. Скорее, все же принцесса — в белоснежном брючном костюме, с немаленькими бриллиантами в ушах и на шее, она с крайне деловым видом стучала по клавишам стоявшего на коленях электронного чуда, соединявшего в себе персональный компьютер, спутниковый телефон и бог весть что еще. Экран, разумеется, оставался невидим для обозрения, не станешь же заглядывать к ней через плечо, — так что с равным успехом могла и заниматься чем-то серьезным, и попросту резаться в компьютерный покер сама с собой. На крючке, над ее плечом висела светло-шоколадная кожаная кобура с роскошной девяносто второй «береттой» — модель Ф, пятнадцать патронов, полезная игрушка. «Выделывается девочка, — думал Мазур, — хочет себя с самого начала изобразить не спутницей Тарзана, а самим Тарзаном…»

Он давно уже преодолел ошеломление, как только выяснилось, что нет никакой мистики, а есть фамильное сходство. Держался вполне спокойно — но где-то внутри засела тягостная, мучившая заноза, избавиться от нее не удавалось, строптивая и холеная девчонка была точнейшей копией…

— Любопытно, почему вы на меня так смотрите? — вдруг спросила Ольга довольно мирно, глянув на Мазура поверх откинутого дисплея. — Буржуазный вид смущает?

— Ох, у нас эти термины уже давно не в ходу… — сказал он.

— Все равно, не могу избавиться от впечатления, что вы относитесь ко мне несерьезно. Могу вас заверить: у меня в багаже есть более подходящая для сертанов одежда, но, пока мы едем в относительно цивилизованных условиях, уж позвольте выглядеть женщиной, а не «солдатом Джейн» в хаки…

— Помилуйте, я ничего такого в виду не имел…

Она фыркнула:

— Коммодор, у вас на лице временами проступает откровенное разочарование. Ну неужели вы всерьез думали, что я в первый же миг брошусь на шею представителю загадочной далекой России и, затаив дыхание, начну трепещущим от волнения голосом расспрашивать вас, как ныне выглядит Медный всадник и стоит ли еще Эрмитаж? Стоит, я знаю. Достаточно войти в Интернет — и хлынет поток информации, превосходящей все, что можно узнать от живого человека.

— Ничего такого я и не думал… — растерялся Мазур.

— Думали, не отпирайтесь. Нечто вроде. Все ваши, с кем мне доводилось общаться, так думают. Ждут глупых вопросов и сентиментальной слезы на девичьей реснице — ах, ля белль Рюсс… Иногда даже в постель заманивают, играя на загадочных струнках русской души, которые во мне должны пробудиться… Нет-нет, дымить извольте в коридоре!

Мазур покинул купе с превеликой охотой — радуясь лишней возможности побыть подольше от этого язычка бритвенной остроты. Мягкости той Ольги в ней не было ни капли.

— Франсуа в последнюю минутку кое-какую информацию сбросил, — тихо сказал примостившийся рядом Кацуба. — Все верно, никакой легенды — семья богатенькая, пару раз принимали к обеду дона Астольфо, девочка и в самом деле училась в Англии. Вот только работенка в министерстве — откровенная синекура. Вероятнее всего, родные пристроили, там много таких синекур. Со старым хреном Себастьяно вроде бы амуров не крутит, так что у тебя есть шанс…

— Заткнись, — сквозь зубы сказал Мазур.

— Извини, — серьезно сказал Кацуба. — Глупость спорол-с… Короче, очаровательная Ольга никак не может оказаться специально приготовленной для нас подставой — слава богу, хоть один неангажированный человечек рядом, на душе приятнее…

— Но они ж у нас повиснут на ногах, как гири…

— Не бери в голову, — спокойно сказал Кацуба. — На что у тебя зам по контрразведке? Франсуа обещал кое-что подкинуть в Барралоче, когда будет нужно, нападет на эту парочку здоровый и целительный сон длиною в полсуток — или еще что-нибудь в том же роде придумаем. Нет, серьезно, не бери в голову. Это не помеха. Нам бы мимо партизан проскочить…

— А этот болван? С Тихоокеанского флота?

— Все нормально, — сказал Кацуба. — Наутро взяли под белы рученьки не только его, но и всех остальных, кто с ним был в «Голубке». Не знаю точно, но уже в тот же день могли отправить на родину. В конце концов, никакой опасности я в этом не вижу, да и Франсуа тоже. Кто там в «Голубке» обращал внимание на пьяную болтовню руссо туристе? Кто там вообще знает русский? Забредают туда порой орлы из ДНГ, но они присматривают не за иностранцами, а за своими — да и паспорта у нас, не забывай, дипломатические. В крайнем случае подсадят очередного шпика, но это еще суметь надо, тяжеленько ему будет нас догонять по глухим местам… И потом, пока мы нужны Авиле, обижать нас не будут…

Он спокойно пускал дым в щелки распахнутых жалюзи. Метрах в двадцати от железной дороги проходила Панамериканская автострада — и параллельно поезду, почти сразу же его обгоняя, то и дело проносились огромные траки, груженные то ошкуренными бревнами, то непонятными ящиками и бочками.

— По автостраде надо было ехать, — сказал Мазур.

— Не видел ты здешних автобусов…

— Жуть?

— Те же вагоны второго класса, — он мотнул головой в сторону хвоста поезда. — Только хуже. А одинокая машина в здешних местах может чертовски легко исчезнуть. Самолет может упасть — в газетах не было ни строчки, но позавчера над сертанами исчез сорокаместный аэроплан, и кое-какие детали позволяют думать, что туда подсунули бомбу. Нет, мы выбрали оптимальный вариант — поезд и речной пароход. На поезда в этих департаментах давненько не нападали, на пароходы — тоже, абордаж тут как-то не прижился.

— Между прочим, это только против нас работает, — сказал Мазур. — Согласно теории вероятности. Чем дольше ничего не случалось, тем выше вероятность, что случится…

— Не накаркай, образованный…

В коридор вышел, на ходу доставая сигареты, самый загадочный сотоварищ по вагону — мужичонка самого невыразительного, где-то простоватого вида, рыжеватый и конопатый. С такой физиономией и простеньким костюмом ему было самое место во втором классе, но, видимо, в деньгах не стеснен. Загадочности ему придавал в первую очередь багаж — невысокий, но широкий ящик, с которым рыжий обращался так, словно там таился тончайший хрусталь. В стенках — россыпь дырок, но рассмотреть через них содержимое не удается. И, наконец, почему он поперся курить в коридор, если едет в купе один-одинешенек?

— Привет, парни, — сказал рыжий непринужденно. — Огоньку дадите? Бла-адарю. Вы, ребята, часом, не шпионы?

— А что? — осторожно спросил Кацуба.

— Мое дело маленькое, каждый выдрючивается, как может, только вы, если что, заранее скажите. Чтобы я от вас подальше держался. Не люблю толкаться рядом со шпионами, в этих местах чревато…

— А как насчет авантюристов? — поинтересовался Кацуба.

— Эт дело другое, парень. Я и сам, если прикинуть нос к пальцу, авантюрист… Эт ничего. Чем промышляете?

— Научные клады ищем, — сказал Кацуба.

— Тоже занятие. Лишь бы не шпионы. Одного такого лет пять назад в Африке поволокли шлепать, а я, надо же, ему за час до того помогал колесо менять. Начали и меня мотать, еле отвертелся. Научные клады — эт бизнес… Фред. — Он энергично сунул руку сначала Кацубе, потом Мазуру. — Фред Сайкс из Коннектикута, янки высокой пробы. Бизнесмен. Современный антиквариат.

— Интересно, — искренне удивился Мазур. — Антиквариат — это ведь и есть нечто старинное, как же он может быть современным?

— Мимо! — энергично ткнул в него пальцем янки из Коннектикута. — Вот и все так думают… а потому бизнес процветает без особой конкуренции. Вы, парни, книжки читаете?

— Иногда.

— А надо часто, — наставительно сказал м-р Сайкс. — Тогда в два счета черпанете хорошую идею. Читал я книжку одного парня, Лондона. И вез там один деляга яйца на Клондайк. Сечете? Золота там навалом, а яиц нету, потому что нету куриц. Ну, в книжке яйца оказались стухшими, но это ерунда, идея-то была четкая! Сечете? Антиквариат, парни, это не обязательно старина. Антиквариат — это то, чего где-то нету. А раз нету, оно и стоит — выше крыши… И получается — современный антиквариат. «Фред Сайкс и компания». Насчет компании — для солидности, я один… Знаете, чего у меня там? Кошки. Кысы. Четыре кысы, одна к одной. Пушистые — спасу нет. Про Город опалов слышали? Тыща человек в глуши копает опалы. Оружия у них завались, на спиртном денег не заколотишь, до меня догадались, шлюхи тоже на гастроли катаются, а вот чего там нету, так это всяких домашних уютностей. Знаете, сколько там стоит домашняя кыса, не местная, что на сушеный сперматозоид похожа, а настоящая, пушистая, сытенькая, из Штатов? Фью-фью! — Он не свистнул, а выговорил по буквам. — Четыре кысы — уже капитал. С руками оторвут и хвастаться будут. Так уж человек устроен — чем-то ему перед соседями всегда нужно хвастаться. У Арни Шварца — личный самолет, у кого-то еще — свой остров, у кого-то замок… а в Городе опалов ничего этого даром не нужно, однако ж чем-то таким перед другими хвастаться нужно, аристократию изображать… Я туда кыс третий раз вожу, дело знаю… Ага! А вот это — шпионы, верно вам говорю!

Он неприязненно покосился на молодую пару, вышедшую в коридор: оба в шортиках и ярких майках, и парень, и девчонка высокие, симпатичные, по-американски белозубые. Вытащили по сигарете, покосились на коннектикутца (не могли не слышать его последних слов, орал на весь вагон), пожали плечами и отвернулись.

— Да почему? — спросил Мазур. — Милые ребята…

Торговец кошками приподнялся на цыпочки, зашептал ему в ухо:

— Точно говорю, парни — шпионы. Они тут мне давеча вкручивали, будто оба из Алабамы, ну прям урожденные, ничего слаще чю-юдного шта-ата Алабама и не видали… Только выговор-то у них ничуть не южный, выговор у них Новой Англией отдает за три мили. Кого хотят наколоть? Янки из Коннектикута и пишется «янки»…

«Интересно», — подумал Мазур. Те же в точности подозрения зародились у них с Кацубой — парочка им тоже вкручивала мозги насчет Алабамы, но новоанглийский выговор был стопроцентным…

— Да ну, — сказал Мазур. — Это еще не говорит…

— Это-то как раз и говорит, — заверил янки. — Кто притворяется, что родом совсем из другого места? Шпионы! Вот вы откуда? Из России? Ну, а чего ж не притворяетесь, что из Франции? Потому что не шпионы, ага! Я из Коннектикута, вот и не вру, что из Арканзаса. Потому что не шпион. А это Лэнгли какое-нибудь, еще влипнешь с ними в неприятность… Ну, рад был познакомиться, парни, пойду кысок проверю…

Он ловко выщелкнул окурок в щель между планками, нырнул в купе и склонился над ящиком, нагибая голову вправо-влево, заглядывая в дырочки, постукивая пальцем, что-то воркуя. Гипотетические шпионы лениво пускали дым, слившись в привычном объятии… Стандартная американская парочка, незатейливая и сытая, излучающая спокойную уверенность подданных великой державы, привыкших, что в любом уголке планеты они и есть номеро уно. Вот только вредной привычке предаются в открытую — у них сейчас бушует антиникотиновая кампания, мало чем уступающая отечественной борьбе с зеленым змием образца 85-го, — но это еще ни о чем не говорит…

Докурив, они почти синхронно выбросили чинарики за окно и вернулись в купе. Парень тут же принялся задергивать плотные шторы. Мазур успел заметить, что девчонка, присев на краешек жесткого кресла, стягивает майку, обнажая кустодиевские перси.

— А наш янки не дурак, — тихонько сказал Кацуба.

— Ты про брехню насчет Алабамы? — спросил Мазур. — Я и сам засек. Только вряд ли это по нашу душу. И потом, мало ли по какой причине вашингтонец может себя выставлять алабамцем…

— Ну, во-первых, кто-то может и не знать, что мы с тобой семи пядей во лбу, с маху привязываем акцент к местности. А во-вторых… Есть соображения посерьезнее. Хоть это и считается заезженной истиной, но народец, посвятивший себя определенному ремеслу, сплошь и рядом выдают именно глаза. Если истина насквозь заезженная, это еще не означает, что она бесполезная, отнюдь. Глаза у этой сладкой парочки мне решительно не нравятся. Потому что оба постоянно демонстрируют классическое локаторное обшаривание. Вмиг разбивают окружающее пространство на некие сектора и быстренько изучают взглядом каждый. Научиться нелегко, а отучиться еще труднее, въедается, непроизвольно получается…

— Выходит, Кошачий Фредди прав?

— Не знаю, — сказал Кацуба. — Вообще-то такой тактике учат в первую очередь не разведчиков, а скорее охранников…. Но факт, что парочка непростая. Гниловатая парочка. Вовсе не обязательно по нашу душу, но приглядываться стоит. Не люблю непонятных людей в непосредственной близости, когда отправляюсь на такие вот прогулки…

Вернувшись в купе, они, к нешуточному удивлению, узрели, что Ольга преспокойно курит, умело выдыхая дым. Прежде ее с сигаретой не видели.

Она, вот чудо, немного смутилась:

— Извините, я кажется, переусердствовала…

— В чем? — спросил Мазур.

— В демонстрации дурного настроения. Простите, но эта ваша экспедиция и в самом деле на меня свалилась как снег на голову. Есть отчего фыркать и царапаться. Нет-нет, коммодор, не нужно напускать на физиономию столь понимающе-циническую ухмылку… Вы в мою личную жизнь не вторгались, но работу над довольно серьезным проектом пришлось из-за вас отложить.

— Видит бог, мы этого не хотели, — сказал Мазур, радуясь самой возможности непринужденно поговорить и слушать ее голос.

— Я понимаю. Это все дон Себастьяно. Человек, изволите ли видеть, старого закала. Работающая, в особенности серьезно, женщина — вздор, нонсенс, абсурд. Не может такого быть. Следовательно, нарушив ближайшие деловые планы такой особы, словно бы и не чувствуешь серьезной вины…

— Я понимаю, — сочувственно пробормотал Мазур.

— Сомневаюсь, — строптиво бросила Ольга. — Иначе не кидали бы то и дело столь иронические взгляды на мою пушку. — Она дернула подбородком в сторону кобуры с великолепной «береттой». — Если бы слышали краем уха, как асиендадо воспитывают детей на северо-западных равнинах…

— Слышал, — сказал Мазур. — «Всадница под бледной луной»…

— Убогий пример, — отрезала Ольга. — Кое-как втиснутая в наши декорации классическая мелодрама… хотя, кое-какие верные наблюдения взяты прямиком из жизни. Подозреваю, дедушка меня впервые посадил на коня в пять лет как раз оттого, что обожал это чтиво. Конь, правда, был не из диких, да и полдюжины гаучо верхами сидели наготове… — Она загадочно прищурилась. — Хотите положить себе яблоко на голову? Честное слово, я его непременно собью, пистолет пристрелянный, я к нему привыкла.

— Благодарствуйте, — сказал Мазур. — Лично я всегда считал, что историю про Вильгельма Телля швейцарцы выдумали для туристов…

— Я серьезно.

— И я. У меня аллергия на яблоки.

— Можно заменить пачкой сигарет. Трусите?

— Перед женщиной в данной ситуации — как бы и не стыдно…

— Не просто трусите, а в глубине души считаете, что девушка зря расхвасталась. Зря. Я хорошо стреляю, так что не ухмыляйтесь.

— Да нет, я по другому поводу, — признался Мазур. — Жаль, что не дожил дон Астольфо, побрекито… Вы и в самом деле были бы подходящей королевой…

Ольга сузила глаза:

— Ах, кто-то уже насплетничал? Конечно же, кроме Авилы, и некому… Ну, это к лучшему. Кто-нибудь другой на его месте мог и присовокупить ту старую выдумку, из-за которой я однажды аккуратненько всадила пулю в дерево, в дюйме от головы одного безответственного болтуна… Вздор. У дона Астольфо были свои пороки, но педофилии среди них не числилось. Вы со мной согласны, Лопес?

— Конечно, сеньорита Ольга, — кивнул сержант. — Ничего подобного. Дамы, к которым он, честно признаться, питал слабость, были, как бы сказать деликатнее, соответствующего возраста… Между нами, сеньоры, это был великий человек, что бы про него сейчас ни болтали…

Ольга кивнула с самым серьезным видом.

— Ага, особенно если вспомнить про лагерь в Мапачильяно… — проворчал Кацуба.

— Вам, большевикам, лучше бы помолчать, — заявила Ольга. — Вы ведь не станете отрицать, что расстреливали слоями, сословиями? Когда сама принадлежность к определенному сословию служила основанием для расстрела. У нас ничего подобного не было. Дон Астольфо был тиран, согласна, но при нем страдала только конкретная личность, а не абстрактный представитель сословия…

— Согласен, — признал Мазур не без неловкости. — Вот только должен напомнить, что мы с коллегой никого не расстреливали, более того, по моему глубокому убеждению, большевиков в массе своей как раз и перещелкал Сталин в тридцать седьмом….

— Ну, я не имела в виду лично вас… Я о тенденциях. Что до Сталина — вам лучше бы поговорить с одним моим знакомым, капитаном тигрерос, вот уж кто обожает вашего хефе как великого императора… Посмотрите, это еще что?

Мазур взглянул в ту сторону. Железная дорога и автострада тут раздваивались — рельсы проходили над берегом неширокой спокойной речушки с коричневой водой, а бетонка круто сворачивала влево, тянулась по гребню крутого откоса. Примерно метрах в четырехстах впереди им опять предстояло слиться, бок о бок пройти по железному решетчатому мосту.

— В самом деле, любопытно… — вставил Лопес.

Поезд давно уже сбавил ход перед мостом, тащился по старым, изношенным рельсам не быстрее велосипедиста, и странноватую картину удалось рассмотреть во всех деталях.

Почти перед самым мостом замерли два гигантских трака-лесовоза — задний с нелепо вывернутой кабиной остановился на самом краю грязно-серой бетонки, заметно скособочившись, в состоянии столь неустойчивого равновесия, что, казалось, ткни его хорошенько пальцем — и загремит под откос. Наискосок по этому самому откосу, по сухой глине, улепетывали навстречу поезду три человека. Оступались, падали, катились, поднимая тучи серой пыли, вскакивали, перемазанные по уши, и вновь бежали, то и дело оглядываясь, что-то неразборчиво вопя.

Поезд скрипел и погромыхивал сочленениями. Миновал троицу бегущих — Мазур увидел раздернутые в крике рты, перекошенные лица. На душе почему-то стало тревожно.

— Да нет, глупости, — быстро сказал Лопес так, словно Мазур высказал свою тревогу вслух. — Выстрелов не слышно, по обеим сторонам моста — блок-посты, там вроде бы все в порядке…

Дернул поднимавший жалюзи шнурок, высунулся по плечи. Мазур примостился рядом.

Блок-пост, мимо которого поезд как раз проползал, выглядел нормально: низкий бетонный домик с плоской крышей, окруженной аккуратным парапетом из плоских мешков с землей, вокруг — стенка из таких же мешков, по колено рослому человеку, над ней виднеется пулемет на треноге, и часовой в пятнистом комбезе стоит навытяжку, обеими руками прижав к груди длинную автоматическую винтовку…

Их разделяло метра четыре. Мазур, еще ничего толком не понимая, но умея по профессиональной привычке включать при любых непонятностях волчью тревогу, лихорадочно стал соображать, что могло заставить тренькнуть в подсознании некий звоночек. Конечно, провинция, конечно, глушь… но чересчур грязен и небрит, и взгляд скорее злой, встревоженный, напряженный, ничего общего с лениво-отрешенным взором скучающего часового, приставленного к затерявшемуся в глубинке полустанку…

Рядом Лопес громко втянул воздух сквозь зубы, издав то ли стон, то ли рычанье…

На грязно-серой бетонной стенке багровел широкий веер темных подтеков, еще совершенно свежий, мокрый, и это выглядело так, словно…

В узком дверном проеме показалась перекошенная бледная физиономия — и под кадыком у нее вдруг возникла чужая рука, вмиг сдавившая горло, втащившая человека назад, донесся приглушенный стон…

…словно человек, получив в грудь то ли длинную очередь, то ли заряд из помповушки, со всего маху впечатался в бетонную стену и сполз по ней, запачкав кровью…

И улепетывающие от грузовиков водители…

Оттолкнув Мазура без всякого почтения, Лопес отпрянул от окна — лицо часового стало еще более злым, он невольно дернулся, но поезд уже проскрежетал мимо — одним движением свалил с багажной полки свою сумку, ухитрившись расстегнуть ее на лету, выхватил короткий черный автомат и ринулся в коридор, звонко передернув затвор, успев рявкнуть:

— Герилья!!!

Секундой позже поезд затормозил так, что Ольгу вынесло из кресла и швырнуло к противоположной стене. Мазур поймал ее на лету и спиной вперед, отработанно, ловко завалился на пол, смягчив для нее приземление собственным телом.

В коридоре мелькнула спина Лопеса, ногами вперед прыгнувшего в окно. Поезд стоял, под потолком по-прежнему крутились вентиляторы, но почему-то стало очень жарко.

Первые очереди, длиннющие, на полмагазина, затрещали на мосту. Им ответили другие, скупее. На тепловозе солдаты, вспомнил Мазур, пара-тройка, кажется, и пулемет у них там есть…

Новые очереди, в хвосте. В их вагон пока что не влепило. Извернувшись, он выбрался из-под ошарашенной Ольги, метнулся к окну и осторожно, прижавшись к стене, посмотрел назад.

Над мешками торчали три плевавшихся огнем дула — неизвестные в три ствола лупили по хвостовым вагонам излюбленными здешним народом длиннющими очередями. Похоже, проблемы экономии патронов перед ними не стояло.

Краем глаза Мазур увидел, что Ольга, оказавшаяся совсем рядом, тянется за своей кобурой.

— Куда, амазонка? — рявкнул он, невежливо отшвырнул в кресло. — Не женское это дело…

Стреляли с обеих сторон, и в голове поезда, и в хвосте. Сквозь беспорядочный треск очередей прорывались слитные, многоголосые вопли, кутерьма заворачивалась нешуточная. «Ловушка не захлопнулась, — сообразил Мазур, — они рассчитывали нас прижать на мосту, но Лопес, похоже, рванул стоп-кран перед прыжком в окно. Все равно, при таком раскладе расчешут, как бог черепаху, вдобавок на тепловозе может начаться пожар, дизельное топливо вряд ли вспыхнет, но вот сухое, как порох, дерево — а его в вагонах хватает — займется так, что мало не покажется…»

— Свали ее на пол и держи! — рявкнул он Кацубе так, что у самого заломило в ушах. — Отвечаешь!

Пусть напарник остается в тылу — контрразведывательных мероприятий в этих условиях никаких не предвидится, а за Ольгой нужен пригляд…

Выхватил из кобуры пистолет, обдирая ногти, выдернул из жесткого неподатливого кармашка запасную обойму и кинулся в коридор. Недолго раздумывая, выпрыгнул в окно, по проторенной Лопесом дорожке. Привычно приземлился на полусогнутые, тут же завалился набок и прижался к твердой сухой земле, оценивая обстановку.

Он был на сравнительно безопасной стороне — блок-пост от него отделяли вагоны, а те, что хулиганили на мосту, сосредоточили огонь на тепловозе. Что ж, его поведение никак нельзя назвать неприемлемым: герильеро, собственно, стоят вне закона, и ясно уже, что отсиживаться под лавкой — тактика порочная, пора всерьез подумать о самозащите. Вряд ли кто-нибудь из нападающих будет столь любезен, что посреди всей этой катавасии обратит внимание на их дипломатические паспорта и устыдится…

Прижимаясь к земле, Мазур пополз в хвост. Стрельба там немного приутихла, но ад стоял кромешный — то и дело в окна, закупоренные пробками из вопящих в слепом ужасе пассажиров, проскальзывал, выдирался какой-нибудь счастливчик и стремглав улепетывал куда глаза глядят. Большинство кидалось вверх по откосу, но более рассудительные попросту влились наземь и закрывали голову руками. Один такой едва не приземлился Мазуру подошвами на голову, Мазур перекатился к самому рельсу и то и дело, ползя по-пластунски, опасливо косился вверх: вряд ли есть для «морского дьявола» более унизительная смерть, нежели быть раздавленным насмерть ополоумевшими от страха аборигенами, вовсе даже не участвующими в веселухе…

Не было ни растерянности, ни колебаний. Была его обычная работа, которую следовало в темпе откатать. Держа «беретту» так, чтобы не черпануть дулом земли, Мазур медленно двигался к последним вагонам, тщательно рассчитывая перемещения так, чтобы голова оказывалась за колесным диском — идеальнейшее укрытие от пули. Порой пули звонко шлепали в колеса, тут же рикошетили с визгом. Аборигены перестали сыпаться на голову — видимо, предпочли отлеживаться в вагонах.

Ага, вот он… Сержант Лопес, укрывшись за колесом, время от времени выпускал скупую очередь по противнику.

Дззз-ззаннн! В рельсу рядом с головой Мазура угодило сразу несколько пуль. Он перекатился, окончательно изничтожая господский белый костюмчик от хорошего портного, одним рывком прополз на пузе с метр и оказался рядом с сержантом.

— Одного завалил, сеньор! — гордо сообщил тот, вжимая голову в плечи после очередного металлического лязга. — В лоб влепил… Там еще двое…

Он, завалившись на бок, перебросил рычажок на одиночный огонь — запасных магазинов не захватил, вояка…

«Двое — это, собственно, как бы и семечки… — сказал себе Мазур. — Вот только патронов у них немеряно…»

Он поймал мушкой видневшуюся над верхним мешком пятнистую кепочку и плавно потянул спуск. Кепочка отлетела — но, видно, не сидела на башке плотно, была сбита на затылок, и оттого противник остался целехонек, голова проворно скрылась.

Яростная пальба у тепловоза продолжалась. Бесконечно можно валандаться. Укрытие хорошее, но пора и вылезать на простреливаемое пространство, а сие чревато…

Он оглядел окрестности. И в приливе рассудочного боевого озарения наткнулся на хорошую идею. Еще раз прикинул все, провел воображаемые линии, оценил траектории…

Хлопнул по плечу приникшего к земле Лопеса и скупыми жестами обрисовал наполеоновский план. Сержант ухватил идею мгновенно, аж взвизгнул от восторга…

Мазур прополз несколько метров — под защиту последней колесной пары. Это перемещение, кажется, осталось незамеченным — вот и отлично… Держа пистолет обеими руками, тщательно прицелился и стал одну за другой всаживать пули в гигантские покрышки скособоченного трака. Выщелкнул опустевшую обойму, звонко загнал новую, выпустил еще четыре пули…

Какое-то мучительное мгновение казалось, что задумка не сработает и бесценные боеприпасы пропали зря.

Потом послышался длинный, тягучий скрежет. Огромный лесовоз все больше кренился, нависая над откосом жуткой сюрреалистической конструкцией, выгибаясь невозможным образом…

Вскоре произошло то, чего и следовало ожидать: металл не выдержал, с оглушительным противным хрустом отлетели боковые стойки, и толстые трехметровые бревна, сначала медленно, потом все более ускоряя тупой нерассуждающий разгон, оглушительно треща, стуча, сталкиваясь, подпрыгивая, хлынули этаким водопадом прямехонько на блок-пост, проносясь метрах в двадцати от Мазура, на безопасном отдалении, но зрелище было столь впечатляющее, что он невольно отполз по-рачьи, прикидывая, в какую сторону бежать, ежели что…

На блок-посту наконец поняли, что к чему, над стенкой из мешков показались видимые до колен пятнистые фигуры обоих герильеро — они, ничего не соображая от ужаса, кинулись спасаться, им бы, идиотам, схорониться за бетонным домиком, он выдержит удар, но эти придурки, скорее всего, драпали к реке…

Мазур выстрелил два раза. Рядом стрекотнул «хеклер-кох» сержанта — и обе фигуры полетели сбитыми кеглями, а парой секунд спустя первое бревно, будто великанская городошная бита, вмиг разметало мешки, звонко влепилось в бетонную стену (домик-куб и впрямь выстоял, только гул вокруг пошел неописуемый), тут же накатились другие, образовав завал. Еще несколько бревен шумно пропылили мимо, свалились в реку, подняв грязные фонтаны коричневой воды. Большая их часть так и упокоилась в реке, прокатившись мимо укрепленьица, но дело было сделано.

Переглянувшись, они взметнулись на ноги и кинулись к бетонному домику — там все еще взлетали фонтаны воды от звучно шлепавшихся в речку бревен, но это были последние. Огромная кабина трака, волоча за собой смятый в гармошку прицеп, проползла по откосу, невыносимо пыля, плюхнулась в воду и нелепо замерла у берега, погрузившись наполовину.

Трупы, трупы… Трупы партизан за кучей бревен, трупы в домике. Мазур рывком приподнял треногу пулемета, перенес его на моментально выбранную позицию. Знакомый, как зубная щетка, американский М60 — что тут копошиться?

Подкрутив пару хомутиков и установив прицел, он выпустил первую очередь по мосту, где за решетчатыми фермами маячили буро-зелено-пятнистые фигуры. Веера ослепительных искр так и брызнули, фигуры шустро попрятались, сообразив, что игра пошла по новым правилам, но одна так и осталась валяться…

Из кабины тепловоза принялись палить яростнее — тоже поняли новый расклад. Мазур точной очередью выщелкнул из-за фермы еще одного махновца, как он их мысленно окрестил. И стрелял, прижимая их к настилу, пока Лопес не затряс за плечо.

Мазур уставился в небо, куда показывал сержант. Ну вот вам и кавалерия из-за холмов… Вертолеты на глазах разорвали четкий строй, уходя вправо-влево, и Мазур с сержантом кинулись под защиту вагона — влепят сгоряча из бортовых дудок, потом ругай их с того света…

Из-под вагона все же удалось рассмотреть, как над рекой в трогательном единении промчались бок о бок «Барракуда» огневой поддержки, российского производства, и штатовская вертушка типа «Ирокез», обе украшенные броской эмблемой ВВС Санта-Кроче. Они шли прямо на мост, мощно стрекоча, отсвечивая бликами, озаренные вспышками бортовых пушек. Атакующие боевые вертолеты — приятнейшее зрелище, когда они на твоей стороне, и омерзительная картина во всех прочих случаях…

Теперь можно было не выделываться, не строить из себя двух героических ковбоев, — и они с Лопесом долго еще просидели под вагоном, в эпицентре рокотанья винтов, скрипучей пальбы скорострельных авиапушек и трескотни пулеметных очередей. Вылезли, когда все прекратилось, стихла пальба, вертолеты стали один за другим приземляться там и сям.

Первым делом Мазур кинулся в вагон, уворачиваясь от типа в офицерском берете, что-то возбужденно тараторившего насчет радости, которую он испытывает при виде невредимых «сеньорес дипломатикой. Мимоходом подумал: на тепловозе, видимо, была рация, отсюда и столь чудесное избавление. Ненавязчивая забота дона Себастьяно дает первые плоды: вояки явно знали, кто едет в подвергшемся нападению поезде.

Слава богу, там все было в порядке — Ольга отряхивалась, кидая яростные взгляды на Кацубу, несомненно, лишь пару секунд назад ее выпустившего.

— Между прочим, — сказал Кацуба, — тут некоторые, стремясь героически ринуться в бой, отпускали выражения, которые благовоспитанные сеньориты из общества и знать-то не должны даже приближенно…

— У, ябеда! — огрызнулась Ольга, и это прозвучало так по-детски, что Мазур облегченно хохотнул.

— Не женское это дело, — сказал Кацуба.

— Где мой пистолет?

— Пожалуйста. — Мазур подал ей «беретту» рукояткой вперед. — Вот только патронов расстрелял изрядно, уж простите…

Вышел в коридор, чуть подрагивавшими пальцами вытягивая из кармана сигареты. Сквозь стеклянную дверь увидел, как с пола поднимается Кошачий Фред, прикрывавший собою ящик, — и сделал ему знак, обозначавший, что все неприятности кончились.

Они с Кацубой отошли от поезда метров на двадцать, и Кацуба сразу же сказал:

— Посмотри-ка внимательнее…

Мазур огляделся: между вертолетами и вокруг поезда суетились солдаты в пятнистом, с оглядкой возвращались пассажиры, кое-где слышались вопли боли, над ранеными стояли кучки скорее зевак, чем помощников…

— Да нет, ты на вагоны посмотри, — сказал Кацуба. — Интересная картинка, а? «Плебейские» порядком изрешетили, а два первого класса практически не тронуты.

— Ну и?

— Не согласуется сие с тактикой герильеро, на сегодня хорошо известной. Они обычно не делают исключений для «господских» вагонов — но и не решетят вот так… Пускают пару очередей вдоль вагонов, главным образом под потолок — вполне достаточно для наведения паники. А здесь все наоборот… Не по-обычному. И поскольку предпочитаю лучше пересолить, чем недосолить, мне в голову лезут идиотские мысли: быть может, это на нас кто-то охотился…

— Честно, не знаю, что тебе сказать, — пожал плечами Мазур. — Тебе виднее. Может быть, да, а может, и нет, что тут сейчас скажешь, не имея ни пленных, ни достоверной информации… Одно ясно: зря мы поленились снимать печати со стволов, самое время… — Он оглянулся на приближавшегося сержанта Лопеса и спросил уже громче, по-английски: — Полиция не будет возражать, если мы лишим оружие невинности в виде печатей?

— Не будет, — вяло ответил Лопес. — Даже наоборот, рекомендует именно так и сделать. Из столицы мы давно выехали…

Он стоял, устало держа автомат дулом вниз, и на его белый костюм жутко было смотреть — бродяга бродягой. Мазур видел, что после всех героических передвижений по-пластунски сам выглядит не лучше. Ни дать, ни взять — Адам-сплошная-глина.

— Эй! — окликнули их из окна вагона. — Как там, кончился вестерн?

Мазур поднял голову. В проеме, обрамленном обломками деревянных жалюзи, красовались «белозубики» — американская парочка, Дик и Мэгги, насквозь поддельные арканзасцы.

Сержант Лопес, уставясь на них свирепо и угрюмо, беззвучно пошевелил губами — Мазур мог совершенно точно сказать, даже не зная испанского, что именно произнес про себя бравый служака. Поскольку сам думал то же самое. В таких ситуациях зеваки не просто раздражают — приводят в бешенство. Особенно если стоят со столь беззаботными рожами, словно вышли из кинотеатра с премьеры очередного блокбастера.

— А не выпить ли нам по рюмочке, сержант? — искренне предложил Мазур. — После такого карнавала?

— С удовольствием, сеньор, — отозвался Лопес, безуспешно пытаясь выхлопать из костюма глиняную пыль. — По-моему…

— Есперен, сеньорес![13] — раздался сзади непонятный крик.

Их нагнал пожилой человечек, судя по одежде — пассажир плебейского класса — и что-то горячо затараторил, обращаясь сразу ко всем троим, яростно помогая себе выразительными жестами. В конце концов сержант что-то веско, угрюмо ответил, мановением руки отослал болтуна прочь.

— Что там? — спросил Мазур, ни черта не понявший.

Лопес быстро огляделся, понизил голос до шепота:

— Не знаю, как к этому относиться, сеньор коммодор… Этот тип уверяет, что за несколько минут до… начала заварушки видел с крыши, как из окна вагона кто-то выпростал красную ленту. Довольно длинную, яркую, заметную. Вообще-то мы уже сталкивались с таким приемчиком. Условный сигнал, и довольно эффективный: красное видно издалека, при нужде достаточно разжать пальцы, и не останется никаких улик… — Он тяжко вздохнул. — Говорит, будто это было окно одного из двух вагонов первого класса. Которое точно, конечно, не рассмотрел.

— А вы обратили внимание, что оба вагона первого класса целехоньки? — спросил Мазур.

— Обратил, сеньор коммодор. Только еще неизвестно, верить этому типу или не стоит. Такие, с позволения сказать, свидетели частенько выныривают. Наврет выше головы, чтобы угодить в «вознаграждаемые лица» — всякое бывает, иногда доля вознаграждения и впрямь свидетелям достается. Или в газеты ему попасть хочется.

— Газетчиков тут вроде бы нет, — сказал Мазур. — И насчет вознаграждения пока неясно, а?

— Совершенно верно, сеньор. Только вот… что прикажете делать? Улик ведь никаких. В вагонах — десятка три совершенно респектабельных субъектов. Прикажете обыскивать? Если и была лента, она сейчас валяется где-то за рельсами, а ничего другого может и не отыскаться… — Он помолчал, вздохнул еще тяжелее: — Сеньор коммодор, сеньор Мигель, послушайте моего совета, приведите оружие в порядок. И держите на поясе. Не нравится мне такое начало путешествия, я человек суеверный, насколько позволено доброму католику, храни нас Святая Мадонна Сантакрочийская во всеблагости своей…

Собственно, не столь уж и большое расстояние отделяло от земной тверди — Ирупана в этих местах была не шире полукилометра, а пароход большей частью шел по середине реки, иногда, впрочем, приближаясь к берегу на расстояние прицельного пистолетного выстрела…

Пароход именовался несколько пышно для своих скромных размеров — «Хенераль О’Хиггинс». На комизм этой пышности обратил внимание Мазура, конечно же, Кацуба, сам Мазур в здешней истории был не силен. О’Хиггинс, покинувший родную Ирландию из-за тамошней голодухи и ставший мелким чиновничком в испанской колониальной администрации, благодаря случайной улыбке порхнувшей поблизости дамы по имени Фортуна, закончил дни генералом республиканской армии и одним из авторов конституции Санта-Кроче, так что по здешним меркам был чем-то вроде Джефферсона.

Вот только поименованный его святым для каждого коронадо именем пароход мало напоминал «Куин Элизабет» — обычное речное суденышко, лет сорок назад на совесть построенное в Аргентине. Правда, Мазур так и не смог с маху определить, отчего здешний капитан вопреки устоявшимся обычаям вкушает пищу не в обеденном зале первого класса, а, по точной информации, в своей каюте: то ли из-за прекрасно осознаваемого несходства своей посудины с океанским лайнером, то ли, наоборот, из-за буйного чванства. Кацуба склонялся ко второй версии, и, быть может, не ошибался: за два дня плавания Мазур видел капитана раза три, мельком — и в конце концов не далее как сегодня сделал окончательный вывод, что здешний «первый после бога» страдает манией величия в тяжелой, запущенной форме. Рослый и широкоплечий, декорированный роскошной черной бородищей, в белоснежнейшем костюме с ярчайшими шевронами на рукавах, в лазоревой фуражке с надраенным гербом, он не шел — шествовал, заложив руки за спину, глядя сквозь встречных. Матросы от него заранее шарахались и старались сделаться ниже ростом, даже помощник, тоже щеголявший шевронами и гербом на фуражке, веселый малый, словно бы невзначай оказывавшийся там, где пребывала Ольга, хефе откровенно побаивался. Одним словом, маленький захолустный сатрапчик. Похоже, на него нисколечко не произвели впечатления дипломатические титулы, под которыми в списке пассажиров значились Мазур и Кацуба, сержанта Лопеса он не видел в упор, мало того, не обращал внимания даже на Ольгу, из-за чего циничный Кацуба вслух заподозрил его в иных пристрастиях, схожих по цвету с фуражкой.

А в общем, могло быть и хуже. Еда — относительно сносная, два стюарда передвигались все же быстрее черепахи, пиво сплошь и рядом подавали холодным. По сравнению с иными местами, куда забрасывало Мазура мановение генеральских перстов, — сущий курорт.

Правда, чертовски скучный. Густой лес по обоим берегам реки удручал монотонностью — иногда возникало даже впечатление, что «Хенераль» все эти два дня старательно крутится вокруг большого острова: те же самые коряги, во множестве усеивавшие коричневую спокойную воду, те же чакры — небольшие фермы — попадавшиеся на берегу то справа, то слева, те же вопли обезьян где-то в кронах… Экзотику обеспечивали кайманы, в иных местах лежавшие на воде у берега целыми эскадрами и флотилиями, крупные черепахи на песчаных отмелях, попадавшиеся иногда на глаза анаконды и прочее зверье. Экзотика эта приелась быстро.

Однажды навстречу проплыл кальяпо — тройной плот из легкого бальсового дерева, длиной метров в шесть. Но и в этом зрелище не было особенной экзотики: на всех трех звеньях плота свалены штабелями самые прозаические ящики, шестеро босых плотовщиков, чистокровных индейцев, одеты в самые что ни на есть космополитические джинсы и рубашки, а на одном из штабелей шумно исторгает ламбаду новенький магнитофон-бумбокс.

Сосед Мазура по табльдоту, прилично говоривший по-английски старичок, чиновник какой-то провинциальной торговой фирмы, после встречи с плотом стал рассказывать, что индейцы в Санта-Кроче делятся на «индиос» — относительно цивилизованных, обитающих в деревнях, и лесных — барбарос, которые до сих пор ходят нагишом, пуляют по всему, что движется, отравленными стрелами из духовых трубок, засушивают головы убитых, а при случае не прочь полакомиться забредшим в их места чужаком.

Мазур поначалу поверил, но Кацуба эти интересные россказни безжалостно высмеял и объяснил, что чиновничек, несомненно, обладающий развитым чувством юмора, попросту пудрит мозги случайному иностранцу: «барбарос» и в самом деле кочуют по лесам, но к одежде и огнестрельному оружию приохотились давно, иные даже с грехом пополам читают газеты, головы не засушивают уже лет с полета, а что до людоедства — брехня, разоблаченная еще сотню лет назад. В отместку Мазур поведал Мюнхгаузену, что в его родной Сибири белые медведи по ночам утаскивают постовых на перекрестках, зимой города заметает снегом до третьего этажа, а кофе в ресторанах подается в виде кусочка коричневого льда, и несчастный клиент вынужден его сам разогревать на спиртовке. Самое смешное, тот поверил, по всему видно…

Сейчас этого болтуна, к счастью, на верхней палубе не наблюдалось. Мазур там оказался единственным живым существом. Делать было совершенно нечего, и он торчал у высоких перил, швыряя окурки в коричневую воду, время от времени перемещаясь внутри замкнутого квадрата.

В свое время конструкторы, учитывая сословные различия, которые в пору постройки корабля, конечно же, проявлялись не в пример резче, отразили их в самом неприкрашенном виде — с учетом здешней специфики, сиречь отсутствия холодов… Каюты первого класса (при неимении второго и третьего) размещались в надстройках, а палуба, занимавшая примерно половину длины корабля, была отведена для прочего народа. Незамысловато и рационально: либо ты кабальеро и путешествуешь в каюте на полном пансионе, либо плывешь на палубе, под вольным небом, питаясь тем, что прихватил с собой. Середины нет. Корабль разгорожен поперек высокой металлической сеткой — нечто подобное в свое время было на океанских лайнерах вроде «Титаника», «Мавритании» и «Бисмарка». В сезон дождей над палубой натягивается тент — этим удобства для прочих и ограничиваются.

Так вот, на палубе было гораздо веселее. Там оживленно болтали, в одном месте играли на гитаре и пели, в другом даже танцевали на крохотном пятачке, сплетничали, яростно ругались, мирились, попивали пиво и что-то покрепче, даже смотрели портативный телевизор, кто-то безмятежно храпел посреди суеты и гама, накрыв лицо шляпой, кто-то готовил на портативной газовой плитке нечто шумно шкворчавшее в кастрюле, кто-то хвалился новенькой винтовкой. Столпотворение стояло вавилонское, одним словом.

С некоторым душевным неудобством он высмотрел соотечественников, которых обнаружил еще в первый день. С дюжину непрезентабельно одетых мужичков сбились в тесную кучку, разливая из пары больших бутылок здешнюю тростниковую водку, питье низов, бившее по мозгам почище кирпича. Естественно, оживленная беседа при этом была пересыпана самыми специфическими оборотами великого и могучего русского языка — увы, окружающие этого никак не могли оценить в должной мере.

История была по нынешним временам банальнейшая — снова несколько российских рыболовных судов оказались на приколе у здешних берегов. Родина о них, полное впечатление, забыла напрочь, посольство не реагировало, и моряки в конце концов, пользуясь здешними суперлиберальными иммиграционными законами, стали понемногу разъезжаться по стране — главным образом батрачить на плантациях. Лопес, деликатно подбирая выражения, сообщил как-то, что таких здесь уже несколько сотен.

Разумеется, Мазур и не пытался общаться с соотечественниками — прекрасно представлял, что они могли бы сказать «дипломату», пожалуй что, после очередного сосуда тростникового пойла, могли и попытаться залезть в физиономию, получился бы совершенно ненужный в его положении скандал… Муторно было на душе, вот и все, сплошной бесконечный плач о былой империи, которая в чем-то была страшной, но такого скотства по отношению к обладателям серпастого и молоткастого ни за что не позволила бы…

В довершение всего он перехватил горящий лютой ненавистью взгляд, направленный, вне всяких сомнений, исключительно на него, — поскольку никого другого на верхней палубе не было. Хорошо еще, зло пялившийся на него юнец никоим образом не принадлежал к соотечественникам: несомненно, здешний, очень похоже, чоло, в штопаных джинсах и выцветшей синей рубашке, сидит, опершись спиной на большой узел. Скорее всего, подался из своей нищей деревеньки искать счастья в ближайший провинциальный городок, где рассчитывает найти нечто послаще здешней редьки, — а тут, изволите ли видеть, на господской половине торчит у перил этакий хлыщ, франт долбаный в белом костюмчике, наверняка клятый нортеамерикано[14], взирает сверху на муравейник плебеев. Вот так и рекрутируются новобранцы для герильеро, дай такому мачете и вбей в башку пару цитат из Маркса — и пойдет стричь головы так, что чихать устанешь…

Мазур поставил себя на место парнишки, посмотрел на себя его глазами — стало неловко. Он, насколько мог непринужденнее, притворяясь, будто вовсе не заметил горящего классической классовой ненавистью взгляда, перешел на противоположную сторону. Смотрел, как форштевень монотонно режет коричневую воду.

На носу появился Кошачий Фредди, бережно поставил ящик — вытащил на свежий воздух свой «антиквариат». Тут же лениво отирались оба солдатика, посаженные на корабль в целях бережения его от герильеро.

Автоматические винтовки у них были неплохи, Мазур оценил — испанские СЕТМЕ модели «Л», прицельно и надежно лупят метров на четыреста. Вот только оба вояки явно зеленые новобранцы — офицеру со стажем просечь это предельно просто. Юнцы, которых на скорую руку выучили маршировать, стрелять и разбираться в знаках различия начальников, — и выпихнули в довольно ответственную по здешним меркам миссию. Если, не дай боже, что случится — эти салабоны навоюют… К ним бы, рассуждая по уму, приставить опытного капрала, чтобы с ходу взял в ежовые рукавицы… Беззаботно бросили винтовки на палубу, олухи, заглядывают в ящик, котейками любуются, так бы и рявкнул во всю командирскую глотку, погонял строевым от правого борта к левому и обратно, а потом устроил сборку-разборку личного оружия — с засеканием по секундомеру…

— Я вашим философским раздумьям не помешала, часом?

Мазур встрепенулся, но заставил себя обернуться медленно, медленно, как ни в чем не бывало… Насколько мог безмятежно ответил:

— Бог ты мой, какая может быть философия в мозгах морского офицера?

— Но вы же еще и дипломат, — сказала Ольга, опершись на перила рядом с ним, подставив лицо свежему ветерку. Небрежно отвела ладонью упавшую на глаза золотистую прядь — знакомо, как было свойственно и той…

— Помилуйте, вот уж кто несовместим с философией, так это дипломаты, — сказал Мазур. — Это страшная тайна, но от вас я ее скрывать не могу…

Он бросал украдкой взгляды на чистый, безукоризненный профиль — и какая-то частичка сознания, оставшаяся холодной, рассудочной, прагматичной, работала, как арифмометр, прикидывая: интересно, может ли в конце концов от общения с Ольгой чувствительно поехать крыша?

Свое душевное состояние, увы, хотелось оценивать как раз в самых грубых, ненаучных терминах. Стонала душа, выла душа, как собака с перешибленной лапой, поскуливала душа — вот вам и все поэтические метафоры, других на ум не приходит…

— Можно вам задать нескромный вопрос? — спросил он вдруг.

— Попробуйте. — Она улыбнулась смешливо, дразняще, представления не имея, какую бурю вызывает такими взглядами в его душе.

— Почему — Карреас? Насколько я знаю, русских здесь никогда не заставляли переиначивать фамилии. А в фамилии «Кареев» вроде бы нет ничего сложного для здешнего языка…

— И только-то? — звонко рассмеялась она. — Я ожидала бог весть чего, признаюсь вам откровенно, коммодор… Видите ли, это постарался прадедушка. Славный герой, чуть ли не в одиночку выигравший сражения на Гран-Чуко. А если серьезно… Насколько я поняла из фамильных преданий, он хотел забыть в с е. Изменить все, понимаете? Был убежден, что та Россия погибла полностью и бесповоротно. Он прекрасно знал английский, бывал в Англии, и там запомнил очень интересную песенку. Старинную. Я не помню точного содержания, когда сама училась в Англии, пробовала отыскать в библиотеках текст, но потом стало лень… В общем, ее распевали несколько столетий назад восставшие крестьяне. Если от нас отвернулись и люди, и Бог, пойдем просить помощи у фей, эльфов и прочей нечистой силы… Что-то вроде. Он решил стать стопроцентным коронадо. Переменил фамилию, перешел в католичество — правда, до того особо религиозным и не был вовсе. Если Россия погибла, если вера не спасла ничего и ничему не помешала — следует стать другим. С тех пор мы и стали добрыми католиками Карреас. Вы его осуждаете?

— Да помилуйте, кто я такой, чтобы… — сказал Мазур. — Мне просто было интересно.

— А вы любопытный человек?

— Каюсь…

— Какое совпадение, я тоже… — не без хитрости прищурилась Ольга. — А можно, теперь я буду задавать нескромные вопросы? Это будет справедливо, я же ответила на ваш…

— Бога ради, — сказал Мазур.

— Кого я вам напоминаю?

— Простите?

— Ну вот, кажется, вы вспомнили о своем дипломатическом ранге, начали вилять… Ладно, сформулирую вопрос еще раз, предельно четко: на кого я похожа и кого вам напоминаю? Все ведь именно так и обстоит, правда? Знаете, любая девушка с определенного момента начинает не только фиксировать все мужские взгляды, как магнитофонная лента — все окрестные звуки, но и неплохо их классифицировать. В ваших взглядах постоянно присутствует нечто странное. Выходящее за рамки обычного мужского интереса. Я это очень быстро поняла… Вот только не поняла, о чем вы все время думаете. У вас какая-то тоска во взгляде, я же чувствую. Тогда, на площади, вы бросились за мной так, словно приняли за кого-то другого… И потом тоже. Ваши взгляды не лишены обычных мужских помыслов, но в них постоянно эта тоска, что-то мучительное для вас и совершенно непонятное для меня… А эта история в поезде, после того, как отбили налет герильеро? Вы чересчур уж задумались — и, несомненно, потеряли бдительность. Совершенно автоматически подняли с пола мою куртку, все еще пребывая в задумчивости, пробормотали: «Оля, вечно ты разбрасываешь…» — Она заглянула Мазуру в лицо. — И тут же опомнились. Могу оценить, сколько самообладания вам потребовалось, чтобы сохранить каменное лицо и даже пробормотать какое-то убедительное объяснение… Я на нее очень похожа, правда? Настолько, что вы в тот раз попросту забыли, что это не она, а я?

Мазур молча смотрел на нее, уже не пытаясь себя контролировать. «Сойду с ума, — подумал он поразительно спокойно, — рано или поздно сойду с ума…»

— Вам неприятно вспоминать? — спросила Ольга негромко. — Но у меня почему-то сложилось впечатление, что вы о ней вспоминаете без вражды, иначе все было бы иначе…

— Она погибла, — услышал Мазур свой собственный голос откуда-то со стороны.

— Извините. Я дура, наверное?

— Нет, — сказал Мазур, глядя в сторону. — Прошло полтора года, я привык. Если бы вы вдруг не появились… — Его куда-то несло, и не было сил бороться. — Бог ты мой, с ума можно сойти…

— Мы так похожи?

— Не то слово. Как две капли воды. Тогда, на площади, я уже начал думать, что увидел призрак…

— Интересно… — прямо-таки завороженно протянула Ольга. — Как такое могло случиться? Конечно, бывают двойники…

— Ничего удивительного, — сказал Мазур, чувствуя, как вмиг отказали некие тормоза. В конце концов, никаких военных и государственных тайн он не выдавал. — Дело в том, что та Ольга — ваша близкая родственница. Или не столь уж близкая? Совершенно не помню, как такая степень родства именуется… У вашего прадедушки был двоюродный брат. Не знаю, что вы о нем слышали, но у вас в кабинете висит старая фотография, где они сняты вдвоем. У двоюродного брата в конце концов родилась правнучка, вот и разгадка шарады, конечно, не у него родилась, мужчины ж не рожают… черт, как же сказать…

Он замолчал, окончательно запутавшись в той чуши, которую начал нести.

— Вяземский? — прямо-таки выдохнула Ольга, округлив глаза. — У отца дома висит родословное древо… Значит, большевики его не расстреляли?

— Везучий был человек, — сказал Мазур с вымученной улыбкой. — Его даже в тридцать седьмом не расстреляли, а выпустили. Умер адмиралом, советским, понятное дело…

Она протянула что-то на испанском.

— Что? — не понял Мазур.

— Ох, простите… — Ольга чуточку смутилась. — Учено выражаясь, соответствует русской реплике «ничего себе!». Смысл такой, слова другие, не вполне приличные… Ничего себе! У нас в семье считалось, что ту ветвь целиком вырезали красные… Я знала, конечно, что и у красных служило немало царских офицеров, но вот уж не думала… Как две капли воды?

Он молча кивнул.

— Бог ты мой, что вы должны чувствовать…

— Вот этого не надо! — чуть не крикнул он. — Только не надо меня жалеть!

— Я и не собираюсь, успокойтесь, — заверила Ольга. — После того, как я видела вас в деле? Там, в поезде? Ничего себе объект для девичьей жалости — русский Рэмбо… Вы, в самом деле, на меня не сердитесь? Я же и подозревать не могла… И тоже — Ольга? А что с ней случилось?

— Несчастный случай, — сказал Мазур, уже справившись с собой. — Не будем об этом, хорошо?

— Я понимаю, — покладисто согласилась Ольга. — И многие… ее родственники живы?

— Их у вас в России немало, — вымученно усмехнулся Мазур. — Если вдруг вздумаете…

Он резко поднял голову, услышав басистый вскрик корабельного ревуна. И тут же понял: на его счастье подвернулся удобный повод прервать мучительный для него разговор…

Небольшой сторожевой корабль, серо-стального цвета, низкий, хищно-вытянутый, шел встречным курсом. Вновь мощно мяукнул ревун, «Хенераль» ощутимо замедлял ход. Сторожевик, разворачиваясь левым бортом, целеустремленно приближался.

Наметанным взглядом Мазур тут же его классифицировал — почти автоматически, бездумно: аргентинской постройки, несомненно, класс «Дротик», оснащен двумя водометными двигателями, значит, идеально подходит для речного мелководья… Автоматическая пушка на баке, крупнокалиберные пулеметы на крыше рубки… а вот станковый гранатомет типа нашего «Пламени», конечно же, в список штатного вооружения не входил, его должны были поставить потом, ну да, из такого удобно шпарить по лесу, где затаились партизаны…

У левого борта уже стояли, расставив ноги, наведя короткие автоматы, полдюжины фигур в пятнистом. Расстояние меж кораблями сократилось до нескольких метров, Мазур рассмотрел на рукавах знакомые понаслышке нашивки: черные круги с алой мордой ягуара. Тигрерос, ясное дело, знаменитый антипартизанский спецназ — Кацуба говорил, по-испански тигреро означает как раз ягуара.

Корабли соприкоснулись бортами — гроздь кранцев вдоль скошенного бока сторожевика смягчила удар. Оба юных солдатика уже вытянулись в струнку, держа винтовки, как это полагалось при здешней команде «На караул!». Спецназовцы один за другим попрыгали на палубу, прошли мимо салабонов, как мимо пустого места, проворно разбежались, занимая позиции согласно некоей диспозиции. Мазур самую чуточку забеспокоился: как-никак он был, строго говоря, самым натуральным шпионом, мало ли что могло вскрыться в столице…

— Ага, удобный случай вас познакомить, — сказала Ольга. — Видите их капитана? Про него я вам как-то и говорила, большой поклонник Сталина, а уж мачо…

В самом деле, офицер, прыгнувший на борт «О’Хиггинса» последним, являл собою образец классического супермена-мачо: добрых метр девяносто, прямой, как штык-нож, лет тридцати, безукоризненно выбрит, густые черные усы подстрижены безукоризненно, поступь тверда, взгляд властен и даже при мимолетном анализе ясно, что он содержит в себе набор соответствующих истин: если вы меня не знаете, вы меня еще узнаете; бей своих, чтоб чужие боялись; я вас выведу в чисто поле, поставлю у стенки и пущу пулю в лоб… Сплошь и рядом такие парни весьма даже неглупы, так что следует срочно взять себя в руки…

Сверху было хорошо видно, как двое солдат сквозь калиточки в высокой решетке ловко и быстро проникают на кормовую палубу — там мгновенно настала тревожная тишина, только российские бедолаги что-то еще горланили, но вот и они заткнулись, угадав по лицам окружающих аборигенов, что пора прикусить язычок.

Похоже, рослые, хваткие и уверенные в себе зольдатики не искали кого-то конкретного, проверяли наугад — держась по-уставному сторожко, страхуя друг друга, чуть лениво бродили между притихшими пассажирами, время от времени выхватывая взглядом то ли подозрительного, то ли просто невезучего, что-то коротко командовали, у одних проверяли документы, других всего лишь охлопывали. На опытный глаз Мазура, разворачивалось стандартное профилактическое действо под девизом: «Слышь, карась, щука не дремлет!»

Не без злорадства он отметил, что незамедлительно появившийся капитан малость подрастерял вальяжность. В тварь дрожащую не превратился, но некоторую резвость в движениях определенно приобрел — быстренько подошел, шустренько протянул пачку каких-то бумаг, держась, словно струхнувший автолюбитель перед загадочно молчащим автоинспектором.

Офицер бегло пролистал иные из бумаг, а иные вернул, так в них и не заглянув, благосклонно кивнул, что-то спросил. В паре метров от них обнаружился Кацуба, взиравший на происходящее, как и надлежит защищенному броней неприкосновенности дипломату: с любопытством, с ленцой, с легонькой досадой на задержку…

Вряд ли эти двое знали, что Кацуба превосходно понимает по-испански, — подполковник не то чтобы это скрывал, просто в людных местах предпочитал не светиться без особой на то необходимости. Вот и сейчас, Мазур расслышал, он в ответ на заданный по-испански вопрос офицера ответил по-английски: мол, дипломат, вашей юрисдикции не подлежу, и т. д., и т. п….

Кацуба полез было во внутренний карман за паспортом, но офицер небрежно махнул рукой, перекинулся парой слов с капитаном и направился к белоснежной лесенке, ведущей на верхнюю палубу. Вскоре они с Мазуром оказались лицом к лицу. Мазур постарался напустить на себя столь же небрежно-скучающий вид.

Офицер раскланялся с Ольгой, поцеловал ее протянутую руку — Мазур невольно отметил, что та Ольга не могла похвастать подобной светской грацией, отточенной до автоматизма в семье богатеньких асиендадо, — разразился длиннющей фразой на испанском, судя по реакции Ольги, содержавшей пространный и галантный комплимент. Словно впервые обнаружив поблизости от себя третье лицо, повернулся к Мазуру, поднес пальцы к длинному козырьку пятнистого кепи:

— Капитан Эчеверриа, честь имею…

Его английский был безукоризненным. На отвороте маскировочной куртки Мазур рассмотрел значок, профиль Сталина из белого металла. Однако гораздо важнее было другое…

Военные люди знают, какое множество оттенков, нюансов, потаенного смысла и подтекста может таить в себе столь скучная и незамысловатая на взгляд штатского процедура, как отдание чести. В разных концах света честь, ясное дело, отдают по-разному, на свой манер, но суть оттенков и подтекстов меняется мало. Капитан козырнул Мазуру так, словно брезгливо отмахивался, — и вряд ли это получилось случайно…

А посему Мазур ограничился легким наклонением головы, скупой пародией на былой короткий поклон господ офицеров российской императорской армии. Они смотрели друг другу в глаза с веселой злостью — порой, как и взаимная любовь, электрической искрой меж двумя незнакомыми проскакивает взаимная неприязнь… Мазур откровенно прокачивал его взглядом, прикидывая, каков этот супермен будет в рукопашной. Судя по взгляду капитана, он занимался тем же самым.

Когда пауза стала неприлично долгой, капитан первым разрядил неловкость:

— Желаю господам дипломатам спокойного пути и сногсшибательных научных открытий. Честь имею!

Козырнул с той же брезгливой небрежностью, раскланялся с Ольгой все так же галантно, повернулся и неторопливо спустился по лесенке, звонко печатая шаг. Не останавливаясь, два раза свистнул в короткий никелированный свисток — его солдаты мгновенно потеряли всякий интерес к проверяемым, заторопились на сторожевик. Не прошло и минуты, как серо-стальной кораблик отвалил от борта «Хиггинса». Врубил оба водомета на полный ход и умчался, вздымая пенный бурун.

Мазур, обуреваемый дурацкой ревностью, — он-то какое право имел ревновать эту? — покосился на Ольгу: нет, на близкого мужчину женщина должна смотреть совершенно иначе…

— Потрясающий мужчина, правда? — спросила Ольга с ноткой иронии. — Два раза просил моей руки, да будет вам известно.

— А вы?

— Я, увы, слишком юна и неискушенна, сеньор коммодор. Рано мне думать о замужестве… и притом, мы с ним на очень многое смотрим по-разному, а это чревато будущими трениями, вы не находите? — протянула она голосом невыносимо светской дамы, явно развлекаясь.

— Зато я ему чем-то моментально не понравился, — сказал Мазур.

— Глупости, не в вас дело. Вы ему антипатичны не сами по себе, а как человек, олицетворяющий бесславно рухнувшую империю. Эчеверриа презирает рухнувшие империи, только и всего…

Мазуру показалось, что он ослеп, — но это всего-навсего зашло солнце. Ночная темнота в этих широтах настигала мгновенно, только что было светло, но вдруг, словно повернули выключатель, обрушивался мрак. Несколькими секундами позже корабль озарился электрическим светом: «чистую половину» залило яркое сияние, над «плебейской» зажглась лишь гирлянда тусклых лампочек — на шнуре, протянутом от надстроек к корме. Только ходовая рубка, как ей и положено, оставалась темной. На ее плоской крыше вспыхнул прожектор, в луче, упершемся в берег по левому борту, то и дело загорались алым глаза кайманов. Резче и сильнее запахло какими-то цветами — химия, конечно, настоящие цветы пахнут мягче, это в усиленном темпе заработали распылители, отгонявшие насекомых невесомыми облачками какой-то дряни.

Даже мутно-коричневая вода в электрическом свете стала выглядеть загадочно, словно они плыли по марсианской реке.

— Еще пальнут с берега… — сказал Мазур, глядя на лохматые ветви, проплывавшие на самой границе света и тени.

— Глупости, — уверенно сказала Ольга. — Понадобилось бы совершенно невероятное стечение обстоятельств, чтобы столкнуться с герильеро, — за пароходом по берегу не очень-то угонишься…

Мазур промолчал — и вспомнил о красной ленте, очень может быть, вовсе не привидевшейся тому чудаку. Коснулся локтем кобуры под легким пиджаком: там пребывал в полной боевой готовности бразильский «таурус» восемьдесят второй модели. В противоположность здешним любителям многозарядных пистолетов Мазур предпочитал револьверы — меньше патронов, зато надежнее, ни перекоса, ни лишних хлопот, связанных с осечкой.

— И, насколько я понимаю, вы с ней были в довольно близких отношениях? — спросила вдруг Ольга.

— Она была моей женой.

— Выходит, мы с вами — дальние родственники? По здешним меркам это многое означает…

Мазур затаил дыхание, потом решился:

— Не скажу, что мне нравится быть вашим родственником.

Ольга тихонько фыркнула, без сомнения, правильно уловив незамысловатый подтекст:

— Да? А вы не боитесь, что Эчеверриа вызовет вас на дуэль? Он способен… Не станете же дипломатическим иммунитетом прикрываться… Унизительно для истинного кабальеро. Вообще, коммодор, вы меня, говоря простонародно, ошарашили. Ситуация такова, что и не подберешь сразу слов: у меня, оказывается, была дальняя родственница, вдобавок точная копия, вдобавок ваша жена… Вам трудно?

— Нелегко, — буркнул он.

За спиной у них деликатно раскашлялись. Мазур обернулся без особого раздражения. Кацуба, ухитрившийся подкрасться бесшумно, спросил:

— Я вам не помешал, надеюсь? Сеньор и сеньорита, у меня есть две новости. Первая приятная, вторая… ну, если и не неприятная, то определенно загадочная… Какую последовательность предпочтете?

— Давайте сначала приятную, — тут же ответила Ольга.

— Наша юная парочка, милые гринго, решили устроить нечто вроде бала. С учетом скромных возможностей нашего лайнера, понятно. Капитан не против, даже наоборот, удивился, почему до этого раньше никто не додумался — у него в каждом рейсе рано или поздно кто-нибудь от скуки наталкивается на избитую мысль устроить бал, выпить и поплясать. Там у него припасены какие-то аксессуары, стюарды уже суетятся. Что думаете?

— Давно пора, — сказала Ольга. — Пусть и убогое, но развлечение. А что там у вас загадочного?

Кацуба оглянулся на темную ходовую рубку — внутри сквозь стеклянную стену четко просматривался напряженный силуэт рулевого, — понизил голос и перешел на русский:

— Я перед капитаном не афишировал знание испанского — мелкие хитрости дипломатов, сеньорита… Так вот, при досмотре стал свидетелем прелюбопытнейшего разговора, до сих пор теряюсь в догадках… Предъявив тому бравому офицеру судовую роль и… как это, коносаменты?

— Коносаменты, — кивнул Мазур. — Документы на груз, сухопутно изъясняясь.

— Так вот, на вопрос о характере груза наш бородач, не моргнув глазом, заявил: у него в трюме нет ничего особо интересного: двести бочонков вина для Барралоче, а кроме этого — полдюжины каких-то заколоченных ящиков, о содержании коих он не имеет никакого понятия… поскольку они принадлежат сеньорам русским дипломатам, что подтверждается соответствующими надписями. Офицер послал солдата кинуть беглый взгляд на груз в трюме, этим дело и кончилось…

Мазур подобрался. В трюме не было ничего, принадлежащего им с Кацубой. Кое-что они прихватили из столицы, конечно — ту часть снаряжения, что не особенно оттягивала бы плечи. В конце концов, как признал Франсуа, чуточку подозрительно было бы выехать из столицы вообще с пустыми руками — вот и пришлось кое-что купить: пара самозарядных винтовок, пара помповушек, гамаки и накомарники, всякая мелочевка вроде биноклей, компаса, аптечек и аварийного запаса. Все это, умело упакованное, заняло две объемистые спортивные сумки, пребывавшие в их каютах. И ничего другого…

— Вы с Лопесом, случайно, никаких ящиков не прихватили? — обернулся Кацуба к Ольге.

— А зачем? — пожала она плечами. — У нас только сумки: одежда, гамаки, разные мелочи. Сумки в каютах… и потом, с какой бы это стати, будь у нас некие ящики, мне или Лопесу писать на них, что они принадлежат русским дипломатам? Лопес — полицейский, а я — ответственный сотрудник министерства, к чему нам заниматься мелким мошенничеством? Кстати, по нашим законам, дело подсудное, можно нарваться на серьезные неприятности…

— Я, собственно, вас ни в чем таком и не подозревал, — сказал Кацуба. — Но загадочка, согласитесь, пованивает? У вас будут какие-нибудь версии?

Ольга старательно углубилась в раздумье, длившееся совсем недолго:

— Не стоит ломать голову. Все, по-моему, просто и примитивно. Банальная контрабанда. Барралоче — в ста километрах от восточной границы, там процветает контрабанда, испокон веку… так, по-моему, говорится? О подобных случаях я наслышана, капитаны частенько выкидывают такие номера: поддельные документы, фальшивая маркировка, символы освобожденных от досмотра или не вызывающих подозрений служб и учреждений… С фальшивыми грузами, якобы принадлежащими нашему министерству, полиция уже сталкивалась. Один весельчак, обнаглев, пометил ящики реквизитами ДНГ, никто и близко не подходил, но, на его беду, на причале оказался сотрудник ДНГ, моментально заметил неточности в маркировке, весельчак давно уже похохатывает на каторге…

— И что прикажете делать? — спросил Кацуба. — Неприятная ситуация, знаете ли…

— По-моему, ничего и не следует делать, — подумав, сказала она. — Можно позвать Лопеса, он заставит вскрыть ящики… а дальше? Все равно ближайшая гражданская, военная, полицейская и прочая власть — только в Барралоче. До того — лишь мелкие фермы и индейские деревеньки. Завтра утром позвоню в Барралоче, у меня ноутбук снабжен и спутниковым телефоном… и на причале нас уже будут ждать, с ходу возьмут капитана за роскошную бороду… Как вам план?

— По-моему, ничего лучше и не придумать, — согласился Кацуба. — Только, когда пойдем веселиться, не забудьте, что по-испански я ни словечка не понимаю. Наши попутчики по поезду, голову могу прозакладывать, именно так и думают, я перед ними не светился…

— Вы прямо-таки шпион, — беззаботно улыбнулась Ольга, ничуть не подозревая, какие мысли после такой реплики обуревают двух друзей.

— Скажете тоже, — вздохнул Кацуба. — Шпион должен быть высок и обаятелен, с уверенным взглядом, манерами соблазнителя… когда речь идет о женщинах.

— Иными словами, вы рисуете портрет коммодора? — она, развеселившись, кивнула на Мазура.

— А что, он уже пробовал вас соблазнять?

— Ну что вы, коммодор — воплощение благонравия… Пойдемте, господа? Мне и в самом деле нравится идея насчет бала, нужно переодеться. А с загадочным грузом разберемся в Барралоче…

Она первая направилась к трапу. Мазур, спускавшийся замыкающим, зацепился рукавом пиджака за железную решетку, ограждавшую кормовую палубу. Ольга с Кацубой уже скрылись внутри. Чертыхнувшись, он повернулся к чуточку приржавевшей мелкоячеистой сетке — и обнаружил, что решетка здесь ни при чем. Это человек, стоявший к ней вплотную, просунул пальцы в ячейки и цепко ухватил Мазура за кончик рукава.

— Сеньор? — вопросительно произнес Мазур, слегка дернув рукав.

Тот — он был пониже Мазура ростом, гораздо субтильнее и на первый взгляд никакой угрозы не представлял — покладисто выпустил рукав, беспокойно пошевелился и вдруг сказал:

— Es bonito el dia, senor, verdad?[15]

Мазур его понял: эту фразу он слышал частенько и успел к ней привыкнуть.

— Си, бонито, — ответил он, вполне возможно, безбожным образом греша против испанской грамматики.

Человечек обрадованно зашевелился, передвинулся левее, где было посветлей — Мазур определенно опознал в нем коротышку из поезда, уверявшего сержанта, будто видел пресловутую красную ленту. В лихорадочном темпе перетряхнув скудные словарные запасы, Мазур все же родил подходящий к случаю вопрос:

— Есте, куе паса?[16]

И словно прорвало засорившийся кран: коротышка, то и дело опасливо оглядываясь, ежась, шепотом затараторил, обеими руками изображая выразительные для него самого, но совершенно непонятные Мазуру жесты. Мазур отчаялся выловить в этом потоке слов хоть что-то понятное.

— Есперес… есперен[17], — сказал он в совершеннейшем отчаянии — человек, сразу видно, старался. — Нон хабла эспаньолес…[18] Ду ю спик инглиш, сеньор?

Сеньор, в свою очередь, замотал головой:

— Нон абла ченглезе…[19]

— Тьфу ты, — в сердцах сказал Мазур по-русски. — Что же делать-то? Помедленнее… как же это будет, твою мать…

Собеседник и сам видел, что имеет место диалог двух глухих. Потоптавшись, он заговорил медленнее, внятно, растягивая слова — и на сей раз кое-что стало вырисовываться.

Человечек произнес знакомое «полисиа» и «депто де насьональ гуардиа» — но при этом недвусмысленно тыкал пальцем в Мазура, явно подозревая его в прямой причастности то ли к одной из помянутых контор, то ли к обеим вместе.

— Нон! — сказал Мазур, старательной жестикуляцией решительно отметая столь лестные предположения. — Нон полисиа, дипломатико!

Человечек обеими руками изобразил на физиономии нечто очень похожее на густые усы, тыкал пальцем вдаль — уж не на Лопеса ли намекает? Колотя себя в грудь, несколько раз повторил: «Копре, копре!» И вновь затараторил непонятное.

Отчаявшись его понять, Мазур поднял руку:

— Джаст минут… э-э… уно моменто! Уно моменто! — повторил он обрадованно, вспомнив, что здесь это словосочетание — не строчка из юморной песенки, а вполне осмысленная фраза. — Уно моменто, сеньор! Стойте здесь, здесь! — он потыкал пальцем в палубу и решительно направился внутрь.

В обеденном зале вяло перемещались оба стюарда, натягивая по углам гирлянды цветов, — судя по кислотным оттенкам и полному отсутствию запаха, искусственные. Стулья расставлены по углам, на длинном столе уже оформлен этакий фуршет — с дюжину бутылок, скудная закуска в виде орешков-чипсов-конфеток. Оживленный помощник капитана возился с большим черным магнитофоном, а Лопес, заложив руки за спину, наблюдал за ним с ленивой бдительностью, словно подозревал, что это не магнитофон, а бомба. Больше никого в зале пока что не было.

Мазур проворно оттащил сержанта к двери:

— Лопес, что такое «копре»?

— Как бы вам объяснить, сеньор… — невозмутимо сказал сержант. — Это такой полицейский информатор… платный. А в чем дело?

— Там стоит тот чудак, что говорил вам в поезде насчет ленты. Называет себя копре и что-то пытается мне растолковать, но я ничего не понимаю…

— Ну, давайте посмотрим… — протянул Лопес, тем же мимолетным жестом, что давеча Мазур, коснувшись кобуры под полой белого пиджака.

Они вышли на палубу, приблизились к решетке.

— Где?

— Только что стоял вот здесь… — растерянно сказал Мазур. — Буквально только что…

Посмотрел сквозь решетку на тускло освещенную палубу: там давно уже приутих гомон, улеглась дневная суета, но все еще слышались и разговоры, и гитарный перебор, и пьяная перебранка, как на испанском, так и на русском.

— Поищем? — предложил Мазур, положив ладонь на решетку. — Тут не заперто…

— А стоит ли, сеньор? — протянул Лопес. — Чудак какой-то… Смылся. Может, он и вправду копре, а может, дурачится…

Похоже, ему очень не хотелось бродить в потемках среди третьего сословия в поисках неизвестно чего. Мазуру, впрочем, тоже.

— А может, его, пока я ходил… — Мазур покосился на мутную коричневую воду за бортом, чуточку взбаламученную волной от форштевня.

— Вздор, — решительно сказал Лопес. — Прирезать человека незаметно в таких условиях не так уж трудно, а вот выкинуть его незаметно за борт ни за что не удастся. Смотрите, там все держатся абсолютно спокойно… Не могут же они все быть в сговоре? Пойдемте, сеньор коммодор. Завтра я его найду и поговорю… да и этими загадочными ящиками стоит заняться, сеньорита Карреас мне уже рассказала.

— И все же… Мне показалось, он настроен очень серьезно.

— Но вы ведь не поняли ни слова?

— Увы… — пожал плечами Мазур. — «Депто де насьональ гуардиа», «полисиа», что такое «копре», узнал от вас…

— Ну хорошо, подождем, — терпеливо вздохнул Лопес.

Они постояли у решетки, выкурили по сигарете, но загадочный собеседник Мазура больше не объявился, а на палубе царил прежний покой, нарушаемый разве что пьяным гомоном. В обеденном зале громко заиграла музыка.

