Самые простые, незамысловатые, обыденные вещи непременно обретают экзотический, романтический, диковинный привкус необычайного — если заниматься ими в местах, скажем так, несопоставимых. Будь Мазур космонавтом, он обязательно протащил бы контрабандой на станцию «Мир» балалайку. И это были бы минуты небывалого, неземного прикола: когда ты, оказавшись снаружи для подвертки каких-нибудь вакуумных гаечек, паришь возле станции на короткой привязи, внизу медленно, грузно проворачивается планета, вся в белых, твердых стружках облаков, в руке у тебя бесполезная в безвоздушном пространстве балалайка, и ты постукиваешь по струнам затянутыми в космическую перчатку пальцами…

Но, в общем, и без космоса жилось нестандартно. Диковинно жилось. Он лежал навзничь на нагретых полуденным солнышком досках, на палубе плота, брякал на гитаре, смотрел в голубое небо, расслабившись и отрешившись от всего сущего, а мимо проплывали, не особенно и торопясь, исполненные дикой прелести берега — сопки с плавными, как у музыкальных инструментов, очертаниями, поросшие темно-зеленой, кудреватой шубой тайги, великанские сосны и кедры, не знавшие человека желтые песчаные пляжи, уходившие под воду каменные россыпи. Это плот двигался, конечно, но если не смотреть на воду, можно преспокойно решить, будто все наоборот…

Потом и тренькать стало лень — от окружающего дикого, первобытного величия — и он бездумно лежал, глядя вперед меж расставленными босыми ступнями, словно в прицел. Плот целеустремленно скользил вместе с широченной, могучей Шантарой, прямиком к Северному Ледовитому океану, до которого оставалось каких-то восемьсот километров, если считать сухопутными мерками. Плот носил имя собственное — «Ихтиандр». Он этого заслуживал, потому что построен был добротно, как серьезное инженерное сооружение — на двух дюжинах накачанных автопокрышек, с впрыснутым внутрь для надежности герметиком, покоилась основа из бревен, сбитых и скрепленных с величайшим тщанием, а уж по ним настлана дощатая палуба. На палубе — небольшая палатка, обитые прорезиненной тканью ящики для экипировки, в корме достаточно места для двух рулевых весел, и на высоком шесте гордо реет «Веселый Роджер», выполненный опять-таки прилежно, водоустойчивой краской. Мазур строил плот неделю, с пачкой чертежей и заранее проделанными расчетами, бдительно следя за нанятыми в помощь куруманскими мужиками, чтобы не запили и не напортачили, то напоминал о немаленькой плате, то понукал морскими матерками. Мужики, поначалу полагавшие его очередным городским, бесившимся с жиру «новоруссом», понемногу присмотрелись и поверили в легенду — в «капитана дальнего плаванья», вконец придавленного ностальгией и решившего, пока есть сила в руках и зоркость в глазах, проплыть по родным местам. После этого работа пошла бойчее. Получилось недурственно. Ни одна шляпка гвоздя не торчала, ни одна заноза за пять дней плаванья не впилась в пятки. Плоту, если подумать, вполне подходило гордое наименование «судно». У предков кораблики были не в пример хлипче. Даже жалко становится, как подумаешь, что «Ихтиандру» неминуемо предстоит оказаться брошенным. И потому дня два назад Мазур твердо решил, достигнув Игарки, не бросать плот у берега и не дарить на дрова, а отпустить дальше, в океан — ну, там уж как ему повезет: может через пару лет достичь и Норвегии, а может и прибиться к Шпицбергену…

— Капитан, вы там не дрыхнете ли? — долетел с кормы звонкий голосок Ольги.

— Капитан дрыхнуть не может, — откликнулся Мазур с достоинством. — Капитан всегда бдит…

Он перекатился на метр левее, лег на живот, упер локти в палубу, а подбородок — в стиснутые кулаки. Экипаж плота, состоявший из одного-единственного человека, вел себя безукоризненно — молодая жена старательно пошевеливала рулевым веслом (второе было поднято и закреплено), немного, конечно, сбившись с курса, уклонившись к правому берегу, но для речной морячки со стажем ровным счетом пять дней и это было неплохим достижением, достойным именного кортика. Что ни говори, а это чревато — жениться на женщине двадцатью годами моложе тебя, — однако Мазур, чуточку суеверный, как и всякий морской человек, свято верил в два козыря: в теорию относительности и в наследственность. Согласно первой, среди молодых жен просто-таки обязана отыскаться верная и правильная спутница жизни разменявшего пятый десяток «морского дьявола». Согласно второй, все Мазуры мужского рода оставались орлами и на подступах к семидесяти. Взять хотя бы незабвенного дедушкиного брата — каперанг Владимир Казимирович Мазур, будучи пятидесяти шести лет от роду, увел юную красавицу-жену у кичливого остзейского барончика (прострелив вдобавок тому руку на дуэли), пользуясь знакомством с одним из великих князей, относительно легко помог своей Джульетте развестись и перейти в православие, обвенчавшись честь по чести, наплодил четырех детей, прежде чем уйти на дно с подорвавшимся на германской мине эсминцем «Свирепый»… Другие Мазуры отличались столь же темпераментной любовью к жизни во всем ее многообразии — правда, и воздух, которым они дышали, был почище, и еда здоровее, и радиации вокруг витало не в пример меньше… Но все равно, нужно надеяться. А если вернуться к теории вероятности — перед тем, как сдаться на милость Дворца бракосочетаний, Мазур жил с Ольгой два года и считал, что узнать успел.

И было в этом что-то невыразимо приятное — два года спустя желать свою, только свою женщину столь же бешено, до сладкого головокружения, как и в первый день. На душе царил столь блаженный покой, что Мазур даже испугался чуточку. Лишь воспоминание об операции «Меч-рыба» помогло ему не воспарить над плотом. Он все так же лежал, подпирая кулаками подбородок, бездумно глядя на Ольгу. Ольга стояла на коленях, старательно ворочая румпель (как же на судне без румпеля? Только румпель, и никак иначе…), вполоборота к нему, и от напряженных движений, в которые приходилось вкладывать всю силу, ее грудь столь соблазнительно круглилась под тесной тельняшкой, что Мазуру захотелось немедленно подогнать плот к берегу и поставить на якорь. Героическим усилием воли он сдержался и отрывать экипаж от вахты не стал. Однако Ольга, углядев, должно быть, краем глаза, что с ним творится, с любопытством спросила:

— А можно занести в вахтенный журнал — «За время моего дежурства неоднократно подвергалась обстрелу циничными взглядами с капитанского мостика»?

— Нельзя, — сказал Мазур, перекатившись поближе. — Вахтенный журнал имеет право вести лишь капитан, а он, милая, первый после Бога… Давай лучше проверим твои штурманские способности. Как думаешь, вон тот бережок подходит для стоянки? С целью кренгования?[1]

— Я ваших морских ругательств не понимаю, сэр… Но ввиду того что сопровождающие их взгляды заставляют подумать, будто речь идет вовсе не о штурманских способностях, прошу не отвлекать рулевого. Иначе подвернется какой-нибудь риф… Что во мне, в конце концов, такого, вызывающего нездоровое вожделение?

— Коса, конечно, — сказал Мазур. — Мы, морской люд, поголовно фетишисты…

Ольга фыркнула и перекинула косу на другое плечо, подальше от его ладони. Золотая коса и в самом деле была знатная — падала ниже пояса, струилась по бледно-желтой палубе из кедровых дощечек. Собственно, с косы все и началось — когда моряк при полном параде подошел на Невском к девушке в светлом плаще и спросил: «А коса, правда, настоящая?» Ольга потом, смеясь, рассказывала, что слышала эту банальность сто раз в жизни, но в глазах морского волка светилось столь детское изумление… Мазур слово «детское» решительно опротестовал. Ольга протест приняла, но призналась, что ее заинтриговала вторая фраза морячка, уже не банальная: «А как бы это смотрелось под водой…» Мазур пожалел, что не выдалось времени научить ее плавать с аквалангом. Под водой ее распущенные волосы и в самом деле смотрелись бы по-русалочьи — волна золотистого пламени, где-нибудь на просвеченном солнцем мелководье Эль-Бахлака, стройная фигурка, ритмично изгибаясь, скользит мимо коралловых рифов, стелется невесомо золотая волна… Благо в Эль-Бахлаке, говорят, нынче благолепие. Залив давно протралили, избавив от всех мин, на берегу понастроили отелей, пенят лазурь водные мотоциклы, мельтешат загорелые тела, и все давно забыли, что когда-то там столкнули в кровавой грызне своих пешек две сверхдержавы, что в паре миль на норд-ост от залива, где глубина, лежат на дне две крохотных подлодки и белеют черепа боевых пловцов, «морских львов» и «морских дьяволов», а военного порта, из-за которого резали друг другу глотки подводные профессионалы, давно уже нет. И полковнику Касему разрядил в спину пистолет собственный адъютант, генерал Барадж держит роскошный отель в Ла-Валетте, а генерал Асади обитает на крохотной дачке под Москвой, где все соседи считают его отошедшим от дел азербайджанским торговцем фруктами. Итог как итог, не хуже и не лучше многих других…

— Знаю я твой фетиш, — сказала Ольга. — Адмиральские погончики, а?

— Ну, это, конечно, не фетиш, однако было бы неплохо, — сказал Мазур, лениво теребя распушенный кончик косы. — Самое, знаешь ли, пикантное и неопределенное — это болтаться меж тремя-звездами-двумя-просветами и первой звездой на погоне без просветов… Неописуемое ощущение.

— А тебе могут дать?

— А кто их знает, — сказал Мазур. — Я ж говорю — неопределенность полнейшая.

Могут и дать, подумал он. Если успешно пройдет «Меч-рыба». Были смутные намеки. Очень уж кому-то нужна эта подводная кастрюля…

— Заманчиво, — сказала Ольга. — И я, выходит, буду — юная адмиральша?

— Шевели румпелем, адмиральша, — сказал Мазур. — Даже если будешь — это, увы, не старые времена. Вот чего я не могу простить Ельцину, так это полумер — коли уж вернули андреевский флаг, можно было и дальше пойти, вернуть адмиральских орлов на погоны. Совсем другое дело — черный орел…

— Это и называется — мужские игрушки?

— Ага. Так жить веселее, — сказал Мазур серьезно. — А то ведь осенью будет двадцать пять лет, как украшаю своей персоной флот. Жуткая цифра, если подумать. Тебя еще и в проекте не было, адмиральша.

— Ага, тебе хорошо, — сказала молодая жена с непознаваемой женской логикой. — Тебе-то уже есть сорок с хвостиком, и выглядишь прекрасно. А тут сиди и гадай, какая ты будешь в сорок… Страшно же.

— Не кокетничай.

— Руки, сэр! Иначе придется сунуть письмо в бутылку и пустить по реке: «Пристают, добродетель под угрозой, прошу помощи. Борт „Ихтиандра“ и так далее…» Слушай, Мазур, а в этом плавании есть высший философский смысл? Отчего-то же ты не стал сплавляться по какой-нибудь Мане, где перекаты и пороги… Ты меня прости, но вот так вот плыть — выходит даже безопаснее, чем у Гека Финна с негром Джимом. Им хоть авантюристы попадались, пароход ночью мог протаранить… А мы плывем себе, заранее зная, что не будет ни порогов, ни пиратов… А ночью у берега болтаемся. Так есть тут философия или как?

— А, пожалуй, — сказал Мазур, подумав. — Ты понимаешь, я перед отпуском вдруг поймал себя на простой, как колун, мысли — сообразил, что все эти годы плыл куда-то. Куда пошлют. К конкретной цели. И захотелось старому дураку проплыть просто так. Чтобы не было ни спешки, ни цели.

— То-то я и смотрю, ты балдеешь от самого процесса… А вообще, в этом что-то есть. Подвести философскую базу?

— Не надо, — сказал Мазур. — И так хорошо. Я и без того знаю, что ты интеллектуалка. Как тебе тайга?

— Ну я же старая туристка…

— Европейской части Союза ССР, как это звалось в старые времена. Тут тебе не Селигер с Онегой…

— Вообще-то, верно. — Она оглянулась на величественный берег. — Только, извини, я как-то до сих пор не могу проникнуться… Лес и лес. Разве что гораздо больше сосен и разных прочих кедров. Правда, очень уж его много… А если пешком — опасно?

— Не особенно, — подумав, сказал Мазур. — Я, правда, сам давненько уж не ходил на приличные концы, но в детстве всю тайгу возле деревни облазил. Тайга в августе — штука нестрашная и где-то даже уютная. Грибов масса, ягоды, сама видела, орех подошел. Зверь сытый, не дергается. Главное — не заблудиться. И были бы ноги здоровые. Вот если заблудишься или ногу сломаешь — молись за упокой. Дивизия не найдет.

— А снежный человек тут есть?

— Был когда-то, — серьезно сказал Мазур. — До войны частенько попадался, а потом, видимо, помаленьку стал вымирать. В пятидесятые еще встречали под Кежмой…

— И молчали?! — возмутилась Ольга. (Она на этом пункте имела легонький бзик и даже переписывалась с самой Быковой.)

— А что, в сельсовет заявлять? — хмыкнул Мазур. — Жил себе и жил, чего ему мешать?

Он обернулся, заслышав вверху тихий мерный стрекот. Высоко над тайгой шел вертолет, похоже, военный — зелено-пятнистый. Он проплыл в чистом голубом небе почти параллельным курсом и исчез далеко впереди.

Мазур, признаться, вертолеты недолюбливал. Очень уж пакостный враг боевого пловца — вертолет. В особенности если на нем стоит кое-какая аппаратура. Деваться от него некуда, а он может тебя глушить обстоятельно и со вкусом. Перебедовал такое лишь однажды, но хватит на всю жизнь…

— Вот тебе и глушь, — сказала Ольга, глядя туда, где скрылась за лесом вертушка. — База какая-нибудь?

— А может, — сказал Мазур. — Военных где только нет… Чует мое сердце, их старик и имел в виду. Эвены ж до сих пор живут как в каменном веке, им любая техника — нож вострый…

Мазур без малого четверть века, как расстался с последними крохами романтического взгляда на скопище вооруженных людей, именуемое вооруженными силами. Армию он видел не просто изнутри, а глазами засекреченного офицера подводного спецназа, имевшего доступ к кое-каким насквозь неприглядным сводкам. Он прекрасно знал, что подозрительные штатские субъекты, сцапанные охраной секретного объекта, сплошь и рядом рассчитывать не могут не то что на кофе с пирожными, но и на минимум вежливого обращения. По крайней мере, пока не будет внесена ясность.

И все равно, происходящее смахивало не на хамский произвол недалеких службистов, а именно на нехорошую странность. По любым критериям. Ольга прижалась к нему всем телом, и сквозь неумолчный свистящий клекот над головой, сквозь плотный жаркий капюшон он все же слышал лениво-циничную болтовню бравых ребятушек, в голос комментировавших Ольгины стати и то и дело подначивавших командира на предмет позволения испробовать пленницу. Кавказскую пленницу, как они выразились, чуть не задохнувшись со смеху. Командир их вяло одергивал — вот именно, что вяло.

Можно сделать все и всяческие поправки. На то, что служба в этой глуши, на охране суперсекретного объекта развращает и дает возможность всплыть на поверхность самому дешевому, что таилось в душе. На то, что вояки пошатались по «горячим точкам», где давно распрощались и с видимостью гуманизма. На то, что начальник из капитана хреновый, и расшалившиеся орлы его не видят в упор. На то, наконец, что свистопляска последних десяти лет сама по себе покалечила военные души до полного уродства.

И все равно, кусочки мозаики никак не желали складываться. Сплошные противоречия и логические нестыковки. Именно потому, что Мазур всю сознательную жизнь провел при погонах и в рядах.

Во-первых, они с Ольгой не вторгались в пределы какого бы то ни было запретного объекта, даже не видели издали ничего, напоминающего забор с развешанными повсюду грозными предупреждениями. Вертолет чешет над тайгой уже добрых четверть часа без намека на снижение — что же это за объект такой, к которому нельзя приближаться даже на десятки километров?

Во-вторых, в капитане словно бы уживались два совершенно разных человека. На берегу он производил впечатление твердого служаки, способного заставить себя уважать любого дерганого разгильдяя. Здесь же, в вертолете, он с маху обернулся этаким благодушным и терпимым корешем, не отдававшим приказы, а чуть ли не упрашивавшим. Это не менее странно.

И наконец — до Мазура только сейчас дошло со всей пронзительной ясностью — никто даже не попытался осмотреть поближе их вещи. Коли уж сонар вызвал подозрение, логично было предположить, что его прихватят с собой, чтобы продемонстрировать изнывающему в тайге от безделья особисту. Но плот преспокойно бросили, не обыскав толком.

Ну, и все происходившее в вертолете — на десерт. Не будем лукавить и представлять армию лучше, чем она есть. Двое подозрительных типов вполне могли испытать на своей шкуре и хамское обращение вплоть до затрещин для мужика и лапанья для женщины. Где-нибудь на окраине государства, где братья-славяне осатанели и остервенели, усмиряя буйное чужое население. Но не здесь, в мирной Сибири, где нет и намека на чрезвычайное положение, а народ и армия по старинке едины. Здесь такое обращение с проплывающими туристами поневоле выглядит нехорошей странностью. Положим — если снова вернуться к окрестностям объекта, — и мирные туристы, угоразди их напороться на пьяный или обкуренный караул, рискуют набрать полное лукошко неприятностей. Но эта троица не выглядела ни пьяной, ни обкуренной. Она словно бы охотилась, такое впечатление. Группа захвата. Не особенно утруждавшая себя мотивировками и соблюдением этикета.

Вообще-то, всякое бывало. От часового, спьяну резанувшего очередью проходившего совершенно в стороне от «грибка» пастуха, до угодившего в приказ по военному округу майора, спьяну вздумавшего потренировать своих орлов на реальном объекте и бросившего взвод парашютистов захватить правление колхоза (куда некстати прибыл инкассатор с милицейской охраной, началась пальба и получились два трупа). Когда Мазур был еще курсантом, рядом с их частью располагалась тренировочная школа КГБ — и наглые чекисты взяли моду подползать ночью к часовым и снимать их по всем правилам. Бросили они эту забаву лишь после того, как часовой-первогодок вопреки уставу повесил на плечо автомат с примкнутым штыком — и очередной феликсовец в прыжке напоролся грудью на острие, да так удачно, что тут же отдал богу душу…

Словом, в армии возможно всякое. И тем не менее в душе у Мазура начало зарождаться глухое беспокойство. Он не смог бы сформулировать свои тревоги — не нравилось происходящее, и все тут…

Хорошо еще к Ольге больше не лезли с руками. А там им и надоело нести жеребятину, притихли. Вертолет все так же несся по прямой… а может, и не несся? Может, он висел над берегом? И решивший вдосыт покуражиться капитан собрался после «полета в неизвестность» высадить их в том же месте, где сцапал? Скука толкает на самые идиотские шутки, Мазур сам бы мог припомнить парочку схожих…

Нет, что-то затянулась шутка. Он прекрасно умел определять время и мог с уверенностью сказать, что прошло не менее получаса. Столь затянутый розыгрыш — уже не розыгрыш. Правда, в царствование Анны Иоанновны какого-то проштрафившегося вельможу упрятали в кибитку без окон и две недели возили вокруг его собственного дома, уверяя, что мчат в Сибирь, — но в конце двадцатого века столь затянутые розыгрыши вышли из моды…

Он ощупью нашел руку Ольги и ободряюще пожал тонкие пальцы. Насколько мог судить, пальцы не дрожали — уже хорошо. Мозг работал на полных оборотах, перебирая варианты и версии. И в какой-то миг Мазуру пришла в голову оскорбительная для него, но вполне вероятная гипотеза…

Проверка.

Очередная проверка. Есть категории вояк, которые избавляются от проверок только вместе с погонами — и Мазур, на свое везение, к ним как раз и принадлежал…

Операция «Меч-рыба», которой предстоит невидимо и неслышно для всего мира грянуть через полтора месяца, взята на контроль в самых высоких кабинетах. Как учит жизненный опыт, в таких случаях дело не ограничивается круглосуточным подслушиванием твоих разговоров, где бы ты ни находился…

Некое морское ведомство некоей страны — боже упаси, никто и не заикается об отмененном перестройкой термине «вероятный противник!» — привлекло свои лучшие мозги к созданию некоего аппарата, способного самостоятельно передвигаться под водой. Не столь уж важно, что это за аппарат. Гораздо важнее, что он являет собою революционный прорыв вперед в данной области, а в родном Отечестве, признаемся с грустью, пока что нет и намека на аналог — но адмиралы и их консультанты в штатском в один голос твердят, что аналог окажется нашему флоту как нельзя более кстати…

Дальше — совсем просто. Догадается любой школьник, если он заядлый читатель детективов. Для чего в таком случае существует разведка, господа?

Предположим, угнать аппарат не удастся, тут вам не фильм о Джеймсе Бонде. Совершенно нереально — те, кто этот аппарат испытывает, изначально питают недоверие ко всему остальному человечеству и заранее приняли все мыслимые меры против угона. Можно допустить, что он, будучи угнан, быстренько взорвется — если, скажем, не нажимать каждые четверть часа какую-нибудь незаметную кнопочку без всякой маркировки.

Однако, если очень постараться, можно установить на трассе испытаний кое-какие датчики. Информация о ходе испытаний — сама по себе невероятная ценность. Конечно, все это будет происходить в нейтральных водах — но это лишь усложняет задачу «морских дьяволов», которыми предстоит командовать Мазуру. Потому что ни одно посольство в мире не заявит протест, если группа лопухнется, и на глубину уйдут несколько свежих трупов, чью национальную и государственную принадлежность не сможет определить по снаряжению ни одна разведка. Как никто не заявил протест, когда ребята Мазура, в ту пору еще капитан-лейтенанта, потопили неподалеку от Эль-Бахлака две мини-подлодки и отправили к морскому черту полдюжины неопознанных аквалангистов… Таковы уж игры — что на суше, что на море.

Схватившие их люди никак не могут оказаться спецгруппой вражеской разведки. В самом сердце Сибири такие штучки не проходят. Как бы необозрима ни была тайга, как бы ни подкосили армию и ее спецслужбы реформами последних лет, как бы ни лобызались с бывшим «вероятным противником» господа министры — все равно иностранец не устроит посередь Сибири засекреченную базу. Тут вам не Голливуд. Мы тоже не смогли бы оборудовать такую базу где-нибудь в орегонских чащобах — даже в лучшие времена противостояния блоков…

А вот проверка… Версия вполне вероятная.

Абверовцы из «Бранденбурга-800», устраивавшие своим агентам «десантирование на вражескую территорию» и ребятки из ГПУ, оборудовавшие на Дальнем Востоке «японскую границу», ничего нового не открыли. Вскоре после окончания Первой мировой войны один хитроумный чин из венгерской контрразведки впервые и применил «ложную границу» для проверки тех, кого подозревал в шпионаже в пользу сопредельных держав, но доказать не мог. Привозил провалившихся шпионов к ложному пограничному переходу, старательно оборудованному неподалеку от настоящей границы, и передавал в руки «сопредельных пограничников». Как пишут в засекреченном учебнике, срабатывало неплохо. Иные так и не расколовшиеся шпионы, едва оказавшись на «родной» земле, с ходу начинали осыпать насмешками незадачливого, как им казалось, противника…

После Второй мировой идею творчески развили. Американцы во Вьетнаме устраивали своим кадрам проверку в «застенках Вьетконга» — с нешуточным мордобоем и взаправдашними крысами в камерах. Так что описанный в «Джине Грине неприкасаемом» ложный «кусочек советской земли» не был таким уж плодом авторской фантазии. Менее известно, что наши ничуть не отставали, ибо опыт имелся, а дурные примеры заразительны. Мазур сталкивался с таким, слава богу, лишь однажды, двенадцать лет назад, и все прошло классически: долгий полет в ночи, высадка в отвечавшей описанию бухте — вот только полет, как оказалось через три дня, был по кругу, а бухточка лежала в пределах Отечества. Но декорации были убедительнейшими. И ему, в отличие от менее везучих коллег, здорово повезло — у него-то сломался лишь один из группы…

Ладно, предположим, проверка. Но на все прежние она никак не похожа — он твердо знает, что по-прежнему находится в Сибири, что никаких границ не пересекал. В чем тогда смысл и цель? На «экстремальные обстоятельства»? На «непредвиденные опасности»? На «нештатную ситуацию»? Фантазии у проверяющих бывают самыми что ни на есть вывихнутыми. Кирюше Шмыреву подставили на маршруте группу «беглых вооруженных зэков». Кавторанг Яцук на шестой день тренировочного рейда принял по рации сообщение о начале ограниченной ядерной войны. Задачу-то он выполнил, но пил потом неделю. И то еще не самые веселые примерчики — от иных, бывало, седели…

Как бы там ни было, информации пока мало. Чуешь наработанным звериным чутьем нехорошую странность, а подкрепить дурные предчувствия пока нечем, так что стоит подождать…

Прошло не менее часа, прежде чем вертолет пошел на посадку. Блудливые шуточки и ржание смолкли, как по волшебству. Когда двигатель умолк, кто-то, невидимый Мазуру, ткнул его под ребро и громко осведомился:

— Мужик, а ты быстро бегать умеешь?

Грянул всеобщий хохот, словно в нелепой для Мазура реплике был точный смысл, развеселивший похитителей до икоты. Мазур спокойно спросил:

— Колпак-то снимете наконец?

— Потерпишь, — ответили ему без особой насмешки. — Вставай-ка, двигай ножками…

Его грубо подняли за локти со скамьи и подтолкнули. Он прекрасно помнил где расположена дверь, ухитрился, пригнувшись, не удариться макушкой о железный косяк. В лицо повеяло свежим ветерком, сквозь топливную гарь пробивался аромат диких трав. Мазур, напрягшись, прыгнул. Удержался на ногах. Судя по ощущениям, он приземлился подошвами на бетонку либо асфальт. Аэродром?

Тут же, держа за предплечья, энергично поволокли. Подошвы стучали по этой твердой поверхности, но вдруг она кончилась, Мазур от неожиданности пошатнулся. Под ногами была неровная земля, поросшая высокой травой.

— Сесть! — рявкнул над ухом голос.

Неуклюже изогнувшись, Мазур сумел опуститься наземь, не встав на колени и не упав. Чьи-то руки легли на плечи, несильно пригибая к земле, и тут же ногу дернули — это расшнуровывали кроссовки, которые тут же содрали вместе с носками.

— Ольга! — громко позвал Мазур.

Думал, врежут. Нет, не стали. Ольга отозвалась откуда-то поблизости:

— Я-а!

— Как жизнь?

— Они меня разули.

— Наркоманы, — сказал Мазур. — Носки нюхать собрались, — он говорил громко и бодро, подбадривая ее. — Они тут…

Замолчал, получив ощутимый подзатыльник. Прислушался к окружающему, изо всех сил напрягая слух — в ушах еще вязнул грохот двигателя.

Он мог и ошибаться, но не похоже, чтобы их привезли на большой аэродром, в какое-то шумное место, где много техники и людей. Очень уж покойная тишина вокруг — слышно, как переговариваются несколько человек, как негромко стукнул какой-то предмет — вероятнее всего, положенный на землю автомат. И все. Ни одна машина не проехала, ни один авиадвигатель не шумит.

Зато вскоре послышались другие звуки, свойственные скорее деревне, чем военной базе любого размера — стук тележных колес и размеренный лошадиный топот. Ошибиться Мазур никак не мог. Это была телега, и она ехала прямо к ним. Скрип, топот… И громкое: «Пр-р-р!» Пахнуло лошадиным запахом. Новый, незнакомый голос с интересом спросил:

— Как поохотились, ребятки?

— На высший класс, — рядом с Мазуром произнес капитан. — Еще одна парочка, и мужик тебе не какой-нибудь интеллигент, а отставной майор. Это плюс?

— Может, Толенька, и плюс. Там посмотрим, — голос был не особенно приятный, елейноехидный. — Девочку не трогали?

— Да вы что, Кузьмич…

— Ну смотри, Толик, смотри. Ты уж не подводи старика, а то мне за тебя холку свою собственную подставлять неохота, своя, не у дяденьки…

— Кузьмич, в натуре…

— Верю, милый. Только отчего это у нее на чистой тельняшечке грязная пятерня отпечатана? Вы бы хоть ручки блудливые мыли поутру… Кто? — в голосе, определенно принадлежавшем пожилому человеку, прорезался металл. — Ну что, я вас уговаривать буду?

— Ну, я потрогал чуток…

— Мишенька, сокол мой, — металл вновь сменился елеем. — А объясни-ка ты этому обезьяну заморской породы орангутан, что если хозяин сказал «этак», то и быть должно этак, но уж никак не «так»…

Х-хэк! Судя по звукам, кому-то влепили увесистую плюху, может, даже не голой рукой. Кто-то рухнул, застонал-заскулил, сдерживая вопли, давясь.

— Нар-роды… — грустно произнес Кузьмич над самым ухом Мазура. — Сколько вам ни объясняй, что гнилой Запад силен дисциплиной, все по рассейскому обычаю гнете… Толенька, ты его убери с глаз моих, пока я не осерчал окончательно, в кандидаты его не назначил…

Слышно было, как ушибленного торопливо уволакивают.

— А поехали, пожалуй что, — произнес Кузьмич. — Усадите-ка дорогих гостей на повозку со всем вежливым бережением…

Мазура подняли, повели вперед. Почти сразу же он ткнулся животом во что-то похожее на шлагбаум. И догадался — край телеги.

— Ну, лезь, — подтолкнули его. — Чего корячишься?

Мазур, не шелохнувшись, бросил:

— Колпак снимите.

Колпак и не подумали снять — но несколько рук подхватили его, дернули вверх и не особенно грубо опустили на сено, под которым угадывались доски. Короткое ойканье Ольги — и Мазур почувствовал ее рядом. Кто-то причмокнул, вожжи хлопнули по лошадиному боку, и повозка тронулась, чуть подпрыгивая на невысоких ухабах.

Судя по дыханию и случайным прикосновениям, кроме Мазура с Ольгой на телеге сидели еще двое-трое мужчин. От них пахло хорошим одеколоном, ненашенской туалетной водой и послабее — неповторимым, въевшимся в подсознание за долгие годы ароматом ружейной смазки. Колеса определенно на резиновом ходу — очень уж мягко идет повозка.

Все молчали, только возница порой покрикивал на лошадь порядка ради. Когда прошло минут десять, Мазур решился:

— Кузьмич, а Кузьмич!

— Чего тебе, голубь? — почти сразу же отозвался над самым ухом уже знакомый голос — спокойный, чуточку усталый.

— Колпак бы снял.

— А что, невтерпеж?

— А кому понравится?

— Охо-хо… Колпак, конечно, можно и снять, дело нехитрое. Только ты уж, голубь, давай без глупостей. Побежишь еще, а ребятки по тебе и пальнут сгоряча, бегущий — мишень азартная… Жену молодую вдовушкой оставишь посреди тайги. Да и куда тебе бежать, сам подумай… Ты глаза зажмурь, чтобы с отвычки светом не резануло.

Мазур зажмурился. Грубая ткань поползла вверх по его лицу. Упоительной волной ударил свежий воздух. Втягивая его полной грудью, словно редкое лакомство, Мазур медленно-медленно приоткрывал веки — но все же свет ослепил, пришлось заново зажмуриться. Понемногу растаяли мельтешившие перед глазами радужные пятна, и он смог разглядеть нежданных попутчиков.

Их оказалось целых четверо. Лица возницы он не видел — одну широченную спину. Кузьмич и в самом деле был пожилой, лет шестидесяти, а из-за длинных усов и окладистой бороды казался еще старше. С морщинистого лица смотрели с извечным мужицким лукавством ярко-синие, как бирюзовые шарики, глаза. Физиономия невероятно благообразная — отчего-то сразу верилось, что и нож под ребро этот старичок божий загонит словно бы нехотя, изображая всеми морщинами печаль и тягостную необходимость поскорее покончить со столь неприятным делом. Врагов с такими физиономиями нужно убивать непременно в первую очередь, оставляя остальных на потом…

Остальные были — два ражих молодца лет под тридцать, один с вполне современными усиками, другой — чисто выбритый. С первого взгляда ясно, что это не более чем шестерки, а главный тут — старикан, опасный, как гремучая змея.

Но самое удивительное — одежда. Все трое одеты так, словно вынырнули из года этак девятьсот шестнадцатого — или приехали прямиком со съемок сибирского боевика прошлых лет вроде «Угрюм-реки» или «Тени исчезают в полдень». Длинные рубахи навыпуск, крученые пояски, долгополые поддевки, заправленные в начищенные сапоги шаровары, черные картузы с лаковыми козырьками. Кузьмич еще при черной жилетке с часовой цепочкой поперек живота. Не бутафорские наряды из крашеного ситчика, а настоящая, добротно сшитая из хорошей ткани одежда старинного фасона. Однако под полой у Кузьмича, под мышкой, чернеет вполне современная кобура, весьма смахивающая на неподдельную «Бианчи», модель Х-88, и из нее торчит внушительная пистолетная рукоятка, судя по эмблеме на щечках и головке курка — «Кольт-коммандер». Это не зацепка, нынче в частных руках масса импортных стволов — у молодого бритого, в синей рубашке в белый горошек, на коленях лежит, кстати, вполне отечественный АКСУ…

— Вот они мы, голубь, — сказал Кузьмич. — Какие есть. Что, не нравимся?

— Не особенно, — признался Мазур. — И с жены капюшон снимите, коли уж такие добрые…

— А чего же? Мишаня, сними. И почему это мы тебе, голубь, не нравимся? — благодушно спросил Кузьмич.

— Не привык я, старче божий, таким вот макаром в гости ездить…

— А это уж кому как повезет, по гостю и честь…

— Загадочки любишь? — спросил Мазур.

— Куда уж мне, скудоумному…

Мазур откровенно озирался. Повозка катила по неширокой таежной дороге, вокруг вздымались высоченные кедры — темно-коричневые морщинистые стволы, густые кроны. Если начерно подсчитать примерную крейсерскую скорость вертолета и нынешнее положение солнца, выходило, что их уволокли куда-то на восток — с небольшим отклонением к северу, градусов на десять. Километров на сто в глубь тайги. Прокачать в уме карту? Нет, потом, в спокойной обстановке, если таковая выдастся…

Он перекатился влево и сел, свесив ноги с высокой телеги. Усатый молодец так и прилип к нему напряженным взглядом сторожевой овчарки.

Вообще-то, если творчески прикинуть, Мазур даже со скованными за спиной руками мог завалить всех четверых пусть и на движущейся повозке. Если у них нет за спиной определенной спецподготовки — шансов у него процентов восемьдесят. Одно-единственное уточнение: для полного успеха валить их следует всерьез. Насмерть, без всяких полумер. А вот с этим как раз и не следует торопиться. Дело даже не в Ольге, повисшей гирей на ногах. Пока есть еще серьезная вероятность, что это идет проверка, не следует увлекаться штамповкой жмуриков. За излишнюю торопливость свободно можно нахватать массу штрафных очков, у него наверняка есть дублеры на предстоящую операцию — а Мазуру и в самом деле что-то захотелось покрасоваться в контр-адмиральских погонах…

— Ну, и что все это значит? — сердито спросила Ольга, уставившись на благообразного старичка — молодец, тоже вычислила старшего. Мазуру нравилось, как она держалась — а ведь не могла не сообразить, что дело нечисто…

— Да что ж это может значить, голубка… — поиграл морщинами Кузьмич. — Неожиданности жизни, вот тебе и весь сказ. Хозяин у нас, милая, гостеприимный. Скучно ведь в тайге без интересных гостей, сама понимаешь. Невзначай и озвереть можно, не заметишь, как шерстью зарастешь. Вот и приглашает со всей душой, а мы люди маленькие, и дело наше подневольное, рады стараться…

— Исчерпывающее объяснение, — дернула она подбородком.

— Уж как умеем, — прижав руку к груди, поклонился скользкий старикан. — Хозяин, как приедет, объяснит лучше, с городским красноречием и нескрываемой философией…

И сам Кузьмич, и его молодчики Мазуру не нравились еще больше, нежели вояки с вертолета. Борода у него, безусловно, не накладная, но к чему этот маскарад? Но ведь нет иных вариантов, кроме проверки. Другого объяснения просто не подыскать. Частные прииски, куда свозят захваченных где попало бедолаг? Но гораздо дешевле и проще нахватать бродяг, которых никто не хватится, не начнет искать… Не думать же всерьез о плантациях конопли, лелеемой местными наркобаронами? Они с Ольгой никаких плантаций не видели, проплывая — какой дурак стал бы разбивать делянки у реки, где, несмотря на застой судоходства, кое-какое движение все же имеется? Не наблюдалось за эти дни никакого криминала, свидетелями которого Мазур с Ольгой могли бы невзначай оказаться. Додумайся кто-то разводить здесь коноплю, он, наоборот, постарался бы не привлекать к себе внимания.

— Так куда мы едем-то? — спросил Мазур.

Глупо, конечно, все равно что читать молитвы от нечисти — но он, как-никак, родился в Сибири, в глухой Сибири, а в этих местах исстари верили, что такой именно вопрос заставляет исчезнуть лешего, закружившего тебя по тайге…

Кузьмич уколол его внимательным, пронзительно-цепким взглядом, хихикнул, что-то сообразив:

— На заимку к хозяину, куда же еще. Когда снимем браслеты, ты нас еще перекрести, попробуй, вдруг да и сгинем…

Лошадь без понукания ускорила шаг, коротко заржала. Дорога повернула влево, открывая обширнейшую прогалину, окаймленную невысокими сопками. Чуть правее воображаемого центра неправильного круга красовался деревянный городок, настоящее чудо, возникшее словно по мановению волшебной палочки. Кусочек древней, допетровской, а то и домонгольской Руси, неведомой силой перенесенный в чащобу. Несколько высоких теремов с террасами и балконами, затейливыми куполами из деревянной чешуи — купола луковками, купола шатрами, а для иных Мазур не смог подобрать названия, представления не имел, как эта красота звалась раньше. Терема соединены крытыми галереями, на шпилях сияют ярким золотом двуглавые орлы, а кое-где отблескивают спутниковые телеантенны. Вокруг — россыпь домиков попроще, но тоже приятных для глаза, возведенных в том же стиле. И все это обнесено высоким, частым стамовником[3]. Пересекающая долину узенькая речушка протекает через городок — ага, вон горбатый бревенчатый мостик, и еще один, и еще… В одном углу тына — высоченная башня, весьма напоминающая Эйфелеву, в другом — посверкивает над похожим на церквушку домиком восьмиконечный раскольничий крест. Мазур поневоле затаил дыхание — до того красивым и неожиданным было открывшееся глазу чудо. Уйма времени и труда вколочена…

Мазур оглянулся на Ольгу — глаза у нее стали круглыми, с лица даже пропала всякая тревога.

Кузьмич сдернул картуз и перекрестился на церковь — лицо стало невероятно серьезным, истовым. Так и есть, сказал себе Мазур — раскольничье двуперстие. И парни, и возница, следуя примеру Кузьмича, клали размашистые крестные знамения — опять же двуперстием, видно было, что это не игра, это всерьез. Мазур поймал недоуменный взгляд Ольги, слегка пожал плечами. В голове был полный сумбур и ералаш. Староверский скит? Но как с ним увязать все остальное — тот вертолет, несомненный аэродром? Секта какая-нибудь?

Даже сейчас в тайге есть деревни, последние сто лет не подчинявшиеся никакой власти. Их не смогли найти даже в самые лихие годы советской власти, отыскали лишь в семидесятые, когда началась массированная фотосъемка со спутников — и, как втихомолку растолковали в свое время Мазуру коллеги из смежных служб, оставили в покое. Не стоили они трудов по присоединению их к союзу нерушимому республик свободных, проще было притвориться, будто их нет, благо к диссидентам не примыкали и с зарубежными радиоголосами связей не искали. Один Карп Лыков, бедолага, Робинзон таежный, угодил под прицел журналистов, отчего и помер — но он-то жил в относительно доступных местах, на Малом Анзасе…

Что же, очередные робинзоны? С подручным вертолетом и современным оружием? И спутниковыми антеннами? А на какие шиши, простите, куплено? Все-таки прииск?

Накатанная колея упиралась в широкие ворота — столбы их увенчаны крохотными теремочками с острыми крышами, вдоль поперечного бруса тянется карниз из затейливо вырезанных дощечек. И над воротами лениво трепыхается под легоньким ветерком чрезвычайно странное знамя: на зеленом фоне — идущий черный медведь, а над ним — золотая корона. Это еще что за геральдика? Единственный аналог — флаг штата Калифорния, но там совсем другие цвета и, разумеется, нет короны…

Донесся лай собак.

Возница, запрокидываясь назад, натянул вожжи, и лошадь нетерпеливо заржала.

— Вот и прибыли, благословясь, — облегченно вздохнул Кузьмич. — Будьте, гости дорогие, как дома…

Мазур с намеком пошевелил руками.

— Подождешь, душа моя, — сказал Кузьмич твердо. — Всему свой черед, и время всякой вещи под небом… Э нет, ты уж сиди, завезут внутрь, как барина…

Приоткрылась калитка, высунулась бородатая физиономия в черном картузе и тут же спряталась назад. Внутри захлопотали, проскрежетало что-то длинное — видимо, вынимали брус. И тут же распахнулись обе створки.

Повозка проехала во двор — и двое мужиков, одеждой ничуть не отличавшихся от конвоиров и Кузьмича, шустро кинулись захлопывать ворота. У обоих на плече висели карабины — определенно австрийские «Стейр-Манлихер», хозяин не скуп…

Их прибытие не привлекло к себе ни малейшего внимания — вооруженные привратники, захлопнув ворота и задвинув брус в железные петли, удостоили лишь мимолетного взгляда, а больше никого и не появилось. Только два лохматых здоровенных пса добросовестно рвались с цепей, захлебываясь лаем. Стояла полная тишина, если не считать собачьего гавканья, голубело безоблачное небо, сияли орлы над главным теремом — теперь, вблизи, Мазур рассмотрел, что его окна покрыты яркими, многоцветными витражами в стиле русских миниатюр из рукописных книг.

Повозка проехала мимо, к башне, сложенной из цельных стволов, соединенных железными скрепами, — сразу и телега, и люди стали крохотными рядом с исполинским сооружением высотой в добрую сотню метров. Совсем рядом с башней стояло строение, больше всего напоминавшее старинный купеческий лабаз: стены из толстых бревен, пара крохотных окошечек, забранных надежными решетками. Крыша, правда, под стать общему стилю изукрашена деревянным кружевом, а ее острый гребень увенчан кованым флюгером в виде волка с разинутой пастью.

Возница натянул вожжи, и повозка остановилась. Тут же соскочили верзилы, неспешно, покряхтывая, слез Кузьмич, кивнул Мазуру:

— Спрыгивай, голубь. Прибыли.

Мазур спрыгнул, поддержал плечом Ольгу, соскочившую следом и на миг потерявшую равновесие. Кузьмич чуточку издевательским жестом выкинул руку:

— Приглашаю проследовать, милые. Хоромы не особенно барские, но так уж жизнь устроена, что каждому свое место отведено…

Он первым поднялся на крыльцо, невысокое, в три ступени, распахнул тяжелую дверь, обитую фигурными коваными полосами. За ней оказался короткий коридор: с одной стороны — глухая стена, с другой — три двери с полукруглым верхом, запертые на огромные черные висячие замки. Освещался коридор ярко, тремя электрическими лампами. В дверях имелись закрытые заслоночками окошки, больше всего напоминавшие тюремные «волчки». С табурета в дальнем конце шустро вскочил еще один ряженый, тоже молодой, поставил карабин в угол, сорвал картуз и проворно раскланялся:

— Наше почтение, Ермолай Кузьмич…

Самое интересное — все это ничуть не выглядело комедией на публику. Ряженые вели себя естественно и непринужденно, это были их будни, повседневная манера общения. Видно, что привыкли к этой одежде и к оружию, постоянно находившемуся под рукой…

Кузьмич покровительственно кивнул. Прошелся вдоль дверей, указательным пальцем трогая замки — тоже смахивает на устоявшуюся привычку, — поскрипывая сапогами, остановился перед караульщиком:

— Как жизнь идет?

— Как ей идти? — угодливо подхихикнув, пожал плечами караульный. — По-накатанному, Ермолай Кузьмич, совершенно, я бы сказал, благолепно — ни малейшей вам шебутни и истерик. Вот что значит вовремя поучить уму…

Он замолчал, остановленный ледяным взглядом старика, снял картуз вовсе и вертел его в руках. Косился на Мазура и Ольгу, но вопрос задать не решался. В конце концов, Кузьмич распорядился сам:

— Отпирай занятую, Ванюша. В одиночестве новым гостям дорогим скучно, может, и не будет, зато прижившиеся наши гости скучать будут без новой компании…

Караульный отпер замок, распахнул дверь настежь. Внутри, в полумраке, из ярко освещенного коридора смутно просматривались нары и лежащие на них человеческие фигуры.

— Гуляйте, гости дорогие, в горницу, — сказал Кузьмич.

Мазур пошевелил руками:

— А браслетки?

— Когда надо будет, тогда и снимем.

— Хоть с нее…

Кузьмич сузил глаза:

— Ты меня не серди, сокол ясный, договорились?

Он подмигнул кому-то за спиной Мазура — и тот моментально полетел внутрь, пущенный сильным толчком. Удержался на ногах, задержавшись у самой стены. Вошла Ольга — и дверь почти бесшумно захлопнулась, снаружи клацнул ключ в замке.

Свет проникал сквозь единственное зарешеченное окошко величиной с газетный лист. Мазур стоял на том же месте, пока глаза не привыкли к полумраку.

Камера была большая, примерно десять на пять. Одну стену целиком занимали нары, на которых могли вольготно — если только термин уместен при данных обстоятельствах — поместиться человек десять. Голое струганое дерево, ничего похожего на постели. Однако… Даже в вытрезвителе, судя по рассказам квартировавших там, дают простынку. И больше никакой мебели, вообще ничего, кроме лохани у входа, прикрытой деревянной крышкой. Легкий запашок, пробивавшийся изнутри, недвусмысленно свидетельствовал о ее назначении. Гауптвахта, где Мазуру довелось несколько раз бывать в курсантские времена, была чуточку более комфортабельной. Разве что погрязнее — здесь-то была чистота. Возможно, из-за того, что мусорить было просто нечем — не видно никаких личных вещей, никаких кружек-ложек. Ничего. Нары, параша и четверо босоногих людей на нарах. Трое мужчин. Один лысоватый, лет сорока, с объемистым брюшком, нависавшим над камуфляжными штанами — больше на нем ничего не было. Второй примерно его ровесник, но сложен поспортивнее, в рваных на колене джинсах и белой футболке. Третий, лет тридцати, в синем с белым адидасовском костюме — и рядом с ним женщина чуть помоложе, черноволосая, симпатичная, в таком же костюме.

Все четверо смотрели на новоприбывших, и Мазуру их глаза чрезвычайно не понравились: чересчур уж затравленные и пуганые взгляды, словно у бродячих собак, ежеминутно ожидающих пинка или камня. Он так и стоял посреди камеры, подыскивая слова и гадая, каким должен быть первый вопрос. Ольга тихонько примостилась рядом.

За его спиной стукнуло окошечко, раздался равнодушный бас караульного:

— Дневальный, зачитай новым распорядок.

Лысоватый толстяк живо скатился с нар, подбежал к Мазуру, остановился перед ним и, вытянув руки по швам, громко и внятно стал декламировать:

— Объясняю распорядок: в горнице четверо животных обоего пола, с вами — шесть. Друг с другом иначе, чем шепотом, разговаривать запрещается. Ходить по горнице, иначе как за получением пищи и посещением параши, запрещается. При посещении параши необходимо испросить разрешения у дневального в следующей форме: «Животное дневальный, разрешите посетить вашу парашу» и воспользоваться оною не раньше, чем получив от дневального разрешение уставной формы: «Животное гость, разрешаю посетить мою парашу». После отправления потребностей необходимо, встав лицом к параше и приняв стойку «смирно», поблагодарить ее в следующей форме: «Спасибо, госпожа параша, за ваши ценные услуги». В ночное время животные женского пола не вправе отказывать животным мужского пола в сексуальных услугах любого вида. После приема пищи необходимо вылизать миску языком до необходимого блеска. На вопросы господина караульного отвечать кратко, стоя навытяжку, с непременным добавлением в конце каждой фразы: «Господин караульный». За провинности назначаются замечания. После двух замечаний — пять ударов кнутом, после трех замечаний — карцер, после пяти — выставление «на гнус». Объяснения закончены, живо на нары!

И первым запрыгнул на прежнее место. На груди и плечах у него красовались синие татуировки самого блатного вида — но Мазуру в них почудилось нечто неправильное. То ли чересчур свежие, то ли чересчур много.

Выслушав всю эту фантасмагорию, Мазур в задумчивости постоял посреди камеры. Повернулся к Ольге, кивнул на нары:

— Полезли, что ли?

Толстяк сорвался с нар, подлетел к двери и заколотил в окошечко. Оно открылось:

— Ну, чего?

— Новым животным — по замечанию, господин караульный!

— Ладно, брысь, — снисходительно ответили снаружи, и окошко захлопнулось.

Толстяк в молниеносном темпе, задыхаясь и потея, вернулся на место. Мазур нехорошо покосился на него, дневальный тихонько отполз подальше. Остальные даже не смотрели на них, равнодушно лежа, уставясь в потолок, и эта их тупая покорность коров на пастбище Мазуру не нравилась сильнее всего. Впрочем, при проверке, жесткой обработке бывало всякое. Он по-прежнему цеплялся за эту версию — потому что, отказавшись от нее, пришлось бы строить вовсе уж жуткие допущения, абсолютно нечеловеческие. А этих допущений он подсознательно боялся — и вовсе не из-за себя. Самое скверное, что здесь была Ольга. Окажись он один, уверься он, что имеет дело вовсе не с родной спецслужбой, — давно бы уже впереди его все разбегалось, а позади все пылало и рыдало…

Итак, проверка. Но за что тут дают медали, а за что мигом начисляют штрафные очки, за какое именно поведение? Иначе, как методом проб и ошибок, не вычислишь. Пять ударов кнутом, в принципе, штука нестрашная…

Тесно прижавшись, Ольга прошептала ему на ухо:

— Что за бредятина? Посмотри, у них глаза какие… Так твои проверки и выглядят?

— Сиди пока и не рыпайся, — еще более тихим шепотом ответил Мазур. — Информации мало, малыш.

— Рукам неудобно…

— Это они давят на психику — для начала… Подожди, еще подергаемся. Курить хочешь?

— Ага…

Ни его, ни Ольгу не обыскивали — и в кармане тренировочных шаровар у Мазура лежала почти полная пачка «Опала» и почти полная одноразовая зажигалка. Он легко вытащил и то, и другое скованными руками. Потом пришлось потруднее, но он все же довольно быстро вытащил сигарету, сунул в рот Ольге, наклонившейся к его рукам, косясь через плечо, щелкнул зажигалкой. Сам подобрал губами с нар вытряхнутую из пачки сигарету, прикурил от Ольгиной. После нескольких затяжек жизнь показалась веселее.

Парочка в адидасовских костюмах и белобрысый в джинсах, видимо, оказались некурящими, не проявили никакого интереса — зато толстяк уставился молящим взглядом. Мазур был на него зол за неприкрытый стук караульному и потому притворился, будто ничего не замечает. Потом ему вдруг пришло в голову, что таким поведением он уподобляется нежданным сокамерникам, и он, захватив пальцами ноги сигарету, кинул ее толстому, потом придвинул зажигалку. Толстый с наслаждением принялся смаковать дымок. Мазур тем временем оглядывал остальных. Самым спокойным казался белобрысый мужик в рваных джинсах. Пройдя к нему по нарам, Мазур опустился на колени и прошептал в ухо:

— Что тут за дела?

— Хреновые дела, браток, — ответил тот, инстинктивно оглянувшись на дневального.