— Пойдемте, сеньор? — предложил Лопес с ноткой нетерпения.

Мазур видел его насквозь: когда еще скромному сержанту придется повеселиться на равных в компании, где хватает самых настоящих господ и дам из общества…

Все уже собрались — и Кошачий Фред, державшийся с уверенностью истинного янки, и пожилой пехотный подполковник, державшийся, наоборот, крайне чопорно (представляясь Мазуру, он назвал длиннющую, компонентов из пяти, фамилию патентованного идальго), и инженер с нефтепромыслов с женой, и Сеньор Мюнхгаузен, и желчного вида пожилой негоциант с супругой, и молодой, разбитной негоциант с девушкой, которую он именовал племянницей (чему многие в глубине души явно не верили), и еще с полдюжины ненадолго сведенных судьбой пассажиров «О’Хиггинса». Ничего удивительного не было в том, что помощник явился первым и вновь увивался вокруг Ольги, но и капитан, вот чудо, почтил своим присутствием плавучую вечеринку. Мало того, «первый после бога» изо всех сил старался выглядеть не олимпийским небожителем, а радушным хозяином, исполненным самой теплой симпатии к гостям.

Не было ни особо искрометного веселья, ни натянутости — просто-напросто маявшиеся дорожной скукой путешественники искренне пытались развеяться, насколько позволял скудный ассортимент развлечений. Из каковых имелись лишь вино, танцы и болтовня, но все, в конце концов, относительно, так что полезно вспомнить пословицу о дареном коне…

Случилось, правда, то, что частенько случается и в самых светских компаниях, и в компаниях попроще — безмолвный дамский поединок. Белозубая Мэгги (девица, надо признать, смазливая) явно решила сыграть почетную роль королевы бала, придя в алом платье, невероятно вычурном, украшенном всевозможными причиндалами, точное название которых вряд ли знал хоть кто-то один из присутствующих лиц мужского пола, и Мазур в том числе. Сложная конструкция из модного журнала, похоже, стоившая приличных денег.

Какое-то время она и впрямь королевствовала — пока не явилась Ольга, в довольно простом синем платье, правда, со своими немаленькими бриллиантами в ушах и на шее.

Королева мгновенно потускнела. Дело тут было не в особой пристрастности Мазура — просто-напросто против стандартной штатовской девочки, усредненно-красивой, сытой и опрятной, вдруг начала играть порода. Все в зале это чувствовали. Господа русские дворяне «с кости и крови», в эмиграции отнюдь не бедствовавшие, ненароком слив родословные с потомками гордых кастильцев, привыкших быть царями и богами в своих необозримых асиендах, произвели на свет достойного потомка. Ольге ничего не приходилось играть, в отличие от соперницы, за ней с раннего детства стояли гербы, родословные древа, фамильный гонор, а самое главное — богатство, без которого даже отпрыски королей быстренько превращаются в обычных клерков, с соответствующими манерами и стилем общения…

Мэгги проиграла мгновенно — что, конечно же, понимала. О ней вовсе не забыли, получала свою долю комплиментов, приглашений на танец и откровенных взглядов, но королевой теперь была другая. Не прилагавшая к тому особых усилий, словно бы даже не подозревавшая о немой битве. И бедная Мэгги не всегда и скрывала внутреннее кипение…

Вот только Мазуру эта мгновенная смена царственной особы на несуществующем здешнем троне не принесла никаких реальных выгод, если не считать потаенной гордости за дальнюю, как ни крути, родственницу. Как-то так все время выходило, что ему, несмотря на все маневры, не удавалось оказаться рядом с Ольгой или хотя бы один-единственный раз пригласить на танец. Его постоянно оттирали — разумеется, с соблюдением всех мыслимых светских приличий: то капитан завладевал ее вниманием, то помощник уводил танцевать, то сеньор подполковник вспоминал об общих знакомых из столичного высшего общества, втягивая Ольгу в пустейший, на взгляд Мазура, разговор — сплошное перечисление фамилий, поместий, вопиющих мезальянсов, удачных браков и балов в президентском дворце. Даже сухой, как вобла, негоциант оживился и увлекся настолько, что получил от столь же костистой супруги быстрый выговор украдкой.

Осознав тщету своих усилий и сообразив, что еще немного — и его потуги выйдут на свет божий, откроются публике и предстанут смешной суетой влюбленного недоросля, Мазур нашел в себе силы отказаться от безнадежного предприятия. Протанцевал с женой инженера (особой молодой и, в общем, приятной), светски побеседовал с Сеньорой Костистой (томно обмиравшей оттого, что она с бокалом шампанского в руке общается с самым настоящим дипломатом), рассказал Кошачьему Фреду старательно переведенный в уме на английский анекдот о марсианине в автобусе — после чего с чувством исполненного долга занял позицию у стола, где еще оставалось изрядно шампанского (и, по заверению капитана, запасы можно было в любой момент пополнить). Рядом столь же решительно бросили якорь Фред (прикипевший к одной из двух бутылок виски, выглядевших среди шампанского парочкой вагабундос[20], невесть как затесавшихся в приличное общество) и Сеньор Мюнхгаузен, который ничуть не рвался танцевать и ухаживать за дамами, зато был не дурак выпить, а оросив спиртным душу, начинал плести свои бесконечные байки.

Вот и сейчас, бодро опустошив пару немаленьких фужеров, он пустился повествовать Мазуру с Фредом, как однажды собственными глазами видел на реке Уакалере безмятежно плывущую двадцатиметровую анаконду. Мазур дипломатично помалкивал, Фред откровенно похохатывал, а потом в отместку рассказал про первых голландских колонистов на будущем Манхэттене, которые, чтобы избавиться от лишних ртов, лютыми зимами по особенной, только им ведомой методике месяца на три замораживали своих бабушек, дедушек и прочих бесполезных едоков, а весной возвращали к жизни.

— Абсурд! — выкатил глаза Мюнхгаузен.

— А почему? — невозмутимо вопросил Фред. — Ты, парень, укороти свою анаконду, тогда я, глядишь, насчет голландских бабушек немного подысправлю… Квит на квит, а?

Обиженный Мюнхгаузен надулся, полностью переключив внимание на шампанское. Фред подтолкнул локтем Мазура и тихонько посоветовал со своей обычной простотой:

— Полковник, ты чего киснешь? Ты ее поведи гулять по палубе, а я этому петуху, если надо, ряшку почищу… Луна там, звезды, и прочие кайманы, вы ж с ней одного поля ягода, не то что я, кошачий антиквар…

Мазур взглянул на Ольгу, танцевавшую в объятиях пыжившегося от законной гордости помощника: тьфу ты, даже этот коробейник из Коннектикута заметил…

— Девочкам нужна романтика, как в Голливуде, — продолжал простяга Фред. — Типа того: я, мол, стою на мостике крейсера, гляжу на звезды, а на сердце так одиноко без чистой любви… Что я, не знаю, как моряки умеют? У меня кореш моряк, всех баб штабелями укладывал — так он на авианосце какой-то мелкий хрен пониже боцмана, а ты целый полковник… Не, точно, давай, я его отсеку, а ты веди девочку гулять, от нее ж умом можно рехнуться…

Мазура подмывало воспользоваться советом и принять посильную помощь неожиданного союзника. Не успел — помощник проворно сменил кассету, грянуло что-то томное, в ритме танго, и Мазура ухватила за руку решительно настроенная Мэгги:

— Пойдемте, полковник? Вы словно и не моряк, честное слово, — на женщин смотрите, как на фонарные столбы, вас и заподозрить могут в чем-нибудь другом, хотя я и не знала ни одного морячка, который был бы голубым…

— А вдруг? — сказал Мазур, положив руки ей на талию. — В конце концов, у вас в Штатах голубые нынче — уважаемое меньшинство, скоро, смотришь, и в большинство превратится…

— Надеюсь, обойдется, — отрезала Мэгги, прижимаясь к нему. — Если наш милашка Билли вваливает девочке за щеку прямо в Белом доме — Америка еще на традиционный секс не наплевала… Я вас шокирую, полковник?

— Ну что вы, — сказал Мазур, колыхаясь в ритме. — Приятно видеть сторонницу традиционных ценностей…

— Вот это уже лучше, — сказала подвыпившая Мэгги, закинула ему на шею обнаженную руку и прижалась так, что все недомолвки начинали улетучиваться. — И не пяльтесь вы на эту белокурую светскую стервочку, все равно не обломится, такие, прежде чем пустить мужчину в постель, проверят родословную под микроскопом, у нас в Штатах таких холеных сучек тоже хватает, насмотрелась, и в школе, и в колледже… — В ее голосе звучала нешуточная обида. — Только все они, если копнуть, в душе последние шлюхи…

Этот клинч все меньше напоминал танец — Мэгги прильнула к нему так, что Мазур едва мог изображать медленную пародию на танго, оба раскачивались под стон «битлов»:

В сторону Ольги неловко было смотреть. Мазур осторожненько попытался чуточку отклеить от себя затянутое в тесное платье горячее тело — не получилось.

— Выведи меня на свежий воздух, — шепнула на ухо Мэгги. — Я, кажется, надралась, нужно проветриться…

— Не так уж и надралась…

— Выведи. А то шампанское на голову вылью, будет скандал…

Плюнув мысленно, Мазур потащился к выходу. Клятая девка повисла на руке, прижималась, как к личной собственности. Едва оказались в коридоре и свернули за поворот, остановилась, ловко прижала Мазура к стене и без лишних разговоров забрала его губы в рот, правой рукой шаря пониже ватерлинии предельно недвусмысленно. Он деликатненько высвобождался. Когда Мэгги попыталась встать перед ним на колени, дураку понятно, для чего, улучил момент и переместился правее по стеночке.

Она осталась на ногах, раздраженно спросила:

— Ты что выделываешься? Не хочешь здесь, пошли ко мне.

— А Дик?

— Дик и не пискнет, будь уверен. У нас свободные отношения свободных людей, усек?

Обещаешь никому не рассказывать?

— Это ты так говоришь, — сказал Мазур. — А он может об этом и не знать, выскочит с пистолетом, получится жуткий скандал, я как-никак дипломат, должен думать о репутации…

— Брось. Все так и обстоит. Пошли?

Припомнив кое-что из классики, он громко произнес:

— Ваши ковры прекрасны, но мне пора…

— Какие ковры? Какие еще, в жопу, ковры? — Она подбоченилась, так ничего и не понимая, но догадавшись уже, что ее прелестями решительно пренебрегают. — Ага-а… Западаешь на эту сраную аристократку? Все равно ничего не получится, такие ложатся или под активных лесби, или под каких-нибудь маркизов с наколотым на хрене родовым гербом…

— Хватит, — сказал Мазур уже серьезно. — Давай разойдемся по-хорошему, дорогая.

— Ах ты, дипломат траханый…

Она бросилась, растопырив коготки и всерьез собираясь на совесть пройтись ими по Мазуровой физиономии. Мазур, коему услуги такой, с позволения сказать, визажистки были ни к чему, вовремя поймал ее за запястья и немного попридержал, увернувшись от удара коленкой в пах. Девочка была не из слабых, еще какое-то время трепыхалась, пытаясь его достать, но потом смирилась, не столь уж была и пьяна. Зло бросила:

— Пусти, тварь!

— Отпущу, — сказал Мазур. — Но, честное слово, если опять начнешь дрыгаться, успокою без оглядки на пол. У вас в Штатах, насколько я знаю, феминистки в голос вопят, что к женщине буквально во всем нужно относиться, как к мужчине, не делая сексистских различий? Считай, что их идеи меня достали до самого сердца, проникся и принял… Усекла?

— Пусти, — угрюмо попросила она. — Черт с тобой… Импотент. Буржуазная свинья…

Разжав пальцы, Мазур изготовился, чтобы при необходимости выполнить обещанное. Мэгги, однако, отступила, пытаясь испепелить его взглядом:

— Попомнишь еще, скотина!

Поправила сползшую бретельку и удалилась в сторону бального зала походкой, которая ей наверняка казалась исполненной презрения. Осмотрев себя и обнаружив, что ширинка в результате женских усилий расстегнута донизу, Мазур привел себя в нормальный вид, пожал плечами и пробормотал под нос одну из любимых литературных фраз:

— Таков печальный итог…

В зале продолжалось веселье. Поразмыслив, он потащился на верхнюю палубу и долго торчал там, не мучаясь никакими особенными терзаниями, бездумно глядя, как порой в луче прожектора вспыхивают алыми рдеющими угольками глаза кайманов. «Смело идут речники, — констатировал он. — То ли прекрасно знают здешний фарватер, то ли аппаратура в рубке стоит отличная, с надежным эхолотом можно так лихо переть в лютом мраке…»

Когда во рту стало горчить от сигарет, направился вниз, к себе в каюту. Лечь и выспаться без задних ног, благо время позднее, и пошло оно все к черту…

За поворотом коридора нос к носу столкнулся с Ольгой, уже взявшейся за вычурную ручку двери своей каюты. Никого, кроме них, в коридоре не было, вновь напомнило о себе все прежнее, и Мазур остановился возле нее, застыл классическим соляным столпом.

— Интересно, что у вас произошло? — Ольга уставилась на него лукаво, чуть хмельно. — Милая Мэгги влетела в зал с таким видом, словно ее изнасиловал Кинг-Конг… или, наоборот, отказался насиловать, как ни предлагали…

— Имело место как раз второе, — угрюмо сообщил Мазур.

— Ну, примерно так я и подумала… Интересно, а почему вы проявили столь несвойственную военному моряку нерешительность? — прищурилась она с хмельным, кокетливым лукавством. — Красива, сексуальна, была готова…

— Не нужна она мне, — сказал Мазур и, придвинувшись вплотную, неожиданно для себя бухнул: — Я не могу без тебя…

Подняв брови, Ольга смотрела на него снизу вверх серьезно и чуть беспомощно, прикусив нижнюю губу — еще один знакомый по прежней жизни жест…

— Послушай, — сказала она тихо. — Я не монашка и не ледышка. Могу тебя впустить… если только ты точно знаешь, чего от меня хочешь. А ты знаешь? По-моему, нет. Я ведь не она, и мне вовсе не хочется, чтобы с помощью моего тела кто-то всего-навсего воскрешал милые сердцу воспоминания… Я же буду чем-то вроде резиновой куклы, сделанной по особому заказу…

— Да, конечно, — смятенно сказал Мазур, пылая от стыда. — Прости, сам не знаю…

— Прощать тут не за что, — сказала Ольга все так же тихо. — Ты только, пожалуйста, не забывай, что я — это я. Спокойной ночи, господин каперанг.

Она привстала на цыпочки, коснулась губами его щеки и в две секунды исчезла за дверью. Мазур поплелся прочь. Ноги сами привели в «бальный зал» — там уже наполовину поубавилось веселившихся, Мэгги танцевала с помощником, Фредди и Мюнхгаузен по-прежнему торчали у стола.

— Эй, а мы тут как раз спорим, полковник, — обрадованно повернулся к нему Фредди. — Этот чудак не верит, что русские пьют виски стаканами, а я ему доказываю — пьют, столько народу это видело… Скажите веское слово, а? Я с ним на полсотни баксов стукнулся. Вы ж полковник, дипломат, вашему авторитетному слову он поверит…

Мазур молча взял бутылку «Джим Бим», выбрал чистый фужер граммов на сто пятьдесят, набулькал до краев. Он не играл — ошарашить себя алкоголем хотелось до того, что скулы сводило. Чуть отстранившись, чтобы не капнуть на белые брюки, примерился и ахнул одним глотком. И не дождался привычного ожога, огненного комка, прокатившегося бы по пищеводу. Принюхался — нет, чистый виски, без дураков…

Сеньор Мюнхгаузен таращился на него, выкатив глаза и раскрыв рот. Усмехнувшись, Мазур указательным пальцем подвинул его челюсть на место — деликатненько, чтобы, не дай бог, не прикусил язык. Налил себе еще, примерно половину, выпил столь же залихватски. На сей раз ощутил и вкус, и алкогольный жар в глотке. Из угла на него пытливо уставился Кацуба, Мэгги, склонившая голову на плечо помощнику, послала презрительный взгляд. Сидевший рядом с Кацубой Дик взирал на свою ветреную подружку, слившуюся с юным речником чуть ли не в единую плоть, с философическим смирением старого мудрого даоса. Пожалуй, насчет свободных нравов она не врала…

Мюнхгаузен что-то попытался спросить, но Фредди решительно отодвинул старичка и с неожиданной для него участливостью сказал Мазуру:

— Брось, полковник, не стоит она того, ни одна не стоит… Давай лучше хватанем по-русски, я тебе докажу, что и янки из Коннектикута перед таким сосудом не оплошает… — Взял фужер Мазура, придвинул себе чистый и налил виски, примерно на две трети. — Хлопнем, а?

— Хлопнем, — сказал Мазур.

Давным-давно известно, что под разными географическими широтами один и тот же человек на спиртное реагирует по-разному. Мазур исключением не был: если, скажем, на Урале голова у него после перепоя чувствительно потрескивала, то в Питере практически не болела, а в Минске и вовсе не случалось вредных симп томчиков, хоть ведро вылакай. Оказалось, что республика Санта-Кроче мало чем в этом плане уступает белорусской земле — вчера ночью они-таки нарезались с Фредом так, словно с утра должен был наступить сухой закон с расстрелом за нарушение. Правда, кино, как говорится, не рвалось — Мазур все помнил: и как волок Фреда в каюту к соскучившимся котейкам, и как не вполне по-джентльменски послал Мэгги очень далеко в ответ на какую-то крайне ехидную реплику. И все остальное — в общем, ничего такого, за что следовало бы терзаться похмельными ужасами. А главное, голова ничуть не болела, разве что во рту ощущалась неприятная сухость, но и она прошла, когда влез под душ.

Потом поплелся в обеденный зал — время было раннее, но оставалась надежда на кофе. Корабль казался вымершим, даже на кормовой палубе стояла непривычная тишина.

Кофейный автомат, о чудо, функционировал под присмотром хмурого невыспавшегося стюарда. Мазур тут же понял, что заставило бедолагу встать ни свет ни заря — у стола с остатками вчерашнего застолья в гордом одиночестве сидел Сеньор Мюнхгаузен и совершенно по-русски похмелялся степлившимся шампанским. «Нет, и в этой богом забытой стране есть люди! — умилился Мазур мимолетно. — И рученьки-то трясутся, как у нашего Ваньки, и рожа соответствующая…»

Он сел напротив, выпил кофе, словно лекарство, подумав, попросил пару бутылок пива и налил в высокий бокал. Пиво здесь было отличное.

Мюнхгаузен тем временем опростал второй фужер, немного пришел в себя, похмельно порозовел. После третьего стал совсем похож на человека — и с ходу обрушил на Мазура очередную «подлинную» историю.

На сей раз речь зашла о генерале Чунчо — личности, давно овеянной зловещими и неисчислимыми легендами. Один из былых верных псов дона Астольфо, сей субъект был известен даже Мазуру, частенько читавшему газеты на протяжении последних тридцати лет.

Генерал Чунчо, чье настоящее имя, равно как внешность, возраст, социальное происхождение и национальность, до сих пор оставалось загадкой, взмыл к вершинам неожиданно. Уж эта история, Мазур слышал от коллег, была невымышленной…

Лет тридцать назад очередные леваки старательно подготовили очередное покушение на дона Астольфо. Человек десять с автоматами засели в кузовах поставленных у дороги грузовиков и, когда показался огромный «кадиллак» хефе, открыли пальбу от всей широты души. Машина умчалась, виляя под огнем, — но до того притормозила на миг, и с заднего сиденья выкатился подполковник морской пехоты с ручным пулеметом. И взялся за работу. Когда через четверть часа к тому месту на полудюжине битком набитых джипов примчались парашютисты из охраны дворца, они, обнаружив полное отсутствие всякого перемещения живых существ, взялись было искать тело героически павшего национального героя, но тут подполковник объявился из канавы, в трех местах слегка поцарапанный пулями, но живехонький. А вот покушавшиеся все до одного, как выражались некогда русские староверы, оказались «записаны в книгу животну под номером будущего века»…

Подполковник ухитрился их всех уделать в одиночку. Это и был будущий генерал Чунчо, как легко догадаться, после таких подвигов мало того что попавший в небывалый фавор, но ухитрившийся так никогда и не пасть. Согласно крохам достоверной информации, он быстро занял немаленький пост в тогдашней охранке, но, в противоположность иным гориллам, обожавшим самолично вырывать ногти подследственным мужского пола и первыми опробовать угодивших в подвалы красоток, кровавых забав и сексуальных утех сторонился, был скорее стратегом, чем тактиком, на публике практически не появлялся и перед фотокамерами не засветился ни разу. Чем он занимался, никто толком не знал, но все сходились на том, что личность эта обладает огромным влиянием.

После переворота победившие «революционные майоры» особой ясности не внесли. Трижды в газетах появлялись сообщения о расстреле кровавой собаки, генерала Чунчо, но, поскольку речь шла о трех разных людях, никто особенно газетам не верил. Ходили слухи, что генерал Чунчо то ли бежал в Штаты, то ли купил ферму в Австралии, то ли спасался на торпедном катере, который со всем экипажем был потоплен революционным вертолетом, то ли погиб при штурме дворца. С переходом власти от «революционных майоров» к выборному президенту и столь же выборному парламенту о генерале Чунчо писать почти перестали, хотя иные газеты и поныне, на безрыбье, пытались связать его с тем или иным неопознанным трупом, то времен переворота, то свежим. Да и версии вроде виллы в Испании или особнячка на Гернси, где якобы доживает век полупарализованный старичок, до сих пор всплывали порой в средствах массовой информации.

Так вот, Сеньор Мюнхгаузен старательно и с фантазией вкручивал Мазуру, что во времена дона Астольфо, — о которых теперь, слава богу, можно говорить спокойно, не рискуя получить по голове от юных леваков, и это прекрасно, сеньор коммодор, историческому процессу вредны чрезмерные эмоции, вы читали Коллингвуда? — так вот, во времена дона Астольфо они с генералом Чунчо имели охотничьи домики буквально по соседству. На правом берегу Уакалеры, знаете ли. Как сейчас помню, сеньор коммодор…

Увы, дальнейшее повествование было лишено самой элементарной логики, — Мюнхгаузен то заверял, что не единожды пивал со страшным генералом кофий, а то и пиво, то, решительно себе противореча, утверждал, будто Чунчо приезжал на фазенду исключительно под покровом темноты, в парике и темных очках, причем бдительная охрана тут же пристреливала на месте всякого, имевшего неосторожность узреть верного сподвижника хефе. Осушив еще пару фужеров, он окончательно потерял нить повествования — и, опять-таки совершенно по-русски, начал заковыристо врать, будто служил при доне Астольфо в гвардии — девятая кавалерийская, слышали? На самом деле, конечно, не было никаких коней, это старинное название… и принимал из его рук орден.

Осторожными расспросами Мазур быстро установил, что этот «гвардеец» совершенно не разбирался в оружии и военной технике, и тут уж все стало ясно. Однако высказывать свои мысли вслух он, понятное дело, не стал — к чему огорчать милейшего старичка? Быть может, это у него единственная отрада в жизни — кормить случайных попутчиков увлекательными байками…

Так они и сидели в совершеннейшей идиллии — Мазур умеренно попивал пиво, все еще не прикончив вторую бутылку, а вконец рассолодевший Сеньор Мюнхгаузен, такое впечатление, вот-вот собирался заявить, что генерал Чунчо — это он сам и есть. По крайней мере, пара его последних фраз определенно служила мостиком к этому сенсационному откровению…

И Мазур с любопытством ждал, когда же старикан возьмет на душу грех самозванства.

Так и не дождавшись, стал придумывать подначивающие вопросы, способные еще более разгорячить фантазию собеседника. Потом тренированным ухом разобрал новые оттенки в слабом, едва долетавшем до обеденного зала ворчании дизелей. Положительно, корабль замедлял ход. Чтобы проверить, Мазур уставился в окно. Так и есть: косматая, словно бы вспененная стена леса уже не проплывала мимо — замерла. Раздался громкий, пронзительный скрежет якорных цепей по обоим бортам.

Ольга не вошла — влетела, белые брюки прямо-таки свистели, словно широченные клеши драпающего от патруля морячка. Прямиком направилась к Мазуру:

— Можно с тобой посоветоваться?

Некогда было радоваться, что они и на трезвую голову перешли на «ты» — очень уж встревоженное, озабоченное у нее лицо…

— Конечно, — сказал Мазур.

— Пойдем.

Торопливо бросив извинение Сеньору Мюнхгаузену, Мазур поспешил за девушкой, спросил на ходу:

— Что-то случилось?

— Да как сказать… — бросила она, не оборачиваясь.

Буквально втолкнула Мазура в свою каюту, захлопнула за ним дверь, уставилась потемневшими от злости глазищами:

— Мой ноутбук пропал.

— Когда?

— Не знаю. Вчера вечером, перед балом, во всяком случае, был на месте. — Она распахнула дверцу белоснежного подвесного шкафа и продемонстрировала пустую полку. — Вот здесь он и стоял.

— А ты, часом, не ошиблась? Хорошо помнишь?

— Карахо[22], я еще не склеротичка! Именно сюда я его и ставила — только в этом шкафчике высокий бортик, даже если корабль здорово качнет, ни за что не вывалится. Везде уже смотрела — ни следа…

— Стюарды шалят? — вслух предположил Мазур. — Или кто-то с кормы под шумок решил поживиться у белых сахибов?

— Ерунда, — отрезала Ольга. — Вон кольцо, на столике. Между прочим, бриллиант в шесть каратов. Вчера я его на бал не надевала, любой воришка в первую очередь цапнул бы побрякушку… и деньги, а они на месте…

— Значит, в Барралоче так и не позвонила?

— Ты удивительно догадлив… Говорю же, со вчерашнего вечера до него не дотрагивалась…

— Послушай, что-то мне это не нравится, — тихо сказал Мазур. — Нужно позвать Лопеса и Мигеля…

— Я об этом в первую очередь подумала, — сказала Ольга. — Только их в каютах нет, а где они, неизвестно. Вполне могли полезть в трюм, от Лопеса этого можно ждать…

— От Мигеля тоже, — кивнул Мазур. — По-моему, следует…

— Pare, manos arriba![23] — раздался одновременно со стуком распахнувшейся двери истошный вопль.

Смысл вопля остался для Мазура темен, но, поскольку его наглядно иллюстрировали два ствола, нацеленные на них с Ольгой, долго гадать не приходилось…

— Р-руки, мать вашу! — рявкнула Мэгги уже на английском, скользнула в каюту, встала у стены, держа «вальтер» с глушителем довольно-таки умело. — Кому сказано?

Мазур медленно поднял руки на уровень плеч.

— За голову, тварь! И ты тоже!

Пришлось подчиниться — для броска далеко, а выхватить свой револьвер он ни за что не успел бы. Ворвавшийся вместе с Мэгги юнец — ага, тот, что так зло таращился на Мазура с кормы — держал автомат на изготовку, успел бы превратить в решето…

«Ах, вот оно что», — подумал Мазур. Пылкая Мэгги красовалась в пятнистых маскировочных шортах и желтой футболке с огромными черными буквами «PIR» — Партия Каких-то-там Революционеров. Ее спутник остался в прежней одежде, но густейшие иссиня-черные волосы перевязал красной лентой с теми же буквами.

Где-то поблизости протрещала длинная очередь — это не СЕТМЕ и не «хеклер-кох» Лопеса, определенно пистолет-пулемет из разряда коротышек, скорее всего, излюбленный всякой шпаной «ингрэм». Скверно. Значит, они уже не скрываются, палят в открытую — то ли чувствуют себя хозяевами положения, то ли и впрямь стали ими…

— Медленно-медленно отстегни кобуру, — распорядилась Мэгги. — И без глупостей, иначе эта кукла получит пулю меж глаз… Двумя пальцами разними застежку… брось подальше…

Мазур отбросил кобуру на белую постель — ничего больше не оставалось делать. Парнишка таращился на него так, словно готов был перегрызть глотку зубами, а вот Мазур, рассмотрев его повнимательнее, вдруг понял, что дела обстоят не так уж и плохо. Совсем неплохо обстоят, лишь бы улучить момент…

— Я член дипломатического корпуса, — сказал он громко. — Я требую, чтобы…

Ви-жиххх! Над самой головой у него знакомо жикнуло, пуля звонко влепилась в деревянную переборку. Надо признать, эта сучка стреляла неплохо…

— Дипломатические привилегии — выдумка зажравшейся буржуазии, — сказала Мэгги. Даже не зло — наставительно. — Усек, милый? — Она вдруг улыбнулась во все тридцать два зуба. — Но поскольку эти скоты все еще соблюдают правила игры, ты, сладкий, автоматически превращаешься в товар для обмена…

— Ага, — сказал Мазур, решив вовлечь ее в разговор, как учили. — Товарищи в тюрьмах и тому подобное?

— Не смей скалить зубы, тварь!

— Помилуй, я и не пытаюсь… — сказал он с видом полнейшего добродушия. Лишь бы этот сопляк не вздумал… Есть шанс, и какой…

— Ты, — в тот угол, она — в другой! — распорядилась Мэгги. — Вот так, чудненько… Корабль захвачен Партией Левых Революционеров, как вы, быть может, догадываетесь. Если хотите спасти шкуры, не дергайтесь. Один гражданин США, два дипломата, еще несколько жирных рыбок — неплохо… Ну что, принцесса? — Она уставилась на Ольгу пустыми, прозрачными глазами фанатички. — Кофе в постель на серебряном подносе, Кембридж, бриллиантики, лакеи в буклях… Вот только ты не у себя на ранчо…

— Мэгги, здесь, в Санта-Кроче, «ранчо» означает… — начал было Мазур спокойно.

— Молчать! — отрезала она. — Будешь говорить, когда я разрешу. Если ты — предмет для торга, это еще не означает, что тебе нельзя отхватить яйца мачете… Понял?

Он молча кивнул, всерьез продумывая план, проистекавший из обращения мальчишки со своим автоматом, о чем юнец и не подозревал, судя по всему…

Мэгги бросила мальчишке что-то по-испански — он подобрался, навел на Мазура автомат и замер. «Волнуется, щенок, — констатировал Мазур, — быть может, в первый раз пошел на дело, оттого так и лопухнулся…»

Убедившись, что Мазур надежно «запечатан» в своем углу, Мэгги вразвалочку подошла к Ольге, уперла ей глушитель под нижнюю челюсть и улыбнулась почти дружелюбно:

— Стой спокойно, кукла капиталистическая, иначе мозги так и брызнут…

Глядя ей в глаза, с кривой ухмылочкой свободной рукой стала расстегивать на Ольге блузку сверху донизу — медленно, со смаком, крутя каждую пуговицу между пальцами. Ольга смотрела на нее испуганно и беспомощно, как кролик на удава, ойкнула, попыталась поднять руки, но получила звонкую пощечину и встала неподвижно, прижавшись спиной к переборке. Мазур стиснул зубы, но терпел — время не подошло.

Разделавшись с последней пуговицей, Мэгги неторопливо развела полы блузки, задышала чаще, порозовела, медленно погладила Ольгу по груди:

— Когда тут станет совсем спокойно, я тебя, буржуазная свинюшка, научу полной свободе решительно во всем…

«Садисточка мелкая, — подумал Мазур. — Садисточка-психопаточка… до чего стандартно поведение, даже реплики, вы, ребятки, сплошь и рядом понятия не имеете, что все ваши ухватки, ужимки и прыжки серьезные люди давно описали в виде учебного курса, каковой и читают там, куда пускают одного из тысячи…»

Пора? Нет, рано, пусть увязнет поглубже…

— Ну, а пистолет тут зачем? — вдруг спросила Ольга, неуверенно улыбаясь. — Это ведь вовсе не обязательно…

Мэгги отстранилась, взглянула на нее внимательнее. Мазур мысленно перекосился от отвращения — на лице у Ольги заиграла столь же блудливая улыбочка, она медленно облизала губы кончиком языка, и вдруг, решившись, положила Мэгги ладонь на бедро.

— Ого! — сказала та удовлетворенно. — Пожалуй что, обойдется без соплей… — Мельком глянула на Мазура: — Говорила я тебе? Сейчас посмотришь, что будет вытворять твоя принцесса, знаю я вас, капиталистических свиней…

Запустила ладонь за пряжку Ольгиного пояса, жмурясь от удовольствия. Ольга выгнулась навстречу, прикрыла глаза. Глушитель все еще упирался ей в подбородок, но левая рука Мэгги с пистолетом заметно расслабилась. Ну, еще немного… Но неужели Ольга действительно…

Ольга, пунцовея и хлопая ресницами, расстегнула пряжку, потянула брюки с бедер, улыбаясь все так же нетерпеливо, блудливо, зацепила большими пальцами свои белые трусики, решительным движением опустила их вместе с брюками почти до колен, прижала грубоватую ладонь Мэгги к светлому треугольнику, Мэгги сладко оскалилась, перебирая пальцами…

«Джамп!» — скомандовал себе Мазур.

Он так и не мог определить точно, что за пистолет-пулемет в руках у юнца — то ли американский АЗ, то ли его «сыночек», выпускавшийся в Китае и на Тайване под обозначением «36». Скорее всего, «сыночек» — американцы давно сняли свой с производства, а этот — новенький. Ну, это неважно. Главное, и у штатовского, и у его китайских прототипов есть своя особенность: если крышка затворной коробки закрыта, она работает, как предохранитель, стопорит затвор, хоть взведенный, хоть спущенный. Исключений не бывает.

Что характерно, крышка была закрыта. Нервничал мальчишка, плохо знал свое оружие, бывает… Так что жми, паскуда, на курок до посинения…

Мазур прыгнул вправо, едва рука с пистолетом отодвинулась от лица Ольги.

И опоздал. Он увидел это уже в прыжке и не успел ослабить удар — ребро ладони рассекло воздух там, где только что была шея Мэгги, но Мэгги уже валилась, получив от Ольги пару быстрых, беспощадных ударов, Ольга вмиг выкрутила из ее ладони пистолет, отпрянула к иллюминатору…

Оттолкнувшись от переборки правой ногой, Мазур метнулся к двери — он заранее планировал двойной прыжок, так что особо не растерялся.

Как частенько случается, секунды растянулись, поползли, застыли… Казалось, он бесконечно долго летит в броске, а сопляк, распялив рот в удивленном, даже обиженном оскале, давит на спуск до хруста в пальце, и ничего, конечно же, не происходит… н-на!

Обрушившись на него, как кирпич на оконное стекло, Мазур вмиг сломал, сбил, смял незадачливого вояку. Выхватил автомат, поднял крышку, рванул рычаг-рукоятку затвора, хакнул от избытка чувств — у этого идиота и патрона в стволе не было, хороши кадры…

Ольга лихорадочно застегивалась, не выпуская пистолета.

— Н-ну, ты актриса… — качнул головой Мазур.

— А ты, чего доброго, решил, что я и правда лесби? — шепотом огрызнулась она, бросила «вальтер» на постель и выдернула из кобуры свою «беретту». — Нужно что-то делать… Их не может быть слишком уж много… Твой что, того?

— Да вроде, — сказал Мазур без всякого раскаяния. — Погорячился… — Он наклонился над Мэгги, всмотрелся. Взглянул на Ольгу с некоторым уважением. — А ведь она тоже — того-с… Ты что ей, по сонной въехала, девочка из сертанов?

— Кажется, — бросила Ольга.

«Ничего себе «кажется», — уважительно посмотрел на нее Мазур. — Чтобы уложить гомо сапиенс насмерть одним точным ударом в сонную артерию, сиречь яремную вену, нужно иметь некоторый навык, тут одним везением не обойдешься…»

Он взял с постели свой револьвер, опередив Ольгу, подхватил и сунул в карман «вальтер»:

— Не жадничай, я с ним наверняка лучше умею обращаться…

Быстренько прикинул, как обстоят дела с боеприпасами: ни при девке, ни при сопляке нет запасных обойм, трещотка одиночными не стреляет, так что нужно отсекать поэкономнее… ничего, прорвемся!

Скоротечный ближний бой на гражданском корабле не был для него чем-то новым — как-никак он волей случая стал одним из немногих, кто совершенно точно знал, куда исчезла в одночасье легендарная атаманша пиратов мадам Фанг. Зарвалась мадам, охамела, грабила все подряд, что плавало, вот и цапнула однажды секретный груз, от которого бы ей бежать за тридевять морей, жирной дуре. И проучили, а чего бы вы хотели? Ну, и помимо этого, всякое бывало…

Плюсы: внезапность появления и некоторый опыт. Минусы: полнейшее неведение о численности противника. Бывало и хуже…

— Я тебя умоляю… — сказал он.

— Нет уж, — отрезала Ольга. — Я не приключений ищу, я за себя дерусь — тебя в случае чего просто прихлопнут, а меня еще и пропустят по кругу во все дырки…

— Лексикончик…

— Эмансипация, — пожала она плечами. — Даже в среде аристократов.

— Ну хотя бы держаться в хвосте можешь? Прикрывай и не лезь вперед.

— Есть, хефе. — Она взмахнула двумя пальцами у виска.

А в общем, держалась спокойно, несуетливо. Может, и обойдется.

Должно обойтись. Второй раз этого случиться не должно…

Чуть приоткрыв дверь, Мазур осторожненько выглянул в коридор. Пусто. Тихо. Вряд ли господа леваки будут устраивать тут засаду — значит, пребывают где-то в других местах… Дверь каюты заносчивого подполковника открыта, видна лежащая на пороге рука, рядом темно-багровый отпечаток окровавленной подошвы — ай-яй… Видимо, сгоряча схватился за табельное, его и пристукнули, не сочтя пригодным для обмена товаром…

Уловив краем глаза шевеление слева, он взял автомат в левую, а правой аккуратно навел в ту сторону «вальтер». И опустил — из приоткрытой двери бесшумно выскальзывал Кацуба, держа свою пушку дулом вверх.

Мазур громко причмокнул губами. Подполковник дернулся было на звук, но вмиг сориентировался в ситуации, на цыпочках перебежал коридор, зашептал в ухо:

— Дик пришел в гости с пушкой. Повздорили. Помер Дик… Где его сучка?

— Аналогично, — ответил Мазур. — Лопес?

— Сгинул с глаз, собирался в трюм, запропал…

Мазур, бросил мимолетный взгляд в другую сторону, присмотрелся и показал Кацубе пальцем. Сквозь высокое окно в конце коридора, выходившее на кормовую палубу, можно было рассмотреть тамошнюю диспозицию: двое козлов в красных головных повязках стояли к ним спиной, держа под прицелом согнанную к высоким перилам толпу пассажиров.

Протянув Кацубе «вальтер» рукояткой вперед, Мазур показал туда и сделал многозначительный жест. Кацуба на цыпочках помчался в конец коридора, прижался к стене возле окна. Мазур развернулся в сторону выхода на палубу…

Раздался дикий вопль, дверь каюты неподалеку распахнулась, и из нее спиной вперед вывалился, согнувшись и закрывая лицо руками, некто худощавый, с повязкой на голове. Пинок под дых согнул его пополам, и он умолк, скорчившись на полу.

Следом из двери вылетел Кошачий Фредди, пылая боевой злостью. Увидев прижавшего палец к губам Мазура, оторопел, но быстро пришел в себя, подбежал:

— Ну, парни, эт вестерн! Вваливается, трах его и перетрах, пушкой в рожу тычет… Не стерпела душа, трах его…

В правой руке у него был зажат импровизированный кастет, жуткий по эффективности — швейцарский армейский нож со всеми полураскрытыми причиндалами. М-да, мужик не трус, таким «ежом» можно натворить дел, тут он правильно сообразил…

Мазур метнулся к лежащему, и тот замолчал. Насовсем.

Кивнул Кацубе, стоявшему с двумя пистолетами в напряженной позе. Подполковник отточенным пируэтом переместился влево, вышиб ногой стекло, отпрянул от дребезжащего водопада осколков, поднял руку, и «вальтер» дважды дернулся.

На корме поднялся невообразимый вой, ор и суета, но никто не стрелял в ответ. Значит, двое их там и было, не больше…

Выпрыгнув в окно, Кацуба вскоре показал большой палец. Сунув за пояс свой «таурус», левой рукой поднял за ремни две винтовки, продемонстрировал Мазуру. СЕТМЕ. Значит, и бедные салабоны лопухнулись, детвора…

Способ окончательной проверки был пусть и рискованный, но надежный. Выпустив короткую очередь в потолок, Мазур что есть мочи заорал:

— Паре, манос арриба! Депто де насьональ гуардиа!

«Эк я по-испански-то! — подумал он с мимолетной гордостью. — Кабальеро!»

На его крик из дверей обеденного зала заполошно вылетел тип в красной повязке — и получил свое. Тут же следом за ним выбежали перепуганные господа пассажиры. Разогнав их неким нечленораздельным выкриком, Мазур в темпе рванул наружу, взбежал на верхнюю палубу. Следом поспешала Ольга, а за ней несся Кошачий Фредди, успевший вооружиться «гарандом» кого-то из убитых.

На корме Кацуба орал что-то непонятное, загоняя палубных пассажиров на прежнее место, — и правильно, нечего путаться под ногами у занятых людей, работа еще не кончена… Однако нигде больше не видно субъектов в революционных повязках, никто не пытается сражаться за идеи Маркса Энгельса Ленина… а кто это там, в рубке, присел у стола, закрывая башку руками? Сеньор капитан… И никакой уже авантажности, надо же…

Строго-настрого наказав Ольге с антикваром оставаться здесь и смотреть в оба, Мазур кинулся вниз. В лихорадочном темпе обежал все помещения надстроек, принимая, конечно, должные меры предосторожности. Минут через десять вернулся: он нашел обоих стюардов, со страху укрывшихся в закутке с метлами-ведрами, установил, что все пассажиры, кроме невезучего подполковника, живы-здоровы, а вот партизан нигде не встретил. Кажется, всех извели…

Поставив Ольгу на место Кацубы пасти пассажиров, отправил подполковника в сопровождении Фредди вниз, в машинное. Сам остался наверху, ловя каждый шорох.

Капитан все это время так и сидел под столом. Четверть часа показались вечностью. Наконец лязгнула дверь, вылез Кацуба, за ним Фредди — тот с бледным видом держал винтовку, как дубину.

Кацуба поцокал языком:

— Все облазили. Не так уж там и много закоулков… Короче, одни жмуры. Четверо механиков, помощник капитана… и Лопес. Жалко, мужик вроде был нормальный, должно быть, взыграло полицейское чутье, вот и полез в машинное…

— А знаете что, парни? — тихо сказал Фредди. — Зуб даю, это вовсе никакая не Ирупана. Я по Ирупане сто раз плавал. Эт не Ирупана. Эт какая-то другая река, гораздо западнее. — Он показал на сплошную стену леса, где, надрываясь, орали обезьяны: — Вы не просекаете, а я сразу понял, бывалый… Видите деревья? Хлопчатниковые? Вон они какие бледные, как молоко, таких на Ирупане и нет вовсе…

Мазур оглянулся на Кацубу.

— Все верно, — кивнул тот, сузив глаза. — Как же я раньше не присмотрелся… впрочем, времени не было. Ирупана — в умеренном поясе, у деревьев там кора темная, и этак специфически чешуйчатая, на манер наших сосен. А здесь стволы белесые — хлопчатник, гевея, лиан для умеренного пояса невероятно много, вон как они все заплели… Точно, это не Ирупана. Отклонились северо-западнее, и далеко… — Он кивнул Фредди на обе СЕТМЕ, прислоненные к перилам. — Страхуй девочку на всякий случай, а мы поболтаем с этим гадом…

Он первым перепрыгнул белые перила, приземлился двумя метрами ниже, у входа в рубку. Мазур последовал за ним, не рассуждая.

Капитан уже выпрямился, без малейшего конфуза одергивая китель, напяливая фуражку:

— Сеньоры, надеюсь, все кончилось? Пресвятая Дева, эти ladrones[24] выскочили, как черти из табакерки… Не могу и выразить, как я вам благодарен…

— Где мы?

— Простите?

— Где мы? — повторил Кацуба. — В данный момент? Некоторые набрались нахальства утверждать, что это не Ирупана, какая-то другая река…

— Помилуйте, сеньор! — проворно развел руками бородатый толстяк. — Это Ирупана, клянусь…

Но его взгляд невольно метнулся к столу с разложенными картами. Предугадав его следующее движение, Мазур оказался у стола раньше. Отшвырнув локтем дышавшего в ухо капитана, нагнулся.

Чтобы во всем разобраться, потребовалось совсем немного времени — его учили читать разные карты, морские, речные, сухопутные, любых разновидностей…

Да и тоненькая булавочка с синей головкой облегчала задачу — несомненно отмечавшая нынешнее местонахождение корабля, она была воткнута у берега реки, называвшейся совершенно иначе. Чем хорош испанский язык, чем он схож с русским — как пишется, так и произносится…

— У-а-к-а-л-е-р-а, — по буквам, громко прочитал Мазур.

Вот и Ирупана… карта выполнена в масштабе «два километра в сантиметре», подробнейшая… Ирупана и Уакалера образовывают почти идеальную букву «V», ну-ка, прикинем… от того места, где от Ирупаны ответвляется Уакалера, до их нынешней точки — километров сто, видимо, в Уакалеру свернули ночью, шли по ней до рассвета…

— Сеньоры, каюсь! — плачущим голосом возопил капитан. — Мне было неловко признаваться в столь нелепой ошибке… Этот сопляк, Хесус… помощник… ночью перепутал бакены, я на него полагался полностью, а оказалось, мы всю ночь шли по…

— Молчать, — сказал Мазур, и капитан покорно заткнулся.

— Врет? — с нехорошим интересом спросил Кацуба.

— Как сивый мерин, — кивнул Мазур. — Булавочку тоже помощник воткнул?

— Нет, я только что определил наше место…

— Его беда в том, что он наткнулся на профессионала, — громко, через плечо сообщил Мазур напарнику так, словно капитана здесь не было вовсе. — Все эти затейливые приборы, которые ты тут видишь, — стопроцентная гарантия против того, чтобы заблудиться так нелепо, как нам об этом только что пытались спеть… Бог ты мой, какая аппаратура, от лучших фирм… Вот это — курсограф. Отличный, джаповский. Сам сигнализирует о малейшем отклонении от курса. А эта штуковина именуется одограф. В любую минуту покажет истинное положение судна на карте. Это — радиосекстант. Все включено, все работает, понимающему человеку одного взгляда достаточно, чтобы знать: именно на этот курс приборы и были заранее настроены… Я так прикидываю, вчера вечером им этот курс и задали. Задали. Целеустремленно шли именно сюда. Будут возражения из зала?

На капитана жалко было смотреть. Он даже не сопротивлялся, когда Кацуба, ради психологического воздействия приложив пару раз по почкам, швырнул его в угол. Там толстяк и остался — растеряв остатки вальяжности, хныча, косясь на их оружие, что-то возбужденно тараторя по-испански, то и дело вытягивая руку над полом, словно отмечая высоту невидимых, невысоких столбиков.

— Детушки малые, — холодно сказал Кацуба. — Мал мала меньше. Ну а дальше идет стандартный набор: запугали-затянули-запутали… Он понятия не имеет, каковы цели этих коварных бандитов и ради чего корабль загнали именно сюда, просит душу отпустить на покаяние, детушек не сиротить, обещает со следствием чистосердечно сотрудничать…

— Понятия не имеет о целях, говоришь? — задумчиво протянул Мазур. — Постереги-ка его, скота…

Он выбежал из рубки, грохоча подошвами, ссыпался по белой лестнице и кинулся на корму. Ольга в позе заправского ковбоя — ноги широко расставлены, винтовка на сгибе руки — стоит метрах в десяти от плотной толпы, где чуть слышно похныкивают женщины, поскуливают детишки, угрюмо молчат мужчины…

— Отойди-ка, — сказал Мазур.

Оттеснил ее с огромной, квадратной, натуго затянутой брезентом крышки грузового люка. Торопливо, но без лишней суеты принялся развязывать узлы, распутывать петли желтого троса. Одна сторона… вторая… третья…

Отбросив пинком некстати попавшийся грязный чайник, не без усилий оттащил в сторону огромный брезент. Сделал несколько шагов в сторону толпы, секунду поразмыслив над лингвистическими проблемами, выбрал английский:

— Ты! Ты! Ты! Сюда, живо! Дружненько взялись, дружненько подняли… раз, братцы, раз!

Быть может, те, в кого он наугад тыкал пальцем, английского и не понимали, но его жесты были отнюдь не загадочными. Трое мужчин бочком-бочком выбрались из толпы, постояли, помялись и, убедившись, что никто их не собирается расстреливать, двинулись к люку.

— Тьфу ты! — воскликнул Мазур. — Ну и замотался же! Ольга, переведи им — пусть поднимут люк… Я и забыл, что рядом переводчик…

Она звонко выкрикнула длинную фразу. Подавая личный пример, Мазур первым взялся за край тяжеленной крышки из хорошо оструганных досок — все же на совесть делают, а у нас непременно торчала бы пара сучков да пучок заноз, — напрягся.

Крышку отвалили вмиг. Присев на корточки, Мазур заглянул вниз, в душный мрак. Трюм был невелик и оказался заполнен чуть ли не до люка. Попробовав верхний ряд бочонков ногой, словно нерешительный купальщик воду, Мазур убедился, что под его весом штабель не рассыплется.

Спрыгнул вниз. Оказался в люке по плечи. Бочонки были не такие уж большие, литров на сорок. Аккуратненькие, крепко сбитые из дубовых досок, с блестящими обручами. Примерившись, Мазур ухватил один, оказавшийся гораздо легче, чем представлялось, рывком вздернул, поднял до груди и перевалил на палубу, от натуги издав явственный звук, какими славятся штангисты, но вот для кабальеро в присутствии сеньориты произвести такой шум — сущий позор…

Ольга воспитанно притворилась, будто ничего не произошло, а может, и в самом деле не обратила внимания из-за опасной серьезности момента. Сначала Мазур хотел без затей грохнуть бочонок о палубу — подозрительно малый вес уже сам по себе свидетельствовал, что дело нечисто, — но тут же одернул себя: мало ли что там может быть…

Оглядевшись, в куче брошенных пожитков заметил старое, бывшее в многолетнем употреблении мачете с надраенной до зеркальной гладкости мозолистой ладонью деревянной ручкой. Выдернул его из потрескавшихся ножен из дрянного пластика, поддел обруч, повозился — и сдернул. Подцепил пару клепок, с треском вывернул.

Какое, на хрен, вино… Бочонок был доверху набит небольшими угловатыми предметами в промасленной бумаге. Пачкая пальцы, Мазур извлек ближайший, развернул. Черный, лоснящийся смазкой магазин от армейской автоматической винтовки — австрийская Штейр-АУГ-77, конечно, слишком характерный выпуклый рисунок, чтобы спутать с чем-то другим — вроде вафельного стаканчика, решетка аккуратных квадратов. Современное оружие себе где-то прикупили господа леваки, ничего не скажешь…

Нет нужды вскрывать остальные, все и так ясно. Вернувшись в рубку, он продемонстрировал магазин Кацубе, потом звонко хлопнул им по жирной щеке капитана:

— А это что, тварь? — Отшвырнул трофей в угол, достал свой револьвер и упер дуло в ухо капитану: — Говоришь, представления не имеешь, зачем тебя сюда загнали? Совсем-совсем не знаешь? Просто так взял и отдал якоря? Застрелю, жирная скотина!

Слабоват был английский по части крепких выражений — вообще-то их немало, но все не то, хиловато, необразно, у янкесов гораздо лучше с этим обстоит, но пузан может не понять американских живописных идиом, и весь эффект пропадет зря…

— Ну? — рявкнул Мазур так, что на корме усилилось тихое, жалобное хныканье.

— Сеньоры, помилосердствуйте… Детишки…

Мазур с чувством, с расстановкой взвел курок. Поддал под зад носком ботинка:

— Пошел отсчет, тварь. Считаю до трех. Раз, два…

— Они приплывут! — заторопился капитан. — Они скоро приплывут! За грузом! Клянусь Пресвятой Девой и всеми пролитыми слезами ее, я больше ничего не слышал, сеньоры! Эта проклятая шлюха говорила с кем-то по рации, ее позывной был «Ведьма», а вызывала она «Франсиско», я совершенно точно помню, сеньоры, Ведьма и Франсиско, занесите в протокол, что я с самого начала оказывал вам всю возможную помощь…

— Когда они приплывут? — прервал Мазур.

— Клянусь всеми святыми, не знаю! Они не сказали! Просто ответили, что рады слышать… рады слышать, что все идет гладко, что они скоро приплывут… что дипломатов и их даму, они особо повторяют и подчеркивают, нужно взять живыми, без серьезных повреждений… бог мой, это же про вас, я только сейчас сообразил… сеньоры, обязательно напишите, что я в этом не участвовал, я против вас ничего не имею, меня страшно терроризировали, пугали, что…

Мазур прервал очередной поток нытья безжалостным пинком. Чуть подумав, распорядился:

— Встать, скотина! Оружия нет?

— Помилуйте, сеньор, зачем мне?

Бегло оглядев его — ив самом деле спрятать оружие негде — Мазур распорядился:

— На корму, к пассажирам! Бегом!

Капитан припустил так, что едва не выпрыгнул из широких штанин, загрохотал по лестнице.

— Сходи скажи Фреду, пусть сменит Ольгу, а ее зови сюда, — распорядился Мазур. — Да, и пусть разрешит им сесть, что ли, а то стоят, как на адмиральском смотру.

— В сорок шестом Альварес проезжал по западным департаментам, так народ двое суток у дороги дожидался… — проворчал Кацуба, но проворно кинулся выполнять приказ.

Мазур бегло осмотрел рацию — точнее, то, что от нее, бедной, осталось. Все остальные приборы были не тронуты, но по рации, сразу видно, пару раз врезали прикладом со всего плеча. Ну, ясно — надобность в ней миновала, а оставлять в целости показалось опасным… Успели напакостить напоследок…

— Вот что, хорошие мои, — сказал он, когда вошли Кацуба с Ольгой. — Похоже, пора в самом быстром темпе провести военный совет. На повестке дня один вопрос: что дальше? Пароход мы полностью контролируем, оружия, пусть разномастного, навалом, но ведь скоро гости нагрянут…

— Рация… — заикнулась было Ольга.

Мазур молча показал пальцем:

— Была… Скоро нас начнут искать, или?

— Надо подумать… — протянула Ольга. — В Барралоче мы должны были приплыть сегодня примерно в три часа дня, помощник поведал. А сейчас — половина второго. Для парохода опоздать на несколько часов — обычное дело. Правда, этом у корыту уделяется особое внимание из-за ваших персон, сеньоры, но все равно… По-настоящему в Барралоче забеспокоятся не раньше завтрашнего утра. Сначала попытаются связаться с капитаном по радио, потом, как водится, начнут гадать, стоит ли беспокоить столицу… свяжутся с теми населенными пунктами, мимо которых пароход должен был пройти, — на Ирупане есть парочка метеостанций, и практически на каждой ферме найдется рация… поговорят со штабом тигрерос… в общем, где-то к полудню над Ирупаной появятся вертолеты. Именно над Ирупаной, никто же не подозревает…

— Понятно, — сказал Мазур. — На цивилизованный мир надеяться нечего. А вот можно ли нам с большой долей вероятности предсказать дальнейшее поведение тех, кого Мэгги сюда вызвала?

— Вряд ли их будет так уж много, — сказал Кацуба.

— Вот именно, — кивнула Ольга. — Герилья действует «москитной» тактикой, небольшими мобильными группами. Обычно до дюжины боевиков. Мелкие группы, одиночные машины, одиночные лодки — чтобы труднее было их засечь авиации.

— Но ведь тут груз, — сказал Мазур. — Их груз, никаких сомнений. Будут уводить корабль куда-то в свои берлоги?

— Вряд ли, — заключила Ольга, подумав. — Могут появиться сторожевики, воздушные патрули, что-то да привлечет внимание. Я бы на их месте… я бы на их месте подогнала с полдюжины кальяпо. Один кальяпо поднимает тонны три — а вот проверяют их сплошь и рядом спустя рукава. Пассажиров много, их прекрасно можно использовать как грузчиков…

Кацуба за ее спиной одобрительно кивнул, недвусмысленным жестом показав, что и ему такой прогноз представляется близким к реальности.

— Допустим, дюжина, — резюмировал Мазур. — Допустим, мы с ними разделаемся и даже не понесем потерь — все-таки на нашей стороне внезапность, пусть даже те, что приплывут, окажутся опытнее этих идиотов… Опять-таки, а потом? Возвращаться на корабле к Ирупане? — Он с сомнением покрутил головой. — Поблизости могут оказаться другие «москитные» группы, слишком много допущений и случайностей… Мне, может быть, и удастся, покопавшись с часок, запустить дизеля — а может, и нет — к штурвалу можно поставить капитана, обеспечив его лояльность приставленным к башке пистолетом… и все равно, это авантюра. Корабль будет идеальной мишенью.

— Тогда? — спокойно спросила Ольга.

Мазур повернулся к столу, потянул к себе карту:

— Здесь есть спасательные шлюпки, две из них — моторные. Я не хочу показаться самонадеянным, но, судя по карте, от Уакалеры к Ирупане можно пройти напрямик. Смотрите. — Он повел по карте капитанским циркулем. — Вот здесь — практически непрерывный водный путь, по речушкам, притокам, озерам… Я так прикидываю, около сотни километров. Конечно, блуждать мы будем, конечно, будет трудно… Конечно, немного не по совести — бросать пассажиров, но, если на нас навалятся герильеро, мы и людям ничем не поможем, и сами пропадем. Как ни тяжело говорить, но это не тот случай, когда можно играть в благородных спасителей.

Воцарилось короткое молчание.

— Вообще-то верно, — сказал Кацуба. — В горах уже начались ливни, сезону дождей всегда предшествуют горные ливни… так что реки вздулись, вода большая, по Уакалере видно… Риск, конечно… Но делать-то больше нечего. Что думает опытный местный житель?

— Нужно уходить на лодке, — решительно сказала Ольга. — В конце концов, какая-то сотня километров, при удаче за пару дней пройдем… — Правда, в ее голосе не слышалось особого энтузиазма.

И Мазур ее понимал: корабль — это что-то вроде дома, уютного и надежного…

Где-то в самой глубине души угнездилось ощущение собственной подлости — с полсотни человек, женщины и дети… но задание исключает подобные сантименты, мы не в Красном Кресте служим, старина, в конце концов, никто их не перестреляет скопом, натерпятся страху, тем и кончится. В общем, как случалось не раз, после недолгой, крайне вялой борьбы обычные человеческие чувства с некоторым даже облегчением уступили место холодной решимости профессионала.

— Значит, возражений нет… — сказал Мазур. — Тогда давайте собираться. Нам еще нужно притащить канистры с бензином — я их видел в каптерке, будет возня с лодкой, там все приржавело, и блоки, и…

Он умолк, привычным глазом схватив некое шевеление на круглом, зеленоватом экране локатора, который, понятное дело, никто не удосужился выключить. Смотрел на перемещавшуюся точку, мысленно проверил себя еще раз, прикинул скорость неопознанного предмета в узлах, перевел в километры, попробовал определить расстояние…

— К нам кто-то идет, — кивнул он в сторону приборов. — Один объект. Скорость моторного катера. Близко, совсем близко…

— Вот бы сторожевик… — совсем по-детски протянула Ольга.

— Лучше заранее настройся на плохое… — бросил ей Мазур. — Ну, что делать будем?

— Вряд ли у них все знают всех, — быстро сказал Кацуба, хищно кривясь. — Главное, они не ждут сюрприза, им же сообщили, что все прошло нормально… а? Да и выбора у нас нет…

Темно-зеленое пластиковое корыто, невысокое, как мыльница, плоскодонное и квадратное, как мыльница, начерпало бы изрядно воды и пошло ко дну при малейшем волнении, но здесь, на спокойной реке, где течения совершенно не чувствовалось, оно оказалось чуть ли не идеальным средством передвижения. Поначалу Кацуба, повинуясь естественному рефлексу бегущего, чересчур поддавал газу, сидящих захлестывало брызгами, пару раз при резких поворотах через борт плеснула коричневая водица, но очень быстро рулевой приноровился, нашел подходящую скорость, позволявшую поспешать, но не нестись сломя голову.

Потом скорость пришлось сбавить — коряги шли косяками, огромные, уродливые, стволы и сучья мертвых деревьев, толстые ветви торчали шипами и при малейшей оплошности рулевого могли превратить кого-то из сидевших в лодке в цыпленка на вертеле. С высокой палубы «Хиггинса» река представлялась совсем другой, но теперь…

Кацуба совсем сбросил газ — слева высоченная и косматая зеленая стена размыкалась, пропуская сливавшийся с Уакалерой спокойный поток, раза в два ее уже.

— Здесь? — спросил подполковник.

— Я же не господь бог… — проворчал Мазур, изучая карту. — И спидометра у них нет… но очень похоже, что здесь….

Кацуба осторожно ввел лодку в безымянный приток. Лодка теперь плыла со скоростью уносимой течением щепки — коряги перли, как горбуша на нересте.

Вот это были настоящие джунгли. Сельва. Гладкие, светло-бледные, как снятое молоко, какие-то синюшно-болезненные стволы вздымались, тесня друг друга, спутанные пучки лиан заплетали любой кусочек свободного пространства, свисали сверху причудливыми петлями, в свою очередь, отяжеленные лохматыми бородами ярко-зеленого и коричневого мха, а снизу с той же буйно-сумасшедшей жизненной силой вздымались густые папоротники (а может, и не папоротники, аллах их ведает). Зеленая путаница лиан казалась толстенной паутиной. Мазур не удивился бы, появись наверху паук размером с теленка.

Лишь посередине реки было более-менее светло — деревья так и норовили сплести ветви куполом, образовать зеленый свод. Оба берега затопил смутный полумрак.

— Это ничего, — сказал Кацуба сквозь зубы, осторожно отпихивая прикладом винтовки самую легкую корягу. — Видели бы вы, что в таких местах творится в сезон дождей…

— Видывали, знаете ли, — сообщила Ольга.

Мазур промолчал, хотя и он мог бы повторить то же самое. Тогда они шли к аэродрому как раз в сезон дождей: мерзейшая погода — лучший друг диверсанта, каковой с ней находится в сложнейших отношениях любви-ненависти…

— А теперь вот сюда…

Выключив мотор, Кацуба, загребая оказавшимся в лодке коротким веслом — лопасть раза в три длиннее рукояти, что-то индейское, надо полагать, — повел ее в сумрак, за высоченный ствол мертвого дерева, наполовину лежавший в воде. Прежде чем к нему причалить, как следует постучал прикладом по стволу — ну да, чтобы какая-нибудь пакость, вздумай она тут греться на солнышке, убралась поздорову.

Пакости не оказалось. Поблизости, метрах в десяти, у поверхности воды лежал невеликий кайманчик, но он старательно прикидывался мирной колодой, то ли решив, что сей новоприбывший предмет ему не по клыкам, то ли собираясь сначала изучить обстановку.

Кацуба хлопнул Кошачьего Фредди по плечу, показал на винтовку, на каймана, на воду. Фредди кивнул, перехватил свой «гаранд» поудобнее и стал следить за примыкающей акваторией.

От ствола несло едкой плесенью. До Уакалеры было метров двести. На берегу между быть-может-и-папоротниками во множестве росли похожие на колокольчики уникальные цветки кантуту — их можно было встретить только в этих местах, меж Уакалерой и Ирупаной. Это был национальный цветок Санта-Кроче — как березка для русских и кедр для сибиряков. Даже более того — флаг республики, его три вертикальные полосы повторяли цвета кантуту: зеленый, желтый, красный. Мазур все это слышал вчера вечером на балу, когда кто-то из товарищей по путешествию решил посвятить его в тайны здешней геральдики.

— Почему остановились? — спросила Ольга.

— Потому что сломя голову бежит только глупый беглец, — тихо ответил Кацуба. — А умный время от времени останавливается и оглядывается… — Он потыкал ствол прикладом винтовки, проверяя его на прочность. — Выдержит, недавно упал…

Воткнув в вонючую древесину, насколько удалось, свое мачете, привязал к нему лодку. Хотел, сразу видно, привычно приказать, но в последний момент вспомнил о субординации и спросил Мазура:

— Кто здесь, кто на берегу?

— Я на берег, — сказал Мазур.

Взял в охапку сразу несколько стволов — СЕТМЕ, привезенный из столицы «гаранд», тот самый автомат, позволивший ему одолеть сопляка в каюте, — выпрыгнул на берег. Стволов навалом, ч-черт, а вот магазинов к ним — раз-два и обчелся, не обременяли себя боеприпасами господа леваки, не рассчитывали, что вместо легкой победы получат по морде…

Осторожно вошел в высокие, по грудь, заросли ломких, сочных кустов. Главное было — не напороться на змею, в багаже есть надежная сыворотка, но сейчас, когда вот-вот может налететь погоня, змеиный укус как нельзя более некстати…

Словно бы плыл по грудь в зеленом буйстве здешних исполинских сорняков. Найдя хорошую позицию, примостил испанскую трещотку на суку, аккуратно прислонив две другие к стволу. В отличие от парохода, сельва — идеальнейшее место для засады.

Довольно долго ничего не происходило. Минут десять он стоял в напряженной позе. Потом с Уакалеры донесся явственный стук мотора — судя по звуку, монотонному гуденью, перемежавшемуся чиханием и треском, догонявшие шли на большой скорости хитрыми зигзагами, уворачиваясь от коряг. Опыта в здешнем судовождении у них, заранее можно сказать, побольше, чем у Кацубы, — ну да, привыкли пиратствовать на этой тихой реченьке…

Где-то у слияния притока с рекой мотор резко сбавил обороты. Повернут? Не повернут? Мазур переставил диоптрический целик на «100», коснулся щекой гладкого приклада.

Медленно проползали секунды — тик-так-тик-так… Рев мотора. Лодка умчалась дальше по реке — в ту сторону, куда они сами поплыли бы, не сверни в приток.

Покосившись влево, он рассмотрел сквозь путаницу лиан лежавшего на стволе, за толстым суком, Кацубу, голову стоявшей во весь рост в лодке Ольги, никелированный ствол «беретты» на фоне ее щеки и золотистого локона. Эта должна жить, повторял он, как заклинание, с этой ничего не должно случиться. Хватит и того, что лопухнулся, не уберег ту…

И снова — череда вялотекущих секунд, понемногу сливавшихся в минуты: две, три, четыре… Минуте на пятой послышался шум мотора, и лодка, на сей раз не задержавшись возле устья притока, на большой скорости ушла к пароходу. Выждав еще, для вящей надежности, Мазур вернулся к лодке, спрыгнул в нее так, чтобы не качнуть.

— Пронесло, — облегченно вздохнула Ольга.

Мазур фыркнул, в первую очередь вспомнив старый анекдот. Пожал плечами:

— Черт их знает… Может, оружие им гораздо важнее, чем наши скальпы. А может, прекрасно соображали, насколько легко попасть тут в засаду… Для нас — никакой разницы, что пнем по сове, что сову об пень. Что ты улыбаешься? Незнакомая идиома?

— Нет, просто на вас внимательно смотрю… — сказала Ольга.

Мазур оглядел себя. Их с Кацубой белоснежные костюмы из престижного столичного магазина превратились в нечто предосудительное: кое-где на зеленом все же проглядывало белое, но крайне редко.

Поневоле пришлось переодеваться в самые уместные для здешних мест наряды, особыми изысками не блещущие: пятнистые брюки-куртки, высокие ботинки, черные майки. Все новенькое, правда, — бравое подразделение необмятых Рэмбов готовится к броску, а уж стволов-то, мама родная, так во все стороны и торчат… Кошачий Фредди грустно пожал плечами:

— Одному мне придется в костюмчике, как дураку… А ведь в сумке все то же самое вез…

— Сумку надо было хватать, а не кошек, — поморщился Кацуба.

— А, чихать. Накомарник успел в карман сунуть — и сойдет. Черт с ним, с костюмом, кыски больших денег стоят, как-никак перебедую. Видите, полковник? — ткнул он пальцем в карту, которую Мазур, не теряя времени, вновь принялся изучать. — Если выплывем, как вы прикинули, аккурат мимо Опалового поселка двинем, там я кысок пристрою…

— А рация там у них есть? — спросил Мазур.

— А то! — Фредди просунул палец в ближайшую дырочку своего ящика. Кысы себя правильно вели, не заорали ни разу — а звук ведь по воде далеко слышно, чего доброго, могли и услышать. Кошачий мяв в этих местах — штука небывалая…

— Не услышали бы, — усмехнулась Ольга, покачала на ладони «вальтер» с глушителем. — Если бы хоть одна кошка начала орать…

— Мисс! — с укоризной воскликнул уязвленный до глубины души Фредди. — Вы ж такая красивая, вам доброй быть положено…

— Извините, милейший, но в данной ситуации собственная шкура мне почему-то дороже ваших будущих сомнительных прибылей, — отрезала Ольга.

— Ну, эт конечно… эт верно… — смущенно пробормотал антиквар.

— Вперед? — спросил Кацуба с унылым видом старинного кастильского лейтенанта, которому командир этак мимоходом, за стаканчиком вина предложил пересечь неисследованный континент от одного морского берега до другого и без пары бочек золота не возвращаться.

И они двинулись вперед.

…И плыли до вечера, где включая мотор на несколько минут, где тащась по-черепашьи с помощью единственного весла, лавируя среди коряг, которые отталкивали прикладами, иногда пробиваясь сквозь местные саргассы — водяные гиацинты камелоте, там и сям перегораживавшие реку сплошным ковром. Паскудные обезьяны без всякого уважения к гомо сапиенс швырялись с верхушек ветками и какими-то плодами, вереща, неслись следом по лианам, и в эти моменты ни один здравомыслящий человек не мог ни на грош верить мистеру Дарвину — только тот, кто видел сельву исключительно по телевизору, может поверить, что человек имеет хоть что-то общее с этими бандерлогами…

Следовало бы, осмотрительности ради, остановиться на ночлег, но по обоим берегам тянулись унылые болота, поросшие бамбуком и тростниками. Змей там, по заверению Ольги, было видимо-невидимо.

Когда — неожиданно, конечно, — упала темнота, скорость сбросили до минимума, зажгли укрепленную на носу лодки автомобильную фару. Даже человеку с крепкими нервами тут приходилось несладко: в белом луче импровизированного прожектора коряги и заросли приобретали фантастические очертания, то и дело мерещилась всякая чушь. Как ни тверди себе, что это всего лишь мозг из-за недостатка зрительной информации достраивает увиденное работой воображения, — помогает плохо… К тому же по берегам клубилась белесая муть — то ли болотные испарения, то ли ночной туман. Над головой протянулась полоса чистого неба, усеянная огромными сверкающими звездами, — это немного помогало ориентироваться, держаться посередине реки.

В довершение по сторонам частенько раздавался тихий детский плач — никакой мистики, всего лишь кайманы, но сходство полное, привыкнуть невозможно. Как ни пшикали репеллентами, как ни укрывались накомарниками — особо настырная мошкара прорывалась к добыче и кусалась, как иголкой тыкала. Час за часом проходил в угрюмом молчании — о чем тут было говорить? — прерывавшемся лишь краткими репликами по делу: о коряге в опасной близости, о мели впереди…

— Стоп! — сказала вдруг Ольга. — Слышите?

Кацуба с похвальной быстротой остановил лодку, упершись веслом в толстый, выгнутый сук огромной коряги. Прислушался, пошарил по борту, отыскал кнопку и погасил фару. Тихо ответил:

— Кажется, катер… Но не похоже что-то…

В самом деле, странный бурлящий звук, порой переплетавшийся с храпением, скорее напоминал чуханье старой паровой машины. Лодку явственно качнуло на высокой волне, обогнавшей быстро приближавшийся предмет — и снова, и еще раз, волны набегали чередой, плеща и шлепая в низкий борт.

— Матерь божья… — прошептала Ольга.

Сначала Мазуру показалось, что он видит перископ подводной лодки — первая ассоциация, на какую наткнулось сознание. Но уже в следующий миг его с ног до головы прошила волна липкого, холодного ужаса, первобытного, старого.

Черный столб, высунувшийся из воды метра на четыре, — это от него разбегались волны — заканчивался огромной змеиной головой, глаза светились двумя зеленоватыми фонариками вроде тех, что горели на мачте «Хиггинса». Он попытался прикинуть длину чудовища — и не смог, сердце зашлось в непонятном, ни на что прежнее не похожем ужасе. Мазур далеко не сразу сообразил, что странное костяное клацанье — это стук его собственных зубов. Впервые в жизни зубы по-настоящему стучали от страха.

Пытаясь пересилить себя, он крепче сжал испанскую винтовку, большим пальцем левой давил на переводчик огня, и без того стоявший в положении «очередями», давил, давил — с трудом опомнился, палец соскользнул, потная ладонь легла под цевье…

— Не смей… — прошептала Ольга. — Бросится…

Посередине реки четко угадывались изгибы огромного тела — змея лежала на воде, поворачивая голову механическими движениями подъемного крана. Мазур так и не понял, то ли это он оглох от страха, то ли вокруг и в самом деле воцарилась тишина, заткнулись обезьяны, умолкли кайманы, их отсвечивающих красным глаз вокруг уже не видно…

Нет, не оглох. Лесная живность и в самом деле умолкла — появилась владычица, метров пятнадцать скользкого ужаса. Это было неправильно, человек не должен такое видеть, оно обязано было вымереть в незапамятные времена, оставшись лишь персонажем сказок о драконах и царь-змеях… но гигантская анаконда выглядела насквозь реальной, она лениво извивалась посередине реки в скудном свете звезд. Быть может, яркий фонарь ей показался глазом то ли достойного противника, то ли добычи…

Сколько это продолжалось, неизвестно. Внезапно с середины реки покатились высокие волны, бурлящее храпение усилилось, и огромная змеища, вновь подняв голову над водой, поплыла прочь, с удивительной быстротой лавируя между корягами.

Они еще долго сидели неподвижно, как китайские болванчики. Потом раздался смущенный голос Кацубы:

— Никто в штаны не наделал?

Признаний не последовало — судя по отсутствию запаха, все обстояло не столь уж скверно. Только сейчас Мазур обнаружил, что Ольга мертвой хваткой сжала его правую руку повыше локтя. Осторожно пошевелился. Она не сразу разжала пальцы.

«Надо же, — подумал он. — А я ведь не верил Сеньору Мюнхгаузену. Выходит, и записные врали иногда рассказывают сущую правду…»

— Слыхал, — сказал очумелым голосом Фредди. — Но не видал ни разу.

— Аналогично, — отозвался Кацуба.

— Говорят, их до черта в северных болотах. Реки, должно быть, вздулись, вот и шлепает…

— И ведь никто не поверит… — заключила Ольга сокрушенно. — Я сама никогда не верила, как бы ни божились… Знаете, что-то мне не хочется плыть в темноте.

— Говорят, кроме анаконд, есть еще всякие чудища, — обрадовал Фредди. — Здоровые, зубастые…

Кацуба решительно направил лодку к берегу. Они плыли еще минут десять, прежде чем отыскали кусок относительно твердой земли, особенного оптимизма он не внушал, но от добра добра не ищут, может оказаться, что это и есть сущий оазис на фоне необозримых болот…

Распугивая какие-то неопознанные мохнатые клубки, шустро улепетнувшие в чащу, высадились на берег. Ноги по щиколотку тонули в противно проседавшей под подошвой массе — густая грязь, спутанная трава, опавшие листья… Надежно привязав лодку, взялись за работу.

Устраивать лагерь в сельве — занятие нехитрое. Нужно всего лишь пару часов помахать мачете от души, вырубив под корень всю растительность — чтобы не подкралась, прячась в траве, какая-нибудь ползучая или ходячая гадость. Потом с тем же прилежанием следует обрубить лианы — опять-таки на большом пространстве, чтобы не заявились сверху змеи. Остаются мелочи — привязать гамаки к стволам, ставшим бесстыдно голыми, как телеграфные столбы, покрыть их тентами, москитными сетками, договориться, в какой очередности будут меняться часовые — и можно блаженно расслабиться, примостив рядом винтовку…

И напиться от души. У них в багаже хватало дезинфицирующих растворов, но Мазур прекрасно помнил, какая гадость — щедро обработанная хлором речная вода. Остальные тоже прекрасно это знали — вот и решили потерпеть. Сразу, как только причалили, Кацуба по непонятным непосвященному приметам выбрал несколько лиан, отрубил от них куски — и в подставленные фляги полилась чистейшая, холодная, вкусная вода. Есть светлые моменты и в шатаниях по сельве…

Вымотались так, что есть не хотелось. Фредди снял крышку с ящика и подсунул своим кошкам чашку с водой — но они, бедолаги, сидели в углу мохнатым клубком, тихонечко, прямо-таки по-змеиному, шипя. Мазур расслабился настолько, что мельком пожалел бедных кисок, угодивших в эти жуткие места отнюдь не по своему хотению — и прекрасно осознававших эту жуть…

Нельзя сказать, что им особенно везло. Нельзя сказать, что им так уж фатально не везло. Они четверо были попросту не жаждавшими романтики скаутами с перочинным ножичком и леденцом в кармане, а людьми разной степени опытности, уже бывавшими в подобных местах. И потому через трое суток добрались до Ирупаны, не уменьшившись числом ни на одну странствующую единицу (и люди, и кошки). Как выражался, по другому поводу, правда, один хороший писатель, им даже уши не оттоптали.