— А конкретно? Что за зиндан?

— Чего?

— Что за тюрьма?

— Да кто ее поймет…

— Давно тут?

— Неделю. Эти уже здесь сидели.

— Ну, и что хотят?

— Не пойму. Ничего они не хотят. Сидим тут, как жопа в гостях. Поехал шишковать, называется…

— Кто тебя взял?

— Военные. С вертолетом.

— Так-таки ничего и не требуют?

Белобрысый молча мотнул головой.

— На шутку не похоже?

— Какие там шутки, — прошептал белобрысый. — Ты держись поосторожнее, иначе и впрямь огребешь штрафных… Ничего я не знаю, браток, и ничего не пойму.

Мазур направился к толстяку, но тот так испуганно и шустро шарахнулся, что Мазур, мысленно махнув на него рукой, подсел к парню в «адидасе»:

— Здорово.

Тот косился то на дверь, то на черноволосую женщину, как писали в старинных романах, лицо его выражало немалое внутреннее борение. В конце концов он все же решился кивнуть.

— Что тут за дела? — прошептал Мазур.

— Представления не имею. Выбрались с женой посмотреть тайгу, а тут — вертолет, скит…

— Давно сидите?

— Дней десять.

— Что хотят?

— Не пойму. В первый день выспрашивали, кто и откуда, потом — как отрезало. Ничего больше не спрашивают, сидим тут… — голос у него явственно дрогнул. — Не дергайтесь, будет совсем плохо… Понятно? Что бы ни было, не дергайтесь…

— А что бывает?

— Все… — прошептал собеседник. — Замечаний бойтесь, они же всерьез… И соглашайтесь потом…

— На что?

— Соглашайтесь. Обязательно. Сами увидите.

— На что соглашаться?

Парень оглядел стены, потолок, показал себе на раскрытый рот, на уши. «Что, микрофоны? — подумал Мазур. — Вообще-то, он тут давно сидит, ему виднее…»

— Вы кто? — прошептал Мазур.

— Врач. Из Иркутска. Поехал жене тайгу показать по дурости. Показал вот…

Мазур оглянулся на его жену — застывшая трагическая маска вместо лица. Вообще-то, если придерживаться первоначальной версии, этот «врач» может оказаться кем угодно…

— Так на что же все-таки соглашаться?

— На что предложат…

Не получалось разговора. Мазур вернулся назад, переступив через толстяка, сел на корточки рядом с Ольгой и крепко призадумался.

Во времена оны один из инструкторов, учивший премудростям, о каких нормальный человек так и не узнает за всю жизнь, любил цитировать Монтеня: «Храбрости, как и другим добродетелям, положен известный предел, преступив который, начинаешь склоняться к пороку. Вот почему она может увлечь всякого, недостаточно хорошо знающего ее границы, — а установить их с точностью, действительно, нелегко — к безрассудству, упрямству и безумствам всякого рода». Говоря проще, убивать и вообще вступать в драку следует только тогда, когда это действительно необходимо. Теоремочка — проще пареной репы. Трудность тут в осуществлении ее на практике: поди вычисли, когда возникает настоящая необходимость.

Но ведь нет другого выхода? Предположим, они не врут. Предположим, и в самом деле сидят здесь давненько, за все это время получив лишь некое загадочное предложение, на которое следует немедленно соглашаться. Ждать этого предложения и самому? Душа вещует, что за время ожидания сделаешь не один шаг к превращению в забитое и запуганное животное. Вот они сидят, примеры. Может, актеры, а может, и живые примеры. Положительно, не разберешься без акции… Самое скверное, что забрали обувь. Пройти обутому километров сто по тайге, сейчас, в теплую пору без дождя — не столь уж трудное предприятие. Даже с Ольгой. В особенности если будет оружие…

Он решился. Пошептал на ухо Ольге, подставил скованные запястья. Во рту у нее ничуть не пересохло от волнения — скользивший по рукам Мазура язык был влажным, слюны попало изрядно. Стандартные наручники, защелкнутые не особенно тесно… Отвернувшись от недоуменно таращившихся на него соседей по нарам, Мазур медленно, сосредоточенно, неимоверно старательно стал проделывать с суставами все нужные манипуляции. Его очень хорошо этому учили в свое время, и все получалось автоматически — одна за другой нужные запястные кости выходили из суставов в строго определенной последовательности, Мазур тренированно гасил легкую боль…

Еще несколько минут — и он, стряхнув наручники, быстро поставил кости на место. Отнюдь не все старинные японские придумки из арсенала ниндзя — не киношных, а реальных — бесполезны в нашей родной действительности. Умение быстро освобождаться от всевозможных наручников, пут и хитрых узлов пригодится под любыми широтами…

Он вынул из-за спины освобожденные руки. Жаль, что не удастся освободить Ольгу — в камере нет ни единого предмета, годного на роль отмычки… Ольга смотрела на него восхищенно, остальные — с ужасом.

— Начнет кто орать — убью, — тихонько, сквозь зубы сказал Мазур, обращаясь главным образом к толстому дневальному.

Возможно, микрофоны иркутскому врачу пригрезились со страху, но все равно, нужно поторапливаться. Мазур подкрался к окошечку и забарабанил костяшками пальцев:

— Господин караульный!

Окошечко было довольно большое, голова в него не прошла бы, но руки с миской — запросто, для того, видимо, таким и задумано… Места для захвата достаточно.

Когда откинулась заслонка и показалась совершенно спокойная, недовольная физиономия, Мазур молниеносно выбросил руки с растопыренными пальцами. Вертухай задергался поначалу, но тут же захрипел, обмяк — лицо попало в железные тиски, все десять пальцев оказались при деле, крючками зацепив под челюсти, за болевые точки ушей, два вошли меж надбровными дугами и глазными яблоками.

Приблизив лицо вплотную, Мазур тихо сказал:

— Дернешься, сука, глаза выдавлю. Понял? Понял, нет?

— Уыы-о…

— Значит, понял, — спокойно продолжал Мазур, ни на миллиметр не ослабив захвата. — Не дергайся, падло, а то сам себя глазынек лишишь… Быстренько взял ключ и отпер замок. Ты дотянешься, без особых хлопот… Ну, считать до трех? — и для пущей убедительности легонько ударил двумя пальцами по барабанным перепонкам. При этом и остальные пальцы невольно усилили на миг нажим.

Караульный придушенно взвыл. Судя по скребущим звукам, он лихорадочно пытался попасть ключом в замок.

— Медленно, — сказал Мазур грозно-ласково. — Не торопись, душа моя, у тебя обязательно получится…

Замок тихонько лязгнул.

— Ага, — сказал Мазур удовлетворенно. — Теперь вынь замок, брось, так, чтобы я слышал, под ноги себе брось…

Стук упавшего замка. Мазур мгновенно отнял руки, ребрами ладоней ударил повыше ушей. Караульному хватило. Он еще оседал на пол, а Мазур уже толкнул дверь и вылетел в коридор. Для верности ударил еще раз — ногой. Босая пятка — хороший ударный инструмент, фильмы тут нисколечко не врут.

Чуть пригнувшись, приняв боевую стойку, прислушался. Тишина. Вертухай лежит неподвижно, доведенный до нужной кондиции. Мазур взял прислоненный к стене карабин — КО-44, охотничья переделка военной модели, неплохая вещь — быстро передернул затвор.

Патрон не вылетел. Мазур передернул еще раз. И вновь не увидел патрона. Нажал защелку, заглянул в магазин. Пусто. Припал на корточки, в темпе охлопал карманы караульного. Ни единого патрона. Обыскал быстренько — сигареты, спички. Все. Непонятно, как сей факт расценить — но думать некогда…

По привычке держа на изготовку бесполезное оружие, тихо прокрался к двери. Чуть-чуть приоткрыл — петли прекрасно смазаны, даже не скрипнула…

Тишина. Поодаль позвякивает цепью пес — судя по звукам, аппетитно лопает обед, возя мордой миску по траве. Рот у Мазура невольно наполнился слюной — принесло запашок жареного мяса, должно быть, кухня неподалеку. И ни единого человека вокруг. С чего начать? Допросить вертухая, когда придет в чувство, или наудачу действовать незамедлительно? Сгодится ли вертухай в приличные заложники?

Он тенью выскользнул на крыльцо, вдоль стены прокрался к углу. Осторожно высунул голову…

И получил в лицо струю чего-то нестерпимо едкого. Дыхание мгновенно пресеклось, перед глазами вспыхнули звезды, сознание помутнело, и он провалился в темную, бездонную яму.

Мазур лежал долго, но к нему никто так и не посмел приблизиться. Он видел, как Ольга собралась было попросить сокамерников о помощи, но остановил ее взглядом — чтобы не напоролась на замечание. Она осталась лежать на животе, глядя на мужа с преувеличенно бодрым видом, однако в глазах стояли слезинки, скорее от бессильной злобы, чем от боли. Понемногу Мазур распутал руки сам — веревка оказалась самодельная, то ли конопляная, то ли льняная, завязанная не особенно хитрыми узлами, — а уж развязать ноги и вовсе было проще простого.

— Больно? — прошептал он Ольге на ухо, погладив по щеке.

— Обидно, — откликнулась она.

Пока он отсутствовал, сигареты и зажигалка улетучились. Дедуктивных способностей Шерлока Холмса тут не требовалось — Мазур уткнулся угрюмым взглядом в толстого дневального, и уже через минуту тот заерзал, занервничал, а через две осторожно приблизился и протянул издали захапанное. Мазур с Ольгой выкурили по сигаретке, отчего жизнь вновь несколько повеселела.

Но вскоре жить стало угрюмее. По Ольгиному ерзанью и многозначительным взглядам в сторону параши нетрудно было догадаться, в чем сложность. Ему и самому давно пора было переведаться с этим немудреным изобретением цивилизации — и, хочешь не хочешь, но придется идти на мелкие компромиссы…

— Придется, малыш, — прошептал он, пожав плечами. — Нигде не сказано, что правила нельзя выполнять с презрением…

Вздохнув, Ольга с самым каменным выражением лица обратилась к толстому:

— Животное дневальный, разрешите посетить вашу парашу.

Тот недвусмысленно тянул время, наслаждаясь призраком куцей властишки, и наконец с неподдельной важностью кивнул:

— Животное гостья, разрешаю посетить мою парашу.

Мазур, завидев, как Ольга мнется, сделал остальным выразительный жест, чтобы отвернулись. Немного погодя и сам, плюнув временно на гордую несгибаемость, запросил согласие на посещение. Жизнь научила его смирять гордыню, и все же он с превеликим трудом вытолкнул из горла:

— Спасибо, госпожа параша, за ваши ценные услуги…

Тем и плохи компромиссы в подобной ситуации: делаешь шажок за шажком, уговаривая себя, что все это не более чем вынужденная игра, — и сам не замечаешь, как переступаешь грань, за которой компромиссы превращаются в покорность…

В три часа дня окошечко распахнулось, и караульный лениво рявкнул:

— Животное Чугунков, жрать!

Толстяк ссыпался с нар и прямо-таки бегом кинулся к двери, откуда вернулся с миской и кружкой с водой. Так выкликнули всех по очереди — Мазура с Ольгой напоследок. С поганым осадком в душе Мазур откликнулся на команду:

— Животное Минаев, жрать!

Компромисс номер два — можно оправдать себя тем, что необходимо поддерживать силы… Как ни удивительно, процесс кормежки не содержал в себе ничего издевательского. Пайка состояла из приличного куска вареного мяса с вареной же картошкой, сдобренной то ли маслом, то ли маргарином. Что бы ни задумали тюремщики, голодом они пленников морить не собирались. Ничуть не пересолено, в самый раз. Ольга даже не справилась со своей порцией, и Мазур, чуток поразмыслив и перехватив голодный взгляд толстяка, прошел к нему и шепнул на ухо:

— Отдам, если обе наши миски вместо нас вылижешь…

Толстяк моментально согласился. Бог ты мой, каперанг, зло подумал Мазур, ты ж неприкрыто радуешься этой крохотной победе — до чего мелко…

Рано радовался. Вылизав миски, дневальный тут же кинулся к окошечку и завопил:

— Господин караульный, за новенькими замечание! Миски не вылизывают!

Ну погоди, сука, с нехорошим энтузиазмом усмехнулся Мазур. После отбоя узнаешь, как в былые времена на гауптвахте господа гардемарины делали «темную» таким вот, как ты…

Примерно через полчаса дверь камеры отперли, ввалился Мишаня с автоматом на изготовку, за ним степенно вошел пакостный старец Кузьмич. Оглядел всех, поклонился:

— Доброго всем денечка, постояльцы, — и поманил пальцем Мазура. — Слезай, сокол, с нар, сходим поговорим с соответствующим человечком…

Мазур слез.

— Сядь, сокол, на краешек, и вот такую позу мне сделай. — Кузьмич показал. Видя, что Мазур не торопится, прищурился: — Огорчаешь ты меня, сокол. У жены и так еще попка не прошла… Хочешь, чтобы она опять за твой гонор расплачивалась?

Мазур сел на краешек нар и принял позу. Двое подручных Кузьмича внесли смутно знакомое приспособление — тяжелую доску с тремя отверстиями, одно побольше, два поменьше. С одной стороны — шарнир, с другой — петли.

И ловко, даже привычно, разведя доску на две половинки, сомкнули ее вокруг шеи и запястий Мазура, защелкнули замок. Мазур вспомнил, где видел такую штуку — в музее.

— У китайцев идейку сперли, старче?

— А они все такую колодку пользовали, — сказал Кузьмич. — И китайцы, и маньчжуры, и монголы. Что ни говори, а умеют эти народы хитрые кандалы придумывать. Ну, руки ты, предположим, высвободишь, если дать тебе время. А светлую головушку куда денешь? Что-то не верю я, чтобы ты голыми руками замочек сковырнул… Шагай уж.

Мазур медленно пошел к двери. Тяжеленная доска давила на шею — а еще больше сковывала движения, тут узкоглазые придумщики с той стороны границы и впрямь проявили недюжинные изобретательские способности. Ладно, бывает хуже. Вот когда они разрезали пятки и насыпали туда мелко стриженой конской щетины — тогда, действительно, не побегаешь. А замочек, если пораскинуть мозгами, сокрушить все же можно, попадись только подходящий металлический штырь, неподвижно закрепленный…

Он спустился с крыльца, остановился, ожидая подсказки.

— Во-он туда шагай, — сказал Кузьмич. — Видишь домик, где крыльцо зеленое? Туда и шествуй.

Мазур поднялся по зеленому крыльцу. Кузьмич, что твой швейцар, распахнул перед ним дверь и стал распоряжаться:

— Шагай вперед. Направо поверни. Стой.

Открыл дверь. Мазур неуклюже вошел, повернувшись боком. В большой светлой комнате стоял стол из темного дерева, то ли и впрямь антиквариат начала века, то ли искусная подделка, а за ним восседал еще один ряженый субъект — лощеный, усатый каппелевский штабс-капитан: черный мундир с белыми кантами, колчаковский бело-зеленый шеврон на рукаве, символизировавший некогда флаг независимой Сибири, золотые погоны с просветом без звездочек, на груди — какие-то кресты местного значения. На столе перед ним лежали: фуражка, лист бумаги и вполне современный «Макаров». Надменно обозрев Мазура, золотопогонник встал, скрипя сияющими сапогами, обошел пленника кругом, похмыкивая и пренебрежительно покачивая головой, — и неожиданно врезал под дых. В виде приветствия, надо полагать.

Мазур стиснул зубы, приложил все усилия, чтобы не скрючиться. Удалось, хотя крюк справа был неплох.

— Супермена, с-сука, лепишь? — поинтересовался штабс-капитан зловеще. — Я тебе такого супермена покажу, тварь большевистская, — пердеть будешь только по приказу… Смирно стоять, мразь!

Судя по его лицу, играть такую роль ему ужасно нравилось, пыжился невероятно. Однако он подошел слишком близко и тем самым неосмотрительно подставился. Мысленно прикинув положение офицеровых ног — которых он не видел из-за высоко вздернувшей голову колодки — Мазур молниеносно нанес удар правой пяткой. Штабс шумно рухнул на пятую точку, Мазур отступил на пару шагов, чтобы лучше видеть приятное зрелище. За спиной хихикал Кузьмич.

Корчился его благородие на полу недолго, вскочил, тут же охнул и скривился от боли, ступив на ушибленную ногу. Шипя угрозы и матерки, доковылял до стола, вытащил из ящика витую короткую нагайку, оскалился и собрался было пообещать некую ужасную кару — но сзади раздалось нарочито громкое покашливание Кузьмича, и штабс мгновенно притих, хотя и не без заметного внутреннего сопротивления. Кинул нагайку на стол, уселся, пошевелил усами:

— Ну, погоди, буду я твою бабу допрашивать…

— Убью, паскуда, — сказал Мазур.

— Ну хватит, орлы и соколы, — властно сказал Кузьмич. — Малость позабавились, и будет. Делом занимайтесь.

— Кузьмич, дай я хоть…

— Делом, говорю, займись, — в голосе старика звенел металл.

— Садись, тварь, — буркнул штабс, придвигая бумагу и доставая авторучку.

Мазур огляделся, опустился на крашеный табурет. Кузьмич примостился где-то в углу, так, что Мазур его не видел. Время от времени он определенно подавал какие-то условные сигналы, потому что штабс, то и дело бросавший взгляды через плечо Мазура, вдруг охладевал к избранной теме разговора, даже прерывал вопрос на полуслове.

Допрос, по оценке Мазура, выпал не из самых трудных. У штабса определенно были кое-какие навыки, не мог не служить в каком-то из ведомств, где допросы — хлеб насущный и рабочие будни. Но глубоко он не копал — видимо, не получил такого приказа. Перепроверил все, что было написано у Мазура в паспорте, немного поинтересовался военной службой — при этом не проявил никакого интереса к военным секретам и вообще к развернутым деталям, скользил по поверхности, словно бы заполняя не особенно длинную анкету.

Штатскому человеку, конечно, трудно было бы выдать себя за профессионального военного. Но военному моряку со стажем в четверть века, тем более прошедшему должную подготовку «морскому дьяволу», не столь уж трудно прикинуться пехотным майором, вылетевшим в запас после горбачев-драпа из Восточной Европы и прибившимся в охрану одной из питерских торговых фирм… Тем более на таком допросе, который можно со спокойной совестью назвать дилетантскими забавами. Бывает, конечно, что битый волк с умыслом прикидывается дилетантом — но, здесь — Мазур мог прозакладывать голову — таким вариантом и не пахло.

В заключение штабс-капитан, упорно именуя Мазура «тварью» и «большевистской мордой», снял у него отпечатки пальцев — умело и быстро. И махнул на дверь в смежную комнату:

— Туда ступай, морда.

За дверью оказался неплохо оборудованный врачебный кабинет — вот только врач согласно местной традиции, с которой Мазур уже стал помаленьку свыкаться, был опять-таки словно бы позаимствован из дореволюционных времен: в черной тройке старинного покроя, стоячем воротничке с загнутыми углами, при темно-красном галстуке в белый горошек, золотом пенсне на черном шнурке и чеховской бородке. Эскулап оказался полной противоположностью соседу-штабсу — он расспрашивал Мазура о здоровье деликатно и благодушно, именуя, как водилось в прежние времена, «сударем» и «батенькой», а один раз — «милостивым государем». Выслушал и измерил давление — как бы и не замечая тяжелой колодки на шее пациента. Мазур, ободренный его интеллигентнейшим видом и мягкостью, попытался было задать самый невинный вопрос, но доктор со столь великолепной небрежностью пропустил его мимо ушей, что было ясно: кроме клятвы Гиппократа, на нем висит еще некая неизвестная присяга, и искать в нем сочувствующую душу бесполезно.

— Ну что же, батенька, — сказал врач удовлетворенно, — здоровье у вас великолепное, даже завидую чуточку. В легких чуточку похрипывает, но это не опасно… — и чуть повысил голос: — Ну, давайте!

Кто-то, во все время осмотра молчаливо торчавший за спиной — его присутствие угадывалось лишь по тихому дыханию и легкому запаху одеколона — моментально навалился сзади, одной рукой ухватил колодку, другой прижал Мазуру к лицу мягкую тряпку, пряно и льдисто пахнущую эфиром. Не успев толком дернуться, Мазур провалился в забытье.

Это было первое утро, встреченное Мазуром в здешнем загадочном заточении — и потому он с ходу не смог определить, конечно, отличается ли оно от прежних угрюмых будней. Однако очень скоро убедился, что все же отличается…

Едва электронные часы Егоршина коротко пискнули — Мазур глянул на свои: было восемь. Иркутский эскулап скатился с нар, подбежал к двери, постучал в окошечко и, стоило тому распахнуться, затараторил:

— Господин караульный, докладывает дневальный! В наличии — пятеро животных…

— Вы что это такое несете, господин хороший? — громко спросили с той стороны исполненным невероятного удивления голосом. — Сон, что ли, плохой увидали? И не совестно вам так страмно людей обзывать, товарищей своих?

— Но ведь распорядок… — сбился с тона врач.

— Какой распорядок? — продолжали удивляться в коридоре. — Уж не головку ли солнцем напекло? Распорядки какие-то вдруг придумали, дневальных… Нешто вам тут казарма? Тут вам горница, а в горнице — господа гости, кушать скоро подадут, так что потерпите чуточку, посидите, зарядку сделайте, что ли…

И окошечко звонко захлопнулось. Врач настолько оторопел, что так и остался торчать у двери. Прошло две-три минуты, прежде чем он вернулся на нары с совершенно растерянным лицом, мотая головой и бормоча что-то под нос.

Мазур сидел на нарах, как король на именинах, курил утреннюю сигаретку и грустно ухмылялся про себя. Ибо решительно не верил во внезапную вспышку гуманизма и нежданно разразившуюся среди тюремщиков эпидемию доброты. Глупо было бы такого ожидать — особенно после его вчерашних шумных подвигов. Скорее уж следовало ждать вторжения разъяренных вертухаев с дубьем.

Значит, это всего-навсего продолжалась не столь уж и изощренная морально-психологическая прессовка. Сначала людей усиленно загоняли в скотство, потом контраста ради провозгласили вольности и либерализацию. Холодный душик, горячий душик… Не оригинально и не ново. В иных жутко засекреченных учебниках можно прочесть описания не в пример более тонких и контрастных методов…

Должно быть, это в какой-то степени понимали и те трое, что оказались здесь прежде Мазура с Ольгой. Особого восторга на их лицах не наблюдалось — скорее тягостные раздумья и усиленная работа мысли. Что, в общем-то, вполне укладывалось в стереотипы…

В половине девятого стали кормить — опять-таки со всем политесом. Распахнулось окошечко, и караульный возгласил:

— Господа, кушать подано! Дамы, как и положено, подходят в первую очередь. Виктория Федоровна, Ольга Владимировна, прошу!

Вернувшись, Ольга с недоуменным пожатием плеч показала Мазуру не только миску, где к куску жареной курицы с картошечкой прилагалась и пластмассовая ложка, но и пачку болгарских сигарет со стограммовой голландской шоколадкой. Всем дали ложки, а Мазуру с толстяком еще и по пачке сигарет (Егоршины, судя по всему, не курили), а вместо воды сунули по двухлитровому баллону пепси. Мало того, караульный пообещал:

— Вернетесь с прогулочки, дамы и господа, мы вам тем временем умывальничек поставим… Если кому книжку или там шахматишки, только скажите, мы здесь на то и приставлены…

Голос его звучал откровенно и мирно, однако Мазур, за время службы прошедший неисчислимое количество учебно-тренировочных допросов — и в роли следователя, и сидя на месте допрашиваемого, — распознавал в сладеньком баритоне некий «второй план». И легкая насмешка, и еще, пожалуй, недовольство оттого, что приходится ломать всю эту комедию. Во всяком случае, когда караульный приглашал получить миску с завтраком «господина Минаева», определенная доля злобы в его голосе была — ну, не актера, конечно, а его дружков Мазур вчера должен был ушибить на совесть, особенно Мишаню…

После завтрака Мазур хотел было поговорить с сокамерниками — уже в полный голос, — но увидел, что они, подчиняясь наработанному рефлексу, принялись вылизывать миски языком, брезгливо поморщился и махнул рукой. Он не собирался быть святее Папы Римского и прекрасно понимал, что сломаться может любой, но все же за четверть века привык к совсем другим людям… И потому не мог себя пересилить.

Ольга, наоборот, непринужденно пошла на разведку — сразу после завтрака подсела к Виктории, и они о чем-то зашептались, один раз даже послышались смешки. Сам Мазур, перебравшись под окошко, чутко прислушивался к долетавшим снаружи звукам, пытаясь выловить в окружающем пространстве хоть кроху полезной информации. Но ничего полезного не обрел. Все, что долетало, больше всего походило на утренние шумы самой обыкновенной деревеньки: лениво брехали собаки, давая понять, что они не дармоедствуют, а прилежно несут службу, совсем недалеко мычала корова, пару раз слышалось ржание лошадей, кто-то прошел, позвякивая пустыми ведрами, и вскорости забренчала колодезная цепь. Закрыть глаза, забыть на миг про тюрьму, отрешиться — и кажется, будто сгинули куда-то последние четверть века, а ты в родной деревне…

Вернулась Ольга, шепнула на ухо:

— Ничего не получается. Никакой пользы.

— Раскрутить пробовала?

— Ага. Пока речь идет о постороннем — тра-ля-ля, все гладко, а стоит речь завести о том, что им тут предлагали, — сразу в клубок сворачивается, иголки выставляет…

Мазур задумчиво уставился на толстяка. Чутье подсказывало: тут не придется особенно изощряться, пускать в ход особые методы допроса, каким учили, — сунуть кулак к носу, дать по ушам разок… Попробовать, что ли?

Не успел — распахнулось окошечко, и караульный, изо всех сил пытаясь сохранять те же интонации радушного и хлебосольного хозяина, возгласил:

— Дамы и господа, не изволите ли на прогулку собраться? Погоды стоят самые солнечные, воздухом подышать куда как полезно… Украшеньица получайте, будьте ласковы!

Тут же лязгнул металл — вертухай забросил в окошечко клубок поблескивающих, новеньких цепей (Мазур тут же отметил, что разомкнутых браслетов — четыре). Никто не шелохнулся — видимо, для сокамерников Мазура такие сюрпризы тоже оказались новостью. Цепи так и лежали около двери.

— Ну что ж вы так, родненькие? — озаботился караульный. — Подходи первый, кто хочет. Люди вы ученые, грамотные, живенько разберетесь, что куда цеплять. Или погулять не хотите? — в голосе зазвучали прежние, жестокие нотки. — Что ж вы так о здоровье не заботитесь? Добром прошу, надевайте обновки…

Толстяк первым кинулся к двери, принялся ворошить лязгающую кучку. Караульный наставлял:

— Пару на ручки, пару на ножки, сударь милый. Ходил, поди, в кинематограф, видел кандальников?

Со страху, должно быть, толстяк разобрался быстро, звонко защелкнул на запястьях и лодыжках браслеты. Мазур присмотрелся. Самые настоящие кандалы — ручные и ножные, соединены цепью. Сработано на совесть, тяжесть, сразу видно, приличная. Тем временем на пол плюхнулся новый звенящий клубок.

— Надевай, майор, сокол наш, — послышался голос Кузьмича. — Ты не бойся, у нас погулять и означает — погулять. Таежным воздухом подышите, потом в баньку сводим. Только ты уж их не скидывай, как факир в цирке, а то мне сердце вещует, что женушка у тебя таким фокусам не обучена, и потому ничего толкового у тебя пока что и не выйдет…

Плюнув, Мазур слез с нар. Оковы весили килограммов десять и движения стесняли изрядно. Кузьмич зорко таращился, наблюдая за этим фантасмагорическим одеванием — и, когда в кандалах оказались все пятеро, дверь тут же распахнулась.

— По одному подходите, гости дорогие, — позвал старик.

Мазур пошел первым. Там стоял незнакомый жлоб, здоровенный, как все здешние, и, подобно всем уже виденным, одетый то ли купеческим приказчиком, то ли справным мужиком, собравшимся в церковь или на ярмарку. Он ловко пристегнул наручниками цепь Мазура к другой цепи, потяжелее, а потом одного за другим присовокупил к этой цепи и всех остальных. Оглядел дело своих рук не без удовольствия, отступил на шаг и скомандовал:

— Шагайте на двор, господа гости!

Странная процессия двинулась, звякая и погромыхивая. Было не то чтобы мучительно, но непривычно и унизительно. То и дело кто-то наступал на цепи, останавливая шествие. Мазур оглянулся через плечо — Ольга крепилась, старательно держа одной рукой общую цепь, другой подхватив ножные кандалы. Кузьмич шел впереди, мурлыча под нос что-то тягучее, вполне возможно, церковное. На крыльце обернулся:

— К телеге шагайте, милые. Повезем вас, как бар, не бить же ножки полверсты?

Метрах в десяти от крыльца стояла знакомая повозка — и возница, тот же самый, сидел с равнодушным лицом опытного кучера, возившего на своем веку самые неожиданные грузы. Когда пятерка под лязг и звон плелась к нему, мимо прошла женщина лет сорока — с простым русским лицом, в черной юбке до пят, синей кофте в белый горошек и сером платке. Несла она большой глиняный горшок с мукой, и от ее взгляда у Мазура мурашки побежали по спине — именно потому, что этот мимолетный взгляд был начисто лишен и неприязни, и любопытства, да и каких бы то ни было других эмоций. Столь привычно и равнодушно сам Мазур прошел бы мимо фонарного столба или газетного киоска — каждодневных деталей быта… Кое-как взобрались и расселись, свесив ноги. Кузьмич ловко запрыгнул на высокую повозку, оказавшись рядом с Мазуром — крепок был, сволочной старичок, надо признать, ни следа дряхлости…

Из-за соседнего строения, больше всего смахивавшего на амбар, выехали двое всадников — бритый Степан (бросивший на Мазура злой взгляд) и незнакомый усач. Двинулись следом за повозкой, как конвойные.

Прежние караульщики распахнули ворота, повозка выехала с заимки, но повернула в другую сторону — стала пересекать долину в самом широком месте. Там тоже оказалась колея — но не столь накатанная, как та, по которой вчера везли Мазура с Ольгой.

Утро и в самом деле выдалось прекрасное, небо было ласково-синим, безоблачным, темно-зеленая тайга казалась чистейшей, сотворенной пять минут назад на пустом месте — для жительства или охоты добрых, честных людей…

— Как самочувствие, майор? — непринужденно спросил Кузьмич. — Ты всегда такой спокойный, или только по утрам? А если я вас всех расстреливать везу? — Сзади шумно вздохнул толстяк, и старик, не глядя, презрительно бросил через плечо: — Не хныкай, вонючка, шутит дедушка, натура у него такая… Вот ты знаешь, майор, что я в тебе отметил? Ни разу ты, сокол, ни у кого не спросил, что нам всем от тебя нужно…

— Ведь не скажешь, — пожал плечами Мазур.

— Так спросить-то не грех? Значит, решил на расспросы времени не тратить, а сбежать при первом удобном случае, а? Соколок… А сейчас о чем думаешь?

— О высоких материях, — сказал Мазур. — Галактика, понимаешь, куда-то несется в пространстве, планеты вертятся, кометы кружат, повсюду благолепие и мировая гармония — и надо ж так, чтобы обитал в тайге такой поганец, как ты, старче божий…

— Не любишь ты меня, сокол, — печально вздохнул Кузьмич. — Не глянулся я тебе, убогонькой…

— Так а за что мне тебя любить?

— За душу мою добрую, — сказал Кузьмич с просветленным лицом. — Я тебя не мучил, красоточку твою на баловство не давал, хоть и приставали, как с ножом к горлу, иные охальники. Живешь ты у меня, как у Христа за пазухой, лопаешь от пуза, ребяток моих увечишь совершенно безнаказанно, да вдобавок обзываешь бедного старика похабными городскими словами…

— Ох, попался бы ты мне, старче бедный, в вольной тайге… — мечтательно сказал Мазур.

— Убил бы? — радостно догадался старик.

— Да уж не пряниками бы кормил.

— По таежному закону, одним словом? Где медведь — прокурор? А? Так что же ты злобой исходишь, когда не ты меня, а я тебя по тому же таежному закону посадил на цепь — и за ногу к конуре?

— Ты не передергивай, — хмуро сказал Мазур. — Я, понимаешь ли, плыл и никого не трогал…

— А ты за всю жизнь никогда ничего не делал поперек закона? Это на военной-то службе, сокол?

— Философский ты старичок, — сказал Мазур.

— Уж пытаюсь, как умею, — сказал Кузьмич. — Есть грех, тянет иногда замысловато умствовать. И приходит мне тогда в голову, что вся наша жизнь — это бег меж законами, как меж деревьев. То я тебя поймаю, то ты меня…

Возница натянул поводья. Повозка остановилась посреди глухой тайги, оба всадника тут же спешились и принялись старательно привязывать коней к низким сучьям ближайших кедров.

— Ну, слезайте, гости дорогие, — распорядился Кузьмич, спрыгнув на землю с юношеской ловкостью. — Уж простите, что пешком вас гонять приходится, да лошадей жалко мучить. У нас там медведь обитает, коняшки пугаться будут… Майор, коли ты такой прыткий, с медведем подраться не желаешь на потеху честной компании? топор тебе дам, будешь, как римский гладиатор… И чем бы ни кончилось, я твою женушку отпущу вовсе даже восвояси…

— Не юродствуй, старче, — сказал Мазур. — Что-то ты не похож на дурака, который свидетелей отпускает…

— Ну вот, снова ты обо мне плохо думаешь, — грустно молвил Кузьмич и первым направился по колее в глубь тайги, не оглядываясь.

Остальные поневоле двинулись за ним, бренча цепями. Метров через сто старик свернул с дороги на видневшуюся меж деревьев поляну. Навстречу к нему прытко двинулся молодой здоровяк, на бегу сдергивая картуз. На поляне просматривалась какая-то конструкция, белевшая свежими досками. В нос Мазуру ударил запашок гниющего мяса.

Это оказалось нечто вроде неширокого помоста, стоявшего под углом к земле, градусов в двадцать — на крепко сбитых козлах-подпорках. А на помосте был распят… негр? снежный человек?

Только сделав еще несколько шагов, Мазур разглядел, что к чему. Человек, чьи запястья и лодыжки накрепко привязаны веревками к вколоченным в помост костылям, был голым и, как выразился бы индеец, бледнолицым. Но мелкий таежный гнус облепил его так густо, что распятый казался то ли чернокожим, то ли покрытым темной шерстью. Воздух над ним дрожал, как раскаленный — но это опять-таки роился гнус. Вот и источник запаха — возле помоста два деревянных ящика с кучками уже почерневшего мяса. Приманка для мошки.

Скованные люди стояли неподвижно, ни одно звенышко не брякнуло. Теперь Мазур видел, что рот у человека плотно забит кляпом, а дергать головой он не может оттого, что голова прихвачена к помосту — поперек лба идет прочный ремешок, поперек шеи, ремни опутывают уши. Сквозь темное, неустанно мельтешащее облачко, как сквозь клубы густого дыма, все же удалось рассмотреть сведенное гримасой, оскаленное лицо, а там и узнать. Это был не кто иной, как «штабс-капитан», опрометчиво нарушивший дисциплину.

Мошка — произносится непременно с ударением на последнюю букву — пострашнее любого зверя. Еще и потому, что способна довести любого таежного зверя до безумия. И даже не оттого, что она кусается. Кусают комары — а мошка, гнус, скопище разнообразных мушек, чье точное научное название как-то не тянет выяснять, всего-то навсего садится на кожу, щекочет, ползая, выясняя, не попадется ли ей мертвого мясца. Но это еще хуже. Неостановимо, с тупостью механизма, сотни крохотных тварей лезут в ноздри, в рот, под веки, в уголки глаз, они неисчислимы и неутомимы, сплошь и рядом ничуть не помогают разнообразные жидкости и аэрозоли, остается разве что безостановочно курить — но мошка лезет и сквозь дым… Самые хладнокровные люди быстро сатанеют — а зверь бесится, бросается в воду, катается по земле…

Мазура затрясло — едва он представил себе, что ощущает распятый. Хорошо еще, солнце невысоко, в полдень станет и вовсе невыносимо… К вечеру привязанный человек вполне может рехнуться — а то и раньше…

— Все прониклись? — спросил негромко Кузьмич. — Вот так, гости мои дорогие, у нас принято поступать с безалаберными нарушителями дисциплины. И показываю я вам это насквозь поучительное зрелище не из пустого запугивания, а чтобы осознали: коли у нас так наказывают своих, с чужими могут и еще почище поступить… Уяснили, соколы, орлы, голубки и твари дрожащие? Да посмотрите на него, посмотрите, это вам не театр, это все всерьез… — он остановился перед Мазуром и посмотрел на него беззлобно, со спокойным сознанием собственной силы. — А если мы в корень посмотрим философски, то червяка из тебя, сокол, сделать — что два пальца описать. Велю твою бабу сюда вместо этого дурака положить — ты мне через час на сапоги полный глянец языком наведешь…

— А ты на моем месте? — спросил Мазур.

— Да точно так же, ибо плоть слаба и на дух способна влиять самым унизительным образом. Ежели ты это хотел услышать. Только палочка-погонялочка, майор, не у тебя в руке, а у меня… — он помолчал и вдруг расплылся в улыбке. — А не устроить ли нам, друзья, в завершение прогулки судилище? Очень мне интересно на вас поглядеть и души ваши потрогать… Устроим мы все, как, прости господи за срамное слово, в Государственной Думе… Большинство рук поднимете за то, чтоб ему до вечера здесь прохлаждаться — будет прохлаждаться. Велите избавить — избавлю. Ну, процесс пошел, как говорил наш придурок, сатаной меченый… Обмозгуйте — и тяните рученьки в демократическом процессе… Кто у нас, стало быть, за то, чтобы этого оглоеда отвязать и отправить на милые забавы — нужники вычищать?

Мазур, не колеблясь, поднял руку — тут же звякнула Ольгина цепь.

— Двое, — сказал Кузьмич равнодушным тоном опытного спикера. — Что ж так мало-то, миряне? Смертный приговор ведь выносите…

— Вика… — умоляюще сказала Ольга соседке по цепи.

— А пошла ты! — Лицо Виктории прямо-таки исказилось. — Тебя этот подонок во все щели не трахал — с прибауточками… Вот и пусть дохнет, раз уж такие игры…

Кузьмич терпеливо ждал. И наконец заключил:

— Ну, коли уж все демократично, трое против двух — пусть себе кукует до вечера в теплой компании мелких божьих тварей. Спасибо, милые. Потешили старика, наглядно доказали, что человек человеку — волк. И обид не прощает… — Он прошелся вдоль строя, остановился перед Викторией, задумчиво шевеля губами: — А если я тебе, милая, пистолетик дам, ты этого ирода порешить сможешь? там и дел-то особых нет, покажу, куда пальчиком нажимать… Нажмешь, пуля и выскочит.

Виктория закусила губу, глаза у нее нехорошо горели.

— Нажмешь… — сказал Кузьмич убежденно. — На что хорошее человека не подвигнешь, а на пакость — за здорово живешь, с полным нашим удовольствием… — Он потрепал молодую женщину по щеке, кивнул: — Ну что, дать пистолетик?

Со стороны долины послышался заполошный конский топот. Вскоре к ним подлетел верховой на высоком гнедом коне — тот, храпя и разбрасывая пену, пошел боком, чуть не налетел на скованных, и они шарахнулись, — наклонился с седла к Кузьмичу и прошептал на ухо что-то короткое. Потом развернул коня на месте, подняв его на дыбы, наметом ускакал прочь.

Кузьмич мгновенно переменился, лицо стало озабоченным и серьезным.

— Назад, гости дорогие, — скомандовал он хмуро. — К повозке, и живенько. Скажу вам по секрету, хозяин в гости жаловать изволят, так что времени у нас мало…

Назад возница гнал лошадь во всю прыть, повозка прыгала на ухабах, цепи отчаянно звенели. Кузьмич за все время не произнес ни слова, лицо у него было какое-то другое, незнакомое.

Ворота оказались распахнутыми настежь, а две собачьих будки, мощные, как маленькие блокгаузы, — наглухо закрытыми деревянными щитами. Слышно было, как внутри обиженно повизгивают волкодавы, огорченные неожиданным заточением. Посреди двора стоял, широко расставив ноги, незнакомый бородач и орал в пространство:

— Махальщика на башню! Порох где, дармоеды? Запорю!

Возле терема, меж домами суетились люди в старинной одежде, которых оказалось неожиданно много — что-то тащили, что-то устанавливали, трое проволокли черную пушку на зеленом лафете, времен примерно Бородинского сражения — небольшую, но явно тяжелую и потому выглядевшую вполне настоящей. Слева вдруг ударил колокол, замолчал, загремел пуще — похоже, в целях испытания.

Повозка свернула не к тюрьме — вправо, к небольшому домику со столь же крохотными окошками, без решеток, правда.

— Диспозиция вам такая, — сказал резко Кузьмич, соскакивая на землю. — Живенько всем в баню, чтобы вымылись до скрипа, причесались, подкрасились — к мужикам, понятно, не относится, разве что кто захочет… Церемоний разводить не будем, не в Кремле, так что набивайтесь туда, не делая различий меж бабами и мужиками. Не дети, чай, все видели… Живо!

Вокруг повозки полукругом стояли человек семь — кто с автоматом наперевес, кто с карабином.

— Персонально для тебя, сокол, уточняю, — торопливо сказал Мазуру Кузьмич. — Кончились спектакли, так что патроны у всех боевые. Начнешь дергаться, красотка твоя первую пулю огребет, Христом Богом клянусь, так что не егози…

Лицо у него было ожесточенно-деловое, и Мазур, невольно подчинившись общей суете, машинально кивнул, не сразу и опомнившись. Злость куда-то улетучилась, как ни странно. Ему вдруг стало интересно, и это вытеснило все другие чувства.

— Живо, живо! — нетерпеливо покрикивал Кузьмич. — Времени почти нет, час какой-то. Надевайте потом, что на кого смотрит, все одинаковое…

Под зорким и пристальным взглядом нескольких дул с Мазура сняли кандалы и подтолкнули к двери баньки. Войдя в тесный предбанник, он неторопливо принялся раздеваться, движимый сейчас нехитрой солдатской философией: что бы там плохое ни случилось потом, а банька — вещь неплохая, и ею стоит воспользоваться…

Следом появилась Ольга, покрутила головой:

— Что-то интересное завязывается…

— Вот и посмотрим, — сказал он спокойно. — Раздевайся, малыш, хоть вымоемся как следует, а на этих наплюй с высокой колокольни… Ты у меня молодец, неплохо получается — обливать презрением, вот и дальше двигай в том же ключе. Предки твои дворянские, как история гласит, лакеев в таких ситуациях нисколечко не стеснялись…

Они и в самом деле мылись совершенно непринужденно, терли друг другу спины, притворяясь, что никого, кроме них, в жарко натопленной бане и нет. Толстяк, правда, пытался зыркать на Ольгу блудливым взглядом, но с ним Мазур управился моментально: хлопнул по пояснице вроде бы в шутку, однако нечаянно угодил в одну из болевых точек, и господина Чугункова моментально скрючило, а разогнувшись, он убрался в дальний угол и отныне держался совершенно монашески…

Пока мылись, кто-то унес старую одежду и приволок новую — стопу одинаковых штанов и рубах, белых, из толстого полотна, со скупой красной вышивкой на рукавах у запястий и по воротнику. На Мазура пришлось почти впору, Ольге пришлось и рукава, и штанины подвернуть, но и в этом каторжном наряде она оставалась столь прекрасной, что у Мазура захолонуло сердце, и он пообещал себе выжечь здешний клоповник начисто, если это понадобится ради ее спасения.

Полотенец хватило, чтобы как следует высушить Ольгины великолепные волосы, а на лавке нашлись и гребень, и пара косметичек — хозяину явно намеревались показать товар лицом. Выйдя первым на крылечко, Мазур опять угодил под прицел полудюжины стволов, на запястьях и лодыжках звучно щелкнули кандалы.

— Ну вот, — довольно оглядев его, заключил Кузьмич. Теперь и на люди показаться не стыдно. Что жена замешкалась?

— Косу заплетает. Сигаретку дай, старче, а то мои с одеждой унесли…

— В горнице подымишь потом, — отрезал Кузьмич. — Будешь еще двор табачищем поганить…

Мазур вспомнил: он и в самом деле ни разу не видел курящим ни Кузьмича, ни кого-то из его подручных, и табачным духом от них не пахло. Ну да, естественно — «трава никоциана»…

— Ты смотри, на хозяина хвост не подымай, — сказал Кузьмич, пристегивая его к общей цепи — А то кто его знает, с какой он сегодня ноги встал. Велит в яму с медведем кинуть — придется исполнять скрепя сердце…

Мазур оглядывался. Пушка уже стояла у главного крыльца обширного терема — и возле нее выжидательно переминался мужик с дымящимся фитилем. Теперь Мазур хорошо рассмотрел, где размещались колокола: на специальной звоннице, высокой башенке, под шатровой крышей на четырех резных балясинах. Колоколов — целых пять, два больших и три помельче.

Слушай-ка, старче божий, — сказал Мазур. — Насколько я помню, это вроде бы не в раскольничьей традиции — колокола на церковь вешать…

— А они и не на церкви. Вон, звонница особая.

— Да я не то имел в виду… Колокольным звоном встречать — это вроде бы не по вере, а?

— Ты не лезь в то, чего не понимаешь, — сказал Кузьмич, и лицо у него на миг определенно омрачилось. — Вера тут ни при чем — хозяина встречаем…

— А он-то не старовер, а?

— Он — хозяин. Тебе достаточно. Мне, положим, тоже…

Один за другим выходили остальные — и попадали на цепь, конечно. Вокруг, сбившись в несколько кучек, маялись принаряженные обитатели заимки, они старательно держались подальше от пленников, не переступая пределы невидимого круга, но, судя по лицам, что-то не ощущали себя вольными орлами. Заранее можно сказать, что здешний хозяин свою челядь держит в кулаке без всякой старинной сибирской патриархальности…

— Что они, старче, у тебя такие скучные? — не выдержал Мазур. — Сколько помню, всегда говорилось, что староверы есть люди независимые и несгибаемые…

— Молчи ты! — цыкнул на него Кузьмич, остервенев лицом.

Мазур замолчал. Подобострастная суетня вокруг и боязливые лица удручали его сами по себе. Все-таки места здешние испокон веков были вольными. Еще при Николае Первом, когда только что приехавший из России и никогда не бывавший прежде в Сибири новый губернатор попробовал было объясняться со здешними мужиками так, как привык за Хребтом, финал получился для него крайне унизительным: казачий конвой был шантарскими таежными жителями мгновенно обезоружен, побит и связан, а у самого губернатора долго вертели под носом ядреными кулаками и, как умели, объясняли ему простыми словами, что тут ему не Россия. Как ни удивительно, особых репрессий не последовало…

— Едут! — отчаянно заорал кто-то поблизости. — Машет!

Мазур задрал голову, уставясь куда и все, — на вершину могучей стометровой башни. Там отчаянно мотался над ограждением смотровой площадки ярко-алый лоскут.

— Становись! — заорал Кузьмич. — Близко уже!

Неразберихи и сутолоки не было — процедура, видимо, давно отработана, как парады на Красной площади. Все проворно выстроились в две шеренги вдоль воображаемой линии, направленной от ворот к «красному» крыльцу терема — мужчины по одну сторону, женщины по другую, чуть ли не с военной четкостью. Что касается пленников, им отвели местечко в мужской шеренге, на ее левом фланге, у самого терема.

У крыльца появился Кузьмич в компании доктора, добавившего к прежнему наряду еще и черный котелок. Меж ними маялась довольно красивая деваха в роскошном сарафане и вышитой рубахе, с русой косой из-под белого расшитого платка. Мельком оглядев ее, Мазур машинально отметил, что у Ольги коса не в пример роскошнее.

Выскочила толстая баба, торопливо подала девахе хлеб-соль — красивый каравай, увенчанный золотой, судя по цвету, солонкой, на блюде с рушником — пошептала что-то на ухо и вновь скрылась.

Все замерло. Ни малейшего звука на подворье, даже собаки притихли. Мазур покосился через плечо — караульных за спиной осталось всего двое, они стояли в деревянных позах, автоматы висели на шее.

— Трепещешь? — громко прошептала Ольга, приблизив голову.

— Ага, — таким же шепотом ответил Мазур. — Но до чего мне оглушительно пернуть охота, спасу нет…

Она тихо фыркнула. Острый на ухо Кузьмич стегнул их злым взглядом, весь подобрался, придавая себе степенную важность. В воздухе явственно попахивало чем-то химически-резким — то-то ни комаров, ни мошки совершенно незаметно…

Воздух резанул мощный разбойничий посвист — это с верхушки башни. Все застыли. Мазур увидел кучку всадников, выехавшую из тайги и двинувшуюся шагом к воротам — по той дороге, которой привезли сюда их с Ольгой. Один, два… пятеро.

Обитатели заимки превратились в живые статуи. Всадники двигались к воротам, безмятежно синело небо, сияло солнце, и Мазуру вдруг нестерпимо захотелось проснуться.

Всадники все ближе… Кузьмич махнул большим красным платком — и слева оглушительно громыхнула пушка, густой белый дым тяжело поплыл по двору. Тут же отозвались колокола и уже не умолкали, вызванивая неизвестную Мазуру мелодию. Замолчали они, когда всадники, двигавшиеся шагом, оказались примерно на половине шеренги.

Мазур смотрел во все глаза. Держась на полкорпуса впереди свиты, на вороном коне ехал человек лет сорока — в голубой шелковой рубахе с крученым алым пояском, жемчужно-серой поддевке, таких же шароварах в тонкую черную полоску, сером картузе и ослепительно сиявших сапогах. Высоколобый, с крупным носом, четко очерченным ртом, чисто выбритый, надменный, но, если можно так выразиться, в меру надменный — спокойный, властный Xозяин… Способный, пожалуй, и в самом деле послать в яму к медведю одним шевелением брови. Мазур вынужден был признать, что столкнулся с сильной личностью. Вот только регалия эта — диссонансом…

Слева на груди у загадочного Хозяина тускло посверкивала огромная орденская звезда — судя по первому беглому впечатлению, не новодел, подлинная. В солнечных лучах радужно, остро сверкнуло множество мелких бриллиантов. Неплохо разбиравшийся в таких вещах Мазур опознал звезду Андрея Первозванного — м-да, Хозяин не страдал излишней скромностью даже в маскарадных играх…

Мужики и бабы низко кланялись по всем старинным правилам — касаясь правой рукой земли, выпрямляясь далеко не сразу. Пожалуй что в старые времена въезд барина в деревню мог выглядеть именно так…

Сразу за Хозяином на столь же красивом вороном ехал еще более экзотический субъект: горбоносый, с венчиком черных волос вокруг обширной лысины и роскошной ассирийской бородищей. На нем переливалась алая черкеска с начищенными газырями, а на наборном серебряном поясе висел массивный, серебряный же кинжал — весь в выпуклых узорах, синих, алых и зеленых самоцветах, сущее произведение искусства, гордость хорошего златокузнеца. Когда он проехал мимо, Мазур увидел, что справа у него висит вполне современная черная кобура.

Рядом двигалась личность уже знакомая — тот самый «товарищ по несчастью», оказавшийся «наседкой» белобрысый. На сей раз он красовался в такой же каппелевской форме, какую носил проштрафившийся «штабс-капитан», только белобрысый то ли имел больше заслуг, то ли запросы у него оказались выше: на нем сверкали золотом старинные полковничьи погоны с двумя просветами без звездочек. У бедра висела сабля в богатых ножнах, судя по весу, настоящая.