Были синяки, царапины и щедрые укусы прорывавшихся сквозь химзавесу насекомых — все это лечили прихваченным из столицы «перуанским бальзамом», чьи целительные свойства в свое время использовали на все сто конкистадоры. Хлорированная забортная вода мало походила на нектар, но и повредить организму не могла. А дичи для пропитания в тех местах хватало — от диких свиней-пекари до разнообразных птиц, так и попадавших в желудки неопознанными, и орехов по имени кузи (растут гроздью по паре сотен, похожи на миндаль, если удастся сбить такую гроздочку точным выстрелом, хрустеть можешь полдня).

Несколько раз им таки пришлось блуждать — даже с картой, компасом и специфическим жизненным опытом не так-то просто с первой попытки отыскать правильную дорогу в лабиринте протоков со стоячей тинистой водой, озер-близнецов и залитых горным половодьем равнин, прикидывавшихся то речками, то озерами…

Экзотики попадалось столько, что человеку со скромными запросами хватило бы на всю оставшуюся жизнь: сварливо лаявшие из воды крупные выдры; анаконды, значительно уступавшие длиной ночному чудовищу; осточертевшие хуже горькой редьки кайманы; электрический угорь, способный отвесить плюху в триста вольт, на которого Фредди, как ни осторожничал, едва не наступил при высадке на берег; ночной рев ягуара… Это все была экзотика, так сказать, неконтактная. Но попадалась и другая разновидность — экзотика пакостная. Вроде огромных клещей-гаррапатас или жирных пиявок, которых приходилось прижигать зажигалкой у самого тела, иначе по-хорошему ни за что не отвалятся. Несколько раз попадались просторные отмели с прозрачной водой, где так и тянуло ис купаться, — но на такое безумство они не решались. В здешних речках обитала милейшая рыбка под названием кандиру, каковая была пострашнее пираний. Про кровожадных пираний знают все, но мало кому известно, что нападают они на людей не так уж часто. Зато крохотная кандиру с завидным постоянством стремится проникнуть во все естественные отверстия на теле человека или животного, а поскольку на жабрах у нее есть несколько загнутых крючков, извлечь незваного «постояльца» можно лишь в клинике, хорошо оборудованной для хирургических операций…

Словом, экзотики было много, а вот романтики — ни капли. Романтика хороша исключительно для туристов, мающихся бездельем. Человек, который одержим гораздо более прозаической потребностью — побыстрее попасть из одного места в другое, чтобы заняться серьезным делом, — попросту никогда даже и не подумает, что в его путешествии есть, оказывается, нечто романтическое…

Они выбирались трое суток, с нешуточной радостью отмечая, как меняются окружающие виды при неуклонном продвижении на восток. Лиан становилось меньше, стволы деревьев темнели, непроходимая стена сельвы по берегам все чаще разрывалась прогалинами с самой настоящей твердой землей, по которой можно было ступать, не рискуя провалиться. Поредели папоротники, поубавилось обезьян, вода стала светлее. Коряг, правда, не особо убавилось…

И наконец настал момент, когда моторка выплыла из узкого потока на спокойную гладь Ирупаны. Свидетелей сего достижения не сыскалось, за исключением каймана-недомерка. Обошлось без прочувствованных речей, братских объятий и триумфальных кликов — трехдневная гонка всех изрядно вымотала. Откупорили бутылку виски и глотнули, кто сколько хотел, а кошкам в честь славного мига бросили в провонявший ящик остатки жареной пекарятины — в которую бывшие домашние киски, подрастерявшие за время странствий изящные манеры, вцепились, что твои ягуары в невезучего путника.

На какое-то время воцарилось блаженное безделье. Нравы их экспедиции давно уже исполнились суровой простоты, исключавшей любую эротическую подоплеку, — а потому в данный момент Ольгина златокудрая головка покоилась на животе у Мазура как наиболее подходящей подушке. Оказавшись на Ирупане, он отмяк душой настолько, что вдруг совершенно по-мальчишески принялся гадать: то, что она уже в третий раз выбрала именно его в качестве подушки, может означать что-то или все гораздо прозаичнее?

Смущенно фыркнул — про себя, конечно.

— А вообще насколько в этом Опаловом городе безопасно? — спросил Фредди не терявший даром времени Кацуба. — Слышать я о нем слышал, а вот бывать не доводилось…

Оказавшись в роли незаменимого эксперта, Кошачий Фредди даже приосанился. Прокашлялся, придал себе максимально солидный вид:

— Да чего там опасного? Порядок свой, порядок железный. Иначе нельзя — властей-то вокруг никаких на полсотни миль. Еще никого не съели. Я ж там три раза бывал. Бывает, конечно, что в выходной перепьются и начнут придуриваться, так это опять-таки не страшно — в ухо запросто дать сможете при нужде. Сразу зауважают. Эт вы сможете, насмотрелся я на вас… Только нам бы надо поубавить стволов, попрятать в сумки, что лишнее, а то решат, что к ним герильеро нагрянули, начнут палить сгоряча… Герильеро там не любят, да они особо и не суются — сунься-ка, когда в поселке пара сотен стволов, а в плен брать привычки нету…

Лишние стволы рассовали по сумкам, оставив лишь необходимый минимум, украшавший в этих местах всякого, считавшего себя мужчиной — кобура на поясе, карабин «гаранд» под рукой. По здешним меркам, набор столь же джентльменский, как серый цилиндр и сюртук на большом приеме у английской королевы в одном из ее парков. Пользуясь зеркальцем из Ольгиной косметички, кое-как побрились, сполоснули физиономии и выбили из пятнистых курток грязь, сколько удалось, немилосердно лупя по ним лезвиями мачете плашмя. Ольге пришлось потруднее — она долго расчесывалась, категорически отказавшись заявляться в поселок растрепой, попутно сокрушаясь вслух, что все пропотели насквозь так, что шарахнется любой кайман, и громко мечтая, как наденет нормальное платье, приняв душ в отеле. Фредди обнадежил ее на этот счет еще раньше, поведав, что в поселке есть некое подобие отеля с неким подобием душа — правда, эта роскошь по ценам превосходит иной столичный пятизвездочный отель, с ценами здесь та же петрушка, что когда-то в Калифорнии, на Клондайке и в Бонанзе…

Сочтя, что теперь они чуть больше похожи на странствующих ученых, чем час назад, пустились в плаванье. Примерно через четверть часа показались первые приметы цивилизации — на правом берегу появились неописуемые хижины, то сколоченные из досок, то без затей сбитые из распотрошенных картонных ящиков. Лачуги там и сям перемежались палатками, а то и домами, по здешним меркам невероятно роскошными — с крышей из рифленого железа, даже с крылечками в три ступеньки и неким подобием веранды (тент на дюралевых трубках). Мазуру уже доводилось видеть бедняцкие кварталы здешних городов — по сравнению с Поселком опалов они теперь для него выглядели дачами на Рублевском шоссе.

— Народ разный, — оживленно пояснял Фредди. — Кому и палатки достаточно, а кто хочет выглядеть техасским плантатором — вот и платит бешеные бабки за рифленку. Вон, видите? Даже стекло в окошке. По здешним ценам такое окошечко хозяину баксов в триста обошлось. Такие кысок и покупают. Один, простая душа, к себе в дом унитаз заказал — простите, мисс, за такую деталь… Вырыл яму, досками застелил, над дыркой унитаз приспособил — и теперь фасон держит, друзья в гости ходят, посидеть…

Лачуг, хижин, палаток, хибар и просто навесов с натянутыми под ними гамаками становилось все больше, а деревьев на правом берегу — все меньше. Повсюду виднелись похожие на лунные кратеры валы желто-бурой земли.

— Видите? — показал на них Фредди. — Это и есть ихние «бокаминас». — И захохотал так, будто сказанул что-то ужасно смешное.

Ольга пояснила Мазуру:

— Бокаминас — это вход в шахту, в настоящую шахту. Юмор такой.

— Ага, — подхватил Фредди. — Только вы при них это словечко не вспоминайте, побить могут. Говорите просто — «шахта». Они за «бокаминас» по шее дают враз… Во-он туда держи, Майк!

Кацуба повел моторку к длинному причалу, выглядевшему довольно новым, он был сколочен из досок явно фабричного изготовления, тянулся метров на триста, и возле него пестрело невероятное множество самых разных плавсредств — от надувных армейских лодок без мотора до парочки довольно приличных катеров с полузакрытой палубой.

— Это вместо машин, — трещал Фредди. — Все время копаться в шахте — даже крот сбрендит. Вот и заводят лодки, на охоту там, просто проехаться, покатать… — он сбился, покосился на Ольгу, — дам, которые тут, гм… обитают. Майк, давай в самый конец, во-он там у них для приезжих стояночка отведена, а то штраф выпишут, что твоя дорожная полиция, не посмотрят, что ты полковник и дипломат, на пару сотен баксов взгреют, и ничего ты не попишешь, везде свои законы… Во-он, сторожка стоит! Приготовсь, сейчас с нас за стоянку сотенку сдерут… я, конечно, долю внесу, я ж с вами бесплатно плыл, кой-чем обязан…

Правда, перепутать места для стоянки было бы мудрено — на столбике красовались две широченных стрелы, старательно вырезанные из фанеры, указывавшие в разные стороны, с надписями «ПРИЕЗЖИЕ» и «ГОРОЖАНЕ».

Привязав лодку, Кацуба первым прыгнул на причал. За ним полезли остальные. Из сторожки тут же появилась колоритная парочка — жилистый старик в джинсах и клетчатой рубашке, шляпа по тулье украшена множеством крокодильих зубов, на боку кобура с громадным револьвером, и субъект помоложе, без шляпы, но со столь же впечатляющим ожерельем в три нитки на толстой шее, давненько нуждавшейся в мыле. Револьвер у него был еще больше.

Мазур огляделся. Рядом со сторожкой торчал щит, а на нем большими буквами изображено: «ГОРОД ОПАЛОВ. ВСЕ ЗДЕСЬ ИМЕЕТ ХОЗЯИНА. Говорят на всех языках, но не всегда». Пониже — шеренга знаков, напоминающих дорожные: в красном кружке — перечеркнутая красным пятерня со скрюченными пальцами, тянущаяся к кошельку, в двух треугольниках — пистолет и петля. Простенько и доходчиво…

Старикан отдал честь двумя пальцами и объявил на чистом английском:

— Дама и господа, имею честь приветствовать вас в Вольном Городе опалов. Прошу заплатить налог за шлюпочную стоянку — сто долларов. Помощник, книгу регистрации!

Тот, что помоложе, нырнул в сторожку и тут же выкатился обратно с толстой конторской книгой и авторучкой. Мазур рассчитывался, Кацуба тем временем диктовал имена и род занятий.

— Джимми, что за свинство! — возмутился Фред. — Который раз сюда приезжаю…

— Во всем нужен порядок, — невозмутимо просветил старикашка. — Пиши, Чарли, — Кошачий Фредди, антиквар, деловая поездка…

Дипломатические титулы не произвели на него ни малейшего впечатления. Получив деньги, он немного повеселел, въедливо сообщил, что за провоз наркотиков полагается моментальная петля, а для дуэлей существует специально отведенная площадка, и всякое сведение счетов вне таковой карается, смотря по тяжести обстоятельств, либо кнутом, либо опять-таки петлей. Добросовестно подумав, что бы еще рассказать приятного, поскреб в затылке и вкрадчиво спросил:

— Сами пойдете искать мэра, дама и господа, или Чарли вас мигом проводит за десяток баксов?

— Сами найдем, — сказал Фредди. — Во-он туда…

— Ага! — фыркнул старик. — Это в прошлый раз ты там мэра застал, а теперь мы новую мэрию построили…

— Ладно, я заплачу, — сказал Мазур. — Слушайте, а как, интересно, понимать эту вот фразу — говорят на всех языках, но не всегда?

— Да просто понимать, — пожал плечами старикан. — Когда есть тот, что знает язык, тогда и говорят, а когда нету — уж не взыщите. Был тут у нас один, на малайском говорил, только его в шахте засыпало, соответственно, по-малайски больше говорить некому. Простые дела.

— А по-русски? — поинтересовался Мазур.

— Запросто, — обрадовал старикан. — Русских у нас с дюжину… — Он напрягся, пошевелил бледными губами: — Даже меня научили по-вашему здороваться… йоб твайя матсь! Растуй, писта!

Мазур покосился на Ольгу, но она, похоже, не поняла.

— Пошли? — предложил Чарли. — А что в сумках-то брякает?

— Пустяки, — сказал Мазур. — Автоматов парочка, штурмовые винтовки там, всякая мелочь…

— А… — невозмутимо сплюнул Чарли. — Только чтоб в поселке — ни боже мой! А то чихали мы на дипломатов…

Первого аборигена, вроде бы занятого честным трудом, они увидели, едва спустившись с причала. Правда, труд его выглядел весьма даже странно: абориген сидел на окружавшем вход в «шахту» земляном валу у собранного на живую нитку деревянного ворота — и старательно лизал языком бугристый кусок буро-желтой породы. Вид у него был серьезнейший, сосредоточенный.

— Вот, любуйтесь, — с ухватками заправского гида сообщил Чарли. — Человек только что добыл перспективный образец и сейчас его проверяет по единственному возможному здесь методу… Эй, Гуди, язык покажи!

Абориген, без всякого интереса покосившись на визитеров, на пару секунд высунул язык — такое впечатление, стертый до дыр, распухший. Потом показал свою каменюгу — на буро-желтом боку влажно отсвечивало черное.

— Опал, — пояснил Чарли, двигаясь дальше. — Нас так все и зовут — «стертые языки». Языком надежней всего, чутье какое-то даже прорезается… Только еще неизвестно, что там у него за опал. Может, он цельный. А может, его породой прорезало, и не стоит он ни черта… Тут уж нужно к шлифовальщику… — Он достал из кармана грязных джинсов спичечный коробок. — Вона что из путних получается…

В коробке лежало с дюжину ограненных черных камней, искрившихся загадочным блеском.

— Сколько стоит? — поинтересовался Кацуба.

— Черта с два я их кому продам! — сказал Чарли, глядя на свои камни, как завороженный. — Черта с два! Пошли… Вот тут у нас достопримечательность. Художник живет. Когда нечего делать, разрисовывает, что попадется под руку. Нет, давайте обойдем, мы с ним вчера подрались, вот меня и сунули на неделю в помощники к Джимми, а ему по заднице влепили десять горячих… Художества и отсюда видно. Во-он…

Торцовые стены трех стоявших рядком лачуг были украшены яркими картинами, выполненными в манере, крайне смахивавшей на старый добрый соцреализм: Билли Клинтон с женским лифчиком во рту, Карл Маркс с долларовой бумажкой во рту, сексапильная блондинка, а во рту такое… Мазур ускорил шаг, но Ольга прошествовала с самым невозмутимым видом. Чего в ней Мазур не подметил, так это ханжеского пуританства.

Он с нешуточной радостью подтолкнул локтем Кацубу, когда увидел в конце одной из здешних «авенид» забрызганный грязью джип. Карта не врала, отсюда и в самом деле ведет проезжая дорога, а значит, можно нанять машину, выбраться на «Карретера Панамерикана», Панамериканское шоссе, а там уж легче легкого попасть в Барралоче… Правда, судя по виду джипа, дорога немногим отличается от русских проселочных.

Мэрия, украшенная большой вывеской «Мунисипалидадо», оказалась самым большим зданием поселка — во всяком случае, среди тех, что они уже видели. Вообще-то она больше походила на длинный дощатый барак с крышей из рифленого железа — однако построенный на совесть, по здешним меркам чистый Капитолий… Три окна застеклены, а остальные завешаны противомоскитными сетками.

Постучав в дверь без таблички, Чарли просунул туда голову, перебросился с кем-то парой слов, отступил, недвусмысленно протягивая руку. Мазур сунул ему десять баксов и вошел первым.

Настоящий фабричный стол, дюжина стульев фабричной работы. На стене — нечто похожее на диплом в рамке, портрет нынешнего президента, портрет дона Астольфо, чуть поменьше размером, а также — «гаранд» с длинным магазином, револьвер в кобуре и оскаленная крокодилья башка.

Мэр вежливо встал навстречу — лысоватый субъект лет пятидесяти, одетый без затей, в здешнюю униформу — джинсы и клетчатая рубашка. Вид у него был мирный и добрый, но Мазур с ходу заподозрил в мэре большого прохвоста — чтобы исполнять эту должность в современном подобии Клондайка, нужно обладать немалой изворотливостью, иначе с разноплеменной оравой не управишься… Интересно, в чем его-то выгода?

— Прошу, дама и господа, — показал он на стулья широким жестом. — Сейчас что-нибудь придумаем… — Подбежал к стене, что есть мочи постучал по ней кулаком, заорал, надсаживаясь: — Герцог, у нас приличные гости, волоки выпивку! Извините, у нас тут запросто, без всяких селекторов и телефонов… Сейчас придет советник по культуре, принесет выпить…

Не прошло и минуты, как появился Герцог — лет тридцати пяти, с длинным лошадиным лицом. Он нес в одной руке бутылку «Гордона», а в другой — башенку из надетых друг на друга толстостенных стаканов.

— Содовой нет, извините, — пояснил мэр, ловко разливая. — Мы тут как-то без содовой привыкли… Вот это — Герцог. Самый настоящий. Британский. В точности я вам все его фамилии не произнесу, но цифры помню точно: четырнадцатый герцог, седьмой пэр. Увы, у нашего герцога вышли неприятности с родными, наследства его лишили, хорошо хоть, титулов по каким-то их хитрым законам лишить не смогли, вот и подался парень сюда. Бзик у него: накопать столько опалов, чтобы стоили они раза в три побольше этого самого наследства, а потом, ясно, вернуться в Англию и ка-ак прокатиться с ветерком мимо папашиного поместья на полудюжине «роллс-ройсов» — в одном сам, во втором шляпа, в третьем прочее… Это ему русские насчет такого обычая растолковали, у нас тут русских хватает…

— Я нахожу, что этот интересный русский обычай как нельзя более подходит для избранного мною способа поведения, — кивнул Герцог, и в самом деле выговаривая слова с безукоризненной светскостью выпускника одного из старейших университетов. — Шесть «роллс-ройсов», я полагаю, произведут должное впечатление на обитателей поместья. В этом, к тому же, будет та экстравагантность, которой славились прадедушка и дедушка, но к ней оказался глух, увы, мой приземленный отец… Ваше здоровье, леди! Ваше здоровье, джентльмены!

— Во чешет! — хлопнул ладонью по столу мэр. — Он у меня главным насчет культуры — к нам же, бывает, журналисты приезжают, а то и политик перед выборами заглянет… Вас дон Астольфо на стене не шокирует? Ну и лады. Понимаете, что бы он там у себя ни творил, а здесь он порядок навел. До него со старателей драли не налоги, а три шкуры, да еще требовали, чтобы четвертая побыстрее выросла, иначе штраф. И по лесам болталось немерено гадов, которые на возвращавшихся в столицу охотились, как на обезьян. Умнейший человек был дон Астольфо, он прикинул мозгами, всех разбойничков железной рукой повывел, а на поселок наложил простой налог: сорок процентов в казну, остальное тебе. Хоть мешок опалов накопай, процент не меняется. Кстати, этот порядок и новая власть до сих пор не поломала, потому что умно… Вы, часом, не покопаться ли хотите? Джимми мне брякнул по уокитоки, что вы и вы — дипломаты, а сеньорита — большой человек в министерстве, но это ж без разницы, у нас тут никакой вам дискриминации, вон и герцог есть…

— Благодарствуйте, — покачал Мазур головой. — У нас свои заботы, мы, собственно, проездом…

Он преподнес ту же историю насчет следов древней забытой цивилизации — на сей раз в присутствии Ольги, которая порой кивала, дополняла короткими репликами, он уже не казался себе таким уж идиотом, поскольку частичку лицедейства Ольга забрала себе…

— Браво, — резюмировал герцог, когда он закончил. — Мне во всем этом в первую очередь импонирует здоровая экстравагантность, прямо-таки скопированная с британской… И совершенно неважно, право, заброшенные пирамиды вас влекут или потерпевшая крушение летающая тарелка…

— Ну, чего ж… — сказал мэр. — Если вам деньги девать некуда, а времени не жалко… А как же получилось, что вы на пароходе не доплыли?

Поколебавшись, Мазур рассказал правду. Почти всю. Число трупов он основательно преуменьшил, чтобы не выглядеть в глазах здешних властей чересчур уж хватким — кто их знает, что может прийти на ум… О скрытом на пароходе оружии не умолчал, но остальное в его изложении выглядело проще: парочка психов из герильи, неопытных щенков, сама налетела на пулю. В конце концов, в этом все же было многое от истины — лопухи нарвались на профессионалов…

Спутники — и Фредди в том числе — поняли его на лету, никто не пытался вносить вслух коррективы.

— Ну, чего ж… — повторил мэр. — Герилья вне закона, что тут скажешь? Ежели тебя кто стукнул по щеке, возьми пушку со стены и хлопни его, пока он тебя не хлопнул… — Он еще раз перечитал «сальвокондукто». — Тем более бумаги у вас в порядке, куда как авторитетные… Готов оказать содействие, как глава мунисипалидад. Вон та бумага, — он указал на нечто, напоминавшее диплом, — нашему поселку дает все права самоуправляющейся административной единицы, стало быть, я самый законный мэр и есть… Чем могу?

— У вас здесь можно нанять машину? — спросил Мазур. — Я видел джип…

— Да их тут десятка два. Запросто. Вы куда теперь, в Баче?

— Простите?

— Барралоче, — пояснил мэр. — Научился сокращать, как здешние…

— Лучше, конечно, в Барралоче, — сказал Мазур.

— Ну, ребята с вас, конечно, заломят… Азарт — дело тонкое. Каждый думает: а чего это мне, как идиоту, вертеть баранку, если я, может, за это время отличный опал копну… Я так думаю, баксов пятьсот с вас любой заломит. Найдется у вас? Ну вот и отлично. Только вы торгуйтесь, торгуйтесь, не в церкви… Больше пяти сотен не давайте. А за пять всяко довезут… Вы что, прямо так вот, прямо сейчас и хотите ехать? Грязные, извините?

— Ну что вы, — вдруг непринужденно вмешался Кацуба. — С вашего разрешения, мы бы охотно погостили несколько часов, привели себя в порядок, отдохнули…

Мазур, собиравшийся сказать нечто прямо противоположное, вовремя прикусил язык. Если уж зам по контрразведке предложил именно этот вариант, у него должны быть веские причины…

— Вот именно, — кивнул он.

— Ничего сложного, — хмыкнул мэр. — Отель у нас есть. Это вам не «Уолдорф», понятно, но чисто, душ есть, самодельный, даже приличный обед вам могут приготовить… Цены, правда, опять-таки наши, но, я подозреваю, дипломаты народ богатый, коли уж выбрались на такую прогулку, уж никак не от безденежья… Даже господин антиквар всегда в нашем отеле останавливается, а уж дипломатам и бог велел… На двести миль вокруг ничего культурнее и комфортабельнее не найдете, верно вам говорю…

Кажется, Мазур догадался, кому принадлежит отель — мэр расхваливал его с экспрессивностью и хваткой опытного зазывалы.

Ну и черт с ним, деньги казенные, и их разрешено не считать…

— Отдохнете, приведете себя в божеский вид — а там и насчет машины договоритесь, — сказал мэр. — Вам, случаем, вот такая же одежда, как на вас, не нужна? Вашу теперь как ни стирай — пропала. У нас тут отличный магазинчик, по здешним меркам, конечно…

— Нет, спасибо, — сказал Мазур. — У нас есть запасные комплекты. Может, Фредди?

— Я уж лучше почищусь, — запротестовал кошачий антиквар. — Не первый раз, тетка Дора дело знает. Чего деньги зря на шмотки переводить… Вы мне лучше скажите, мистер мэр, все заказчики в добром здравии? Кен-Форсила, Француз и Хромой Джакопо?

— Джакопо с Форсилой здоровехоньки. А у Француза вышла неприятность с Головоногом, решали на дуэльной площадке, и повезло как раз Головоногу, а Французу, соответственно, выпал туз пик… Ничего, чует мое сердце, Головоног у тебя третью мяукалу и купит, как только прослышит, что ты ее вез Французу… Всего хорошего, дама и господа. Я обычно новоприбывшим лично зачитываю наши нехитрые законы — но вы ведь люди солидные, порядка нарушать не станете, а? Вот и ладненько…

…Отель, носивший пышное название «Мажестик», походил на мэрию, как две горошины из одного стручка — разве что был раза в два длиннее. Такой же барак, крытый «рифленкой», с двумя загадочными пристройками, над которыми вместо крыши зеленели круглые железные баки. Внутри и в самом деле было чисто, дощатый пол застелен дешевыми ковриками, пахнет дезодорантами и стряпней.

Полновластной хозяйкой там была мулатка средних лет и устрашающих габаритов — та самая тетка Дора, которой проворно ассистировали мгновенно появившиеся на трубный призыв два молодых индейца, явный аналог российских лимитчиков, стремящихся зубами и когтями зацепиться за белокаменную столицу нашей Родины. Лениво поинтересовавшись, что это там такое в сумках лязгает, и услышав в ответ честное «автоматы», тетка Дора и ухом не повела, прикрикнула — и юные индейцы с нешуточным рвением поволокли багаж гостей.

Названная толстухой цена могла довести до инфаркта человека с тощим кошельком, но Мазур на сей раз был богатеем. Тут же расплатился. Минутой позже выяснилась загадка пристроек — это оказались примитивные душевые, по принципу действия схожие с унитазом: тянешь за веревочку, вода и льется. Выяснилось еще, что плата в душевой взимается с количества ведер, которое тебе потребно, при деньгах — проси залить хоть полный бак. Они решили так именно и поступить, чтобы содрать с тел все следы трехдневной робинзонады.

Одну кабину, естественно, без жребия уступили Ольге, как истые кабальеро. Вторую разыграли на спичках, Мазуру выпало первым, и он блаженствовал до тех пор, пока не кончилась вода. Потом все четверо уселись на веранде разделаться то ли с поздним завтраком, то ли с ранним обедом, приготовленным самолично теткой Дорой — без особых затей, но горячо, вкусно и сытно. С веранды открывался прекрасный вид на Ирупану, причал и два десятка лачуг — из-за приятной тяжести в желудке и ощущения покойной безопасности выглядевших не убого, а весьма даже романтично.

Кажется, жизнь вновь заслуживала титула «прекрасной и удивительной». Хороший отдых для бродяг — великое дело…

Единственное, что немного отравляло Мазуру жизнь, — господа «стертые языки». Очень быстро, едва компания появилась на веранде, аборигены стали фланировать мимо с отсутствующим, словно бы незаинтересованным видом, вот только их было что-то очень уж многовато именно на этой улочке — в то время как на остальных «прошпектах» пусто — каждый считал своим долгом не просто пройти, но и вернуться обратно, а то и перекинуться парой слов с теткой Дорой. Коловращение местного народа еще более усилилось, когда троица (Фредди, быстренько перекусив, подхватил ящик с кошками и умчался двигать коммерцию) перешла из-за грубого обеденного стола на стулья в конце веранды, где попивала пиво и покуривала. Дураку ясно, что роль магнита поневоле играла Ольга, устроившаяся на дешевом стуле так, словно это был «чиппендейл», — безмятежно пускала дым, положив ногу на ногу, ветерок трепал подол ее легкого синего платья, и Мазуру все время хотелось этот подол одернуть, чтоб не пялились украдкой. Вот только прав у него на столь решительные жесты не было ни малейших, оттого и злился про себя.

— Появятся сейчас на реке острогрудые челны с герильей… — проворчал он.

— Вряд ли, — серьезно сказал Кацуба. — Фредди говорил, в сторожке — пулемет на треноге, а Джимми, хоть и выглядит классическим старым хреном, в штатовской армии служил лет двадцать, во Вьетнаме отметился, где-то еще… А на реке, повыше и пониже поселка, сидят индейцы — молодежь на твердой зарплате. Караулят.

Богатство, знаешь ли, себя умеет оберегать… Кстати, в этих же местах есть алмазные площадки, к ним здешний народец тоже начинает присматриваться. Ходит даже легенда, что лет двадцать назад кто-то наковырял-таки пару пригоршней отличных алмазов, но вот что с ним потом стало, тетка Дора решительно не знает, кружат полдюжины версий, отрицающих друг друга…

— А, это тот, что якобы угнал военный самолет? — лениво спросила Ольга. — Ходит такая легенда, слышала…

Она прикрыла глаза, откинувшись на жесткую спинку стула, безмятежно выгнувшись так, будто раскинулась в мягком шезлонге, спустила с плеч широкие бретельки. Синяя легкая ткань то и дело взлетала, открывая загорелые ноги, аборигены сновали мимо с неутомимостью челнока швейной машины, у Мазура временами сердце так заходилось от глупейшей ревности ко всему окружающему миру и не менее глупых желаний, что он устал себя ругать.

Поднялся, буркнув:

— Пойду вздремну…

Под потолком размеренно крутился вентилятор — где-то невдалеке, за холмом, скорее всего, работал дизель-генератор, Мазур давно заметил тянувшиеся оттуда к отелю и мэрии провода. Окно плотно закрывала противомоскитная сетка, и ни один кровосос в комнату не прорвался.

Мазур, вытянувшись голышом на низкой железной койке, очень похоже, купленной на распродаже военного имущества, быстро провалился в сон — вот только сон нагрянул кошмарный. Он с Ольгой — так и не смог понять во сне, с которой — вдруг оказался где-то на окраине Шантарска, в непроглядной темноте, посреди которой в светлом круге от старомодного уличного фонаря стояла уродливая побеленная избушка, откуда-то он знал, что это не жилой дом, а словно бы какая-то контора, и даже слегка удивлялся про себя, что контора обосновалась в такой развалюхе. Потом и удивляться стало некогда, он совершенно точно знал: стоит Ольге войти в домик, подняться по трухлявым ступенькам и захлопнуть за собой покосившуюся дверь, как она погибнет непонятным образом, ее больше не будет. Самое жуткое — он то ли не мог ее удержать, то ли не мог найти подходящих слов, чтобы отговорить, все словно обговорено заранее, безмолвно и неотвратимо, сейчас она шагнет на первую ступеньку…

Он вскрикнул, падая куда-то, — оказалось, просыпается. Разбудившая его тетка Дора, быть может, и стучала, но он не слышал. Мазур растерянно прикрылся полотенцем.

— Вас, сеньор, приглашают к мэру, — сообщила толстуха. — Просили побыстрей пожаловать, прием какой-то, что ли… господское что-то, в общем, заумно называется…

В темпе одевшись, он повертел кобуру с револьвером, положил назад. В коридоре столкнулся со спутниками, тоже, очевидно, получившими приглашение. Пожал плечами:

— Нужно не светские визиты наносить, а побыстрее машину нанимать, отдохнули…

— Неудобно отказываться, если зовут, — рассеянно сказала Ольга. — Кстати, удобный случай поинтересоваться насчет рации, поговорить с Барралоче. «Хиггинса» уже наверняка начали искать…

Пожалуй, инициатива мэра касалась не только их — выйдя на «улицу», они влились в поток аборигенов, стекавшихся к мунисипалидад. Перед ними расступались, давали дорогу — чем они, конечно, были обязаны наличию Ольги.

Праздник какой-то, что ли? День нынче воскресный… Или митинг ударников капиталистического труда? Народишко поворачивает к расчищенной площадке на задах мэрской резиденции, где на пологом склоне установлены длиннющие лавки — этакий древнегреческий амфитеатр…

В кабинете мэра, с таким видом, словно и не уходил, сидел герцог, вид у него, как и у мэра, был несколько озабоченный. В коридоре теснились «стертые языки», пришлось на сей раз чуть ли не проталкиваться.

— А, пришли… — протянул мэр словно бы виновато. — Садитесь, господа, разговор у нас не то чтобы долгий, но и не короткий. Вы оружие с собой прихватили? Нет?

Дверь он почему-то не закрыл, и в нее заглядывали стоявшие сплошной стеной аборигены — европейские лица, латиноамериканские, негритянские физиономии, явные уроженцы Юго-Восточной Азии… Интернационал.

— Тут такие дела… — мэр откровенно, шумно почесал в затылке. — Не знаю, как их изложить… Твоя светлость, не возьмешься?

— Охотно, — сказал герцог. Поудобнее устроился на стуле, раскурил тонкую коричневую сигару, налил себе из высокого стеклянного графина какого-то желтоватого сока. — Я допускаю, леди и джентльмены, что услышанное вам придется не по вкусу, но вы, несомненно, согласитесь, что в столь демократическом обществе, как наше, меньшинство, лишенное к тому же гражданских прав, должно подчиняться установленным законам…

Впервые Мазуру в происходящем увиделось нечто тревожащее, и он стал изучать обстановку профессионально — количество окружающих, их позы, возможные траектории своего будущего перемещения, наличие оружия…

— Вы, без сомнения, видели на набережной плакат, гласящий, что в нашем вольном городе все имеет хозяина, — тянул герцог. — В понятие «все» входят, должен признаться, и особы женского пола, обязанные подчиняться установленным правилам, весьма строго регламентирующим…

— Короче, — не выдержал Мазур.

— Сделайте одолжение… Короче говоря, как явствует из предъявленных вами документов, данная очаровательная особа, — он вежливым мановением руки указал на Ольгу, — является, простите за непарламентское выражение, бесхозной. В связи с этим, согласно правилам, один из полноправных жителей Вольного Города опалов по всей форме предъявляет гарантированные ему законом права на сегодняшнюю ночь с данной особой, причем гарантирует также, что наутро расплатится с таковой регламентированным количеством опалов. Все надлежащим образом зафиксировано в официальной бумаге мунисипалидад… — Он помахал какой-то бумажонкой с печатью. — Таковы обычаи, мисс… Как должностное лицо, по ведомству коего, то есть по культуре, проходит данное мероприятие, должен предупредить, что в случае каких-либо попыток с вашей стороны уклониться от законных требований жителя будут предприняты меры, обеспечивающие ему осуществление своих прав…

— Да ты скажи просто — мол, к койке привяжем! — загоготал кто-то из стоявших в коридоре.

— Это что, шутка такая? — с ледяным спокойствием поинтересовалась Ольга.

— Мисс, я бы вас попросил выбирать выражения, — отрезал герцог. — Вы разговариваете с должностными лицами…

— Вы что, с ума сошли?

— Традиция, мисс, — ухмыльнулся герцог. — У нас не принято составлять списки прошедших эту процедуру, а жаль, иначе вы могли бы увидеть не одно имечко почтенных дам из общества… — Он поднял ладонь. — Не надо! Я заранее знаю все, что вы можете сказать — вы этого так не оставите, всем нам оторвут головы, развесят на деревьях, утопят, зажарят, ошпарят, линчуют… Простите, но, как показывает опыт, эти угрозы практически никогда так и не приводились в исполнение. Во-первых, как ни прискорбно, но местная администрация, я имею в виду департамент, пользуясь вульгарными оборотами, прикормлена и вряд ли согласится лишиться твердой ренты в виде опалов и алмазов из-за того только, что холеная светская дамочка провела ночь с жителем вольного города вопреки своему желанию. Во-вторых, крайне трудно что-либо доказать, вы это, наверное, понимаете. Десятки вполне заслуживающих доверия свидетелей станут доказывать, что дама после вкушения горячительных напитков сама выступила с данной инициативой — а протрезвев, устыдилась и начала клеветать… В-третьих, мисс, опять-таки простите за вульгарность, но вам все-таки предлагают не массовую оргию, а общение тет-а-тет с одним-единственным субъектом, который ради такого случая и душ примет, и парфюмами попрыскается…

У Мазура еще теплилась надежда, что это не более чем идиотский розыгрыш, но, глядя на две дюжины просунувшихся в комнату физиономий, на их ухмылочки, он постепенно с этой надеждой распрощался. Покосился на стену, возле которой стоял стол мэра, но там красовались лишь гвозди, оружие исчезло. Все предусмотрели, твари…

Ольга слегка побледнела, но подбородок задрала знакомым надменным движением:

— Да от вашего поселка потом…

— Камня на камне не останется, — подхватил герцог. — Знакомо. Не раз слышали. Что характерно, мисс, поселок стоит на прежнем месте, а все его обитатели живы и здоровы — и тех, кого мы в последнее время недосчитались, вынудили переселиться в мир иной исключительно наши внутренние проблемы… Мне бы не хотелось, мисс, прибегать к вульгарностям, которые назвал своими именами вон тот господин…

Так они еще не влипали. Шансы, которые лихорадочно прикидывал Мазур, таяли на глазах. Даже будь при них оружие, невозможно справиться с доброй сотней аборигенов, собравшихся на площадке и возле мэрии, чисто физически невозможно, когда расстреляешь все патроны, никакие приемы не помогут, задавят массой, и всем троим — конец…

— Да, забыл вас предупредить, — повернулся герцог к ним с Кацубой. — Один неуравновешенный субъект, оказавшись в вашем нынешнем положении, вздумал разыграть дурной боевик — разбил графин, в точности такой же, приставил мэру горлышко к шее и затянул классическую песню: либо ему предоставят возможность уйти со спутницей, либо он нашего мэра прикончит. Ну, мы ему объяснили, что такая мелочь ничему не способна помешать — мы всего-навсего, недолго поскорбев, выберем нового мэра, но вот супермен с графином непременно повиснет на ближайшем дереве, а его дама одним пылким воздыхателем уже не отделается и, кроме того, превратится в опасного свидетеля… Вы знаете, он почти сразу же выкинул свое импровизированное оружие и даже извинился перед мэром…

— Да не тяни ты кота за яйца, герцог! — последовала реплика из коридора. — Бедуин там уже заждался, а спать и днем можно, никакой тебе разницы…

На окружающих мордах не просматривалось ни жалости, ни сочувствия — одно гаденькое нетерпение. Перехватив взгляд Ольги, растерянный, беспомощный, Мазур с сожалением отвел глаза от графина, смерил расстояние до ближайшего револьвера, торчавшего из кобуры опершегося на притолоку верзилы, с мысленным вздохом отказался и от этого варианта. Шагнул вперед:

— Ну, а если у девушки есть хозяин?

— Вы себя имеете в виду, сэр? — невозмутимо поинтересовался герцог.

— Ну не тебя же, благородный изгнанник, — сказал Мазур.

В коридоре раздался оживленный шепоток.

— Ситуация ничуть не осложняется, сэр, — оживился герцог. — Я бы сказал, в чем-то даже упрощается, неизвестно правда, пока, для кого именно… В этом случае извольте проследовать на дуэльную площадку, к Бедуину. Там и решите вопрос единственно возможным среди джентльменов способом. Голыми руками. Тот, кто останется на ногах, тот и хозяин. Но уж в этом случае извольте по дороге не хвататься за пистолеты неосторожных соседей и допускать прочие вольности — если уж принимаете вызов, следует соблюдать кодекс…

— Принимаю, — сказал Мазур. — Но могу я надеяться, что тут нет никакого подвоха?

Зрители, словно хор древнегреческой трагедии, возмущенно зароптали.

— Милейший, джентльмену должно быть достаточно честного слова другого джентльмена, — наставительно сказал герцог. — Если докажете, что девушка ваша, никто на нее посягать не осмелится…

— С ума сошел… — прошептал Мазуру на ухо Кацуба. — Идиот. А если руку сломают? Я, что ли, под воду полезу?

Мазур промолчал — просто посмотрел на напарника. Тот не унялся:

— Идиот, в конце концов это же не…

— Заткнись, сука! — бешеным шепотом сказал Мазур. Он видел лицо Ольги, и ему этого было достаточно. — Ну, где там ваш Бедуин?

— Прошу проследовать! — проворно вскочил со стула герцог.

Опережая их, зрители из коридора толпой ринулись на вольный воздух, что есть мочи вопя что-то собравшимся на площадке. Там загомонили, засвистели, кто-то даже пальнул в воздух. Шагавший рядом герцог наставлял:

— Правила просты: убивать противника нельзя. Пользоваться подручными предметами нельзя. Все остальное допускается. Если хотите, можете разуться, раздеться, хоть голышом по площадке скакать…

Мазур на ходу стянул через голову черную армейскую майку. Он вовсе не пребывал в преждевременной победной эйфории — вряд ли сложится столь счастливо, что ему подсунут какого-нибудь увальня, понятия не имеющего о классическом «клюве орла» или «косой мельнице»…

Ага, вот он, уже вылез на утоптанную площадку, должно быть, твердую, как асфальт. Тоже обнажен по пояс, ростом почти не превосходит, но моложе, гораздо моложе. Жилистый. Это хуже — такие вот жилистые, словно бы провяленные, в сто раз опаснее атлетов с красивыми буграми рельефных мышц. «Бедуин» — взято с потолка или на чем-то реальном опирается? Внешность совершенно не арабская, типичный европеец с выгоревшими светлыми волосами, но давно уже пребывает вдали от Европы, загорел дочерна…

— Внимание, господа! — громко, торжественно объявил герцог. — Итак, мирного соглашения нам достигнуть не удалось, поэтому дуэль неизбежна. Еще раз напоминаю: со стрельбой от избытка чувств завязать! На площадку не выбегать, выпорем! Орать можете, сколько хотите! Расчистите девушке место в первом ряду, хамье! Ее это впрямую касается! Готовы, господа?

Секунду подумав, Мазур скинул ботинки и носки. Знающий человек согласится, что удар босой ногой порой страшнее любого подкованного сапога. Скинул и пятнистые шаровары — есть масса приемов на удержание за одежду — остался в одних плавках, в темпе размял мышцы. Следивший за ним исподлобья Бедуин, не раздумывая, последовал его примеру — похоже, соображает, тварь, что к чему…

— Готовы? — заорал герцог, перекрикивая улюлюканье и свист. — По моему выстрелу — сходитесь, и да хранит вас Пресвятая Дева Сантакрочийская!

И почти сразу же бабахнул выстрел. Обрушилась напряженная, мертвая тишина.

Мазур осторожно, по дуге двинулся вперед. То же самое сделал и противник. Они кружили по площадке, не отрывая друг от друга глаз, порой резким обманным движением пытаясь разведать обстановку. По этой же причине каждый ждал, когда начнет другой — чтобы с маху составить кое-какое впечатление…

Понемногу крепли недовольные вопли и свист. Мазур напрягся — противник прыгнул вперед, явно намереваясь нанести классический, где-то даже скучный удар пяткой под сплетение… но ударил рукой, целясь в шею.

Мазур ушел. И снова ушел. Следующий удар отбил, провел атаку, точнее, разведку боем. Затем удары посыпались градом с обеих сторон — боевые, страшные, без киношной красивости, почти незаметные окружающим…

Ухо, кажется, задел, жжет… если так… а ну-ка… этот прием знает, ушел от него так, как может уйти только знающий, если этак, и он сделает в ответ именно это… Ага! Знает, падло, знает…

А вот так? А вот этого не знаешь! А получи в таком случае! Скверно, уйти не успел, но удар спассировал умело…

Оба-на! Пропустил! Больно, черт… Н-на!

Расчетливо выдыхая воздух, стараясь повернуть противника лицом к солнцу — а тот столь же умело тому противился, — Мазур уже начал кое-что понимать. Кличка, техника боя… стопроцентной гарантии дать нельзя, но с большой уверенностью можно строить версию. Конечно же, Иностранный Легион, «белое кепи», мать твою, встречались, как же, опасно, но знакомо… приятно точно знать такие мелочи… Н-на! Ушел…

Он сразу уловил момент, когда бой перешел в иное качество. Ручаться можно, зрители так ничего и не поняли, но Мазур без труда сообразил…

Бедуин, казалось бы, нападал ожесточенно, яростно, сыпал непрерывным каскадом ударов — но на самом деле умышленно затягивал бой, маскировал это эффектными бросками, выкриками, перемещениями, так, что любой непосвященный обманется. На самом деле он откровенно навязывал Мазуру затяжную войну, позиционную, если можно так выразиться. Тактика нехитрая: отводя глаза зрителям чередой эффектных финтов, уходи в глухую защиту, изматывая противника. Драка на выносливость. Побеждает сплошь и рядом не тот, кто сильнее или искуснее, а более молодой…

Вот этого как раз нельзя было допускать. Уступая кое в чем, Мазур кое в чем превосходил, но не хватало простейшей вещи. Молодости. Бедуину не более тридцати, а то и поменьше, зато Мазуру… многовато каперангу Мазуру, для данного случая многовато, и годы берут свое, и дыхалка уже не та, и связки не те, и не тренировался всерьез давненько, этот тоже давно не видел настоящих тренажеров, но на его стороне молодость… Это вам не сытенький накачанный мальчик из спортзала, его тоже учили убивать, чтобы не погибнуть самому, и учили на совесть, знаем мы, что такое Легион…

Первый тревожный звоночек тренькнул, когда Мазур ощутил обжигающую боль в плече — пропустил удар, не оттого, что прозевал, а потому, что противник оказался резвее… Плохо. А ну-ка так… а так вот… Получи!

Что он прицепился? В третий раз одно и то же… Такое впечатление, что специально в ключицу и целит… Что ж, умно, умно, толково, белая кепка…

Что ж, сыграем в его игру… Щенков при всем их опыте частенько подводит самоуверенность. Навязал затяжной бой, чтобы измотать противника — значит, ждет первых симптомов измотанности, а значит, какая-то часть сознания отстранена от выработки верных оценок…

Трудно в таких условиях точно подсчитать свои ушибы, боль не всегда и чувствуешь, но по ребрам он Мазуру попал толково, и плечо задето, ухо жжет… А если так?

Притворившись, будто потерял темп, дрогнул — что, честно признаться, требовало не столь уж изощренного лицедейства, он и в самом деле близехонько продвинулся к тому рубежу, где совсем близко маячит усталость, — Мазур пошатнулся, отпрыгнул, сделал вид, что падает. Но упал рассчитанно, перекатился, в секунду зацепил пяткой щиколотку противника, взмыл над землей, «щучкой» метнувшись в сторону…

Сбил! Впервые за все время один из дуэлянтов оказался на земле!

Вот только развить успех не удалось — Бедуин извернулся змеей, ухитрившись так и не треснуться затылком о твердь земную… От первого удара ногой ушел, а вот от второго не смог… Так, теперь пустить крови, по чавке ему, чтобы кровушка летела веером, подтачивая уверенность, так уж человек устроен, вид собственной кровушки, ее влажная соль на роже, на языке лишает пусть крохотной, но все же доли уверенности в себе… А ежели мы тебе большой палец из сустава вынесем? По японской методике? Н-на!

Волчьим чутьем Мазур просек миг изменения. Перелома в драке. Теперь, плюнув на дыхалку, на годы, насесть, не давая передыху, вырубать не обязательно, ошеломить его, сломать волю, заколотить…

Больно! Зацепил… На! На! Не увлекайся, уйди, влево, только влево, мордой его на солнышко, навстречу жарким лучам… то ли толпа не орет, то ли не воспринимаешь ее рев… хорошее солнце, жаркое, ссадину на затылке печет…

Он ничего не видел вокруг. Мир сузился, площадка сузилась, перед глазами мелькнула алая пелена, и это плохо, так и дыхалка собьется… Н-на!

Тут уже было не до галантности. С самого начала было не до галантности. Вновь полыхнула алая пелена. Прорываясь сквозь нее взглядом, Мазур метнулся вперед, поставил блок, разрушил чужой блок, достал кадык кончиками пальцев, отдернул ладонь и ударил вновь, ногой, под колено, отмахнулся от последнего удара Бедуина, твердо зная, что он последний… не убить бы, ведь повесят, и как она тогда… та… и эта… но той давно уже нет…

Достал скрючившегося противника пяткой, извернувшись, ударил в последний раз. Чуть не поддался слепой ярости, хотелось размолотить в лепешку, чтобы не посягал…

Удержался. Отступил, уронив руки, налитыми кровью глазами следя за скорчившейся на сухой, твердой земле голой фигурой. Достаточно для победы или все же нет?

Перед ним вдруг возникла чья-то рожа, то сводившая широко раскинутые руки, то разбрасывавшая. Отмашку дает, что ли… ага, это герцог…

— Все! Все! Все! — Мазур услышал вопль «рефери», в уши тут же ворвался рев толпы. — Все! Конец! Победа!

То же самое орала сотня глоток. Мазур отвернулся, побрел к скамейкам — сидевшие торопливо вскочили, давая место, — упал задницей на жесткую доску. Внутри творилось неописуемое: сердце колошматилось о ребра, легкие ходили ходуном, под ложечкой жгло, глаза туманило… Все доходило, как сквозь полуобморок — кто-то хлопал его по плечам, кто-то орал в ухо, о губы вдруг стукнулось что-то твердое, Мазур разжал рот, глотал хлынувшую струей из задранной бутылки прозрачную отраву, кашляя, проливая на грудь, обжигая горло, трезвеющим сознанием отмечая, что это не виски, покрепче будет, и вкус непонятный, и бутыль без этикетки…

Сумасшедшее напряжение медленно-медленно таяло. Его все еще хлопали по плечам, восторженно орали в уши. Весь этот гомон вдруг перекрыла череда выстрелов — Мазур увидел, глядя над головами болельщиков, что это герцог, стоя посреди площадки, палит, опустошая в воздух обойму потертого «кольта». Когда патроны кончились и настала тишина, «министр культуры» заорал:

— Итак, друзья мои, безоговорочно победил наш гость! Девица признается его законной и неотъемлемой собственностью! Играйте победу, герольды! Только где ж вас взять-то… Эй, пропустите даму, олухи, принцесса приветствует своего героя! Кто поближе, пните Желтопузика под зад, чтобы даме дорогу не загораживал!

Ольга кинулась Мазуру на шею, прижалась, пачкаясь сухой пылью и кровью. Это откуда же кровь? Из носа, оказывается… Плевать, не опасно…

Он стоял, пошатываясь, уронив руки, все еще тяжело дыша, в голове снова туманилось, на сей раз — от свежего запаха ее тела, иного, незнакомого, от упругого тепла под тонким платьем. Ольга прижималась к нему так, словно вот-вот должен был грянуть конец света. В голове у Мазура не было ни особенных мыслей, ни чувств, а те, что имелись, сводились к простому, ликующему воплю: съели, с-суки? Я вам покажу, как хоронить империю, империя умирает, когда умирают ее последние солдаты, а они пока что живехоньки…

Если б еще сказать: «Моя!» Если бы… А она — ничья, своя, чужая…

— Мои поздравления, леди и сэр, — с прежним аристократическим выговором протянул герцог. — Я думаю, мэр ради такого случая вам выделит бесплатную воду для душа… а если вам вдруг придет в голову после столь блистательно подтвержденных прав друг на друга перевести отношения в иную плоскость — у нас отыщется самый настоящий падре, особо позвольте заметить, не лишенный сана, хоть и занятый в настоящее время не службой господу, а стяжанием опалов… Эй, где там падре, маргиналы? Где наш пастырь? Ведите его сюда, вдруг да понадобится…

Ольга, оторвавшись от Мазура, вдруг залепила герцогу такую оплеуху, что звон пошел на всю округу. Хотела добавить, но он, шутовски раскланявшись, успел бросить:

— Мисс, вы меня осчастливили на всю жизнь…

Ольга в самый последний момент задержала удар, отвернулась и, крепко ухватив Мазура за руку, повела его сквозь поспешно расступавшуюся толпу — шагала, гордо задрав подбородок, глядя перед собой. Отойдя немного, сообщила:

— Если бы он тебя вырубил, я бы за него взялась сама. В жизни не допустила бы, чтобы… Но я в тебя верила.

— Спасибо, — криво усмехнулся Мазур. Поискал взглядом Кацубу, но нигде не обнаружил.

— Хочешь пошлую фразу? Ты был великолепен.

— Я старался, — сказал он хмуро.

Почему-то сейчас Мазур начал испытывать нечто, весьма напоминавшее стыд и раскаяние, — словно сделал что-то чертовски предосудительное, выставил себя на всеобщее осмеяние. Глупейшее ощущение, если разобраться, но оно присутствовало…

Окинув себя беглым взглядом, Ольга по неисповедимой женской логике вдруг сделала неожиданный вывод:

— Платье пропало. Первый раз надела… ну и наплевать!

Нутром не произошло ничего, изменившего бы новые отношения. Все повторилось: естественно, просто, сонно и уже знакомо, после чего Ольга ускользнула, в полном соответствии с незнакомым ей, разумеется, шлягером — то ли девочка, то ли видение, — пояснив, что даже в такой дыре, как эта, девушке из общества, снабженной солидными рекомендательными письмами, следует самую малость заботиться о репутации, все всё могут знать, но никто не должен ничего видеть… В чем и состоит, добавила она с ухмылкой, хваленая латиноамериканская мораль, ничем особенным не отличающаяся от всех других моралей.

Оставшись один, Мазур прошелся по комнате, чувствуя, как физиономия расплывается в глупой усмешке — синяки побаливали, правое ребро, третье снизу, зудело особенно пронзительно, но никаких переломов и трещин, определил он привычно, не было, а все происшедшее ночью и утром окрыляло настолько, что на боль следовало наплевать…

Должно быть, здешние обитатели, на три четверти иностранцы, давно переняли у местных обычай вставать с самыми ленивыми петухами — шел десятый час, но в поселке стояла тишина, и в отеле тоже, только слышно было, как шумит вода в «душе», куда ушла Ольга.

Кацуба вторгся без стука — попросту попробовал дверь и, обнаружив, что она незаперта, жизнерадостно ввалился. Присел у стола, без церемоний налил себе стаканчик вина, потянул ноздрями воздух:

— Хорошие духи. Итальянские. Дорогущие. Жаль, мон колонель, вы не видите свою физиономию — столь забавной смеси некоторого смущения и горделивости я уж давненько не зрел… Воздержусь от комментариев, дабы не задеть ваши чувства. Развлекайтесь, как хотите, лишь бы не вредило делу. Правда, мудрый старец Екклезиаст учил: «И нашел я, что горче смерти женщина, потому что она — сеть, в сердце ее — силки, руки ее — оковы; добрый пред Богом спасется от нее, а грешник уловлен будет ею».

— Ну, знаешь ли, у Екклезиаста есть и нечто весьма даже противоположное, — сказал Мазур с авторитетным видом, хотя не смог бы подробно процитировать услышанное от Ольги.

— Верно, — сказал Кацуба. — Однако там нет ничего, противоречащего другой мудрости: «Все, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости».

— Навострился, — беззлобно проворчал Мазур. — Хоть в богословы записывай.

— Насчет богословов не знаю, — серьезно сказал Кацуба, — но пару лет назад бродил я по здешним южным департаментам в личине шизанутого проповедника — попадаются такие в глубинке — и была ситуация, когда знание Библии не просто выручило, жизнь спасло… Оденься-ка в темпе. Я понимаю, мыслями ты еще в объятиях Беатриче, но дела повернулись так, что срочно нужно поработать… Пока все спят, мало ли…

Мазур прыгнул в штаны, быстренько зашнуровал ботинки. Потянулся за кобурой, но Кацуба остановил:

— Нет нужды. Нам пройти-то три шага…

Он вышел первым, прислушался — тишина, только вода шумит в душевой, — наискосок пересек узкий коридор и отпер дверь номера кошачьего антиквара.

Хозяин именно там и находился — связанный по рукам и ногам со всем умелым старанием, с надежным кляпом во рту. Судя по доступной для обозрения части лица, настроение у Фредди было прескверное, как у любого на его месте.

Не задавая вопросов, Мазур присел в углу. Кацуба тихо сказал:

— Я тебе не буду подробно объяснять все, с самого начала. Слишком долго. Короче говоря, в определенный момент стали зарождаться подозрения. Подозрения со временем перешли в уверенность, не осталось недомолвок, пришлось срочно принимать меры… Гляди. Это в ящике было, там двойное дно, сверху кошки, а в тайнике — очередной изыск Силиконовой долины…

Осмотрев черный предмет размером с книгу, с кнопками, парой маленьких дисплеев и черной шишечкой выдвижной антенны, Мазур с пониманием кивнул:

— Рация, а?

— Скорее радиотелефон, — кивнул Кацуба. — Спутниковый, отличный. Я с собой не стал волочь много шпионских штучек — мало ли что, не стоит зря рисковать, — но парочку полезных приспособлений прихватил. Вчера подсадил ему микрофон и вдоволь послушал, как он связывается с начальством, докладывает о нашем прибытии, просит дальнейших инструкций — причем, заметь, на довольно чистом и грамотном английском, без этого плебейского косноязычия, которое несколько дней демонстрировал… Увы, не было возможности слушать ответы — вот этот кругляшок к уху прикладывается, а микрофон встроенный… Как он совал баксы Бедуину, я видел своими глазами, и отрубите мне голову, но речь определенно шла о том, чтобы тебе что-нибудь сломать…

— То-то он мне так упорно целил по ключицам… — сказал Мазур.

— Вот именно. Какой из тебя подводный пловец со сломанной ключицей, вывихом или сотрясением мозга? Тебе объяснять, кому это больше всего нужно, или сам догадаешься?

— Сам, — угрюмо кивнул Мазур.

— Такие дела. — Кацуба извлек из внутреннего кармана пятнистой куртки «вальтер» с глушителем, подошел к пленнику и выдернул у него изо рта кляп. — Теперь можно поговорить.

— А он…

— Успокойся. Не будет он орать. Он профессионал, вроде нас с тобой, а с таким всегда приятнее иметь дело. Сам видишь, не орет благим матом, не ссылается на цепь роковых совпадений, не пробует себя выдать, скажем, за посланца ревнивого обожателя Ольги, который пустил за ней частного сыщика… Правильный клиент, уважаю. Такого и прихлопнуть приятно — а то до сих пор такая шпана лезла на мушку…

Мазур видел, как лоб Фредди мгновенно покрылся крупными каплями пота. Кацуба с циничной ухмылочкой поинтересовался:

— Друг мой, а почему бы вам не заявить нечто вроде: «Не дурите, парни!» А?

— Вряд ли это имеет смысл, — сказал Фредди. — Лично вас такая реплика остановила бы? Не думаю…

— Профессионал, — не без уважения сказал Кацуба. — Толковый, рациональный. Ведет себя достойно, хотя еще не понял, будем мы его кончать или нет…

— Простите, а зачем? — Улыбочка у Фредди была все же кривой, вымученной, что в его ситуации вполне понятно и даже простительно. — Вы же не любители. В разведке убийство — всегда крайняя мера. Я пока не вижу причин, по которым ее следовало бы ко мне применить. В конце концов, на ваши жизни никто не посягал. Вам могли и нанести определенный вред, согласен, но убивать вас никто не собирается. Не столько из гуманности, сколько из упомянутого вами же рационализма. Два убитых дипломата — перебор… Можно, конечно, залегендировать правдоподобную ситуацию — скажем, вы передавали герилье оружие и инструкции, погибли в случайной перестрелке, — но это требует времени, сил, серьезной работы… Гораздо проще вам воспрепятствовать, не более того…

— Как в поезде?

— Не забудьте, я сам был в том поезде…

— Это же не ответ.

— Да поймите вы! — воскликнул Фредди. — Я не резидент, я всего лишь «пилигрим». Вжился в определенный образ, отработал определенный маршрут, на котором примелькался и стал своим. Сделал задел на будущее, в рамках рутинного освоения конкретного района. При необходимости «пилигримов» активизируют. Вот и все. Мне приказали сесть вам на хвост — я сел. Если бы приказали вас убрать — простите, выполнил бы приказ. Но такого приказа не было.

— Все равно, — сказал Кацуба. — Кое-что может знать и скромняга «пилигрим»…

— Да ничего я не знаю! И не тычьте вы в меня глушителем! Вы ведь еще в начале маршрута, ничего, собственно, не успели сделать, вам идти и идти… Стоит ли вешать на шею такой труп? Мало ли как может обернуться… Учтите, я не знаю, подстраховывают меня в данный момент или нет, дублируют или нет. Рядом может оказаться кто-то еще, которого я не знаю, — и причинить вам массу хлопот. Дипломатов, конечно, никто не арестует за убийство, но начнется бюрократическая волынка, пойдет огласка…

— Переводя на человеческий язык — клиент хочет жить, — сказал Кацуба.

— Вполне естественное желание, не находите? — огрызнулся пленник.

— Нахожу, — задумчиво ответил Кацуба. — Вполне понимаю. Ну, а вы, в свою очередь, должны понимать: нам необходимо выкачать из вас все, что возможно. Коли уж выдалась такая оказия… Вполне естественное желание, не находите? — передразнил он. — Так вот, все зависит от того, милейший, насколько глубока в вас вера в жизнь загробную. Если вы верующий, без дураков — можете и не особенно испугаться, надеясь, что, погибнув от руки лютого врага, воссядете на облаке с арфою… А вот если вы агностик и прекрасно понимаете, что вместе с жизнью теряете все — это качественно иной расклад… — Кацуба всмотрелся и удовлетворенно хмыкнул: — Я ведь тоже профессионал, как вы изволили подметить. И все сильнее убеждаюсь, что имею дело с агностиком… Не правда ли? Вы теряете все. Ну, внесут ваше имечко на мемориальную доску, наградят медалькой… вы-то этого не увидите с небес, поскольку не верите в существование таковых… Короче. У меня мало времени, я ведь, повторяю, не слышал, что вам отвечали… Вы упомянули о нашем маршруте. Это любопытно… Что конкретно знаете?

— Вы идете к Ирупане. К озерам каскада Чукумано. Там вы что-то должны достать из воды. Не представляю, что. Не мое дело. Я знаю лишь, что вы, — он мотнул головой в сторону Мазура, — как раз аквалангист. Моя задача в первую очередь в том и состояла, чтобы создать подходящую ситуацию, в которой вы… гм… особо не пострадаете, но не сможете пойти в воду. Когда заварилась каша с поединком, я, вы правы, и в самом деле увидел подходящий случай… Простите, это моя работа. Лично против вас я ничего не имею.

— Валяйте дальше, — распорядился Кацуба.

— А какие у меня гарантии?

— Господи боже мой, — досадливо поморщился Кацуба. — Ну какие в этой ситуации могут быть гарантии? Прикажете выдать вам письменное обязательство не убивать? Гарантия одна — мы тут все профессионалы. Можно подумать, у вас есть выбор…

— М-да, — с чувством сказал Фредди. — Нет выбора.

— Тогда валяйте. Поезд — ваша работа?

— Моя. Я представления не имел, кто займется поездом и как он это провернет. Получил инструкции, передал приказ, а там уж они решали и разрабатывали самостоятельно. Герилья чьей только агентурой не профильтрована…

— А пароход?

— Вот тут уж я ни при чем, — сказал Фредди. — Честное слово. Нас всех просто-напросто угораздило влететь в чужую игру. Они везли партию оружия для своих… я предполагаю, узнав о вас, решили выдать ящики за дипломатический груз, а заодно прихватить вас как заложников. Мы, располагай своей агентурой на пароходе, проделали бы все изящнее и проще, согласитесь, чересчур громоздкая была бы операция — в бешеном темпе искать партию оружия, грузить ее на тот же пароход… Честное слово…

— Да верю я, — поморщился Кацуба. — С пароходом — чистая самодеятельность герильи, это азбука… С кем связывались? Кто такой этот «Гаучо» и где он находится?

— Не знаю, — сказал Фредди. — С нынешней техникой такие вещи определить трудно. Может, он в Барралоче. А может, сидит в Лэнгли, скотина, чашка кофе под локтем, подстриженные газоны за окном… только не говорите, что у вас нет таких кабинетных крыс…

— Что он вам велел?

— Ждать дальнейших указаний. Согласитесь, ситуация внештатная, никто не предполагал, что на «Хиггинсе» закрутится такая карусель, все мы окажемся в сельве, а потом здесь, вы ведь сюда вообще не должны были попасть — пароход остановился бы на четверть часа, и все, вряд ли вы стали бы сходить на берег…

— Ну а не случись карусели на «Хиггинсе»? Фредди, не дурите, вы уже отлично разговорились…

— Авенида дель Плата, восемьдесят семь, квартира восемь. Сеньор Моралес. Нет никакого пароля, «Гаучо» заверил, что он знает меня в лицо… Может быть, я его тоже — но, разумеется, не как Моралеса…

— Группа уже вышла? — вдруг резко прервал Кацуба. — Вышла к Чукумано? Нет? Только не виляйте, Фредди, хорошо начали, хорошо продолжали, пора и заканчивать не менее дельно… Это же азбука — послать в этой ситуации свою группу…

— Не знаю. Я имею в виду, не знаю, вышла или нет. Собственно, мне нет нужды знать такие вещи… Зачем?

— А действительно… — кивнул Кацуба. — Ну ладно, старина. Я вынужден, уж не посетуйте, снова засунуть вам в рот эту тряпку, такова жизнь…

— Дайте хоть воды сначала.

— Ладно, заслужили… — Кацуба поднес флягу ему к губам. — Все? Не увлекайтесь, а то захочется писать, вам ведь неизвестно сколько еще в таком положении валяться… — Он выпрямился и подхватил рацию. — Всего наилучшего.

Тщательно запер дверь снаружи, чуть ли не бегом вернулся в номер Мазура.

— Слушай, — сказал поспешавший следом Мазур. — Он же наверняка половину утаил из того, что ему известно, а вдобавок навешал лапши на уши, сколько мог…

— Не сомневаюсь, — кивнул Кацуба. — Вот только проверить его никак нельзя, нет физической возможности. Не везти же с собой в Барралоче? Выход на связь для нас не предусмотрен, я попросту не знаю, где сейчас милейшие дон Херонимо и Франсуа… А этим хитрым телефончиком все равно не воспользуешься. Руку даю на отсечение, там предусмотрен код-замок, нажмешь не те кнопочки, а она, паскуда, если и не взорвется, то уж точно автоматически пошлет сигнал тревоги, сталкивался я с такими хитрушками, да и ты, наверное, тоже…

— Тогда? — спросил Мазур.

— Ноги делать пора, вот что. Я ведь слышал не только его болтовню по телефончику… Он, декадент, позвал одного из мальчишек, индейца, дал денег, дал записочку, велел отнести какому-то Мишелю… Мишель, конечно, его здешняя связь… Я не великий знаток индейских наречий, но незамысловатый разговор пойму… И что делать? Допрашивать мальчишку? Искать этого Мишеля? Брать в оборот? Это сколько же мы потеряем времени при весьма сомнительных шансах на успех… К черту частности. Меня интересует одно: вышли уже янкесы к Чукумано или пока нет. И что они еще придумают, чтобы нас остановить. Нужно спешить в Барралоче, там соберем военный совет, обкашляем новую ситуацию… Короче, я бегу нанимать машину, а ты в темпе собирайся и убеди Беатриче, что нам необходимо побыстрее отсюда исчезнуть. Придумай что-нибудь убедительное — кто-то тебе сболтнул об агентах герильеро, обозленных за неудачу на пароходе… Кто-то видел неподалеку от поселка подозрительные катера… Ну, что тебя учить? Аллюр три креста! — Он усмехнулся. — И постарайся быть убедительным, ты же не хочешь, чтобы с ней что-нибудь случилось? Если что, за шкирку — и в машину, без церемоний, потом, мол, объясним!

Он пинком придвинул к Мазуру полупустую огромную сумку, ободряюще хлопнул по плечу и выскочил за дверь.

Обошлось как нельзя лучше. Мазур решил не мудрствовать лукаво и не выдумывать сложностей — перехватил выходившую из душа Ольгу и сообщил попросту, что подвернулась возможность уехать сию минуту, иначе, кто знает, еще пару дней не удастся нанять машину. Ольга, отнюдь не горевшая желанием и дальше пребывать посреди местной романтики, чмокнула его в щеку, обозвала «совершенством» и умчалась паковаться. Наконец-то закопошился персонал в лице тетки Доры и обоих юных индейцев — что только прибавило нервотрепки, у них могли оказаться запасные ключи от немудреных замков, Фредди могли обнаружить… впрочем, Кацуба наверняка успел придумать что-то и для такого варианта. В самом деле, заявить, что этот хренов антиквар спер у них пачку баксов, — и пусть отбрехивается…

Повезло. Персонал не выражал никакого желания убираться в спартански обставленных номерах, более того — кое-как кумекавшая по-английски тетка Дора откровенно обрадовалась, узнав от Мазура, что они уезжают, и завтрак, таким образом, готовить не обязательно. Однако ухитрилась выманить у него десять баксов в виде чаевых — Мазур отдал банкноту, движимый не столько добротой, сколько желая побыстрее ее спровадить, пока Фредди не попытался привлечь к себе внимание доступным ему нехитрым арсеналом средств — например, звучно колотясь башкой о тонкие дощатые перегородки…

Появился Кацуба — на видавшем виды «лендровере», судя по виду, помнившим еще Черчилля в роли премьер-министра. Раритетом управлял толстяк с густой бородищей и совершенно стертым языком, определить его национальность с ходу не представлялось возможным, но по-английски болтал бегло.

В дальний путь тронулись, практически не привлекая к себе внимания, без толпы провожающих. Только тетка Дора помахала с крыльца, громко помянула Сан-Кристобаля (сиречь святого Христофора, старинного покровителя странствующих и путешествующих), потом крикнула вслед:

— Buen viaje, muchachos![26]

Индейцы же в полном соответствии с национальной традицией смотрели вслед «лендроверу» философски-отрешенно: были белые, и не стало белых, к добру это или к худу, quien sabe?

Машина ловко петляла меж лачуг, хижин, палаток, дощатых домиков и бесчисленных «бокаминас». Понемногу начинался трудовой день, кого-то опускали в сырую глубину с помощью скрипучего ворота, как все они здесь, хлипкого и ненадежного, кто-то, пытаясь придать себе энтузиазма, прочищал глотку виски прямо из горлышка, кто-то готовил еду на коптящем примусе, совершенно таком же, на каком бабушка Мазура лет сорок назад варила варенье. Убытие странников никто не считал событием мирового значения — большинство и ухом не повело.

А вот на выезде из поселка их взорам нежданно-негаданно предстал советник мэра по культуре, его светлость герцог. Он явно поджидал именно их — махнув рукой, шагнул навстречу.

— Ну? — неприязненно спросил Мазур, сидевший рядом с водителем.

Герцог откашлялся, прочищая горло, приосанился — насколько это было возможно для субъекта в штопаных джинсах, мятой клетчатой рубашке и грязных кроссовках — и сказал:

— Господа, мне было бы очень неприятно, сохрани вы о нашем поселке дурные воспоминания…

— Помилуйте, с чего бы вдруг? — картинно изумилась Ольга. — Вы здесь так любезны и гостеприимны, а ваши обычаи исполнены романтики и гуманности…

— Мисс, это был розыгрыш, — сказал герцог. — Согласен, весьма дурацкий, особенно с вашей точки зрения… Выражаясь высокопарным языком чистой науки, маргинальные сообщества порой не знают удержу в своих шутках и розыгрышах, придавая им определенную жестокость. С тем, что мы маргиналы, никто здесь не возьмется спорить, даже не зная этого слова…

— То есть?

— Мы скверный народ, мисс, — сказал герцог. — С беспутным прошлым, неприглядным настоящим и туманным будущим. Порой попадаются такие индивидуумы, что решительно отказываешься понимать, каковы же были намерения Творца… Однако, мисс Ольга, мы все же не настолько оскотинились, чтобы всерьез принуждать приличную девушку выбирать кого-то из здешних Калибанов… Простите, это был не более чем розыгрыш. Отличное средство сбивать спесь с самоуверенных столичных фанфаронов, явившихся с брезгливым любопытством поглазеть на нас… Самое интересное, все почему-то мгновенно начинают верить, что мы выдвигаем эти требования всерьез — понятно, чего же еще ожидать от питекантропов, роющихся в кротовьих норах… Вы бы видели иные сцены — и на колени падали, и пачкой крупных купюр трясли… — Он поклонился Мазуру. — Что ничуть не умаляет вашей решительности и смелости, полковник. Вы-то думали, все всерьез… Согласен, это жестоко, но почему мы должны были лишать ребят зрелища? Немного подрались, получили по морде, дали по морде… Я не хочу унижаться, клятвенно заверяя на коленях, что с вами сыграли шутку, но поверьте, так оно и обстояло… Во всем этом были и свои положительные эмоции, не так ли? Показать себя настоящим мужчиной в глазах столь очаровательной женщины — что может быть приятнее?

Машина была без крыши, а дверцы — разболтанные. Потихонечку Мазур стал прикидывать, удастся ли ему пнуть дверцу так, чтобы она чувствительно хлопнула этого титулованного скота по организму, но герцог, очевидно, прозорливо предугадав такой вариант прощания, стоял на безопасном отдалении. Швырнуть в него было нечем, а стрелять не станешь…

Словно бы смутившись, герцог продолжал:

— Мне, право же, неловко, ребята посовещались и решили: если встанет вопрос о компенсации морального ущерба…

И вытащил из нагрудного кармана целую пригоршню черных опалов, ограненных, матово сверкающих в мозолистой ладони.

Ольга, приподняв бровь и глядя ему в глаза, на чистейшем английском со светским произношением посоветовала, не теряя времени, запихнуть камни в известное место, мало того, назвала это место, применив отнюдь не литературный эпитет.

Аристократический прохвост выдержал марку. Не моргнув глазом, промолвил:

— Боюсь, не смогу выполнить ваше любезное пожелание, мисс, хотя и сознаю, насколько погрешил этим против этикета… Счастливого пути!

Водитель, сидевший с таким видом, словно терпеливо ждал конца представления, с ужасающим хрустом переключил передачу, и машина покатила прочь. Дорога, извивавшаяся меж поросших редким лесом буро-желтых холмов, представляла собою скорее неглубокую канаву, засыпанную сухой землей, «лендровер» выл, выбрасывал из-под колес фонтаны пыли, его заносило то влево, то вправо — но, в общем, вперед они продвигались довольно быстро, хотя приходилось ежесекундно следить за тем, чтобы язык не угодил меж зубов, иначе сам себе откусишь половину. Как будет чувствовать себя в конце пути твоя собственная задница, лучше не думать…

— Притормози-ка, — сказал Кацуба. — Получил пятьсот баксов? Держи еще сотню, чтобы за руль сел я.

— А на кой? — изумился бородач.

— А блажь у меня такая, — сообщил Кацуба, извлекая зеленую бумажку.

Бородач покрутил головой, но в конце концов взял деньги и слез, пошел вокруг капота на место пассажира, бормоча:

— Ладно, будь ты хоть шизофреник, баксы все равно не в дурдоме печатали…

Мазур старался смотреть в сторону. Было отчего — вдруг почувствовал себя последним идиотом, шутом…

— Это еще что такое? — спросила Ольга негодующе, уставившись на него. — Это из-за их идиотского розыгрыша? Ну и что? Ты же думал, что все всерьез, и я так думала… Ну-ка, подними голову, человек с комплексами!

Притянула его голову, звонко расцеловала в губы, не обращая внимания на спутников. Величественно махнула рукой:

— Вперед, Михаил! — и прошептала Мазуру на ухо: — Если и дальше станешь комплексовать, следующую ночь будешь спать один… Все нормально.

Дальше дорога стала немного получше, под колесами был сплошной камень, колея поднималась в гору очень долго, потом столь же долго опускалась — и вновь принялась вилять, как политик, объяснявший, почему он не в состоянии выполнить свои предвыборные обещания.

Украдкой поглядывая на Ольгу, Мазур понемногу успокоился — и зорко следил за правой обочиной, держа на коленях СЕТМЕ с последним полным магазином. Он видел, что Кацуба, вертя баранку, в то же время уделяет не меньше внимания левой обочине. Видимо, их настроение понемногу передалось Ольге — посерьезнела, притихла, бросила на обоих пытливые взгляды, в конце концов демонстративно расстегнула кобуру, вынула «беретту», звонко загнала патрон в ствол и осведомилась:

— Я вас правильно поняла, мои рыцари?

— Совершенно, — сквозь зубы бросил Кацуба.

Она вложила пистолет в кобуру, но не стала ее застегивать, передвинула на живот. Толстяк проворчал:

— Герильеро тут вообще-то не шалят так уж чтобы особенно…

Однако и сам передернул затвор «винчестера» с раскрашенным в маскировочные цвета ложем, примостил меж колен — то ли поддался общему настрою, то ли с самого начала считал, что береженого бог бережет.

— Асиенда Куэстра-дель-Камири, главный управляющий, — раздался голос, определенно исполненный выжидательности.

«Хесус», — вспомнил Мазур. Маленький человечек с лицом крайне печального суслика, которому загулявшие офицеры шутки ради шваркнули в нору гранату, отчего суслик остался и без дома родного, и без душевного спокойствия…

— Это вы, Хесус? — спросил Мазур.

— Да. Прошу прощения…

— Это полковник Савельев, — с барственной небрежностью сказал Мазур. — Из России. На правах старого знакомого хотел бы засвидетельствовать свое почтение донье Эстебании…

На том конце провода, очень похоже, перебирали в памяти всех полковников, каких довелось встречать. Потом Хесус осторожненько начал:

— Прошу прощения, сеньор полковник, но я никак не могу вспомнить, где слышал вашу фамилию…

— Ледовитый океан, — охотно подсказал Мазур. — Теплоход «Федор Достоевский»… — В трубке послышалось нечто, напоминавшее жалобный писк, но Мазур напористо продолжал: — В свое время ваша хозяйка приглашала меня в гости, я проездом оказался в Барралоче и решил воспользоваться любезным приглашением… Надеюсь, сеньора в добром здравии?

— Конечно, сеньор, — машинально ответил Хесус.

Бог весть отчего, но у Мазура возникло впечатление, что печальный суслик, слишком хорошо вспомнив, при каких обстоятельствах произошло их знакомство, собрался бросить трубку. Очень уж затянулась пауза. Нет, вновь раздался голос:

— Я очень надеюсь, сеньор полковник, на сей раз ваша поездка… гм, связана с более мирными обстоятельствами?

— Ну разумеется, Хесус, старина, — сказал Мазур. — Я просто-напросто путешествую с друзьями, очаровательными и мирными людьми, так что можете смело обо мне доложить.

Снова пауза, покороче. И наконец:

— Переключаю на сеньору…

— Влад? — жизнерадостно заорала в ухо Мазуру донья Эстебания так, словно они расстались не далее как вчера. — Куда вы запропастились? Вы в России сейчас?

— Не совсем, — сказал Мазур. — В Барралоче.

— В Баче?! Не разыгрываете? Я немедленно высылаю за вами лимузин…

— Боюсь, это разрушит мои планы, — сказал Мазур осторожно. — Я собирался к вам на днях…

— Так-так-так! — воскликнула она. — Кажется, догадываюсь. У ваших «планов» наверняка чудесная фигурка и огромные глазищи? Знаю я вас, моряков, особенно военных… Влад, я умею, хоть для женщины это и считается невозможным, логически мыслить. Сейчас в Баче храмовый праздник, ярмарка, все прочее… В самом деле, идеальное время для прогулок рука об руку… Хвалю, команданте! В таком случае, вы правы, машину за вами посылать не следует… Но, как только кончатся праздники, я вас непременно жду! Вместе с «планами».

— Со мной еще и Мигель… — осторожно сказал Мазур, ободренный ее тоном, — не похоже, чтобы рассчитывала на возобновление тогдашних отношений, в голосе ни малейшего разочарования.

— Ну разумеется, прихватите и Мигеля! Нет нужды объяснять вам дорогу, всякий покажет. — Она замялась. — Сеньор полковник, я хочу сразу же познакомить вас с некоторыми новыми… обстоятельствами. На моей асиенде сейчас пребывает в качестве гостя некий кабальеро, и мне не хотелось бы вспоминать кое-что из прошлого, особенно в его присутствии…

— Может быть, мне вообще не нужно приезжать? — спросил Мазур.

— Да что вы! — энергично возопила она. — Только попробуйте уехать из Баче, не завернув ко мне, — выставлю на дорогах вооруженных пеонов, велю им силой привезти и вас, и Мигеля, и вашу неизвестную спутницу! Я не из тех, кто забывает старых друзей, Влад! Просто… у него серьезные намерения, у меня, кажется, тоже, и вряд ли стоит вспоминать об иных безумствах, как бы они ни были приятны… Понимаете?

— Ну конечно, — сказал Мазур. — Донья Эстебания, офицеры российского военного флота не способны скомпрометировать даму, даю вам честное слово!

— Вот и прекрасно! Как только сможете, приезжайте. Я сейчас же предупрежу охрану, они будут знать, а на Хесуса не обращайте внимания, бедняжка всегда был трусоват и до сих пор кричит во сне, вспоминая теплоход… У меня собирается небольшое общество, я устраиваю асадо, очень возможно, завершится все официальной помолвкой, так что вы окажетесь почетными гостями. Дайте слово офицера, что приедете.

— Слово офицера, — сказал Мазур.

— Я буду ждать! Передайте привет Мигелю! До скорого!

— До скорого, — сказал Мазур, все это время державший трубку на некотором отдалении от уха.

Повесил трубку и вышел из высокой застекленной будки. Кивнул Кацубе:

— Тебе большой привет. Готова принять в любое время.

— Вот и прекрасно… Ну, я вам не буду мешать, гуляйте себе, развлекайтесь…

— Опять что-то задумал? — спросил Мазур. — Хвосты будут?

— Честное слово, не знаю, — тихо и серьезно сказал Кацуба. — Я так подозреваю, что будут, нужно же узнать, не сели ли на хвост янки. Пока возле гостиницы не вертелись, но кто знает. В Баче у них наверняка стационар, а Франсуа запропастился куда-то, обормот…

Подошла Ольга, в простеньком на вид зеленом платье, расшитом белыми листьями и алыми цветами, даже на неискушенный взгляд Мазура было ясно, что эта простота стоит немалых денег.

— Михаил с нами?

— У него дела, — сказал Мазур.

— Жаль, — усмехнулась она без всякого сожаления. — Пошли?

Взяла Мазура под руку, и они двинулись к выходу. На плече у нее висела кожаная сумочка в индейском стиле, по размерам подходящая для… Приостановившись, Мазур запустил указательный палец свободной руки под длинный ремешок сумки, приподнял ее, покачал на весу и тут же убедился, что угадал.

— А чего же ты хотел? — пожали плечами Ольга. — В этих местах пошаливает герилья, меры предосторожности вполне разумные… Ты-то свой взял.

— Ты только на улице не устраивай вестерна.

Она прищурилась:

— Между прочим, если бы я не устроила вестерна тогда, на дороге, еще неизвестно, как повернулись бы события… Согласен?

— Согласен, — признал Мазур. — Умолкаю. Кстати, что такое асадо?

— Примерно то же самое, что у гринго именуется «пати», — только у нас это происходит гораздо веселее, с жарким, музыкантами, танцами…

Худой портье в сверкавшей галунами ливрее, но с грязными ногтями распахнул перед ними дверь.

— Нас приглашают на асадо, — сказал Мазур. — К донье Эстебании Сальтильо.

— Ого!

— Ты ее знаешь?

— Парой фраз перебросилась как-то в столице на приеме. Вряд ли она меня помнит, но общих знакомых много. Она из нашего круга, — сообщила Ольга безмятежно, как о самой привычной вещи. — Некоронованная королева здешних мест. Где ты ухитрился с ней познакомиться?

— В России. В туристической поездке.

— Та-ак… — Ольга приостановилась. — Признавайся честно, ты с ней спал? Вулканический темперамент Эстебании — притча во языцех… — Она фыркнула: — Замялся, затоптался, засопел… Значит, спал.

— Я же не спрашиваю…

— Прелесть ты моя… — Ольга приподнялась на цыпочки, мимолетно чмокнула его в щеку. — Я же тебе не сцену ревности устраиваю — какая дура ревнует к прошлому? Просто интересно.

— Ну… — покаянно сказал Мазур.

— Понятно. Хвалю. Я, к сожалению, по молодости лет не могла знать эту старуху в годы ее расцвета, — не удержалась Ольга от исконно женской шпильки, — но наслышана о бешеных романах с пальбой из винтовок по коварно изменившим кавалерам, скачками на полудиких лошадях, дуэлями на опушке… Много там было всякого. Но если она вздумает к тебе лезть… Я ей покажу, что некоторые традиции ее молодости вовсе не умерли с бегом лет…

«А ведь покажет, выпади такой случай», — подумал Мазур с законной гордостью счастливого обладателя сокровища. И поторопился сообщить:

— Вот уж что мне никак не грозит… Она говорила, готовится помолвка, у нее там жених…

— Ну, это другое дело. Наша пресловутая южноамериканская ревность, мой кабальеро, — отнюдь не поэтическое преувеличение. Таковы уж мы, коронадо…

Мазуру, хотя он и успел уже привыкнуть, все же временами приходилось делать над собой некоторое усилие напоминать себе самому, что эта светловолосая красавица с сине-зелеными глазами — здешняя. Что ее родина — вот эта взбалмошная и экзотическая страна, а никакая не Россия. Что ее русский, при всем богатстве, отдает некой искусственностью: неудивительно для правнучки эмигранта — основателя династии.

Старинная дверца галереи захлопнулась за ними с этаким древним лязгом, старикашка в черных штанах, приподняв в знак почтительного прощания дырявую шляпу, уселся в тенечек, поджидать новых знатоков древнего поверья. Ольга пошла впереди, свежая, невинно и благопристойно выглядевшая, без единой травинки на платье и в волосах. Мазура всегда изумляло это извечное женское искусство выглядеть так, словно ничего и не было. Он шел следом, отстав на полшага, ломая голову над фразой: «Не знаю пока, что тебе и ответить», выискивая там смысловые слои, подтексты, толкования. Как частенько бывает в таких случаях, вариантов набралось столько, что голова пухнет…

Из раздумий его бесцеремонно вывел тягучий скрип тормозов. Мазур торопливо поднял голову, решив было, что, зазевавшись, едва не угодил под колеса выскочившего из-за угла лихача.

Перед ними затормозил открытый полугрузовичок черного цвета с лаконичной белой надписью «POLISIA», и из кузова прямо-таки посыпались люди в табачного цвета форме, загораживая дорогу. Улочка была тихая, неширокая, зевак не оказалось. Мазур оглянулся на Ольгу, ожидая инструкций.

Пятеро деловито их окружили, наставив все те же короткие бразильские «ины», шестой — явно офицер, судя по отсутствовавшим у остальных ярким цацкам на погонах и петлицах, — выступил вперед и небрежно щелкнул пальцами, рявкнул что-то требовательное. Совсем молодой, усики в ниточку.

— Покажи документы, — сказала Ольга, без всякого беспокойства раскрывая сумочку.

Мазур вытащил из бумажника заранее сложенные в пластиковый конвертик все необходимые здесь бумаги: дипломатический паспорт, разрешение на ношение оружия вне административной границы столицы, справки о прививках и прочие бюрократические изыски. Офицерик, поворошив в конвертике двумя пальцами, вдруг сунул его в карман. В свой собственный.

— Эй! — Мазур шагнул вперед.

Ствол автомата уперся ему в грудь, оттеснив на прежнее место, к глухой стене какого-то склада. Он увидел, как второй полицейский проворно выхватил у Ольги сумочку и выудил оттуда «беретту». Она что-то быстро сказала по-испански, но тут же вынуждена была отступить к Мазуру, увидев нацеленный автомат. Офицерик что-то заорал, энергично выдергивая пистолет из большой желтой кобуры.

Ольга, все еще спокойная, заложила руки за голову, сказала Мазуру:

— Делай то же самое. И без резких движений. Ничего не пойму, что за глупости…

— Эти-то настоящие? — спросил он по-русски, медленно поднимая руки к затылку.

— Настоящие, это-то и удивляет. Откуда здесь возьмутся…

Офицерик заорал что-то, Ольга спокойно ответила. Пятерка полицейских рассредоточилась полукругом, автоматы свободно болтались на ремнях, что было хорошим симптомом, да и взгляды у них не злые, скорее любопытные…

Офицер подошел, выдернул из кобуры Мазура револьвер, вмиг переправил себе в карман, отступил на исходную позицию. Чуть подумав, лениво коснулся козырька двумя пальцами левой руки:

— Лейтенант Орьенте, — сказал он на сносном английском. — Стоять не шелохнувшись, на вопросы отвечать моментально. Где раздобыли липовые документы? Я к тебе обращаюсь, длинный…

— Документы настоящие, — сказал Мазур. — Я русский дипломат, и в этом качестве…

Лейтенант что-то бросил солдатам через плечо — видимо, некую шутку, потому что они охотно заржали.

— Рассказывай, — сказал он весело. — А эта шлюха тоже дипломат? Я вас, мразь лесную, за милю чую…

— Давайте съездим к вашему начальству и посмотрим, какой у него нюх, — сказал Мазур.

— Ты меня не учи, законник траханый! — заорал лейтенант. — К начальству попадешь, не сомневайся!

Мазур вдруг вспомнил о Мэгги и Дике — черт, ярко выраженный европейский облик автоматически не спасает от подозрений в связях с герильей, вряд ли та парочка была единственной… По крайней мере, они не спешат, они уверены в себе — значит, не могут сами оказаться переодетыми герильеро. Ольга, в общем, спокойна, ей виднее…

— К начальству ты еще попадешь, — повторил лейтенант со зловещей многозначительностью. — Сначала и обыскать не помешает, начиная с твоей сучки…

Он махнул солдатам. Двое остались на прежнем месте, ухмыляясь во весь рот, трое обступили Ольгу. Она, не меняясь в лице, шевеля одними губами, громко бросила Мазуру по-русски:

— Что бы ни было, стой спокойно!

Это ничуть не походило на обыск, пусть даже непрофессиональный. Тот, что зашел Ольге за спину, ухватил ее за подол с двух сторон и, скатывая платье валиком, поднял его повыше живота. Второй, расстегнув все три пуговицы, распахнул платье на груди и запустил пятерни под белый кружевной бюстгальтер так нахально, что Мазур задохнулся от ярости, третий, даже не притворяясь, что обыскивает, гладил девушку по бедрам, потом оглянулся на Мазура с наглой ухмылкой, оттянул трусики указательным пальцем, заглянул туда, демонстративно вытянув шею, причмокнул.

Мазур скрипнул зубами, плохо веря, что это происходит пусть и на окраине, но все же большого города с населением в сотню тысяч человек, центра департамента, по российским меркам — областного центра. Не могло такого быть наяву, но, увы, продолжалось. Ольга стояла неподвижно, побледнев от гнева, прикусив нижнюю губу, а ей тем временем расстегнули спереди бюстгальтер, приспустили трусики, откровенно разглядывая, пересмеиваясь, гладили и лапали так, что никаким подобием обыска и не пахло. Реплик Мазур не понимал, но видел, что Ольга готова сорваться, у него самого уже дрожали от бешенства сплетенные на затылке пальцы. Смотреть на грубо шарившие ладони и ничего не делать было невыносимо, стыдно, он едва не прыгнул…

Сдержался. Лейтенант стоял, уставясь не на Ольгу, практически обнаженную, а на него, поигрывая пистолетом, глаза были холодные, ждущие…

В голове у Мазура шла молниеносная работа мысли. Конечно, провинция, захолустные служаки, привыкшие к безнаказанности и хамству, — но все равно чересчур. Чересчур явное презрение к дипломатическому паспорту, без раздумий объявленному липой, чересчур театральна сексуальная озабоченность, чересчур медленны шарящие движения, морды скорее азартные, чем похотливые, пару раз оглянулись на своего орла-командира, словно проверяя, правильно ли выполняют инструкции…

Между прочим, именно в республике Санта-Кроче давно тому назад придумали этакий заменитель смертной казни, именуемый «Ley fuga». Официально вышки в кодексе не существует, но «при попытке к бегству» перещелкали массу народа. Чего проще — нежелательный иностранец застрелен при нападении на патруль, против него масса свидетелей, а у него ни одного, да и как объяснишься с того света? Очень похоже… Возможно даже, что, наконец, встретилось на пути то, о чем предупреждал дон Себастьяно, — закулисные игры разных министерств, потаенные интриги… черт, как же из этого выпутываться-то?

Сохранять спокойствие пока что, вот и вся премудрость, ждать следующего хода…

Короткая команда на испанском — и Ольге навалились на плечи, поставили на колени, лейтенант подошел вплотную, жестом приказал, чтобы Ольгину голову приподняли за волосы, стал расстегивать брюки — опять-таки косясь на Мазура.

Мазур отвернулся, хотя далось это невероятно тяжело. Текли секунды, а в той стороне не слышалось ни борьбы, ни неминуемой возни, словно кинопленку остановили на середине… Полная тишина. И он начал думать, что рассчитал правильно.

Рядом застучали подошвы по старой брусчатке. Краем глаза Мазур увидел, что лейтенант направляется к машине, Ольгу уже отпустили, и она с пылающими щеками торопливо приводит себя в порядок.

Потом его недвусмысленно подтолкнули прикладом в поясницу, заставили подняться в кузов, толкнули следом Ольгу, попрыгали сами. Машина помчалась к перекрестку.

Ничего особенного больше не происходило — только один из защитничков порядка забавлялся, стволом автомата стягивая с Ольгиного плеча бретельки платья и лифчика, но Ольга смотрела в сторону столь презрительно, что над прытким в конце концов стали посмеиваться свои, и он унялся.

Наручников ни на него, ни на Ольгу так и не надели. Машина, временами включая сирену, вывернула из старого города куда-то в центр. Это не ряженые, окончательно убедился Мазур. Они настоящие. Вот только легче ли от этого?

Вооруженный автоматом часовой распахнул решетчатые ворота, машина, лихо развернувшись, остановилась со скрежетом. Это оказался задний двор четырехэтажного здания, несомненно, имевшего к полиции самое прямое отношение: две овчарки в больших проволочных клетках, заботливо прикрытых тентом, три легковушки в полицейской раскраске, маленький четырехколесный броневичок с пулеметной башенкой, стоявший в глубине двора, вон прошли люди в форме, не обратив ни малейшего внимания…

— Прошу! — с издевательской вежливостью раскланялся лейтенант. — Посидите в камере, пока не появится начальство, — не стану же я из-за вас беспокоить хефе у него дома? А девка тем временем посидит в казарме, нужно же ее обыскать по всем правилам… Пошли, киска, я тебя познакомлю со специалистами по обыску, у тебя столько тайничков, которые следует проверить… — Он положил Ольге руку на плечо, запустил ладонь в вырез платья. — Всего хорошего, дипломат!

Интересно, почему он все это, до последнего слова, произнес по-английски, хотя не мог не знать, что Ольга — здешняя, не мог не видеть ее удостоверения личности?

Не оборачиваясь, Ольга воскликнула:

— Спокойно, и за меня не бойся!

Легко сказать… Мазур двинулся в ту сторону, куда его с веселой бесцеремонностью направили прикладом. Как он ни успокаивал себя — театр, провокация, инсценировка, на душе скребся легион кошек. Рассудок и сердце — вещи сугубо разные…

Он вошел в низкую, обитую железом дверь, а там его опять ткнули прикладом в спину, направляя по лестнице, ведущей ниже уровня земли. Вряд ли трудно было бы их обезоружить, показав, что такое скоротечный контакт на замкнутом пространстве, — но что потом? Если тут и в самом деле закулисная грызня ведомств, провокация может оказаться особо масштабной и изощренной. Поневоле пожалеешь, что следом не топал Кацуба на предмет выявления возможного хвоста. А может, и топал? Но ведь мог и потерять их там, возле арены для петушиных боев, когда все смешалось, возникла жуткая сумятица и они драпанули очертя голову…

Сводчатый коридор откровенно тюремного вида — шеренга тусклых лампочек под потолком, грязь под ногами, черные двери камер с волчками и огромными засовами. Шаги гулко гремели. Воняло качественно.

Перекинувшись непонятными репликами, провожатые свернули к одной двери, со скрипом отодвинули ржавый засов, распахнули завизжавшую дверь и толкнули Мазура внутрь.

Там было жарко, душно, вонюче. Под самым потолком обнаружилось окошечко размером с ладонь — добрую его половину закрывали толстые железные прутья крест-накрест. Вдоль трех стен тянулись деревянные нары, склизкие даже на вид.

Дверь захлопнулась. Оказавшись здесь единственным постояльцем, Мазур обошел камеру по периметру, держась подальше от мятого и ржавого ведра, здешних «удобств», снял пиджак, но по размышлении так и оставил его висеть на руке. Подпрыгнул, пытаясь заглянуть в окошечко, — не дотянулся, конечно. Стены покрыты рисунками и надписями, свеженькими и полустертыми. Смысл надписей непонятен, но рисунки загадки не содержат — женские органы, мужские, болтающемуся на виселице субъекту, чтобы зритель ненароком не ошибся, приданы все внешние признаки полицейского — тщательно вырисованы фуражка, петлицы, френч… А вот второго полицейского поставили раком и имеют его, бедного, куда следует с помощью вовсе уж устрашающего мужского естества… «Вива революсьон!» — это понятно… Ага, английская надпись: «Говорила Билли мамаша — не езжай к латиносам». Батюшки мои, а вот и три честные советские буквы: икс, игрек и еще кое-что из высшей математики…

Заскрипел засов. Мазур проворно обернулся к двери.

Вошел самый обыкновенный человек средних лет, неброский и ничем не примечательный, чем-то удивительно напоминавший дона Херонимо: в сером костюме, темноволосый, но на здешнего уроженца вроде бы не похож…

В руке он держал две легкие раскладные табуретки — брезент на дюралевых трубках, — тут же бросил одну Мазуру, уселся на вторую, подождал, когда закроется дверь (на сей раз снаружи ее не заперли, оставив даже щель), закурил, поморщился:

— Бог ты мой, как воняет… — и на столь же безукоризненном английском продолжал: — Что же, Кирилл Степанович, будем вместе думать, как вам выкарабкиваться из столь паршивой ситуации, да вдобавок вашу девушку вытягивать… Это нелегко.

Чтобы справиться с легкой растерянностью — что греха таить, имевшей место — и выиграть время, Мазур полез за сигаретами. Для того, что с большой натяжкой можно было именовать здешней атмосферой, лишняя порция табачного дыма ничего уже не решала.

— Хорошо держитесь, — сказал незнакомец. — Вы, конечно, не разведчик, но все равно — только слабый новичок начнет в такой ситуации делать глупую рожу и вопить: «Вы меня с кем-то путаете!..»

— Это же не теорема Ферма, — сказал Мазур. — Конечно, где-то на всех нас есть досье…

— …которые, уж простите, в нынешней обстановке пополнять легче, нежели при Советах, — подхватил незнакомец. — У нас на вас, у вас на нас… Короче, зовите меня Джон Смит, нужно же вам как-то ко мне обращаться, а? Вам объяснить, кого я представляю, или? Боитесь что-то сболтнуть? Ну, смешно… Хорошо, я — конкурирующая фирма.

— Это которая? — спросил Мазур. — У вас их много…

— Господи, какая разница? Это в принципе не важно, а?

Кому-то может показаться странным, но Мазур немного успокоился: Ольге, теперь ясно, ничего не грозит, это не самодеятельность наглых нижних чинов, это фирма…

— Итак, — сказал Смит. — Кирилл Степанович Мазур, капитан первого ранга, «морской дьявол» экстра-класса, et cetera…[29] Что несколько пикантно, награжденный к тому же медалью ФБР за прошлогоднюю операцию «Медведь»… впрочем, ваши ее зашифровали как «Тайга», что, на мой взгляд, столь же примитивно. Отчего это штабные крысы вечно выбирают из всех названий самое дурацкое? Вот и сейчас: вы свой рейд окрестили «Кайман», мы — «Анаконда». Бездна фантазии, а? Как убого…

— Не я же придумал.

— И не я, слава богу, — усмехнулся Смит. — Вы хорошо держитесь. Хотя не можете не отдавать себе отчета в серьезности вашего… и ее положения. Кирилл Степанович, ну какого черта вы вдруг связались с Глаголевым? Пиратствовали бы себе и дальше в теплых и холодных морях… Разведка, безусловно, не ваша стезя, вы же здесь не профи, а переучиваться слишком поздно…

— Хорошо, — сказал Мазур. — Считайте, я рыдаю по своей загубленной известными переменами жизни. На этом лирическое отступление кончится или нет?

— Положительно, вы мне нравитесь.

— Ничем не могу помочь, я гетеросексуален.

— Ах, Кирилл Степанович… Вы же напряжены, вы волнуетесь. Я бы тоже на вашем месте волновался…

«Ситуация, — подумал Мазур. — Вот поди угадай, что нужно делать — тянуть время или совсем наоборот? И подсказать некому… Или все же — тянуть? Или — не тянуть?»

— Итак, побеседуем, как конкуренты…

— Нечестная конкуренция, — сказал Мазур.

— Вот уж нет, для этих игр самая честная… И коли уж вы начали в них играть, придется подчиняться правилам. Ситуация предельно проста: у вас есть приказ добыть нечто, у меня — обеспечить нашей стороне выполнение аналогичного приказа. Вы военный человек, прекрасно понимаете. Ничего личного. Я обязан выполнять приказ, вот ведь в чем сложность-то… Понимаете мое положение? Вижу, понимаете… И вряд ли станете ударяться в ненужную романтику: ругать меня последними словами, гордо становиться в позу… Я ж машина, инструмент, как и вы, дорогой. Война роботов, а? Что молчите?

— А что говорить? — пожал плечами Мазур.

— Верно. Прежде всего — оставьте иллюзии насчет того, что вас выручат, спасут, найдут. Вашего хвоста наши парни стряхнули еще на ярмарке… о, не злитесь, в разведке крайние меры применяются лишь в крайних случаях. Человеку просто стало плохо на жаре, отлежится, пройдет… Эти обезьяны — я имею в виду рядовых копов — искренне верят, что по приказу начальства взяли подозрительную парочку. Черт, да они и не поняли, что ваш паспорт был дипломатическим, простые ребята, не отличат дипломатический картон от медицинского диплома штата Юта…

— А лейтенант, конечно, ваш?

— Ну естественно. Иногда достаточно иметь одного-единственного человечка в ключевой точке. Словом, даже если вас уже и хватились, найдут очень не скоро — это не деревня, достаточно большой город… Я хочу, чтобы вы еще раз все обдумали и сами прониклись простой мыслью: помощи не будет.

— Предположим, проникся?

— Тогда пойдем дальше. Моя задача проста — вы не должны добраться до озера… или оказаться в таком состоянии, что работать под водой заведомо не сможете. И путей для достижения этой незамысловатой цели у меня только три. Не более. Первый — остается труп. Ваш. Совершенно неважно, бесследно ли вы исчезнете или станете жертвой уличных грабителей. При любом раскладе этот вариант чреват излишними сложностями. Труп дипломата — это всегда скандал, шум, статьи в газетах… Мы, откровенно признаюсь, уже не имеем здесь того влияния, каким пользовались в былые годы. К чему лишний шум? Труп не проходит…

— Спасибо, — сказал Мазур.

— Кроме того, в большом городе гораздо труднее свалить все на герилью. Так что живите…

— Еще раз спасибо.

— Да что вы, не стоит, — небрежно отмахнулся Смит. — Нет тут ни капли гуманизма, просто такова игра… Вариант второй. Качественно ломаем вам руку, рациональнее всего — правую, после чего вы никак не сможете нырять… Не проходит. Можно оставить вас в камере на пару дней, напичкав препаратами, можно, вколов какую-нибудь гадость, подбросить на улицу. Опять-таки — шум, огласка, газеты, суета полиции… Отпадает. Руки у вас останутся целы, как и прочие детали организма…

— Спасибо, — поклонился Мазур.

— Не стоит… Что у нас остается? Третий вариант. Самый гуманный. Не стану испытывать вашу сообразительность, изложу сам. Незатейливый вариант под названием «Он выбрал свободу». Сразу скажу, не пытайтесь пообещать и не выполнить. Все уже просчитано. Для начала вы прямо здесь напишете кое-что — достаточно, чтобы обратного пути не было и вы сожгли за собой мосты, потом несколько дней проведете в столице в надежном месте, а там — классическое выступление перед журналистами по весьма нехитрому сценарию…

— Чтобы тем временем ваша группа успела добраться до озер Чукумано?

— Естественно. Ну, само собой, деньги, «кадиллаки» и прочие пошлости — автоматически. Более того, я уполномочен заверить: никто не собирается вас высасывать. В настоящий момент наша задача — не получить очередную пригоршню информации о вашем флоте, а извлечь наше нечто.

— И я должен вам верить?

— А у вас есть выбор, старина? Что-то не вижу… Итак… Как легко догадаться, у меня есть всего два метода — старые добрые пряник и кнут. Ну, с пряником просто — получите деньги, справим вам американский картон, поселитесь где-нибудь на морском побережье, катер купите… Годы уже не молодые, а? И это в любом случае лучше русской офицерской пенсии, вам не кажется? Ну, а кнут… Знаете, давайте сначала обговорим процедуру. Не нужно на меня прыгать, хорошо? Вы ведь оттого и уселись в такой позе, чтобы при необходимости попробовать меня достать… Кирилл Степанович, вы профессионал, но и я — тоже. Иначе бы, поверьте, до своих лет просто не дожил. Вам меня не взять, я успею отразить бросок, в самом лучшем для вас случае завяжется возня, этот орангутанг за дверью должным образом проинструктирован. — Смит оглянулся на приоткрытую дверь камеры. — По-английски он — ни в зуб ногой, но, едва начнется возня, обязан ворваться и дать вам прикладом по голове. После чего, как только вы придете в сознание, игра продолжится на тех же условиях… Не будете дергаться?

— Не буду, — угрюмо сказал Мазур.

— Буду верить… Так вот, окажись вы в одиночестве, у меня было бы гораздо меньше возможностей для нажима. Но в данном случае… Повторяю, я прилежно изучил ваше подробное досье, ваше прошлое… Она очаровательна, правда? Так похожа на вашу покойную жену… Поймите меня правильно, я не садист, не извращенец, у меня приказ… Привяжем вас к стеночке, так, чтобы ни в коем случае не смогли о нее расшибить голову, загоним взвод полицейских, снимут они штаны, и отдадут им сеньориту Ольгу на долгое веселье. Конечно, лейтенанта мы этим спалим — ну да черт с ним, ради успеха операции можно положить сотню таких обезьян… Эти болваны — я о полицейских — и не будут знать сути, им-то скажут, что требуется расколоть бандитов из «Капак Юпанки». После налета на участок они обозлились, потеряв полдюжины своих. Здесь, в провинции, с герильеро не особенно возятся, это в столице еще сохраняют зыбкую видимость законности… Она-то в чем виновата? Совершенно посторонний в наших играх человек, обаяшка-аристократочка, жила себе, не ведая тревог, и вот из-за вас — такой конец… Конец, — повторил он с нажимом. — Ведь, если вы и после этого не согласитесь на нас работать, придется все-таки, не мудрствуя, оставить два трупа… А может, и не два. Один. Выбросим вас пьяного где-нибудь на улице, и, пока вы очухаетесь, ее уже найдут, и на трупе будет столько улик против вас — волосы там, кусок пиджака в руке, отпечатки пальцев, и убита-то она из вашего револьвера, и свидетели-то есть, почтенные граждане, даже лейтенант полиции среди них. Нажрался дипломат местной водки, пристукнул подружку — и не такое бывало. Вы тем более не аккредитованный здесь дипломат, а, по легенде, заезжий турист. Ничего вам местные власти сделать не смогут, но вышлют моментально. Что равносильно провалу возложенной на вас задачи. И вылетите вы дома в отставку, в лучшем-то случае, определят нищенскую пенсию, опять-таки в лучшем случае, и от некоторых жутких воспоминаний вы не отделаетесь до самой смерти, загадочная вы славянская душа… Вот так. Я вам изложил все. Никаких поправок, корректив не будет. Все расписано, как по нотам. Строго определенное число ходов, вариантов, ответов на те или иные ваши действия. Вам нужно время на размышления? Могу дать, хоть и не особенно много, учитывая специфику ситуации. Ну… скажем, полчаса. Больше не могу при всем желании. Что скажете?

«Неожиданный ход, — сказал себе Мазур. — Единственный — черт, ну и зыбкий! — шанс в неожиданном ходе. Сейчас возможен один такой, не более, других просто нет…»

— Приведите Ольгу, — сказал Мазур.

— Что? — впервые за все время в глазах Смита мелькнула легкая растерянность.

— Вы что, не слышали? — грубо сказал Мазур. — Пусть приведут Ольгу.

— Зачем?

— Вы все верно рассчитали, — усмехнулся Мазур, превозмогая некоторое сопротивление собственной застывшей физиономии. — Кроме одного: в игре нас не двое, а трое. Она, конечно, в наших играх не замешана… но, коли уж речь идет и о ее жизни, имеет право сесть за рулетку рядом с нами. Пусть выслушает. Посмотрим, что она мне скажет.

— Вы серьезно?

— Совершенно, — огрызнулся Мазур грубо. — Никакого времени на размышления мне не нужно. Послушаю, что скажет Ольга… И тогда станет ясно, как мне поступить.

Пару минут стояла тишина. Смит напряженно думал, при этом не сводя с Мазура глаз, не расслабляясь. Бывает, люди от таких пауз седеют…

— Слушайте, Мазур, — отрывисто сказал, наконец, Смит. — До этого я мог довольно легко вас понимать. Сейчас, впервые за все время беседы, я вас не вполне понимаю. А это опасно. Не люблю я чего-то недопонимать в такой вот ситуации…

«Что тут непонятного, — мысленно сказал себе Мазур. — Единственный шанс красиво сдохнуть. Смит, судя по всему, не знает, что Ольга учена хитрым единоборствам… ее будут вводить в камеру, и появится шанс дернуться… наручников нет, она поймет и подхватит… Это шанс. Или-или. Или прорвемся наверх, если не придумает хитрый Смит какой-нибудь каверзы, или горячие латиноамериканские парни сгоряча порежут и меня, и ее из удобных, прикладистых бразильских автоматиков… и лучше уж так, чем пройти через все, что они нам приготовили, лучше уж так…»

— Не понимаю, — повторил Смит.

Собрав всю волю в кулак, Мазур с безразличным видом пожал плечами, ощущая холодную, смертную тоску:

— Что тут непонятного? Она имеет право участвовать в торге — и точка.

— Возможно, вы и правы… — задумчиво протянул Смит.

— Мне плевать, понимаете вы мою логику или нет, — совсем грубо сказал Мазур. — Либо играем втроем, либо… — Он сунул руку во внутренний карман пиджака и извлек тонкую авторучку. — Меня не обыскивали, только оружие забрали… Говорите, вы тоже профи? Посмотрим. Но мне кажется, я успею всадить себе эту штуку в сонную артерию раньше, чем вы до меня доберетесь. И — в с е. Я имею в виду, для меня все кончится. Я не увижу, что вы будете с ней делать, если будете… Я соскочу с поезда, ясно вам? Потому что… с чего вы взяли, милейший Джон Смит, что у меня нет подстраховки? Что я — единственный аквалангист в группе? Вы уверены, что качнули всю информацию о группе?

— Блефуете? — быстро спросил Смит.

Мазур трескуче рассмеялся:

— А у вас есть шанс это моментально определить? Старина, я не разведчик, но я ведь профессиональный убивец, не забыли? Умею драться… А если есть второй аквалангист, с вас снимут шкуру, загонят резидентом в Антарктиду вербовать пингвинов до конца жизни… Нет? Ну что, рискуем? Считайте и дальше, что аквалангист — один… Считайте, что я блефую. Ваше право, в покере карт на стол не выкладывают… Приведете Ольгу?

— Черт бы вас, славян, побрал…

— Просто время другое, — сказал Мазур. — Лет пятнадцать назад вы бы мне пели про свободный мир, как Одиссеева сирена, а я бы в ответ цитировал Ленина… Сейчас другие времена, Джон. Загадочная славянская душа научилась торговаться. Вы же так хотели нас перекроить на свой манер, что же теперь-то стоите, как шведский король, громко пукнувший на официальном приеме? Приведите Ольгу.

— Вашу мать…

— Ольгу ведите. Я ее должен видеть и знать, что с ней ничего не могло…

Дверь оглушительно завизжала. Вошел полицейский с автоматом на плече, и, очень похоже, это был не тот полицейский, которого Смит оставил за дверью: один-единственный короткий миг на лице американца царило нескрываемое удивление.

А в следующий миг полицейский страшным ударом ноги в солнечное сплетение швырнул американца на пол. Отпрянув к двери — видимо, рожа у Мазура стала соответствующая, — что-то возбужденно затараторил на испанском, помогая себе руками.

Тут же ворвались еще трое — два в форме, один в штатском. Обмундированные живенько подняли бесчувственное тело и вмиг вытащили в коридор. Штатский по-английски сообщил:

— Сеньор полковник, приношу извинения за прискорбное недоразумение. Прошу вас, пройдемте к начальнику…

Мазур, инстинктивно приняв боевую стойку, пытливо в него всматривался, пытаясь угадать, нет ли тут подвоха. Так и не определив, в чем подвох может заключаться, кивнул:

— Идите впереди.

— Разумеется, полковник… Простите, это так прискорбно…

Мазур вышел следом за ним. Коридор пуст. В распахнутую дверь камеры напротив видно, как лежащего на полу американца живенько освобождают от содержимого карманов. Пожалуй, и в самом деле произошли молниеносные изменения… Быстро шагая за провожатым, Мазур держал окружающее, был готов, если вдруг откуда-нибудь бросятся, сорвать у штатского с плеча автомат и устроить панихиду с танцами.

Обошлось. Быстрыми шагами пересекши двор, они оказались в длинном коридоре, где царила обычная полицейская суета: кто-то бежал с толстенной папкой, на кого-то орали, волоча за наручники, кто-то качал права, судя по интонации… Следом за штатским Мазур поднялся на второй этаж. Штатский распахнул перед ним высокую дверь, чересчур роскошную для стандартного кабинетика обычного офицера.

В самом деле, просторный кабинет был обставлен не без претензий на начальственную роскошь. У восседавшего за столом сеньора (благородная седина на висках и пронзительный взгляд ищейки) на погонах сверкал рядок золоченых штучек, а весь воротник покрыт шитым золотом плетением.

Кроме него, явно хозяина, здесь были еще трое. Верзила в штатском, в непроницаемых черных очках, сложив руки на груди, прислонился плечом к притолоке, а посреди кабинета, воинственно уперев руку в бок, стояла Ольга — растрепанная, прекрасная, злющая, бурлящая — и орала на лейтенанта-оборотня, имевшего столь бледный вид, словно он вот-вот должен был упасть в обморок.

Принюхавшись, Мазур убедился, что лейтенант вульгарно напустил в штаны, — ширинка мокрая, капает, ничего не скажешь, круто…

Увидев Мазура, она облегченно вздохнула и, не выказывая ни малейшей нежности — вряд ли могла так скоро перестроиться, — сварливо спросила:

— Живой? Цел? Они тебе ничего не сделали?

Он покачал головой. Ольга вновь принялась за лейтенанта, закончила спокойнее, но с нескрываемым злорадством, длинной фразой, от которой он стал крениться набок, — но верзила, проворно его уцапав за локоть, вытащил в коридор.

Потом седой — сеньор бригадный комиссар полиции — долго и цветисто извинялся перед Мазуром, выражая искреннюю надежду, что сеньор дипломат не станет возводить сие прискорбнейшее исключение, из ряда вон выходящий случай, в некую систему. Мазур слушал его не то чтобы благосклонно — попросту устало, желая одного: чтобы заткнулся побыстрее.

Потом им со столь же высокопарными оборотами вернули оружие и документы. Потом приглашали на вечерний ужин, снова заклинали не таить обиды и не терять веры в цивилизованность республики Санта-Кроче вообще и ее полиции в особенности.

Мазур механически кивал, обещая не возводить исключения в систему, не таить обид, не терять веры и даже прийти на ужин в смокинге. Через четверть часа их, слава богу, отпустили восвояси.

— Они тут предлагают довезти до отеля на их машине, — сказала Ольга. — А?

— Пешком дойдем, — сказал Мазур, испытывая отвращение ко всему, связанному с полицией. — Вряд ли молния дважды ударит в одно и то же место…

— Вот и я так думаю. — Ольга взяла его за руку, нежно и заботливо. — Бедный ты мой, обопрись на меня…

— Ты что? — Мазур освободил руку. — Я в порядке…

— А мне показалось — бледный.

— Будешь тут… Что случилось?

— То, чего и следовало ожидать, — фыркнула Ольга. — План у них, откровенно признать, был чистейшей авантюрой. Затащили они меня в какую-то комнатушку, лейтенант стал орать, что изнасилуют на всех четырех этажах, если я тебя не уговорю с ними сотрудничать. Дурак, ему бы меня в подвал какой-нибудь запихнуть, а он — на второй этаж… Я и завизжала, не знаю уж, во сколько децибел. Ну, в конце концов, кто-то сунулся посмотреть, с кого это сдирают шкуру, я начала вопить, что работаю секретарем у иностранного дипломата… короче, дальше все было не так уж сложно… Что от тебя-то хотели?

— Знаешь, дон Себастьяно был прав, — сказал Мазур, тщательно подбирая слова. — Из меня и в самом деле пытались выбить полную информацию об экспедиции. Определенно конкуренты той финансовой группы, которую дон Себастьяно представляет… ведь так оно обстоит, а?

— Ну конечно, — безмятежно сказала Ольга. — Иначе к чему все интриги? Он — член правления «Барридадо Куинес», если контракт достанется им, прибыли будут огромными…

«Вот и ладненько, — подумал Мазур. — Вот все и устроилось, и не надо врать дальше. Вряд ли те, кто теперь раскалывает лейтенанта и Смита, посвятят Ольгу в результаты своих изысканий… Ч-черт, а если Смит начнет всерьез колоться? Вот это так опаньки. Если они вытрясут из него, кто такие на самом деле сеньор Влад и сеньор Мигель… Ну, предположим, какое-то время пройдет, пока эта информация из полиции пропутешествует в контрразведку, бюрократия и здесь скажет свое веское слово, и все равно… Нужно побыстрее убираться отсюда. Из этого гостеприимного города».

— Нужно побыстрее убираться отсюда, мне кажется, — вслух повторила Ольга его невысказанные мысли, так что Мазур вздрогнул.

— Что?

— Пора убираться. Мало ли что конкуренты «Барридадо Куинес» могут еще подстроить. Концерн не бедный, возможности есть… А ты молодец. — Она обняла Мазура прямо посередине тротуара и поцеловала в губы. — Я больше всего боялась, что ты на них кинешься, могли и выстрелить… Сейчас поймаем такси, залягу в ванну, смыть следы от лап… Слушай, а снаряжение вам уже доставили?

— Еще не знаю, — сказал Мазур чистую правду. — Может, пока мы с тобой столь бурно развлекались, и прилетел уже специалист…

И таково уж было везение Мазура, что он, вылезая первым из старенького такси у парадного входа в отель, увидел, как из машины поновее, белого «игуасу», выбирается дон Херонимо, и швейцар уже нацелился на его чемодан.

Разумеется, Мазур соблюл конспирацию и резидента не узнал.

В Латинской Америке, как нигде, любят в обиходе сокращать названия своих городов. Сантьяго-де-Чили — Сантьяго, Буэнос-Айрес — попросту Байрес, Барралоче — Баче. И так далее, любой знаток может пополнять список до бесконечности. Мазуру пришло в голову: если распространить эту традицию и на имена, дон Херонимо будет смотреться весьма даже пикантно — для человека понимающего…

Но внешне он, конечно, своих фривольных мыслей не выказывал. Говорил сухо и четко, как подобает на серьезном военном совете:

— Я не разведчик, но методика здесь примерно та же самая… Американца в полиции, конечно же, начнут немедленно колоть.

— Если только у него нет надежного прикрытия на случай именно таких неожиданностей, — бесцветным голосом уточнил дон Херонимо.

— Меня всегда учили начинать с самых скверных допущений, — сказал Мазур. — Давайте исходить из того, что прикрытия у него нет. Его будут трясти, сдается мне, без лишнего гуманизма, нравы тут, конечно, несколько смягчились после дона Астольфо, но все равно далеки от пасторали…

— Это точно, — с чувством дополнил Кацуба.

— Весь вопрос в том, насколько быстро из него выбьют все о нас, — сказал Мазур. — И насколько быстро эта информация из полиции уйдет в ДНГ…

— Я бы дополнил с учетом личного опыта, — прервал его Кацуба. — Вовсе не обязательно — в ДНГ. Здесь открывается простор для комбинаций — в зависимости от того, на кого ориентируется здешний полицейский босс и чей он человек. Кроме ДНГ, есть еще военная разведка, разведка сухопутных сил, флота, авиации, Управление политической полиции под личным контролем президента, наконец, Стратегический центр…

— Боюсь, хитросплетения, о которых вы намерены повествовать, мне известны лучше, чем вам, — сварливо протянул дон Херонимо. — Подозреваю, я провел здесь больше времени, нежели вы…

— Они просто подводят вас к выводу, что необходимо быстрее взяться за дело, — примирительно сказал Франсуа.

— Можно подумать, я стремлюсь дело затянуть, чтобы получить побольше суточных, — окрысился дон Херонимо. — Можно подумать, мне здесь нравится, в этой дыре… — Он резко развернулся к Мазуру: — Ваши… лирические отношения с очаровательной Ольгой, как я понимаю, давным-давно перешли в самую что ни на есть взрослую стадию? Вы не кривитесь, полковник, вы, в конце концов, на задании…

— Надеюсь, вас не интересуют подробности? — ощетинился Мазур.

— С чего бы, я, да будет вам известно, не вуайерист… И даже не собираюсь читать вам нотации, в конце концов, никто вам не запрещал вести половую жизнь и не запрещал ее вести с какими-то конкретными особами… — Он покривил бледные губы. — Более того, думаю, вам не запрещались даже гомосексуализм и зоофилия — коли уж есть потребность и это не мешает делу, отчего же нет…

Ах, с каким удовольствием Мазур провел бы самый примитивный «кошачий мах»! Плохо, когда к тебе придираются, тебе хамят, но если этим занят твой непосредственный начальник, все еще хуже, а этот бесцветненький субъект сейчас как раз и есть начальник, командир, полководец…

— И все же, — твердо сказал дон Херонимо. — Какова между вами степень доверия?

— Могу вас заверить, — сказал Мазур, тщательно гася злость, — что я ей ни разу не выболтал ни своего настоящего имени, ни воинского звания, ни целей операции. Да она и не интересовалась, кстати. Откуда ей знать, что у меня двойное дно?

— Верю, — совершенно серьезно кивнул дон Херонимо. — Я о другом. Насколько она откровенна с вами? Как она оценивает вашу… нашу миссию? Вот эти подробности будьте любезны изложить подробно.

— Извольте, — сказал Мазур. — В официальную цель — поиски всех этих доадамовых цивилизаций — она не верит совершенно. Авила, такое впечатление, рассказал ей все, что знал… все, что, как ему казалось, он знает. Конкретно, они уверены, что мы с напарником — нечто вроде военных гидрографов. Или военных топографов. Что там, на Ирупане, будет строиться ГЭС — и за участие в этом прибыльном проекте мертвой хваткой сцепились несколько местных финансово-промышленных групп. Авила как раз — крупный акционер и доверенное лицо одной из них. Он это выразил предельно откровенно, и Ольга не скрывает, что, в свою очередь, приставлена к нам как доверенное лицо шефа. Все.

Дон Херонимо слушал его, полузакрыв глаза, даже слегка покачивал зажженной сигаретой с видом наслаждавшегося чудесной музыкой меломана.

— Видите, как прекрасно, — сказал он, когда Мазур замолчал. — Вы ершитесь, потому что вам кажется, будто самая трудная часть работы легла на вас, а? А вот канцелярские крысы вроде меня сидят себе в столицах в полной безопасности…

— Я вовсе не имел в виду…

— Имели, имели… — махнул рукой дон Херонимо. — Вечная история, стандартные трения между боевиками и штабистами… Классические реакции на определенные раздражители… Все сложнее, милейший. Скучные и неприметные людишки вроде меня прилагают массу усилий, чтобы разработать железные легенды, более того — делают все, чтобы в легенды всерьез верили отнюдь не самые доверчивые люди… Вроде Авилы. И тогда вам работается спокойнее…

— Я примерно представляю, какие потребовались труды, — сказал Мазур. — Но все это, простите, дела давно минувших дней. Перед нами совершенно другая сложность: пора, грубо говоря, в темпе сматываться из Барралоче. После известных событий…

— Помилуйте, а кто спорит? — развел руками дон Херонимо. — Разумеется, пора сматываться…

— Прекрасно, — облегченно вздохнул Мазур. — Где снаряжение?

— В моей машине. Она в гараже на восточной окраине Баче.

— Что, и акваланг?

— Вот акваланга там пока что нет… — сказал дон Херонимо. — Господа, я требую… я прямо приказываю вам двоим, — он, миновав Франсуа, широким жестом указал на Мазура с Кацубой, — на время выбросить из головы озера Чукумано, затонувший самолет, нашего невезучего конкурента Смита… и все остальное. Приказ ясен? Отлично. Прошу отнестись предельно серьезно… — Он полез во внутренний карман легкого пиджака, вытащил большой конверт из плотной бумаги. — Материалы нужно изучить быстро и запомнить все качественно. Времени практически нет, ближе к вечеру выезжаем. Все четверо. На операцию.

Мазур склонился над картой, подвинулся, чтобы дать место Кацубе. Карта была подробнейшая, снова чуть ли не двухверстка, но на ней не было ни Ирупаны, ни озер.

Дон Херонимо придвинулся к противоположному концу стола, взял авторучку и ткнул ею, как указкой:

— Барралоче остался за пределами карты, он примерно вот здесь. — Резидент поставил авторучку вертикально на темно-полированную поверхность стола. — Ваша цель — вот эта асиенда под названием Тилькара, но это, собственно, ненужные детали… На асиенде находится вот эта девушка, — бросил он перед ними две одинаковые фотографии. — Запомните хорошенько, она там не единственная особа женского пола, ошибиться не имеете права…

Мазур присмотрелся — довольно смазливое личико в ореоле пышных темных волос, но на местную вроде бы не похожа.

— Учтите, она совсем недавно перекрасилась в блондинку, но новых фотографий нет, — сказал дон Херонимо. — Сделайте мысленно поправки для блондинки…

— А что тут поправки… — сказал Кацуба. Быстренько разорвал бледно-желтую пачку «555», ножничками из швейцарского ножа вырезал некое подобие парика, приложил к фотографии. — Примерно так?

— Надо полагать, — кивнул дон Херонимо. — Я сам ее не видел со светлыми волосами, но, видимо, примерно так и выглядит… Как, запомнили?

Они кивнули. Резидент моментально порвал обе фотографии в клочки, ссыпал их в хрустальную пепельницу и чиркнул зажигалкой. Въедливо дождавшись, когда крохотный чадящий костерчик прогорит, продолжал:

— Девушку удерживают там насильно.

— Кто? — быстро спросил Кацуба.

— Это так важно?

— Вы меня удивляете, — хмыкнул подполковник. — Мы же должны знать, на кого там наткнемся, — антипартизанский спецназ или челядь кокаинового барона…

— Логично… Вернее второе. Настоящих кокаиновых баронов в этих местах нет, вы это должны знать, коли уж неоднократно бывали в Санта-Кроче… Асиенда принадлежит братьям Гарай, коих насчитывается, к моему великому сожалению, аж три экземпляра. Коровушки и сельскохозяйственные культуры приносят означенным братьям примерно тридцать процентов дохода. А остальное добирают за счет причастности к кокаиновой тропе южного направления. Не настоящие бароны, нет — скорее, если пользоваться мирными аналогами, средней руки диспетчеры крупной транспортной фирмы или директоры парочки «Макдональдсов» где-нибудь в Сиднее или Москве… Это, разумеется, отнюдь не означает, что к ним нужно относиться несерьезно. Есть, как вы выражаетесь, челядь, в избытке снабженная автоматическим оружием. Но в принципе это стандартная гангстерская шпана, по подготовке уступающая не только вам, но и тигрерос. Что вам еще необходимо знать? Вот здесь, в полутора километрах от Тилькары, расположена еще одна асиенда — резиденция самого младшего братца. Он не то чтобы в натянутых отношениях с двумя старшими, просто предпочитает обитать и развлекаться на некотором отдалении от них.

— Если я вас правильно понял, — сказал Кацуба, — нам предстоит, повторив подвиг Тарзана, освободить нашу крашеную блондинку?

— Вы можете серьезнее? — прямо-таки взвился дон Херонимо.

«Вот оно что, — подумал Мазур. — Он не хамит и не склочничает — просто-напросто возбужден так, что дальше некуда, нервы у него на пределе. У каждого это проявляется по-своему, у него — вот так, повышенной сварливостью… Учтем и простим».

— Вы удивительно догадливы, — справился с собой дон Херонимо. — Наша задача — нынче же ночью ее освободить и в полнейшей сохранности доставить в Барралоче. Там заботу о ней возьмут на себя другие люди, это нас уже не должно интересовать… Все необходимое оружие и снаряжение у меня в машине. Никто не ограничивает вас в методах. Никакого слюнтяйства. Всех, кто находится на асиенде, можете крошить на кусочки… а обоих братьев вы просто-таки обязаны устранить. Разумеется, все следует проделать без малейшего шума — именно потому, что младший братец обитает всего в полутора километрах, если там услышат стрельбу — всполошатся, могут очень легко перекрыть нам пути отхода вот здесь и здесь… Пожалуй что, и здесь.

— Сколько у них стволов в Тилькаре? — по-деловому спросил Кацуба.

— Десятка полтора. Примерно столько же и у младшего.

— Сигнализация?

— Примитивная. Контрмеры предусмотрены.

— Караулы?

— Насколько мне известно, три-четыре человека ночью постоянно бодрствуют — конкуренты, знаете ли, напряженные отношения с некоторыми соседями, другие сложности… Поскольку вы, — повернулся он к Мазуру, — совершенно справедливо заметили, что начинать надо с самых скверных допущений, не изменяйте этому правилу и теперь. Особенно теперь. Считайте, что бодрствует с полдюжины — и вовсе не дрыхнут, накрыв лица шляпами…

— А как насчет расстановки постов? — поинтересовался Мазур.

— Неизвестна. У меня было мало времени.

— План здания?

— Извините, взять его было негде, — вымученно усмехнулся дон Херонимо. — Здание построено лет сто назад, никаких планов не осталось, если только они были. А ввести туда своего человека не было времени. Фотографий тоже нет — не любили туда ездить фотографы, знаете ли… Примерные очертания дома таковы… — Он взял бумажную салфетку и изобразил длинный прямоугольник с несколькими примыкающими квадратиками. — Это — бывшие каретные сараи, сейчас — гараж. Здесь держат собак. Ночью их спускают — но это опять-таки учтено. Достоверно сказать можно лишь, что господские покои, то есть апартаменты братьев, расположены на втором этаже, а первый отведен для челяди. Из простого расчета: чтобы добраться до хозяев, нападающим придется сначала разделаться с домочадцами… Итак, господа офицеры, ваши впечатления? По старшинству начнем?

— С одной стороны, вводная не столь уж и сложная, — сказал Мазур, быстренько все прокрутив в голове еще раз. — Полтора десятка провинциальных гангстеров — не сочтите за похвальбу, но лично меня это не приводит в уныние… Другое дело, что нет плана здания, нет полных сведений о их защитных мерах… черт, да иногда достаточно натянуть колючую проволоку в густой траве, чтобы нападающему пришлось скверно. Расположение постов охраны неизвестно… А нам еще предстоит аккуратненько вывести ее из дома… Воля ваша, но я просто обязан предупредить: в таких условиях вполне вероятны накладки.

— То есть?

— Проще говоря, если в доме завяжется схватка — а это вполне возможно, — кто-то обязательно даванет на спуск. Я понимаю, что для нас вы припасли стволы с глушителями, но у них-то не будет никаких демпферов. Словом, стопроцентной тишины гарантировать нельзя. Всегда следует оставлять процент на случайности.

— Вы? — повернулся дон Херонимо к Кацубе.

— В общем, старшой уже все сказал… Хотя… Есть чисто мои аспекты… Кто она такая, знать не положено?

— Не положено.

— А те, кто останется в живых, будут знать вероятное направление ее бегства? Смогут очень быстро догадаться, что это, скажем, не маршрут, ведущий к южной границе или в департамент Аракай, а Барралоче?

— Я понял. Пожалуй что да. Куда примерно мы потом направимся, они догадаются быстро. Именно потому вам, — он ткнул авторучкой в Мазура, — и поручили возобновить контакт с Эстебанией Сальтильо. Цинично говоря, в случае непредвиденностей сможем отсидеться в Куэстра-дель-Камири. Ваша знакомая, как и большинство по-настоящему старинных здешних родов, братьев Гарай терпеть не может, для «старых сеньоров» братья — этакие приблатненные выскочки, пользуясь отечественными терминами. И вряд ли она станет содействовать возможной погоне. Она гораздо богаче, влиятельнее, а головорезов может выставить столько, что братишкам Гарай и не снилось…

И тут Мазур вспомнил. Еще в Шантарске Франсуа завел разговор о донье Эстебании. «Еще одним аргументом в пользу того, чтобы послать именно вас, стало ваше с ней знакомство», — так он тогда сказал, что-то вроде. Выходит, побочная операция еще в Шантарске планировалась? Одним махом двух зайцев убивахом? Господа офицеры — неплохие специалисты, а потому их можно нагрузить работой выше темечка. Что ж, не впервые в жизни. Интересно, что это за красотка? Этакая радистка Кэт? Провалившаяся агентесса, работавшая против контрабандистов коки?

Но вслух он ничего не спросил — давно вышел из того возраста, когда задаешь начальству ненужные вопросы. Закон прост: меньше знаешь, спокойнее живется….

— Словом, Куэстра-дель-Камири — запасной вариант при каком-либо ином развитии событий, — сказал дон Херонимо. — Скажем, дом не спит, там пирушка с гостями… или, как вы верно подметили, кто-то в ходе акции нажал на спуск и по соседству услышали выстрелы… или есть какой-то неизвестный нам сигнал тревоги, на обеих асиендах по кнопке, я с подобным уже сталкивался, хоть и в другой стране… Да мало ли… — Мазур вдруг понял, что дон Херонимо невероятно устал, хоть и мастерски это скрывает.

— Километров двести отсюда, я так прикидываю? — спросил Кацуба.

— Примерно сто восемьдесят. Нет, карту можете прихватить с собой, в ней нет ничего секретного или компрометирующего… Выезжаем примерно через полчаса. Доберемся аккурат к закату, будет время присмотреться. Ольге преподнесите что-нибудь убедительное. А обо всем остальном поговорим потом, других дел у нас попросту нет…

— Разве что формальности… — безразличным тоном сказал Мазур. — Как старший группы, вынужден…

— Ключ?

— Инструкции требуют…

Поджав губы, дон Херонимо внятно произнес несколько чисел — пятизначных и шестизначных, добавил самое безобидное слово. Мазур привычно произвел в уме подсчеты, сопоставив названные числа с текущим месяцем, датой, кое с чем еще, а слово — с другим, на слух столь же безобидным. Все сходилось тютелька в тютельку. Было подтверждено, что дон Херонимо по-прежнему обладает правом отдавать приказания, которые они с Кацубой должны безукоризненно выполнять. Вот радость-то, господа… И вовсе наш дон Херонимо не сан-маринский шпион, по-прежнему облечен доверием руководства, так что руки по швам…

— Вот что еще запомните, — сказал дон Херонимо. — Все, что вам говорилось дома об акции на озерах, в полной мере относится к предстоящей ночной прогулке. Вы должны ее вытащить и целехонькой доставить в Барралоче. Иных вариантов финала не предусмотрено, а посему — не существует. Если с ней что-то случится, оба можете пустить пулю в лоб… или сбежать в сельву, построить там хижину и зажить Робинзонами. А чтобы вы на меня не дулись, признаюсь по секрету: это ко всем нам относится, ко всем четверым. Считайте, что она — наш билет домой…

Даже будь у него вдоволь времени, не стал бы всерьез и сколько-нибудь долго ломать голову над потаенным смыслом нового задания — ему приходилось выполнять в сто раз более запутанные, диковинные, на первый взгляд немыслимо идиотские поручения. Раз приказали, значит, кто-то знает потаенный смысл в точности. А во многом знании, как давно подмечено, — многие печали…

Впрочем, времени все равно не было — как не было ничего человеческого. Он вновь перестал быть человеком, превратился в расчетно-наводящую приставку к своему снаряжению.

Опустил ночной бинокль — насмотрелся достаточно. Длинный двухэтажный дом с примыкающими службами, в точности как на примитивном наброске дона Херонимо. Голову можно прозакладывать, то ли архитектор был американцем-южанином, то ли заказчик — стойким американофилом. Особняк ничуть не походил на местные старинные здания — скорее уж крайне смахивал на резиденцию богатенького плантатора, обитавшего во времена детства Авраама Линкольна где-то южнее линии Мейзон-Диксон[32]. Классический портик с колоннадой, веранда, широкое крыльцо… вот только высокая башенка, придававшая особняку асимметрию, портила картину. Быть может, ее пристроили позже.

Вокруг — густейшая живая изгородь, те самые пустившие корни и проросшие колья, какие Мазур во множестве видел здесь. Зато ворота — самые настоящие, чугунные затейливые решетки на высоких каменных столбах.

Он сидел на корточках, прижавшись к толстому стволу, — крайне напоминавший издали обычный куст в своем мешковатом черном комбинезоне, лишенном четких очертаний, усеянном черными лентами-лохмашками. Двух других «кустиков» он не видел, однако хорошо представлял, где они в данный момент находятся. Он уже избавился от всякого недоверия к способностям Франсуа — понял, что негр не врал насчет своей квалификации. По всем прикидкам, волчище из того же разряда, что они с Кацубой, вот только вывеска определенно другая, не военный он, а сосед, однозначно…

Порой за живой изгородью бдительно побрехивали собаки, но учуять троицу не могли, костюмы пропитаны соответствующей химией, кстати, и след не возьмет ни одна тварь, будь она хоть баскервильская…

Ага! Примерно там, где Мазур и прикидывал, между редкими деревьями показались два кустика — если бы не присматривался так зорко, ни за что не заметил бы, даже в эту лунную ночь их умелые перемещения не привлекали внимания лопухов: нечто вроде замедленного танца, ничуть не напоминавшего обычные движения крадущегося человека.

Мазур неподвижно ждал. Кустики, плавно перемещаясь из тени в тень, ловко огибая залитые серебристым лунным светом открытые пространства, добрались до него, присели на корточки.

— Ну? — спросил он тихо.

— Один на веранде с фасада, один на террасе с тыла. Третий сидит то там, то здесь, иногда болтается вокруг дома. Держатся скорее лениво, сразу видно, полагаются на собачек… Собак с полдюжины, доберманы.

— Ага, — сказал Мазур. — Аналогично, у меня то же самое, только собак я насчитал пять… Как в доме?

— Пятеро определенно не спят, временами микрофон фиксирует разговор и перемещения…

— И тут — аналогично…

— Отраву не пробуем? — спросил кустик-Кацуба.

— Не надо рисковать, — сказал Мазур. — Хорошо, если они просто не будут жрать, а если дрессированы, завидев неизвестно откуда взявшуюся жратву, поднимать хай? Нам дали супертехнику, вот и не будем умничать…

Он поднял к глазам бинокль, всмотрелся, но не увидел «хаммера», хоть и знал, что квадратное чудище именно там и спряталось, — дон Херонимо, быть может, и не боевик, но не лопух, загнал в чащобу мастерски.

— Ну что, пора работать? — спросил кустик-Франсуа.

Мазур помедлил, в последний раз прокручивая все, что следовало. Они стояли на рубеже, за которым, продвинься вперед еще на сантиметр, все взрывается акцией, и переиграть ничего уже нельзя, как невозможно запихнуть чеку назад в шипящую гранату.

— Входить будем через тыл, — сказал он, ощутив знакомый деловой холодок, непонятное профанам ощущение. — Там не заперто, я видел. Всех троих делаем враз, сходимся у тыла. Ровно через минуту после «свистков» делаем охрану… Ты, — он кивнул Франсуа, — держишь лестницу, мы на втором этаже ищем клиентов… Вопросы, возражения? Пошли!

Сюрпризов вроде колючки или примитивных, но чертовски эффективных колышков в густой траве он опасался зря — как выяснилось, ничего подобного не было. Сигнализация и в самом деле, как предупреждал дон Херонимо, оказалась примитивной: емкостная типа «Аргус», усеянный датчиками провод протянут по земле, по периметру ограды. Вообще-то для этих мест смотрится не так уж плохо, незваных визитеров примерно того же пошиба, что и обитатели дома, засечет мгновенно и поднимет тревогу. Однако бессильна против новейшего сканера с электронной глушилкой класса «Паутина», каковую они только что включили…

Непосвященному может показаться диким, но Мазур ощущал нечто вроде наслаждения. Одно удовольствие было работать с таким арсеналом, какой отыскался в «хаммере». Кое о чем он вообще слышал краем уха, читал в засекреченных научно-технических обзорах, но в руках не держал до нынешнего мига: компактная и легкая супераппаратура, к тому же без маркировки страны-изготовителя, в пять минут определила тип сигнализации, управляющей электроники, выявила в особняке ровно восемь исправных сотовых телефонов, один работающий телевизор, высчитала мощность генератора в подвале, доложила, что внутри особняка перемещаются ровным счетом пятеро объектов, по характеристикам сходных со взрослым человеком, а еще семеро пребывают в неподвижности… «Радистка Кэт» должна быть весьма важной птицей, если ради ее вызволения из лап беспутных братьев задействована груда таких вот игрушек…

А уж оружие, господа… Душа поет в тихом восторге.

Отогнав всякую лирику, Мазур скользнул в тень. Через две минуты уже стоял у живой изгороди, сплошной стены спутанных веток и пахнущих свежестью листьев. Осторожненько, сантиметров на пять, погрузил в это переплетение микрофон-карандашик, крутанул крохотный верньер.

Поскрипывание стула, громкое попыхивание — курит, стервец. На долю секунды офицерская душа Мазура возмутилась — курить на посту?! — но тут же вспомнил, что это не часовой, а жалкая пародия, семенная вытяжка. Усиленное чутким микрофоном хакающее дыхание собаки — ага, бродит вдоль ограды, не спится ей…

В наушниках дважды пискнуло. И еще раз. Готовы. Опустив на глаза «Филин», напоминавший толстенные мотоциклетные очки, Мазур стал изучать переплетение ветвей, временами поднимая руку, ощупывая листья и сучки жестами слепого. В инфракрасных лучах все это казалось не зеленым, а бледно-розовым. Замер, как статуя, когда шумное дыхание собаки послышалось совсем близко, по другую сторону ограды, — как ни плавно, как ни бесшумно двигался, а песик почуял, друг человека гребаный, подошел проверить…

Неуверенное повизгивание — громоподобное благодаря микрофону, но на самом-то деле, конечно, тихое, вряд ли способное всполошить охрану…

В конце концов пес, раздвигая носом шелестящие листья, с шумом втянул воздух ноздрями — ну-ну, откуда же, тварюга, возьмутся знакомые тебе запахи? Ага, побрел прочь, то-то…

Мазур нажал кнопку на приборчике, напоминавшем наручные часы. Два коротких писка в ответ. Ну, поехали…

Вынул из кармана на колене овальный плоский предмет, нажал кнопку и осторожненько, носком ботинка просунул его под нижний ряд веток. Буквально через пару секунд за изгородью послышался многоголосый визг, топанье лап — бедные псины, настигнутые неслышимым человеку могучим посвистом ультразвука, в панике бессмысленно носились по двору, вмиг растеряв все охранные рефлексы. Теперь самое трудное…

По ту сторону изгороди лениво прикрикнули — естественно, по-испански. Судя по звукам в наушниках, караульный даже не удосужился встать, и автомат, ручаться можно, так и стоит рядом с ним. Конечно, что подумает в данный момент провинциальный гангстер из рядовых? Что на собак напала непонятная блажь…

Отстегнул на ощупь скобу, выхватил из-за плеча толстый предмет длиною с трость, нажал удобный крючок. Трость с едва слышным щелканьем развернулась в трехметровую узенькую лесенку. Оперев ее на заранее присмотренные ветки, Мазур в три прыжка оказался наверху, над изгородью, ярко-розовая сидящая фигура была как на ладони, он рывком перекинул вперед из-за спины пятьдесят третий «хеклер-кох» с глушителем, привычно перещелкнул предохранитель на одиночный, нажал на спуск.

Автомат тихо кашлянул — следовало бы для надежности сначала плюнуть в глушитель согласно старой солдатской хитрости, тогда звук получается и вовсе тихим, но времени не было, — и сидящий, дернувшись, обвис на низком стуле. Мазур уже был в воздухе, приземлившись на согнутые в коленках ноги, рванул туда, успел увернуться от собаки, ополоумевшей торпедой пронесшейся в миллиметре от него, успел подхватить заваливавшегося вправо покойника, осторожненько опустить его на каменный пол террасы. В три секунды придал позу спящего на боку, прикрыл шляпой затылок с выходным отверстием. Выпрямился.

Слева, из-за угла, бесшумно выкатились, уворачиваясь от собак, две фигуры — нечеткие очертания, глазу сразу и не зацепиться, ни малейшего бряканья, снаряжение прихвачено на совесть растяжками и карабинчиками, ни единого светлого пятнышка, все выкрашено в черный…

Судя по их жестам, все прошло гладко, остальные караульные уже либо тренькали на арфах где-то высоко, либо, что вероятнее, осторожненько пробовали ногой кипящую смолу. В доме пока что не слышалось признаков переполоха.

Мазур задержался на какой-то миг, держа автомат стволом вверх. Прямо-таки физически ощущал вокруг крохотное государство, внутри которого они оказались: примерно пять на пять километров, коровники, плантации, всякие амбары, разбросанные там и сям домишки рабочих, склады, импровизированные караулки. Сюда-то они проехали не привлекая внимания (дон Херонимо не зря взял «хаммер», у братишек в гараже стояли два таких же), а вот обратно… Выбраться иногда бывает труднее, чем ворваться, чем выкосить… Сам он сделал бы все иначе: газовые гранаты, подстраховывающий снайпер в отдалении, где-нибудь в кроне дерева, обесточенный особняк, где ты в очках ночного видения царь и бог, — но кто ж его спрашивал?

Бегом достигнув ограды, он подобрал «свисток». Трое гуськом скользнули в приотворенную дверь, и Мазур выключил ультразвуковую игрушку, пока собаки окончательно не взбесились, не привлекли внимание.

Коридор. Дверь в конце, две справа, одна слева, там горит свет… Кухня. Огромная, старинная. Весьма современные электроплиты, длинный стол, шкафы, какой-то обормот в одиночестве орудует вилкой, сгорбившись над большой тарелкой какого-то местного месива…

Мановением указательного пальца Мазур решил его судьбу — в полосу света, падавшего из распахнутой двери, выдвинулся Кацуба и одним точным выстрелом навсегда излечил полуночника от обжорства. Скользнул туда, успел подхватить и его, и вилку.

Мазур прикинул: судя по планировке, лестница на второй этаж располагается напротив фасада, они же находятся определенно левее, значит — в дверь и направо…

Вереницей переместились к двери, ставя ногу за ногу по старинной методике ниндзя, ощетинясь стволами в три стороны. Осторожненько, двумя пальцами Мазур потянул старинную дверную ручку, длинную и массивную, стоя так, чтобы из-за его плеча Кацуба успел угостить пулей любую живую неожиданность, буде таковая окажется по ту сторону.

Никого не оказалось. Точно, холл, неизвестно уж, как он именуется по-испански… На второй этаж ведет широкая лестница с толстенными перилами, добротно сработана, хоть на легком броневичке по ней въезжай… Камин, на стене по обе стороны — шпаги и сабли веерами. К стене прислонена вполне современная винтовка. Полутьма, тишина, но вверху слышны негромкие голоса, кто-то ходит…

Три черных призрака скользнули к лестнице, поднимались, держась у самых перил, ставя подошвы на самый краешек досок, — чтобы не скрипнула предательски под ногой дряхлая половица.

Мазур ткнул пальцем в грудь Франсуа — по диспозиции тому и надлежало остаться здесь. Франсуа вдруг энергичным жестом внес свои поправки — выходило, он требует, чтобы остался Кацуба. «Будь ты моим подчиненным, я б тебе потом, на «разборе полетов», припомнил, сука…» — подумал Мазур, но не стал заводить долгую дискуссию на пальцах, просто кивнул, и они, оставив Кацубу, двинулись наверх.

Вправо или влево? Он выдернул из гнезда на плече тонкий микрофончик, держа его двумя пальцами, вытянул сначала влево, потом вправо, прижавшись к стене. Слева — тишина, а вот справа доносятся непонятные звуки: размеренная возня, что ли…

Движение пальца, и оба свернули вправо, за угол. Тут же обнаружилось, что в конце коридора поперек ковровой дорожки лежит полоса света. Мазур переправил автомат обратно за спину, прихватил приклад резиновой петлей, выдернул из кобуры тяжелый «браунинг» с глушителем — у него их парочка висела на бедрах, как у киношного ковбоя.

Через несколько секунд оба прижались к стене почти напротив двери, точнее, высокого, сверху закругленного аркой проема — дверь, как таковая, отсутствовала. Отсюда, из тени, прекрасно видели все происходящее в обширной комнате.

Хорошее, мать его, сочетаньице — два увешанных от ботинок до ушей современнейшим снаряжением убивца в коридоре и вульгарная съемка порнофильма в условиях, максимально приближенных к реальности, — это в комнате…

Происходившее никак иначе обозвать было нельзя, поскольку на обширной кровати были скрещены два снопа света от сильных ламп на треножниках, а подальше, в полумраке, алым угольком горел глазок видеокамеры.

Два усатых широкоплечих облома и крашеная блондинка, как в такой ситуации и полагалось, одеждой не обременены, если не считать массивной золотой цепи на шее того, что лежал. Развалился на кровати, стервец, ухитряясь прихлебывать пивко из бутылки, пока блондинка, склонившись над низкой кроватью и упершись в нее руками, без особого воодушевления исполняла номер, известный древним китайцам как «игра на флейте любви». Впрочем, определенное мастерство в исполнении номера сразу чувствовалось. Второй, пристроившись к ней сзади, пользовал без затей — в общем, банальнейший «шведский бутерброд», лишенный и капли фантазии, вряд ли брательников — а это, конечно же, они — можно отнести к числу творческих натур…

Пора на сцену и господам критикам, киноведам, понимаете ли… Обменялись скупыми жестами, разобрали цели, твердо установив — кому кого. И выросли в полосе света как черти из табакерки, вскинули пистолеты. Два кашляющих хлопка, финита…

Какой-то миг трудившаяся без огонька блондинка не ощущала перемен в декорациях и ходе спектакля, но потом, когда стоявший завалился, когда Мазур черной тенью прянул внутрь, подхватывая его за талию, опуская на пол, а вмиг оказавшийся рядом Франсуа цепко ухватил ее за предплечье, недоуменно задрала голову, зажмурилась, раздернув рот…

В последний момент Франсуа загасил ожидавшийся истерический визг, ловко ухватив ее четырьмя пальцами под нижнюю челюсть, указательным прижав губы. Она выкатила глаза, пытаясь осознать происходящее, легонько задергалась.

— Тихо, Лара, тихо, — полушепотом посоветовал Франсуа по-русски, все еще зажимая ей рот. — Скорая помощь, такси до Москвы… Тихо!

Мазур прислушивался. Пока что тишина, ну конечно, вряд ли кто-то будет сейчас шастать по коридору и мешать барам культурно развлекаться, а все непонятные звуки спишут на издержки сексуально-киношного процесса. Так, теперь самое веселое — пора отходить…

— Ну, орать не будешь? — осведомился Франсуа.

Она отчаянно замотала головой.

— Точно, не будешь? А то оставим здесь…

Она мотала головой, пытаясь промычать что-то убедительное.

— Ладно, поверим…

Отняв руку, Франсуа отцепил с пояса черный пластиковый мешок, рывком расстегнул, перевернул над полом. Оттуда бесшумно посыпалась одежда — джинсы, блузка. Стукнули упавшие кроссовки.

— Живо надевай! — прикрикнул негр.