Двое, замыкавшие кавалькаду, особого интереса вовсе не представляли: очередные верзилы с роскошными усами, один черный, как ворон, цыганисто-казачьего облика, второй — типичная славянская харя. У обоих карабины через плечо, пыжатся невероятно…

Взгляд Хозяина мельком скользнул по пленникам, и они с Мазуром на миг встретились глазами, словно шилом кольнули друг друга, такое впечатление. Кузьмич уже сдернул картуз и низко поклонился. Выпрямился, но картуза не надел, зачастил с подобострастной развязностью балованного управителя:

— Рады приветствовать, батюшка-барин, во владениях ваших! Особыми достижениями, скудные, похвастаться не можем, но и без дела не сидели, вас дожидаючись! Соизвольте обозреть нынешний полон, авось, и не прогневаетесь…

— Осмотрел уже, — сказал Хозяин, ловко спрыгивая с седла. — Неплохо, друже…

Как ни удивительно, их разговор вовсе не казался скверной комедией — сейчас и здесь все выглядело естественно и вполне уместно… Хозяин со всей серьезностью принял от девахи каравай, отщипнул пышный кусочек, макнул в солонку и съел, можно выразиться, истово. Если это и была игра, все присутствующие относились к ней крайне благоговейно…

Вслед за Хозяином отломили по кусочку человек в черкеске и белобрысый «полковник» (хотя этот, если разобраться, ниоткуда не прибыл, заимки-то он не покидал…). Парни с карабинами к хлебу-соли допущены не были — они стояли, держа в поводу пятерых коней, старательно вытянувшись в струнку.

Хозяин, сопровождаемый «комитетом по встрече» (в лице Кузьмича и доктора, деваха проворно улетучилась куда-то вместе с сыгравшим свою историческую роль караваем), полковником и бородатым, прошелся вдоль недлинной шеренги пленников, что твой Наполеон. Мазуру его взгляд не понравился — очень уж хозяйский, неприкрыто барский — а то, как бородатый озирал Ольгу, не понравилось еще больше. Он моментально прикинул: вообще-то, даже в таком положении можно без особого труда накинуть Хозяину на шею цепь от кандалов, взять в надежный захват, заполучив таким образом отменного заложника — и уж тогда переболтать по душам…

Стоп. Очень уж рискованно…

— Молчи, Кузьмич, — Хозяин жестом остановил Кузьмича, посунувшегося было к нему. — сам попробую угадать, кто тут геройский майор — это, скажу тебе честно, не столь уж и трудно. Не пузатый же, а у этого — морда типичнейшего холуя, так что выбор невелик… — он указал на Мазура. — Вот он, твой майор. Хороший, жилистый, глаза злые, зыркает вполне несгибаемо… Удачное приобретение. Хвалю, Кузьмич. Что с Мишаней?

— Помер Мишаня, батюшка барин, — скорбно отозвался Кузьмич. — Поутру. Доктор говорит, ребра у него с одного удара сломались, сердце проткнули…

Казалось, такая новость Хозяина крайне обрадовала — он посмотрел на Мазура благосклонно и даже поднял руку, собираясь похлопать по плечу, но передумал, чуть повернул голову:

— Ибрагим-Оглы!

— Что, Прошка? — моментально откликнулся тот, придвинувшись и положив руку на кинжал.

— свести тебя с майором — кто кого?

— Совсем трудно сказать, Прошка… — протянул Ибрагим-Оглы. — смотря как, с чем и где…

— Вот то-то, — кивнул Хозяин.

Странно, подумал Мазур. Очень уж фамильярно этот липовый кавказец (а он липовый, сомнений нет, довольно неумело имитирует акцент) обращается к всесильному в этих местах барину, но тот не гневается ничуть. А имя вроде бы знакомое, определенно крутятся ассоциации и иллюзии. Ибрагим-Оглы… Положительно, знакомое имечко. Но с чем оно связано? Почему-то оно как раз связано с Прошкой. Прошка и Ибрагим-Оглы, Ибрагим-Оглы и Прошка…

Спокойный голос Хозяина сбил его с мысли:

— Пошли, Кузьмич, поболтаем с дороги. Я доволен, так что вели всем — водки. Этим — тоже. Только смотри, особенно не расщедривайся, возможно, уже завтра и придется начинать…

Он отвернулся и в сопровождении свиты направился к парадному крыльцу. Глядя ему вслед, Мазур даже издал от избытка чувств нечто вроде громкого хмыканья — на что никто не обратил внимания, все взоры прикованы к удалявшемуся шествию.

Ну конечно же! Можно было догадаться и быстрее — Мазуру-то, потомственному сибиряку — но впечатлений оказалось много, вот не сразу и допер…

Прошка. Ибрагим-Оглы. Пушка у парадного крыльца. Высоченная башня, смахивающая на Эйфелеву, — по идее, она должна быть сорокасаженной… сколько там в сажени? Ага, в общем-то, на первый взгляд, сходится…

Роман Шишкова. «Угрюм-река». На протяжении многих лет — любимое чтение нескольких поколений обитателей Шантарской губернии. Потому что именно в ней действие романа и происходило: шишковская Угрюм-река — это Нижняя Тунгуска, протекающая километрах этак в трехстах от заимки. А если Мазур немного и ошибся, то не более чем на полсотни верст. Все сходится, слишком многое совпадает…

И осложняет дело, определенно осложняет, голову можно прозакладывать!

— Что встал? — подтолкнул его в плечо караульный. Команды не слышал? Шагай в горницу!

— А где пристав Амбреев? — спросил у него Мазур.

Соседи по цепи, даже Ольга, покосились изумленно, однако конвоир ничуть не удивился, перекрестился на староверский лад и вздохнул:

— Не выдержал пристав изобилия спиртного, еще весной от скуки долакался до полного изумления и к мишке в яму свалился сдуру…

Похоже, приказания Хозяина исполнялись молниеносно — когда пленников водворили в камеру (так и не сняв кандалов), там на нарах уже стояли две бутылки «Белого орла», окруженные пятью пластиковыми стаканчиками и несколькими тарелками с кучками печенья, сосисок и черных кусков копченой оленины. Видимо, второпях навалили, что оказалось под рукой.

Посмотрев, как все остальные нерешительно жмутся, Мазур хмыкнул, залез на нары и недрогнувшей рукой набулькал себе стаканчик. Все по той же армейской привычке: если вдруг попал меж хлопотами и водкой, и у тебя есть выбор, предпочтение следует отдать водке, поскольку хлопоты в нашей жизни — вещь непреходящая, а водки могут больше и не дать…

Присоединившаяся к нему Ольга одолела полстаканчика и тихо спросила:

— Слушай, это как понимать? Что у них тут был за пристав, и откуда ты его знаешь?

— Классику надо читать, — ответил Мазур. — Ты что, «Угрюм-реку» не помнишь?

— Да так сразу и… Помню что-то такое. Насчет вашей сибирской экзотики. Там еще роковую красавицу из ружья убили…

— Нет, все же люблю я вас, столичных интеллектуалов… — сказал Мазур, налив себе еще. — Вот если бы я «Отелло» свел к боевику, «где негр жену задавил», что бы ты сказала о моем Ай-Кью и культурном багаже?

— Ну, ты сравнил…

— Да ладно, — великодушно сказал Мазур. — Запад есть Запад, Восток есть Восток, и им не сойтись никогда… Главное, он, барин здешний, играет в «Угрюм-реку» с ба-альшим приближением к оригиналу. Ибрагим у него, пушка, башня сорокасаженная… Даже пристав.

— И что нам в таком случае может угрожать?

— А вот уж не знаю, — сказал Мазур. — Персональная тюрьма с кандальниками — это уже не по роману. Пошла чистейшей воды импровизация.

Он чуточку кривил душой. Кое-какие версии в голове уже крутились — но говорить о них не хотелось. Во-первых, Прохор Петрович Громов был невероятно лаком на женщин, а во-вторых, к концу романа он ударными темпами стал сходить с ума. Если вспомнить все отстраненно беспристрастно, то у человека с Андреевской звездой, и верно, в глазах что-то такое весьма нехорошее промелькивало, этакая темная водица, из-под которой просвечивает легкое безумие. Но говорить Ольге об этом не стоит — к чему усугублять и без того скверную ситуацию намеком на то, что они могут оказаться в плену не у кого иного, как могущественного шизофреника, чокнутого ворона здешних мест?

Он потянулся за скрутком оленины, оторвал зубами жесткий кусок и старательно прожевал. Чему только ни учит спецназ. Азам психиатрии и психологии в том числе. Так что не мог он ошибиться — положительно, плескалась в холодных глазах та самая темная водица…

Лязгнул замок, распахнулась дверь, и Кузьмич позвал:

— Господин Минаев, не изволите ли с супругою в гости проследовать? Душевно приглашают…

Мазур спрыгнул с нар, подобрав звенящие кандалы, помог сойти Ольге. Что-что, а общаться с хозяином он кинулся с превеликой охотой — к кому же еще могут приглашать?

Сзади шагал неизменный верзила с кобурой под полой черной поддевки. Челядь вновь попряталась — Мазур никого не увидел, прежняя тишина и безлюдье. Только пушка все еще стояла у парадного крыльца — но туда пленников не повели, Кузьмич свернул к горбатому бревенчатому мостику, аккуратному, как игрушечка. Теперь Мазур видел, что ручей, протекающий через таежное поместье, похож скорее на маленькую речку — шириной метра в три и глубиной не меньше метра. Пожалуй, прикинул он профессионально, боевой аквалангист пройдет по этой речушке, как по торной дороге… Вода была чистейшая, прозрачная, на дне виднелись окатанные камешки, стремительным черным росчерком метнулась крупная рыба.

Перешли мостик. Кузьмич уверенно шагал к заднему крыльцу — впрочем, оно парадному уступало немногим, вряд ли устроено для челяди.

— Кузьмич, — негромко окликнул Мазур. — А тебя я что-то по «Угрюм-реке» не помню…

— Зато по жизни знаешь, — бросил старик, не оборачиваясь. — Мне достаточно. Хозяину тоже. Нельзя же всю жизнь по книжке изладить… — он остановился у крыльца, хозяйским оком оглядел Мазура с Ольгой. — Ну, вроде все в порядке. Шагайте, да смотрите у меня, за словами следите. Для вас же лучше…

Внутри терем напоминал скорее декорацию из голливудского фильма — художник определенно слышал что-то о России, но в точные детали не вдавался, всецело отдавшись воображению, точнее, своему представлению о загадочных краях, где по улицам бродят медведи, а бородатые казаки собирают клюкву в самовары. Сводчатые потолки, старательно выполненные из полированных кедровых плашек, масса огромных, начищенных старинных самоваров, расставленных на уступчатых стеллажах, на стенах висят дуги, ярко расписанные, с гроздьями колокольчиков, хомуты, даже ухваты, и тут же — темные иконы, украшенные рушниками, скорее уж украинскими, нежели сибирскими. Обнаружилось и вздыбленное чучело медведя с громадным подносом в лапах.

— Ну и балаган… — не вытерпел Мазур.

— Сам знаю, — досадливо сказал Кузьмич. — А гостям нравится, что ты с ними поделаешь… Сюда сворачивай.

Он поправил картуз, одернул на себе поддевку и бочком скользнул в дверь. Почти сразу же появился, мотнул головой, приглашая входить, и скороговоркой прошептал:

— Меня там не будет, так что не дури, а то пес порвет моментально, хорошо натаскан. Сядь за стол — и торчи, как статуя. Прыгнешь со стула без разрешения — тут тебе и конец…

Мазур вошел, громыхая и позвякивая.

Ну, уж эта-то обширная светлая комната с окнами во всю стену ничуть не напоминала аляповатые коридоры в псевдорусском стиле. Обычный паркет елочкой, кремовые обои в синий цветочек, посреди комнаты — большой стол старинного фасона, кресла с высокими спинками. В углу — высокая пальма в деревянной кадке. Приятная комната, самая обыкновенная — пожалуй, такая вполне могла оказаться в таежном дворце Прохора Громова…

Хозяин сидел за столом, он был в той же одежде, только без картуза, разместился в торце, должно быть, на почетном месте. Мазур зачем-то быстренько сосчитал стулья — ровно дюжина. Но накрыто всего на четверых — причем два нетронутых прибора стоят в безукоризненном порядке по другую сторону стола, через три стула от хозяина. Ага, предусмотрительно оставил достаточно широкое пустое пространство меж собой и «гостями»…

Сбоку подскочила собака — здоровущая чепрачная овчарка, прямо-таки по пояс Мазуру, хотя он был не из коротышек. Пес — это оказался кобель — не рычал и не скалил зубы, просто молча сопровождал идущих, двигаясь бесшумно и упруго, словно на пружинках. Повинуясь жесту хозяина, Мазур подошел к тому месту, где стояли чистые тарелки, окруженные серебряными вилками и ножами, отодвинул стул перед Ольгой, сел сам. Пес окинул его нехорошим взглядом янтарных хищных глаз, сел меж Мазуром и хозяином и следил за движениями гостя со спокойной готовностью. Выдрессирован прекрасно, отметил Мазур, шансов, пожалуй что, и нет — в случае чего моментально вцепится, а на шум охрана влетит… Ну и ладно, осмотримся пока…

Мазур с хозяином молча разглядывали друг друга. Выяснилось, что хозяин уже начал лысеть, но лысина лишь обнажила огромный лоб, не затронув затылок. Взгляд цепкий, умный, пронзительный, но на донышке плещется темная водица…

По правую руку от новоявленного Громова помещалась личность странная и комическая. Блондин с длинными густыми бакенбардами, в костюме дореволюционного фасона и сбитом на затылок черном котелке, ткань не из дешевых — но брюки и пиджак заляпаны разноцветными пятнами, позволяющими точно определить, чем блондин завтракал сегодня, ужинал вчера и обедал позавчера. Жилет залит подсохшим кетчупом и пахнет пивом, из нагрудного кармана торчит черная трубка (судя по всему, ее засунули в карман непогашенной, пиджак осыпан пеплом и в паре мест прожжен).

Такие вещи русский человек определяет с лету, даже не пройдя спецподготовки. Мазуру моментально стало ясно, что загадочный блондин начал гульбу, пожалуй что, недельку назад и с тех пор не просыхал, как тряпка, которой вытирают стойку в пивбаре. Он сидел, выложив руки на стол, — один локоть в тарелке с заливной рыбой, второй философски попирает в лепешку раздавленное пирожное — смотрел на Мазура насквозь остекленевшим взглядом и не рушился на пол только оттого, что его поддерживала высокая спинка и подлокотники. Громко икнул в напряженной тишине и вновь застыл живой иллюстрацией к лекции о вреде алкоголя.

— А это, случайно, не мистер Кук? — непринужденно спросил Мазур у хозяина.

— Неподдельный, смею заверить, — проговорил хозяин негромким приятным баритоном.

— Никакой не Кук, правда, зато — американец и инженер. Выполнил все, что требовалось, — и решил я, друзья мои, поставить эксперимент. Вульгарно говоря, споить. Прекрасно прошло, знаете ли… — Он не без гордости покосился на слепого и глухого к происходящему «мистера Кука», восседавшего соляным столбом. — Теперь могу вам с законным удовлетворением представить: урожденный гражданин США, по тамошней конституции имеющий право стать президентом, и в то же время типичнейший сибирский алкаш, такой, что любо-дорого. Даже белая горячка стала совершенно славянской — чертики, медведи, шишки кедровые языками дразнят… Привык я к нему, болвану. Отпустить на историческую родину рука не поворачивается — у них же там гражданские свободы и права личности, сумасшедшие на воле ходят, никто тебя не повяжет, пока на крышу не залезешь и не начнешь из автомата по прохожим палить… При тамошней вседозволенности он через месяц тапочки откинет при полном равнодушии окружающих, с моста в Гудзонов залив сиганет, только пузыри пойдут… Жалко. У нас ему благостно — когда начнет из-под кровати чертиков горстями выгребать, доктор его живенько приводит в христианский вид за пару деньков, даст отлежаться немного, в баньке как следует попарит, и можно начинать заново…

Все это было произнесено с легкой улыбкой, непринужденно и обаятельно, хозяин словно бы не замечал на гостях тяжелых кандалов, побрякивающих при каждом движении. Мазуру даже стало казаться, будто витающее над заимкой безумие обрело аромат и ореол, невесомой дымкой окутывающий горницу… Он зажмурился на миг, встряхнул головой.

— Что же вы, господа, сидите? — спохватился хозяин. — Прошу, накладывайте, что на вас смотрит, поухаживайте за дамой, майор, налейте ей шампанского… А сами как, водочки?

Мазур невольно потянулся к блюдам, ибо стол поражал изобилием — икра черная и красная грудами высилась в серебряных мисках, разнообразнейшая рыба во всех видах тешила взор коренного сибиряка — осетрина, нельма, омуль, хариус, таймень, ленок — красиво зажаренные мясо и птица, варенье клюквенное, варенье брусничное, грибы всех таежных пород, мелкие огурчики, помидоры, вазочки с медом…

— Накладывайте даме, — радушно потчевал хозяин. — Купленное здесь, господа мои, только спиртное, да и то вон в тех графинах — домашние наливочки. Прочее же либо произрастало еще сегодня утром на грядках, либо на прошлой неделе по тайге бегало и порхало…

Навалив Ольге на тарелку груду яств — давно известно, что обильная еда снимает нервное напряжение, — Мазур налил себе в серебряную, вызолоченную изнутри чарочку водки, наколол на серебряную массивную вилку крепенький соленый рыжик и вопросительно воззрился на хозяина, решив нисколечко не уступать ему в непринужденности — клин клином вышибают…

— Выпьем за приятную встречу, — хозяин поднял свою чарочку, опрокинул в рот, чуть поморщившись по русскому обычаю, лениво прожевал огурчик. — А что это у нас мистер сидит?

Он подтолкнул «Кука» локтем в бок и громко спросил:

— Мистер Кук, ты меня уважаешь?

Американец мгновенно очнулся, осоловелыми глазами уставился на стол перед собой и с неожиданным проворством сцапал предупредительно наполненную хозяином стопочку. Держа ее на весу и ухитрившись не пролить ни капельки, браво гаркнул:

— Прошка, епит тфоя мать, уважаю?

Выплеснул водку в рот, с царственной непринужденностью подцепил пятерней заливного, но до рта не донес — замер на миг, пуча глаза, посидел так и медленно-медленно обрушился лицом на стол, повозился, устраиваясь, и мгновенно заснул. Пес метнул на него быстрый взгляд и, должно быть, успокоенный привычным зрелищем, вновь перенес все внимание на Мазура.

— Пусть себе дремлет, блаженный, — с прямо-таки отеческой заботой сказал хозяин. — Ну-с, пора и представиться? Как вас зовут, я уже знаю, а я — Прохор Петрович Громов, владелец здешних мест. Впрочем, что-то мне подсказывает, что вы обо мне хоть краем уха, да слыхали — коли уж знаете моего мистера Кука…

Он произнес все это со страшной серьезностью, так веско, что Мазур понял звериным чутьем: за этим столом многое можно себе позволить, распускать язык, как угодно, — но угодишь, пожалуй, к медведю в яму за малейшие сомнения в личности «Громова»… Определенно. И потому Мазур не дрогнул ни единым мускулом лица, чуть подтолкнув под столом ногой Ольгу, — но она тоже сидела с вежливо-каменным лицом, молодчина…

Хозяин испытующе смотрел на них. Массивная орденская звезда, бог ведает от кого перешедшая по наследству, заметно оттягивала полу поддевки, и над левой ключицей виднелась светлокоричневая кожаная полоса подмышечной кобуры. Мистер Кук вдруг завозился, не поднимая головы и не открывая глаз, громко забормотал что-то по-английски, кажется, извещал, что заседание совета менеджеров считает открытым — потом в голос заорал:

— Ептыть, водки! Козьлы, с-суки, пейдорасы…

Нашарил предупредительно подсунутый хозяином высокий стакан, полный до краев, вытянул, как воду, опять-таки не открывая глаз, вновь успокоился.

— Каков? — спросил хозяин, честное слово, с нежностью. — Вот так и делают человека из цивилизованного заморского жителя… Угощайтесь, господа, угощайтесь. Вас я, в отличие от Кука, вовсе не собираюсь напаивать до изумления, так что сами наливайте себе по мере потребности и закусочки не забывайте. Все свежее, без консервантов и канцерогенов… Вы, господин майор, не иначе как служили в десанте или иных крайне зубодробительных войсках? слышал я про вашу Берлинскую бригаду… Ну, не стесняйтесь. Бедный Мишаня был ухайдокан вполне профессионально, да и из кандалов вы, по слухам, выскальзываете, что твой угорь… Все-таки десант?

— Десант, — кивнул Мазур после короткого раздумья.

— Замечательно. И курс выживания проходили, конечно?

— Был грех.

— Ну что вы так, не грех, а достоинство… И для вас, и для меня. Признаюсь честно — вас-то нам, милейший майор, и не хватало. Вы же видели ваших соседей по нарам — ну, дрянь людишки, я вам скажу, слякоть, слизь, горожане балованные…

— А позволено ли мне будет осведомиться…

— Прохор Петрович, — мягко прервал его хозяин.

— А позволено ли мне будет осведомиться, Прохор Петрович, что стоит за столь неожиданным приглашением в гости? Ваши люди разводят столько таинственности и напускают такого тумана…

— Как им и велено было, вы уж их простите. Что же вы икорку вниманием обходите? По второй, быть может? За приятную встречу мы уже выпили, теперь самое время — за удачную забаву. — Он не отрывал взгляда от Мазура, пока тот не наполнил свою чарочку водкой, а Ольгин бокал — шампанским. — Ваше здоровье! Так вот, милейший майор, что касается приглашения в гости, тут я был не оригинален, простите великодушно. Вы же человек местный, слышали, быть может, как развлекались в царские времена наши миллионщики? Вздумается загулять, велит натянуть канат поперек дороги, вышлет молодцев — и нет прохода и проезда ни конному, ни пешему, невзирая на чины и звания… Вот и решил я возродить старую традицию. Только народишко плыл в сети на удивление убогий, узнав о вас, я прямо-таки душою воспрянул… — улыбка у него стала хитроватой. — Ну, не буду вас далее томить. Пригласил я вас, чтобы вы и ваша очаровательная супруга приняли вместе с нами участие в охоте. Вот вам и весь секрет, других не держим…

— А на кого будем охотиться? — спросил Мазур.

— Это мы, простите, будем, — с мягкой улыбкой поправил Прохор. — Я и мои гости. А вам выпадает несколько иная роль — потому что на охоте всегда бывает, если можно так выразиться, две стороны. Одна охотится, а на другую, соответственно, охотятся. Без этих двух сторон, согласитесь, охота бессмысленна, необходимы и охотник, и дичь…

— Это что, шутка? — спросила Ольга.

— Как по-вашему, все, что вы здесь видели, напоминает хоть немного шутку?

— Не особенно.

— Вот видите. Поверьте, все здесь делается всерьез. Даже мой эскулап и орел в золотых погонах нисколечко не играют. Им невероятно хочется жить именно так, и быть именно теми, кого они в данный момент собой представляют. Так что для них это — серьезнее некуда. А уж когда речь заходит об охоте, не ищите в ней ни малейшей несерьезности. Нет там и призрака игры…

— Очень мило, — сказал Мазур. — И как все это, простите, должно выглядеть?

— Вот это уже деловой разговор, — кивнул Прохор. — Выглядеть все будет предельно просто. Послезавтра, а может быть, уже и завтра вас забросят на вертолете в тайгу. Вертолет немедленно улетает, и вам дают час форы. А через час мы начинаем охоту. Разумеется, если вы будете себя вести, как и подобает приличной дичи, забава затянется не на час и не на сутки… Без минимума снаряжения я вас не оставлю, не беспокойтесь — дам ножи, немного еды, спички… Компаса, простите, дать не могу — вы когда-нибудь видели медведя или оленя с компасом? Я тут, пока летел, кое-что обдумал… Персонально вам, майор, я даже дам наган с патронами. В последнее время дичь нам попадалась трусливая и ленивая, так что не помешает, право, добавить пикантности, пощекотать нервы, чтобы для охотника это стало не просто безопасной забавой, а обрело определенный риск для жизни…

— Я ж могу рассердиться, — сказал Мазур. — И влепить из вашего нагана кому-нибудь между глаз…

— И прекрасно! — воскликнул Прохор. — Не думайте, бога ради, что вам подсунут пустышки. Настрого прослежу, чтобы патроны были боевыми. Вы, должно быть, сами понимаете: охота, где нет для охотника ни малейшего риска, превращается в совершенно убогое развлечение вроде стрельбы по пустым бутылкам… Я вам не просто разрешаю воспользоваться оружием — я настаиваю, чтобы вы его пускали в ход при первой же удобной возможности!

— А вы?

— Простите, майор?

— Вы будете с оружием?

— Естественно. Мы же охотники. Все должно быть честно. Если вам разрешается стрелять в охотников, они должны отвечать тем же.

— А потом?

— Когда — потом?

— Ну, чем эта ваша охота должна закончиться? — спросил Мазур.

— Помилуйте! Чем заканчивается приличная охота? Неужели вам еще нужно объяснять?

— Так это что, всерьез?

Казалось, Прохор огорчился:

— Бог ты мой, а мне-то казалось, я вам все растолковал быстро и недвусмысленно… Конечно, майор. Все всерьез. Как настоящая испанская коррида — я умолчу о португальской, это сущая профанация, там с быком просто играют… Все всерьез. Если вас настигнут, все для вас кончится крайне печально — уж простите, я не намерен золотить пилюлю и предпочитаю внести ясность сразу. Это же охота…

— Это же убийство! — сказала Ольга.

— Простите, вы ошибаетесь, — вежливо поправил Прохор. — Это все-таки охота, древнее и благородное занятие настоящих мужчин. Не думаете же вы, будто я настолько лишен благородства, что выпущу вас в тайгу в кандалах? Что вы… Никаких кандалов. У вас будет свой шанс. Признаюсь откровенно, зыбкий шанс, невеликий согласно теории вероятности — но он будет. Настоящий охотник никогда не потребует, чтобы оленя для него привязали к дереву. Мы, я и мои друзья, до таких пошлостей никогда не опускались. Любим настоящую охоту…

Мазур аккуратно налил себе водки и выпил. Опустив взгляд в тарелку, работал вилкой. Мысли не растекались по древу, он как-то сразу поверил, что розыгрышем не пахнет. Столь гнусно начавшееся предприятие чем-то подобным и должно было закончиться…

— Замечательно, — сказал Прохор. — Рад, что в вас не ошибся. Вы не поверите, но до вас попадалась сплошная слякоть. Мне рассказали, этот иркутский докторишка долго визжал что-то насчет того, что мы не имеем права…

— А вы имеете? — небрежно спросил Мазур, подняв глаза.