Она часто-часто кивала, но не шевелилась. Церемониться не время — и Мазур, отодвинув Франсуа, залепил девчонке парочку оглушительных пощечин, справа налево, со всем усердием. Что тут поделать, если лучшего средства от женских истерик человечество пока что не придумало…

Народное средство, как и следовало ожидать, тут же подействовало. Лара принялась натягивать джинсы, тихонечко поскуливая, косясь на лежащего навзничь братца — черт его разберет, старший он или младший, какая теперь разница, — который, с точки зрения профессионала, выглядел вполне пристойно — одно правильное входное отверстие в левом виске, гарантирующее моментально-летальный исход, а вот на взгляд девчонки, будем справедливы, мог и смотреться несколько шокирующе, чего уж там…

— Еще съемки были? — быстро спросил Франсуа.

Она покивала:

— Сколько раз…

— Кассеты где?

— Вон там…

Франсуа кинулся туда, не без растерянности постоял возле стеллажа, заставленного доброй полусотней кассет, стоявших, как книжки, помеченных лишь цифрами или одной-единственной буквой.

— Я не знаю, которые… — пожала она плечами, торопливо застегивая блузку и пропуская при этом пуговицы. — Но все должны быть тут, точно…

— Мать твою, — сказал Франсуа тихо. — Ну, ладно… Тащить все это на горбу нет возможности…

Проворно извлек черную коробку размером с книгу, застучал пальцами по клавишам. Прилепил ее на боковину стеллажа. Со своего места Мазур прекрасно рассмотрел, как две из трех красных цифр моментально заплясали: 5.59, 5.58, 5.57…

— Охерел? — вырвалось у него.

Через пять минут рванет, а из дома еще нужно выбраться…

— Пошли! — шепотом прикрикнул Франсуа, щелкнул переключателем под подбородком. — Карету, карету, выходим!

В наушнике у Мазура раздался голос дона Херонимо:

— Карету, понял, уходите…

Мазур выскочил первым. Он передвигался бесшумно и напарник тоже, а вот все еще пребывавшая в легоньком шоке Лара топотала, казалось, как слон. Так только казалось, но все равно нервы плясали трепака…

А потом оглушительная очередь тут же заглушила топанье.

Мазур сбежал на площадку. Кацуба сидел на корточках, вытянув руки с пистолетом, и уже стояла тишина, и виновник переполоха лежал посреди холла, разбросав конечности, но время вспять не повернуть, случилось именно то, чего они боялись…

— Я не при чем, — быстрым шепотом доложил подполковник. — Видимо, видел тех, палить начал еще в коридоре…

Даже не ушами — всем телом, шестым чувством, волчьим чутьем — Мазур ощущал, как просыпается весь дом, как обитатели вскакивают с постелей, протирают глаза, хватаются за оружие, пытаются что-то наскоро сообразить…

— Ходу! — скомандовал он. — Франсуа! Ты волокешь девку, мы прикрываем!

Кацуба первым выскочил в парадную дверь, пробежал метров десять, обернулся и изготовился к стрельбе. Мазур сделал перебежку, сменил его, напарник перебежал… Франсуа пронесся мимо, таща за руку спотыкавшуюся Лару…

В окне на первом этаже звонко посыпались стекла, выбитые дулом чего-то длинного, солидного. Две короткие, почти бесшумные очереди скрестились на хозяине длинной дуры, и он спиной вперед отлетел от окна, а его оружие упало наружу. Еще очередь — по двум загоревшимся окнам, — чтобы залегли на минутку, не дергались…

Рев могучего мотора. Мазур растерянно обернулся.

Вопреки установленной им же диспозиции дон Херонимо, вместо того, чтобы подвести машину к живой изгороди и оставаться под ее прикрытием, гнал трехтонное чудище прямо на запертые ворота. Ворота, конечно, не выдержали, половинки распахнулись с неописуемым грохотом, и «хаммер» ворвался во двор, понесся к крыльцу…

И словно взорвался изнутри — брызнули стекла облаком тускло сверкнувшего крошева, полетели искры, это рикошетили от короткого капота пули, лопнули передние шины, громадина-вездеход рыскнул, дернулся вправо-влево, уже лишившись всех стекол, продырявленный, замер, косо встав посреди двора, мотор заглох — а по нему продолжал остервенело, нескончаемо лупить откуда-то сверху крупнокалиберный пулемет. «Башенка, — мгновенно вспомнил Мазур. — То ли он там спал, то ли выжидал подходящего момента… Мы все пока что в мертвой зоне, хрен достанет… Но ведь мина вот-вот рванет…»

Кацуба выпустил очередь по очередному окну — там замаячил еще один разбуженный обитатель. Не промахнулся, конечно. Пулемет лупил с башенки, с идиотским упорством превращая внутренность «хаммера» в хлам. Дону Херонимо, конечно, кранты, ничто живое под таким огнем уцелеть не способно…

Пулеметные очереди крест-накрест прошлись по двору, взметая высокие земляные фонтанчики. Раздался ревущий посвист, под крышей дома гулко взорвалась граната, взлетели осколки кирпича.

Мазур обернулся. Франсуа, стоя на коленях, запихивал вторую в немецкий ручной гранатомет, похожий на огромный пистолет.

— Стой! — заорал Мазур. — Все равно не попадешь!

Франсуа захлопнул гранатомет, но стрелять не стал. В доме уже не орали и не носились по комнатам — вряд ли удалось положить всех, просто поняли, что дела хреновые и безопаснее всего полежать носом в пол, присмотреться и прислушаться… Совсем плохо — без машины, на своих двоих, посреди огромного поместья, где совсем скоро начнется общий переполох. На вилле третьего братца уже давно услышали шум здешнего веселья — в ночной тишине грохот пулемета далеко разносится… Где же собаки, интересно? Выбегая на крыльцо, успел вновь включить «свисток», что-то их не видно, должно быть, проломились через изгородь…

Притихший было пулемет опять заработал, поливая двор наобум. Присмотревшись к фонтанчикам, Мазур прыгнул вперед, перекатился, пулемет развернулся было в его сторону, фонтанчики прошли чередой метрах в трех — но он уже лежал под прикрытием «хаммера», за спущенным колесом. Подняв голову, окончательно убедился, что с доном Херонимо все кончено, — издырявленная пулями, вся какая-то смятая фигура на водительском месте, ошибиться невозможно…

Чуть высунулся. Голова и плечи пулеметчика четко виднелись над высокой стенкой открытой со всех сторон башенки. Мазур выпустил длинную очередь, вовсе не стараясь попасть, давя на психику.

Дуло пулемета задралось вверх — ага, спрятался…

— Ко мне! — рявкнул Мазур. — Прикрываю!

Первым подбежал Франсуа, волоча Лару, кинул ее на землю, прикрыл собой. За ним появился Кацуба.

— Ты что заложил? — прокричал Мазур.

— Не ссы, взрыва не будет, но полыхнет знатно. Термит… Очки отключите, сейчас…

Мазур втянул голову за колесо, проворно отключил прибор ночного видения, зажмурился. Вспышка невероятной яркости озарила двор. Когда он осмелился осторожненько выглянуть, весь второй этаж был залит, словно аквариум, ослепительно-алой массой, блещущей всеми оттенками, переливающейся, жаркой. Звонко лопнуло первое окно, языки пламени рванулись наружу, превратив двор в пересеченное чернейшими тенями ослепительное пространство. Пулемет молчал.

Через несколько секунд черная фигурка, перевалившись через кирпичную стенку башенки, загрохотала по крыше, растерянно заметалась. Мазур выручил спасавшегося из затруднительного положения, достав короткой очередью. Тело шумно поползло по крыше, подпрыгивая на волнистых черепицах, какой-то миг казалось, что застрянет в широком водосточном желобе, — нет, тут же, проломив его, полетело вниз.

Слышно было, как на задах дома трещат ветки, — ополоумевшие обитатели, оставшиеся на данный момент в живых, наконец-то сообразили, что черный ход вражескому вторжению пока что не подвергся, — и кинулись спасаться, проламывая телами со всего размаху густейшую живую изгородь. В доме уже вовсю буйствовал пожар — конечно, можно представить, сколько там дерева, за сотню лет просохшего в сущий порох…

Итак? Ни колес, ни документов, все документы остались в Барралоче, в сейфе отеля, дон Херонимо, правда, прихватил с собой какую-то убедительную, как он заверил, ксиву, способную избавить от любого полицейского досмотра, но она наверняка годилась только для него одного… Чуть ли не две сотни километров до Барралоче, а на сцене сейчас появятся новые участники, уже, должно быть, лезут в машины, тут и мертвый проснется…

— Ну? — спросил Франсуа.

— В гараже у них есть машины, — быстро ответил Мазур. — Наш единственный шанс…

Интересно, что делать, если там нет ключей? Нет, в такой глуши, да еще в поместье грозных братцев, вряд ли кто-то всерьез опасается угонщиков. Это шанс, и другого нет…

— Эй, вы там долго будете сидеть? К воротам!

Конечно, это была галлюцинация, потому что Ольге здесь неоткуда взяться, — но почему тогда все остальные обернулись в сторону распахнутых, покосившихся створок?

— К воротам, черепахи беременные! Кому говорю? Или вы тут поселитесь?!

Не рассуждая, Мазур рванул туда. Самое время хорошим ударом вправить собственную нижнюю челюсть на место, а то пребывает где-то в районе живота… Ольга стояла рядом с распахнутой дверцей черного, угловатого мерседесовского джипа старого образца, отчаянно махала ему рукой:

— Карахо, шевели ты задницей! Там огни на дороге!

Отсветы пожара плясали на ее прекрасном и сердитом личике, позволяя убедиться, что это не видение, а самая доподлинная сеньорита Ольга Карреас, любимая женщина каперанга Мазура.

Франсуа достал из необъятного кармана новую термитную мину, торопливо пощелкал клавишами, кинул ее на сиденье развороченного пулями «хаммера». Подбежали остальные. Замыкавший шествие Кацуба приостановился, ударил по пылающему дому длинной очередью, очевидно, усмотрев идиота, попытавшегося все же повоевать. Первой на заднее сиденье Мазур затолкнул Лару, не давая себе труда быть джентльменом. Вовсе уж невежливо, толкая кулаком, запихнул туда же что-то хотевшего сказать Франсуа. Кацуба запрыгнул сам, Мазур тут же плюхнулся на сиденье рядом с Ольгой, она нажала педаль, и джип с ревом прыгнул вперед, задев правым боком воротный столб. Длинный скрежет — обошлось…

Машина развернулась почти на месте. Не зажигая фар, Ольга гнала по узкой дороге, меж бесконечных рядов банановых кустов, свернула вправо, влево, вправо, помчалась по прямой…

— Куда ты? — чуть растерянно спросил Мазур, подпрыгивая на сиденье, цепляясь за поручень двери.

Она огрызнулась по-испански так, что Мазур, вот чудо, понял, куда его послали. Не обиделся — какие тут обиды, на руках носить следует… Тяжелый шлем-сфера с увесистым «Филином» подпрыгивал на голове. Мазур расстегнул ремешок, сорвал каску, сунул под ноги. Только теперь ощутил поток прохладного воздуха, врывавшегося в открытые окна.

По обе стороны в бледном лунном свете мелькали то огромные бахромчатые веера банановых листьев, то редколесье, то какие-то длинные бетонные сооружения — коровники, надо полагать.

— Сама толком не представляю, как отсюда выбираться, — сказала Ольга, отчаянно вертя баранку, — но по той дороге, по которой вы приехали, нельзя, я там огни машин видела…

И резко свернула влево, едва не сшибив бегущие навстречу темные фигуры. Позади хлопнули выстрелы, и Мазур, мгновенно отреагировав, высунул автомат в окно, послал туда очередь. Вряд ли попал, но больше им вслед не стреляли.

— Тормози! — крикнул он.

Ольга с похвальной реакцией выжала педаль, Мазура бросило вперед. Он успел упереться ладонью в ветровое стекло, едва его не высадив. Дорогу, по которой они ехали, впереди, совсем близко, под прямым углом пересекала другая (и по ту ее сторону был густой лес) — и по ней, быстро приближаясь слева, уже плясали отблески дальнего света…

Мазур приготовил автомат. Места хватало. Тем, кто оказался на заднем сиденье, пришлось гораздо хуже — не повернуться толком в двухдверном салоне, тесновато…

Слева направо промчались два джипа, заливая дорогу ослепительным светом фар, в переднем, четко видно, полным-полно народу…

— Погоди, — сказал Мазур.

Распахнул дверцу и спрыгнул, держа автомат на изготовку, пошел к перекрестку. Оказавшись там, посмотрел в обе стороны — ага, в том направлении, куда умчались джипы, виднеется алое зарево, значит, там как раз и полыхает особнячок… Ну, компас есть, карта есть, вокруг пока что тишина… Не самый веселый расклад, но лучше себя чувствуешь, чем там, во дворе…

Он вернулся к машине, достал из кармана карту и, разложив ее на сиденье, посветил фонариком. Показал нагнувшейся от руля Ольге:

— Мы, стало быть, здесь… Рвануть можно сюда либо сюда — это если стремиться в Барралоче…

— И обе дороги они перекроют, — сказал просунувшийся меж передних кресел Франсуа.

— Молчал бы, стратег, — сквозь зубы сказал Мазур. — Видел дураков, но таких, как твой шеф…

— Нервы не выдержали…

— Что это за шеф, у которого вдруг обнаружились нервы? Ладно, замнем пока. В самом деле, я бы на их месте первым делом все заблокировал тут и тут… Эта дорожка будет подлиннее и попетлистее, но все-таки, если верить карте, выводит прямиком на Панамериканское шоссе, а горючего у нас… — Он посмотрел на светящуюся желтым стрелку. — Ну, бывает хуже… Оля, может, я поведу?

— Сиди и стреляй, если что, — отрезала она. — Сам же видел, у меня вроде бы неплохо получается…

— Ладно. — Мазур свернул карту, сунул в карман и прыгнул на сиденье. — Сворачивай влево, и будем искать вот этот хитрый перекресток…

— Да что вы топчетесь? — истерически завопила Лара. — Поехали! Пока они не вернулись!

— Погоди-ка, — сказал Мазур Ольге. Повернулся назад: — Вот что, кукла, давай-ка сразу наладим деловые отношения. Ты сидишь и старательно молчишь, как рыбка окунь. Или рыбка стерлядь, что тебе больше нравится… Ясно? И…

— Да кто ты вообще такой?! — закричала она Мазуру в лицо. — Твой номер вообще десятый, тебе приказали, вот и шевели жопой!

Ухватив ее за ворот блузки, Мазур неторопливо подтянул к себе поближе и помолчал, дожидаясь, когда она окончательно заткнется. В такой позе они просидели с полминуты — как ни покашливал Франсуа, явно выражая живейшее неодобрение стилем обхождения Мазура. Игнорируя его, Мазур сказал:

— Тихо. Понятно? Не дома. Не ори, не дома, и дома не ори… Если будешь орать и дергаться, рано или поздно из-за тебя где-нибудь вляпаемся. Я лучше знаю, что делать, работа такая. Усекла?

Она слабо повозилась, пытаясь высвободиться, сварливо пробурчала:

— Ладно, замнем. Я…

— Понимаю, — сказал Мазур веско, с расстановочкой. — Переживания и нервы. Только выбираться будем спокойненько, без скандалов в благородном семействе… Ну? Молчим и слушаем приказы?

— Угу, — проворчала Лара.

— Поехали, — сказал Ольге Мазур.

— Бог ты мой, вы бы знали, какие скоты… — забубнила сзади Лара. — Я все представляла совершенно по-другому…

Выругавшись про себя, Мазур все же не вмешался — нервное недержание речи, скоро пройдет. Еще несколько минут она тихо бубнила про нешуточные переживания и свою горькую участь. Из этих сумбурных, накипевших жалоб Мазур так и не понял, кто же она, собственно, такая. Однако в его глазах она все меньше походила на «радистку Кэт», создавалось впечатление, что Лара вообще не имеет никакого отношения к играм — вот только каким образом это холеное домашнее дитя (а именно такое мнение у него осталось при недолгом беглом общении) угодило из России в столь экзотические края и почему ее освобождению придают такое значение? Ребус… Ну не может это быть разведчица, не может!

— Ты хоть документы прихватила? — спросил он у Ольги. — А то мы, признаться, без единой бумажонки…

— Будь спокоен, — ответила она почти весело. — И наше магическое «сальвокондукто», и все бумаги, кроме того, всегда можем сослаться на сеньора бригадного комиссара, что на любой патруль подействует не менее магически. Ну а разбираться с другими — это уже ваша забота, вон как вы стволами увешаны…

— Но как же…

Ольга фыркнула, не поворачиваясь к нему:

— Милый, мне жутко неудобно, но ты должен понимать всю пикантность и сложность положения промышленной шпионки, приставленной к вам человеком, который не любит шутить и всю мою дальнейшую карьеру способен поломать играючи… Уж прости, но я пресловутым женским чутьем сразу поняла, что с тобой творится нечто неладное, я тебя уже научилась понимать. Что-то произошло — какие там, к черту, перепутанные грузы… Ни на какой прием к комиссару я, конечно, не пошла, а быстренько раздобыла через портье машину, подождала, пока вы выйдете из отеля, и примитивно двинулась следом на приличном расстоянии. Можешь обижаться, можешь злиться, но теперь, когда нет Лопеса, я единственная за вас отвечаю. Наконец, есть еще одна причина, но ты, болван, до нее вряд ли можешь додуматься… В общем, я появилась вовремя, verdad? Сказал бы спасибо, а не сидел с глуповатой физиономией…

— Это какая еще причина? — тупо спросил Мазур.

Ольга театрально вздохнула, закатив глаза:

— Послал Господь сокровище… Ладно, у тебя еще мозги не отошли от суровых мужских забав, немного остынешь, догадаешься. А вот вы мне решительно незнакомы, сеньор, — сказала она, не оборачиваясь, и это могло относиться только к Франсуа. — Быть может, утолите ненасытное женское любопытство и расскажете своей спасительнице, чем это вы тут занимались? Не бойтесь, я давняя сообщница сеньора Влада по странствиям и всяким грязным делам, а еще мы с ним любовники, могу вам честно признаться…

— Военным дипломатам иногда приходится заниматься самыми разными проблемами, — осторожно сказал Франсуа, тоже по-русски. — Говоря обтекаемо, девушка попала в большую беду, пришлось вмешаться…

— А неужели вы тоже русский? Простите, не вполне похожи…

— Ну что вы, я из… другой страны, просто-напросто учился в России. Вы ведь наверняка собирались спросить, откуда я так хорошо знаю русский?

«Вывернулся, соратничек», — подумал Мазур чуть разочарованно.

— Военные дипломаты… Я-то полагала, сеньор Михаил — просто дипломат, без звания…

— Так оно и обстоит, — моментально ответил Франсуа. — Употребляя «военные дипломаты» во множественном числе, я вовсе не распространял это на всех присутствующих. Я имел в виду только Влада. Ведь если я сейчас скажу вам: «Девушки-коронадо, я вижу, чертовски умны», это еще не будет означать, что здесь находится несколько девушек-коронадо, а? Вы здесь одна, просто таков уж оборот речи…

— Понятно, — сказала Ольга. — Ну что же, рада видеть, что вы умеете так блестяще спасать попавших в беду девушек — там все еще полыхает на полнеба. Будем надеяться, если я попаду в беду, вы все меня спасете столь же блистательно…

Она замолчала, внимательно глядя на дорогу, — кроны деревьев сплелись наверху, стало совсем темно.

— Дай-ка чепчик, — повернулся Мазур, принял от Франсуа тяжелую сферу, попросил Ольгу притормозить и нахлобучил шлем ей на голову, старательно прихватил ремешком под подбородком, включил «Филин».

— Фантастика! — протянула она, сразу увеличив скорость. — Какие у вас великолепные игрушки… Вот только не пора ли от некоторых избавиться? Если мы будем раскатывать по Трассе в таком виде, рано или поздно полиция или тигрерос начнут задавать вопросы. Я имею в виду эти ваши комбинезоны, железки непонятные… Или вы собираетесь освобождать еще какую-то заколдованную принцессу?

— Вы, пожалуй что, правы, мисс Острый Язычок, — подумав, сказал Франсуа. — Кое-что нам больше не нужно. Вот только с оружием вряд ли кто-то захочет расстаться…

— Оружие — это такие пустяки в здешних местах… — хмыкнула Ольга. — Были бы при себе документы, не вызывающие подозрений, а оружием не очень-то станут интересоваться…

— Притормозите в таком случае.

Ольга остановила машину. Они выскочили, в темпе принялись освобождаться от комбинезонов. Оставили себе только оружие и шлемы с «Филинами», а все остальное, собрав в охапку, отнесли метров на двадцать в чащобу, разгребли ногами слежавшиеся прелые листья, свалили туда все и вновь засыпали. Франсуа тщательно опрыскал слой листьев из большого аэрозольного баллона чем-то резко пахнущим. Чуть смущенно сказал:

— Привычка… Вряд ли по следу пустят специально обученных собак… Каперанг, как ты с ней только уживаешься? Язычок, что бритва…

— Это мое дело, — хмуро сказал Мазур. — Вроде бы об этом уже поговорили на совещании… Лучше скажи, что там с моим снаряжением?

— С каким?

— Ты что? — уставился на него Мазур. — Я имею в виду акваланг и все прочее.

— А… Извини, башка от этого Мерлезонского балета совсем соображать перестала. Все в порядке, снаряжение на подходе.

— Нюхом чую, конкуренты уже идут к Чукумано, — сказал Мазур. — То, что произошло с нами в городе, нельзя назвать иначе, как нервной суетой…

— Согласен, кто же спорит, — откликнулся Франсуа. — Пошли, а то освобожденная от драконов принцесса настоящую нервную суету устроит…

Он как в воду смотрел. Едва они появились, Лара обрушилась с попреками, громко сетуя, что они исчезли куда-то на целый час, бросив двух беззащитных девушек, имевших все шансы либо быть съеденными дикими зверями, либо попасть в лапы не менее жуткой погони.

— Тихо! — вдруг шикнула Ольга таким голосом, что Лара тут же заткнулась. — Влад, а что означает, если на горизонте движется розовое пятно? Приближается с той стороны, куда мы едем…

Все трое, не сговариваясь, схватились за автоматы. Надвинув своего «Филина», Мазур щелкнул кнопкой. Розовое пятно могло означать лишь одно — приближалось нечто, активно излучавшее тепло…

— Машина, — сказал он тихо. — В прямой видимости. Свернуть некуда, драпать поздно…

— Господи, господи… — Лару прямо-таки затрясло.

— Подожди, — сказал Франсуа, кривясь. — Не хнычь. Одна машина — это несерьезно… А ну-ка в лес все! Я остаюсь, если что — сами сообразите…

Он сунул пистолет под рубашку, нетерпеливо махнул рукой. Остальные кинулись за толстые стволы. Франсуа, дождавшись момента, когда попал в сноп фар, принялся с озабоченным видом осматривать левое переднее колесо, потом, прикрывая глаза ладонью, шагнул навстречу машине, замахал рукой.

Мазур положил ствол автомата на подходящий сук. Распорядился, не оборачиваясь:

— Оля, если эта плакса начнет орать, зажми рот вовремя, а?

— С удовольствием, — отозвалась Ольга.

— Скоты, — бросила Лара, но послушно умолкла.

«Английский она, во всяком случае, знает неплохо, — отметил Мазур, — мы ж по-английски сейчас говорили, быстро, бегло, не на русском школьном английском — на настоящем…»

Машина остановилась, визгнув тормозами. Хлопнули все четыре дверцы, на дорогу высыпали люди, вооруженные кто «гарандом», кто коротким автоматом. На служителей правопорядка они не походили ничуть.

Громкие вопросы на испанском. Франсуа что-то отвечает без тени смущения, пятеро сгрудились возле него, тычут в грудь стволами…

Кацуба вдруг нажал на спуск, срезав двух крайних. Тут же Франсуа невероятным прыжком ушел из полосы света во мрак, и оттуда полыхнули желтые вспышки. Опомнившись, Мазур тоже стал стрелять. Все кончилось в какие-то секунды. Сзади вновь завелась Лара, похныкивая с надрывом.

— Пора делать ноги… — сказал Кацуба, присмотревшись, опустил автомат. — А, ты ж не понял ни черта… Они хотели, чтобы Франсуа с ними поехал в Тилькару, там, мол, разберутся, что за птица. После чего никаких недомолвок не осталось…

Длинный дощатый дом с выпиленным из фанеры золотым затейливым драконом над входом именовался «чифа» и был самым настоящим китайским рестораном, которым заправлял самый настоящий китаец непонятного возраста в куртке из черного шелка. Официантами работали индейские парнишки, но хозяин время от времени бесшумно возникал в зальчике, поглядывал на пятерку странников загадочными раскосыми глазами, делал умильно-настороженную гримасу и вновь исчезал в кухне, откуда тянуло вкусными, но не поддающимися определению запахами. Однажды он простер гостеприимство до того, что плавно подбежал к их столу, поклонился и что-то деловито защебетал.

— Хао, хао, хэнь хао[33], — сказал ему Мазур, но в ответ на длинную щебечущую тираду вынужден был растерянно пожать плечами — больше он по-китайски почти ничего пригодного сейчас и не знал. Не станешь же спрашивать у благородного старца, где прячутся солдаты, есть ли поблизости танки противника и не минирована ли дорога? И уж тем более нелепо предлагать ресторатору поднять руки, сдать оружие и не запираться…

— Суетится, — сказала Ольга прозаично. — Учитывая, что мы тут единственные посетители и заказали немало, заработал он на нас неплохо. Ресторан, правда, убогий. Настоящие китайские рестораны только в столице, там и супы из акульих плавников и ласточкиных гнезд, и жареные креветки, и гусиные шкварки…

— А птичьего молока в оригинальной упаковке там нет? — фыркнула Лара.

— Вот чего нет, того нет, — с величайшим терпением развела руками Ольга.

По негласному уговору на Ларины взбрыки старались не обращать внимания. Оказавшись в относительно населенных местах, освобожденная узница ничуть не успокоилась — наоборот, впала в состояние устойчивого ступора, готового в любой момент разрядиться нешуточной истерикой.

До деревеньки Якораите добрались без особых хлопот — сначала шли по узенькой лесной дороге, при малейшем подозрительном шуме хватаясь за автоматы, потом десяток километров тащились по обочине Панамериканского шоссе, частенько опять-таки сворачивая в лес, — огромными грузовиками, с гулким свистом проносившимися в обоих направлениях, можно было пренебречь и не усматривать в них угрозу, но вот легковушек следовало остерегаться. И не только потому, что это могла нагрянуть погоня, — Мазур, как и два его спутника, слишком хорошо знал, как бывают напряжены нервы у ночных патрулей в местах, где пошаливают партизаны, и как легко солдатушки-бравы ребятушки палят по всему подозрительному, не утруждаясь вдумчивой проверкой. Резанут сгоряча пулеметной очередью — и жалуйся потом апостолу Петру, если только выпадет случай отрапортовать ему о прибытии…

Однако до деревни добрались без приключений, уже на рассвете, когда, несмотря на ранний час, понемногу оживали «рестораны» и «торговые точки». Первые были бараками вроде китайского заведения, а вторые — хлипкими дощатыми прилавками, а то и попросту подостланными на голую землю кусками пластика. Беглого знакомства с крохотной деревенькой хватило, чтобы понять: живет она исключительно за счет проезжающих. Рестораторы надеялись, что кому-то из путешествующих все же взбредет блажь пообедать именно у них, продавцы фруктов и аляповатых сувениров в виде ярких пончо (пародий на индейские), серебряных безделушек, «старинных» глиняных статуэток и кожаных сумок жили теми же надеждами, невероятно красочный индеец с разукрашенной бантами и бубенчиками ламой меланхолично ждал, когда кто-нибудь соблазнится запечатлеть его на пленку.

За три проведенных здесь часа они поневоле изучили неспешный ход местного бизнеса: больше всего везло двум черноволосым ребятам с крохотной бензоколонки «Шелл», с утра заправившим десяток машин. Индеец с ламой однажды попал-таки в прицел объектива американки с желтого туристского автобуса. Остальные не могли похвастать и этим, движение с рассветом стало довольно оживленным, но деревушка, видимо, мало чем отличалась от пары десятков своих сестер, разбросанных вдоль Трассы, а потому интереса для туристов не представляла. Действительно, для старого китайца они оказались подарком судьбы…

Поскольку неизвестно было, когда придется в следующий раз поесть, заправились основательно: утятина с кусочками ананасов, жареный индюк, копченое мясо со сладкой редькой, рисовые колобки, суп из длиннейшей золотистой лапши с плававшими в нем виноградинами… Четверо уписывали за обе щеки, Лара брезгливо поклевывала, мимоходом обмолвившись:

— Видывала я китайские рестораны и получше…

Когда сидеть дальше, несмотря на щедрый заказ, было как-то и неприлично, отправились под открытое небо. Вряд ли они могли привлечь особое внимание: обычные джинсы, дешевые рубашки и объемистая сумка, в которой покоились автоматы, не выделяли их особенно на общем фоне. Одеты не богато и не бедно, европейский облик еще ни о чем не говорит, а единственный среди них негр возбудить любопытства не может — в Санта-Кроче своих хватает. Рубашки, правда, пришлось носить навыпуск, чтобы скрыть пистолетные кобуры на поясах, — но здесь почти все так ходили. Полицейский патруль, вихрем влетевший на ярмарочную площадь, внимания на них не обратил — из полусотни здесь собравшихся бравые ребятки отчего-то уцепились за единственного субъекта, выглядевшего респектабельным горожанином: белый костюм, галстук, кожаный чемодан, перстень на пальце… У него вдумчиво проверили документы, старательно перерыли содержимое чемодана и укатили — кажется, так и не дав объяснений.

Пока что не появилось никого, напоминавшего бы посланцев объявившего вендетту младшего братца, но опасность оставалась. Единственным слабым звеном, как легко догадаться, была Лара: как выяснилось из деликатных расспросов, самый младшенький Гарай тоже отпробовал импортного угощения, прекрасно знал ее в лицо, как и многочисленная челядь, частью избегнувшая участи двух хозяев…

Поразмыслив, Мазур взял у Ольги денег и купил у ближайшего лоточника женский платок ядовитой расцветки и абстрактного рисунка, способного лет сорок назад довести Никиту-Кукурузника до нервного поноса. Заставил Лару его тут же повязать, скрыв волосы — жалкая попытка замаскироваться, но все же лучше, чем ничего, при беглом взгляде из проезжающей машины не привлечет внимания.

Беда только, что логика Гараева воинства — темный лес. Мазур, как и два его битых жизнью спутника, мог бы до мелочей, подробнейше и со знанием дела расписать, как будет действовать погоня или облава, высланная серьезной конторой — с поправками на континент, национальную специфику и ситуацию. Но поди пойми этих… Даже Кацуба, чувствовавший себя здесь, как рыба в воде, пребывал в некотором затруднении, честно признавшись, что с подобной шпаной прежде не работал…

— А как ты смотришь на такую идею… — сказал Мазур тихонько. — Если так и не дождемся подходящего автобуса, тормознуть легковушку, предъявить хозяину в качестве единого проездного пару пистолетов и рвануть лихим броском до Куэстра-дель-Камири? Телефонов здесь нет, ты сам выяснял…

— Боюсь, через часок я сам за такой план проголосую, — серьезно сказал Кацуба. — Ситуация — черт те что, а то и больше. Здешние автобусы и расписание — две вещи несовместные…

Лара сидела на некрашеной скамейке, уперев локти в колени, уронив голову на руки. Мазур все чаще поглядывал на нее с беспокойством: доходит девка, по всему видно, вкатить бы ей пару ампулок доброго «усмирителя», но где ж их взять, чертов дон Херонимо набил машину лучшей экипировкой, а вот про хорошую аптечку не подумал. Де мор туис аут бене, аут нихиль[34], конечно, но кое в чем операция была спланирована бездарно, да и финал по-идиотски скомкан, одно слово — «соседи»…

Ольга радостно встрепенулась, подтолкнула Мазура локтем.

— Автобус? — обрадовался он в первый миг.

Нет, не автобус. Пятнистый джип с тяжелым пулеметом в корме и пятеркой тигрерос — маскировочные комбинезоны, круглые каски, знакомая нашивка на рукаве, уверенно-небрежный вид опытных служак. Джип, проехав туда-сюда, примостился на окраине импровизированного базарчика, над ним поднялись дымки сигарет.

— Решение проблемы, а? — спросила Ольга. — Сошлемся на Эчеверрию, попросим подвезти…

— А куда они нас посадят? — пожал плечами Мазур. — Места там, сама посмотри, ровнехонько для них. И рации что-то не вижу.

— Никаких контактов, — непререкаемым тоном заявил Франсуа. — Будем выбираться самостоятельно.

— Влад, он что, имеет право тебе приказывать? — неприязненно покосилась Ольга.

— В данный момент — да, сеньорита, — вежливо пояснил Франсуа. — Когда речь зайдет об экспедиции, порученной сеньору Владу, ему и карты в руки, но сейчас, в этой игре, уж простите, мне предстоит покомандовать…

— Вот только я-то вам не подчиняюсь, не забыли? — ершисто вскинулась она. — Я понимаю, девушку надо было выручить — но, в конце концов, не забывайте, что это вы — в моей стране, а не наоборот.

— Я помню, сеньорита.

— В таком случае я иду к солдатам…

— Сеньорита, я бы вас убедительно попросил этого не делать, — столь же вежливо, но непреклонно промолвил Франсуа. — Опасности пока что нет, не стоит суетиться, я вас прошу…

— Для гостя вы удивительно непринужденны. Я…

— Тихо! — сказал Кацуба. — Автобус! Пойду узнаю…

Он вскочил и чуть ли не бегом направился к съехавшему на обочину огромному американскому автобусу с тупорылым капотом — на крыше принайтовано множество мешков, корзин и ящиков, ни в одном окне нет стекла, изнутри струится сигарный дым. Как у него крыша не проломится под таким грузом?

— Ну вот, — сказал Мазур, оборачиваясь к Ларе. — Будет просто замечательно, если это наш, мы вас отвезем в отличное место, где ни одна живая…

Он осекся. Лара смотрела мимо него, округлив глаза в ужасе.

Мазур медленно обернулся. Синий «блейзер» с затемненными окнами неспешно свернул с автострады и вовсе уж по-черепашьи пополз вдоль базарчика. В поле зрения Мазура появились две явно антагонистические картинки: Кацуба, стоя рядом с шофером, обрадованно машет им рукой, а в «блейзере» опустилось правое переднее стекло, и оттуда пялится усатый субъект, чем-то неуловимо похожий на двух покойничков, любителей самодеятельного кинематографа…

Покосившись вправо, он отметил, что Лара прямо-таки оцепенела от ужаса. Бешеным шепотом приказал, уже понимая, что нагрянуло самое худшее:

— Голову опусти! Лицо прикрой, словно дремлешь!

Где там… Она таращилась, как птичка на удава, ее колотила крупная дрожь, это заметил даже ближайший лоточник. Усатый неторопливо, внимательно обшаривал взглядом базарчик.

Франсуа словно бы небрежно положил руку на живот, готовый задрать рубашку и выхватить оба пистолета. У Мазура смятенно пронеслось в голове: «блейзер» со всеми седоками не так уж трудно продырявить со всем рвением… но вот как поведут себя бравые десантнички, чей пулемет, как назло, развернут в сторону базара? Как поступят, когда в пятнадцати метрах от них вдруг начнется пальба? Можно и не успеть им ничего объяснить, сдуру шарахнут…

Ах ты, мать твою! Засек, тварь усатая! Он еще всматривается, еще не исполнилось гаденькой радости узнавания дичи щекастое сытое лицо, но в мозгу пошла работа…

— Зайди сзади, — одними губами промолвил Мазур в сторону Франсуа.

Ну а если разбойнички начнут палить первыми? Один черт, может получиться та еще мясорубочка… Так, он уже вылазит, скалится, определенно узнал…

— Хола, омбре![35]

Мазур обернулся. Окрик сержанта относился не к нему — рослый лоб с тремя шевронами пониже оскаленной ягуарьей морды манил двумя пальцами левой как раз усатого. Тот кинул на Лару быстрый взгляд, но после нового жесткого окрика сделал пару шагов в сторону джипа, завязалась перебранка.

— К автобусу, — тихо сказал Мазур Ларе. — К автобусу, мать твою, вставай и двигай, только не беги…

Прикусив губы от злости, крепко ухватил за рукав блузки, поставил на ноги и прямо-таки принудил сделать первый шаг. Она двинулась к автобусу, как плохо заведенная кукла, деревянно переставляя ноги. Так, еще двое спрыгнули с джипа, сержант, не обращая внимания на эмоциональные выкрики усатого и его размашистые жесты, небрежно оттеснил крикуна к «блейзеру» и, похоже, требовал предъявить документы… еще два шага… нет, не дадут им дергаться, автоматы тех двух нацелены прямехонько на машину… что же она тащится, дура, хоть за задницу щипай… еще три шага… мы им пока что абсолютно неинтересны… черт, как брякают друг о друга автоматы и магазины в сумке… Ольга, молодец, вклинилась между ним и десантниками, шагает беззаботно, с улыбкой, колышет бедрами, отвлекая на себя мужское внимание… еще три шага… нельзя оглядываться…

У самой дверцы, распахнутой, облупившейся, он все-таки оглянулся. Похоже, задушевная беседа меж тигрерос и младшим Гараем только начиналась, вон и четвертый ягуар подключился, судя по жестам, страсти накалены…

Он пропустил в автобус девушек и Франсуа, поднялся следом. Беглого взгляда хватило, чтобы определить: аристократов тут нема. Крепко пахло сигарным дымом, томатным соусом, здоровым потом, фруктами, носками, перегаром. У лобового стекла перед рулем прикреплена иконка с самой настоящей лампадкой, горящей, а с потолка свисают загадочные предметы — детские башмачки, пара подков, мешочки, из которых торчат женские волосы, яркие полоски ткани, связочка утиных лап…

— В хвост, на свободные места! — подтолкнул сзади Кацуба. — Если что, лупани по ним длинными, я перехвачу руль — ничего больше не остается…

Выстрелы!

Мазур едва не выхватил из сумки автомат. Оглянувшись, не стал спешить — оказывается, это сержант палил, он стоял, небрежно держа «кольт» дулом вверх, а «блейзер» осел на обе простреленные передние покрышки. Базарчик, похоже, ничуть не взволнован этой сценой — хорошенькие же методы убеждения строптивых — зато усатый и его спутники из кожи вон вылезти готовы, но в драку не лезут, не такие уж дураки…

Шофер звонко захлопнул дребезжащую дверцу, сел за руль, с невероятным лязгом врубил передачу, и автобус тронулся, звеня всеми сочленениями, однако, выбравшись на автостраду, припустил довольно резво. Лара откинулась на продранную спинку, закрыла глаза, бледная как смерть. «Ну и ладно, — цинично подумал Мазур, — не помрешь, в конце-то концов…»

— Что это там за украшения? — поинтересовался он.

— Амулеты, — сказал Кацуба. — Обожает их здешний народ, спасу нет. Амулеты в комплекте с Мадонной, конечно, диковато выглядят, ну да таковы уж тут нравы. В Аргентине однажды статуэтку Девы Марии особым правительственным указом занесли в список генералов армии — с генеральским окладом, с внесением в поименный список офицеров действительной службы… Серьезно. И было это не сто лет назад, а сорок… — Оглянулся. — Как, тишина?

— Тишина, — сказал Мазур. — Куда ж они денутся, если им обе покрышки продырявили. Знать бы только, что нет у них в машине телефончика, что не звякнут своим… Ты на дорогу-то поглядывай.

— А то я не догадался, — проворчал Кацуба.

Автобус бодро пер посередине шоссе — присмотревшись к манере водителя управлять своей развалиной, Мазур проникся глубоким убеждением, что без икон и амулетов здесь и в самом деле не обойтись, жизненно необходимые вещи… Легковушки — вне зависимости от марки и стоимости — водила отчаянными гудками сгонял в крайний правый ряд, попадавшиеся навстречу траки и такие же автобусы более-менее уважал, но все равно считал своим долгом разъехаться с ними в миллиметре — впрочем, они действовали примерно по такой же методике, делая путешествие исполненным незабываемых мгновений.

Народ, однако, не обращал внимания на лихость драйвера, воспринимая ее как должное. Болтали, курили, небрежно стряхивая пепел в окна так, что его частенько швыряло в физиономию сидящим сзади, толстенная чолита, что-то успокаивающе пробурчав, поставила Кацубе на колени завязанную сверху корзину с торчащей оттуда гусиной шеей, жестами пояснив, что у нее колени и так завалены поклажей, а у него свободны, не барин, может и подмогнуть. Гусь вертел башкой, но никого пока что щипать не порывался. На передних сиденьях беззаботно чистили апельсины, отправляя кожуру за окно, в середине разливали из огромной оплетенной бутыли темно-багровое вино, безбожно обливая при этом колени державших стаканы, что тех не особенно и заботило. Стаканы путешествовали из рук в руки все ближе к задним сиденьям, наконец достигли и Мазура. Перекинувшись парой слов с хозяином бутыли, Кацуба пояснил:

— Со свадьбы едут, теперь, как водится, неделю не просохнут, совершенно по-русски…

— Употребите? — Мазур протянул полнехонький стакан Ларе.

Она брезгливо поморщилась:

— Инфекция на инфекции, надо полагать… — вслед за тем забрала у него стакан и осушила досуха.

Сколько они ни оглядывались, «блейзер» или иная внушавшая бы подозрение машина так и не возникла сзади. Откуда-то снизу, из-под сидений, появилась вторая бутыль, атмосфера становилась все более непринужденной, стаканы по третьему кругу обошли весь автобус. В третий раз Мазур с Кацубой решили отвертеться, но Лара отобрала у них полнехонькие стаканы и хлобыстнула до донышка — вслед за тем поступила так же и с Франсуа. Мазур ей не мешал, решив: лучше иметь дело с вдрызг пьяной девчонкой, которую при необходимости можно взять под мышку или взвалить на плечо, чем терпеть нескончаемое трезвое хныканье…

— А не достаточно ли ей? — с любопытством спросила Ольга, слегка раскрасневшаяся после полутора стаканов. — Молодое вино, да будет вам известно, коварное…

— Я знаю, — кивнул Мазур. — Ничего, облегчит транспортировку…

— Я и не пьяна вовсе, — выговорила Лара довольно трезво. — Как компот…

— Привстаньте-ка, радость моя, — посоветовал ей Мазур.

— Сейчас…

Она бравенько встала — и тут же завалилась вправо, к стенке, приникла в уголке да так там и осталась, посапывая, закрыв глаза.

— Вот и жить стало спокойнее… — сказал Мазур. — Хорошо едем, господа, бывало хуже…

— Да уж, — с чувством сказал немного оттаявший Кацуба. — Баян бы сюда, я бы им изобразил…

Вслед за стаканами от ряда к ряду уже путешествовала гитара, на которой каждый изощрялся в меру своих способностей — даже толстенная соседка Кацубы, колотя по струнам пальцами-сардельками, выдала нечто рифмованное, пытаясь изобразить басистым голосом томную печаль. Франсуа косился на все происходящее чуточку брезгливо, эстет доморощенный, и Мазур исключительно в пику ему перехватил гитару у толстухи: в кои-то веки чувствуешь себя так просто и непринужденно, словно и не на задании вовсе:

Судя по несколько натянутой улыбочке Франсуа, он, не будучи дураком, прекрасно понял не столь уж тонкий намек. Чтобы не осталось никаких недомолвок, Мазур переключился исключительно на него, выплескивая все раздражение навязанным соседом:

Франсуа смотрел на него исподлобья, усмехаясь одними губами. Мазур старался, насколько позволяла расстроенная гитара:

— Неплохо, — сказал Франсуа, беззвучно похлопав в ладоши. — Экспрессивно, а главное, исполнено глубочайшего смысла. Вы просто талант, полковник…

— А я играть не умею совершенно, — сказала Ольга. — До революции, дедушка рассказывал, гитара считалась вульгарным инструментом приказчиков и разных там лакеев, мне ее и в руки взять не позволяли. Зато на рояле выучили, хотя я его и ненавидела всеми фибрами души…

Автобус останавливался возле деревушек, как две капли воды похожих на Якораите, иногда подбирал кого-то, иногда высаживал — один раз прямо в чистом поле остановились, когда энергично заорала толстуха с гусем. Вокруг не было видно ничего напоминавшего населенный пункт, но она, не теряясь, подхватила свои узлы, корзину с гусем, и направилась к далеким холмам. Видимо, за ними и скрывалась ее деревушка. Порой автобус сворачивал с бетонки, углублялся вправо или влево на пару километров по разбитому проселку, до жути напоминавшему сибирскую глубинку, — там, в деревнях, отличавшихся от Якораите разве что полным отсутствием базара, кого-то снова высаживали или подбирали. В конце концов, шумно прощаясь с попутчиками, вывалилась наружу ехавшая со свадьбы компания — отчего число пассажиров сразу уменьшилось этак на две трети. Часа два они так кружили, то выбираясь на Трассу, то съезжая с нее. Лара безмятежно дрыхла, веселье давно поутихло, хотя бутыль компания благородно оставила тем, кто ехал дальше.

Понемногу пейзаж за окнами стал меняться: вместо диких ландшафтов появились обширные поля банановых кустов, кукурузы и сахарного тростника, геометрически четко распланированные, разделенные узкими дорогами, на которых виднелись рабочие и яркие, маленькие грузовички. Их сменили еще более обширные равнины с тенистыми лужайками. Мазуру они сначала показались господскими парками, но он очень быстро рассмотрел коров. Кацуба тут же подтвердил:

— Коровьи выгоны. А вон там — коровники…

«Ничего себе», — подумал Мазур, глядя на сооружения из стекла и бетона. Российскому человеку воспринять это как коровники было с непривычки тяжеловато: чистота идеальная, стены чистые, нигде не видно ни бугристых коровьих лепешек, ни ржавых железяк, ни полусгнивших досок… Английский парк.

— Шофер говорит, мы давненько уже едем по Куэстра-дель-Камири, — сказал Кацуба.

— Так сколько ж это мы едем? Вернее, насколько поместье тянется?

— Далеконько тянется, — кивнул Кацуба. — Ты, по-моему, плохо представлял, что такое настоящие плантации вообще и хозяйство доньи Степаниды в частности. Хуторок какой-нибудь вставал в воображении, а?

— Подумаешь, — небрежно обронила Ольга, глядя в окно без малейшего интереса. — У отца есть парочка плантаций и побольше…

Она это произнесла без малейшего наигрыша, даже равнодушно. До Мазура впервые стало доходить, в какой семье она выросла, что у нее за спиной. Только теперь понимаешь смысл терминов «богатая невеста» и «девушка из общества» — и почему-то от этого на душе еще смутнее, печальнее…

Пройдя к водителю, Кацуба о чем-то принялся с ним оживленно толковать, оба жестикулировали, при этом шофер порой бросал руль на полной скорости, ничего страшного, слава богу, не происходило, но смотреть было жутковато.

— Пора, чудо-богатыри и прекрасные дамы, — сказал подполковник, вернувшись к ним. — Скоро и хозяйский дом покажется, сберегла нас Мадонна… — кивнул он на иконку. — Честное слово, когда-нибудь уйду в монастырь, я здесь уже присмотрел один, маленький такой, в глуши, Сан-Бартоло… Столько раз выворачиваешься из разных поганых хитросплетений, что начинаешь всерьез подозревать: без вышнего промысла не обошлось…

— А почему — подозревать? — всерьез удивилась Ольга.

— Атеисты мы, сеньорита, Фомы неверующие, хотя, когда особенно сильно прижмет, в душе что-то такое и ворохнется… Кто-нибудь, разбудите нашу принцессу.

Лару принялись трясти и тормошить, но привести в ясное сознание никак не могли — не открывая глаз, она бормотала что-то насчет того, что ей, как обычно, необходим гидромассаж, апельсиновый сок и тостик с икрой, а вот машина сегодня вряд ли понадобится. Судя по тону, она обращалась к воображаемой горничной — но в себя никак не приходила.

— Придется тащить так… — в конце концов отступился и Франсуа.

После короткой перепалки между шофером и Кацубой — исход дела решился после вручения радужной бумажки — автобус покатил по широченной аллее, обсаженной эвкалиптами. Аллея упиралась в высокие решетчатые ворота, по обе стороны которых тянулась бесконечная стена. Из-за затейливых чугунных завитушек уже подозрительно таращился чисто одетый субъект с оттопыренной полой белого пиджака.

Они выгрузили свой багаж — бесчувственную Лару и сумку с автоматами. Из окон махали и дружелюбно орали бесхитростные попутчики, ничуть не подавленные роскошью асиенды. Шофер как раз был подавлен, он побыстрее развернулся и припустил прочь, громыхая, лязгая и брякая.

Субъект в белом взирал настороженно, недоверчиво. Его, конечно, можно понять: компания, представшая перед воротами, выглядела, мягко говоря, экстравагантно: бесчувственная девица на руках, торчавшие из-под рубашек кобуры, непрезентабельная одежда.

Выдвинувшись вперед, Кацуба закатил длинную тираду, в которой Мазур разобрал: «сеньора Сальтильо», «коммодор Савельев». Цербера словно подменили: расплывшись в улыбке, распахнул высокую калитку, что-то тараторя, поклонился несколько раз и ловко выдернул из кармана телефон. Протараторил в трубку с невероятной быстротой длиннейшую фразу — на сей раз Мазур, как ни вслушивался, не смог разобрать ни знакомых слов, ни собственной фамилии — и почтительно сообщил что-то Кацубе.

— Хозяйка сию минуту имеет пожаловать к долгожданным гостям, — перевел Кацуба для Мазура.

Мазур откровенно оглядывался. Слева, неподалеку, стоял трехэтажный кирпичный домик, а впереди, над стеной высоких деревьев, вздымались темно-красные черепичные крыши, явно принадлежавшие гораздо более монументальным строениям.

Справа застучали копыта. Из аллеи выскочила всадница, коротким галопом промчалась под величественными эвкалиптами и спрыгнула рядом с отступившим на шаг от горячей лошадки Мазуром. Незабываемая донья Эстебания собственной персоной, в черных бриджах и красном камзоле, ничуть не изменившаяся со времен их последней встречи, энергичная, красивая, как выражался когда-то Кацуба — способная и в горящий вигвам войти, и долларом ударить…

— Пресвятая Дева, Влад! В каком вы виде?!

Эстебания тут же обнялась с ним по-здешнему, похлопав по спине правой, потом левой ладонью, — он уже достаточно освоился в Санта-Кроче, чтобы сообразить: это означает неподдельно дружеские отношения, но не более того. Впрочем, его это как нельзя больше устраивало. Он старательно выполнил свою часть ритуала и искренне сказал:

— Я очень рад вас видеть…

— Господи, и Мигель тут! Добрый день, Мигель! — Кацуба не был удостоен дружеского объятия, правда. — Боже мой, что с девушкой? Она ранена?

Донья Эстебания сорвала с пояса серебряный свисток на цепочке и прошила воздух пронзительной трелью. Из домика поодаль мгновенно выскочили несколько человек и припустили к ним.

— Не совсем, — осторожно сказал Мазур. — Понимаете ли… Девушку пришлось напоить. Нервы у нее совершенно расходились. Бедная девушка попала в лапы к злодеям, ее с большим трудом удалось освободить, мы всю ночь не спали, машина сломалась…

— Понятно, — решительно сказала Эстебания, ничуть не удивляясь, отдала громкие распоряжения.

Подскочившая челядь подхватила Лару и бережно, как хрустальную вазу, понесла к главному зданию.

— Сеньор Франсуа, — сказал Мазур, стараясь быть светским, насколько это у него могло получиться. — Сеньорита Ольга Карреас…

— По-моему, мы с вами где-то… Вы не дочь ли сеньора суперинтенданте Карреаса?

— Именно, — сказала Ольга так, что все светские потуги Мазура показались жалкой пародией.

— Как же, как же… Прошу в дом!

Еще один, в белом пиджаке, подобострастный, вежливенько стал забирать у Мазура сумку. Мазур невольно предупредил:

— Осторожнее!

— Что у вас там? — поинтересовалась хозяйка.

— Автоматы, — признался Мазур.

— Ну-ка, ну-ка… — Донья Эстебания бесцеремонно похлопала его по бокам, безошибочно нащупав обе кобуры. — Влад, вы, право, неисправимы — бегаете с автоматами, как ребенок, оружием увешаны, освобождаете загадочных пленниц… Ох, эти мужчины! Прошу в дом, господа, сеньорита! Мы с коммодором немного приотстанем, нам есть что сказать друг другу после долгой разлуки… Влад, ну-ка выкладывайте, — заявила она, едва остальные отдалились шагов на десять, предводительствуемые услужливым лакеем. — Я мгновенно сопоставила: сегодня ночью Тилькара выгорела дотла, там, по рассказам, была жуткая канонада, и вот появляетесь вы в неописуемом виде, увешанные всякими там аркебузами, с загадочной освобожденной пленницей… Ваша работа?

— Наша, — сказал Мазур покаянно.

— Значит, вы прикончили Гараев?

— Только двух, — сказал он угрюмо. — Младший в данный момент охотится за нашими скальпами. Если мы причиним вам неудобства, готовы немедленно покинуть…

— Что-о?! По-вашему, я способна прогнать старых друзей? Особенно тех, что наконец-то прихлопнули этих мерзких ladrones[36]. Влад, я решительно на вас обижусь… Вам и без того был бы обеспечен самый добрый прием, ну а теперь, когда вы укокошили Рамона с Франсиско… Здешнее общество вам будет рукоплескать.

— Я просто боюсь, что для вас возможны неприятности…

Донья Эстебания горделиво выпрямилась:

— Влад, вы в Куэстра-дель-Камири! В том самом поместье, где дедушка Гараев был кучером… Ясно вам? Эти молодые cabrones[37] были бельмом на глазу у приличных людей, жаль, что вам не удалось разделаться и с Мануэлем… Вот только объясните мне, каким образом во всю эту историю оказалась замешанной милая сеньорита Ольга? Вот на нее это решительно не похоже, сеньор суперинтенданте славится жестким, предельно старомодным воспитанием детей и не признает никаких новомодных веяний. Я слышала, конечно, что она очень самостоятельная юная особа, даже поступила работать в какое-то министерство, отнюдь не секретаршей, но представить ее среди тех, кто расстрелял из пушки дом Гараев, — это все же чересчур… Или эмансипация в столице зашла настолько далеко?

— Я вам постараюсь потом объяснить, — промямлил Мазур. — Очень уж устал…

— Понятно, вы же, бедняги, где-то болтались всю ночь… Ну, расскажете потом. Сейчас вас разместят в гостевых апартаментах, примете ванну, отоспитесь… Я вас познакомлю с Эрнандо. — Она неожиданно, совершенно по-девичьи зарделась. — Как жаль, что вы не сказали заранее, что собираетесь сделать, я бы с вами отпустила Эрнандо, он будет так разочарован… Впрочем, на его долю остается еще Мануэль, так что не все потеряно. Кстати, а пушку вы что, бросили?

— Честно признаться, мы обошлись без пушки… — сказал Мазур.

— Да? Еще лучше, я вами восхищена. Помните, коммодор… Нет, давайте лучше забудем, все, что было в прошлом, следует забыть, Эрнандо как-никак — моя последняя и окончательная любовь… Я, конечно, хочу сказать, что забыть прошлое следует исключительно частично — то, что касается нас с вами… а все остальное можно вспоминать, и даже вслух. Эту страшную схватку на русском теплоходе, когда вы меня так героически спасли… Помню, как увидела вас на носилках, окровавленного, сердце едва не взорвалось от горя…

Мазур украдкой вздохнул. На носилках она его видеть не могла — его просто вели, поддерживая, двое погранцов — и уж тем более ни от чего ее не спасал, но с доньей Эстебанией не больно-то поспоришь, если вбила себе что-то в голову, убедив себя и других, что именно так все и было…

— Вы как нельзя более кстати, — трещала Эстебания. — У нас уже началось веселье, днем все отсыпаются, а с темнотой начнется опять. Нужно что-то срочно придумывать, нельзя же предъявить вас обществу в таком виде… С девушками проще, у меня осталась масса платьев той поры, когда я была в их возрасте, отличные платья, никакое не старье, просто я в них давненько уже не в состоянии влезть, между нами, Влад… Этот черный тоже с вами? Я имею в виду, он не какой-то местный кахо — тоже шпион, офицер, дипломат и прочее?

— Именно, — сказал Мазур.

— Это, конечно, меняет дело… Подыщем фраки ему и Мигелю. Что до вас, Влад… О! Придумала! Мой четвертый муж был как раз коммодором военного флота Санта-Кроче… я вам там, в России, рассказывала о моем четвертом муже?

— Кажется, вы на него направляли винчестер? — добросовестно попытался припомнить Мазур.

— Нет, вы все перепутали. Из винчестера — к тому же даже незаряженного — я целилась в третьего, а четвертый муж — отдельная история, он вовсе не заслуживал такого обращения… Словом, в шкафу висит его великолепный мундир из английской шерсти, мы его моментально приведем в надлежащий вид… Вы будете выглядеть настоящим флотским офицером.

— Простите, но я ведь служу не на здешнем флоте…

— Влад, я все прекрасно продумала, — непререкаемым тоном заявила донья Эстебания. — Просто-напросто слуги быстренько спорют с мундира все эмблемы нашего флота, останутся лишь пуговицы с якорями и шевроны коммодора на рукавах, так что выглядеть это будет вполне приемлемо… И не вздумайте перечить! Я о вас рассказывала часто, слишком многим, вы просто обязаны предстать перед теми, кто заочно вами восхищается, в облике настоящего морского офицера! И не спорьте!

— Я и не пытаюсь, — сказал Мазур, подчиняясь неизбежному. — Вот только все же немного беспокоюсь…

— Что эти заявятся следом за вами? — пренебрежительно процедила донья Эстебания. — Точнее, что они смогут как-то мне повредить? Какие глупости, Влад! Не сочтите за бахвальство, но эта асиенда за последние сто лет повидала визитеров, которые были не в пример опаснее: гражданская война, переворот Такаро, индейские кампании, восстание гаучо, события тридцатых и многое, многое другое… Будьте уверены, я умею защищаться. Необходимые распоряжения будут вскоре же отданы, а если и мои гости соберут своих людей — этому щенку Мануэлю проще будет повеситься самому…

И Мазур почувствовал, что он — а главное, девушки — в безопасности. Неловкость давно прошла, показалось даже, что он вернулся домой, хотя настоящего дома у него не было уже два года, после смерти той Ольги…

Признать по правде, Мазур не обнаружил какого-то особо искрометного, зажигательного веселья — на его плебейский взгляд, было не скучно и не весело, в плепорцию, как выражались лет двести назад. Хотя, быть может, столичные приемы большого света проходили настолько чопорно, что эта провинциальная вечеринка как раз и казалась буйным карнавалом… Чужому с маху разобраться трудно.

Человек пятьдесят обоего пола степенно перемещались на огромной лужайке, освещенной фонарями и гирляндами цветных лампочек, словно иллюстрируя собой неспешное броуновское движение. Под деревьями, в отдалении, жарко светился квадрат углей, над которым прислуга старательно вертела парочку упитанных тельцов, и любому, кто туда забредал, откраивали выбранный ломоть на серебряную тарелку. Выглядело крайне аппетитно, но Мазур туда не пошел — опасался, что не сможет светски управиться с огромным бифштексом, или на себя накапает, или, что похуже, на соседа. У других это получалось удивительно ловко, но Мазур примерно представлял, какая за этим стоит практика, и мнимой легкостью не обольщался.

Благо можно было подсесть к дюжине столов, расставленных в художественном беспорядке, моментально появлялся официант в белом смокинге и порхал вокруг. Выбрав стол, где не было ни единой живой души — чтобы не выставить себя на посмешище не столь уж утонченными манерами, — Мазур перехватил того-сего и почувствовал себя веселее. По крайней мере, он хотя бы знал, что начинать следует с крайних ножей и вилок.

Увы, одиночество продлилось недолго — к нему подсел нестарый благообразный сеньор, обрадованный случаю покалякать о военном флоте. Изрядно поддавший светский лев, как выяснилось, ни во флоте, ни в армии никогда не служил, но недостаток личного опыта возмещал платонической любовью, выражавшейся в собирании всевозможных коллекций. Держался он столь непринужденно, что Мазур поначалу даже заподозрил собеседника в голубеньких пассивных потугах, но довольно быстро уяснил, что это попросту предельно эксцентричный светский бездельник, должно быть, всех уже измучивший своим хобби и потому воспрянувший духом при появлении свежей жертвы. За каких-то четверть часа на Мазура низверглась целая Ниагара неизвестных доселе фактов, курьезов и подробнейших сведений о забытых ныне военных кораблях: от дрейковской «Золотой лани» и незадачливого фрегата «Ваза» до чилийского броненосца «Бланко Энкалада», более ста лет назад вошедшего в историю исключительно потому, что он оказался первым броненосцем, потопленным в Латинской Америке с помощью торпеды. Он даже подарил Мазуру настоящую пуговицу от военно-морского мундира Германской империи — с кайзеровской короной, лентой и якорем. Сначала это было интересно, но потом стало надоедать, поскольку все более хмелевший собеседник откровенно пытался объять необъятное. В самые сжатые сроки Мазур ускользнул, притворившись, будто кто-то его зовет, быстренько замешался в толпу и пробрался подальше.

Сначала он чувствовал себя немного неловко в черной тужурке с нашивками коммодора и якорями на рукавах, но потом убедился, что ни у кого этот наряд недоумения не вызывает. Если на него и таращились с любопытством, то исключительно из-за того, что донья Эстебания представила его этакой помесью Джеймса Бонда с Рэмбо и, разумеется, не умолчала о его роли в недавнем уничтожении Тилькары — изъясняясь недомолвками, конечно, но так, что все было ясно любому мало-мальски сообразительному слушателю. С большим подъемом встретили трудящиеся, как говорится. Братцы Гарай, выскочки и парвеню, ничьей любовью не пользовались — Мазур втихомолку подозревал, что дело тут не в высоком моральном облике и законопослушности окрестных помещиков, а в вульгарной спеси старых родов. Циничный Кацуба мельком заметил, что, очень может быть, кто-то из присутствующих как раз и займет место Гараев в некоем явственно припахивающем бизнесе — разумеется, ведя дела как раз с присущим истинному кабальеро деликатным изяществом, которого выскочки напрочь лишены…

По этой причине — активнейшем участии в наказании нуворишей — Мазура даже пообещал наградить орденом некий седовласый идальго, оказавшийся ни много ни мало приближенным претендента на бразильский престол дона Дуарте Браганца (как с изумлением узнал Мазур — по совместительству председателя Общества российско-португальской дружбы). Даже старательно записал имя и фамилию русского коммодора. Мазур, конечно, не стал говорить благожелательному старичку, что отправленная на эту фамилию в Россию награда никогда не найдет героя…

«Беда с этими иностранными регалиями, право», — подумал он, бочком-бочком отодвигаясь от сеньора, имевшего полное право награждать орденами давным-давно отмененной Бразильской империи. Из тех орденов, что у Мазура были, ровно пять пришлось закинуть подальше в ящик стола, поскольку их отменили новые правительства разных экзотических стран, куда его заносило…

Что хорошо, здесь без труда можно было затеряться в толпе, в крайнем случае попросту бродя с мизантропическим видом на периферии вечеринки. К некоторому удивлению он обнаружил, что проспавшаяся Лара, трудами хозяйки наряженная в черное вечернее платье, чувствует себя здесь как рыба в воде — немного оттаяв, на хорошем английском болтает с новыми знакомыми и при этом ухитряется ничуть не выглядеть инородным телом: полнейшее впечатление, что для нее подобные приемы ничего нового и не представляют. Попозже, правда, она немного перебрала и стала откровенно вешаться на шею какому-то молодому мачо с квадратной челюстью, но и здесь, по сравнению с парочкой столь же молодых гостей, она не выглядела белой вороной. В конце концов она со своим кавалером, стараясь перемещаться понезаметнее, ускользнула в сторону старого особняка (их тут было два, столетней постройки и более современный). Тенью следовавший за ней Франсуа поневоле отстал, оглянувшись на Мазура, сплюнул:

— Девочка в своем репертуаре…

— Слушай, кто она все-таки такая? — тихонько спросил Мазур.

— Наказанье божье, если откровенно. Ты еще не понял?

— Это-то я понял… Ничего мудреного.

Франсуа с простецкой улыбкой развел руками.

Ясно было, что просить у него более конкретных сведений — бесполезно. Крайне неприятный тип, но профессионал, этого у него не отнять…

— А ты-то отчего бродишь, как печальная тень отца Гамлета? При наличии такой подруги? — Франсуа посмотрел в ту сторону. — Я бы на твоем месте…

— Прекрасная погода сегодня, не правда ли? — сухо спросил Мазур и отошел к столу с напитками.

Он и оттуда прекрасно видел Ольгу — в вишневом бархатном платье, с обнаженными плечами и руками, золотистым пламенем волос. Чуть ли не с самого начала вечеринки Мазур держался от нее подальше, а ее, что обидно, это словно бы и не особенно задевало, сначала еще искала его глазами, все реже и реже, а потом окончательно, как писали в старинных романах, окунулась в омут светских удовольствий.

Причина отчуждения — возникшего целиком по его инициативе — была банальнейшая. Мазур все явственнее и острее ощущал себя Золушкой, по-местному — Сандреллиной. Никто не смотрел на него свысока, с ним, сразу видно, держались, как с равным — как же, дипломат, полковник, выполняющий некую загадочную миссию, добрый знакомый хозяйки, — но сам-то Мазур чувствовал себя лакеем, напялившим господскую одежку и пробравшимся на бал в дом, где его никто не знает, а значит, не сможет и разоблачить.

Он был не отсюда. Чужой. А вот Ольга — своя. Это можно определить моментально, даже если бы не знал ее прежде, а впервые увидел только что. Она была здесь так же на месте, как бриллиант в маршальской звезде. Дело даже не в спокойной, светской непринужденности, с какой она двигалась, беседовала, знакомилась. Каждый жест, посадка головы, привычное движение пальцев, подбирающих подол платья, бокал шампанского, взятый у лакея так, словно не существовало ни лакея, ни подноса, а бокал сам прыгнул в руку, небрежно приподнятая бровь, улыбка и кивок, когда приглашали на танец, рука на плече партнера, кокетливая гримаска после непонятного Мазуру комплимента и многое, многое другое — все это делало ее чужой, незнакомой, прежде Мазуру с этой стороны решительно неизвестной. Дочь загадочного суперинтенданте, наследница поместий — теперь-то понимаешь, как они выглядят, — богатейшая невеста, оказавшаяся среди своих. И рядом, изволите ли видеть, засекреченный каперанг, бедный, как церковная мышь, хотя и потомок дворян, блестящих морских офицеров империи, но бесповоротно растерявший то, что они здесь сохранили… М-да. Вот теперь понятно, как они выглядели не в скороспелом дешевом фильме, а в реальности — юные барышни из хороших семей (в том числе и Мазурова прабабушка), легко выпархивавшие из карет на брусчатку Петербурга, выезжавшие, дававшие согласие на мазурку, принятые в свете, без тени неловкости и неуклюжести общавшиеся с генерал-адъютантами, камергерами, тайными советниками, великими князьями и Его величеством… Именно так они и выглядели.

Он осушил бокал чересчур уж по-русски — хорошо еще, никто не смотрел. Музыканты на помосте старались, говоря местным языком, во всю хуановскую — три скрипки, четыре гитары, страстно рыдающий корнет, восемь необычайно колоритных парней в ярко расшитых куртках, галстуках в красную полоску, широкополых шляпах. Добрая половина песен, даже не знающему языка понятно, самого что ни на есть душещипательного содержания — томная печаль, вселенская скорбь: на смертном одре должен тебе открыть, сын мой, что ты не сын мой, а дочь моя…

Сейчас, правда, они играли нечто веселое, и двойная цепочка танцующих двигалась навстречу друг другу, приплясывая, хлопая в ладоши, цепочки порой переплетались в сложных фигурах, кавалеры, припадая на одно колено, вертелись волчком в этой позе, не сводя глаз с круживших вокруг дам, потом цепочки превращались в круги, снова вытягивались — и Ольга эти замысловатые фигуры исполняла без малейшей ошибки, прекрасная, разрумянившаяся, золотистые волосы стелились облаком, глаза сияли, представить ее вне действа было уже невозможно, как невозможно вырезать ножницами фигурку из знаменитой картины, все, что меж ними до этой поры происходило, стало понемногу представляться Мазуру сном. Нечего ему здесь было делать, если откровенно, лучше всего будет тихонечко вернуться в свою роскошную комнату, подавляющую размерами и обстановкой, и, не мудрствуя лукаво, прикончить бутылочку, благо замаскированный резной панелью холодильник-бар предоставляет для этого поразительные возможности…

— Влад, вы что, скучаете?

Он обернулся. Донья Эстебания опиралась на руку своего Эрнандо, взиравшего на Мазура вполне благожелательно, — лет на пятнадцать моложе и невесты, и Мазура, восходящая футбольная звезда, как выяснилось, мотогонщик и пилот-любитель, вроде бы даже и удачливый бизнесмен, чересчур уверенный в себе и довольный собой, чтобы испытывать к кому-то хоть подобие зависти и неприязни. Ну и дай им бог, она в принципе неплохая баба, а если этот мачо сделает что-то не то, навыки Эстебании в крутом обращении с разонравившимися мужьями общеизвестны, тут вам и пальба навскидку от крутого бедра, и прочие схожие прелести…

— Ну что вы, — сказал он торопливо. — Остановился вот выпить…

Пожалуй что, она все же перехватила его тоскливый взгляд, не отрывавшийся от Ольги, кружившей в объятиях усатого фрачника, на ревнивый взгляд Мазура, чересчур вольных.

— Это наша история, — пояснила хозяйка. — Вот этот танец, токамо. Однажды, лет сто тридцать назад, светские люди вдруг с великим неудовольствием обнаружили, что прислуга и прочий народ низких сословий, оказывается, танцует те же самые танцы, что и сеньоры — или, по крайней мере, их подобия. Некий асиендадо, ведущий род чуть ли не от Альмагро, ужасно этим оскорбился, выписал из Европы какого-то знаменитого балетмейстера, щедро ему заплатил и велел выдумать новый танец: такой, чтобы его и танцевать было интересно, и чтобы он нисколько не походил на все прежние. Композитор постарался на совесть, танец вошел в моду — правда, через несколько лет он опять-таки был подхвачен низшими слоями, но времена изменились, никого это уже особенно не заботило, а там грянули индейские войны, все немножко перемешалось, в аристократию влилось сразу много народа… Токамо, конечно, для неумелого — крепкий орешек. Но, позвольте, за это время исполнялась куча более простых — а я ни разу не видела, чтобы вы с ней танцевали… Влад, вы меня разочаровываете. Я помню, на теплоходе вы неплохо со мной танцевали незатейливое танго… — Она повернулась к жениху. — Если бы ты видел финал — корабль пылает, бегают автоматчики, переполох, все с ума сходят от страха, пальба, вопли, одним словом, в точности наши первые свободные выборы после вынужденного отъезда дона Астольфо. И посреди этого апокалипсиса коммодор храбро полосует кого-то из пулемета…

Мазур мысленно вздохнул: не было у него на «Достоевском» пулемета, и не было там никакого пожара, но нашу донью не переделаешь…

Она бросила что-то по-испански, и Эрнандо послушно ушел к ближайшей кучке беседующих.

— Влад, вы что, с ней поссорились? — серьезно спросила донья Эстебания. — Будьте уверены, я мгновенно разобралась, какие у вас отношения, думаете, вам апартаменты случайно отвели напротив ее комнаты? Неужели поссорились?

— Да что вы, — сказал Мазур. — Просто… Я себя здесь чувствую немножко не на месте…

— Какой вздор! Вы мой старинный друг…

— Все равно. Мне, знаете ли, практически не приходилось бывать на таких… приемах, — честно признался Мазур. — Вот и не хочу ей мешать, по-моему, ей весело и без моей персоны.

Донья Эстебания покрутила головой с видом полнейшего неодобрения и вдруг цепко взяла за рукав с таким видом, словно собиралась немедленно куда-то поволочь:

— Влад, а почему бы вам на ней не жениться?

— Мне?

— Пресвятая Дева Сантакрочийская, ну не Эрнандо же! Отчего вы так изумились? Я вижу, как вы на нее смотрите. Видела, как она смотрит на вас. Вы уже не беззаботный юноша, а Ольга — не романтичная девчонка, только что выпорхнувшая из монастырской школы. Простите за вульгарность, но вы наверняка успели изучить друг друга во всех необходимых смыслах… Так в чем же дело? Надеюсь, у вас в России нет печально ждущей супруги с выводком ребятни? Вот видите. Она — прекрасная партия.

— Вот только я голодранец.

— Ну, не прибедняйтесь. То, что у вас нет состояния или недвижимости, еще ничего не значит. В конце концов, вы — полковник военного флота, следовательно, занимаете определенное положение в обществе, вас никак нельзя посчитать юным жиголо или нищим студентом…

Бесполезно ей что-либо объяснять. Дело даже не в том, что полузабытая, заросшая паутиной питерская квартирка Мазура раза в три поменьше, чем кирпичная сторожка у ворот асиенды. Есть еще масса нюансов, которые иностранка понять не в состоянии. Для нее-то каперанг военного флота — фигура с весом, и не объяснишь, что есть страны, где все с точностью до наоборот. Ничего не объяснишь. У них были свои инфляции-девальвации, кризисы-провалы — но вот здесь с Егоркой Гайдаром за нечто, подобное раскулачиванию всей страны (сиречь превращение вкладов в пыль), поступили бы решительно. Есть все-таки свои прелести жизни в этой стране, где существует стойкая и давняя традиция — при нужде министрами, генералами, а то и президентом без особого почтения украшают фонарные столбы главной авениды столицы. Им не понять нас, потому что нормальный человек, узнав о нашей жизни подробнее, непременно решит, что его разыгрывают… Здесь есть вещи, за которые министров и президентов прямо-таки автоматически вешают, а вот нам до столь райских денечков вряд ли дожить…

— Наконец, я иностранец… — промямлил он.

— Тем более — глупости. Я знаю одного испанского капитана, он вышел в отставку у себя на родине, принял наше гражданство и давно уже получил военный фрегат… Хорошие специалисты везде пригодятся. Что тут думать? Хотите, я с ней поговорю? Я на своем веку с полдюжины нерешительных парочек поженила, клянусь Мадонной…

— Нет, не нужно, — сказал Мазур в некотором расстройстве чувств. — Я сам… я… В общем, я подумаю и как-нибудь справлюсь сам…

— Ну, смотрите. Ловлю на слове, и попробуйте только потом пойти на попятный… — Донья Эстебания погрозила ему пальцем и направилась к своему очередному избраннику.

Мазур остался у стола, благо запасов спиртного хватало. Он все сильнее чувствовал себя Золушкой — стрелка уже почти доплелась до роковой цифры, скоро начнут бить часы, и пышное платье обернется мешковиной, карета — тыквой, шмыгнет в темный угол вновь ставший крысой кучер, и никакая фея на помощь не придет…

— А где труп?

Он обернулся. Ольга рассматривала его с наигранным ужасом:

— Нет, на первый взгляд жив и даже пытается пить спиртное…

— А почему это мне следует быть мертвым? — спросил Мазур, изо всех сил стараясь не ляпнуть какую-нибудь грубость, Ольга-то ни в чем не виновата…

— Подошла донья Эстебания, — безмятежно сказала Ольга, — и с ходу заявила, что я, по ее мнению, веду себя, как бесчувственная кукла — пляшу с посторонними, кокетничаю… в то время как человек, который давно и безнадежно от меня без ума, впал в самую черную меланхолию, вот-вот застрелится прямо на публике, и я, бессердечная, буду во всем виновата… Примерно так. — Она подошла ближе и пытливо заглянула в глаза: — Влад, я, правда, не могла и подумать… Я решила, ты здесь опять решаешь какие-то дипломатическо-шпионские дела, и добросовестно пыталась не навязываться… Правда. Ты на меня сердишься?

Не мог Мазур на нее сердиться — на себя следовало сердиться в первую очередь, на свою нескладную жизнь…

— Глупости, — сказал он решительно. — Наша энергичная хозяйка привыкла вмешиваться решительно во все, королевой себя чувствует… А уж думать и решать за других…

— Ну, вообще-то, она славная… старушка, — прищурясь, протянула Ольга. — Пойдем танцевать? После такой выволочки я от тебя и не отойду. Надо было сразу сказать, что ты сегодня не работаешь… Кто вас поймет, шпионов? Я тоже шпионка, промышленная, как ты помнишь, но это же совсем другое…

— Да какой из меня шпион? — в сердцах сказал Мазур.

— Действительно. Сколько тебя знаю, ни одного военного объекта не попытался сфотографировать, и зажигалка у тебя самая обыкновенная, без ножа или бомбы, даже скучно… Пошли?

И решительно ухватила его под руку. В опасной близости возник пошатывавшийся фанат военно-морской истории, и Мазур побыстрее ретировался, подхватив Ольгу, поближе к круглой эстраде. На сей раз музыка гораздо более походила на то самое незатейливое танго, восемь смуглых ребят оглашали окрестности нескончаемым гимном вселенской печали, рыдающей тоски. Казалось, от этой песни все вокруг должны были упасть на колени и зарыдать. У Мазура, человека непривычного, временами морозец пробегал по коже, но остальные держались не в пример спокойнее, правда, у танцевавшего рядом сеньора повисла на седых усах хрустальная слеза, но он выпил столько, что удивляться тут нечему…

Ольга, прижавшись и закинув руки ему на шею, неотрывно смотрела в лицо.

«Рехнусь, — подумал Мазур, каждой клеточкой ощущая под тончайшим бархатом гибкое, сильное тело. — Точно, рехнусь. Это неправильно, так нельзя, наше дело незамысловатое: пришел-прикончил-отступил, вынырнул-взорвал-уплыл, всю жизнь мы занимались только этим, и не гожусь я для таких декораций и таких сложностей, совершенно не мое, что ж теперь делать-то?»

— Como el candor de una rosa… — промурлыкала Ольга ему на ухо, покачиваясь в его объятиях с расслабленной покорностью. — Это «Малагуэна». Душещипательное признание отчаянно влюбленного юноши, он хотел бы вечно глядеть в глаза своей волшебнице, прекрасной, как невинная роза… — И тихонько фыркнула: — Милый, ты можешь мне объяснить разницу меж невинной и беспутной розой? Как ни стараюсь, не получается… Можешь?

— Нет, — сказал он, тяжело переводя дыхание.

— А ты попытайся. Пойдем, вдруг да тебе удастся объяснить мне разницу… — Ольга отстранилась, взяла его за руку и решительно повела к особняку. — Мне это, с позволения сказать, веселье уже успело наскучить, ничего особенного. Да вдобавок тот, с которым я танцевала токамо, стал распространяться на лошадиные темы — мол, у него есть три друга, которые прекрасно ездят верхом и будут только рады проехать вблизи нашего поместья…

— Ну и что?

— Ничего-то ты не знаешь… — Ольга на ходу чмокнула его возле уха. — Так сватаются в юго-восточных провинциях, понимаешь? Три всадника вплетают коням в гривы красные ленты, длинные такие, скачут к дому, где живет нареченная их друга, и во всю глотку орут: «Фуэго!» «Огонь!» Подразумевается, что у того, кто их послал, в сердце пылает неугасимый огонь. Все зависит от того, как отреагирует сама девушка, а в старые патриархальные времена ее отец: если появится с пучком соломы, значит, есть пища для огня, а вот если выйдет с ведром воды… Эй, не вздумай возвращаться! Он держался в рамках, как истый кабальеро…

— Я и не собирался…

— Ну вот, ты меня разочаровал. Так хотелось, чтобы из-за меня стрелялись благородные идальго… Как в старые добрые времена.

— В старые времена ты, я подозреваю, сидела бы дома, не мечтая ни об учебе в Англии, ни о министерстве…

— Тоже верно… Нет, подожди. — Ольга развернула его в другую сторону. — К тебе в комнату я не пойду. Мы как-никак находимся в доме с вековыми традициями. Незамужняя девушка не должна навещать комнату холостого идальго, в особенности офицера… Офицеры как-никак — главная опасность для благонравных девиц из хороших семей…

— А к тебе, значит, можно? — хмыкнул Мазур, до кончиков пальцев исполненный нетерпеливого биения крови.

— Ко мне — можно, — шепотом ответила Ольга, распахнув дверь и вталкивая его внутрь. — В конце концов, бравый идальго в спальне незамужней девицы, пусть и благородной, — это совсем другое, это освящено многовековой литературной традицией: романсеро, плутовские романы, классические трагедии…

— Комедии…

— Ну никакой в тебе романтики, один голый практицизм… — Она гибко увернулась, мимоходом зажгла лампу под розовым абажуром на столике у постели. Вытянулась на темно-синем покрывале, одним движением сбросила туфельки и блаженно прикрыла глаза. — Ни диких зарослей, ни пыльных улиц, благодать… Иди сюда, полежим тихонечко…

Мазур прилег рядом на необозримой постели, осторожно просунул руку Ольге под шею. Она не шевелилась, словно спала. Комната ничуть не уступала апартаментам Мазура и подавляла точно так же: высоченные потолки с лепниной, какие он видел только в генштабе, тяжеленная мебель из темного, несомненно, дорогого дерева — постель как танкодром, шкафы как бастионы, вычурные стулья, круглые столики на витых ножках, дубовые панели стен, монструозное величие люстры и бра, огромная картина, изображающая море при слабом волнении: три балла по шкале Бофорта, не больше, наметанным глазом определил Мазур, взглянув на паруса шхуны в правом углу. Поспорить можно, комнату обставляли лет сто назад — и с тех пор мало что в ней меняли…

— Апартаменты… — пробормотал он.

— А что? — Ольга приоткрыла глаза. — Комната как комната… Не беспокойся, никто не войдет, прислуга вышколенная, сразу видно… — ощупью нашла его руку и положила туда, где под тонким бархатом постукивало сердце. — Послушай, ты в самом деле собрался делать мне предложение? Эстебания что-то такое с загадочным видом изрекала…

Мазур застыл от жуткой неловкости, он совершенно не видел выхода. Пожил на этом чертовом свете достаточно, чтобы понимать: коли уж говоришь женщине, что любишь ее, будь готов после этого заводить разговор об общем будущем, иначе не мужик ты, а последняя дешевка. Но какое у них может быть будущее — у нищего каперанга и наследницы поместий? Вот тут как раз и подвело сходство стой, показалось, эту тоже можно как ни в чем не бывало привести в заброшенную двухкомнатную квартирку, единственное достоинство которой в том, что расположена в доме, мимо коего не единожды проходил Пушкин… Что ей, по большому счету, и Пушкин, и Питер?

— Вот и правильно, что молчишь, — сказала Ольга, поудобнее примащиваясь под его руку. — Мне уже столько раз делали предложение, что эта процедура ничего, кроме тоски, не вызывает. Эчеверриа даже напялил парадный мундир со шпагой, который носят раз в три года, на большом президентском смотру…

— Ты с ним спала?

— А вот не скажу. Помучайся. Ну ладно, ладно, не спала, честное слово, мы были такие юные и благовоспитанные… Новоиспеченный лейтенант и юная особа с дипломом школы святой Терезы…

Мазур хорошо помнил, она говорила, что капитан делал предложение дважды, но допрашивать не стал, смешно, в конце концов, да и права никакого нет…

— И насчет остальных не надо допрашивать, ладно? Сам понимаешь, что были, не могла же я спрыгнуть со старинной гравюры, а? Невинной розой… — Ольга фыркнула ему в ухо. — В чем-то я довольно беспутная роза, милый… Но с тобой, ты поверь, мне удивительно хорошо. У тебя с ней все было отлично?

— Ага, — с трудом выдавил Мазур.

— Вот и гадай тут. Должна признаться, особа я довольно своенравная и независимая… Она на меня в этом походила?

— Нет. Была гораздо мягче.

— Ну, тогда я ничего не понимаю. Ты слышал, что близнецы во многом схожи так, что просто удивительно? Даже если живут с раннего детства в разных концах страны, женятся на схожих по внешности и характеру женщинах, собакам дают одни и те же клички, машины покупают одной марки… Мы с ней в какой-то мере близнецы, верно? Однако характеры совершенно разные, сдается мне. И все равно, странно, что моя испанская доля крови что-то на сей раз не проявляет себя. Как ни прискорбно выговорить, но впервые почувствовала, что меня укротили, и пришел хозяин…

— Это плохо?

— Это непривычно, — призналась Ольга. — Пытаюсь по-прежнему взять поводья, как встарь, — и не получается. Можешь гордиться, Влад, ты меня укротил… только, я тебя очень прошу, не пытайся этим пользоваться, ладно? Если ты что-то, пусть по нечаянности, сломаешь, я опять пантерой обернусь, и это же насовсем… Ты почему молчишь?

— Да потому… Не знаю, что сказать. Я двадцать лет убиваю людей, понимаешь? Я привык шлепать по горло в болоте и жрать змей, я всегда заранее знал: когда меня пошлют, там, куда послали, никто не будет меня любить, никто не будет со мной дружить. И не надо, я не за этим иду, так что плакать не стану… Но я не думал, что когда-нибудь буду беззаботно торчать во фраке, спокойно гулять с девушкой по чужому городу, что в промежутках буду жить, как все нормальные люди. Я и не хотел тебя укрощать, я просто попал в пьесу, которая не для меня написана, она для кого-то более мирного, белого, пушистого… ладно, не обязательно мирного, но уж никак не для меня… А ты говоришь — воспользоваться… С собой-то не знаешь, что делать, где уж тут с тобой властным хозяином быть… И я просто не понимаю, какое тут может быть будущее…

Он выпалил все это и зажмурился от жгучего стыда — хорош мачо…

Тут же сработал мощный рефлекс, внутренний тормоз, но, в темпе прокрутив только что прозвучавшие слова, он не нашел, в чем себя можно упрекнуть: никаких тайн не выдал, ни в чем не раскрылся, даже круглая дура на ее месте, и та давно поняла бы, что «коммодор Савельев» отнюдь не паркетный шаркун, а опытный убивец, да и дружки у него соответствующие. Так что ничего страшного не произошло, вот разве что расслабился до полной непозволительности, но делу, игре это ни в чем не помешает…

— Ты просто чудо, — сказала Ольга. — По-моему, я тебя люблю как раз за неповторимость ситуации: всегда мечтала, как любая женщина, чтобы у ее ног оказался такой, такой мужчина… И чтобы он при этом, будучи настоящим мужчиной и твоим хозяином, все же оставался у твоих ног… Чушь несу, а?

— Нет.

— Если ты меня понимаешь, совсем прекрасно. Пресвятая Дева, неужели сбываются мечты? Супермен, душа у тебя то ли израненная, то ли просто-напросто совершенно непривычная к нормальному течению жизни. Впрочем, и я — не подарок, так, кажется, у вас говорится? Надо же, от каких пустяков зависят любовь и откровенность — просто выпить однажды больше положенного, досыта наслушаться «Малагуэны»… Что?

— Я не хочу, чтобы ты шла с нами до Чукумано. Там может быть по-настоящему опасно.

— Ну вот, а кто только что обещал не проявлять хозяйских замашек? Милый, есть вещи, которых я даже от тебя слушать не стану, уж прости. Ты обязан, я обязана… Хватит. Сейчас ты с меня снимешь это дурацкое платье, и я тебя буду любить, как самая беспутная роза. Должны же мы, наконец, понять, в чем разница между невинной и беспутной розой? Нет, медленнее, милый…

Поздним утром Мазур осторожненько ретировался из покоев спящей Ольги — чтобы соблюдать видимость светских приличий и не компрометировать. Как частенько бывает, жизнь с утра казалась особенно унылой и безнадежной, но долго рассуждать об этом не пришлось — едва он взялся за ручку своей двери, начищенного медного кошмара, напоминавшего то ли секстан, то ли старинный маршальский жезл, из-за угла, с верхней площадки лестницы, бесшумно выдвинулся человек в неизбежном белом костюме. Руки он держал за спиной, и весьма предусмотрительно — от неожиданности Мазур едва не провел защитный прием.

— Сеньор коммодор? Вы позволите отнять у вас немного времени?

— Бога ради, — сказал Мазур. Он здорово не выспался и мечтал о кофе или парочке часов сна, но, с другой стороны, простой лакей ни за что не стал бы навязываться, вообще открывать рот, они скользили тенями и в полном соответствии с версальскими нравами никогда не заговаривали первыми…

— Меня зовут Хименес, сеньор. Имею честь заведовать охраной — не только этой асиенды, всего, принадлежащего сеньоре…

— Очень приятно, — вяло сказал Мазур.

— Мне крайне неловко беспокоить сеньора коммодора, но не могли бы мы пройти в канцелярию и поговорить? Я не осмелился бы беспокоить сеньора коммодора по пустякам…

— Бога ради, — повторил Мазур, от усталости не стараясь каждый раз подыскивать новые реплики. — Пойдемте. Сдается мне, вы хороший начальник охраны, потому что я ни разу не видел в пределах досягаемости никого, напоминавшего по виду охранника…

— Сеньор так любезен…

Шагая с ним рядом, Мазур откровенно разглядывал нежданного спутника — за пятьдесят, плечи бывшего борца, мощный затылок в складках, обширная лысина, густые черные усы, что-то неуловимо знакомое в осанке и повадках…

— Что-нибудь случилось?

— К счастью, пока нет, сеньор…

— Служили в полиции?

— В общем, да, сеньор…

Секундная заминка и некая уклончивость фразы позволили Мазуру быстро сделать вывод. Нет, конечно, не полиция — вероятнее всего, при доне Астольфо трудился в ДСТ (эта аббревиатура ничего конкретного не означала, дон Астольфо попросту вспомнил Муссолини с его ОВРА — название тайной полиции само по себе должно быть загадочным, добавляя мучительной неопределенности). Очень возможно, по натуре не садист, махал плеточкой и подключал электроды к чувствительным местам исключительно оттого, что так велело начальство, за нерадивость в сих трудах журили, а за усердие полагались медали и лычки. Ну, а с приходом демократии такие вот шестерки-шестеренки как раз и оказались крайними, на них и выспались — это генералы, большей частью широкой общественности вовсе не известные ни по именам, ни в лицо, без малейших неприятностей соскочили с поезда и пересели в новые кресла. Это мы уже проходили, омбре Хименес, и не так давно…

Они вышли с парадного крыльца и направились к трехэтажному дому для прислуги — мало чем, впрочем, уступавшему иной дачке на Рублевском шоссе. Мазур сразу же заметил двух субъектов в штатском, занявших позиции по обе стороны от ворот, у стены, так, чтобы их не видно было снаружи. Оба были вооружены австрийскими «штейрами» с выдвинутыми прикладами, цивильные пиджаки крест-накрест опоясаны подсумками.

На площадке третьего этажа обнаружился пулемет на треноге — испанский «сетме-амели» с прищелкнутым коробом на двести патронов. Рядом выжидательно торчал еще один штатский. Мазур невольно остановился, подошел вплотную к окну и оценил грамотно выбранную позицию: отсюда можно надежно прикрыть подступы к воротам и долго не подпускать нападающих, а чтобы прорваться внутрь, не обойтись без гранатометов или легких пушек — по расчетам, впрочем, не дадут подойти близко…

— В противоположном конце здания — еще один пулемет, а? — спросил Мазур.

— Сразу видно профессионала, сеньор. Конечно, там второй. Сюрпризов для незваных гостей у нас хватает, увы, это не всегда снимает остроту проблемы… Можно предложить вам кофе?

— С полным удовольствием, — обрадовался Мазур, проходя в спартански обставленный кабинет.

— Я заранее распорядился приготовить… Прошу. — Хименес уселся напротив, терпеливо подождал, пока Мазур опустошит чашку, тут же налил ему вторую. — Сеньор коммодор, я оказался в щекотливейшем положении, можно сказать, я себя полностью предоставляю вашему благорасположению…

С минуту поломав голову над самым предпочтительным стилем разговора, Мазур выбрал тот, к какому его собеседник должен быть привычен с давних пор, — холодно посмотрел на усатого и сказал чеканно, почти грубо:

— Любезный Хименес, я как-никак не воспитанница школы святой Терезы. Через месяц будет двадцать семь лет, как надел погоны… Бросьте дипломатические обороты и говорите прямо: как, кто, почему и где. Ясно?

— Ясно, сеньор! — с некоторым облегчением воскликнул Хименес. — Еще раз простите, мне впервые приходится вести с гостем, старым знакомым хозяйки, такой разговор… Короче говоря, не стану читать вам лекцию о нашей системе безопасности, скажу лишь, что налажена она неплохо. Времена все еще сложные, и до полного покоя далеко… Поэтому чем только ни приходится заниматься…

— Короче, — сказал Мазур.

— У меня здесь хорошая аппаратура, позволяющая в том числе и прослушивать разговоры с мобильных телефонов гостей… боже упаси, не подумайте, что я рискнул бы подслушивать их в апартаментах, но вот о чем они говорят с внешним миром, я считаю необходимым знать. Бывали прецеденты, лишь укрепляющие меня в мысли, что поступаю правильно. Сегодня, примерно в семь часов сорок минут утра, один из гостей сделал довольно странный, по моему мнению, звонок, носивший скорее характер доклада. Звонивший сообщил, что «те, кто вас интересует», внезапно объявились в Куэстра-дель-Камири — правда, с ними еще некий чернокожий и некая блондинка. «Довольно недвусмысленно было заявлено всем присутствующим, что именно эти люди прошедшей ночью напали на Тилькару». Своего собеседника звонивший один раз назвал по имени — Пабло, — на что тот крайне раздраженно напомнил о прошлых наставлениях и необходимости соблюдать крайнюю осторожность. Сказал, что это очень интересно, что он примет нужные меры, и велел смотреть в оба. Я дал бы вам послушать запись, но уже знаю, что испанским вы не владеете… Это вас интересует, сеньор коммодор?

— Весьма, — медленно сказал Мазур. — Что еще?

— Все. Я вам сделал исчерпывающее изложение разговора…

— Ну а ваши соображения? Я их с удовольствием выслушаю.

— Извольте, коммодор… Во-первых, номер телефона, с которого говорили, моими людьми не идентифицирован — следовательно, телефон принадлежит кому-то приезжему, привезен с собой кем-то из гостей. Именно гостей — практически никого из гостей не сопровождала прислуга, а шоферы поселены здесь же, в этом доме, меж тем как пользователь телефона находился в старом особняке. Во-вторых, звонивший, судя по оборотам речи и манере изъясняться, — несомненно, образованный человек из общества. Кстати, точно такое же мнение у меня сложилось о неведомом Пабло. В-третьих, из сорока семи гостей одиннадцать — молодые люди, это нам не позволяет с маху определить звонившего, но дает неплохой материал для умозаключений. Молодой сеньор из общества, Пабло… Вы слышали что-нибудь о Пабло Эскамилья? Нет? Это один из трех основных предводителей «Капак Юпанки», происходит из очень хорошей семьи, получил отличное образование.

— А, слышал, — сказал Мазур. — Только не знал его фамилии…

— Отлично. Лично я отчаялся понять иных молодых людей из хорошего общества, коммодор, но факт остается фактом — меж герильеро, городских леваков и сочувствующих немало юнцов с голубой кровью. И посему я ничуть не удивляюсь, что один из таких оказался среди гостей, — не все высказывают свои убеждения вслух, далеко не все… Я не берусь утверждать, что этот Пабло и есть Пабло Эскамилья, но, во-первых, о его пребывании в нашем департаменте есть точная информация, а во-вторых, сам разговор не допускает двойного толкования, вы согласны? О вас кто-то сообщил людям, мягко говоря, сомнительным и подозрительным с точки зрения безопасности. Насколько мне известно, иные правительственные учреждения вы никак не можете интересовать — государство оказывает вашей миссии всяческое содействие, у вас есть солидные рекомендательные письма, с вами сеньорита из министерства… Быть может, вы считаете, что я напрасно всполошился?

— Ничуть, — сказал Мазур, подумав, что собеседник, пожалуй что, кое о чем умолчал, как и положено старому шпику. Сказал правду, но не всю, есть что-то еще, придающее ему уверенности, но это, в конце концов, не важно…

— Я рад, коммодор, что потревожил вас не зря…

— Все правильно, — сказал Мазур. — Спасибо. У нас есть свои… данные, дополняющие вашу версию. Здесь, правда, никто не знал точно, в какой день мы приедем…

— Конечно. Он просто был посвящен в некие секреты. Знал, кто именно интересует Пабло, — и поторопился донести. Сеньор коммодор, нам придется перейти к самой неприятной части разговора… Я вас просто-таки умоляю понять меня правильно… Мое положение, еще раз повторяю, щекотливейшее… Как вы сами думаете, чего от них ждать?

— Чего-то незамысловатого, — сказал Мазур. — Они нас уже пару раз пытались захватить…

— Вот видите. Сеньор коммодор, как ни печально, но я все же вынужден осмелиться говорить прямо…

— Да не виляйте вы! — раздраженно рявкнул Мазур.

— Так точно, коммодор… Мы с вами практически сошлись во мнении — следует ожидать каких-то акций, направленных против вас, попытки захватить… Сеньора — женщина большой души… Предположим, вы или я расскажем ей об этом прискорбном звонке и поделимся своими соображениями о его возможных последствиях… Ее реакция будет однозначной: донья Эстебания распорядится поставить на ноги всю охрану и воевать до последнего патрона, если только поблизости появятся герильеро… Это в высшей степени благородно с ее стороны, но мы-то с вами опытные, пожившие мужчины, вы должны понимать… Вы, тысячу раз извините, всего-навсего едете куда-то по своим делам, вы проезжий… А я обязан думать о сохранности имущества хозяйки — это не самое богатое и лучшее ее поместье, но все равно… Видите ли, герильеро — это фактор, который следует учитывать. Их невозможно ликвидировать полностью, как невозможно полностью извести грозы, торнадо и циклоны. И потому, образно говоря, нужно позаботиться о громоотводах. Давно сложились неписаные и своеобразные правила игры. Речь идет не о сотрудничестве с ними — о попытках четко очертить пределы, выход за которые может их разозлить. Не надо наступать на хвост спящему ягуару — ведь это правило вовсе не означает сотрудничества с ягуаром или капитуляции перед ним, verdad? Ну вот, вы согласны… Если они решат уничтожить какую-то недвижимость — плантации, коровники, от этого может спасти разве что расквартированная в окрестностях дивизия, чего никто из асиендадо не может себе позволить. Я бы не хотел, чтобы те или иные непродуманные действия втянули нас в затяжную вендетту с «Капаком». Подобное уже случалось в других местах, ни к чему хорошему это не привело… Поймите меня правильно… Вы мне представляетесь достаточно решительным и благородным человеком, который ни за что не станет подвергать хорошую знакомую серьезным и тягостным неприятностям…

— Я понимаю, — сказал Мазур.

— Более того — я всерьез опасаюсь, что ваше участие в затронувших Тилькару событиях может представлять дополнительные сложности. И для вас, и для нас. Нельзя утверждать со стопроцентной уверенностью, но мы с вами не в суде, и потому можно допускать… Не удивлюсь, если братья Гарай как-то связаны с «Капаком». О, не по идейным соображениям. Кое-кто в «Капаке» приторговывает наркотиками — оружие и услуги не достаются даром, нужны деньги, и немалые. В общем, ничего нового, леваки и партизаны частенько имеют свои интересы в наркобизнесе… Не только на нашем континенте…

— Знаю, сталкивался, — кивнул Мазур. — Что ж, я вас понимаю, вы по-своему правы, Хименес… Я и сам не собираюсь задерживаться, мы спешим… Надеюсь, вы не собираетесь вульгарно выставить нас за ворота?

— Сеньор коммодор! — Хименес прижал к груди широченные лапищи. — Я искренне надеюсь, что это шутка, что вы никоим образом не всерьез! За кого вы меня принимаете? В конце концов, я бы попросту не осмелился! Хозяйка снимет с меня голову, как тот монстр из фильма ужасов… За ворота? Да что вы! Мы просто придумаем вместе что-нибудь убедительное — скажем, вы звонили в Барралоче и узнали, что некие дела требуют вашего срочного приезда, вы ни в коем случае не можете здесь более оставаться, извиняетесь, но вынуждены уехать… Разумеется, я предоставлю вам охрану. У нас надежные ребята, видывали виды, пользоваться оружием умеют…

— Прекрасно, — сказал Мазур. — Я немедленно оповещу своих. Все пройдет гладко.

— Рад слышать, коммодор, вы сняли камень с моей души, я чувствовал себя прескверно…

— Сколько километров до Барралоче, сто тридцать?

— Примерно так, — кивнул Хименес. — Если бы еще точно предсказать их действия… Будут они выставлять засады на дорогах или придумают что-то другое? Зависит от того, насколько вы им нужны… о, я не расспрашиваю о деталях, коммодор! Все дороги им перекрыть вряд ли по силам… На Панамерикану могут и не сунуться… О! — Он буквальным образом просиял. — Как я не подумал раньше?! Можно немедленно послать шифровку в Баче. У сеньоры там есть представитель — а в Барралоче большой аэродром с парком воздушных такси. Я попрошу нашего человека немедленно заказать спецрейс, там, дальше, за особняками, у нас есть взлетная полоса, может принять любой легкий самолет… Излишне уточнять, что все расходы я беру на себя… Или вы все же предпочитаете машину?

— Что безопаснее, на ваш взгляд? Со мной женщины.

— Дайте подумать… Ходят слухи, что у герильеро появились зенитные ракеты типа «Красного глаза», но это пока что не подтверждено. Можно договориться с пилотом, чтобы он выполнил несколько хитрых маневров, — для многих районов самолет служит единственным средством передвижения, местные пилоты изрядные сорвиголовы и летают в любых условиях, между нами говоря, иногда выполняют… гм, нестандартные заказы, а потому привыкли ко всему и умеют держать язык за зубами. Конечно, легкомоторный самолет можно при удаче и зацепить из обыкновенного ручного пулемета… Однако и машина может попасть в засаду… Честно вам признаюсь, коммодор, я бы не смог сделать выбор. В обоих случаях риск примерно одинаков. Все зависит от того, что им нужно: ваши скальпы или заложники.

— Признаюсь вам столь же честно, не знаю, — проворчал Мазур. — Давайте все же выберем самолет, вряд ли асиенду смогут взять в классическую блокаду по всем правилам. Рядом Панамерикана, по ту ее сторону — открытые пространства, через них и будем уходить, и если…

Влетел белопиджачный молодец, косая сажень в плечах. От двери что-то затараторил.

— Поздно! — рявкнул Хименес. — Ребра Сант-Яго, печенка святой Терезы… Пойдемте!

Мазур выскочил следом. Пулеметчик уже разворачивал свое орудие производства в сторону ворот, сноровисто крутя барашки. Хименес потянул Мазура к соседнему окну.

Прямо напротив ворот стояли четыре разноцветных джипа — в том числе и синий «блейзер». Поскольку радом с ним в раскованно-настороженной позе стоял не кто иной, как младший Гарай, сомнений не оставалось. Вокруг него собралось человек десять, никто из них не держал в руках оружия, ни винтовок, ни автоматов не видно, но в машинах достаточно стволов, можно не сомневаться.

— Черт, — сказал Мазур. — Ну не рассчитывают же они взять поместье штурмом?

— Да уж конечно. Даже этот щенок должен понимать, что любая попытка штурма была бы даже не идиотством — самоубийством… Возьмите бинокль, посмотрите вон на того, слева от Гарая. В зеленой куртке, с бородкой. Интересная личность, а?

Мазур взял с широкого подоконника один из трех стоявших там биноклей, покрутил колесико. Действительно, молодой парень не особенно вписывался в компанию: в отличие от всех остальных лицо все же отмечено печатью интеллекта, бородка подстрижена совершенно по-городскому, надень ему очки и дай под мышку какой-нибудь ученый труд, получится классический студент престижного столичного университета…

— Думаете… — сказал Мазур.

— А почему бы и нет? Не похож этот парень на гараевых орангутангов… Повидал я таких, когда… — Он осекся. — Повидал, коммодор. Штудируют умные науки и языки, а в свободное время листовочками стены пачкают и бомбы мастерят… — Лицо у него на миг стало хищно-тоскливым, и Мазур окончательно уверился, что был прав насчет его прошлого, иные рефлексы на всю жизнь вгоняются в подсознание…

Внизу зашевелились. Гарай подошел вплотную к высоким чугунным воротам — литые завитушки толщиной в руку не смог бы прошибить даже лобешник Анпилова, сработано на совесть, — и тут же с другой стороны появился привратник, руки у него были пусты, но под пиджаком наверняка таилось что-нибудь убедительное. Минуты две разговаривали — Гарай все повышал голос, а его собеседник с безучастной миной вышколенного дворецкого что-то отвечал коротко и веско. В конце концов вынул из кармана телефон — и тут же в кармане у Хименеса запищало. Мазур молча слушал непонятный ему разговор, прикидывая шансы сторон.

Собственно, всю эту шоблу можно в три секунды перемолоть парой длинных, прицельных очередей… а что потом?

— Ну, так… — сказал Хименес, отключая телефон. — Сеньор Гарай категорически желает поговорить с хозяйкой.

— Нужно, наверное, сказать, что хозяйка еще не встала, не принимает…

— Примерно так Пачеко ему и сказал. Гарай на это заявил, что не может ждать, пока сеньора проснется. Дело у него, изволите ли видеть, невероятно важное. 6 поместье сеньоры, он говорит, скрываются убийцы его братьев: высокий, светловолосый мужчина, второй пониже, щуплый, с усиками, третий — негр, с ними две женщины, обе блондинки… Он, конечно, благородно готов поверить, что сеньора не подозревает, каких бандитов приютила под своим кровом…

— Вот теперь не осталось никаких недомолвок, — сказал Мазур. — Понимаете ли, Хименес, нас, четырех из пяти, они ни за что не могли видеть в лицо — ни Гарай, ни кто-либо из Тилькары…

Хименес задумчиво сказал:

— Вообще-то у меня есть снайперские винтовки, хорошие, немецкие. Можно в два счета срезать отсюда и Гарая, и того городского… вот только их дальнейшие ходы предсказывать не берусь…

— А что там предсказывать, — сказал Мазур. — Начнется та самая война, которой вы так опасаетесь, — в чем, между прочим, правы. И я не хочу доставлять хозяйке хлопоты… Найдутся какие-нибудь дороги, по которым можно выскользнуть из поместья незаметно?

— Целых три. Но я все же рекомендовал бы вариант с самолетом — теперь это гораздо предпочтительнее.

— Сколько времени потребуется?

— Давайте прикинем. Шифровку передадим немедленно, Энрике с ней справится минут за пять, переговоры с аэропортом отнимут… ну, скажем, полчаса. Самолет сюда будет лететь минут сорок… прибавляем на случайности и промедление… Давайте считать, что «птичка» здесь приземлится через полтора-два часа.

— Долго, — сказал Мазур. — Эти обормоты так и будут торчать у ворот.

— Ничего. Начнем переговоры, затянем время. На штурм они ни за что не пойдут, здесь у меня два десятка ребят, да столько же можно стянуть со всех концов асиенды…

Он выглянул в окно. Гарай снова спорил с невозмутимым привратником, его головорезы поддерживали хозяина негромким, но энергичным ропотом, только тот, с городской бородкой, стоял в сторонке.

— Смотрите! — сказал Мазур.

Впервые на сцене появилось то пресловутое заряженное ружье, которое согласно строгим канонам непременно должно в финале выстрелить: один из Гараевых ребят головой вперед нырнул в распахнутую дверцу машины, покопался там, показался с винтовкой наперевес. Демонстративно держа ее на виду, встал рядом с главарем.

Выслушав очередной доклад, Хименес покрутил головой:

— Это что-то новое. Пачеко говорит, они недвусмысленно нарываются. Грозят, что попытаются прорваться к хозяйке, если им и дальше будет преграждать дорогу какой-то… бедняге Пачеко придется собрать в кулак всю выдержку. За то оскорбление, что ему только что нанесли, в нашей глуши настоящий мужчина сразу всаживает оскорбителю нож в бок… Извините, коммодор, я отдам распоряжения. Не нравится мне такая наглость, неспроста это, не должны бы они так…

Он быстрыми шагами удалился на третий этаж. Пулеметчик покуривал с равнодушным видом, глядя поверх ствола, нацеленного точнехонько на Гарая и его оруженосца. По обе стороны стены с внутренней стороны парка короткими перебежками передвигались еще несколько человек в штатском с автоматами, спешивших на усиление поста у ворот. «Дело поставлено неплохо, — отметил Мазур, — совершенно не к чему придраться. Но как-то нужно из этого выбираться, не ставя под удар хозяйку…»

Появился Хименес, досадливо выругался:

— Сообщают часовые по периметру — на юге и востоке неподалеку от стены, в лесу, замечены группки вооруженных людей, стволов по полдюжины в каждой… Скверно…

— Так, — сказал Мазур. — Ну а если плюнуть на мужское самолюбие и обратиться по радио к силам правопорядка? У вас наверняка есть такая возможность.

— Коммодор, не всегда имеет смысл впутывать… Слезы Христовы! Колдун вы, что ли?!

Как в голливудском фильме: заливисто трубит медный рожок, из-за холмов на полном галопе азартно вылетает доблестная кавалерия Армии Ю-Эс-Эй, гнусные отрицательные индейцы с воплями разбегаются кто куда…

«Индейцы» и не думали пускаться прочь — но изумлены были, сразу видно, до глубины своей поганой души, сбились в кучу у джипов, ошарашенно таращась на дорогу.

Прямехонько к ним приближалась внушающая уважение колонна — впереди пятнистый бронетранспортер, трехосный «оркас» чилийского производства, башенка с двадцатимиллиметровой пушкой градусов на двадцать повернута влево, как раз в сторону гараевой компании. Темно-зеленый «хаммер» с брезентовым верхом, еще один «хаммер», за ним открытый грузовик, набитый тигрерос, — и замыкает кавалькаду еще один «оркас» с несколькими парашютистами на броне. Рев дизелей, густые сизые выхлопы… А если проедут мимо? Откуда им знать?!

Нет, если уж кавалерия появляется, то ошибок не делает… Мазур прижал бинокль к глазам. Передний «оркас» проехал метров на двадцать дальше крайнего джипа, остановился, за ним, строго соблюдая интервал, затормозили все остальные. Из «хаммера» неторопливо выбрался офицер… Мазур и не предполагал, что когда-нибудь вознесется на седьмое небо от радости при виде капитана Эчеверрии, к которому, вдобавок по всему, еще и втихомолочку ревновал Ольгу…

Эчеверриа, собственной персоной, неторопливо стянул черные кожаные перчатки, огляделся с наигранным безразличием, твердо ставя ноги, направился к воротам, словно бы и не замечая примолкших провинциальных гангстеров.

Черный джип стоял прямо у него на пути. Чуть приостановившись, Эчеверриа небрежно махнул перчаткой, приказывая очистить дорогу. Никто и не почесался. С той же непроницаемой физиономией капитан поднял левую руку, махнул указательным пальцем.

Раскатисто пролаял пулемет броневика. Метрах в трех левее, прямо меж двумя джипами, земля так и брызнула от ударов крупнокалиберных пуль. Вот теперь ребятишек проняло, кто-то опрометью кинулся к машине, завел, задним ходом рванул с места так, что едва разъехался с синим «блейзером».

Удовлетворенно кивнув, капитан глянул на часы и бросил несколько коротких фраз. Мазур видел в бинокль его выжидательно приподнятую бровь. Из кузова выпрыгнул сержант в лихо сбитой на затылок каске, прошелся вдоль колонны с видом обученного волкодава, готового по первому свистку хозяина перехватить указанную глотку.

Гараевские молодчики, толкаясь и тесня друг друга, кинулись по машинам. Одна за другой они выворачивали на дорогу, на полной скорости уносясь в ту сторону, откуда колонна приехала.

Привратник распахнул калитку — очень возможно, без команды. Глядя в спину капитану, потянулся к телефону.

— Пойдемте, — сказал Хименес, выслушав рапорт.

Они спустились как раз вовремя, чтобы встретиться с капитаном у нижней ступеньки. Эчеверриа — как и в прошлый раз, выбритый до синевы, с тем же значком на лацкане — небрежно бросил ладонь к козырьку пятнистого кепи:

— Что-то вы вспотели, Хименес… Добрый день, сеньор коммодор. Надеюсь, вся ваша экспедиция в добром здравии?

Мазур чуть растерянно кивнул.

— Подумать только, какие тернии встречаются на дороге у господ естествоиспытателей… — протянул Эчеверриа невозмутимо. — Никак им не дают нормально работать, вырывать у природы тайны доадамовой истории… Хименес, это не вас ли зовут из дома? Вас-вас, вы просто не расслышали…

Помявшись, Хименес ушел в дом. Эчеверриа, глядя сквозь Мазура, небрежно сказал:

— Идите и в темпе собирайтесь — я о всех… Поедете с колонной в Барралоче. Если сеньора Сальтильо еще спит, что ж, придется вам попрощаться с нею через прислугу. Не тот случай, чтобы скрупулезно соблюдать этикет… Ну, что вы стоите?

Мазур, чересчур обрадованный, чтобы обижаться на приказной тон, повернулся и заторопился к особняку.

Взлетная полоса — вполне современная, залитая бетоном без малейших трещинок — примыкала к самому бедняцкому району Барралоче. Широкий пояс лачуг и хибар тянулся далеко, до самых холмов, плавными темно-синими изгибами вздымавшихся вдали. Правда, на взгляд Мазура, выглядел этот пояс нищеты несколько странно: практически над каждой неописуемой хижиной, окруженной грудами мусора, худыми собаками и голыми ребятишками, торчала телеантенна-тарелка.

— Из цикла «парадоксы и гримасы», — пояснил Кацуба, поймав его недоуменный взгляд. — Единственное окно в мир — народец-то поголовно неграмотный, ящик им все на свете заменяет…

— В Бразилии то же самое, я видела, когда была на карнавале, — сказала Лара.

Она стояла между Франсуа и Кацубой, прямо-таки приплясывая на месте от нетерпения и волнения. Трудами Франсуа и его, судя по всему, безразмерного кошелька Лара выглядела теперь, как модель с обложки престижного журнала, и эти недешевые шмотки носила, сразу видно, с привычной небрежностью. Смотрелась она ослепительно, что уж там, с трудом верилось, что совсем недавно уныло блистала на съемках домашнего порнофильма, а потом получала от благородных спасителей смачные пощечины и словесные выволочки. Отнюдь не Золушка, скорее принцесса из какой-то другой сказки, выставленная злой мачехой в темные леса, но в конце концов согласно сказочным законам полностью восстановленная в правах. Сегодня с утра она даже держалась совсем иначе, перестала язвить, хныкать и хамить, так что Мазур давненько уже взирал на нее без раздражения.

— Ага! — сказал Кацуба. — Вона-вона чешет… Этот?

Лара встрепенулась.

— Он, — сказал Франсуа, всмотревшись.

Белый самолетик, заходящий со стороны солнца, коснулся бетонки в дальнем конце полосы, пронесся по ней, сбрасывая скорость, с мощным свистящим лопотаньем подрулил и остановился метрах в двадцати от них. Небольшой «фалькон», рассчитанный на десяток пассажиров, дорогостоящая игрушечка серьезных дядей. «Деньгами пахнет, — оценил Мазур. — Большими…»

Кусок выпуклого белого борта — Мазур обратил внимание, что на самолете не было никаких опознавательных знаков, если не считать логотипа фирмы-изготовителя — распался на две половины, откинувшиеся вверх и вниз, нижняя превратилась в короткий трап. По нему тут же сыпанули четверо молодцов в безукоризненных костюмах, модных галстуках и темных очках, рассредоточились в темпе, перекрывая подступы. Торопясь значительно менее, по трапу спустился пятый, в отличие от бодигардов выглядевший представительнее.

— Семеныч! — Лара кинулась вперед с такой прытью, что едва не поломала каблуки об асфальт, повисла у него на шее.

Мазур до этого лишь в романах читал, как взрослые люди визжат от восторга. Лара как раз визжала, тормоша прилетевшего, что-то бормоча.

Сохраняя непроницаемое выражение лица, Франсуа шепотом прокомментировал:

— А в обычных условиях в упор не видела, будто мебель… — и тут же замолчал.

Загадочный Семеныч, выглядевший несколько смущенно, легонько отстранил Лару и направился к трем мушкетерам. С первого взгляда его можно было принять за большого босса в области финансов, политики либо какой-нибудь газовой трубы, но Мазур, обладавший нюхом на людей определенной профессии, опознал в нем обычного, похоже, охранничка, разве что в немалых чинах.

— Неплохо, ребятки, — сказал Семеныч с той покровительственной развальцой, что всегда вызывала у Мазура лютую неприязнь, от кого бы ни исходила. — Нормально поработали. Можете не сомневаться, все будет путем, как обещано…

И протянул руку всем троим, по очереди, с таким видом, словно объявлял об окончании монаршей аудиенции. Мазур пару раз тряхнул широкую сильную ладонь и тут же выпустил.

— Спасибо, ребята, — сказала Лара, сияя, искрясь, светясь изнутри и благоухая. — Извините, если что не так, я была сама не своя. Будете в столице, заглядывайте…

И, отвернувшись, припустила к самолету, уже не сдерживая себя. Семеныч ухитрился ее опередить — точно, хранитель барского тела, укрепился в первоначальной догадке Мазур, — подхватил под локоток, помог подняться в салон: в проеме виднелся белый низкий столик, диванчики вокруг него. Следом с видом и манерами нерассуждающих роботов кинулись четверо охранников, трап моментально подняли, оба выпуклых куска сомкнулись так, что едва была заметна линия шва, тут же засвистели запускаемые турбины, «фалькон» развернулся и покатил на взлет.

— Вот и все, ребята, — сказал Франсуа, сияя, как начищенное серебро (если только так можно выразиться о негре). — Дальше уже не наша забота, можно возвращаться в отель и обговорить грядущую раздачу слонов…

Он сел за руль синего «форда», который им помог взять в прокате портье. Свернул вправо, проехал метров двести и плавно притормозил у огромного ангара из рифленого железа. Там, возле желтенького биплана, стояла Ольга в светло-синем деловом костюмчике (вот только юбка носила характер чисто символический).

Вокруг плотным кольцом сомкнулось с полдюжины субъектов мужского пола в штатском, но в лихо заломленных пилотских фуражках — господа авиаторы, как и следовало ожидать, распускали хвосты подобно птице павлину, соперничая за внимание очаровательной сеньориты.

Франсуа посигналил. Ольга обернулась, подошла к машине с его стороны, наклонилась:

— Езжайте без меня, я буду через полчасика, тут возникли кое-какие дела по заповеднику…

Негр кивнул и тронул машину. Метров через пятьдесят повернулся к Мазуру:

— Смотри, уведут, вон они какие белозубые и решительные, как на подбор…

— Не твоя забота, — сказал Мазур беззлобно, ничуть не напуганный столь жуткой перспективой, поскольку в силу некоторых неизвестных посторонним обстоятельств был уверен в себе и испытывал приятные чувства единственного обладателя сокровища.

У парадного крыльца отеля прохаживались двое полицейских — это уже была любезность со стороны очарованного Ольгой и озабоченного престижем здешней полиции сеньора бригадного комиссара. В номере Франсуа тут же развил бурную деятельность: вытащил целых четыре детектора, выглядевших шикарно и дорого, принялся изучать обе комнаты, ванную, туалет. Он возился долго, выдвигая загадочные шарики на телескопических штырях, следя за пляской разноцветных значков, забрался даже на стол. Мазур с Кацубой, время от времени обменивавшиеся заинтригованными взглядами, успели за это время выкурить по паре сигарет и прикончить по стаканчику виски.

— Черт знает что вы хлещете, господа офицеры. — Франсуа убрал свои игрушки обратно в чемодан, достал из холодильника бутылку шампанского, три широких бокала, вмиг разделался с пробкой так мастерски, что ни капли пены не пролилось наружу. — Ну, выпьем же, друзья мои, за успешное завершение операции, за ваши генеральские звезды…

— Не рановато ли? — спросил Кацуба…

— Наоборот, — серьезно сказал Франсуа. — Самое время. Все кончено, ребята. Я имею в виду пресловутую операцию «Кайман», потому что порученное нам дело мы только что успешно и завершили. И заниматься нам здесь больше нечем… — он покосился на Мазура, — разве что прощальной романтикой — при условии, конечно, что посторонние не будут знать о нашем скором и преждевременном отъезде…

— Загадками изъясняетесь, сударь, — сказал Мазур, отчего-то ощутив тягостное беспокойство. — Извольте яснее.

— Как вам будет угодно, ваше высокоблагородие, — раскланялся Франсуа, держась так, словно боролся с переполнявшей его радостью. — Имеете право-с… Ну вот что, ребята. Кто-то тут давеча исполнял эмоциональную песню из репертуара, если мне память не изменяет, Юлиана. — Он посмотрел на Мазура, фальшиво пропел: — Из разных мы конюшен, господа… Должен разочаровать: мы все трое как раз и оказались в одной конюшне. Вас это не должно особо занимать, у вас впереди столько приятных и заслуженных наград… Короче, в обморок никто из вас не упадет, надеюсь. Люди взрослые, видавшие виды… — Он сделал паузу. — Мои друзья, суровая действительность выглядит так: ни в одном из озер Чукуманского каскада нет никакого утонувшего самолета, а если что-то такое на дне и ржавеет, то нас оно интересовать не должно. Нет никакого чемоданчика, который вы якобы должны были сыскать и представить по начальству любой ценой. То, что нам так отчаянно пытались помешать конкуренты, сейчас, вне всякого сомнения, пустившиеся к озерам, свидетельствует лишь о профессионализме тех, кто разработал и блестяще провел в жизнь операцию прикрытия, дымовую завесу. Ставки были невероятно высоки… Оправдывали любые затраты и издержки. Постараюсь кратко, но исчерпывающе. Ларка — дочь… — Он написал на листке блокнота фамилию, продемонстрировал его двум друзьям, потом поджег в пепельнице. — Должны были слышать, а?

Еще бы они не слышали… Из тех, кого с чьей-то легкой руки окрестили олигархами, быть может, и справедливо. Фигура…

— Есть одна серьезная сложность, беда, от которой ничуть не застрахованы люди вроде… — Франсуа ткнул пальцем в сторону крохотной кучки черного пепла. — Любимые и балованные детки частенько попадают то в дурную компанию, то в нешуточные неприятности, только непосвященному кажется, что любящий родитель может легко все это погасить. На самом деле сплошь и рядом его грандиозные возможности оказываются бессильны. Ларка щебечет на трех языках, училась в Англии, девка весьма даже неглупая, но, как вы уже успели понять, разбалованная, совершенно безалаберная, доверчивая и самую малость нимфоманистая. Со старшим Гараем они познакомились на «Достоевском», в том самом достопамятном круизе, где вы оба столь активно повоевали. Ну, естественно, моментально завалились на белые простыни, Ларку в этом плане не приходится долго уговаривать, если объект ей придется по вкусу. Потом эта дура полетела в Санта-Кроче — и ухитрилась выйти из-под контроля охраны. У нее, как вы, быть может, догадываетесь, в голове бурлил коктейль из «Просто Марии» и прочих «Антонелл» — влюбленный плантатор, африканские страсти, ананасы в шампанском… Меж тем ее избранник — мелкий подонок, дешевый наркоделец, любитель самодеятельного видео. Увы, слишком поздно спохватились, сопоставили — и ужаснулись. Во-первых, она могла, когда надоест всем трем брательникам, вульгарно исчезнуть в тамошних болотах — по моим данным, это с полудюжиной подобных дурочек уже случилось: закон — сельва, прокурор — ягуар… Во-вторых, существовала даже более худшая вероятность: она останется в живых, но о ней узнают те, кому никак не следует знать. Я не буду вдаваться в детали глобальных экономических боев, бизнес-ристалищ — вам это вряд ли будет интересно. Скажу одно: чем выше, тем более зверские нравы царят. Карла Марла нагородил немало чепухи, но кое в чем был прав: я имею в виду его крылатую фразу о том, что нет такого преступления, на которое не пошел бы крупный капитал ради процентов трехсот прибыли. Так оно и обстоит, можете поверить на слово, я давно уже кручусь в этой системе, рассказов было б дотемна, как поется в детской песенке… Думаю, вы сами представляете, в какое положение попал бы папа, зацапай кто-нибудь его любимое чадо, мя-аконько воздействуя… Простите, но вы просто не представляете себе масштаба игр и масштаба капиталов, мужики… Никому из нас в такие игры играть не придется — оно и слава богу, с другой стороны… Лично я кое с кем из больших боссов не поменялся бы…

— А что, предлагали? — угрюмо спросил Мазур.

— Ценю хорошую шутку, мысленно аплодирую… Вернемся к нашим баранам, точнее, к бедной доверчивой козочке. Были по тревоге подняты на ноги серьезнейшие силы, все ниточки, за которые только можно было потянуть, гудели от напряжения. Ну, вы себе представляете папины возможности — газеты читаете иногда, а там и половины не пишут… Ее след отыскался довольно быстро. Нужно было срочно вытаскивать. Но, повторяю, вытаскивать так, чтобы никто из возможных конкурентов и просто людей, с превеликой охотой заполучивших бы идеальное средство воздействия на нашего Икса Игрековича, ничего не узнал бы. Знаете, когда я думаю о тех, кто в сжатые сроки разрабатывал и осуществлял опе рацию прикрытия, готов встать перед ними навытяжку — а я чертовски не люблю этого делать, к тому же повидал, быть может, поболее вашего, вы-то зациклены на «плаще и кинжале», а я чем только ни занимался… Это профи. В кратчайшие сроки разработали убойнейшую дезу и внедрили ее всем, кого следовало опасаться. Кто такая Лара? Где такая Тилькара? Никто не слышал ни о чем подобном, два супермена отправились извлекать из озера некий чемоданчик, приказание исходит непосредственно от Большого Папы… Ну а по дороге, когда ни одна душа не заподозрит неладного, супермены свернут с прямого пути и в темпе прокрутят ма-ахонький пустячок… И никто не поймет, — и ведь не поняли, козлы! — что это и была операция «Кайман»! — Он порывисто разлил шампанское, расплескивая на стол. — Помните милейшую Кончиту? Эта сучонка работает на всех, кто только оказывался в пределах досягаемости ее хищных ручонок: и на ДНГ, и на американцев, и на черта с рогами. Девочке хотца денег, и много. Иногда те, кто балуется многостаночной работой, либо бесследно пропадают, либо оказываются на дне ближайшей речки в модных бетонных штиблетиках. Но почему-то мне кажется, что сучка Кончита вывернется, сумеет вовремя соскочить с поезда, откроет где-нибудь в Байресе или Рио респектабельное заведение… Когда дон Херонимо в «Голубке» давал вам инструкции, мы все — кроме вас, конечно — прекрасно знали, что, несмотря на все проверки, там тем не менее есть аппаратура. Американские клопики, клопики ДНГ, чьи-то там еще, нет ни смысла, ни желания составлять полный список… Трудненько было изобразить нашу раззявость, но сыграли так, что слухачи ничего не заподозрили, посмеялись, наверняка, над русскими лопухами, которые не способны выявить все микрофоны. Впрочем, Кончита после всех наших проверок с невинным выражением лица рассовывала в паре мест вовсе уж микроскопические устройства, вы о таких не могли не слышать… Параллельно еще по нескольким каналам вгонялась та же самая деза — так, чтобы это выглядело исходящим из нескольких, абсолютно не связанных между собой источников. Все устроилось как нельзя лучше. Кто-то поверил в предстоящее строительство гидростанции — вроде дона Себастьяно — и жаждал урвать свой кусок от грядущего жирного контракта. Кто-то рвался заполучить некую секретнейшую информацию, из-за которой русские стоят на ушах, — я про янкесов. Сила нашей дезы — в ее полнейшей жизненности и правдоподобности, десятки разведок до сих пор играют в эти игры до посинения и будут играть еще долго… Главное было — исключить всякую вероятность, что кто-нибудь наткнется на настоящий мотив. Как все присутствующие могли убедиться полчаса назад на аэродроме, никто и не наткнулся. А посему готовьтесь получать законное вознаграждение. Папаня, надо отдать ему должное, честно расплачивается по счетам. Лично я, признаться, предпочитаю примитивные единички с большим количеством нулей, согласен и на любые другие цифры, лишь бы ноликов хватало, но с пониманием отношусь к слабостям других. Вы военные люди, у вас своя система ценностей, господа генерал и адмирал… Не выпучивайте глаза, я не шучу. Вам ведь обещали, помните? Кстати, вы какую степень «Заслуг перед Отечеством» предпочитаете? Четвертая — несолидно, первая полагается одному Большому Папе… Я бы рекомендовал вторую: крест с мечами, звезда в нагрузку — шарман. Или Андрюшку Первозванного? Вы не стесняйтесь, папаня устроит, Андрюшку, правда, придется ждать на недельку дольше, но проблем не будет… Сделает. Вы ведь хорошо потрудились… Заслужили. Вот только нужно будет сейчас же сесть и подумать, какую сказочку мы преподнесем нашей милой Ольге. Нужно немедленно возвращаться в столицу, а оттуда — нах хаузе. Нам здесь больше делать нечего, вокруг нас чересчур много ненужного, опасного даже копошения, самое глупое в этой жизни — рисковать напрасно… — Он повернулся к Мазуру. — Понимаю ваши чувства, девочка — прелесть, но нельзя же затягивать до бесконечности. Будем думать, как красиво уйти…

Мазур, честно признаться, ни о чем особенном не думал. Как-то отстраненно констатировал, что эта история и в самом деле чрезвычайно походит на правду. Подобное могло случиться — из чего еще не вытекало автоматически, что случилось…

Он повернулся к напарнику. У Кацубы было жесткое, застывшее, нехорошее лицо, выражавшее скорее злость, чем разочарование.

— Это интересно, — сказал подполковник. — Крайне завлекательно, весьма походит на правду. Пытаюсь отыскать логические изъяны, но получается плохо…

— Естественно, — хмыкнул Франсуа. — В правде, знаете ли, не бывает изъянов. Горькое бывает, ошеломляющее, приятное, удручающее, но вот чего нет, так это изъянов.

Кацуба задумчиво сказал:

— Среди того, чем мне на службе забивали голову, были и азы психиатрии. Помню высказывание корифея, вот только фамилию забыл… Понимаете, какая штука — сумасшедшие как раз и отличаются порой безукоризненной логикой. Превосходящей даже логику нормального человека. Одна ма-аленькая оговорочка: чтобы построить непробиваемую, суперлогичнейшую систему, наш шизофреник делает одно-единственное допущение… и вот как раз оно-то насквозь ложно, нереально — вроде марсиан, из-за стены облучающих загадочными волнами. Что, как легко можно догадаться, автоматически обесценивает всю логику, всю систему, построенную на неверном допущении…

Франсуа слегка растерялся:

— Не хотите же вы сказать, что у меня поехала крыша и я все это придумал?

— Ну что вы, отнюдь, — с милой улыбкой сказал Кацуба. — Я другое имею в виду: в основе вашей безукоризненно логичной, чертовски похожей на правду истории может лежать качественно иное допущение. Иная исходная точка. Иные мотивы и иные побуждения… Мне прояснить свою мысль?

До Мазура уже дошло. Он подобрался, рука потихонечку стала двигаться к кобуре под полой легкого белого пиджака…

— Сидеть! — В руке у Франсуа появился блестящий пистолетик, скорее всего, упавший в ладонь из рукава. — Мужики, вы это что? Вы меня подозреваете? Только без дурацких прыжков, лады? Вы уж не дергайтесь… И ручки бы на стол, а? Нервный у нас нынче офицер пошел…

Положив руки на стол, Кацуба спокойно сказал:

— А почему бы и нет? Коли уж вы, милейший, настойчиво и часто подчеркиваете, что повидали всякого, должны понять: есть теоретическая вероятность, что вы, хороший мой, не более чем казачок засланный, пытающийся нам помешать…

— Да что за вздор! К вам меня привел Глаголев…

— Не доказательство, — процедил Кацуба.

— Дон Херонимо безошибочно давал вам коды, подтверждающие его полномочия…

— Но это ведь он давал, а не вы, — сказал Мазур, тоже сидевший с руками на столе. — Никто не предупредил, что вы вдруг начнете давать указания о свертывании… впрочем, это еще ничего не значит. Если вы будете так любезны и дадите соответствующий код, я готов подчиняться…

— Вашу мать! — прямо-таки взвыл Франсуа. — У меня-то он откуда? Кто мог предвидеть, что у Херонимо настолько расшалятся нервы, и он от нетерпения сунется сдуру под пулемет? Ну вы же сами освобождали Ларку, видели, как за ней прилетели…

— Это, увы, не доказательство, — сказал Мазур. — Мало ли как все это можно объяснить…

— Ну так объясни! — рявкнул Франсуа.

— Мне это не нужно, — сказал Мазур. — У меня есть четкие, не допускающие двойных толкований инструкции, есть приказ, задание. Есть процедуры, опять-таки не допускающие двойных толкований. Я готов верить всему, если мне предъявят предусмотренные правилами доказательства…

— Присоединяюсь к предыдущему оратору, — сказал Кацуба, сделав едва заметное движение.

— Сидеть! — прикрикнул Франсуа. — Добром предупреждаю: если кто-то из вас дернется, всажу пулю. У меня тоже есть инструкции и приказы, а еще мне очень хочется вернуться домой живым. Вы, умоляю, глупостей не делайте, я успею шмальнуть первым и не буду маяться угрызениями совести… Мужики! Ну что вы, как дети малые? Вы представляете свое положение? Я сейчас уйду, и вы останетесь здесь одни. Никакого снаряжения не будет, оно сюда не придет, поскольку никто и не собирался сюда забрасывать никаких аквалангов. Быть может, в родном Отечестве вас и решат выдернуть отсюда — тогда пошлют человека с должными кодами. Только за это время вас, во-первых, могут запросто пристукнуть, а во-вторых, еще не факт, что вас будут спасать. Была бы честь предложена, а от убытка бог избавил… Да чтоб вас черти… Ну что мне такое сделать, чтобы поверили? На иконе клясться? Или на этом графине? Все кончено, ясно вам? Не будет никаких аквалангов, не будет! Нет никакого самолета в озере! Нет там никаких трупов и чемоданчиков! Все деза, дымовая завеса, ложь, отвлекающий маневр! Что так смотрите? Какого вам еще рожна?

— Не рожна, а кода, — спокойно сказал Мазур, прикидывая: если стянуть под столом незашнурованную туфлю и отбросить ногой в сторону, отвлечется негр на шум или нет? Черт, ничего больше не предпринять…

— Ну вот что, — сказал Франсуа, очевидно, приняв какое-то решение. — Эту бодягу нельзя тянуть до бесконечности, надоели вы мне… Последний раз говорю: я ухожу, и вы остаетесь совершенно одни. Ну?

Мазур молчал. В другой обстановке он непременно попытался бы опрокинуть стол, рискнуть с броском — но знал, что с хорошим профессионалом такие штучки не проходят. Державший его под прицелом человек был не новичком, а потому в его руке была всерьез опасна даже игрушечка на 6,35. Нет шансов…

— Черт с вами, дуралеи, — сказал Франсуа словно бы даже с некоторым разочарованием на лице. — Могу вас заверить: лично я буду стоять за то, чтобы вас отсюда все же вытащить, послать человека с кодом, но меня могут и не послушать… Адиос, амигос!

Он плавно передвинулся вдоль стены, держа их под прицелом, достиг двери, на ощупь ее открыл, проскользнул бочком — ив замке скрежетнул ключ.

Оба моментально взмыли из-за стола, по въевшейся привычке хватаясь за оружие. Кацуба остановился у двери чуть растерянно. Высокая дверь, добротно сработанная годах в тридцатых, являла собой серьезную преграду. Конечно, будь они в акции, не церемонилась бы с ней и довольно быстро одолели даже без вульгарных штучек вроде стрельбы по замку (говоря по совести, чертовски неэффективный прием, получается лишь у киношных суперменов, а в жизни крайне легко заполучить рикошетом так, что мало не покажется). Да и бессмысленно выносить безвинную дверь, подняв шум на весь отель: если профессионал отходит, он непременно продумал все заранее, тех секунд десяти, что им потребуется на дверь, беглецу как раз хватит, чтобы ускользнуть, не привлекши внимания…

Кацуба бросился в другую комнату, загремел там чем-то, появился с унылым видом:

— Ни следа его вещичек. Все предусмотрел, заранее готовился.

— Но если он заранее все предусмотрел, значит, не собирался нам вредить — на это-то времени хватало…

— Ты что — ему веришь?

— А ты?

— Не знаю, — честно признался Кацуба. — То, что он тут наплел, чрезвычайно похоже на правду, но я в жизни насмотрелся на массу вещей, неотличимых от правды, однако не имевших с ней ничего общего… В конце-то концов, полковник, наше дело — не верить, а скрупулезно следовать приказам. Приказы и инструкции так специально и сформулированы, чтобы исполнитель проявлял инициативу лишь в предусмотренных случаях.

— Он еще будет меня учить науке приказа… — проворчал Мазур. — Слушай, надо же что-то делать…

— А… — Кацуба схватил телефонную трубку. Убедившись, что провод не перерезан, набрал две цифры и быстро что-то протараторил по-испански. — Сейчас придет портье с дубликатом ключа, наплетем что-нибудь… Меня другое волнует. Сказать?

— Не надо, — мотнул головой Мазур.

Он все прекрасно понимал и сам: после таких сюрпризов внутри группы, следует немедленно уходить. Менять место дислокации, запутывать след, свернуть с маршрута, о котором знал беглец. Это азбука, аксиома. Уходить туда, где на их появление просто не рассчитывают и не смогут вычислить новое логово — по крайней мере, с маху. Невозможно изменить одно: конечную точку маршрута, но тут уж ничего не поделаешь, что ж, бывали в похожих ситуациях, выкрутимся…

Буквально через полминуты в двери скрипнул ключ — явился почтительный портье, вмиг освободил пленников, получил свои чаевые, раскланялся и долго объяснял что-то в ответ на расспросы Кацубы.

Когда они оказались в коридоре и портье удалился, Кацуба объяснил:

— «Неро сеньор», черный сеньор, оказывается, еще сегодня утром расплатился за номер, унес вещички, однако предупредил, что номер должен оставаться за ним до тех пор, пока он не обсудит в нем свои дела с друзьями. У крыльца его ждала машина, никто, конечно, не запоминал марку и номер, да и ничего это нам не дало бы…

— Вот и я. Какие у нас нынче планы?

Не теряя времени, Мазур подхватил Ольгу за локоть и почти потащил на широкий балкон в торце коридора. Она ошарашенно подчинилась. Балкон выходил на тихую улочку, на нем никого не было, так что можно поговорить без лишних ушей…

— Нужно уходить, — сказал Мазур, не обращая внимания на отчаянный взгляд Кацубы, прямо-таки умолявший не пороть горячку. «Тоже мне, ментор, я и сам знаю, что следует делать…»

— Куда? — удивленно воззрилась Ольга.

— Вот это нам сейчас и нужно в темпе обговорить, — тихонько сказал Мазур. — Я не буду вдаваться в подробности, некогда, одно скажу: те самые конкуренты, которых ты, как выяснилось, не зря опасалась, протянули щупальца ближе, чем нам казалось…

— Франсуа? — догадалась она с похвальной быстротой.

Мазур кивнул:

— Увы… Только что последовало бурное объяснение, он не рискнул предпринимать какие-то решительные меры прямо в отеле, да и мы не дети, но недомолвок не осталось. Не увидим мы его больше…

— Вы что… — расширились глаза у Ольги. — А труп куда дели? Неужели в шкаф?

— Хорошего же ты о нас мнения…

— За работой видела.

— Нет, он просто-напросто смылся… Но и нам нужно побыстрее убираться. Благорасположение сеньора бригадного комиссара — вещь хорошая, но есть разные способы нам напакостить, сама убедилась…

— Что он хотел? Не стану представляться провидицей, но вот с самого начала не нравился он мне… Тоже охотится за аппаратурой?

— За какой еще аппаратурой? — вполне натурально удивился Мазур.

— Ой, только не надо… — досадливо поморщилась Ольга. — Которая утонула в озере. Извини, милый, но я и этот секрет знаю — я тебе не раз говорила, что дон Себастьяно человек серьезный. Те, кто был на Ирупане до вас, то ли нечаянно утопили, то ли умышленно сбросили в озеро какую-то аппаратуру, и вам в первую очередь нужно ее достать… Убедился, что я знаю все?

«Ага, — подумал Мазур, ожидавший худшего. — Очередная порция дезинформации, неведомыми путями достигшей дона Себастьяно. Ну, это к лучшему, меньше недомолвок, пусть считает, что и в самом деле знает в с е…»

— Убедился, — сказал он, довольно натурально сыграв смущение и неудовольствие. — Ну, не мог я тебе этого говорить… Тем лучше. Раз сама знаешь все, понимаешь, что нужно побыстрее искать надежное укрытие. Такое, чтобы нас долго не смогли вычислить. Ты же здесь бывала, тебе и карты в руки…

Ольга думала меньше минуты:

— Так… Насколько я поняла, нужно подобрать укромное местечко, где никто не станет искать девушку из хорошего общества, путешествующую в компании двух иностранных дипломатов? Или, по крайней мере, доберется до этого места не раньше, чем прочешет весь город?

— За что я тебя люблю, так это за светлый ум, — сказал Мазур.

— Есть такое место, — сообщила Ольга. — Лично меня этот вариант вовсе не воодушевляет, наоборот, но делать нечего…

Два высоких окна были плотно задернуты собранными в красивые складочки бледно-розовыми занавесками, но в комнате стояла приятная прохлада: кондиционер работал исправно. Обстановка была прямо-таки семейной, исполненной домашнего уюта: сеньорита Ольга Карреас, облаченная лишь в просторную футболку с красно-синей эмблемой какой-то латиноамериканской сборной, валялась на постели в исполненной неумышленной эротики позе и увлеченно читала толстенный роман на испанском. Сеньор с последней фамилией Савельев, восседая за столом, склонился над газетой, на которой лежал разобранный на части браунинг «Хай Пауэр», и еще два пистолета ждали своей очереди.

— Свой могла бы и сама почистить, — проворчал он в конце концов, продевая тоненький ударник в соответствующую пружинку и стараясь обтекать взглядом постель, чтобы не наводила на несвоевременные мысли. Любой военный человек со стажем согласится: если в одном помещении оказались требующие ласки женщина и оружие, предпочтение нужно отдать отнюдь не женщине. Учитывая, что от состояния оружия зависит еще и жизнь этой самой женщины…

— Успеется, — буркнула Ольга, не отрываясь от книги, где на яркой глянцевой обложке юный кабальеро в классическом наряде то ли музыканта, то ли тореадора обожающе таращился на столь же юную сеньориту, разодетую по моде столетней давности.

— А дома тебе кто чистит? Дворецкий?

— Сама. Дочитаю и почищу. Самая волнующая сцена — когда он, к своему ужасу, обнаруживает, что она его сестра. Это, конечно, неправда, но узнает он об этом только через сто страниц…

— Очередная мыльная опера?

— Не опошляйте, коммодор. Это «Аромат жакардиньи», классика нашей литературы, написано сто десять лет назад. Все равно, как у вас «Война и мир». В школе я за нее получала исключительно плохие отметки, а тут вдруг обнаружила — вполне приемлемое чтение… По крайней мере, в этом заведении только и стоит читать классиков, чтобы не поддаваться разлагающему влиянию…

И, демонстративно заткнув пальцами уши, уткнулась в книгу. Вздохнув, Мазур закончил с «браунингом» и взялся за второй.

Как давно продекларировано, умный человек прячет лист в лесу. А сеньориту из общества и двух заграничных дипломатов, о чем не знал Честертон, надежнее всего спрятать в дорогом тихом борделе. Мало кто догадается с ходу, что именно в этом месте спрячутся все трое. Мужчина, еще куда ни шло, будь он хоть иностранный атташе, но надо обладать особенно вывихнутым мышлением, чтобы предположить, будто данный субъект потащит с собой в это заведение приличную девушку, а она согласится.

Учитывая, что за двое с половиной суток их здесь так и не побеспокоили шпики, линия поведения была выбрана верно. Правда, Ольга предосторожности ради предварительно разорилась на черный парик и очки с дымчатыми стеклами, всерьез сетуя на свою горькую участь: опасалась попасться на глаза кому-то из многочисленных знакомых, ибо случайности порой сталкивают людей совершенно непредсказуемо…

Впрочем, принятые ею предосторожности были для этого заведения, притаившегося посреди тенистого садика, вполне рутинной практикой. Мазур вынужден был признать, что до приезда в Санта-Кроче совершенно не понимал разницы между простым борделем и очень дорогим. Черт его знает, как там обстояло с первой разновидностью, не бывал, но вот вторая походила скорее на Академию наук: никто не брякал на рояле пошлые куплетики, не было ни толкотни, ни шума, по коридорам не шмыгали порочные девицы неглиже. Жизнь здесь шла оживленная, но в коридорах стояла такая тишина, а клиенты и персонал сталкивались друг с другом вне соответствующих комнат так редко, что здание порой казалось вымершим. Особенно это касалось того крыла, где они заняли пару небольших квартирок: предназначались они для гостей обоего пола, жаждавших телесных отдохновений на пару дней или недель, а вот огласки не жаждавших совершенно по причине высокого положения в обществе, ревнивых половин, а то и весьма специфического характера развлечений. Деньги здесь драли солидные, зато честно обеспечивали конфиденциальность и анонимность, этого у них не отнимешь.

Управившись со вторым «браунингом», Мазур промолвил в пространство:

— Одно меня смущает: откуда бы это приличным сеньоритам из высшего общества знать о существовании таких вот местечек?

— Все-таки ты безнадежно старомоден, — вздохнула Ольга, не отрываясь от романа. — На дворе, позволь напомнить, двадцатый век, собственно, уже почти что двадцать первый, к тому же, смею тебя заверить, барышни из общества и сто лет назад были прекрасно информированы насчет вещей, о которых в обществе не говорят. Надо бы тебе прочитать записки графини Сильвитуш — была такая фрейлина при дворе последнего бразильского императора… Просто считалось, что юные сеньориты предельно наивны и закоснели в непорочном невежестве, — вот они и не старались никого разубеждать… А вообще ты роковым образом действуешь на мою нравственность. Отец, увидев меня в таком вот местечке, собственноручно пристрелил бы, а о дедушке я и думать боюсь…

— Наоборот, следует гордиться, — сказал Мазур.

— Это чем это?

— Да тем, что ты здесь — единственная особа, которой утром не суют под подушку деньги…

— Вот еще! Проститутки тоже, надо полагать, влюблялись и не всегда брали деньги…

— Это ты из романов вычитала?

— Ну, вообще-то да… — призналась Ольга. Отложила роман, перевернулась на спину и приняла позу, исполненную на сей раз уже умышленной эротики. — Гордиться следует другим: я, наверное, самая неискушенная из тех, что ублажали мужчин на этой вековой постели… Как думаешь? По сравнению с профессионалками…

Она смотрела невиннейшим взглядом, но парой небрежных, якобы случайных движений привела футболку в такое состояние, что скудная одежка частью обтягивала, а частью не скрывала. Мазур, поняв это совершенно правильно, встал из-за стола.

И выругался про себя вовсе уж вульгарно, услышав тройной стук Кацубы. Ольга живехонько приняла вполне пристойную позу, Мазур, все еще ругаясь, поплелся открывать.

Подполковник распространял флюиды удрученности на десять метров вокруг, даже не стоило спрашивать об исходе его вылазки. Он прошел к столу, осторожно отставил двумя пальцами жестяночку с ружейным маслом, положил свою шляпу подальше, чтобы не испачкать. Глядя в стол, пожал плечами:

— Ничего. Отыскал шустрого парнишку, дал ему денег и послал справиться, нет ли груза на имя коммодора Савельева или мое. Шустрик вернулся ни с чем. Никто и не слышал о таких грузах. Хорошо еще, за ним не следили на обратном пути, уж в этом-то можно быть уверенным…

— Ну, давайте откроем военный совет, — предложила Ольга, спрыгивая с постели. — Мне накинуть что-нибудь более благопристойное, или вас такое зрелище не смущает?

— Ничуть, — вяло сказал Кацуба. — Вот уж что мне не свойственно, так это пуританство, и вообще, как выразился в схожей ситуации товарищ Сталин, тут остается только завидовать… — У него был голос смертельно уставшего человека. — Но без всяких комплексов, так что можете даже ногу на ногу положить, а не сидеть, как школьница в классе, мне все равно…

Ольга незамедлительно положила ногу на ногу и поинтересовалась не без скрытой подначки:

— А вы, часом, Михаил, не… как бы это…

— Да нормальный я, нормальный, — тем же бесцветным голосом отозвался Кацуба. — Просто, во-первых, лишен глупой привычки облизываться на чужое, а во-вторых, у каждого свой стиль, я лично предпочитаю, чтобы мои нехитрые удовольствия были покрыты мраком… Это, конечно, вам не в упрек… А так — нормальный.

— Господи, да я же шутила!

— Я понял, Ольга…

Пожалуй, таким Мазур напарника еще не видел.

— Итак… — сказала Ольга. — Давайте я сначала выскажу свои дилетантские, женские соображения, а потом вы, как полагается, поправите глупую девчонку… Конечная цель экспедиции вам была известна заранее, с этим никаких сложностей и забот. Деньги? У меня их еще много, а у вас?

— Тоже, — сказал Мазур.

— Значит, и это — не проблема. Оружие? Его у нас столько, что можно открывать оружейную лавочку. — Она кивнула в сторону высокого шкафа, куда спрятали объемистую тяжеленную сумку. — Преследования со стороны властей — это не про нас, с этой стороны все гладко. Нас заботит лишь возможное нелегальное преследование со стороны конкурентов, признаков коего мы пока что не выявили. И еще — отсутствие снаряжения. В чем конкретно загвоздка? Нужны акваланги?

— Собственно, один акваланг, — сказал Мазур. — Надежный, с заряженными баллонами.

— И все? И только? Влад, я от тебя без ума, но вот сейчас такое впечатление, что мыслительные способности ты на время спрятал в шкаф вместе с оружием, уж извини… В Барралоче можно достать многое. В том числе, уверена, и акваланги.

— Да думал я об этом, — сказал Мазур. — Видишь ли, мы люди военные и привыкли жить по регламенту. Ждали груза, пока была надежда.

— А сейчас ее не осталось?

— Не знаю, — сказал он. — Можно подождать еще.

— Послушайте, сеньоры военные, а может, хватит вам полагаться на регламенты? Конкуренты, я уверена, не дремлют. Да не сидите вы с такими загадочными физиономиями! Как дети… Коли уж я знаю, что вам необходимо извлечь из озера какую-то аппаратуру — детали мне неинтересны, не мое дело, — логично будет сделать следующий ход и предположить, что к тому же самому могут стремиться конкуренты. Я права?

Мазур нехотя кивнул: в самом деле, не было смысла играть, ничего страшного, что она знает почти все, главное, не подозревает о сути. Самое смешное в данной ситуации — мы ей, собственно говоря, нисколечко не врем. Как там у Сименона? Судья не солгал, ибо судьи не смеют лгать, но он не сказал всей правды… Так и мы — мы ей попросту не все сказали, а это облегчает душу от греха лицедейства, думается…

— Ну вот… — сказала Ольга. — Как вы думаете, конкуренты уже могли туда отправиться?

— Возможно, — сказал Кацуба.

— Кто они? Местные? Иностранцы?

— А собственно, какая разница? Или я не прав?

— Ну что вы, Михаил, — заверила Ольга. — Вы, безусловно, правы. В нашей экспедиции я представляю интересы своего шефа, а потому мне безразлично, кто именно играет против… Все одинаково отвратны. Поставим вопрос несколько иначе: если вы там столкнетесь, на озерах, к чему это приведет?

— К хорошей драке, — помолчав, признался Мазур. — Именно потому тебе и нельзя с нами на Ирупану. Вряд ли они будут настолько галантны, что не станут резать девушке глотку…

— Ну, между прочим, ты уже имел случай убедиться, как эта девушка умеет стрелять, вообще вести себя в экстремальных ситуациях… Поэтому вопрос, иду ли я с вами, не дискутируется и не голосуется. Иду. И очень тебя прошу, не вздумай возвращаться к дискуссии… У меня категорическое поручение, и я обязана его выполнить. Любые возражения не принимаются. Ну, сняли этот нюанс с повестки дня? Отлично… Поскольку наш противник пока что не дает о себе знать, остается одна проблема — акваланг. Можно сидеть здесь в относительном комфорте, ожидая вашего груза. Но не пора ли самим взяться за дело?