— Естественно. Право сильного — вам это что-нибудь говорит? Изначальное право рода человеческого, впоследствии немного пришедшее в упадок из-за преобладания слабых, выдумавших для защиты от сильных так называемые законы… Но вы же — сильный человек, майор? Надеюсь, не станете пугать меня прокурором? И прочими страшилками цивилизованного мира? Впрочем, сразу уточню, вы вправе жаловаться любому прокурору… как только до него доберетесь. Воля ваша. Я же сказал, вы будете без кандалов, дорога открыта…

— И она тоже? — Мазур кивнул на Ольгу.

— Конечно. Разлучать вас было бы слишком жестоко, не так ли? Кузьмич на моем месте обязательно процитировал бы что-нибудь из Писания — насчет того, что жена обязана повсюду сопровождать мужа своего… Но я, скажу по совести, не особенно крепок в вере. Вы оба, что-то мне подсказывает — тоже. Просто я предпочитаю играть честно. Ну не брать же вашу очаровательную жену в рабство или отдавать на потеху Кузьмичевым дикарям? Справедливости ради ей следует предоставить тот же шанс, что и вам. «Едина плоть», как-никак, если все же вернуться к Писанию…

Мазур переглянулся с Ольгой. Глаза у нее были испуганные, но собой владела — принужденно усмехнувшись, потянулась к бутылке шампанского. И горлышко всего лишь раз звякнуло о край бокала.

— А где тут подвох? — спросил Мазур.

— Нет здесь никакого подвоха. Абсолютно честная игра. Перед вами открыты все дороги, бегите, как японцы выражаются, на восемь сторон света…

— А вы — следом?

— А мы — следом. Как охотникам и положено. Нет, майор, вы мне положительно нравитесь. Мало того, что не кипятитесь, еще и ведете себя, как джентльмен, — ни единого грубого слова, ни единого неприглядного эпитета… — Прохор созерцал его с рассеянной улыбкой. — И даже, я бы сказал, повеселели. Тайга вас не пугает, а? Ну и великолепно. Заранее предвкушаю поистине царскую охоту… Угощайтесь, прошу вас. Нам нет никакой необходимости смотреть друг на друга зверьми, право. То, что мы оказались в этой игре по разные стороны, еще не означает, будто необходимо скалить клыки и плеваться… Давайте останемся благородными людьми, идет?

Мистер Кук открыл один глаз и хрипло промычал:

— Янки Дудль был в аду, говорит — прохлада…

И умолк. Мазур играл массивной вилкой. Пожалуй, и зорко следивший за ним пес не успеет помешать полету этой вилочки по немудреной траектории — прямо к глотке Прохора Петровича. А что потом? Даже если удастся нейтрализовать и пса — что потом? Да тот же бег по тайге — если повезет. Без обуви, без еды… нет, слишком много здесь стволов и лошадей. Не дадут пересечь долину. Гораздо проще подождать денек — и играть по тем правилам, какие предлагают, но с неизмеримо большими шансами…

— Вы мне положительно нравитесь, майор, — повторил Прохор. — Вообще-то, вы мне начали нравиться заочно — как только я узнал, что Кузьмич вас форменным образом возненавидел. У этой старой паскуды нюх потрясающий. Слабаки и слизняки у него вызывают не более чем тихое презрение — а вот чтобы заслужить его ненависть, нужно быть личностью…

— А он в охоте будет участвовать? — с надеждой спросил Мазур.

— Нет, к сожалению. Мне и самому интересно было бы взглянуть, как вы попытаетесь друг до друга дотянуться — но Кузьмич мне нужен здесь. Редкостная сволочь, верно? Всерьез подозреваю, что он и меня втихомолку ненавидит, но это особой роли не играет — лишь бы боялся, как надлежит… — Он посмотрел на Ольгу. — У вас великолепная жена, майор. Ни малейших признаков истерики, а ей ведь страшно… Она в вас верит, а?

— Представьте себе, — неприязненно бросила Ольга.

— Замечательно, — сказал Прохор без тени издевки. — Бога ради, не сочтите за оскорбление или насмешку, но вы, я уверен, будете сущими звездами как прошлого, так и нынешнего охотничьих сезонов. На сей раз гости у меня будут исключительно иностранными, и вы уж покажите им, на что способна сибирь-матушка…

— Иностранцы? — поднял брови Мазур.

— Ну да, — безмятежно сказал Прохор. — Мое предприятие, знаете ли, международное. Интернациональное, как выражались в прежние времена. Они там, за бугром, пресыщены, как рождественские гуси в мешочках, и мне приятно, что российская земля всех иноземцев снова обогнала и показала, что умом ее не понять… Если вы подстрелите кого-нибудь из залетных жирных гусей, я ничуть не обижусь. Правда, сердце мне подсказывает, что беречь патроны вы будете для меня, я ведь отсиживаться в кустах не стану… Сделайте одолжение. По секрету признаюсь, мне в последнее время стало очень скучно жить, и вы, майор, прямо-таки вливаете в меня жизненные силы. Надеюсь, я не кажусь вам чудовищем? Или безумцем? Смелее, я обещаю, что никаких наказаний не последует…

— Есть у меня впечатление… — сказала Ольга.

— Ну-ну, — любезно сказал Прохор.

— Нет уж, — сказала она с обаятельной улыбкой. — До сих пор задница от плетки болит. Я не боюсь, просто сидеть неудобно…

— Заверяю вас, никаких репрессий…

— А вы правда не сумасшедший?

— Вряд ли я псих, — сказал Прохор серьезно. — Если даже и сумасшедший, то в нашем мире, где столько безумцев, я вряд ли буду так уж бросаться в глаза… И потом, что вы нашли безумного в охоте? Мысля масштабно, война — та же охота на человека, вы у мужа вашего спросите… Только обставлена иначе. Никаких религиозных препятствий в данном случае нет. Что до моральных… Ну, не смешите, Ольга Владимировна. Все зависит от точки зрения. Вы попали не на ту сторону, только и всего. Вот вам и не нравится затея. Повернись иначе, могли и оказаться на той стороне, где в приятном предвкушении смазывают ружья, кормят собак… Я не любитель философствовать, как мой Кузьмич. Всего-то навсего отношусь к жизни раздумчиво. Даю вам честное слово: я вас немедленно отпущу с мужем вместе, если отыщете сейчас убедительные аргументы для такого решения. Я понимаю, вам «не хочется». Но перед правом силы это чрезвычайно слабый аргумент. У вас есть другие? Нет? Вот видите… А что до «чудовища»… Монстр вас пытал бы, насиловал, издевался — по-моему, ничего подобного не наблюдалось. Я пытаюсь, как могу, компенсировать вам все будущие неудобства. Что, цепи? Снимут, как только выйдете, я бы прямо сейчас распорядился, но ваш благоверный может, признайте, что-нибудь отчаянное выкинуть… Смерти я не боюсь — боюсь глупой смерти.

— Я постараюсь, — пообещал Мазур, глядя ему в глаза.

— Я тоже, майор, — кивнул Прохор. — Ешьте, ешьте, осетринки положите, замечательного копчения, с можжевельником… Рекомендую кедровую наливку, вон тот графин. Да, так вот, Ольга Владимировна, мораль — штука прихотливая. Меняется, проституточка, вместе с бегом времени. Если только на этой веселой планете мало-мальски цивилизованная жизнь продержится еще лет двести, мы, все трое, даже в этнографические курьезы не попадем, не говоря уж о суде истории. Ну какой такой суд истории? Какая боль за предков? Вот вы из Петербурга, как я помню. Очаровательный город, ассоциации возникают сплошь почтительные: Кваренги, Росси, Фальконе, фонтаны петергофские… А сколько там косточек, милейшая Ольга Владимировна, под этими дворцами и фонтанами? И не одни русские — Петрушка, реформатор припадочный, в эти болота еще и сорок тысяч пленных шведов положил. Вы не знали? Есть у меня знакомый профессор из Упсалы, он мне про своих несчастных земляков подробно растолковал, и даже цифирку, как позже другие объяснили, чуточку преуменьшил, чтобы русского гостя не травмировать… Так вот, к чему это я — вы же, Олечка, над этими костями цокотали каблучками столько лет, на свидания бегали, за мороженым, и ни разу у вас в сердце ничего не закопошилось, кроме любви к родному великому городу. Правда? Вот и над нашими косточками то же будет через пару веков — и при чем тут мораль? Мораль ваша — все равно, что огонек, по шнуру бегущий. Сверкнул, пшик — и погас… Я не прав, майор? — он внимательно глянул на Мазура и улыбнулся Ольге. — Муж ваш практичнее на эти вещи смотрит. Его философия тоже не интересует ничуточки, уже прикидывает, как бы ему половчее и ноги унести, и меня предварительно зарезать…

Мазур старательно накладывал себе на тарелку той самой копченой на можжевельнике осетрины, гусиную лапу с хрусткой золотистой корочкой, клал икру ложками. Конечно, он самую чуточку работал на публику, сиречь на Ольгу, внушая ей спокойствие и уверенность таким поведением, — но игра игрой, а пренебрегать таким столом тоже не стоило. Определенность была полная, и потому он не считал нужным зря дергаться. Добраться до тайги, а там посмотрим…

— Во всем этом есть только одна недоработочка, — сказал он, плеснув себе ароматной водочки. — Предположим, мы наотрез откажемся участвовать в этой вашей охоте? Хоть режьте, хоть насилуйте. Сядем сиднем под елкой и с места не сдвинемся. А? Встретим, так сказать, смерть лицом — но без предварительной беготни?

Прохор усмехнулся не без загадочности и промолчал. Мазур, долго буравя его взглядом, но так и не дождавшись ответа, пожал плечами и принялся уплетать за обе щеки все, что лежало на тарелке. Мистер Кук громогласно храпел, совсем по-русски.

Прохор свое слово держал — едва они с Ольгой, ощутимо отяжелевшие от съеденного и выпитого, покинули гостеприимного (чертовски гостеприимного!) хозяина, кандалы сняли с обоих. Правда, охранник вместо прежних двух шагов держался от них не менее чем в пяти метрах, и Кузьмич старался не подходить близко. Прекрасно понимая ход мыслей старика, Мазур решил немного поиграть у него на нервах — благо был, как-никак, несколько хмелен — и бодро окликнул:

— Кузьмич, старче божий! А знаешь что? Сердце мне вещует: если я тебя, паскудника старого, сейчас пришибу, мне за это ничего и не будет — я ж нынче, как прима-балерина!

— Тьфу на тебя! — отплюнулся Кузьмич, но осторожность удвоил.

И в тюрьму уже не зашел, остался около крыльца, предупредительно распахнув дверь. Охранник тоже не пошел в глубь коридора, встал возле двери. Зато караульный, несший службу возле камеры, вел себя крайне беспечно: мельком глянув на входящих, вновь приник к окошечку, похохатывая и ухая от избытка чувств. Из камеры доносился шум нешуточной свалки. Карабин караульного оказался прислонен к стене, в пределах досягаемости, но Мазур бросаться к нему не стал: изучил уже здешнюю методику, карабин, вероятнее всего, опять без патронов, а даже если и заряжен, жизнь этого усатого и жизнерадостного болвана предметом серьезного торга ни за что не станет — стоит вспомнить, как легко списали в тираж незадачливого Мишаню, будто костяшку на счетах перебросили… Поэтому Мазур, хладнокровнейше скрестив руки на груди, рявкнул:

— Мне что, в коридоре стоять?

Караульный нехотя оторвался от окошечка. Внутри кричали, послышался женский визг, хлесткие удары, что-то со стуком разлеталось по полу — и всему этому аккомпанировал неумолчный звон железа. Догадаться было немудрено.

Ну так и есть — в камере увлеченно дрались. Эскулап и толстяк возились на полу, сплетясь в невообразимую фигуру, молотя друг друга как попало и по чем попало. Похоже, они бы и рады выйти из клинча, но надежно перепутались цепями и распутаться уже не могли. Виктория ошалело металась вокруг, то пыталась помочь благоверному выпутаться — в прямом смысле слова, — то наудачу проезжалась извечным женским оружием, ногтями, по физиономии толстяка, уже украшенного по щекам и лбу несколькими влажно-алыми полосами.

Мазур, обогнув дуэлянтов, запрыгнул на нары и быстрым взглядом оценил обстановку. Одна пластиковая бутылка так и лежала на нарах неоткупоренной — хороши гуси, это они после первой моментально пошли вразнос…

Закурил, созерцая потасовку. Поймал себя на том, что искренне презирает этих людей, а это плохо, это в нем что-то новое прорезалось — с каких таких пор начал с презрением относиться к другим только оттого, что они оказались слабее в нелегких жизненных испытаниях, ибо не прошли кое-какую суровую школу? Положительно, в этом узилище на поверхность души поднимается довольно грязная пена, о наличии которой в глубинах подсознания вроде бы и не подозревал…

— Да помогите же! — отчаянно закричала Виктория, повернув к нему заплаканное лицо.

Мазур вздохнул, неторопливо слез с нар, постоял над звенящей грудой буйной человеческой плоти, набрал в грудь побольше воздуха и боцманским голосом заорал:

— Пр-рекратить! Поубиваю, суки!

Груда не сразу, но распалась — на двух встрепанных и перемазанных кровью мужиков. С угрожающим видом Мазур стоял над ними, пока не остыли, но цепи все еще соединяли их, будто сюрреалистических сиамских близнецов.

— Ну-ка, распутались помаленьку, — сказал он уже мирно. — Вот так… рученьку сюда, доктор, а вы, мсье Чугунков, сделайте пируэт вправо, цепочка-то и размотается… Чует мое сердце, толстый, что ты опять в зачинщиках…

— Я бы вас попросил! — рявкнул толстяк. — Я кандидат наук…

— Люблю интеллигенцию, — сказал Мазур, похлопал его по плечу. — Но если вы, господа интеллигенты, разброд и шатание вносить будете в спаянные ряды заключенных, я на ваши степени и дипломы не посмотрю… Вика, с чего это они так развеселились?

— Он ко мне полез, — угрюмо сказала Вика, кивая на толстяка. — А Алексей…

— А Алексей вознегодовал, — понятливо кивнул Мазур. — Ну, ясно. Толстый, у тебя определенно эротическое буйство началось, и перманентное, как революция у проститутки Троцкого… Смотри у меня.

— Ты у меня сам смотри! — заорал толстяк, дыша перегаром и смахивая кровь со щек. — Вы почему оба без цепей? ты, вообще, кто такой? Почему распорядок не для вас писан? Вы кто такие оба?

Истерия — штука заразительная. Мазур видел, что у бедолажной четы Егоршиных лица мгновенно стали злыми и подозрительными. И прикрикнул:

— Ну-ка, без митингов! Нашли крайнего, все тут в одинаковом положении… Унялись, а то уйму!

Они унялись, успели уже выработать здесь условный рефлекс на командирское рыканье. Но Виктория, поправляя волосы закованными руками, все же спросила не без надрыва:

— А в самом деле, почему вам такие вольности?

— Как себя поставишь, — отрезал Мазур. Увидел, что потные, раскрасневшиеся дуэлянты жадно поглядывают на нетронутую бутылку водки, подобрал ее и кинул в угол, к своему месту. — Нет уж, хватит с вас, голубки, всем скоро силы понадобятся, а от похмельных от вас толку чуть…

— Вы хоть знаете, что нам тут готовят? — спросила Виктория.

— Знаю, — сказал он мрачно. — Тем более, не водку надо жрать, а вспоминать навыки бега…

Бывает хуже, мог бы он добавить. Когда под тобой нет глубины, а низко над волнами несется вертолет с подвесным гидролокатором, и вслед широкой цепью идут мотоботы, а с них спиной вперед рушатся в воду чужие аквалангисты. Или когда твои парни в отчаянной спешке подрывают портовые арсеналы и секретное оборудование, которое никак нельзя оставлять противнику, а «Саладины» полковника Касема уже рычат моторами совсем рядом, так, что их пулеметы лупят прямой наводкой по ожидающему твою группу, последнему эсминцу, а тебе еще нужно поднять на воздух три пакгауза, собрать всех, погрузиться и выйти из залива. После этих веселых передряг бескрайняя тайга, пусть даже с идущей по пятам погоней, покажется землей обетованной…

— Знаю, — повторил он мягче. — Но главное, без соплей…

— Думаете, есть шанс? — Она смотрела на Мазура с пугливой надеждой.

— Он всегда есть, — буркнул Мазур, отвернулся и полез на нары.

— Наговорит он тебе, — бормотал толстяк. — Лично мне эти два индивидуума крайне подозрительны, да и прецедент есть…

— Цыц! — рявкнул Мазур, и кандидат неизвестных наук покорно умолк.

Что не понравилось Мазуру в самом себе — так это гаденькое сознание превосходства над собратьями по несчастью. Радость оттого, что других унижают, а с ним, наоборот, обходятся даже уважительно… Нашел чему радоваться, балда. А ведь, когда-то прочитав в исторической книжке, что благосклонный взгляд надсмотрщика был для галерного раба нешуточной наградой, не поверил. Оказалось, так оно и есть…

Пора было обдумать предстоящее. Прохор, конечно, человек психически ненормальный, но от этого не легче. Даже труднее, пожалуй. Масса психических болезней основана на том, что в мозгу поселяется одна-единственная бредовая идея — а дальше субъект действует с несокрушимой логикой, дьявольской изобретательностью и целеустремленностью. Вроде резвящихся годами сексуальных маньяков. Или наполеоновского генерала Мале, который, выбравшись из сумасшедшего дома, ухитрился исключительно силой убеждения поднять солдат, арестовать нескольких министров и на несколько часов стать хозяином Парижа, пока власть предержащие не очухались от шока и не сообразили, что это не военный переворот, а самодеятельность безумца…

Во всяком случае, окружение Прохора состоит отнюдь не из безумцев. И возможности у них по сравнению с Мазуром широчайшие. Прохор вскользь упоминал о двух охотничьих сезонах. Коли уж до сих пор здешние охотничьи забавы остаются тайной для большого мира — логично заключить, что ни один из тех, кому выпала роль дичи, из тайги не выбрался. А это, в свою очередь, подразумевает изощренное мастерство в организации охоты. Что это может быть? И в чем тут подстраховка? Решительно непонятно…

Есть великолепный вариант — захватить вертолет. Худо-бедно водить вертушку Мазур умел, хулиганские фигуры высшего пилотажа проделывать вряд ли сможет, но уйти уйдет. Однако на такой исход рассчитывать всерьез не стоит — аэродром еще нужно искать, и неизвестно, сколько там народу… Значит, выход один: смирнехонько принимать условия игры, десантироваться в тайгу, а уж там усиленно играть в кошки-мышки… Благо тут два варианта: либо посвятить все силы и выдумку примитивному бегству, либо рубить хвост кусками[4] по наработанному обычаю…

— Настроение? — тихонько спросил он Ольгу.

— Паршивое, честно говоря, — ответила она полушепотом. — Бред какой-то…

— Ничего, — сказал Мазур. — Ты, главное, малыш, держи хвост пистолетом, а остальное приложится…

— Дай водки! — дико заорал толстяк. — Водки дай, говорю! Ведь подыхать придется!

— Подыхать лучше всего на трезвую голову, — непреклонно сказал Мазур. — Сиди, доцент…

После полудня в замке проскрипел ключ. Дверь распахнули, и успевший уже надоесть голос Кузьмича объявил:

— Выходите, гости дорогие. Опять по тайге прогуляемся, покажу вам поучительное зрелище…

На сей раз верховых охранников было целых пятеро. Повозка, как быстро определил Мазур, катила в те же места, где совсем недавно им показывали выставленного «на комарики» беднягу штабс-капитана — ну да, так и есть, справа меж деревьев показалась та самая поляна, только деревянная конструкция на сей раз пуста. Пахнуло гниющим мясом, вокруг повозки сразу заклубилось невесомое облачко гнуса, Кузьмич пшикнул из ярко раскрашенного баллончика, и мошки ненадолго отвязались.

Проехав метров пятьдесят, повозка остановилась. Раздался звон цепей — с остальной троицы кандалов так и не сняли, скорее всего, просто по забывчивости, потому что психологическая обработка определенно кончилась.

— Пойдемте, милые, — сказал Кузьмич, держась подальше от Мазура. — Вот тут кое-кто недвусмысленно заявлял, что он, стервец, ни в какой охоте участвовать не намерен ни в каком качестве. Сяду, кричит, под елочку — и режьте меня… Резать никого не будем, нешто это дело — резать ножичком живого человека? А вот что мы сделаем, если кто примется лодырничать и нагло отлынивать, я вам сейчас покажу… Вперед!

Вскоре обнаружилась тропинка, уводящая в чащобу, и конвоиры повернули процессию туда. Закованные едва тащились, обуреваемые похмельем, водка выходила потом, и Мазуру с Ольгой приходилось приноравливаться к их черепашьим темпам. Мазур не без труда подавил в себе желание молниеносно достать оказавшегося ближе других степана, забрать автомат и начать игру прежде времени. Натренированные рефлексы так и рвались наружу…

Тропа расширялась, а тайга чуточку поредела. На полянке Мазур увидел колодец, прикрытый шатровой крышей на четырех столбах — простых, без всяких выкрутасов. Тут же стояли две больших избы, столь же незатейливых, но срубленных на совесть. Из труб поднимался раскаленный воздух, внутри звенела посуда, но встречать прибывших никто не вышел.

Мазур задрал голову. На двух высоченных столбах, отстоящих друг от друга метров на двадцать, растянута довольно сложная антенна. Судя по высоте столбов, форме антенны и ее ориентировке относительно сторон света — отсюда можно без труда держать связь и с Шантарском, но столь ценное наблюдение в быту полностью бесполезно. Предположим, удастся сюда прорваться и вызвать кое-кого из знакомых — что дальше? Самолет прилетит самое малое через час, а за это время избу сто раз спалят вместе с засевшим в ней «морским дьяволом»… Нет, не стоит тешиться наполеоновскими планами. Цель одна — попасть в тайгу, а там охотнички посмотрят, как умеет вести себя на суше зубастая рыбка пиранья…

— Направо, — прикрикнул конвоир. — Мимо скамейки — и по тропке, по тропке…

Тропинка вскоре уперлась в высокую стену из ошкуренных бревен, успевших уже потемнеть, — похоже, мощная изгородь без малейшего просвета сооружена самое малое полгода назад.

— Направо, — последовал окрик.

Все двинулись направо вдоль ограды, пока не оказались перед проемом. Оттуда несло смешанным запахом падали и гнили, за проемом был неширокий помост, окруженный деревянным заборчиком, нависший над огромной ямой.

— Все туда, — сказал Кузьмич. — Посмотрите сейчас, что бывает с лодырями… Марш!

Едва они вошли на помост, сзади с грохотом захлопнулась высокая калитка, лязгнул засов. На противоположной стороне квадратной ямы Мазур увидел такой же помост, окаймленный таким же хлипким заборчиком. Посмотрел вниз.

Яма была метров двадцати в длину и в ширину — и глубиной метров в десять. На дне валялись кости, ветки, какой-то мусор, падалью воняло вовсе уж нестерпимо, и что-то живое, большое, сильное с недовольным ворчанием заворочалось прямо под помостом, заскреблось по бетонированным, отвесным стенкам ямы.

Дружно взвизгнули женщины, и Мазур сообразил наконец что это и есть пресловутая медвежья яма. Сам инстинктивно отшатнулся от невысокого барьерчика — а остальные уже жались у запертой калитки.

Но медведя прекрасно было видно и оттуда. Он косолапо вышел на середину, громадный, неуклюже-грациозный, встал столбиком, шумно нюхая воздух, развернулся в сторону людей на помосте, коротко, утробно прорычал. И остался на том же месте — видимо, давно успел сообразить, что людей с этих двух насестов ему ни за что не стащить, а потому не стоит и суетиться. Медведь — животное умное, не зря таежный кочевой народ верит, что человек именно от косолапого амикана[5] и произошел… Как любил говаривать майор султреков, поддавши, «аю-аю — это вам не баю-баю».

Мазур подошел к краю, осторожненько попробовал барьер, держится вроде бы прочно. Медведь разглядывал его с нехорошим интересом, пустив из пасти струйку слюны. В тайге в это время года косолапый почти всегда безопасен — но этот, Мазуру чутье подсказывало, особенный…

На противоположный помост вышли несколько человек. Медведь враз повернулся к ним. Кузьмич махнул картузом и крикнул:

— Вот вам, господа, и полная свобода выбора! Кто не хочет играть в хозяйские игры, перекрестись и сигай вниз! Один вот лодырничать настроился…

Он посторонился. Двое вытащили на помост отчаянно бьющегося человека — странно, но он не кричал, молча пытался вырваться. И тут же верзилы, рывком вздернув его в воздух, перевалили через барьер. Стало видно, что под мышками у него пропущена петля, он повис на толстой веревке, отчаянно суча ногами, обеими руками вцепившись в эту самую веревку, попытался даже по ней взобраться — но веревку быстро вытравливали, человек опускался все ниже. И тут он завопил так, что волосы вставали дыбом. Медведь оживился, рысцой направился к тому месту. Мазур застыл, сжав тесаные доски барьерчика. Нечеловеческие крики проникали под череп, там, на противоположной стороне ямы, перекинули через ограду свободный конец веревки, и она полетела к земле, свиваясь клубком. Еще один жуткий вопль, короткое рявканье зверя — и медведь навалился на жертву, послышался хрип, крики смолкли, слышалось лишь довольное урчание.

Мазур обернулся. Никто не смотрел вниз, все четверо, пряча лица, сбились в кучу у запертой калитки — сработал, должно быть, сохранившийся с первобытных времен инстинкт. Ему самому стало жутко, но он справился с собой, потому что слишком часто видел, на что способны люди в отношении себе подобных…

Покосился через плечо. Медведь, пятясь задом, волок неподвижное тело прямо под помост — там у него, видимо, было нечто вроде берлоги. Следом, размотавшись на всю длину, тащилась веревка. Кузьмича и его людей на помосте уже не было.