— Эк тебя разбирает жажда деятельности… — проворчал Мазур.

— Прагматизм, — сказала Ольга весело. — Повышение, которое мне обещано в случае успешного выполнения задания, — моя давняя девичья мечта, так что не удивляйтесь неженскому зуду нетерпения. Впрочем, почему — неженскому? Женщина имеет полное право мечтать о карьере. В общем, думается мне, гораздо рациональнее будет проехаться по Барралоче и поискать акваланг. Вряд ли ими торгуют на каждом углу, товар довольно специфический, но попробовать стоит. Согласны? Пойдем дальше. Вы вообще думали, каким образом собираетесь добраться до Ирупаны? Отсюда до наших заветных озер — километров триста по довольно-таки диким местам с редкими деревеньками…

— Вариантов было два, — сказал Кацуба. — Либо нанять какое-то суденышко и отправляться по реке, либо нанимать самолет. Судя по карте и рассказам тех, кто нас сюда направил, там найдутся места, где можно без труда посадить легкомоторную птичку…

— Все правильно, — кивнула Ольга. — Сама не раз бывала в тех местах, могу авторитетно заверить — только эти два варианта и следует всерьез принимать в расчет. Не пускаться же в путь пешком или на индейской долбленке, как кабальеро в старину… Одно немаловажное уточнение. Суденышком есть смысл пользоваться только в том случае, когда особенно спешить и некуда. Но вот если по пятам идут — а то и опережают — конкуренты, лучше всего воспользоваться самолетом. Практика отработанная: забросит нас туда и вернется через день-другой, в зависимости от того, какие мы дадим распоряжения. Я сама так не раз летала. Кстати, некоторым, — она с намеком покосилась на Мазура, — вовсе не было нужды кидать там, на аэродроме, столь уж ревнивые взгляды. Чуть ли не всех этих парней я давно знаю, с двумя летала. Парни как парни, полагаться можно, если аккуратно платите деньги. Ну, авантюристы, конечно, но это в этих местах — обычное явление… Хотите, сейчас же позвоню на аэродром и договорюсь?

— Только не отсюда, — поторопился уточнить Кацуба. — Там, на углу, есть телефон-автомат…

— Отлично. Подождите, я на минуточку…

Она вынула из шкафа платье и удалилась переодеваться в крохотную гостиную. Кацуба тихонько сказал:

— Ну, девка… Завидую я тебе… или, наоборот, рад, что не мне досталась…

— Тебе не кажется, что ее уверенность в «аппаратуре» облегчает задачу? — шепотом спросил Мазур. — Нам даже не придется ей ничего врать. Вынем чемоданчик, скажем с честными рожами, что это и есть те самые приборы, — и все… Удачно складывается…

— Не дергайся, — усмехнулся Кацуба. — Можно подумать, я ее собирался утопить в том же озере.

— Кто тебя знает… — сказал Мазур серьезно.

— Да успокойся, в целости и сохранности была бы твоя Джульетта при любом раскладе. В крайнем случае, подсунул бы ей таблеточку, поспала бы, пока ты доставал со дна…

Вернулась Ольга, в очках и смоляного цвета парике, и они все трое спустились по особой лестнице прямо в сад, не спеша прошли к воротам, возле которых отирался широкоплечий тип, притворяясь, что трудолюбиво обстригает секатором разросшийся куст, неведомый Мазуру по названию. Показали ему монеты, старинные серебряные песо с особыми зарубочками — здешний своеобразный пропуск на вход и выход. Плечистый, старательно глядя мимо них, вежливо распахнул высокую ажурную калитку — хорошо смазанную, бесшумно вертевшуюся на петлях.

Калитка выводила в тихий переулочек, застроенный такими же домами посреди густых садов. Район был респектабельный, нигде не видно ни мусора, ни праздношатающихся представителей низших классов — за чем, надо полагать, присматривала должным образом прикормленная полиция.

Надо полагать, по той же причине — недреманно бдящее за этим районом полицейское око — избежал тесного общения с вандалами телефон-автомат на углу. По наблюдениям Мазура, здесь курочили телефоны-автоматы с той же частотой и мастерством, что и на просторах многострадального отечества, проявляя при этом прямо-таки русское упорство и трудолюбие: здешние телефоны представляли собою вовсе уж устрашающе прочные металлические ящики, но все равно с ними расправлялись в два счета. Ох, не зря именно здесь осело столько русских — крайне схож менталитет, в этой стране русскому человеку приходится менять гораздо меньше родных привычек, чем где-либо еще…

Они с Кацубой расположились по обеим сторонам будки, метрах в пяти, бдительно озирая окрестности. Пока Ольга оживленно болтала, то переходя временами на откровенно кокетливый щебет, то сухо что-то обсуждая, не появилось ни единой подозрительной личности. Прошли двое полицейских, профессионально глядя сквозь, и скрылись за углом. К задней калитке, в которую они недавно вышли, подъехало такси, пассажир в темных очках тут же юркнул в сад, успев бросить вокруг опасливый взгляд, — этого не стоило и подозревать, он сам боялся посторонних глаз…

Ольга аккуратно повесила трубку на металлический рычаг. Преспокойно сообщила:

— Ну вот, дождались у моря погоды… Знаете, что мне только что сообщили? Вчера днем на аэродроме появилась компания — четыре человека, все мужчины, типичнейшие гринго, — нимало не торгуясь, заказали самолет и сегодня утром улетели на Ирупану, на озера Чукумано. Пилота, который их возил, сейчас нет, но мой собеседник обычно ставит свою «птичку» рядом, и видел утром, как они грузились. Багажа не особенно много, но был он весьма специфическим. Надувная резиновая лодка, довольно вместительная, баллоны для акваланга, еще парочка каких-то небольших ящиков, с которыми обращались, как с фарфором… Как вам новости? Конечно, возможны совпадения, это может оказаться очередная компания простаков, позарившаяся на мифический клад Бенитеса…

— Случайность — это хорошо организованная необходимость, — хмуро сказал Мазур. — Не верю я что-то в столь многозначительные совпадения…

— Я, признаться, тоже, — кивнула Ольга.

— Они что, уже на Чукумано? — спросил Кацуба.

— Вы удивительно догадливы, Михаил, — сделала книксен Ольга. — Улетели, повторяю, вчера утром, пилот вернулся после обеда… Должен вылететь за ними через три дня. Что интересно, они просили высадить их километрах в трех от Чукумано, за горами, — но он-то парень сообразительный, как все его коллеги, тут и не нужно было особенно ломать голову, где могут понадобиться акваланг и лодка.

— Ага, — сказал Кацуба. — Опасались, что на озере можем уже сидеть мы, решили высадиться подальше, осмотреться…

— Вот и я так думаю. Ну что, сеньоры? Не кажется ли вам, что вместо долгих поисков акваланга следует поступить проще — лететь туда, затаиться поблизости и попросту отобрать у них добычу, когда извлекут со дна? Гораздо рациональнее…

— Для девушки из общества у тебя насквозь криминальный склад мышления, — проворчал Мазур.

— Жизнь заставляет. Но идея-то неплоха?

— Весьма, — сказал Кацуба. — Они, правда, добром не отдадут, но это поправимо, попытаемся убедить подходящими к случаю методами.

— А если это все же мирные кладоискатели? — вслух подумал Мазур. — Нужно и такую возможность допускать.

Ольга, видимо, насквозь проникшаяся воинственным духом, выпалила без малейшей запинки:

— Если это мирные кладоискатели, мы у них попросту на время реквизируем акваланг и лодку… применяя, как выражается Михаил, подходящие к случаю методы убеждения. Потом вернем, дадим в виде компенсации денег… когда развяжем… Как? Быстренько проедемся по магазинам, купим пару палаток, консервов — с этим значительно проще, чем с аквалангом.

— А самолет?

— Тот парень, с которым я говорила, лететь готов хоть сейчас. Мы тоже приземлимся где-нибудь за горной грядой, тихонечко выйдем к озеру, осмотримся и решим остальное на месте…

— А потом этот самый пилот будет болтать на каждом перекрестке о нас, о месте высадки… Кто-нибудь обязательно вспомнит о первой группе, собравшейся по тому же маршруту, станет потом сопоставлять. Мало ли что, могут остаться трупы…

— Глупости, — уверенно сказала Ольга. — Эти парни умеют держать язык за зубами.

— Да? — с сомнением покачал головой Кацуба. — Судя по тому, как они вам все быстренько выложили о той четверке, с яркими подробностями… это и называется держать язык за зубами?

— Михаил, вы порой удивительно непонятливы, — вздохнула Ольга. — Видимо, постоянно ставите себя на мое место, а это, простите, вздор. Вы, даже размахивая пачкой банкнот или пистолетом, ни за что не получите той информации, которую может получить милая сеньорита в коротенькой юбчонке и полупрозрачной блузке, в особенности если она, не выходя из рамок приличия, все же ведет себя так, что у собеседника начинают играть в крови насквозь беспочвенные надежды… Ясно? Кстати. — Она повернулась к Мазуру. — Я тебя умоляю, не выказывай ни малейшей ревности и вообще держись так, словно я для тебя — пустое место. Я намерена сделать все, чтобы милейший Луис — тот пилот — понял, что его надежды беспочвенны насквозь, не раньше, чем мы вернемся в Барралоче…

— Асе ес, — угрюмо сказал Мазур.

Самолетик достаточно мягко коснулся серой бетонной полосы — кое-где в щели меж плитами вылезла сочная зеленая трава, — пробежал метров двести, гася скорость, потом поехал вовсе уж медленно, выруливая к низкому серому зданию слева, увенчанному высокой башней. Справа стояло несколько «Сейбров», еще в курсантскую пору Мазура снятых с вооружения американских ВВС. Собственно, это были бренные останки с вынутым нутром, давно спущенными колесами. Крайняя развалина сплошь усеяна пулевыми пробоинами, словно на ней вдумчиво оттачивали мастерство стрельбы несколько поколений. Еще когда они подлетали и Луис сделал круг, Мазур рассмотрел, что база некогда была весьма обширной, и никакого демонтажа тут так и не провели, бросили все, как было: ангары, цистерны, прожекторные вышки, площадки для зенитных орудий, склады — и это немаленькое хозяйство два десятка лет помаленьку рассыпалось, ржавело, гнило, порастало буйной травой, ветшало, пока не превратилось в декорации к очередному блокбастеру о ядерной войне или попросту вымершем без военных затей человечестве. Зрелище было не то чтобы отталкивающее, но насквозь унылое — необозримая иллюстрация к любимому кацубину Екклезиасту, напоминание о тщете всех и всяческих усилий.

— Представляю, как ребятки здесь тихо сатанели, — сказал Мазур. — Городов поблизости нет, ни девочек, ни баров…

— Уж это точно, сеньор, — поддакнул Луис охотно. — Я сам того времени не застал, был совсем маленький, но теперь-то думается: когда дон Астольфо их выгнал, одни стратеги в высоких кабинетах сокрушались, а рядовые наверняка отсюда сматывались с радостными воплями. Как я бы на их месте…

— Ну, и где же тут приметы цивилизации?

— А мы туда и катим, сеньор коммодор, — ткнул он пальцем в здание с башенкой. — Корриган, тот парень-гринго, что купил часть базы, привел в порядок пару комнаток на первом этаже — а больше и не надо. Горючка вон в тех баках, радиостанция есть, подручных у него только двое. — Он покосился на Ольгу. — Если что понадобится, ребята привезут… — Судя по его вильнувшему взгляду, речь шла исключительно о тех «надобностях», что ходят в юбках и свою сговорчивость оценивают в приемлемые суммы. — Ах ты, черт, что-то тут уже готовится, мы, похоже, не единственные клиенты…

Он показал в дальний угол асфальтированной площадки перед зданием бывшей диспетчерской, где стояли грузовик с брезентовым верхом и забрызганный грязью «лендровер».

Людей нигде не было видно, стояла жаркая тишина. Мазур сложил руки на животе так, чтобы правая оказалась в непосредственной близости от кобуры с «таурусом». «Браунинг» у него, в правом внутреннем кармане куртки, лежал глушителем вверх, чтобы легче было выхватить при нужде. Следовало бы держать под рукой хоть один автомат в готовом к работе состоянии, но не хотелось в Барралоче давать пилоту лишнюю пищу для раздумий — судя по Ольгиным расспросам, там, в аэропорту, американцы из «Анаконды» оружия на виду не держали, никто у них ничего подобного не усмотрел…

— Что-то привезли? — кивнул Мазур на грузовик.

— Похоже. Это не корригановская тачка, он свою держит вон в том ангаре, да и нет у него грузовика, одна легковушка… Ничего, сеньор, главное — соблюдать неписаные приличия. Мы в чужие дела не лезем, в наши тоже никто лезть не будет…

Он выключил двигатели, защелкал тумблерами на приборной доске и над головой. Несмотря на уверенные речи, он все же немного нервничал, сразу видно.

— Герильеро здесь бывают? — напрямую спросил Мазур.

— Если и бывают, сеньор, то исключительно в таком облике, что их занятие у них на лбу не написано. Смысла им нет тут пакостить, мало ли какая нужда у самих возникнет… А в основном случаются серьезные люди, которые за лишний шум и любой герилье ноги повыдергивают…

«Прекрасно, — подумал Мазур. — Очень мило будет выглядеть, если там, в грузовике, преизрядный запас ждущего воздушной переброски кокаина. Мало ли что может прийти в голову «дурмановым баронам»».

— Не беспокойтесь, коммодор, — прямо-таки угадав его мысли, сказал Луис. — Вовсе не обязательно наркотики — все почему-то на них зациклились, а меж тем есть еще «Виагра» для Бразилии, беспошлинная электроника, сигареты… Совершенно мирные товары, разве что возят их… не вполне официально…

Точно, нервничает, стал болтлив, даже за Ольгой ухлестывать забыл…

— И что дальше? — спросил Мазур.

— Будем сидеть и ждать, сеньор. Согласно правилам хорошего тона. Если что-то мы не так сделали, нам на это вежливо укажут, а если от нас потребуется соблюдать какие-то конкретные правила этикета, опять-таки скажут…

Он распахнул дверцу со своей стороны и закурил. «Подрагивают пальчики-то», — подумал Мазур, обменялся многозначительным взглядом с Кацубой — тоже, нет сомнений, готовым угостить свинцом любую неприятную неожиданность на двух ногах. Ладно, никто, по крайней мере, не собирается пока что открывать военных действий — иначе давно выпустил бы по «птичке» полный магазин автомата откуда-нибудь сверху, вон сколько там разбитых окон, даже стекло выносить стволом нет нужды…

В здании диспетчерской тягуче заскрипела дверь. Поддев большим пальцем ремешок кобуры, Мазур его вмиг отстегнул, положил ладонь на рубчатую прикладистую рукоятку.

Из двери появился высокий худой субъект в клетчатой рубахе, грязноватом зеленом комбинезоне и захватанной перепачканными в машинном масле пальцами белой кепочке с двумя красными буквами, аббревиатурой Нью-Йорка. Заложив обе руки за клапан комбинезона, покатал по рту окурок коричневой сигары, развинченной походочкой направился прямо к самолету. Втянул голову в плечи, разглядывая всех четырех, — давненько не бритый, настороженный то ли от природы и специфики занятий, то ли с тягостного похмелья (запах тяжелого перегара сразу проник в самолетик).

— Привет, Корри, — сказал Луис, натянуто улыбаясь.

— Кому Корри, а кому и мистер Корриган, дергунчик ты этакий, — пробурчал владелец парочки-другой квадратных километров запустелых развалин. — Куда двигаем и кого везем?

— На Ирупану. Ребята из столицы, они там…

— А мне чихать, что они там, — столь же неприязненно бурчал Корриган. — В чужие дела не лезу, и своих перед посторонними не вытряхаю… Мое почтение, мисс, — соизволил он заметить Ольгу. — Вы вот что, парни — топайте-ка в здание и посидите там часок.

— Корриган, тут гроза по курсу…

— А я что, тебя в шею выпихиваю, омбре? Говорю, посидите внутри с часок. Прилетит самолет, потом улетит — и можете развлекаться, как вам будет угодно, хоть летите дальше, хоть благотворительный банкет устраивайте, мне без разницы. Если нужно спиртное, завсегда по приемлемой цене, вот насчет девок хуже… извините, мисс, коль что не так болтнул… Ну, чего сидите? Эй, и вещички с собой несите, чтоб я за них потом не отвечал. Пакито поможет… Пакито, ты где там, черепаха на сносях? — взревел он пропитым басом.

Из здания не спеша вышел бородатый парнишка в таком же, разве что чуть почище, комбинезоне, поплелся к самолету, ничуть не воодушевленный перспективой что-то таскать.

Мазур вылез первым, выбросил тюки с палатками, кивнул на них бородатому:

— Оба, оба! Мы заплатим!

Тот с гримасой ухватился за веревки, оторвал тюки от грязного асфальта и поволок в здание не оглядываясь. Широко улыбнувшись Кацубе, Мазур с самым безразличным выражением лица бросил по-русски:

— Абзац, старина, приплыли…

И подхватив сумку с оружием, держал ее в правой руке, старательно скособочившись — чтобы кобура, выглянувшая из-под куртки, оказалась на виду, а вот «браунинг» в правом кармане, наоборот, был бы незаметен. Кацуба, надо отдать ему должное, вмиг ухватил суть — вот только неизвестно, поняла ли Ольга, что они, похоже, снова нарвались…

Впрочем, и Кацуба представления не имел, отчего вдруг Мазур подал сигнал тревоги. Дело даже не в нервничавшем Луисе, не в быстром, опасливом, напряженном взгляде, будто бы невзначай брошенном Корриганом через плечо на здание (тоже нервишки не железные, он ведь определенно не в игре, пришли, сунули ствол под нос, поинтересовались, хочет ли жить…).

Быть может, бородатого помощничка Корригана и в самом деле звали Пакито. Не в том суть. Именно его Мазур видел тогда в бинокль у ворот Куэстра-дель-Камири — городской студентик, единственная мало-мальски интеллигентная рожа среди гараевых мордоворотов… Значит, Гарай? А хватит ли у Гарая терпения и ума, чтобы терпеливо дожидаться, когда мышеловка захлопнется? Скорее уж в его стиле — не дотерпев, вылететь всей оравой со стволами наголо, окружить самолет и темпераментно орать, что всем тут пришел конец, всех он порвет незамедлительно на сто пятнадцать кусков… Тогда? Этот интеллигентный хмырь и не подозревает, что Мазур тогда рассмотрел его физиономию во всех деталях и узнал, это дает некоторую фору. Что же у них за план? Ну, только не примитивно перестрелять…

И нет ни времени, ни возможности предупредить Ольгу — чертов Корриган поторапливает, а сверху наверняка впились и другие глаза…

Широкий длинный коридор. Пыли значительно меньше, чем можно было ожидать, — видимо, на первом этаже поддерживается относительный порядок. Дверей-то сколько…

— Сюда вот, — буркнул Корриган, указывая на дверь, где уже скрылся Пакито с тюками.

Дверь открывается внутрь, справа налево. В обширной комнате вроде бы никого… газ они в помещении применять не будут, самим несладко придется… следует ждать наведенного ствола или же… Пакито подозрительно долго копается, согнулся, повернулся спиной, укладывая тюки, вовсе не требующие столь скрупулезной заботы… самая удобная поза для того, чтобы рвануть из-под комбеза пушку и обернуться… темновато тут, окна сто лет не мыли… ага!

Опасность могла прийти только слева — и потому Мазур краем глаза наблюдал за широкой дверью. Едва уловив быстрое движение, увидев что-то длинное и неширокое, падавшее прямо на него — то ли рука, наносящая рубящий удар, то ли приклад — собрал все свое мастерство, чтобы сыграть безукоризненно, рухнул лицом вперед за долю секунды до отключающего удара, ощутил кожей шеи резкое касание. Но сознания не потерял, конечно, нелепо на вид, но продуманно на деле завалился на правый бок, выпуская сумку, скрючиваясь, вроде бы неуклюже вывернув правую руку (а сам попросту придержал ладонью тяжелый «браунинг», чтобы не выдал стуком), замер на полу в раскоряченной позе, способной удовлетворить любого ударившего, левая рука откинула полу куртки, являя на обозрение кобуру с «таурусом»… Закрыл глаза. Все это заняло какую-то пару секунд.

Над ним, в дверном проеме — звук глухого удара, ожесточенная возня, возбужденные возгласы на испанском, что-то упало, кем-то со всего размаху шваркнули об стену, вопль боли — голос мужской, — снова возня, помаленьку утихающая, кого-то выволакивают, потом с шумом захлопнули дверь…

Он лежал, выдыхая шумно, беспорядочно. Почувствовал, как дернули из кобуры револьвер — и легонько пнули под ребра наверняка исключительно из врожденной пакостности. Голос Луиса, срывающийся, подхалимский:

— Вот видите, я все честно, как говорили…

В ответ буркнул Корриган:

— Что ты мне-то подмахиваешь, падло, я сам тут в позе шлюхи… Перед ним вот отчитывайся…

Луис перешел на испанский — снова что-то подхалимски скулил, ему ответили резко и властно, видимо, велели захлопнуть пасть и убираться, потому что дверь тут же приоткрылась — невольно распахнулась, а именно, судя по звуку, чуточку приоткрылась, ровно настолько, чтобы шестерка могла выскользнуть. Так, в комнате, кроме Корригана, определенно двое. Не больше. Судя по голосам и шагам — двое…

Неизвестно, что с Кацубой, но вот присутствия Ольги что-то не чувствуется, может, это ее и выволокли… Вновь, не в первый раз, Мазуру почудилась какая-то неправильность. Он не мог бы сказать, где она таится и в чем заключается, но подсознание битого волка с многолетним опытом четко фиксировало эту неправильность, пусть и не могло облечь ее в слова…

Корриган что-то бурчит на испанском, ему ответили столь же резко и неприязненно — точно, со своими, с сообщниками так не разговаривают, однако дверь на сей раз не открылась. Судя по звукам, потрошат сумку с оружием… ну, так что же лежать-то в пошлом бездействии?

Он взмыл в классической стойке — ив неописуемо малую долю секунды тело успело доложить, что суставы уже не те, связки уже не те, легкие не те, укатали сивку крутые горки…

Некогда было отзываться на безмолвное хныканье тела. Мазур без затей ударил одного из склонившихся над сумкой носком туфли под колено, и, когда тот стал заваливаться, даже не пискнув от неожиданности, левой рукой вырвал «браунинг» из кармана, вмиг перекинул в правую, нанес страшный короткий удар утяжеленным кулаком по переносице. В последний миг успел подумать, что язык не помешает, — и бородатый Пакито получил гораздо более мягкую плюху, вырубившую его минут на несколько, но непоправимого ущерба организму не нанесшую.

Развернулся. Корриган влип в стену, боясь пикнуть, обеими поднятыми перед лицом руками маяча в том смысле, что сам он тут вовсе и ни при чем: принудили, заставили, базукой в харю тыкали… Вероятнее всего, так и было, но Мазур не мог на сломленного хозяина аэропорта полагаться, и без затей отправил его в долгий нокаут.

Прислушался, держа пистолет стволом вверх. В коридоре тишина. Откуда-то издалека доносятся возбужденные, громкие голоса. Тот, кому прилетело первому, лежит смирнехонько и уже, надо полагать, потихоньку остывает, как и положено субъекту, чьи носовые кости после профессионально отточенного удара сломались и ушли в мозг. Неподалеку распростерся Кацуба — этот, похоже, собирается оживать, уже нога дернулась, послышался стон…

Действовать нужно быстро, пока не нагрянула какая-нибудь морда с проверкой или просто поглазеть на пленных «дипломатов», — не будем валять ваньку перед самим собой, они должны были знать, кого взяли, это заранее спланировано…

Он снял у трупа с пояса металлические ножны с мачете, нацепил на себя — пригодится. Кацуба не дитя, оживет вполне самостоятельно… А вот бородатый уже оживает, и гораздо активнее подполковника…

Толчком ноги Мазур перевернул мнимого носильщика на спину, рванул лямки, обрывая пуговицы, в два счета спустил портки до щиколоток, краем глаза все время держа дверь в поле зрения, положив рядом пистолет. Когда бородатый очнулся окончательно, узрел картину, способную привести в уныние и более крутого человека: Мазур брезгливо, двумя пальцами держал его мужское достоинство за крайнюю периферию, а широкое лезвие мачете уже располагалось так, что достаточно одного быстрого движения — и получайте готовенького евнуха…

— Тихо, сука! — шепотом приказал Мазур. — По-английски понимаешь?

Тот кивнул, боясь сделать даже намек на резкое движение.

— Говорить тихонечко, — распорядился Мазур. — Ни слова лишнего. Заорешь — снесу под корень… Ясно?

Бородатый отчаянно заморгал.

— А лучше всего — кивай, — распорядился Мазур. — «Капак Юпанки»? (Кивок.) Засаду устроили? (Кивок.) На нас конкретно? (Кивок.) И сколько вас всего? Одним словом отвечай!

Судя по закатившимся глазам, бородатый отчаянно пытался сосчитать подельников, от волнения забыв точное число.

— Ч-четырнадцать…

«Скверновато, — подумал Мазур. — Осталось ровно дюжина, но все равно…»

— Дислокация? Не притворяйся, сука, будто таких слов не понимаешь!

— Трое были в грузовике… с пулеметом… на случай, если этот бурро передумает, испугается, пойдет на взлет… один в джипе… остальные на втором этаже…

Восемь. Не легче. Бородатый издал хрюкающий звук — Мазур чуть ослабил внимание, и широкое лезвие коснулось кожи. Чуть отведя острую кромку от рабочей поверхности, Мазур оглянулся на Кацубу, поторопил:

— Шевелись, мать твою, разлегся… Не в филармонии.

Кацуба, упираясь руками в грязный пол, мотая головой, пытался в темпе оклематься. В общем, получалось.

— Автоматы приготовь, — приказал Мазур, повернулся к кандидату в евнухи. — Кто командует?

— Там сама Виктория… и Пабло.

— Барриос? Эскамилья?

Целых четыре кивка. «Ни хрена не понимаю, — растерянно подумал Мазур. — Чем мы их так допекли, что двое из трех главарей самолично возглавили засаду? Или… Смита съели, а зубы остались? Игры в догонялки продолжаются?»

Тем временем Кацуба, двигаясь в хорошем темпе, вставил магазины в автоматы, передернул затворы: хорошо еще, не стали ни снимать глушители, ни устраивать частичную разборку…

— Знаешь, где они там устроились? (Кивок.) Вот и покажешь…

Мазур не знал, до каких пределов простирается моральная стойкость герильеро в той ситуации, когда мачете уже не пребывает в опасной близости от гениталий. Может заорать, сукин кот, переполошит всю банду до времени…

Руки у него, предположим, будут заняты спадающим комбинезоном, а вот кляп… Ага!

Запыленной настольной лампе с оборванным шнуром, долгие годы простоявшей на подоконнике, вмиг нашлось применение — сторожа пленного взглядом и наставленным мачете, Мазур сделал два шага в сторону, со скрипом выкрутил перегоревшую лампочку, по размерам вполне подходившую. Двумя пальцами сжал пухлые щеки бородатого, заставил раскрыть рот и осторожненько пропихнул туда лампочку. Бородач застыл, выпучив глаза — порядок, разбить ее у себя в пасти побоится, конечно, а извлечь ее так просто не удастся, тут нужен врач, придется челюсть аккуратненько вывихивать и снова потом вправлять…

— Так, — сказал Мазур, приняв у Кацубы автомат, закидывая на плечо подсумок. — Ты озаботишься теми, что в машинах, как только я начну…

— Подожди, — тихонько сказал Кацуба, подойдя вплотную. — Ты что, собрался ее освобождать?

— А что?

— Нужно уходить. Ты сейчас не человек — инструмент. Приставка к аквалангу. Любая рана или вывих… не говоря уж… Берем машину — ив джунгли. Они не успеют сообразить… У нас задание, ты не забыл?

— Считай, я не слышал, — сказал Мазур.

— Мать твою, мы обязаны…

— Заткнись.

— Полковник…

— Заткнись, мать твою! — бешеным шепотом прикрикнул Мазур. Видя, как у Кацубы рука невольно стиснула приклад, усмехнулся уголком рта: — Ну, не дури, я и под дулом не уйду, ты ж не станешь струмент портить, а? Пошел!

Дверь приоткрылась… и Кацуба нос к носу столкнулся с типом в пятнистом комбинезоне, очевидно, решившим-таки проверить, как обстоят дела. В следующий миг тип головой вперед полетел в комнату, торец приклада опустился ему прямехонько на основание черепа, отправив в непознаваемые дали. Выглянув в коридор, Кацуба махнул рукой. Мазур подтолкнул перед собой бородатого, обеими руками державшего комбинезон у талии, задравшего голову и как можно шире разинувшего рот, из коего торчал цоколь лампочки.

— Ну, показывай пальчиком… — распорядился Мазур. — И шагай на цыпочках, а то…

Процессия двинулась в конец коридора. Широкая лестница. Тишина. Площадка. Жестом Мазур велел Кацубе оставаться здесь — самая подходящая позиция для стрельбы по грузовику. И повел пленного дальше. Тот вдруг притормозил, тыча пальцем вперед и вправо. В сплошной стене виднелось горизонтальное узкое окошко. Ага… Заглянув туда краем глаза, Мазур мгновенно оценил ситуацию — и, полуобернувшись, без замаха, нанес удар, вырубив бесполезного отныне языка. Тот сполз по стене — лампочка, вот чудо, не разбилась. Лады…

Снова заглянул. Никаких сомнений, здесь в старые времена и располагался командный пункт: обширный зал, одна стена сплошь стеклянная, вдоль остальных протянулись накрытые чехлами пульты, на чехлах наросла многолетняя пылища, с палец толщиной… Два, три, шестеро…

Сразу можно было определить, что собравшиеся в зале не ждут неожиданностей со стороны, искренне полагая, что контролируют ситуацию. Ни у кого нет оружия в руках, пистолеты в кобурах, автоматы за спиной, к тому же с автоматами только двое…

Четверо старательно трудились, пытаясь привязать распятую на широком столе Ольгу так, чтобы не могла пошевелиться. Она не сопротивлялась — во рту торчит смятая тряпка, глаза закрыты, но работа все равно шла не особенно удачно, стол отнюдь не приспособлен для таких игрищ, обычный конторский стол какого-то начальника…

Двое, как и положено главарям, трудом себя не утруждали — Виктория Барриос, черноволосая красотка, вживе еще очаровательнее, чем на полицейских плакатах, сидела на низком подоконнике, положив ногу на ногу, безмятежно и умело выпуская дым. Пабло Эскамилья, моментально опознанный Мазуром по тем же плакатам, стоял рядом, держа обеими руками охапку сверкающих, жутких приспособлений, определенно смахивавших на инструменты дантиста. Что ж, не лишено смысла — зачем изобретать что-то и придумывать подручные средства, если достаточно обшмонать зубоврачебный кабинет? Чему-то подобному и нас учили, ребята, если откровенно. Но нас еще и многому другому учили, а вот вы, сразу видно, в жизни не видели хорошего инструктора, любители вы, сявки неуклюжие…

Он сгруппировался. Предстояло превзойти самого себя — в то время как тело похныкивало и паникерски напоминало, что он уже не молод, он не прежний, не сможет вертеться, как черт с раскаленным шампуром в заднице, как бы не сплоховать…

Нельзя сплоховать. Никак нельзя.

Ольгу наконец привязали, она дернула головой, открыла глаза, послышался чей-то хохоток. Виктория встала с подоконника, потушила о него сигарету, подошла и, чуть наклонившись к Ольге, произнесла несколько длинных фраз — Мазур, разумеется, не понял ни словечка — не глядя, протянула руку назад. Пабло торопливо вложил ей в руку изогнутые под прямым углом никелированные щипцы, Виктория медленно провела ими над лицом Ольги, что-то сказала, уже короче. Общий хохот.

Пора. Мазур со своего места видел в противоположной стене двойную дверь — высокую, застекленную. Мысленно представил зал под другим ракурсом, прикинул, как он будет выглядеть от двери. И на цыпочках побежал в ту сторону. Ничто так не ошеломляет противника, как смерть командира — в особенности внезапная, грянувшая, как гром с ясного неба. Если бы еще кто прикрыл спину… Но не стоит выпрашивать у Всевышнего вовсе уж тепличных условий для работы.

Какой-то миг он стоял по другую сторону стеклянной двери, не замеченный никем — последний раз примерялся к местности, усилием воли заставил заткнуться тело, нывшее что-то заигранное о проклятом возрасте…

И нажал на спуск. Второй раз. Третий.

Пробитое его пулями стекло еще оседало потоком осколков с оглушительным звенящим грохотом, еще заваливалась с пробитой головой Виктория, еще никак не мог упасть согнувшийся пополам Пабло, а он уже ворвался в зал. Расчетно-наводящая приставка к тяжелому «браунингу» работала хватко, как встарь, тявкающе хлопал глушитель, разбрасывая смерть, в нелепых позах дергались немые фигуры, Мазур ушел вправо, разжал пальцы, выпустив разряженный пистолет, рывком перебросил из-за плеча автомат и прошелся двумя короткими очередями, внося последнюю правку. Новый стеклянный грохот — это, рассыпаясь на длинные куски, рухнула стеклянная стена.

Тухло, нестерпимо душно воняла пороховая гарь, кровь тяжко колотилась в висках, не сразу и удалось подавить нестерпимую тягу убивать, убивать, убивать, внушить себе — некого, некого, некого…

Снаружи затарахтел пулемет, вылетели стекла где-то правее. Конечно, видели, как разлетелась стеклянная стена диспетчерской, всполошились… Вырвав мачете из ножен, Мазур четырьмя точными ударами перерубил веревки, рывком поднял Ольгу со стола и вовсе уж бесцеремонно вырвал изо рта тряпку.

Она мотала головой, что-то пискнула, закатила глаза. Без раздумий Мазур угостил ее двумя оглушительными оплеухами, сдернул со стола и поставил на ноги. Еще раз окинул взглядом распластанные тела — нет, никто не дергается, не готовится из последних сил пальнуть в спину…

— Ну? — рявкнул он нетерпеливо. — Ты как?

Ольга помотала головой — щеки горели от качественных пощечин, волосы растрепались:

— Н-нормально… — и кинулась куда-то в угол.

— Некогда блевать! — рявкнул Мазур, косясь в коридор, откуда мог появиться последний остававшийся в здании партизан. Черт, кто бы сказал лет пятнадцать назад, что придется класть штабелями левых партизан, — Левых! Партизан! Борцов с империализмом! — принял бы того за шизофреника…

Нет, она вовсе не собиралась блевать — схватила с запыленного стола кобуру со своей «береттой», принялась продевать кончик ремня в широкие петли пятнистых брюк. Ну, тем лучше, без соплей обошлись…

Снаружи захлебывался пулемет, его поддержала парочка автоматов — подполковник воюет вовсю, надо помочь…

— Это засада! — выпалила Ольга. — Луис… — и отпустила несколько понятных без перевода словечек.

— Вот именно, — сказал Мазур. — Пошли!

Он повернул влево. Отыскав подходящее окно, откуда и джип, и грузовик были как на ладони, прижался к стене и выпустил длинную очередь по зеленому брезенту, слегка провисавшему на стойках. Не оборачиваясь, крикнул Ольге:

— Спину мне держи! — прикинул, где примерно могут располагаться стрелявшие, прошил брезент еще одной аккуратной строчкой.

Подействовало, да и Кацуба поддавал жару — огонь из кузова прекратился. Брезент дрогнул, взметнулся, но отнюдь не от ударов пуль: между капотом и углом диспетчерской мелькнула сгорбленная фигурка бегущего. Короткая очередь Мазура опоздала. Он опустил автомат, смахнул со лба пот: оказалось, чело мокрехонько, волосы слиплись, соленые струйки заползали в глаза. «Стареем», — пришла беспощадная мысль.

Ольга смотрела на него с непонятным выражением — то ли смеяться собралась, то ли в обморок падать. Внезапно без единого слова повернулась и пошла назад, в коридор, где уже слабо ворочался тип с лампочкой во рту. Мимоходом добавив ему еще — для очередной четверти часа доброго беспамятства, — Мазур кинулся за девушкой. Она, упершись подошвой тяжелого солдатского ботинка, перевернула тело Виктории на спину — открывшееся зрелище уже мало напоминало холеное личико немало почудившей доченьки миллионера.

— Пресвятая Дева, — сказала Ольга тихо. — Полтора года эту суку искала вся полиция, спецназ, а ты ее — так просто… — Ее голос сорвался. — Сука…

Мазур обхватил ее сзади, на миг прижал к себе и тут же отпустил — некогда было утешать мягко и нежно.

— Пошли, — распорядился он решительно. — Еще парочка где-то поблизости бродит, не стоит испытывать судьбу…

Из-за угла выскочил Кацуба, опустил автомат, осклабился:

— Ну, выстрелов я не слышал, а потому и не беспокоился… Господа, вам не кажется, что пора покинуть эти руины? Небо, что характерно, чистое, никакой грозы…

— Подожди, — сказала Ольга с застывшим лицом. — Я еще отыщу этого подонка…

Мазур прекрасно понял, о ком шла речь — и подонок, на свое несчастье, сам объявился, с оглядочкой вышел из комнаты рядом с той, где на них напали. Бедняга Луис, пребывая в полнейшей растерянности, никак не мог подобрать нужный тон: с широкой, заискивающей улыбочкой бросился было к ним, отпрянув, стал слезливо что-то толковать: понятно без перевода, насмотрелись и наслушались — злые люди тыкали пистолетами в ухо, запугали до полной покорности, а дома семеро по лавкам мал-мала меньше…

Сам Мазур, пожалуй, ничего не стал бы предпринимать — разве что вдоволь повозил бы смазливой рожей по растрескавшемуся бетону. Однако, когда Ольга, сжав губы в ниточку, с бледным и решительным лицом подняла «беретту», он даже не пытался вмешаться, ее право, в конце-то концов, ничего хорошего ей не готовили, да и им с Кацубой наверняка пришлось бы туговато…

Выстрел. Красавчика швырнуло к стене, и он медленно сполз на пол. Ольга спрятала пистолет в кобуру, пальцы у нее почти не дрожали.

— Забирайте сумки, и бегом к самолету!

— А кто за штурвал-то сядет? — осведомился Мазур.

— Я, конечно, — отрезала она. — У меня летная карточка класса «Омега».

— Ну уж нет, — сказал Мазур, не удивившись и не пытаясь узнать, что собой представляет эта загадочная «Омега». — У меня это лучше получится…

— Ладно, ладно, — сговорчиво махнула она рукой. — Только давай побыстрее. Тех двух типов все равно не найдешь с ходу, а они могут в любой момент пальнуть в спину…

Пинком распахнув дверь, Мазур узрел сидящего в углу, рядом с распотрошенными сумками, Корригана. Тот примостился на корточках, прижимая к животу бутылку виски — судя по уровню жидкости, успел изрядно подлечить расстроенные нервы. Завидев Мазура с автоматом наперевес, съежился, втянул голову в плечи и, вихляя взглядом, пробурчал:

— Я не извиняюсь. Когда приходят и стволом в затылок тычут…

Злость у Мазура уже перегорела: рассуждая трезво, этот их в ловушку не заманивал. Сами сунулись. Но попадись он на глаза Ольге — шлепнет сгоряча… Глаза у нее до сих пор бешеные. После краткого раздумья Мазур ограничился тем, что поймал левой рукой Корригана за широкую лямку грязного комбинезона, рывком вздернул на ноги, от всей души смазал по физиономии и толкнул за дверь:

— Притаись, вонючка, я за друзей не ручаюсь…

Одну за другой выкинул в коридор сумки и тюки, погрозил Корригану пальцем и тщательно притворил за собой дверь. Кацуба первым побежал к выходу, волоча оба тюка, вскинув на плечи обе сумки и пыхтя:

— Дотащу, главное, прикрывайте…

Мазур и Ольга с автоматом Кацубы выскочили первыми, уставя стволы в разные стороны. Безмятежно пекло солнце, стояла тишина. Мазур не без опаски косился на две огромных цистерны с горючим, стоявшие всего-то метрах в пятидесяти, — кинут гранату из укрытия, и получатся три порции жаркого…

Ох, лопухи! Он едва не взвыл от злости на себя самого — простейшие вещи из головы выскочили… Едва дождавшись, когда Кацуба торопливо свалит вещички в самолет, побежал к грузовику. Следовало раньше проверить, как там клиенты, это азбука боя — кончил дело, осмотри жмуриков, сколько было случаев, когда жмурик оказывался мнимым и палил в спину. Ну, предположим, их сто раз могли срезать очередью из кузова, окажись там кто живой, но, коли уж начал, доводи до конца…

Заглянул в разбитое окно джипа — так, с этим кончено… В кузове грузовика коробом вверх валяется ручной пулемет, ЗИГовская «двойка», тут же трупы… один в осмотре не нуждается, входные отверстия говорят сами за себя, а второго мы без всякой интеллигентской брезгливости пошевелим… совсем мальчишки, черт… готов… Ну а это мы приберем.

Он хозяйственно отцепил с кожаного ремня две гранаты со вставленными запалами, сунул в карман куртки — сработал рефлекс куркуля-спецназовца, артиллерия, пусть и карманная, в таком походе лишней не бывает…

Бегом вернулся назад к самолету. Бросил спутникам:

— Посматривайте, мы сейчас, как черепаха на спине…

И решительно опустился в расхлябанное пилотское кресло. Пару минут изучал приборы, трогал тумблеры, наконец, решив, что, без ложной скромности, справится, повернул пару рычажков, нажал кнопку стартера, моторы чихнули, застреляли… теперь кран бензопитания, ага… где у него триммер? вот он, триммер, над головой рычажок, в удобном гнездышке…

Взвыли пропеллеры, превратившись в сверкающие круги, самолетик задрожал в знакомой готовности. Выполнив еще несколько манипуляций, Мазур легонько повернул штурвал и снял машину с тормозов. Ольга, наблюдавшая за ним настороженно, прямо-таки критически, кивнула:

— Не хвастаешь, получается…

— Следи по сторонам, — сухо бросил он, трогая машину с места. — И пристегнулась бы, а то я не профессионал все же…

Сосредоточился на штурвале и педалях, превратившись в комок нервов — года два уже не водил самолета, да и вообще, связавшись с глаголевской конторой, запустил серьезные тренировки. Чуть не разразился ликующим воплем, когда двухмоторная кроха оторвалась от бетонки и сердце на миг ухнуло вниз.

Ольга вдруг распахнула дверцу — в кабину ворвался тугой ветер — перевесилась наружу, и ее узкая спина задергалась в ритме выстрелов. Кацуба прямо-таки заметался на заднем сиденье — у него положение куда хуже, нет ни единой щелочки, куда можно высунуть ствол.

— Держи же, а то еще ремень расстегнется! — крикнул Мазур, круто бросая машину влево, ниже, так что под самыми крыльями неслись косматые зеленые кроны.

Кацуба просунулся между передними сиденьями, придерживая Ольгу за плечи. Ветер бил Мазуру в правую щеку, выдавливая слезы.

— Ну, все, все! — подполковник втянул Ольгу внутрь, захлопнул дверцу. — Точно, решили на прощанье нахамить… двое, я видел вспышки. Вроде не задело, а?

— Вроде, — сказал Мазур, выравнивая машину и поднимая ее выше — впереди появились холмы. — Дайте-ка мне карту кто-нибудь.

— Какую? — спросил Кацуба.

— Полетную! — крикнул Мазур в мимолетном приступе раздражения. — Когда мы сюда летели, между передними сиденьями лежала?..

Ольга растерянно принялась осматривать все, до чего могла дотянуться. Кацуба шуровал сзади.

— Хватит, — сказал Мазур, время от времени косившийся на них, первым сообразивший, что все старания тщетны. — Планшетку он взял с собой, когда выходили, только-то и делов…

— У нас же есть своя карта, — сказала Ольга. — Ничего, не огорчайся, я бы тоже не подумала… Не возвращаться же?

— Это точно, — проворчал Мазур. — Скажу вам честно: я не самый великий навигатор, с полетной картой еще кое-как мог бы выйти на цель, а с обычной, с нашей, боюсь, можем и дать кругаля…

— Что дать? — не поняла Ольга.

— Блуждать и рыскать будем, — пояснил Мазур. — Может, у тебя обстоит с навигацией получше?

Она смущенно призналась:

— Боюсь, точно так же. Летать я умею, но…

— В тепличных условиях, с отлаженной радиосвязью? — беззлобно усмехнулся Мазур.

— Ага… Барралоче вызывать бесполезно — они нам будут давать сугубо профессиональные инструкции, которых ни ты, ни я попросту не поймем. Да и как им объяснить? Шум поднимется… Начнут настаивать, чтобы мы возвращались, полиция подключится, выйдет переполох до небес…

— Короче, — сказал Кацуба. — Я согласен, что вы оба — великие авиаторы. Не объясните ли сжато и конкретно, каковы наши ближайшие перспективы?

— Примерно я представляю, куда лететь, — сказал Мазур. — Есть обычная карта, есть компас. Но непременно станем блуждать и рыскать, я, откровенно говоря, плохо представляю, где мы сейчас находимся… Где на нашей карте Эль-Кальварио?

— Примерно вот здесь, — показала Ольга торопливо.

— Слышал? — хмыкнул Мазур. — Примерно…

— Ладно, погода самая что ни на есть ясная, лететь я с грехом пополам лечу, знаю направление, куда следует держать… — доложила Ольга.

— Тогда отклонимся к западу, — сказал Мазур. — У нас есть одно преимущество: Луису нужно было беречь горючее на обратный путь, а нам это в принципе не нужно, долететь бы вовремя, а там уж как-нибудь выберемся. Горючего для экспериментов по ориентированию достаточно, так что наберитесь терпения, и, я вас умоляю, не критиканствуйте…

Давно уже стало ясно, что Мазур самоуверенно взвалил на себя неподъемную задачу. Попал в положение человека, который прекрасно умеет водить машину, но оказался в дикой глухомани, который час колесит по переплетениям проселочных дорог, где нет ни указателей, ни прохожих…

Он добросовестно держал курс на северо-запад, но под крылом самолетика уныло простиралось зеленое море здешней тайги, время от времени, должно быть, разнообразия ради, перемежавшееся невысокими горами. Рек, речек и речушек внизу посверкивало несказанное количество, и эту паутину никак не удавалось привязать к их карте, пусть и подробной. В тридцатые годы летчики в подобных случаях снижались настолько, чтобы прочитать вывески на железнодорожных станциях, однако эта хитрость бесполезна там, где железных дорог мало. На исходе первого часа Мазур увидел внизу железную дорогу, но это ничуть не облегчило задачу, наоборот, моментально помогло понять, что он отклонился на полсотни километров восточнее. Садиться возле какой-нибудь из трех попавшихся на пути деревушек он не решился — неизвестно было, удастся ли потом взлететь, к тому же деревушки располагались в изрядном отдалении от рек, так что лодок там заведомо не достать…

Никто его не упрекал. Ольга без напускного сочувствия, вполне искренне поведала, что не всякий опытный пилот сумеет тут ориентироваться. Кацуба помалкивал вообще — самолет водить он не умел, а потому не считал себя обязанным лезть в критики.

Вечерело, тени внизу стали гораздо длиннее, темнее, гуще, стрелка указателя горючего все откровеннее льнула к нулевой отметке, как шлюха к денежному клиенту. Мазур прекрасно помнил, как молниеносно заходит здесь солнце…

— Ну вот что, — сказал он, ни на кого не глядя. — Пора что-то делать. В темноте я тут не летун…

— Пора, — безразличным тоном сказала Ольга, давая понять, что перечить командору пробега не осмеливается, однако самое время искать какой-то выход…

— Идей, откровенно говоря, мало, — сказал Мазур. — Либо сажусь в первой же попавшейся деревне, какая только встретится за… — он покосился на стрелку и горящую рядом с ней алую лампочку, — за следующие пять минут, либо выбираем подходящую прогалину и садимся в глуши. Плюнем на все сложности, свяжемся по радио с Барралоче, вернемся, наймем еще один самолет… Думаю, с нашими бумагами, при теплых отношениях с сеньором бригадным комиссаром, за решетку не упрячут, поверят, что все именно так и было, как мы… Ага! Везет дуракам…

Он заложил вираж, и самолетик завалился вправо. Сбросив скорость, снизившись метров до трехсот, Мазур принялся описывать широкие круги вокруг деревни. Снизился еще метров на сто. Окруженные невысокими валиками геометрически четкие участки земли, стоявшие россыпью домики, невысокая церковь, путаница тропинок, табунок каких-то животных, испуганно кинувшихся в сторону… Небольшая толпа на окраине…

— Садимся, — решительно сказал Мазур. — Держитесь за воздух…

И повел самолетик вниз, прошел над широкой прогалиной, вроде бы подходящей, развернулся, выпустил закрылки, сжал штурвал. Серо-коричневая земля приближалась с неприятной быстротой, справа, вздымая пыль, шарахнулся табунок тех самых высоких, бесхвостых животных, мелькнули невысокие стожки, чахлый плетень, касание, легонький удар, зубы так и лязгнули…

Со всех сторон поднялась густая легчайшая пыль, Мазур, уже ничего не видя вокруг, выключил моторы и дал тормоза, ощущая собственной задницей, как швыряет самолетик на рытвинах и буграх.

Потом все кончилось, очень быстро осела пыль. Отдуваясь, Мазур расстегнул ремень, окинул спутников беглым взглядом и с радостью убедился, что никто даже язык не прикусил. Огляделся.

Справа протянулось кладбище, где между густых пучков жесткой травы стояли странные сооруженьица — глинобитные надгробия чуть ли не в рост человека, похожие на буханку хлеба, косо срезанную с обеих сторон на высоте примерно половины. Венчавшие их четырехконечные католические кресты кое-где покосились.

Слева — крохотные поля, обнесенные невысокими каменными стенками. У ближайшей оградки стояло, сбившись в кучу, десятка два высоких, стройных лам — они настороженно таращились на свалившийся с неба странный предмет, стригли ушами, украшенными яркими красно-желтыми кисточками. Видно было, что готовы рвануть подальше при первом подозрительном звуке или движении. Дальше, за полями, раскинулась деревня.

— Предусмотрительный ты человек, — проворчал Кацуба. — Прямо к самому кладбищу подрулил, чтобы в случае чего не было лишних хлопот, и нести нас было совсем даже недалеко…

Мазур промолчал, прикрыв глаза и облегченно вздыхая, зато Ольга не вытерпела:

— А некоторым лучше бы помолчать, легко с пассажирского места наводить критику…

— Да это я от радости язвлю, — сказал Кацуба. — Коммодор — великий человек, я это всегда подозревал, а теперь знаю точно… Ну что, пойдем в деревню? Надеюсь, здесь скальпов не снимают и к столбу пыток не привязывают?

— Какие скальпы? — возмутилась Ольга. — Несчастные люди, бедняки, перебиваются кое-как…

— Олечка, у вас определенно что-то случилось с чувством юмора, — сокрушенно сообщил Кацуба.

— Устала, — отрезала она. — Не каждый день к столу привязывают и собираются тянуть жилы… Пойдемте. Для старосты такой вот деревеньки мы, с нашими авторитетными столичными бумагами, будем выглядеть прямо-таки высшими существами…

— А герильеро здесь водятся? — серьезно спросил Мазур.

— Вполне возможно, — столь же серьезно сказала она. — Куда только ни забредают, так что возьмите автоматы и распакуйте мой «гаранд»…

Чем ближе они подходили к деревне, тем сильнее убеждались, что там происходит нечто неладное. Конечно, не стоит мерить чужой провинциальный быт на свой аршин, но долетавшие с окраины возбужденные крики что-то не походили ни на общую пьянку после успешного сбора урожая, ни на неизвестный народный обряд…

Предосторожности ради решили приблизиться к орущей толпе с тыла — в глуши, пояснила Ольга, как нельзя лучше проходят самые дешевые эффекты вроде неожиданного появления. Они должны быть чем-то весьма увлечены, раз не отвлеклись даже на прибытие самолета, — штуки в здешних местах, конечно же, редкой и предельно экзотической, вроде спускаемого аппарата космического корабля…

Сделали небольшой крюк, шагая меж домов. Попадались особо престижные по здешним меркам строения из адобес — необожженного кирпича, — крытые неоцинкованной жестью, а парочка даже набившей оскомину рифленкой. Но большинство — простые лачуги, слепленные из глины пополам с сухой травой. Правда, чуть ли не над каждой торчала телеантенна-тарелка.

Очень похоже, хваленая индейская невозмутимость — а уже ясно, что деревня индейская, — была присуща лишь куперовским героям. Здешние «индиос» вопили и махали руками, словно бразильские футбольные болельщики или отечественные пьющие люди, ломившиеся в магазин в ужасные времена полусухого закона. Женщин почти не было, в основном мужчины в ворсистых штанах по колено, войлочных шляпах, с красными и синими пончо через плечо (попадались, правда, индивидуумы, экипированные с дешевым городским шиком — джинсы при домотканой рубашке, костюм из магазина готового платья, но с пиджаком, надетым на голое тело).

Средоточием шума была хижина с одним-единственным окном и дверным проемом без двери. Вот сидевший на глиняном порожке человек как раз и был воплощением классической невозмутимости героев Купера: зажав меж колен высокое дряхлое ружьецо, он курил дешевую черную сигару, время от времени похлопывая левой рукой по рукояти всаженного в землю мачете. Орущая толпа особенно не напирала, держа некое, словно бы строго оговоренное расстояние. Время от времени кто-то выскакивал вперед, но тут же, пару раз взмахнув кулаком, нырял назад, в плотно сбитую толпу односельчан. Чуть в стороне помещался старик в черной рясе, с тусклым крестом на груди, порой он пытался, такое впечатление, навести порядок, но его почти не слушали.

Кацуба вразвалочку двинулся прямо на толпу, мурлыкая:

Удержав его за локоть, Ольга плавным движением выдернула «беретту» из кобуры и дважды выстрелила в воздух.

Эффект получился поразительный — толпа вмиг шарахнулась, распадаясь надвое так, словно на нее пер танк. Моментально настала томительная тишина. Сидевший продолжал невозмутимо пускать вонючий дым.

Решив ковать железо, пока горячо, Ольга шагнула вперед и, перебросив пистолет в левую руку, правой помахала пресловутым сальвокондукто — даже после всех свертываний-разворачиваний и пребывания в кармане бумага с печатями выглядела внушительно. Мазур зорко поглядывал, не решит ли кто-нибудь повести себя некорректно. Священник подошел к Ольге, она, к некоторому удивлению Мазура, присела, согнув правое колено — а это и называется подойти под благословение, — выпрямилась и громко бросила в пространство несколько фраз с неподражаемой барственной интонацией, в ее устах вовсе не казавшейся актерством.

К ней опасливо подошел толстый индеец — тот самый, в городском пиджаке на голое тело, с увесистым серебряным крестом на груди. Кто-то из толпы попытался было вклиниться со своими объяснениями, но теперь уже индеец рявкнул на него так, что сразу стало ясно: он и есть местная власть. Как это у них называется? Ага, сеньор алькальд.

Священник и алькальд что-то возбужденно объясняли Ольге. Она слушала, спрятав пистолет и страшную городскую бумагу. Народ безмолвствовал в полном соответствии со строками пушкинской трагедии. Сидевший докурил сигару и отшвырнул дымящийся бычок, едва не угодив на чью-то босую ступню. Хозяин ступни молча шарахнулся, его подтолкнули локтем, призывая к тишине и спокойствию.

— Н-да, Шекспир в мягком бумажном переплете… — покрутил головой Кацуба. — В таких местах иногда самые натуральные шекспировские страсти случаются, дело-то не в декорациях, а в бурлении и накале эмоций…

— Да что такое? — жадно спросил Мазур.

— Чудище с зелеными глазами, сиречь ревность. Вон тот обормот, на которого они все напирают, — местный охотник. Надо полагать, особенной любовью односельчан не пользуется, как оно и бывает на всех широтах: они все нищие, но прикованы к своим клочкам земли, охотник ничуть не богаче, но как бы свободнее — шляется себе по лесам целыми днями, пока другие в поле горбатятся… Вон как вызверились… Другому бы, глядишь, с рук и сошло…

— Что сошло? Да объясни ты!

Кацуба повесил автомат на плечо, почесал в затылке:

— Говорю тебе — Шекспир. К женушке повадился какой-то хваткий парень… я не понял, кто такой, какое-то местное слово… ага, ясно, нечто вроде караванщика, караваны лам на базар гоняет, а это, по здешним меркам, фигура — и денежки в кармане звенят, и городское обхождение знает… Короче, вернулся охотничек раньше срока и застукал парочку «ин флагранте»[38]. Кавалер успел рвануть в неизвестность, не утруждая себя надеванием порток, а вот неверная женушка доигралась… Мачете видишь? Все в пятнах?

— Он ее, что…

— Ага. Рубанул пару раз — и ни печали тебе, ни воздыхания… А местные, да будет тебе известно, гомонят отнюдь не из ярого законопочитания. Мотивы тут сугубо житейские: полиция наедет, следствие будет вести, пока всех кур не слопает и все вино не выжрет, да вдобавок у покойницы в соседнем селении — весьма богатая по здешним меркам и влиятельная родова, с них станется нагрянуть в гости с ружьями и бензинчиком… Бывали, говорят, прецеденты, деревни в таких случаях дотла выгорают. Закон в этих местах — понятие относительное… Погоди!

Он подошел к троице и вступил в разговор. Мазур остался в одиночестве, торчал с автоматом на плече, как болван, посреди пыльной улочки. Две худые собаки, подойдя совсем близко, с любопытством к нему принюхивались. Толпа кидала искоса боязливо-любопытные взгляды. В первом ряду Мазур заметил молодую индеанку, которая в городском платье и с хорошей косметикой смотрелась бы не хуже иных манекенщиц, и подумал, что ревность и прочие страсти здесь выглядят, в общем, столь же естественными, как и в более цивилизованных местах. Где красота, там и все сопутствующее…

Кацуба вдруг подошел к сидевшему на крыльце — тот, не меняясь в лице, что-то коротко сказал в ответ на вопрос и подвинулся, — а толстый алькальд, надсаживаясь, принялся орать на односельчан. Те, поворчав немного, принялись понуро расходиться, кое-кто с любопытством оглядывался. Вслед за ними, повинуясь решительному Ольгиному жесту, поплелся и сам алькальд, что-то ворча под нос. Проходя мимо Мазура, почтительно раскланялся — и украдкой поддал кулаком индейской красавице, через плечо пославшей Мазуру совершенно недвусмысленный взгляд.

Потом подошел священник, лицо у него было крайне усталое, печальное. Не зная, как себя держать, Мазур коротко поклонился.

— Меня зовут отец Гальвес, — сказал старик. — Сеньорита спрашивала про герильеро — их здесь нет, не беспокойтесь. Давненько не бывало — разве что прежние, еще при доне Астольфо… Не скажу, что ваше предложение мне по душе, но, может быть, так и лучше… Проведя столько лет в глуши, начинаешь на многое смотреть иначе…

Ничего не понимая, Мазур на всякий случай кивал с умным видом. Старик печально улыбнулся:

— Когда я был молодым, все казалось простым, ясным и заранее разложенным по полочкам. И только с годами начинаешь понимать, что иногда высшая мудрость — в том, чтобы не быть судьей, как Спаситель и учил… — Он поднял руку и осенил Мазура крестным знамением. — Думаю, до утра ничего такого не случится, но с рассветом все же постарайтесь уехать побыстрее… Если не погнушаетесь скромным гостеприимством — милости прошу на ужин…

Кивнул и пошел прочь, подметая подолом рясы сухую серо-коричневую землю. Так ничего и не поняв, Мазур направился к хижине, спросил издали:

— Объяснит мне кто-нибудь, до чего вы тут договорились?

— Все очень удачно складывается, — сказала Ольга. — У него, — она показала на невозмутимого охотника, отрешенно беседовавшего с Кацубой, — есть лодка, дряхленькая, но с мотором. До Чукумано, если водой, — километров восемьдесят, ты не так уж и заблудился, просто забрал в сторону… На рассвете отплываем. Он согласен быть проводником — за ружье. Ну, сам понимаешь, ружье с запасом патронов ему скоро понадобится, собирается уходить в лес, к барбарос, потому что иначе либо полиция его прихватит, либо родственники жены, что гораздо вероятнее, отправят к праотцам без всякой лишней экзотики вроде столба пыток или снятия скальпа…

— И что, удастся ему спрятаться? — с любопытством спросил Мазур.

— Наверняка. Сбежавший любовничек не из той деревни, где живут родственники жены, так что, пока там узнают, он уже будет далеко. В лесах кого только нет…

— Погоди, — сказал Мазур, понизив голос. — Она, значит, там? — Он кивнул на дверной проем.

— Где же ей быть? Хоронить неверную супругу он отказался категорически, завтра старухи займутся… Алькальду я сказала, что мы из полиции и сами его увезем в город. По-моему, он не до конца поверил, продувная бестия, однако для него главное — избежать лишних неприятностей. Да и падре, пусть и без особого воодушевления, нашу идею поддержал, вот алькальд и обрадовался случаю спихнуть с себя всякую ответственность, избежав при этом тягостного постоя полиции. Потом, конечно, некоторый шум все же поднимется, когда прознают родственники, но хлопот будет не в пример меньше… — И по неисповедимой женской логике вдруг с интересом спросила: — А ты мог бы меня вот так вот убить?

— Изменишь — узнаешь, — мрачно сообщил Мазур.

— С кем? — Она тоскливо огляделась. — Одни «индиос», и все мои платья — в Барралоче… Алькальда, что ли, совратить?

— Вот тогда я тебя точно зарежу, девушка из общества, — сказал Мазур.

На крыльце, похоже, обо всем договорились. Кацуба похлопал индейца по плечу, что тот перенес с брезгливой невозмутимостью, подошел к ним:

— Порядок. На рассвете уплываем. Оружия у нас столько, что одного «винчестера» можно безболезненно лишиться.

— А что ты ему сказал? — спросил Мазур.

— Да чистую правду, — ухмыльнулся Кацуба. — Не всю, разумеется… Сказал, что там, на Чукумано, — наши враги, которых мы, не исключено, будем резать. Иначе нас могут зарезать первыми. Наш новый друг сеньор Бокаси это воспринял абсолютно спокойно: прекрасно вписывается в его мировоззрение и систему философских взглядов. Врагов, понятное дело, надо резать, пока они тебя первыми не зарезали. Одно уточнение: резать вместе с нами наших врагов он не собирается — это мол, наше личное дело. Но, я думаю, и без него обойдемся, а? Главное, проведет к самым озерам… Пошли за вещами? Я так прикидываю, нужно разбить палатки поблизости от данного домика: чтобы народец видел Бокаси под охраной слуг правопорядка и не решился бы на самодеятельность, а то без проводника оставят, черти…

…Ночи в этих местах стояли прохладные, но в их крохотной палатке было тепло, холода они не чувствовали, расслабленно прильнув друг к другу, обнаженные, опустошенные. Скомканное легкое одеяло валялось в углу, сквозь проемы, затянутые тончайшей москитной сеткой, просачивались непривычные для Мазура запахи здешней деревенской ночи: пахнет травой, землей, животными, но как-то иначе, незнакомо…

Голова Ольги лежала у него на груди, и он вдруг ощутил хотя и мгновенный, как выстрел, но жуткий, парализующий, неодолимый страх — снова показалось, что все это ему чудится. В с е.

Виноват был земляк, черт его подери, питерский поэт Шефнер. Мазуру как-то попалось на глаза его стихотворение, короткое, быть может, не являвшее собою творческую вершину, но по сути своей жуткое. Шефнер однажды задался вопросом: а не причудились ли ему последние десятилетия жизни, не есть ли это на самом деле молниеносный предсмертный бред умирающего на Второй мировой солдата?

Когда Мазуру было тридцать, вирш этот он бегло прочитал и забыл. В сорок — вспомнил, перечитал и содрогнулся. Стареющие мужики подвержены всевозможным иррациональным страхам. Доктор Лымарь как-то заявил, что такую вот, с позволения сказать, поэзию следует безжалостно изничтожать, поскольку с его, Лымаря, профессиональной точки зрения это не что иное, как учебное пособие для начинающего шизофреника, создающее почву для заскока, который попросту невозможно опровергнуть какими бы то ни было логическими, рассудочными аргументами. Он даже в очередной из своих запоев собрался было разыскать поэта Шефнера и поговорить по душам, но потом как-то рассосалось…

Словом, иногда, крайне редко, в минуту особенной тоски и усталости, прошивал этот пронзительный, щемящий страх. Конечно, всерьез он во все это не верил и, безусловно, далек был от любых проявлений сумасшествия, но как быть, если однажды тебя бросает в пот от мысли: а что, если погоня все-таки догнала, и на самом деле ты валяешься сейчас где-нибудь в саванне, глаза тускнеют, холодеет тело, поисковая группа еще осторожничает, приближаются не спеша, держа наготове автоматы, удерживая рвущихся с поводков овчарок, но передний видит, что с тобой все кончено, и подает остальным ободряющий знак? Только угасающий мозг еще работает с невероятной быстротой, и в доли секунды тебе снятся десятки лет жизни, со всеми деталями и подробностями, с запахами, звуками и ощущениями, с новыми встречами и расставаниями, достижениями и провалами…

Ольга пошевелилась, примостилась уютнее.

— Слушай, — сказал Мазур. — Что, собственно, они от тебя хотели? Виктория и компания? Не было времени подумать, а сейчас вот вспоминаю по кадрово… Они на нас сразу махнули рукой, за тебя взялись со всем старанием…

— Да пустяки, — сказала Ольга, не поднимая головы. — Эти идиоты, знаешь ли, заодно с доном Себастьяно вынесли смертный приговор и мне. По поводу все того же ультиматума. Я тогда тоже была в телестудии, вместе комментировали эпохальное послание, да вдобавок я с их точки зрения распоследняя империалистка, потому что отказываюсь передать свое состояние на нужды революции… У меня дома тоже где-то валяется такая же писулька, однотипная той, что Авила держит в рамочке на стене.

— Так, значит, это за тобой охотились, а не за нами? — вырвалось у Мазура.

— Очень похоже, — безмятежно сказала Ольга. — Вы-то их интересуете постольку-поскольку… Еще один козырь для торга, только и всего. Уж прости, если это чем-то задевает твое мужское самолюбие, милый… А на меня они и в самом деле охотились весьма целеустремленно…

— И ты с нами поехала?!

— А чихала я на этих придурков, — сердито сказала Ольга. — Чтобы в собственной стране нужно было жить с оглядкой на этих?!

— Знал бы я раньше…

— Ну, и что бы ты сделал? А? — тихонько рассмеялась она. — Влад, меня можно было остановить одним-единственным способом — ногу сломать. Или руку. Или шею. Но ты вряд ли когда-нибудь на такое решишься, verdad? Не переживай. Не так страшен дьявол, как его рисуют…

— Малюют.

— Вот именно, малюют. Ты заметил, что всякий раз вы их легко бьете даже при численном превосходстве с их стороны? Нынешняя герилья пока что не особенно опасна. Эчеверриа мне как-то подробно объяснял… Понимаешь, любые партизаны делятся на «терминаторов» и «истериков». «Терминаторы» проходят серьезную подготовку, часто опираясь на другие страны, вот они всерьез опасны. «Истерики» же — начинающие, любители. Есть оружие, этот их революционный порыв, фанатизм и злоба — но нет должной подготовки и натасканности. Обстрелять поезд, подложить бомбу, напасть скопом на окраинный полицейский участок, листовочки расклеить, в спину кому-нибудь пальнуть на улице — это они умеют. Но любой человек с соответствующей подготовкой кладет их в штабеля…

— Вообще да, — сказал Мазур. — Примерно так и можно сформулировать.

— Они пытались кое-что сделать, но единственный по-настоящему серьезный тренировочный лагерь тигрерос разгромили почти сразу же, сцапали почти всех нанятых инструкторов, а потом уже не давали развернуть чего-то даже отдаленно похожего, обрубили выходы за рубеж… Впрочем, даже с опытными людьми случаются самые позорные промахи. Взять Че Гевару — казалось бы, профи, теоретик и практик, прямо причастный к победе герильи на Кубе. Но потом, в Боливии, он вел себя, как вырвавшийся поиграть в индейцев мальчишка, их моментально ликвидировали…

— Бог ты мой, — сказал Мазур. — Как мы когда-то в юности любили этого Че… «Прошел неясный разговор, как по стеклу радара, что где-то там погиб майор Эрнесто Че Гевара…»

— Это что, ты написал?

— Где там. Настоящий поэт, известный…

— Это понятно, — сказала Ольга. — Мы тоже лет в четырнадцать — я про монастырскую школу — держали его портретики под подушкой, мы все тогда были ужасно левые, барышни из лучших семей… За портретики нас однажды выпороли, что нам только прибавило левизны. Вообще, я думаю, он мог бы стать хорошим поэтом. Ты не читал его письмо из Боливии лидеру аргентинских повстанцев? Нет? Слушай: «Сквозь пыль из-под копыт Росинанта, с копьем, нацеленным на преследующих меня великанов, я спешу передать вам это почти телепатическое послание, поздравить с Новым годом и крепко вас обнять. Свои пожелания я доверил мимолетной звезде, повстречавшейся мне на пути по воле Волшебного короля…» — Она коротко, зло вздохнула. — Вот только, когда взрослеешь, начинаешь понимать, что эти левые поэтические натуры, дай им волю, кровью все зальют, до горизонта. — Ее тонкие пальцы сжали плечи Мазура почти до боли. — И надо их стрелять, стрелять, если нельзя иначе… — И вновь расслабилась, тихонько рассмеялась. — Знаешь, а за эту сучку и в самом деле орден полагается. Министр внутренних дел поклялся честным словом кабальеро, что в течение часа добьется от президента ордена для любого, кто прикончит Викторию, Пабло или Эстанислао… Будь этот герой хоть распоследним висельником из бандитских кварталов столицы… Серьезно. «Санта-Роса», с мечами, красивая штука, носится на правой стороне груди, дает определенные привилегии… Когда вернемся, я скажу дону Себастьяно, а тот позвонит министру…

— Вот уж спасибо, — сказал Мазур. — Только не стоит. Я как-никак дипломат…

— Да какой ты дипломат, милый? Терминатор ты у меня…

— Все равно. Как-то не к лицу мне получать ордена за местных террористок.

— Сложная ты душа. Ладно, вместо ордена… только без рук, я сама…

Отплывали даже не на рассвете — в тот странный и зыбкий час, когда полумрак еще окончательно не разделился на свет и четкие тени. Над рекой стоял молочно-сизый туман, насыщенный странными лопочущими шорохами, деревянными постукиваньями и резкими вскриками гигантских мохноногих лягушек, неизвестно за каким чертом бодрствовавших в эту рань.

Мазура с Ольгой разбудил Кацуба, просто-напросто принявшийся потряхивать снаружи палатку, пока они не вскинулись. Одевшись, вылезши и по-простецки справив за хижиной неотложные дела, в темпе осушили по баночке саморазогревающегося кофе, как истые аристократы. Появился Бокаси со своим дряхлым ружьецом и небольшим узлом в другой руке. От кофе он тоже не отказался. И покинул свою хижину навсегда, не оглядываясь, упруго шагая впереди словно бы даже с облегчением.

Прошли с полкилометра между хижинами — там еще царила тишина, даже собаки не брехали, укрывшись неведомо где. Вышли к реке, окутанной понемногу таявшим туманом. С дюжину разнокалиберных лодок было привязано к вбитым в берег покосившимся колышкам. На большом плоском камне восседал сеньор алькальд, поеживаясь от утренней прохлады, прикладываясь к большой бутылке без всякой этикетки, где плескалось что-то мутно-зеленоватое, судя по запаху, ядреное. Слегка опухший, в растянутом полосатом свитерке под пиджаком, алькальд крайне напоминал родного отечественного бомжа, Мазур едва не спросил его по-русски, как дела.

Бокаси стал проворно отвязывать большую тупоносую лодку из почерневших досок, в которой Мазур опытным взглядом моментально опознал штатную спасательную шлюпку класса «Скат» образца 1915-го, некогда украшавшую собою военные корабли испанского флота. Примерно того же возраста, на первый взгляд, был и подвесной мотор — должно быть, именно такие стояли на первых аэропланах Блерио или, учитывая здешнюю специфику, Сантос-Дюмона. Веры в него не было ничуточки.

Алькальд, отведя Ольгу в сторонку, что-то долго и несколько униженно толковал. Просияв после ее ответа, энергично принялся помогать — зацепил багром лодку, едва не пробив ветхий борт насквозь, развернул ее параллельно берегу, чтобы странники не замочили ноги. Кое-как они разместились, разложили багаж. Алькальд помахал вполне дружески, что-то бормоча. Стоявший на корме Бокаси упер в дно длинный шест, оттолкнул лодку от берега — и деревенька сразу же скрылась в тумане.

— Что он там чирикал? — спросил Мазур.

— Почтительно интересовался, как ему теперь быть с нашим самолетом. Я подумала-подумала, да и подарила ему самолет — ну, не ему персонально, всей деревне. Они его за пару дней утилизируют так, что абсолютно все пойдет в дело… По-моему, правильно поступила.

— Абсолютно, — кивнул Мазур, поеживаясь от промозглой прохлады.

— Сейчас я вас буду лечить, — заявил Кацуба, полез в свой нетолстый рюкзак и извлек литровую бутылку из-под виски, до винтовой пробки наполненную чем-то светло-зеленым, мутноватым. — Еще вчера вечером выменял на крючки с леской…

Он первым налил себе в пластиковый стаканчик граммов сорок и махнул одним глотком. С приятностью передернулся, выдохнул воздух, потер тыльной стороной ладони заслезившиеся глаза. Мазур ощутил благородный запашок неразбавленного спирта. Но не спешил взять протянутый стаканчик:

— Это еще что?

— Полезнейшая штука, — заверил Кацуба. — Настоечка на листьях коки. Никакой не наркотик, привыкания не вызывает, зато граммов после ста такого бальзама по лесу переть будешь, как молодой лось, от рассвета до заката… Давай, жри. Тонизирует прекрасно, да и согреешься.

Мазур подумал и выпил. Жидкий огонь растекся по жилочкам, ударил в виски — в самом деле, ничуть не похоже на обычный спирт, моментально согрелся, и голова стала ясной…

— Грапа гранде? — удивилась Ольга.

— Она самая. — Кацуба протянул ей стаканчик. — Выдохните-ка воздух, красавица, и — залпом…

Она приложила отчаянные усилия, чтобы не раскашляться, отерла слезы:

— Но ведь считалось, что рецепт утрачен лет сорок назад…

— Эх вы, городские… — хмыкнул Кацуба, передавая стаканчик стоявшему на корме индейцу. — В глуши многое из «утраченного» прекрасно сохранилось, нужно только найти нужного человечка и произвести на него впечатление. Тут уж, извините, короткая юбочка и полупрозрачная блузка ничуть не помогут, наоборот. Отчего-то моя честная и открытая физиономия сразу вызывает доверие — простоват-с, располагаю к себе таких же плебеев…

Бокаси энергично и ловко работал шестом. Туман почти совсем растаял, проступили четкие очертания ветвей. Речушка в этом месте была не шире двадцати метров, и здесь, похоже, совсем мелко…

— А это я за дюжину патронов к «винчестеру» расстарался. — Кацуба вынул уже виденную прежде Мазуром на ярмарке мандолину из панциря броненосца, поудобнее расположился на носу и браво ударил по струнам, заорал чуть ли не во всю глотку:

— Менестрель… — беззлобно проворчал Мазур.

— Прошу прощения! — живо отозвался Кацуба. — Данное песенное действо исполнено глубокого подтекста. Вы, друзья мои, вчера занимались сплошными глупостями, зато я пошатался по деревне и нанес визит вежливости отцу Гальвесу. Полезный разговор получился. Падре и надоумил. Видишь ли, пути вендетты неисповедимы, как и здешние пути распространения информации. Родственнички покойной могли и устроить засаду. Если они услышат могучие вокальные упражнения на незнакомом языке, ни за что не станут палить по лодке с бухты-барахты, обязательно сначала присмотрятся — и много шансов за то, что решат не связываться с белыми людьми городского облика, подождут более удобного случая…

— Резонно, — одобрительно сказала Ольга.