Когда их выпустили с помоста, охранники без команды отступили подальше — Мазур догадывался, что вид у него не самый добродушный. Ему нестерпимо хотелось кого-нибудь из них убить, голыми руками, как прекрасно умел. И неглупый Кузьмич не рискнул сесть на повозку — пошептавшись с одним из своих, забрал у него коня. В седле он, несмотря на годы, держался неплохо, поводья держал уверенно. Толстяк начал явственно поскуливать, и Мазур хлопнул его по шее, чтобы, не дай бог, не распространил истерику на остальных — Ольга и без того едва сдерживала слезы, а на Викторию вообще не хотелось смотреть.

…Вертолет взлетел над заимкой, когда повозка выехала из тайги. Поднявшись метров на пятьдесят, чуть клюнул носом и понесся по прямой, с шелестящим свистом прошел над повозкой, обдав могучей воздушной струей. Лошади заржали, метнулись вправо-влево, но тут же успокоились. Проводив вертушку взглядом, Мазур засек направление, в котором она удалилась, чисто машинально, как будто это могло на что-то пригодиться… Похоже, вертолет тот же самый.

Один из распахнувших ворота караульщиков шустро подбежал к тяжело слезавшему с коня Кузьмичу, зашептал что-то, тыча рукой в сторону терема. Кузьмич выслушал, обернулся к вознице и махнул в ту же сторону. Повозка покатила к парадному крыльцу, окруженная всадниками.

По-прежнему держась поодаль, Кузьмич распорядился:

— слезайте, миряне, люди на вас посмотреть хотят…

На крыльце показались несколько человек — все в пятнистых камуфляжных комбинезонах и высоких ботинках, впереди вышагивал Прохор, одетый точно так же. Мазур разглядывал незнакомцев так, словно собирался запомнить навсегда, а они таращились на выстроившихся неровной шеренгой пленников с восторженным ужасом и легкой брезгливостью цивилизованных людей, угодивших в становище первобытного племени. Определенно это и были иностранные друзья Прохора — мужики уже не первой молодости, все четверо, но подтянутые, с прекрасными зубами, розовощекие, а сухопарой светловолосой женщине Мазур готов был дать с ходу лет двадцать пять, но присмотрелся к ее шее и набавил еще двадцать. Все пятеро в этой одежде вовсе не казались ряжеными, комбинезоны сидели на них на удивление ловко — словом, все выглядят опытными охотниками, крепкими на ногу, сухопарая баба, опережая события, уже смотрит, словно прицеливается по бегущему…

На рукаве у каждого красовалась большая черная нашивка, круглая, с золотым ободком, изображением золотого арбалета в центре и аккуратными мелкими буквами «Охотничий клуб „Золотой арбалет“». Шрифт латинский: Gunning-club «Golden Arbalest». Ну да, правильно, в английском «gunning» означает именно ружейную охоту. Хотя, если уж быть лингвистом, тут более уместно «to poach»[6], подумал Мазур. И уточнил про себя: ну коли уж пошла такая игра, гады, я вам тоже могу устроить «cubbing»…[7]

Поймав взгляд сухопарой блондинки, он усмехнулся и кивнул — небрежно, чуть ли не презрительно. Должно быть, дама поняла нюансы — поджала губы, вздернула подбородок. Что-то тихо спросила у Прохора, тот ответил ей погромче, на английском. Мазур расслышал «спешиэл форсиз» и осклабился. Потом громко спросил:

— Прохор Петрович, а вы их предупредили, что собираетесь дать мне пушечку?

Прохор, ухмыльнувшись, спокойно перевел. Тот, что стоял с ним рядом, высоченный, поджарый, обиженно вскинулся, даже сделал шаг с крыльца, громко бросил:

— Переведите этому команчу: так даже интереснее, и добавьте, что я охотился на носорога без подстраховки…

— Команч и так все понял, — ответил Мазур по-английски же. — До встречи, сэр…

Высокий выдержал характер — сделал ручкой, ослепительно улыбаясь, кивнул:

— О, разумеется, сэр, до встречи… Как насчет завтрашнего дня?

— Почту за честь, сэр, — сказал Мазур. — Вы знаете, где меня искать, сэр?

— Конечно, сэр…

— Черт, каков экземпляр! — не сдержавшись, воскликнула сухопарая. — Нет, мальчики, этот индеец мой, и если кто-то сунется меж ним и моим ружьем…

— Не могу вам ответить тем же, леди, — оскалился Мазур.

До нее не сразу, но дошло, возмущенно задрала голову и ушла в дом. Прохор благостно улыбнулся и кивнул:

— Великолепно, майор, вы сразу взяли нужный тон, я рад, что все вы подружились… Не смею задерживать, — и перешел на английский. — Пойдемте, господа, прошу к столу…

— Ну, прошу до горницы! — заторопился охранник.

Уходя с остальными, Мазур внутренне кипел, но старался этого не показывать. Больше всего его взбесила именно эта вальяжная непринужденность заморских визитеров, заранее смотревших на него, как на будущий трофей. Положительно, в двадцатом столетии человечество немного одурело… И наплевать сейчас, что его собственные предки были ничуть не лучше, что таскали в баню крепостных девок и зашивали в медвежью шкуру проштрафившихся мужичков, а потом спускали борзых или меделянцев… Теперь во дворе — конец двадцатого века и охотиться на людей забавы ради есть безусловное извращение…

Потом ему в голову пришла немудреная и унылая мысль: а может, Бог все же есть, и происходящее — как раз та самая пресловутая расплата «за грехи отцов»? Ольге — за все лихие грехи былых Вяземских, особенно опричных сподвижников Ивана Грозного, а ему — за все, что натворили в прошлом гонористые и скорые на расправу шляхтичи с Поморья?

Нет, чересчур унылая была мысль, и верить в нее никак не хотелось… Не хочется полагать у Бога, в которого хоть и не веришь, но смутно уважаешь, такой жестокости — предположим, сам Мазур и заслужил кое-какое возмездие за прошлые художества, но Ольга-то в чем виновата?

В камере все было по-прежнему, никто и не подумал убрать рассыпанную по полу и нарам закуску. Мазур положил еще подальше в угол нетронутую бутылку — может, удастся прихватить ее с собой, вдруг и позволят. И в качестве дезинфицирующего средства пригодится, если случатся какие царапины — но, главное, можно распрекрасно обработать след, если пустят собак… Табачку еще нужно выпросить побольше — с той же благородной целью…

— Но это же не может быть всерьез… — медленно, растягивая слова, с нехорошим надрывом сказала Виктория. Она сидела на нарах и слегка раскачивалась взад-вперед. — Фантасмагория, бред, проснуться нужно…

— Не получится, — серьезно сказал Мазур. — Так что возьмите себя в руки, тут голову терять никак нельзя…

Он показал взглядом доктору — мол, что ты сидишь, как истукан, успокой бабу, — но тот восседал со столь потерянным видом, что бесполезны были любые намеки. Врезать хотелось, и все тут. Бог ты мой, хотя бы одного дельного мужика в напарники, не обязательно из своих — просто настоящего парня, не нытика. Может, оказавшись на воле, доктор оклемается, и из него выйдет толк? Доктор в тайге — вещь полезная…

— Алексей, — сказал Мазур мягко. — Вы по каким болезням доктор?

— Что? — Тот недоумевающе уставился на него. — А… Хирург.

Вещь в тайге полезная, повторил мысленно Мазур. Мало ли что. Сам он неплохо был научен оказывать первую помощь, но возможны неприятности, когда не обойтись без профессионала. Вот только как их намерены швырять в тайгу — всей кучей или вразбивку?

Клацнул замок, дверь распахнулась. В камеру затолкнули человека и поддали ему в спину так, что он пролетел до середины, упал, завозился, пытаясь встать. Получалось плохо — он тоже был закован по рукам и ногам, однако цепи совсем короткие, чуть ли не наручники.

Мазур совсем было собрался встать и помочь, но вдруг узнал «штабс-капитана».

— Ого, — почти весело сказал он, не трогаясь с места. — Какие люди в гости к нам…

— Кузьмич! — взвыл новый жилец, пытаясь на четвереньках добраться до двери. — Христом Богом прошу, сука, посади в соседнюю!

— сиди, ваше благомордие, — весело посоветовал в окошечко Кузьмич. — И убьют, так невелика потеря — потешат душеньку напоследок. А у меня ты давно в печенках сидел, так что нет к тебе никакого расположения…

И окошечко звучно захлопнулось.

«Может, в самом деле удавить гада?» — лениво подумал Мазур. Так ведь, чего доброго, не уберут, до утра оставят, будет тут валяться…

Штабс после долгих усилий поднялся-таки на ноги, прижался к противоположной стене и взвыл:

— Ну, подходи, суки! Подходи! Кто первый?

Лицо у него было опухшее — памятка от жизнерадостных таежных комаров — глаза самую чуточку отсвечивали безумием, однако не похоже, чтобы окончательно рехнулся.

Толстяк с кровожадным выражением лица на четвереньках пополз к краю нар, волоча звенящие цепи.

— А-атставить, — громко сказал ему Мазур. — Не люблю тех, кто храбер задним числом…

Толстый бросил на него злой взгляд, но вернулся на место. Штабс презрительно прищурился — пожалуй, он лучше владел собой, чем показалось сначала. Тогда с нар вознамерилась было слезть Виктория, однако Мазур без церемоний придержал ее за цепь, пожал плечами:

— Мне что, нянькой при вас состоять?

— Пустите! — она дернулась, повернулась к мужу. — Ну, а ты что сидишь? Опять будешь свечку держать? Знаешь, что он со мной делал? И как? Слизень… — В ее голосе прозвучало такое презрение, что Мазуру стало неуютно. — Иди, свечечку попроси, у тебя хорошо получается…

— Вика… — доктор, побагровев и рыская взглядом, попытался взять ее за руку.

Она гневно вырвалась:

— Иди ты! — кивком указала на Ольгу. — Почему ее здесь никто не трахает? А? Почему ее не трахают, а надо мной собственный муж свечку держит? Ой, ты и мразь… Подойди, дай ему в морду!

— Вика, да кончай ты, — ухмыляясь, посоветовал штабс. — Подошла бы лучше, да отсосала, кто знает, вдруг последний раз оргазм ловишь… И не смотри ты так страдальчески, я ж помню, что колодой ты не лежала, а примерно с середины процесса очень даже активно подмахивала…

Доктор полез с нар. Пригнувшись и подобравшись, штабс сказал крайне многообещающе:

— Ну подойди, фершал сраный, без яиц останешься… Ну?

Доктор неловко затоптался у нар и потому безнадежно упустил момент, когда следует без всяких колебаний бросаться и бить. Мазур мысленно плюнул, Викторию ему было по-настоящему жаль. Штабс молча скалился, и вид у него был по-звериному внушительный. Уже спокойно, зная, что драки не будет, с улыбкой процедил:

— Нет, Виктоша, может, и правда перепихнемся напоследок? Все ж приговоренные, что в этикет-то играть?

— Ну, хватит, — сказал Мазур громко. — Лично я намерен отдыхать, а потому попрошу тишины. И если ее не будет, я ее сам постараюсь создать… Всем понятно?

— О! — сказал штабс удовлетворенно. — Наконец-то в камере появился толковый капо, душа радуется…

Мазур слез с нар, вразвалочку подошел к нему, мирно постоял рядом, глядя, как тот нервничает, потом сделал неуловимое движение ногой. Штабс рухнул, как подкошенный, но Мазур успел его подхватить, бережно опустил на пол, присел рядом и тихо сказал:

— А с тобой мы сейчас, выкидыш сучий, побеседуем. Я у тебя буду спрашивать все, что знаешь про охоту, а ты — отвечать подробно и серьезно…

— Не пойдет, — сказал тот спокойно. — И на хрен мне это сдалось? Умри ты сегодня, а я — завтра, вот тебе и вся простая житейская мораль.

— Знаешь ведь кое-что?

— Ну и знаю, а смысл?

— Водки дам, — сказал Мазур. — Целехонькую бутылочку, гульнешь напоследок. Вообще, обсудим варианты…

— В напарники зовешь?

— Возможно, — сказал Мазур. — Хоть ты и козел, а придется…

— Не пойдет. Не нужен мне ни напарник, ни водочка — я уж лучше завтра на трезвую голову попытаюсь сдать себе хорошую карту…

— Ладно, — сказал Мазур. — Коли так, так дак… Методику спецназа по части душевных бесед с пленными знаешь? У меня времени нет, попробую самое простенькое и надежное — берется спичка, заталкивается головкой наружу в твой окаянный орган, и поджигается, понятно. Запоешь, как Шаляпин, вот только писаться потом не сможешь… Ольга, кинь спички!

Он не блефовал — коли уж попался такой «язык», грех было не использовать ситуацию, тут не до гуманизма.

— Кузьмич! — диким голосом заорал штабс. — Пытками секреты вытягивают!

Замок лязгнул мгновенно — должно быть, старец бдил возле окошечка, из поганого любопытства живо интересуясь развитием событий. Целясь в Мазура из двух автоматов, заставили влезть на нары, а штабса выволокли, слышно было, как отпирают соседнюю камеру.

— Ну, за тобой глаз да глаз нужен, майор, — покачал головой Кузьмич. — Только решишь, что ты успокоился, — ан опять сюрприз…

— Ешьте на здоровьичко, — кивнул Мазур.

В камере стояла тишина. Виктория лежала лицом вниз, плечи подрагивали. Доктор с толстяком тоже устроились ничком. Ольга стояла на коленях в углу нар, уставившись в потолок, шевеля губами. Мазур хотел спросить что-то, она отмахнулась, и это продолжалось минут пять. Наконец она села нормально, принужденно улыбнулась и сказала важно:

— Кирилл, я молилась. Плохо получается, почти что и не знаю ничего, а вдруг поможет… Ты бы тоже…

— Я хоть и крещеный, а неверующий, — сказал Мазур вяло. — Боюсь, не поможет. А тебя и не крестили даже, малыш…

На завтра он проснулся рано, когда все остальные еще спали, тихонько лежал и пускал дым в потолок. Настроение нельзя было назвать ни скверным, ни веселым — просто перед ним возникла очередная задача, на сей раз поставленная не мудрыми и всезнающими отцами-командирами, а самой жизнью. Не просто остаться в живых и добраться до безопасных мест, но еще и вывести любимую женщину. Впервые за четверть века — столь личная задача. Это и хорошо, и плохо. С одной стороны, за ним на сей раз не стояла пресловутая мощь государства (она и раньше за ним не особенно-то стояла, потому что полагаться приходилось только на себя, акваланг и нож), с другой — он был совершенно свободен. Работал только на себя.

Вскоре подхватились эскулап и толстяк — с мятыми физиономиями, носившими печать похмельного страдания. Не умеет пить интеллигенция, злорадно констатировал Мазур, поплыли с одного литрового флакона. Царапины на фейсе у толстяка уже давно подернулись коричневой корочкой, и выглядел он живописно — да к тому же страдальчески стенал и звенел цепями, что твое привидение, и потому быстро разбудил женщин.

— Нет уж, зверь зебра, — сказал Мазур, подметив бросаемые на нетронутую бутылку жадные взгляды. — Перебьешься. Это мой неприкосновенный запас, да и тебе по тайге еще чапать…

— Ой, доберусь я до милиции…

— Неплохая идея, — сказал Мазур. — Вот только в жизнь ее претворить будет еще труднее, чем коммунизм. Так что не целься ты на мою водку, кандидат в доктора… кстати, ты чего кандидат-то?

— Биологических наук, — хмуро признался Чугунков.

— А конкретно?

— Метаболизм простейших…

— То-то ты и ведешь себя, как простейшее. Одним словом, профессия в тайге полностью бесполезная… Ладно, тебя, по крайней мере, съесть можно, ты упитанный. Виктория, а вы, кстати, по жизни кто?

— Тоже совершенно бесполезная, — вымученно улыбнулась она. — Экономист.

— Вроде Явлинского, или настоящий, на жалованье?

— На жалованье… — она помолчала и неожиданно спросила: — Вы ведь нас не бросите?

«Интересно, а на хрен вы мне все сдались, такие милые?» — чуть не бухнул Мазур вслух, но вовремя сдержался. Не хотелось озвереть окончательно. Люди как-никак. На ихние денежки тебя четверть века и содержали.

— Не бросите? — настойчиво повторила Виктория. — В вас сразу сила чувствуется…

— Ты под него еще прямо сейчас примостись, — язвительно бросил герр доктор.

— Скот, — отрезала она, не оборачиваясь, неотрывно глядя на Мазура со столь собачьей преданностью, что ему стало неловко. — Вы ведь сможете, а?

— Да попытаюсь, — пожал он плечами. — Если только нас и в самом деле будут отпускать всей кучей…

— Кучей, похоже, — кивнула Виктория. — Этот подонок, которого свои потом разжаловали, определенно намекал…

А что, это похоже на здешнюю методику, подумал Мазур. На здешний черный юмор. Табунок столь разных людей, выброшенный в дикую тайгу, практически с первого же момента взорвется противоречиями и конфликтами — и, вполне возможно, начнет катастрофически терять темп. Мазур слишком долго командовал людьми, чтобы этого не понимать. Значит, с первых же минут нужно внести определенность, либо бросить их всех к такой-то матери, либо ударными темпами навести орднунг — без капли демократии и плюрализма. Не нравится, пусть катятся по любым азимутам, благо азимутов немерено…

Окошечко распахнулось, оттуда жизнерадостно возвестили:

— С добрым утром, гости дорогие!

Мазур спрыгнул с нар, лениво направился к двери. Рожа сразу же отпрянула от окошечка.

— Жратва-то будет? — спросил Мазур, остановившись.

— Перебьетесь, — хихикнули в коридоре. — Вам же лучше — на полный желудок не разбежишься… Ну что, идти к управителю, докладывать — мол, готовы к трудовым свершениям?

— А валяй, — сказал Мазур.

Вскоре в коридоре затопотали шаги. Окошечко вновь открыли, позвали:

— Господин Минаев с супружницей, на склад пожалуйте!

Мазур подхватил бутылку, сунул в карман сигареты — а больше багажа и не было. Смешно сказать, но из тюрьмы он выходил радостно — и видел по лицу Ольги, что она тоже охвачена чем-то вроде энтузиазма.

Склад, оказалось, размещался рядышком, в соседнем здании, лабазе с резьбой по коньку крыши, протянувшемся параллельно ограде метров на полсотни. По обе стороны широкого коридора — солидные двери с висячими замками, пахнет причудливой смесью съедобного и несъедобного: новыми, ненадеванными кожаными сапогами, сухофруктами, копченым мясом, какой-то химией — стиральным порошком, что ли, — ружейной смазкой, шоколадными конфетами…

— Вон туда шагайте, — распорядился охранник. — В конец, где дверь распахнута…

Дверь-то была распахнута — но в двух шагах от порога во всю ширину и высоту немаленькой комнаты красовалась железная решетка, тщательно заделанная в стены, пол и потолок. Имевшаяся в ней дверца была снабжена замком, окошечко с полукруглым верхом небольшое, едва просунуть голову — а за решеткой громоздились штабелями картонные, деревянные ящики, бочонки, шкафы. И восседал за черной конторкой Ермолай свет Кузьмич — в очках с тонкой позолоченной оправой, и впрямь как две капли воды похожий сейчас на купеческого приказчика, приготовившегося менять у тунгусишек соболей на водку.

— Здравствуй, старче божий, — сказал Мазур. — Что это ты от меня, вовсе даже безобидного, за решетку спрятался? А приятно тебя за решеткой-то видеть, честно говорю…

— Так это с какой стороны посмотреть… — проворчал Кузьмич. — Ты гордыней не надувайся, сокол, не стали бы ради тебя одного решетку воздвигать. У нас тут раньше была холодная, где куковал нерадивый народишко — ну, а потом настоящую тюрьму построили, надобность отпала, только решетку убирать не стали, чего зря возиться? И ведь пригодилось. Не будь тут решеточки, ты бы меня, слабого, и пришибить мог…

— Мог бы, каюсь, — сказал Мазур. — У меня к тебе нездоровая тяга какая-то, так и тянет обнять тебя за шейку нежно и держать, пока ножками сучить не перестанешь…

— Вот я и говорю, — стараясь хранить полнейшую невозмутимость, кивнул Кузьмич. — Хорошая вещь — решеточка… Ну, раздевайтесь, други. Новомодные придумки по имени «трусы» можете оставить, а все верхнее кидайте сюда мне, новую одежду получите, красивую, вовсе даже ненадеванную… Эй, а водочку ты что, с собой взять навострился?

— А что, нельзя? — спросил настороженно Мазур, стягивая тельняшку. — Или у вас, как в старые времена, на работе положено соблюдать полную трезвость?

— Да вроде не было такого запрета, — подумав, заключил Кузьмич. — Так что прихватывай. Оно, в принципе, все равно — за пьяным зайцем гоняться, или за трезвым…

— Сигареты тоже оставлю? С зажигалкой?

— Оставляй, я сегодня добрый. От прекрасной погоды, должно быть. Это какой же у тебя размерчик, дай прикину…

— Пятидесятый.

— Ну, такой точности я тебе не обещаю — не магазин модного платья, как-никак. Подберу, что ближе всего… Держи.

Он вытолкнул в окошечко ярко-красный рулон, за ним — ярко-желтый. Мазур встряхнул обнову, разворачивая. Желтый спортивный костюм и синтетическая куртка с капюшоном — столь пронзительных, химических колеров, что резало глаза. Человек в такой одежде среди тайги виден за километр — вот они что придумали, охотнички бравые…

Следом вылетела одежда для Ольги — тех же попугайских расцветок.

— Ну, удружил я вам? — спросил Кузьмич заботливо. — Одежда первый сорт. Ты посмотри, как твоей женушке апельсиновый цвет к лицу, а уж коса-то на алом так золотом и отливает…

— Дизайнер ты у нас, дед, — хмыкнул Мазур.

— Стараемся, как можем, — скромно ответил Кузьмич. — Меряйте обувку, хорошие мои, по ноге подбирайте, тут вам никаких препонов никто чинить не собирается…

И принялся выкидывать в окошечко кучу разноцветных кроссовок. Сволочной старикан угодил в точку — Ольге этот костюм и в самом деле был к лицу, смотрелась сущей красавицей, но сейчас Мазур предпочел бы для нее что-нибудь предельно маскировочное… Да и для себя тоже. Он придирчиво проследил, чтобы Ольга выбрала себе обувь впору. В тайге главное — ноги. Натянул носки — хоть они-то, слава богу, темно-синие — обулся, заставил Ольгу зашнуровать кроссовки, пошагать и попрыгать. Убедившись, что все в порядке, кивнул Кузьмичу:

— Мерси за одежку. На чаек, извини, дать не могу, в кармане ни полушки…

— Благодарствуем, не за деньги стараемся, — медовым голоском ответил чертов старик. — Ты обувь-то ненужную собери и назад мне покидай, чтоб беспорядка не разводить… Да на пол кидай, а не в меня, с тебя станется…

— Держи, — сказал Мазур, сваливая все назад. И усмотрел за приоткрытой дверцей фанерного шкафа груду длинных пакетиков в ярких упаковках. — Кузьмич, это что у тебя там?

— Богомерзкое изобретение, — бросил Кузьмич, брезгливо оглянувшись на полку с презервативами.

— А нельзя ли упаковочку этого самого богомерзкого? А лучше две.

— Сокол, да ты, никак, на приятное времяпровождение настроился? ты у нас, говоря книжным языком, оптимист…

— Жалко тебе, что ли? Для хорошего-то человека?

Кузьмич подумал, недоверчиво, подозрительно косясь на Мазура, явно гадая, нет ли тут подвоха или очередной военной хитрости. Мазур смотрел на него честным, открытым взором и легкомысленно ухмылялся.

— Да ладно тебе, старый хрен, — сказал он дружелюбно. — Не для блуда прошу, для законной жены…

— Законная — это венчаная, — огрызнулся Кузьмич, подумал еще и двумя пальцами, словно дохлого мыша, достал с полки упаковку. — Хватит тебе десятка за глаза.

Мазур не клянчил далее — спасибо и на том… Упрятал в карманы бутылку, упаковку, спросил:

— Компаса мне не полагается?

Кузьмич расплылся в улыбке:

— Уж компаса, извиняй великодушно, не положено… Ты где видел оленя с компасом?

— А все остальное? Мне твой барин обещал всякую полезную экипировку, вплоть до нагана…

— В вертолете получишь рюкзачок. Отнесут твой багаж в железну птицу, как за барином, когда прилетите, получишь. Я ж себе не враг — наган тебе в руки прямо здесь давать…

— Да ты и не давай, — сказал Мазур. — Ты к решеточке поближе подойди на секунду… Мне и того хватит.

— Пошути, пошути напоследок, — философски сказал Кузьмич. — Оно и пользительно… Потом шутить-то времени не будет, на бегу разве что будешь с белками перешучиваться.

— Слушай, Кузьмич, — сказал Мазур серьезно. — Вот скажи ты мне напоследок — какой во всем этом лично твой интерес? Как ни гадаю, понять не могу…

— Жизнь — и есть жизнь, — отрезал Кузьмич. — И не бывает в ней особого интереса. В том смысле, какой ты подразумеваешь. Все живут как умеют. Такая философия… Ладно, поговорили. Ты повернись-ка спиной, руки сложи и в окошко просунь, я тебе, уж прости, браслетки защелкну. На всякий случай. Вдруг ты за вертолетные рычаги умеешь дергать не хуже наших мальчиков. Про вас, десантничков, каких только страстей ни рассказывают… Давай руки.

Мазур повернулся спиной, просунул руки в окошечко. Звонко лязгнула сталь.

— Там к ним на бечевочке ключик подвешен, — сказал Кузьмич. — Сами уж будете друг друга распечатывать, как окажетесь на месте. Давай и ты руки, голубушка. Нет, точно так же — за спиной сложи…

— Она ж вертолета водить не умеет, — сказал Мазур.