— Рад слышать, сеньорита… — И он снова заорал со всей экспрессией:

— Странно, — призналась Ольга, раскрасневшаяся после дозы грапа гранде. — Каждое слово по отдельности понимаю, а смысл темен…

— Не удивительно, — серьезно сказал Кацуба. — Чтобы смысл был кристально ясен, нужно родиться в удивительной стране под названием Россия и прожить там всю сознательную жизнь…

Река стала гораздо шире, но Бокаси так и не включал мотора — от берега до берега протянулись заросли саргассов, каких Мазур еще не видел: ярко-зеленые крупные листья не лежали на воде подобно кувшинкам, а вздымались над нею на высоту сантиметров десяти на толстых стеблях. Лодка прямо-таки прорубалась сквозь них, запахло травяным соком.

Через пару километров река очистилась. Справа зеленела стена непролазного леса, слева тянулись довольно высокие холмы, здорово напоминавшие сибирские сопки. В лесу орала проснувшаяся живность, обезьяны и птицы старались перещеголять друг друга. Появилась кусачая мошкара, Кацуба старательно обрызгивал все вокруг остро пахнущим репеллентом, и эту процедуру приходилось повторять частенько.

Адская настоечка действовала — зрение у Мазура обострилось, он подмечал в лесу оттенки и детали, которых прежде ни за что не увидел бы на таком расстоянии. То же самое происходило и со звуками, из ушей словно вынули пробки. Полезная вещь, ни в чем не уступает иным засекреченным пилюлям…

Он, держа на коленях автомат, зорко наблюдал за стеной леса — родственнички и в самом деле могли выйти на тропу войны. Бокаси, наконец, после долгих усилий завел дряхленький мотор, грохотавший не хуже двигателя гоночной машины. Наверняка в радиусе пары-тройки километров по обоим берегам было слышно. Кацуба поневоле замолчал — ни один певец не выдержал бы конкуренции с тарахтящим движком.

Коряг, гнуснопамятных по Уакалере, тут не было — видимо, эта речушка не имела связи с теми, что брали начало в горах, и потому плавучего мусора почти не встречалось. Если бы не кровососущий гнус, прорывавшийся сквозь любые заслоны репеллента, плавание выглядело бы чуть ли не пикником — а так пришлось снова кутаться в накомарники.

Бокаси, сидевший возле мотора, перекрикивая его треск, о чем-то принялся расспрашивать. Кацуба фыркнул, Ольга слегка порозовела.

— О чем это он? — спросил Мазур.

— Индейские глупости… — отмахнулась она.

— Почему же глупости? — осклабился Кацуба. — Вполне дельные уточнения. Наш друг интересуется насущными подробностями того, как у городских белых принято мстить. Цивилизованный индеец, видишь ли, если ему в походе сопутствует его женщина, после того, как добросовестно и педантично перережет глотки всем врагам, со всем старанием принимается любить означенную женщину прямо на месте схватки. Пролитие крови, видишь ли, должно непременно сопровождаться пролитием животворящего семени — круговорот жизни и смерти в природе… ну, дальше сплошная философия. Словом, он как раз и интересуется насчет вас — что там у белых на сей счет принято…

Ольга не особенно сердито, но все же не без суровости произнесла несколько длинных фраз. Кацуба шепотом перевел Мазуру:

— Ехидно спрашивает, как смотрит индейская философия на тот факт, что женщина в данном случае не уступает своему спутнику в умении и желании разделаться с врагами, а следовательно, тоже является воином.

— А он? — спросил Мазур, когда Бокаси, закатив глаза, откликнулся длиннейшей тирадой.

— Сокрушается, что в мире становится все меньше порядка и древнего благолепия, — коли уж женщины не только ходят в мужских штанах, но и на равных участвуют в благородной мужской вендетте. Очень его возмущает упадок нравов.

— Интересно, как это совмещается со вчерашним инцидентом?

— Да так и совмещается — без сучка без задоринки. Изменила — получи мачете по темечку, в этом как раз кроется порядок и древнее благолепие.

— Вообще-то смысл есть… — мечтательно сказал Мазур. — В этом их древнем благолепии…

— Ну конечно! — возмутилась Ольга. — Я не сторонница феминисток, однако…

Бокаси, решительно хлопнув ее по плечу, заставил замолчать. Проворно дернул какой-то шарик на кожаном ремешке, и мотор смолк. Двумя тычками шеста индеец направил лодку к правому берегу, к чащобе.

Мазур с Кацубой схватились за автоматы.

Труп лежал ничком, наполовину в воде, над которой виднелся только затылок с завитками иссиня-черных волос. Руки вытянуты, загорелый, худой и почти голый — из одежды лишь ветхие джинсы, грубо обкромсанные выше колен. Судя по ороговевшим подошвам, человек всю свою сознательную жизнь проходил, не обременяя себя обувью.

Бокаси, обронив пару фраз, переступил через борт — на нем были домотканые штаны до колен, крайне удобные для того, чтобы бродить босиком по мелководью. Навалившись на шест, Кацуба вытолкнул лодку подальше от берега и удерживал на месте.

Проводник с невозмутимым лицом перевернул труп на спину. Стоя в воде, присел над ним на корточки, потрогал. Державший лес под прицелом Мазур без труда рассмотрел, что горло у покойника прямо-таки перехвачено до шейных позвонков — очень похоже, мастерским ударом мачете. Вся кровь уже успела стечь в реку, жуткая бледная рана походила на сюрреалистическую улыбку.

Повинуясь жесту проводника, Кацуба подогнал лодку, индеец ловко запрыгнул в нее, почти не качнув, забрал шест у Кацубы и выгреб на середину. Лицо у него, хотя и невозмутимое, не было вовсе уж деревянно-куперовским, и Мазур легко определил: проводник не на шутку встревожен…

Хуже нет быть свидетелем разговора, в котором не понимаешь ни слова, особенно в такую минуту. Вот уж действительно, плывем, как кабальеро в старину: именно так все и выглядело во времена Кортеса, надо полагать, когда трупы с перерезанными глотками были привычной деталью пейзажа…

Трое тихонько переговаривались, Мазур ежился от нетерпения, поводя толстым из-за глушителя стволом автомата.

И наконец уловил хоть что-то понятное — явственно прозвучавшее слово «барбарос».

— Лесной индеец? — спросил он.

Ольга кивнула:

— Типичный. Где-то поблизости, Бокаси уверяет, селение.

— Что, очередная жертва незаконной любви и ревности? — попытался пошутить Мазур.

Не вышло шутки — спутники смотрели на него скорее досадливо, как на несмышленыша, не понимающего очевидных вещей.

— У лесных несколько иные традиции, — сказал Кацуба. — Может показаться смешным, но нравы нашего проводника — как раз продукт несколько более цивилизованной, оседлой жизни. Лесных мало, если начнут из-за подобных вещей резаться, вымрут. Там свои обычаи, исключающие смертоубийства внутри коллектива…

— Тогда?

— Спроси здешнюю уроженку, — не без некоторого ехидства сказал Кацуба.

— А ведь дымом несет… — протянул Мазур. — Явственно… Оля, что это может быть?

Отвечать ей было неприятно, он моментально понял. Сердито отвернулась, бросила:

— Случается такое в глуши. Если племя не хочет уходить с земли, которая кому-то приглянулась…

— Ага, — тут же сообразил Мазур, что-то о подобном слышавший. — Захолустные магнаты, полезные ископаемые, драгоценные породы дерева?

Она неохотно покивала:

— Конечно, есть департамент по делам лесных индейцев, есть законы и строгие правила, только вот не всегда есть возможность укоротить руки окраинным «барончикам». Это не вчера началось и не сегодня, уж как ни бился дон Астольфо, а с корнем выжечь даже у него не получилось…

— Так, — сказал Мазур. — Это что же, есть риск попасть в самые что ни на есть нежелательные свидетели?

— Боюсь, что так, — поджала губы Ольга. — Тут никакое «сальвокондукто» не поможет. Только… — и выразительно похлопала по кобуре своей «беретты».

— Очень мило. А как-нибудь объехать стороной нельзя?

— Не получится. Бокаси говорит, нет тут таких притоков… Если что, будем драться. Лишь бы не попасть под огонь из засады.

Лодка вновь двинулась вперед — индеец не включал мотора, орудуя шестом. Дымом несло все сильнее, за поворотом они увидели источник гари — черные клубы лениво выплывали к реке между покрытыми серыми лишаями мха стволами. Бокаси остановил лодку, они долго, старательно прислушивались, но не услышали никаких звуков, говоривших бы о присутствии человека, ни выстрелов, ни криков, ни беготни. Лодка вильнула вправо — проводник уверенно повел ее к берегу, что-то коротко сказал.

— В этом селении он и собирался прятаться, — перевел Кацуба. — Он со многими в лесу знаком, но к этим собирался в первую очередь. Черт, и не остановишь его теперь…

Он перехватил шест у проводника. После недолгих колебаний сунул ему Мазуров «гаранд». Умело держа карабин, Бокаси прыгнул на берег и бесшумно заскользил меж стволов.

Его не было минут десять. Вокруг стояла тягостная тишина — не орали обезьяны, молчали птицы. Судя по реакции живности, еще сторожко помалкивавшей, события развернулись не так уж и давно.

— Если начнется, бейте на поражение, — резко бросила Ольга.

Кацуба осторожно поинтересовался:

— А это не будет, некоторым образом, вмешательством во внутренние дела? Мы как-никак дипломаты… по бумагам. Что ни говори, иностранцы.

— Вы помогаете мне, — отрезала Ольга. — А я им сейчас оформлю, если попадутся, девяносто третью «б» — гражданский арест, то есть задержание преступника, которое вправе осуществить любой законопослушный гражданин при отсутствии поблизости полиции. Что вы так смотрите? Работа такая, приходится знать и уголовное право…

— А если они не подчинятся порывам гражданского долга?

Лицо у нее было белым от злости:

— Ну, тогда пусть сообщают через спиритическое блюдечко, что у меня не было никаких прав стрелять… Прикройте автоматы чем-нибудь. Чтобы не было видно. Куртки запахните, в случае чего работать будем пистолетами, — распоряжалась она четко и властно. — Улик, собственно, никаких, мы даже не знаем, кто это сделал…

Мазур торопливо навел автомат на мелькнувшую меж стволов фигуру. Опустил, узнав проводника. Через пару секунд тот что-то кратко говорил Ольге.

— Все селение… — протянула она. — Никто, похоже, не успел уйти, их окружили на рассвете и начали… Там еще подробности, но я их пересказывать просто не хочу… — и что-то приказала индейцу.

Он покосился на Ольгу словно бы с недоверием, но, вздохнув, все же завел мотор. Снова заревело на два километра вокруг, лодка помчалась вперед, взметывая стоячую воду.

— Прикройте автоматы, — настойчиво повторила Ольга. — Один «гаранд» оставьте, в здешних местах он никого не насторожит… Да просто сдерните чехол с палатки… — Она достала запасной магазин и сунула его донцем вверх в нагрудный карман куртки.

— Может, не будем нарываться? — спросил ее Мазур, перекрикивая рокот мотора.

— Это моя страна, и мне виднее! — прямо-таки рыкнула она. Ветер от быстрого движения разметал ей волосы, сделав похожей на носовую фигуру старинного парусника: отважная охотница с копьем наперевес…

Понемногу Мазур увлекся азартом погони, не зная, правда, существует ли дичь или они тянут пустышку. На лице у Кацубы он читал величайшее неодобрение, но, слава богу, при Ольге напарник не мог пуститься в прежние разглагольствования о необходимости беречь струмент…

Старенький мотор работал без сбоев, бивший в лицо ветер давно разметал кусачую мошкару. Ольга радостно вскрикнула, показывая вперед.

Теперь и Мазур видел широкую синюю корму большого катера — преследуемый пока вроде бы спокойно шел по середине реки, но над высоким фальшбортом маячили фигуры, неотрывно таращившиеся из-под руки на догоняющих. Ольга, не глядя, протянула назад руку ладонью вверх. Бокаси положил ей на ладонь пригоршню гильз.

— Улавливаешь ход мыслей? — спросила она, перехватив взгляд Мазура. Тщательно ссыпала гильзы в боковой карман и застегнула его на пуговицу.

— Чего ж тут не уловить… — пожал он плечами. — Только вот что… Давай я сначала попробую взять их аккуратно и чистенько, а уж потом ты начнешь психологические этюды в духе Шерлока Холмса, гильзы будешь сличать… Я ж чувствую, ты готова героически кинуться на абордаж… Ну, я тебя прошу.

— Ладно, — кивнула она после короткой внутренней борьбы. — Только потом мне не мешай. Понял?

— Ох, отчаянные вы мои… — поморщился Кацуба.

Катер был чуть ли не впятеро больше лодки, широкий, на две трети закрытый сверху надстройкой с иллюминаторами. Вряд ли он имел превосходство в скорости, а вот в численности настигаемые превосходили: на корме, под открытым небом, толпилось человек восемь. Парочка из них положила на борт карабины — стволы, правда, пока что смотрят не на догоняющую лодку…

Ольга замахала руками, перекрещивая их и разводя, что-то крикнула. Проводник сбросил газ, лодка теперь шла вровень с кормой катера. Сверху на них хмуро поглядывали и заросшие, и чисто выбритые физиономии, которым, безусловно, не следовало доверять свой кошелек или репутацию непорочной девицы. Особой свирепости или злости на рожах не было — уверены в себе, надо полагать.

Стоявший в середине, пузатый, с роскошными усами, что-то закричал в ответ, рассерженно и недоуменно, как человек, не привыкший выполнять приказы наглых незнакомцев. Стоявший с ним рядом уже недвусмысленно похлопал ладонью по затвору карабина.

— Предлагает катиться к той самой матери, — быстренько перевел Кацуба. — Пока целы.

Жестом показав проводнику, чтобы прижал лодку к борту катера почти вплотную, Мазур выругался про себя и подбросил тело вверх. Ухватился обеими руками за широкую доску фальшборта — ободрав кожу от рывка и разницы в скоростях — подтянулся, перемахнул на корму катера, сшибив кого-то ногами, приземлился на корточки и тут же выпрямился.

В грудь ему моментально уперся ствол карабина — в виде дружеского приветствия, надо полагать. На корме было тесновато, и он стоял чуть ли не лицом к лицу с усатым. Дуло карабина воняло тухлой гарью — конечно же, из него недавно стреляли, и долго… Мазур покосился через плечо — так, видна спина стоящего за штурвалом, он там один, все остальные столпились вокруг незваного гостя, даже на лодку не смотрят, усатый тоже это заметил, что-то рявкнул, и один его головорез нехотя отвернулся к борту…

Надвигаясь на Мазура пузом, усатый что-то завопил, брызгая слюной, — конечно, любопытно ему, с чего бы это сей незнакомец очертя голову прыгнул на катер, без перевода понятно. Голову можно прозакладывать, интересуется, не сошел ли Мазур с ума — иначе зачем полез волку в пасть?

Стоявший слева бесцеремонно охлопал Мазура по талии, вмиг нащупал кобуру, разинул рот. Коротко двинув его локтем под вздох, Мазур ударом ноги подсек второго, прижался спиной к борту, обеспечив себе надежный тыл. С усмешечкой вытащил из внутреннего кармана гранату, выдернул чеку, не глядя, через плечо выкинул ее за борт, поднял руку с гранатой к лицу усатого, медленно стал отгибать пальцы: указательный, средний…

Он умел так фокусничать, удержал бы чеку и оставшимися двумя пальцами, но усатый знать этого никак не мог. Как многие на его месте, живо, в красках представил последствия, бледнея на глазах, шарахнулся к борту. Мазур легонько повернул руку с гранатой — так, чтобы показалось в первый миг, будто он разогнул еще один палец…

Вряд ли эти ребятки испугались бы доброй перестрелки. Но то, что им устроил Мазур, моментально выбило из колеи, поскольку видели они такое впервые в жизни, не надо быть провидцем, чтобы это определить…. Они совершенно правильно поняли его немудрящие жесты — те, что были с карабинами, разжали пальцы, и оружие глухо брякнулось на палубу. Наверняка растерянности прибавляло еще и то, что он молчал…

Двое рядом с усатым вдруг отпрянули друг от друга, как сбитые шаром кегли — это через борт перемахнул Кацуба, вмиг оценив обстановку, заорал что-то на испанском — и стоявшие, прикрывая головы руками, попадали друг на друга. Рулевой ошалело таращился через плечо, и бросить штурвал боялся, и, сразу видно, плохо представлял, что можно предпринять в такой вот пиковой ситуации. После короткого приказа Кацубы закивал, повернул к берегу, катер ткнулся носом в песок, под килем заскрипело, и мотор умолк.

Дальнейшее было рутинной процедурой — Кацуба поочередно поднимал за шиворот лежащих, в темпе обыскивал, толкал к корме, где они тесно сбивались в вонявшую кислым испуганным потом кучку. Мазур даже не заметил, когда рядом появилась Ольга — пальцы на чеке свело от напряжения. Присоединив к компании рулевого, Кацуба тряхнул Мазура за плечо:

— Все, швыряй…

Как следует размахнувшись, Мазур запустил гранату далеко за борт, в сторону от лодки. Вскоре грохнуло, взлетел пенный столб, взметнулся какой-то непонятный мусор — темные спутанные комки, длинные стебли. Люди на корме присели, закрывая головы.

— Ну, и что дальше? — спросил Мазур чуть растерянно, держа гоп-компанию под пистолетом.

Ольга прошла под надстройку, выволокла целую охапку карабинов и помповушек. Перенюхала все дула, удовлетворенно кивнула. Выстрелила вверх из четырех, сноровисто работая затворами, выбросила стреляные гильзы — все это у нее получалось удивительно быстро и ловко. Сравнила с теми, что лежали у нее в кармане, продемонстрировала парочку Мазуру:

— Видишь?

— Что тут непонятного… — проворчал он. — Вот эта парочка — из одного ствола, и эта… Дальше можно не проверять, и так ясно…

Усатый, старательно сцепив на затылке руки, что-то громко забурчал, с каждой новой фразой повышая голос.

— Клиент малость оклемался, — прокомментировал Кацуба. — Начал вспоминать о гарантированных конституцией демократических свободах — адвокатах, ордерах на арест, уликах… Стволы эти он на берегу нашел, плыл себе, а они кучей лежали…

Ольга заговорила — чеканя слова, с легкой брезгливостью, усатый сразу притих, обмяк.

— Ага, — шептал Кацуба. — Уверяет, что наш индейский следопыт прекрасно запомнил следы тех, кто жег селеньице, сейчас мы его позовем, и он вмиг опознает подошвы… На пушку берет девочка, но, похоже, угодила в точку, вон как поникли… Так, теперь он говорит, что в конце-то концов белые люди всегда смогут договориться, не стоит так сердиться из-за каких-то барбарос, которые и не люди вовсе, опять про адвоката затянул…

Не похоже было, чтобы Ольга раздумывала. Она крикнула что-то, перегнувшись через борт, — и на катер перебрался Бокаси, с ходу уставившийся на пленных так, что они сбились потеснее.

Ольга заговорила — с расстановкой, почти весело, Бокаси вдруг осклабился, взял «гаранд» на изготовку.

— Ничего себе дела… — шепнул Кацуба. — Она им дает выбор — будет считать до двадцати, и только потом наш Чингачгук откроет пальбу. Кто успеет доплыть до того берега и смыться в чащу — пусть считает, что ему повезло.

Мазур дернулся, хотел схватить ее за рукав, что-то сказать — и остался на месте. Вспомнил покойника, бледные края жуткой раны. Подумал, что в селении, конечно же, были женщины и дети. Были.

И остался стоять, сжав зубы. Жалость и слабые проблески гуманизма куда-то моментально улетучились. В душе остался мерзкий осадок, но препятствовать, вмешиваться, что-то доказывать он попросту не мог. Может и открутиться усатый — адвокаты, связи, денежки, казуистика судебного процесса… Да и нет у них ни времени, ни возможностей, ни желания волочь эту банду вкупе с орудиями преступления до ближайшего полицейского участка, который располагается где-то в паре сотен километров…

— Уно! — звонко крикнула Ольга, подняв указательный палец.

Череда шумных всплесков — это негодяи, опережая друг друга, прямо-таки посыпались за борт, отчаянно загребая, вспенивая воду, кинулись к противоположному берегу. Бокаси стоял, как статуя, скосив глаза на Ольгу.

— Фуэго!

Ствол «гаранда» описал короткую дугу. Сухо застучали выстрелы, карабин работал размеренно, как швейная машинка. Над медленной коричневатой водой не плеснуло ни одного фонтанчика — все до одной пули попадали в цель, головы и плечи поочередно исчезали под водой. Крики, вопли, хриплый рев…

Мазур стоял, уткнувшись взглядом в кривую сосну на том берегу. Понемногу стихли крики, прекратились всплески, стукнул последний выстрел, и наступила тишина.

Ольга отошла, уронив руки, остановилась у борта. Почувствовав тычок локтем под бок, Мазур подошел к ней, обнял и прижал спиной к себе.

— Доведись все переиграть, я бы то же самое сделала, — сказала она тихо. — Закон — отличная вещь, только он частенько опаздывает или дает сбой…

Страшненькой эта философия выглядела бы лишь в глазах мирного обывателя, который не умел снимать часовых без единого звука и в жизни не нажимал на спуск, когда ствол направлен на противника. Мазур не собирался ни морализировать, ни лезть со своим уставом в чужой монастырь — он эту шалую девчонку попросту любил. И обязан был помнить, что они в двух шагах от цели — а у всякой операции, как известно, есть конец…

То, что он боялся облечь в четкие формулировки, наполняло душу опустошающим холодом.

Ольга пошевелилась, высвободилась:

— Нужно убираться. — Подошла к борту, внимательно прислушалась.

Ни плеска. Вряд ли кто-то сохранил самообладание настолько, чтобы задержать дыхание, проплыть подальше под водой и спастись.

Кацуба, сваливавший в кучу трофейное оружие, продекламировал:

— Стоит могила, незнамо чья, но очень мило, что не моя…

Как и следовало ожидать, озеро было не таким уж обширным, очертаниями в точности повторявшее спутниковые фотографии. До настоящего паводка, неминуемо исказившего бы контуры, вздувшего воду до деревьев, еще далеко. С того места, где они засели, ровное зеркало спокойной воды казалось грязно-серым — приблизительно такого же цвета была и большая надувная лодка, пухло-овальная, привязанная к короткому металлическому штырю. Лес подступал к тому месту почти вплотную. Люди могут замаскироваться в чаще искусно и незаметно, можно спрятать палатку, даже блиндаж — но вот спущенную на воду лодку укрыть невозможно, нет краски, сделавшей бы ее совершенно невидимой…

— Буек, — сказал Кацуба. — Во-он, видишь? — передал Мазуру бинокль. — Приблизительно на двенадцать двадцать пять от лодки…

— Ага, — кивнул Мазур.

Шар размером с футбольный мяч, того же грязно-серого цвета, лежал на воде почти неподвижно.

— Магнитометры?

— Ну а что же еще? — сказал Мазур. — Аппаратура нынче отличная, сама вычертит и рельеф дна, и контуры утонувшего предмета. Мне доводилось работать с приборами, которые сквозь толстый слой ила не просто фиксировали каждую отдельную монетку — давали ее размеры, массу и состав металла. Вряд ли у них приборы хуже. Раз поставили буи, значит, уже нашли. И если он еще плавает, значит, не ныряли…

Они прятались за деревьями на вершине то ли высокого холма, то ли невысокой горушки — озеро располагалось в тесном кольце подобных, напоминая тусклую монету на дне неглубокой чашки.

— Будем прикидывать, — сказал Мазур. — Пока мы видели только двоих. Как ты на их месте распределил бы людей?

— Стандартно, — сказал Кацуба. — В данных условиях не место любой творческой фантазии. В лодке, конечно, будут двое — аквалангист и его подстраховка. Один затаился на верхотуре, чтобы держать под контролем как можно больший сектор пространства — примерно во-он там, левее от вершины, где проплешина и кривая сосна. С хорошей снайперской винтовочкой и прочими игрушками. Второй где-то пониже, на плоскости, чтобы при нужде прикрыть лодку огнем.

— Садись, пять, — хмыкнул Мазур. — Действительно, когда у тебя не взвод, а всего-то навсего четыре лба, другой диспозиции и ожидать не стоит. Вряд ли у них есть какие-то датчики, выявляющие человека на расстоянии. Маленькой группе такие игрушки ни к чему, в нападении — еще куда ни шло, но в обороне… Из-за первой попавшейся дикой свиньи, подошедшей близко, начнется полнейшая неразбериха, не будешь знать, то ли затаиться, то ли бежать навстречу опасности, окружать… У крохотной группы своя специфика поведения.

— Послушайте, господа теоретики, — вмешалась Ольга. — Это все очень дельно и познавательно, но не кажется ли вам, что пора и просчитывать действия? Будем мы их благородно вызывать на дуэль или нападем без излишнего благородства? Признаться, мне первый вариант чертовски не по нутру…

— Мне тоже, — сказал Кацуба. — У профессионала есть дурная привычка моментально падать и отвечать огнем на вопли типа «Руки вверх! Бросай оружие!». А выдавать себя за батальон — очень уж чревато…

— Кто-нибудь еще считает, что это — мирные авантюристы?

Кацуба покрутил головой. Мазур сказал:

— Чересчур много совпадений пришлось бы допустить.

— Тогда вперед? Сколько можно здесь торчать? Они вынесли к лодке акваланг, значит, вскоре собираются отчалить. Я бы напала немедленно — если начнем, когда лодка будет на середине, можем ее повредить, а она нам еще пригодится…

— Уговорила, — усмехнулся Мазур уголком рта. — Я иду…

— Стоп, — решительно прервал Кацуба. — Давай-ка так: я иду на вершину и буду искать того, кто там прячется, не может его там не оказаться… Вы двое крадетесь берегом, примерно во-он там, от седловины. Укрываетесь в кустах, так, чтобы держать их в прямой видимости. И начинаете после двух моих выстрелов или в том случае, если они как-то задергаются. Тебе, коммодор, нужно себя поберечь по максимуму — иначе кто полезет в воду? Есть возражения по диспозиции? Нет? Ну, с богом…

[40]

Говоря откровенно, это предприятие попахивало авантюрой — и не слегка, а изрядно.

Он шел в воду без всякой страховки — Ольгу с Кацубой оставил на берегу, чтобы прикрывали подступы на случай визита кого-то непредвиденного. В противном случае получилась бы игра в волка, козу и капусту, которых предстоит с известными предосторожностями переправлять на тот берег в лодочке. Возьми в лодку Кацубу — Ольга на берегу может одна не справиться. Возьми в лодку Ольгу — при всех ее достоинствах остается молодой женщиной, не обладающей мускулами Шварценеггера, и вряд ли вытянет со дна на тросе, если, не дай бог, что-то там пойдет наперекосяк…

Быть может, и не авантюра — просто-напросто нарушение всех и всяческих предписаний, заранее обговоренных для данного случая. Но кто же мог знать, что не будет нанятых помощников, что путешествие обернется такой вот эпопеей? Предусматривалось, конечно, что в полном соответствии с известной пословицей насчет бумаги и оврагов что-то пойдет не так, непредсказуемо, но все равно, следовало бы взять в лодку Кацубу. И не позволять брать над собой верх эмоциям — он боялся за Ольгу, Кацуба скорее ее страховал, оставшись на берегу. Наедине с самим собой можно признать, что допустил вопиющую безответственность: условия игры запрещали бояться за кого бы то ни было, проявлять ненужную симпатию к кому бы то ни было. Сорок шестой годочек. Может свести судорогой ногу, может прихватить сердце, да мало ли…

Ладно, замнем для ясности. Отцов-командиров здесь нет, он сам себе отец-командир… и где же тут безответственность, если человек твердо решил сделать все возможное и невозможное, чтобы выполнить все на него возложенное? Никакой тут нет безответственности, одна здоровая уверенность в себе, что бы там ни зудел в уголке мозга вечный оппонент, здравый смысл…

Туго накачанный борт лодки коснулся буйка, и тот качнулся на спокойной воде, уже прогретой солнцем, конечно же, отнюдь не ледяной… «Хватит», — сказал себе Мазур, выбрасывая за борт якорь на тонком тросе, увесистый стальной брусок обтекаемой формы. Якорь булькнул и моментально утонул в полном согласии с законами природы, трос разматывался секунд десять, потом ослаб, и Мазур быстренько зафиксировал остаток специальной защелкой: ребятки все предусмотрели, оснащены были на совесть…

Поправил на себе ремни — пояс с грузилами сразу же подогнал под свой вес, предшествующий хозяин акваланга был полегче на десяток килограммов. Оглянулся на берег — там, конечно, никого уже не было, спутники заняли позицию в лесу. Подрыгал ногами, проверяя крепление черных ластов, в последний раз мысленно поежился — и, чтобы разом со всем покончить, спиной вперед вывалился за борт.

Мгновение — и лопнула неощутимая пленка, отделяющая воду от воздуха, за стеклом маски что-то неуловимо изменилось, он был в другом мире, и, как всегда, описать словесами это знакомое чувство было решительно невозможно. Да и некогда. Да и ни к чему.

Придерживая левой рукой чуть заметно колышущийся трос, Мазур привычно пошел вниз, на глубину, невесомый, собранный. Ощущал, как вокруг понемногу становится холоднее, — а вот сумрак не особенно густой, солнце стоит в зените, вода, еще не насыщенная паводковым мусором, довольно чистая, прозрачная, пожалуй что, фонарь не придется включать до самого дна…

Вертлявая рыбья мелочь вилась вокруг, порой пощипывая голое тело осторожными касаниями, это было не особенно приятно, но Мазур не тратил время на то, чтобы разгонять мелюзгу: все равно приплывут новые, как комары. А это еще кто… что-то большое, типа судака… а не пойти бы тебе… ага, не понравилось, резко вильнув, отвалил в глубину… Есть! Знобящий холод понемногу просачивается под кожу, нужно побыстрее…

Навстречу ему брызнула стайка плоских, широких рыбешек. Отогнав их скупым взмахом ласта, Мазур, все еще держась за трос, встал на твердую землю рядом с покореженным, словно бы грубо скомканным хвостовым оперением. Поодаль лежало крыло, больше всего напоминавшее формой гигантскую школьную линейку, — длинное, прямоугольное. Было почти светло, он хорошо видел крупные детали.

Небольшой моноплан типа «парасоль» — крыло крепилось над фюзеляжем. Судя по всему, он погружался почти вертикально, при соприкосновении с дном разбитому ударом о воду носу еще больше досталось, мотор сплющило, никаких следов винта… потом затонувший аэроплан довольно аккуратно лег на брюхо, две высокие стойки колес, конечно же, подломились к черту, вот она, левая, на дне, как лапка раздавленного таракана… лобовое стекло разлетелось, но один боковой иллюминатор уцелел… что за черт? Это неправильно!

Колыхаясь вверх-вниз, что твоя водоросль, Мазур снял с пояса мощный фонарь, посветил. Старательно обшаривал конусом белого света фюзеляж, крыло, хвост…

Это было неправильно. Самолет, пролежавший на дне всего-то несколько дней, выглядит совершенно иначе. Он, несмотря на любые повреждения и разрушения, просто-напросто не успевает прийти в такое вот состояние…

Вынув из ножен широкий кинжал, Мазур постучал по фюзеляжу там и сям, посветил, ковырнул борт.

Не было никаких сомнений: самолет был проржавевший. Чтобы так дозреть, он должен был валяться на дне не неделю, не месяц — многие годы… никакой ошибки, все ясно при самом беглом осмотре…

Он отогнал все и всяческие мысли, не позволяя себе расслабляться и тратить время на бесплодное умствование — становится все холоднее, пора пошевеливаться… Но ведь нет на дне другого самолета! Вряд ли компьютерные распечатки служили для коварной дезинформации…

Примерившись, отвалил справа налево погнутую дверцу, очень похожую на автомобильную, — тягучий скрип, из проема брызнули рыбешки. До половины просунувшись внутрь, Мазур посветил вокруг — и, убедившись, что не рискует напороться на какой-нибудь острый обломок или запутаться в чем-то, пролез в салон.

Передние кресла сорвало ударом. Осторожненько попробуем их отодвинуть, выкинем одно, потом другое… вот так… Сразу стало просторнее. Та-ак…

Груда костей на полу. Два черепа, две грудные клетки… точно, их было только двое. Пресная вода не так разъедает, как соленая, кости сохраняются дольше… череп пробит, видимо, при ударе швырнуло головой на что-то твердое, угловатое… а этому поломало руки-ноги… может, и обоим поломало, кости так перепутались, что их не разделишь при беглом осмотре на двух индивидуумов… Много времени прошло, разложились, потом в дело вступили рыбешки, работающие не хуже грифов-стервятников…

Остатки одежды? Похоже. Секунду поразмыслив, движимый скорее рефлексами, Мазур принялся осторожно выгребать из салона всякий хлам — кости, проржавевшую винтовку, какие-то деревяшки — и бросать в сторону. Ржавое мачете, часы — ремешок, конечно, сгнил и исчез бесследно — распахнутый чемодан, пластиковый, потому и уцелел в воде… Стоп!

Он поворочался в полностью опустевшем салоне, шаря вокруг снопом света, внимательно осматривая все уголки. Если что-то и напоминает пресловутый «дипломат» — так это небольшой, очень тяжелый чемоданчик, скорее футляр, никелированный, к ручке прикреплен браслет полицейских наручников — а другой браслет, вероятнее всего, был защелкнут на запястье одного из тех двух.

Мазур добросовестно попробовал его открыть — не поддался. Ну и черт с ним, не стоит терять время… Еще раз огляделся — нет, больше ничего не видно, вычистил салон на совесть…

Со всеми предосторожностями выбрался наружу. Отталкиваясь ластами от дна, перемещаясь большими лягушачьими прыжками, обошел самолет вокруг, тщательно светя во все ямки, на каждый подозрительный бугорок. Расширил круг. Вскоре понял, что это бесполезно — в одиночку нечего и думать о скрупулезных поисках. Никелированный трофей — единственное, что внушает надежду… но как быть с возрастом самолета? Ну, в конце концов, на милой Родине могли и не сказать всего — очередные недомолвки, это будет продолжаться, пока стоит мир… Нет, но это ведь не вяжется с очень и очень многим…

Решившись, он погасил фонарь, поднял левой рукой тяжеленную добычу, оглянулся и, узрев на фоне зеленоватого полумрака тонкую вертикальную полоску троса, поплыл к ней…

Опа! Правую ногу свело-таки судорогой. Встав на грунт, выхватив нож, Мазур ткнул кончиком в икру, содрогнулся от укола. Не похоже, чтобы особенно уж помогло, нога так и подсекалась, клоня тело вправо. Это уже не судороги — онемение ног, явственная дрожь в мышцах, резкий озноб. Третья стадия переохлаждения, пора уходить… до поверхности секунд десять… ну, восемь, тогда никакой кессонки…

Свободной рукой Мазур расстегнул пояс с грузилами, сбросил. И пошел вверх, стараясь не обгонять собственные пузырьки воздуха, непрерывно выдыхая: воздух уже начал понемногу распирать легкие, как всегда бывает при свободном всплытии… главное, подавить инстинктивное желание вдохнуть… обойдется, прорвемся… тело немеет, черт, мышцы так и дергает, кажется, что вместо кожи на тебя натянули чехол из гибкого льда…

Рывком выпрыгнул из воды по пояс. Перевалил чемоданчик в лодку, обеими руками ухватился на протянутый вдоль резинового борта трос, выплюнул загубник и пару секунд висел в такой позе, прислушиваясь к собственному телу. Ноги захолодели, но нет ни икоты, ни непрестанной зевоты… Мазур выкрикнул что-то нечленораздельное, с обжигающей радостью услышал собственный голос — ну вот, не достигло охлаждение по-настоящему опасной черты, вовремя убрался из воды…

Подтянувшись на руках, перевалился в лодку и долго лежал, придавленный тяжестью акваланга, упершись левой щекой в свой трофей, казавшийся куском антарктического льда. На ощупь расстегнул пряжки, сбросил акваланг с плеч, отодвинулся от загадочного чемоданчика и лежал еще несколько минут, содрогаясь в ознобе, но тем не менее охваченный откровенно звериной радостью: выбрался, выжил, остальное чепуха…

Дрожа, постукивая зубами, дотянулся до коротких весел с овальными широкими лопастями. Тьфу, якорь… Не тратя времени, дернул свободный конец троса, развязал узел, выкинул трос за борт и неуклюже погреб к берегу. Вокруг, казалось, стоит ледяная сибирская зима. Любое дуновение ветерка обдавало промозглым холодом, зубы клацали, свидетелей не было, и Мазур позволил себе чуть-чуть поохать:

— А-вва-вва-вввааа….

Сразу стало чуточку легче.

Когда лодка с хрустом придавила днищем мелкие камешки на берегу, к нему бросились Ольга с Кацубой — подполковник держал наготове бутыль с индейским эликсиром, Ольга торопливо протянула огромное одеяло, красное в черную клетку — Мазур видел его в палатке, нет сомнений, оно как раз и было предназначено для…

Без малейшей брезгливости Мазур накрылся одеялом, стянул мокрые насквозь плавки и принялся растираться, жахнув предварительно полный стаканчик зеленоватой жидкости. Во всем теле еще ощущалось некоторое онемение, но это довольно быстро прошло — все-таки не арктические воды, выскочил вовремя…

— Эй, эй! — прикрикнул он, заметив, что Ольга, повертев в руках тяжелый никелированный футляр, пытается справиться с замком. — По-моему, сеньорита, вы превышаете свои полномочия…

— Уверен? — спросил Кацуба с каким-то чрезвычайно кислым видом.

— Что там за самолет? — спросила Ольга, послушно отставив чемоданчик.

Тут только до Мазура дошло.

— Самолет? — повторил он медленно. — А откуда ты вообще знаешь…

Кацуба тоскливо вздохнул, присел на камень и спросил Ольгу:

— Мы как, будем устраивать дешевое кино с дикими выкриками и потрясением оружием?

— Зачем? — спросила она, избегая взгляда Мазура. — Мы достаточно цивилизованные люди…

До Мазура продолжало доходить — помаленьку, сквозь некую пелену. Все он понимал, но боялся самому себе признаться, что так оно и есть.

— Ладно, — сказал Кацуба, тоже не глядя на него. — Валяйте, сеньорита, вытаскивайте, что там у вас… Ведь есть?

Она кивнула, полуотвернувшись, с хрустом рванула тонкую подкладку пятнистой куртки, вскинула глаза, со странной смесью бесшабашного вызова и смущения протянула руку с большой овальной бляхой. Настороженно глянула на Кацубу:

— Вы, я думаю, достаточно опытный человек, чтобы держать себя в рамках…

Выпростав руку из-под необъятного одеяла, Мазур взял у нее тяжелую бляху. Эмалевый многоцветный герб Санта-Кроче. Крылатая шпага во всю длину бляхи. Надпись двумя полукругами: «депто де насьональ гуардиа», номер, еще какие-то значки, наконец, между полудугами надписей две черные эмалевые буквы. Е и М. «Эскадрон смерти», который приличия ради прячется за аббревиатуру «ескадрон моторизадо»…

— Я знаю, что о нас пишут и болтают за границей, — сказала Ольга, глядя на него с той же смесью лихого вызова и смущения. — Ну а мы — вот такие…

— Ого, — сказал Кацуба, глянув на те самые непонятные Мазуру значки. — Везет вам, сеньорита, я майора получил, будучи старше вас годочков на десять…

— Ничего тут нет от везения, — отрезала она. Вдруг шагнула к Мазуру, ухватила его за торчащие складки одеяла и выпалила с нешуточной яростью: — Но если ты посмеешь подумать, что я в интересах дела была способна… Только посмей!

— Да не смею я, не смею, — сказал Мазур устало. — Честное слово, и в мыслях нет…

Он не был потрясен. И удивлен не был. Ничего не было, кроме тоскливой отрешенности. Ручаться можно, профессиональное подсознание давно произвело все необходимые умозаключения и все расставило по полочкам, но нечто другое мешало облечь эти жестокие истины в слова. Чего-то в этом роде он и ожидал. Очень уж все было хорошо…

Где-то на периферии сознания тем временем неутомимо щелкала холодная логическая машинка, приводя в систему все то, что прежде казалось несообразностями, случайностями, совпадениями и пустяками. Вот почему она так хорошо умела стрелять и прекрасно владела рукопашным боем. Вот почему на их пути то и дело как нельзя более кстати возникали спецназовцы капитана Эчеверриа — ее, конечно же, берегли и подстраховывали со всем рвением. Вот почему им так легко удалось вырваться из лап продажного лейтенанта в Санта-Кроче. Вот почему лейтенант форменным образом описался в кабинете шефа — перед ним стояла не просто столичная штучка с кучей серьезных рекомендательных писем, а майор «эскадрона смерти»: действительно, описаешься… Вот почему она обошлась с теми подонками на катере так безжалостно: школа «эскадрона», та еще выучка… Все укладывалось в стройную систему.

Ольга так и стояла перед ним, пытаясь улыбаться независимо и спокойно, — но получалось плохо, губы чуть подрагивали. И все же, несмотря ни на что, Мазур ее любил.

— Успокойся, — сказал он потерянно. — Верю я тебе, вполне, ты слишком гордая, чтобы с кем-то спать в интересах дела… Но ты актриса, а?

— А ты? — сказала она чуточку спокойнее. — Я по крайней мере звалась своим настоящим именем, милый Влад, он же Кирилл…

Он и не подумал удивляться: конечно же, их люди в Барралоче моментально взяли в оборот беднягу Смита… Интересно, жив он еще?

— И вообще, — сказала Ольга. — Если бы вы в России вдруг узнали, что на вашей территории играют в какие-то шпионские игры… скажем, Санта-Кроче и Франция? Вы что, взирали бы с беспечными улыбками, как они играют в догонялки по вашим лесам?

— Вряд ли, — вынужден был признать Мазур. — Интересно, а все остальное — биография, родословная — это легенда или нет?

— Ой, не считаешь же ты себя персоной, равной какому-нибудь Аллену Даллесу? Не было необходимости затевать по-настоящему грандиозную мистификацию. Все правда. Не ожидал, что девушка из хорошей семьи способна податься в «эскадрон смерти»? Это для тебя «эскадрон» — стая кровожадных вампиров, а многие смотрят на дело иначе… Мы не гестапо, мы боремся с террором и хаосом, вот и все, нравится тебе это или нет. Это моя страна. И я хочу, чтобы в ней жилось спокойнее, чтобы ни одна левая сволочь…

— Так, — сказал Мазур. — Значит, герильеро знали, кто ты?

Она фыркнула совершенно по-детски:

— Самое смешное, нет. Искренне полагали юной карьеристкой из министерства природных ресурсов. Именно в этом качестве я и заработала смертный приговор, а не за реальные достижения в том самом разгроме их тренировочного лагеря… Если бы ты знал, как мне хотелось своими руками пристрелить эту суку Викторию…

— Знаете что? — голос Кацубы прозвучал откуда-то снизу. — Тут ведь есть надпись…

Они обернулись. Кацуба сидел на корточках, вытирая рукавом куртки никелированный бок чемоданчика. Мазнув еще пару раз, громко прочитал вслух:

— Фабрика медицинских инструментов Орчито, тысяча девятьсот семьдесят шестой год…

— Открывай, — жестко сказал Мазур.

— Ты что?

— Открывай, — повторил он. — Тот самолет, на дне, валяется под водой лет двадцать. Не меньше. Может, больше. Проржавел до состояния решета, там два чистеньких скелета и куча хлама того же возраста… Это не тот самолет, и я теперь не уверен, что есть другой…

— Нет другого, — сказала Ольга. — Только этот. Мы посылали сюда самолет электронной разведки… что удивляешься? У нас они тоже есть. Ни в одном озере Чукуманского каскада нет другого самолета. Только этот. Мы не стали рисковать аквалангистами — кто вас знает, там и мина могла оказаться… Серьезно, он старый?

— Сбей замок! — рявкнул Мазур, встав над напарником.

— Но не может же этот гад оказаться прав…

— Замок сбей!

— В самом деле, Михаил… — примирительно протянула Ольга.

Кацуба решился, сходил в лодку за ножом Мазура, вогнал лезвие под широкий никелированный замок, нажал как следует. Замок не поддался. Взмыв на ноги, рявкнув что-то нечле нераздельное, Кацуба что есть силы ударил по рукоятке ножа тяжелой подошвой ботинка.

Кончик лезвия отлетел — вместе с замком. Кацуба вмиг опустился на корточки, стал вытаскивать ослизлые на вид кожаные мешочки, бросил парочку на песок, потом взял чемоданчик обеими руками и вывернул содержимое наземь.

Одни мешочки — черные, сморщившиеся, липкие. Полоснув по первому попавшемуся сломанным ножом, Кацуба вытряхнул себе на ладонь пригоршню черных бесформенных камешков.

— Опалы, — разочарованно сказала Ольга. Присела, без брезгливости распутала ногтями тесемки другого мешочка. — Алмазы. Необработанные. А в том?

— Опалы, — сказал Кацуба, демонстрируя на ладони. Какое-то время казалось, что он заплачет. Мазур не мог ошибиться, именно это выражение и держалось на лице подполковника секунды три…

— И у меня, — отозвалась Ольга, старательно поддевая ногтями скользкие тесемки. — Опалы… алмазы… Помните, в Поселке опалов ходила байка, что какой-то удачливый старатель лет двадцать назад пытался контрабандой вывезти на самолете немаленькую добычу? Все сходится: самолету, ты говоришь, лет двадцать, километрах в двухстах северо-западнее — граница… Он не первый, кому в голову приходила такая идея — иным и в самом деле удавалось миновать границу по воздуху… Должно быть, попали в грозу, если дело происходило в сезон дождей…

Мазур боялся встретиться взглядом с Кацубой. Неисповедимы тропинки тайной войны, иные ее игры насквозь безумны, хотя и происходят в самой что ни на есть доподлинной реальности, — но их не могли отправить сюда за этим… Весь прошлый опыт, вся жизнь протестуют против такого предположения. Франсуа оказался прав и ничуть их не обманывал. Они и в самом деле выполнили в с е, ради чего их послали, — несколько дней назад, сами о том не подозревая…

— Пресвятая Дева! — воскликнула Ольга, добавляя соли на рану. — Значит, настоящей целью операции и в самом деле была Тилькара?

Она присела рядом с Мазуром на обширный камень и залилась звонким хохотом — не столь уж и веселым, правда. Смех становился все деланнее, наконец она замолчала, печально покривила губы:

— Господа офицеры, мы все трое — полные идиоты, verdad? Утешает одно: вместе с нами в этом приятном состоянии находится масса людей в парочке стран, чинуш, у которых в десять раз больше золота на погонах, чем у нас…

— Это, в самом деле, утешает, — мертвым голосом отозвался Кацуба, все еще сидя на корточках над грудой опалов и алмазов, высыпанных из доброй половины мешочков. Отвернулся и продолжал с тупым усердием робота вспарывать новые и новые. Пытался ненадолго отсрочить окончательное признание истины.

— Давай, давай, — сказал Мазур уныло. — Авось где-нибудь там отыщется шифровка или ключ от Форт-Нокса…

Кацуба зло фыркнул, но не перестал трудиться. В конце концов слева от него образовалась кучка опустошенных мешочков, а справа — тускло посверкивающая груда стекляшек, и черных, и похожих на осколки битых бутылок. У подполковника хватило выдержки не исследовать вдумчиво пустые мешочки.

— Михаил, не вздумайте дать этой куче хорошего пинка, — серьезно сказала Ольга. — Разлетится, потом придется долго собирать… Это же ваше. Статья сорок седьмая «а»: найденный клад или имущество, по истечении срока давности утратившее собственника. Налог — сорок процентов, остальное — ваше…

— Спасибо, — столь же серьезно сказал Кацуба, открутил пробку с найденной в палатке бутылки виски и присосался к горлышку. — Самое удивительное, что хоть какой-то самолет обнаружился…

— Ничего удивительного, — поразмыслив, сказала Ольга. — Видимо, кто-то из ваших краем уха слышал про эту побасенку с самолетом и, когда ставили дезу, использовал сюжет, сам не представляя, что угодит в десятку.

Мазур молчал. Он добросовестно пытался сосчитать, сколько людей погибло как раз из-за того, что поверили в эту дезу, или помогали ее ставить, или попросту подвернулись под горячую руку тем, кто в эту дезу поверил. Или соприкоснулись с ней и увидели свой интерес в том, что им казалось правдой. Бог ты мой, какой штабель…

— Провались оно все! — в сердцах сказала Ольга. — Перед вами не стыдно приоткрыть душу, вы сами в таком же положении, не вам надо мной смеяться. Я-то думала, подвернулась честолюбивой девчонке операция века…

— Это все от молодости, — сказал Мазур. — С годами такие мысли напрочь из головы вылетают…

— Ты меня возненавидел?

— Вздор. Так бывает только в романах — сразу…

— Злишься?

— Ты знаешь, ни капельки, — сказал он понуро. — Не судите и не судимы будете, сам хорош, тоже умеренно лицедействовал в меру своих скромных возможностей… Где уж было догадаться… — Он глянул на Кацубу: — А кое-кто догадался, а?

— Не сразу, — сказал Кацуба. — Были прокольчики, да простит меня сеньорита майор. К примеру, Ольга несколько раз назвала нас офицерами во множественном числе, хотя в тот момент никак не могла знать, что мы оба при чинах, в роли офицера выступал ты один. Ну, потом начал сопоставлять и анализировать… долго рассказывать, да и незачем. Главное, я не был влюблен по уши, как некоторые. И могу повторить вслед за Шерлоком Холмсом: самая красивая женщина, какую я видел… ну, это жутковатая и неаппетитная история. — Он печально улыбнулся. — Знаете что, ребята? Не сидите, как на собственных похоронах, а идите-ка вы в палатку, задерните полог и, простите на грубом слове, трахнитесь как следует. Во всей этой идиотской ситуации — единственное осмысленное и полезное действие. Я не сентиментален, просто вижу, что между вами до сих пор так и проскакивают искры, да и времени у нас теперь много, поскольку делать больше нечего. Когда выберемся отсюда, один Бог ведает, — когда-то еще Бокаси пригонит катер к устью… Валяйте, право. Заодно и помиритесь.

— Идея хорошая, — медленно сказала Ольга. — Ужасно мне нравится. Ему, думаю, тоже. Только времени нет. Возможно, я в чем-то и прокололась, Михаил, но я все же профессионал…

— Ах, вон что… — ничуть не удивился Кацуба. — Рацию я бы заметил обязательно, некуда ее было спрятать… Радиомаячок, а?

— Угадали. — Она достала из кармана блестящую коробочку с короткой антеннкой. — Они уже вылетели…

— Эчеверриа?

— Ага.

— Тогда, по-моему, самое время потребовать консула? — спросил Кацуба спокойно.

— Ох, да не устраивайте вы комедию, — устало отмахнулась она. — Никто вам ничего не сделает, в Латинской Америке уважают дипломатические паспорта…

— Хочу только уточнить, что вербовке я поддаюсь плохо.

Ольга вздохнула:

— Мне очень неловко… Михаил, а не пошли бы вы в задницу с вашими плоскими шуточками?

— Какие тут шуточки, — сказал Кацуба без улыбки. — Вполне уместные уточнения.

— Боюсь вас разочаровать, но нам вы не нужны. И без вас есть отличные каналы. Между прочим, мы неплохо умеем качать информацию из крупных держав. Мы в более выигрышном положении — потому что сверхдержавы непременно вынуждены пускать в оборот добытые данные, а мы их используем выборочно, для сугубо конкретных проблем, далеко не все. Что уменьшает вероятность провала источников — и дает комбинации. Ваш Джон Смит был очень словоохотлив, и потому я столько о вас знаю, что вы, наверное, удивитесь. Кстати, со Смитом все в порядке — уже есть полицейские протоколы, уже задержали двоих головорезов, которые его коварно зарезали ради бумажника, и своих показаний они ни за что не изменят, за Смита им сидеть втрое меньше, чем за ту контрабанду, которой они на самом деле занимались… — Ольга покосилась на Мазура с тем же смущенным вызовом. — Я чудовище, а?

— Не надо себе льстить, — сказал он спокойно. — Я уже столько играю в эти игры, что чудовищами мне кажутся нормальные люди… Интересно, что ты в Англии заканчивала?

— О, весьма интересное заведение. Первая девушка из Латинской Америки, которая туда поступила и успешно закончила…

Они долго молчали, сидя рядком на большом теплом камне, и Мазур не чувствовал себя побежденным — здесь попросту не было победителей, победители пребывали очень далеко отсюда, за Атлантикой, за тридевять земель…

Потом он встал и, повернувшись к Ольге спиной, принялся одеваться — неловко как-то встречать группу захвата голым, должен соблюдаться некий этикет…

Свистящее лопотанье винтов раздалось внезапно. Вертолеты, сделав «горку», неожиданно вывалились из-за вершины горы на том берегу, разомкнулись и пошли прямо к ним умело выстроенной «лесенкой»: три «Ирокеза» на разной высоте, правее и выше — ощетинившаяся пушками и реактивными снарядами «Барракуда» огневой поддержки. Судя по всему, капитан Эчеверриа опасался нехороших сюрпризов: передний «Ирокез» развернулся правым бортом, зависнув над водой у самого берега, в квадратном проеме торчало дуло пулемета, настороженно вглядывались из-под круглых касок автоматчики, блеснули линзы бинокля.

Секунд через двадцать строй рассыпался, три вертолета пошли влево, на широкую косу — потому что приземлиться возле того места, где уныло сидела на камне троица, было решительно невозможно. Четвертый «Ирокез» — как это иногда бывает, казавшийся из-за осмысленности маневров живым существом — в конце концов повис над едва прикрытой водой россыпью гальки, погнал по воде морщинистую рябь, в лицо им ударил тугой ветер.

Капитан с высоты примерно метра спрыгнул на гальку. Хрустя по ней подошвами сапог, направился к ним. Вертолет тут же взмыл и полетел к остальным.

Эчеверриа приближался неторопливо, вышагивая почти парадным шагом, словно не по щиколотку в воде ступал, а чеканил шаг перед президентом на большом смотру. Он ничуточки не изменился — все так же чисто выбритый, невозмутимый, с белым профилем Сталина на отвороте пятнистого комбинезона. Небрежно отдал честь и усмехнулся:

— Признаться, не ожидал обнаружить столь идиллическую картину. Зная взрывной темперамент сеньориты Карреас и ваши ухватки…

Ольга прямо-таки стегнула его взглядом, и он, вот чудо, на миг стушевался, улыбнулся чуть растерянно. Мазур вспомнил, что тигрерос подчиняются ДНГ, и невольно посочувствовал мужику: оказаться под командой женщины, старшей по званию, да еще бывшей монастырской школьницы, к которой когда-то сватался… Ситуация несколько пикантная.

— Можно посмотреть на ваш загадочный клад? — спросил капитан у Мазура. — Боже упаси, я не собираюсь немедленно у вас его отнимать, мы вместе поищем пути разумного компромисса…

— Рамон, здесь сидят два идиота и одна идиотка, — сказала Ольга с грустной улыбкой. — Могу тебя обрадовать: ты только что попал на вакантное место четвертого… достаточно народу, чтобы открыть клуб шпионов-идиотов, а?

Капитан великолепно держал удар — пусть в данном случае и словесный. Не моргнув глазом, он присел рядом с Мазуром, вынул из нагрудного кармана сигару в белом жестяном футляре и преспокойно спросил:

— Значит, мальчишка был прав?

— Полностью, — сказала Ольга. — Нужно теперь что-то для него сделать, взять назад…

Капитан спокойно сообщил Мазуру:

— Понимаете ли, коммодор, когда операция по вашей встрече и достойному приему еще только разрабатывалась, один молодой аналитик с пеной у рта принялся доказывать, что мы имеем дело с грандиозным блефом. Что вся история с затонувшим самолетом, из-за которого готовы схватиться русские и гринго, — не более чем искусное прикрытие для какой-то совершенно другой операции. Увы, мальчишке не повезло. Во-первых, начальство не любит слов «мне представляется», «у меня впечатление», а каких-либо конкретных данных у него не было, лишь подозрения и ощущение грандиозного обмана. Во-вторых, он не соблюл меры, держался чересчур вызывающе — и генерал Чунчо его тут же вышиб из департамента… — Он встал, осмотрел кучу драгоценных стекляшек, вернулся и разжег сигару. — Значит, блондинка из Тилькары и была той, из-за кого заварилась каша? Можете не отвечать, мне и так ясно — другой какой-либо акции вы просто не проводили. Реконструировать все нетрудно, конечно, мелкие детали знаете только вы, но это неважно… В самом деле, идиотизм. Поскольку сеньорита Карреас внесла и вас в число идиотов, надо полагать, вы и сами понятия не имели, в чем соль? Что ж, в столь представительной компании как-то не обидно показаться идиотом… Тем более что почетным председателем нашего клуба будет сам генерал Чунчо… Живая легенда, живой пример. Акела промахнулся… — И он повторил с нескрываемым удовольствием: — Акела промахнулся… Ольга мне говорила, есть какая-то русская пословица насчет вьющегося каната… У которого обязательно есть конец. Генерал Чунчо, самое пикантное, лично благословил вас на путешествие…

— Простите? — непонимающе спросил Мазур.

— Господи… — ощерился Эчеверриа. — А вы не догадались? Дон Себастьяно Авила — это и есть генерал Чунчо, легендарная фигура в истории наших секретных служб… Умело работает старшее поколение, не правда ли? Эти придурки-герильеро понятия не имели, кого приговорили к смерти…

Мазуру стало несколько не по себе — да и Кацуба помрачнел. Капитан, без сомнений, только что выдал им одну из наиболее охранявшихся государственных тайн — или секретов спецслужб, что в данном случае без разницы. Профессионалы так откровенничают в одном-единственном случае — когда уверены, что собеседник уже никому и ничего не расскажет…

— Что это вы напряглись, друзья? — безмятежно осведомился капитан Эчеверриа. — Неужели испугались, что я могу вас обидеть? Бросьте, ничего с вами не случится, наоборот, обладание протухшими государственными тайнами еще никого на сгубило. Я могу дать слово офицера, что вас не только не обидят — в ближайшие же дни какой-нибудь надутый павлин из президентского дворца вручит вам ордена, причитающиеся за ликвидацию двух из трех главарей «Юпанки». Знаете, как выглядит торжественная церемония? Конечно, в таких вот случаях она происходит вдали от посторонних глаз, но обставляется торжественно: взвод конных драгун в мундирах времен войны за независимость, сабли наголо, павлин в нагрудной ленте цветов национального флага, оркестр…

— Я… — заикнулся было Мазур.

— Вы будете в этой церемонии участвовать, друг мой, — сказал капитан непреклонным тоном. — Будете. Не столь уж высокая плата за возможность выехать из страны беспрепятственно, без лишних задержек и каких бы то ни было вопросов. Не правда ли? Я знаю ваши настоящие имена, так что у вас не будет проблем с ношением… И драгуны отсалютуют вам саблями. Боюсь только, генерал Чунчо не сможет эту церемонию лицезреть…

Ольга фыркнула. Глядя, как переглядываются эти двое — с веселым, хищным азартом молодых волков, — Мазур очередным озарением сообразил, в чем тут дело. Неудача для Ольги и капитана будет как раз их козырем в какой-то собственной игре. Акела промахнулся. Молодые волки наверняка сожрут генерала Чунчо быстро и качественно — ну, не они сами, наверняка есть какой-то моложавый полковник, а то и честолюбивый бригадный генерал, есть начавшаяся не вчера интрига, есть ярое желание спихнуть с дороги оплошавшего вожака… Для кого поражение, а для кого и триумф. Ничего нового. Мы в их возрасте были точно такими — с поправкой на время и страну, конечно, нам и в голову бы не пришло плести интриги против Папы-Кукареку или Железного Дровосека, но потаенно каждый думал примерно то же самое: что наши каперанги отяжелели, что время их, честно говоря, прошло, что пора им на заслуженный пенсион, чтобы не притормаживали молодых, не тыкали в нос устаревшим опытом былых лет… И когда Папа-Кукареку нарвался в Африке на ту пулеметную очередь, при всей непритворной боли утраты где-то в закоулочке сознания сидели чувства, имевшие с горем мало общего, и были они сродни злорадству: лопухнулся старик, реакция уже не та, надо было уйти вовремя, пока не завизжали за спиной: «Акела промахнулся, Акела промахнулся…» Перед самим собой не стоит лукавить, молодые волки везде одинаковы. Вот только мы уже понимаем, что рано или поздно сами услышим азартное молодое повизгивание за спиной, а эта парочка такими тревогами не задается, ибо пока что возмутительно молода. Но обязательно кто-то начнет наступать им на пятки лет этак через пятнадцать, дыша в загривок жарко, молодо…

Из леса вереницей вышли тигрерос, окинули их любопытными взглядами и, повинуясь жесту капитана, направились к палатке.

— У нас будет время кое-что обговорить, — сказал капитан. — Нужно за вами все как следует подчистить, чтобы ни у кого потом не возникало ненужных вопросов. Благо на герильеро можно свалить если не все, то очень многое… извините, я вас ненадолго оставлю.

Он поднялся, взял за локоток Ольгу, и оба отошли метров на пятьдесят, так что невозможно было расслышать, о чем они там говорят. Между деревьями показались новые солдаты, двое несли акваланги и черные гидрокостюмы. Вышколенно не обращая внимания на Мазура с Кацубой, они под командой энергичного сержанта стали разоблачаться. Сержант, подойдя, махнул двумя пальцами у козырька пятнистого кепи и вежливо осведомился:

— Простите, сеньор коммодор, можно спросить, куда вы дели… сеньоров из палатки?

Мазур молча показал на воду в нужном месте. Кивнув, сержант вернулся к аквалангистам и принялся им что-то растолковывать. Кацуба, не вставая, нагнулся, поднял бутылку виски и глотнул из горлышка.

— Дай хлебнуть, — хмуро сказал Мазур.

Все внутри бунтовало. Ситуация была дикая, противоестественная — никогда в жизни, настигнутый погоней, он не оказывался в столь мирной обстановке. Если его когда-то и преследовали, то всегда исключительно ради того, чтобы убить или, в крайнем случае, взять живым для допроса, который хуже смерти. Нынешнее положение было насквозь непривычно. Кацуба, надо полагать, испытывал те же чувства. Их игры всегда проходили по одним и тем же правилам, не менявшимся исстари. Никто и подумать не мог, что начнутся другие игры, что будет Тилькара…

— Как думаешь, не врет насчет драгун? — спросил Кацуба.

— Что, жаждешь триумфа?

— Интересно просто. В жизни со мной не случалось…

— Случится, — сказал Мазур. — Они ж обязательно стрескают Чунчо без хлеба и кетчупа, вон как глазенки горят предвкушением доброй охоты… А вот нам после карнавала с ряжеными драгунами придется дома год отписываться. И это — последний из рассказов о Маугли… Верю, что мы доберемся домой благополучно, но вот не верю нисколечко, что Родина щедро напоит нас березовым соком: не вылететь бы без пенсии…

— За что это?

Мазур хмыкнул, показав на вертолеты вдали:

— За сотрудничество со спецслужбами страны пребывания…

— Брось, — сказал Кацуба без особой убежденности. — Времена все-таки не те.

— Времена всегда разные, а вот люди — те же самые…

Вернулся капитан Эчеверриа, вежливо сказал Мазуру:

— Прошу вас на два слова, коммодор…

Они отошли к деревьям. Поискав глазами Ольгу, Мазур увидел, что она стоит не так уж и далеко, сунув руки в карманы куртки, выпрямившись, неотрывно глядя, как входят в воду аквалангисты — неуклюже переступая, высоко задирая ноги в широких черных ластах, шлепая по мелководью. Поза девушки показалась ему напряженной. Он вопросительно оглянулся на капитана.

— Знаете, — вполголоса сказал Эчеверриа, — мы с сеньоритой Карреас довольно давно работаем вместе. У меня есть и личные причины озаботиться ее судьбой…

— Я знаю, — осторожно сказал Мазур. — Она мне говорила.

— Я тогда был очень молод и очень глуп… а быть может, и нет. Тогда просто невозможно было предсказать, что она станет… Вы знаете, она всерьез намеревается стать первой в Латинской Америке женщиной, которая возглавит секретную службу.

— Не удивлюсь, если это когда-нибудь случится…

— Я тоже. Не беспокойтесь, коммодор. Прошлое… перегорело. И мне сейчас не о чем жалеть. Вовремя понял, что я — не ее половинка. Ей нужен человек, в котором идеально сочетался бы и властелин, и покоренный женщиной мужчина. Это вовсе не столь уж фантастическое, как может кому-то показаться, сочетание. На мой взгляд, оно как раз вам и свойственно. Короче говоря, есть вещи, о которых даже в конце двадцатого века, при всей эмансипации молодая женщина из общества не может говорить с мужчиной. Пришлось на правах друга взять эту миссию на себя. — Он усмехнулся. — Правда, у меня нет красного платка, это у нас обычай…

— Я знаю, — тусклым голосом сказал Мазур. — Всадники на конях с красными лентами в гривах скачут к дому девушки и кричат: «Фуэго!»

— Вот именно. Я готов подойти к ней и сказать: «Фуэго!»

Настал момент, когда недомолвок не осталось, глупо было думать, что он не настанет… Глядя в землю, Мазур вовсе уж севшим голосом произнес:

— Вам нет нужды себя утруждать.

— Вы меня правильно поняли, коммодор?

— Совершенно, — сказал Мазур. — Вы великолепно говорите по-английски, а я прекрасно его понимаю…

— Но я, простите, вас не понимаю. Вы на нее разозлились?

— Нет. Ничуточки. Я не гожусь в мужья блистательной наследнице поместий и плантаций, капитан. Только-то и всего. У меня нет ничего, кроме пригоршни орденов. И квартирки, при одном взгляде на которую ее швейцар — есть же у нее какой-то швейцар? — умрет от смеха.

— Такой ход рассуждений делает вам честь, — сказал Эчеверриа. — Однако позвольте вам напомнить, что менталитет здешнего общества во многом отличается от свойственного вашей родине. Могу вас заверить честным словом офицера, что подобный брак в глазах здешнего общества не будет чем-то необычным и не вызовет ровным счетом никаких суждений, которых вы могли бы стыдиться.

— Все равно.

— Есть и другой вариант, — сказал Эчеверриа. — То, о чем я вам сейчас скажу, санкционировано вышестоящим командованием… Не хотите быть безденежным эмигрантом — будьте респектабельным морским офицером. Мы — нация эмигрантов, коммодор, для нас всякий приезжий, владеющий нужной для страны профессией, желанный и уважаемый человек. Я вытряхнул из Смита все, что касалось вас. Просто морских офицеров у нас достаточно, но вот профессионалов подводной войны с вашим опытом и выучкой почти нет. На границе неспокойно, чочо наглеют, новые военные действия не исключены… Я вам гарантирую офицерское звание нашего военного флота, аналогичное тому, что у вас было в России, — и весьма неплохие перспективы служебного роста. У вас просто не будет конкурентов. Наши воздушно-десантные войска когда-то ставил англичанин, а зенитную артиллерию — поляк. Они умерли в высоких чинах, кавалерами всех мыслимых орденов… Мы коронадо — сплав всех наций Европы. Вас просто не в чем будет упрекнуть.

— Понимаете, вот какая штука… — сказал Мазур. — С тех самых пор, как существуют наши подразделения, не было ни одного предателя. Ни единого.

— При чем тут предательство? Мы что, воюем, я имею в виду наши страны? Вы что, чему-то изменяете? Я запросил в разведке кое-какие подробности о ваших армейских порядках… Вы хоть завтра можете законнейшим образом выйти в отставку. И совершенно официально обратиться в наше посольство. Более того… Никоим образом не хочу вас уязвить, но я знаю, в пересчете на доллары, какую пенсию вам будут платить… Простите, в такие цифры не поверит ни один здравомыслящий человек, но ребята из внешней разведки уверяют, будто так и в самом деле обстоит… Если бы со мной так обошлась моя страна после двадцати с лишним лет службы, то, при всей моей любви к ней…

— Матерей не выбирают, — сказал Мазур.

— А если мать — неблагодарна, если она предает? Если, наконец, вы и так сделали для нее все, что только в человеческих силах, и теперь имеете право жить для себя? Страна не имеет права предавать своих офицеров, которые служили ей верно, на пределе сил. Если она это делает, не заслуживает права именоваться родиной. Я вас не понимаю, коммодор. Бывают ситуации, когда хранить верность — глупо. Простите, но так оно и есть.

— Возможно, — сказал Мазур. — Только… Я не могу. Есть вещи, через которые я просто не могу переступить. Вот и все, если без высоких слов, я их просто не умею говорить…

— Коммодор…

— Все, — сказал Мазур. — Простите, но не стоит дальше…

— Хорошо подумали?

Мазур кивнул — он просто не мог говорить.

Ольга смотрела в их сторону. Эчеверриа удрученно пожал плечами, разведя руками, вид у него был удрученный и беспомощный.

Нескончаемо долгий миг Мазур и Ольга смотрели друг другу в глаза — золотоволосая фигурка на фоне леса, пронизанного косыми яркими лучами заходящего солнца, была прямой, как туго натянутая тетива. Слишком многое уходило с ней из его жизни, он понимал, что никогда больше ее не увидит, и не знал, как теперь жить с болью в сердце, но иначе поступить не мог. Не мог переступить через то, что не определяется словами. Вряд ли есть такие слова. Их не бывает…

Немой разговор взглядами длился то ли век, то ли миг. Ольга резко повернулась — волосы вспыхнули золотистым пламенем, попав в солнечный луч, — и скрылась меж деревьев, быстро пошла, почти побежала в ту сторону, где стояли вертолеты. Мазур понимал, что никогда больше ее не увидит, — любимую, эту. Такой пустоты в жизни не ощущал. Все было зря — и он сам тоже.

Капитан Эчеверриа произнес негромко:

— Знаете, сначала я отнесся к вам несколько свысока, вы, должно быть, заметили. Вы мне отчего-то показались вяловатым и никчемным, стандартным шпиончиком с дипломатическим прикрытием. Теперь я отношусь к вам с нешуточным уважением, я видел, на что вы способны… но, простите, вы полный и законченный идиот.

— Я знаю, — сказал Мазур, чувствуя, как перехватывает горло, а в сердце по-прежнему сидит ледяная заноза, от которой никогда уже не избавиться. — Но на свете столько идиотов, что я нисколько не бросаюсь в глаза…

И отвернулся, чтобы собеседник не видел его лица.

…И когда павлин при трехцветной ленте через плечо с хорошо скрываемой скукой закоренелого бюрократа продекламировал сей шедевр канцеляризма, конный офицер в старомодном мундире, с золотыми эполетами, что-то громко скомандовал по-испански, взметнул шпагу перед лицом в положении «подвысь» — и строй драгун повторил это, а небольшой оркестр рявкнул туш.

Мазур стоял, как мертвый. Потому что удостоенная того же ордена женщина, поименованная как «сеньорита Ольга-Анхелита Карреас», так и не появилась на обширном дворе Государственной канцелярии, замкнутом со всех четырех сторон высокими домами старинной постройки. Только теперь он в полной мере осознал, что не увидит ее никогда.

Они не спеша брели по Арбату — контр-адмирал Кирилл Мазур и генерал-майор Михаил Кацуба, при новеньких погонах, которые надели впервые три часа назад, и на шее у них висели кресты с мечами ордена «За заслуги перед Отечеством» второй степени, а на мундирах красовались прилагавшиеся к таковой степени разлапистые звезды, а вокруг лениво бурлил Арбат, впаривая иностранным дурачкам русскую экзотику, демонстрируя на продажу все, что только было возможно измыслить, — и негр покупал матрешку, а лицо кавказской национальности свободу от патруля.

Не было особенных мыслей — перед глазами просто-напросто все еще стояло одутловатое лицо Большого Папы, и Мазур с вялым интересом гадал: за кого тот их принял, за героев-космонавтов или орлов из «Росвооружения», удачно спихнувших Малайзии партию новеньких истребителей. С уверенностью можно сказать одно:

Большой Папа действительность воспринимал плохо.

Из толпы вынырнул расхлябанный юнец — сто одежек и все без застежек, бандана с черепами, то ли обкуренный, то ли просто с придурью — ткнул Мазура пальцем аккурат в «Санта-Росу» и с интересом спросил:

— Дед, бляху не меняешь на зеленые?

Кацуба ударил молниеносно, двумя сомкнутыми и согнутыми в «клюв ястреба» пальцами. Никто так и не понял, отчего недоросль вдруг улегся отдохнуть возле урны, прижав руку к печени — и никто не стал вникать.

— Зря, — сказал Мазур, шагая дальше.

— Конечно, зря, — сказал Кацуба. — Ну и что?

— Знаешь, что меня больше всего удивило в данном финале? То, что нам аккуратно выдали все обещанное и даже не стали проводить профилактических бесед касаемо молчания и возможных последствий.

— Ничего удивительного не вижу, — сказал Кацуба. — Один голый прагматизм. Гораздо проще и нехлопотнее было нам это все повесить, чем закатывать под асфальт. Папаня, надо полагать, свято хранит имидж джентльмена, честно платящего по мелким счетам, — это крупные счета, как убедили нас английские классики, джентльмен может и не оплачивать… Без малейшего ущерба для родовой чести. А что до профилактики… Кто-то неплохо нас изучил и просчитал, дорогой адмирал. Ты не пойдешь бродить по редакциям бульварных листков, да и я тоже. Не из врожденного благородства души и высокой морали, а оттого, что собака никогда не научится мяукать. Не будем мы мяукать, это не наше. Циники мы, а не шлюхи, верно?

— Пожалуй что, — кивнул Мазур. — В конце-то концов, мы все это взяли…

— А почему мы не должны были брать? Я себя не ставлю чересчур высоко, но, по моему глубокому убеждению, мы столько лет рвали в клочья всех, на кого указывал хозяин, нимало не заботясь о целости собственной шкуры, что уж на такие-то мелочи имеем право, verdad? Особенно когда сто раз видели, как навешивают и более крупные звезды, и более яркие ордена на всякую сволочь… Такова моя нехитрая жизненная философия.

— Аналогично, — сказал Мазур. — Слушай, рассказал бы ты, наконец, за что у тебя «Дружба народов»? До сих пор любопытно…

— За заслуги перед отечеством, ясное дело, — сказал Кацуба. — Был я когда-то молодой и энергичный старлей, и приехал к нам в Союз нерушимый республик свободных один генералиссимус типа Папуаса, про которого тогда еще не было известно точно — станет он другом мирового соцлагеря или шатнется в объятия империализма. Ну я был десятой спицей в колесе, опекали его бобры — не мне, юному, чета. Вот только когда он ухитрился срубить хвосты и вместе с советником из ихнего посольства закатиться на хату к проституткам, куда довольно некстати нагрянула облава, — ну, представляешь застойные времена? — именно ваш покорный слуга эту хату вычислил и ухитрился выдернуть оттуда обоих папуасов под носом доблестной советской милиции. За коньячком эту историю кто-то изложил лично дорогому Леониду Ильичу, в те поры еще бодрому, без малейшего маразма. Ильич посмеялся и велел непременно отметить находчивого молодого товарища. Поскольку я возле генералиссимуса светился как исключительно штатское лицо — кажется, аспирант из «Лумумбы», уж точно и не помню, — то и отмечен был соответственно. Такова была моя первая награда… А того генералиссимуса, кстати, все-таки понесло в цепкие объятия мировой Антанты, по слухам, наше же ведомство ему и обеспечило нежданное самоубийство из четырех стволов… Ты что?

Мазур стоял как вкопанный, его мимоходом толкали, он не обращал внимания. Нет, ему не почудилось, как решил было сгоряча, это и в самом деле были странствующие латиноамериканские певцы, Мазур таких не раз видел в Питере, а теперь вот кто-то из вагантов добрался до Арбата. Народец был невероятно живописный, в бахроме, нашитой всюду, где только возможно, в позвякивающих разноцветных бусах. Они ничуть не походили на тех музыкантов, что Мазур видел в Санта-Кроче, — а вот песня была знакомая, та самая «Малагуэна»:

Его пронзила боль. Он крепко зажмурился. Казалось, достаточно открыть глаза — и окажется в ночном саду, освещенном разноцветными огнями, под другими звездами, на другом конце света, и Ольга вновь будет смотреть в лицо — неотрывно, загадочно, покорно и властно. Вот только открыть глаза…

Кажется, он застонал от этой невыносимой боли — Кацуба вдруг потряс за плечо, что-то встревоженно спросил, Мазур отмахнулся. И медленно открыл глаза.

Ничего не было — только морозная, смертная тоска.

И это — последний из рассказов о Маугли, сказал Киплинг.