— Зато тебя расстегнуть может в вертолете, как верной супруге и полагается…

— Протягивай руки, супружница Рэмбо, — кивнул Мазур. — Потешь старичка. Ох, как я жажду, Кузьмич, чтобы мы с тобой еще раз встретились… В этой жизни, я имею в виду.

— А мы, сокол, и в той не встретимся, — убежденно сказал Кузьмич, защелкивая наручники на Ольгиных запястьях. — Дороги разные… Ну все, шагайте на свежий воздух, других пора в путь снаряжать…

Мазур смотрел на него, запоминая навсегда. И сволочной старичок дрогнул-таки под его взглядом — опустил глаза, потеребил бороду, крикнул в коридор:

— Веди, голубь, нечего им тут прохлаждаться!

Они вышли под безоблачное небо — яркие, как новогодние игрушки. По команде конвойного двинулись за ворота, прошли под не значившимся ни в одном геральдическом справочнике флагом, ввиду безветрия повисшим тряпкой (несомненно, плод творческого гения самого Прохора Петровича). Подчиняясь команде, остановились метрах в двадцати от стамовника, возле кучки небольших рюкзаков — пронзительно-красных с белыми полосками. Интересно, в каких магазинах столь яркую экипировку выбирали?

Возле рюкзаков, дымя сигаретой, прохаживался белобрысый — все в той же черной форме, золотые погоны нестерпимо сверкали на солнце. «Полковник» был единственным из здешних, кого Мазур видел курящим.

— Дай сигаретку, оберст, — сказал он, медленно усаживаясь на траве.

Ничуть не чинясь, полковник вынул небольшой серебряный портсигар, определенно старинный, сунул Мазуру в рот сигарету и поднес зажигалку. Ухмыляясь, сказал:

— Выложись, майор, как Папа Карло. Там кое-кто из морально нестойких положил глаз на твою девочку, а эта вяленая вобла — на тебя самого. Феминистка, сучка, считает, будто и бабы имеют право со спокойной совестью мужиков насиловать…

— Издеваешься? — спросил Мазур.

— Разжигаю в вас боевой дух и серьезное отношение к делу, — сказал белобрысый, пожалуй, и в самом деле без особенной издевки. — Правила известны? Вертушка вас всех выбросит, потом вернется, отсчитают ровно час — и полетят высаживать охотничков. — Он пнул один из рюкзаков, лежавший наособицу. — Прохор Петрович велел передать, что слово он держит. Наганчик здесь. Жалеть никого не надо, поскольку тебя самого никто не пожалеет…

Послышалось железное клекотанье, и из-за деревьев показался вертолет. Приземлился метрах в десяти, хлестнул упругий ветер, смахнувший с полковника фуражку, — и тот едва успел ее подхватить. Вскоре лопасти замерли, к ожидающим направились знакомые рожи — капитан и два солдата, зацапавшие Мазура с Ольгой в плен. Увидев Мазура, капитан насмешливо поднес к козырьку два пальца:

— Какая встреча… — и предусмотрительно встал поодаль.

Один из его солдат держал охапку уже знакомых черных колпаков. Из ворот в сопровождении одного-единственного охранника показались остальные четверо, руки у всех скованы впереди, кроме угрюмо зыркавшего шалым взглядом разжалованного штабс-капитана. То ли он тоже умел водить вертолет, то ли был крайне зол на бывших сподвижников — ничего удивительного, впрочем.

Полковник повесил каждому на шею рюкзак, прошелся вокруг, сверкая погонами и начищенными до блеска хромовыми прохорями — неторопливо, словно бы даже задумчиво, обошел кругом сбившихся в кучку пленников, повернулся к вертолету, к заимке.

— Не тяни, сука! — крикнул штабс и затейливо выругался.

Полковник пожал плечами:

— Вот от тебя никак не ожидал этих комиссарских штучек… Может, еще «Интернационал» споешь? — на сей раз в его голосе звучала неприкрытая издевка, крепко не ладили, должно быть, в прежние времена господа поддельные каппелевцы…

— Полетели, в самом деле, — сказал капитан. — Что тянуть…

— Ладно, — кивнул полковник. — Ну-с, господа, желаю удачи…

По его кивку подошел солдат и дернул стволом автомата:

— Марш к вертолету, дичина…

Когда они оказались перед распахнутой дверью, второй принялся накидывать всем на головы глухие капюшоны. Мазур и на этот раз ухитрился не треснуться лбом о стальную притолоку. Рядом с ним кто-то плюхнулся на сиденье, сказал голосом Ольги:

— Пристегните ремни, гражданин…

Она храбрилась, но голосок чуть подрагивал. Мазур крепко прижал ногу к ее бедру. У входа возникла заминка и суматоха, там возились, истерически закричала Виктория:

— Не хочу, сволочи, что за бред!

И тут же вскрикнула, как от боли. Судя по звукам, ее без всяких церемоний швырнули внутрь, кто-то рявкнул:

— А тебе, сука, особое приглашение?

Кто-то налетел на Мазура плечом, определенно сослепу — значит, свой… Кое-как устроился на полу, навалившись спиной на колени сидящим. Заклекотал винт. Пол под ногами слегка перекосился — вертолет набирал высоту.

Летели в совершеннейшем молчании, охранники, в противоположность тому, первому полету даже и не пытались вести похабные разговорчики. Довольно быстро Мазур нащупал пальцами ключ, не обманули, и в самом деле висит при наручниках на тонкой веревочке. Пожалуй, он мог бы незаметно освободиться… или нет? И даже если освободится, что потом? Бывают ситуации, когда любая выучка не поможет. Придется еще сдергивать капюшон, пробиваться к кабине сквозь сгрудившиеся тела… Не стоит рисковать.

Для пробы он все же попытался вставить ключик в скважину — но тут же раздался рык:

— Не балуй!

Вопреки опасениям Мазура марш-бросок начался неплохо и все первые полчаса продолжался в неплохом темпе — пожалуй, можно пока держать и километров шесть в час… Толстяк пер в авангарде, как напуганный носорог, проламывался сквозь высокий, по грудь, папоротник, с хрустом пробивал кусты — работал первый страх…

Потом, конечно, он стал чуточку выдыхаться, и Мазур велел поубавить прыти, — но соблюдать размеренность. Сам он перемещался вдоль цепочки людей, как пастушья овчарка у овечьего стада — то и дело заходил справа-слева, приглядывался, покрикивал и ободрял, и давал приказы. Приходилось трудно: толстяк никак не мог взять в толк, что для ходьбы по прямой следует наметить три дерева и двигаться так, чтобы держать их взглядом на воображаемой линии. А кусты и нависающие ветки следовало обходить — вполне возможно, у погони отыщется опытный следопыт. Ну, а уж думать, что у них не будет собаки, — означает считать Прохора свет Петровича дитятей. Хорошо хоть, штабс их на какое-то время может отвлечь…

Порой Мазур опускал руку в карман и касался револьвера, который был моложе его всего на шесть лет. Револьвер давал чисто психологическую уверенность, не более того. Ибо давно и не раз понимающими людьми сказано: пистолет — оружие идиотов. При перестрелке в доме или на улице еще куда ни шло, но в тайге… Современное охотничье ружье бьет прицельно вдвое дальше нагана — самое малое, господа, самое малое… Так что никаких лихих перестрелок с преследователями затевать не стоит, это безумие — с тремя-то патронами… И штучек во вкусе Рэмбо следует избегать. Хитроумные ловушки и смертоносные приспособления, которыми Рэмбо изничтожал полицейскую погоню в первой серии, в общем, недурны, но есть немаловажное уточнение: реальная погоня не дала бы беглецу столько времени… Кое-что можно придумать — но самое простенькое, лапшу быстрого приготовления…

Он вел свой отряд почти по прямой, лишь изредка отклоняясь, всегда к востоку, когда впереди вставал особенно крутой склон. Куртки давно уже были скинуты и повязаны рукавами вокруг талии, костюмы расстегнуты — стоял август, главный зной давно схлынул, но все же жарковато. Хорошо еще, мошки почти нет — она, паскуда, выбирает места обитания по совершенно непонятным мотивам, в одном распадке от нее темно, в другом — ни единой…

— Эй, хватит! — прикрикнул Мазур, заметив, что толстяк опять полез в рюкзак за фляжкой. — Хватит, понял? Не поможет…

Плохо, что нет соли, — выходит с потом, а восполнить нечем… Может, попадется солонец, нужно будет набрать землицы…

Взз-зз-зиууу-фьююю!

Мазур присел, развернулся в сторону звука, вырвал наган из кармана. Остальные замерли без приказа. Слева, высоко над кронами, медленно плыл вниз ослепительно яркий клубок огня, по-прежнему издававший жуткий разбойничий посвист. Сердце колотилось. Текли секунды, но стояла покойная тишина, и Мазур наконец перестал искать взглядом живую опасность. Обыкновенная ракета, взлетела совсем близко, а это значит…

— Под ноги смотрел? — рявкнул Мазур, двумя прыжками оказавшись в голове колонны. Толстяк растерянно развел руками:

— Вы же не говорили…

— Ладно, — бросил Мазур, гася в себе бесполезную злость. — Двинулись…

Как он ни шарил взглядом, ни сейчас, ни потом так и не смог разглядеть натяжку. А она была, никаких сомнений. Впрочем, вместо тончайшей, невидимой проволочки вполне мог оказаться и присобаченный на кедр фотоэлемент. Оптимизма ради следует предположить, что сработавшая ракета — не единственная. Их могли забросить на специально оборудованный участок — и хорошо еще, если все здешние ловушки только и делают, что выстреливают звуковые ракеты. А могут еще, стервы, и посылать радиосигнал… и, коли уж впадать в мизантропию, нужно подумать и о противопехотных минах, почему бы и нет? В этой охоте нельзя полагаться на одну удачу и навык, ибо эта дичь кое-чем отличается от медведя или оленя — ни олень, ни медведь не могут написать заявление прокурору… Зачем-то же понадобился Прохору американский инженер, в коем потом минула надобность? Не башню же воздвигать? Для постройки «заимки» хватило бы и своих умельцев.

Мазур достал фляжку, прополоскал рот. Как ни хотелось проглотить воду, сдержал себя, выплюнул. Пожалуй, на его версию о специально оборудованном участке работает и полное отсутствие мелкого зверья — ни белки, ни бурундука, ни соболя, одни птицы иногда перепархивают, да и то мелочь вроде кедровок, недостойная выстрела настоящего охотника…

К исходу условленного часа он стал самую чуточку нервничать, то и дело поглядывая на небо, навострив уши. И повторял в десятый раз:

— На открытое место не выходить! Под деревьями держаться…

А нужно было еще время от времени останавливаться и чутко прислушиваться, не донесется ли шум сзади. Поклясться можно не полученными пока адмиральскими погонами — штабс-капитан пойдет следом. У них — револьвер, ножи, продукты… То есть — продление жизни. Игры пошли первобытные, а каждая сволочь охотнейше принимает как раз первобытные правила…

На ходу Мазур срубал ножом подходящие ветки и споро лишал их сучков. Когда набиралась охапочка, совал в рюкзак. Кое-какие идеи насчет примитивной обороны у него уже смутно забрезжили в голове. Когда пришлось взбираться на пологую каменную осыпь (Мазур безжалостно погнал всех напрямик, камни плохо держат след), мелькнула еще одна небесполезная мыслишка, и он, минут на пять задержавшись, нагреб в рюкзак подходящих голышей.

И вновь двинулся замыкающим. В нем боролись смешанные чувства, прямо противоположные желания: бежать вперед без оглядки и остаться на месте, чтобы увидеть, что представляет собой охота. Впрочем, она еще не пустилась по пятам… а что, если и не думала пускаться? Что, если где-то впереди ждет засада? то-то вертолета не слышно до сих пор…

Ага! Слева послышался железный клекот. Мазур остановился, крикнул:

— Под деревья! Замри!

Рокот мотора, свист лопастей нарастали с угрожающей быстротой. Прижавшийся к шершавому стволу Мазур не видел ни кусочка неба, но без труда определил, что вертолет пронесся навстречу к месту их высадки метрах в пятистах левее воображаемой трассы, избранной беглецами. Слева. Значит, нужно уклониться восточнее, пусть погоня и уйдет влево — по тому самому нехитрому обычаю, согласно которому человек неосознанно забирает в лесу левее.

Шум мотора стих. Сейчас они осмотрятся, попытаются взять след… Не будь с ним Ольги, Мазур выбрал бы простейший вариант: остался поблизости от поляны и попытался атаковать первым…

— Пошли! — приказал он.

Никого не пришлось подгонять — все слышали вертолет…

— Бегом! — распорядился Мазур. — Трусцой, не увлекаясь…

Благо, впереди протянулось ровное место, обширный березняк — множество белых стволов с серыми подпалинами, словно гладкие колонны. Мазур мельком взглянул вверх — кроны довольно густые, и, если не искать с воздуха специально…

— Наддали! — распорядился он. — Темпы, темпы!

Они бежали меж белых колонн, березняк казался нескончаемым, по команде Мазура забирали все правее и правее. На фоне деревьев, с горечью убедился Мазур, беглецы кажутся еще более заметными, чем в кедровнике или меж сосен, но делать нечего, не обходить же наугад… Ага, вот опять кедры замелькали, одиночные пока, но впереди виднеется чащоба…

— Под деревья! — крикнул он, заслышав далекое гудение чертова вертолета.

Тяжело дыша, первым прижался к стволу, огляделся — все хрипят, словно запаленные кони, но трагических лиц пока не видно, не пролезла усталость в мозги…

Вертолет прошел слева — на сей раз еще дальше. Судя по быстро исчезнувшему рокоту мотора, он летел низко, а на такой скорости ничего различить внизу просто не сумеешь, лес выглядит сплошным размытым пятном… Значит, у вертушки пока что нет приказа их выслеживать, возвращается на базу, только и всего…

— Вперед!

Взз-зз-зиууу-фьююю!

Мать твою! Мазуру показалось, что на сей раз невидимую натяжку задел он сам. Попытался прикинуть высоту — пожалуй, что ослепительно сверкающую фиолетовым ракету можно увидеть в «точке высадки». Однако направления за это время засечь не успеют — меж беглецами и погоней оказались самое малое четыре высоких сопки…

Взз-зз-зиууу-фьююю!

Еще одна ракета взлетела в небо, слева. Капканы! Что, если будут и капканы или силки? Смотреть под ноги — потеряешь темп…

Взз-зз-зиууу-фьююю! Слева… Трава густая, то и дело на пути встают заросли ломкого папоротника — как тут ни пялься под ноги, не углядишь. А то и в самом деле — фотоэлемент. Сколько же труда и денег вбухано?

Впереди опять вздымается пологий склон. Виктория вдруг поскользнулась, поехала на животе. Мазур ухватил ее за ворот, рывком поднял на ноги, подтолкнул вперед и распорядился:

— Можно потише, шагом… Зигзагом поднимайтесь, так легче! Только не увлекайтесь зигзагами, четыре шага вправо, четыре шага влево…

— Вправо, а? — пропыхтел Чугунков, начавший помаленьку усваивать тактику Мазура.

— Нет, — отрезал Мазур. — К вершине… — звучно шлепнул по заду Ольгу, в целях ободрения, она придушенно фыркнула, не оборачиваясь.

Спирало дыхание, рюкзак за спиной и наган в кармане стали тяжеленными, словно свинцовыми. Но он упорно продвигался к вершине — пора было осмотреться. Толстяк все чаще спотыкается, да и остальные нет-нет, и оскользнутся… Пора дать им немного роздыху, четверть часа ничего не решит…

— Стоп, — скомандовал он, остановившись в подходящем месте. — Все валятся на землю, можно хлебнуть пару глотков и вытянуть сигаретку.

С самым блаженным выражением лиц все, кроме него, повалились там, где стояли. Чугунков сразу полез за флягой, присосался. Мазур бдительно следил за ним и вскоре схватил за руку:

— Стоп! Кому сказал?!

Оглядел всех, подметив, как Виктория страдальчески морщится, широко разведя ноги, шагнул к ней:

— Штаны спусти.

— Вы что…

— Штаны спусти, говорю! — прикрикнул Мазур.

Она, испуганно таращась, повиновалась. Ну да, так и есть — плавочки синтетические, узкие, тесные, впились в кожу, не рассчитаны на беготню по тайге…

— Скидывай-ка плавки быстренько, — сказал Мазур, повернулся к Ольге. — Тебя тоже касается, от жары и беготни скоро кожу натрет неимоверно… У кого еще трусы узкие и тесные, мигом стягивайте! Ну-ка, продемонстрируйте!

Сам он обожал трусы просторные, семейные — точно таких же вкусов, оказалось, придерживался и толстый Чугунков. Зато доктору пришлось снять обтягивающие плавки, раскрашенные в цвета американского флага. Весь этот стриптиз проделывался в темпе, без малейшего стеснения. Достав из рюкзака камень потяжелее, Мазур завернул его в снятые плавки, осмотрелся и запустил в сторону, подальше, вниз.

— Ну вот, полегчало? — хмыкнул он, сунул в рот сигарету. — Полежите пока…

Разделавшись с сигаретой в полдюжины жадных затяжек, Мазур отошел метров на двадцать, выискивая место, откуда смог бы глянуть на окрестный пейзаж. Отыскал.

Вот и березняк виднеется. И сопка, которую они обогнули, и сопка, которую перевалили по склону. Можно определить, откуда начался бег… Ага. Ну что же, километров десять отмахали, совсем неплохо с такой командой.

Прошел вдоль гребня еще с полсотни метров, теперь он не видел и не слышал товарищей по несчастью. Двинулся еще дальше — все не открывалось удобной точки, откуда мог бы посмотреть вперед, по ходу.

Ну, наконец-то, открытое место… Куда ни глянь — поросшие лесом сопки, словно могучие складки на коже неведомого чудовища. Кое-где виднеются обнаженные бурые утесы, мутно-белые каменные осыпи, равнины — ковры из тугой зеленой ваты. Впереди, километрах в трех, змеилась неширокая река. Обойти ее никак не удастся, придется форсировать вброд — вряд ли глубокая, отсвечивает под солнцем светло-голубым…

Со всех сторон — дикое, изначальное безлюдье. Пейзаж, не изменившийся за миллионы лет. Конечно, здесь миллионы лет назад плескалось море — но там, где тайга уже была, она выглядела точно так же, как сейчас… нет, миллионы лет назад еще не существовало вроде бы сосен и кедров, росли какие-то другие деревья, но все равно, дикий лес под равнодушным небом способен был проглотить тысячи подобных живых песчинок, даже не заметив. Только сейчас, глядя с высоты на раскинувшиеся вокруг зеленые просторы, Мазур понял, что ему предстоит — и веселее от этого не стало. Нужно возвращаться и гнать их вперед, пока тоже не стали задумываться, осознавать глухую безбрежность…

Что это там, позади?

Мазур напрягал глаза до рези, так, что начали слезиться. Не движение даже — тень движения, в самом начале преодоленного ими маршрута, едва заметное перемещение ухваченной не взором, а звериным инстинктом белой точки…

Положительно, белая точка существовала в реальности — но глаза уже слезились так, что дальнейших ее перемещений Мазур не мог рассмотреть. Ничего другого, только эта белая точка. Собака? Может отыскаться у Прохора в закромах хорошая лайка? Да запросто. В комплекте с парочкой таежных следопытов.

Попыхивая на ходу второй сигаретой, он быстро зашагал назад. Толстяк, сволочь такая, вновь присосался к фляжке, уже отполовиненной, и Мазур мимоходом легонько пнул его под копчик. Достал из рюкзака пачку сигарет, оторвал фильтры жменей и, опустив руку в карман, искрошил там табак вместе с бумагой — пора заняться следами…

— Поднимайтесь, — сказал он негромко. — Могу обрадовать: кажется, появились охотнички. Далеко, конечно, но с посиделками пора кончать… Трусцой под горку!

Задержался и обработал табаком следы на широком пространстве, прошел метров десять, посыпая трухой путь отхода. И вдобавок побрызгал водочкой. Собачке этого хватит выше крыши, враз сойдет со следа, болезная…

У подножия сопки повторил те же манипуляции, извел весь запас — и вывернул карман, старательно вытрясая последние крошки. Только бы речка и впрямь оказалась неглубокой — вряд ли их собачка дрессирована по спецметодике… а если все же? Ладно, об этом пока думать не стоит…

…Она оказалась неглубокой, быстрая вода едва покрывала каменистое дно, взвихрялась вокруг больших обкатанных булыжников, вспыхивала крохотными радугами. Ширина — едва с десяток метров, и по обоим берегам сплошные россыпи окатышей. Очень похоже, в прежние времена речушка была шире — или она в этих пределах разливается весной, когда в горах тают снега и потоки устремляются в низины согласно законам физики.

— Почему стоим? — пропыхтел Чугунков.

— Отдышись, — бросил Мазур через плечо.

Он боком прислонился к толстенному стволу, сторожко выглядывая из-за него. До края леса, за которым начиналась осыпь, было метров пятнадцать.

— Полная тишина, — добавил он негромко. — Все изобразили статуи.

И продолжал всматриваться, вслушиваться, держа наган стволом вверх.

Что-то здесь было не так. То ли на пределе слышимости уловил нечто, напоминающее короткий визг собаки, то ли очень уж азартно растрещались сороки — а они, известно, провожают трескотаньем, перепархивая с ветки на ветку, и крупного зверя, и человека. Сороки кричали впереди, на том берегу — и не похоже, чтобы они перемещались. А может, все дело в неописуемом словами, но знакомом каждому понимающему человеку чутье, то ли зверином, то ли животном, то ли атавизме, то ли новом приобретении — седьмом чувстве диверсантов…

Мазур не хотел туда идти. А прежде в подобных случаях предчувствия всегда оправдывались, потому и привык относиться к ним серьезно. Он вовсе не был уникумом, такое случается со многими собратьями по ремеслу…

Но нельзя же торчать тут бесконечно. Одна секунда — это шаг. Сокращающий расстояние меж ними и погоней.

— Пошли, — сказал он. — Не шуметь, как можно тише…

И первым бесшумно тронулся параллельно речке. Пройдя с полсотни метров, остановился, сунул наган в карман, извлек нож и поскреб лезвием ноготь большого пальца. Осторожненько сдул невесомую пыль, позволявшую наблюдать дуновение самого легкого ветерка, наблюдал за ней во все глаза.

Ветерком тянуло от них за речку. Если там есть собака, непременно учуяла или учует в самом скором времени. Выразительно махнул рукой, приказывая двигаться вперед. Крался меж стволов, обратившись в слух.

Он не мог ошибаться — стрекотание сорок явственно сопровождало их параллельным курсом. Точнее говоря, не их, а того, кто перемещался следом за ними, двигаясь по ту сторону речки. Но какое же чутье, нюх, зрение должен иметь таящийся в засаде… или секрет тут в другом? Сам Мазур, располагая лишь данными от природы органами чувств, ни за что не смог бы столь искусно скрадывать противника — а на том берегу есть кто-то, есть, вон меж деревьев мелькнула сорока, пропала из виду, затрещала…

Аппаратура? Но какая?

Пора на что-то решаться. Легонько подтолкнув локтем толстяка, Мазур шепнул:

— Пойдешь первым…

Чугунков отчаянно замотал головой. Нехорошо осклабясь, Мазур поднял наган, чуть ли не уперев дуло в лоб. Бесполезно — толстяк трясся мелкой дрожью, потел, но все так же мотал башкой, и видно, что никакими угрозами не определить его в Александры Матросовы.

Ладно, не впервые ему приходится импровизировать на ходу…

— Пойдете через реку, — тихо сказал Мазур. — Все. Надеть куртки, капюшоны натянуть потуже, чтобы вас никак не распознали по рожам… Толстый, так и быть, идет последним.

— А ты? — спросила Ольга.

— А я переправляюсь чуть поодаль, — сказал Мазур. — И посмотрю, не вздумает ли кто вас обидеть… Устраивает такой расклад? тогда быстренько натягивайте куртки…

— Ну а если начнут стрелять? — прошептала Вика. Зрачки у нее были во всю радужку.

Мазур секунду подумал и сказал:

— К какой стороне окажетесь ближе, туда и кидайтесь. Только не разбегайтесь и не мечитесь. Окажетесь в лесу, бегите параллельно реке… всем ясно? Порядок такой: доктор-Вика-Ольга-толстый. И без дискуссий. Пройдете чуть вперед, речку будете переходить у во-он того камня… Марш!

Посмотрел им вслед, покривил губы. На месте толстяка он не спешил бы радоваться счастливому избавлению от печальной участи разведчика. Кто бы ни был на той стороне в такой вот ситуации, опытный охотник или опытный солдат, расклад один: первую пулю всегда получит последний, того, кто ближе остальных к вражескому берегу, можно и оставить напоследок…

Вновь вынул наган, не двигаясь с места, проверил, легко ли выходит из ножен тесак. Привычно подобрался. Кроме тревоги за Ольгу, никаких чувств не было.

Сорочье стрекотание удалялось вслед за вереницей людей в красных куртках — засада, как Мазур и предвидел, перемещалась. Сам он тоже прошел несколько метров, чтобы не упускать из виду приманку, на три четверти коей ему, откровенно говоря, было наплевать…

Вот и камень, угловатым, граненым бугром черневший на том берегу у самой воды. Цепочка двинулась через реку — медленно, сторожко, словно шагала босиком по битому стеклу или минному полю…

ЕСТЬ!!

Мазур отчетливо разглядел бесшумно промелькнувший меж кедров на том берегу силуэт в камуфляже — на груди висят два черных ящичка, из-под пятнистой каскетки вьется черный провод, в руках ружье, поднятое под углом сорок пять градусов к земле. Вот и охотничек. Ага, один из ящичков — и не ящичек вовсе, а бинокль без футляра… ну, это нам как нельзя более кстати… других пока что не видно… вот он, подставив правый бок, прильнул к стволу, начал медленно поднимать ружье…

Прикинув расстояние, Мазур перекинул наган в левую руку, правой достал нож — подметив, что и у противника на поясе болтаются внушительные ножны с торчащей из них желтой массивной рукояткой — перебежал от дерева к дереву…

Мгновение — и он двигался, жил, действовал уже в другом ритме, чуть ли не вдвое быстрее обычного человека. Выкинул руку. Нож еще жужжал в воздухе, а Мазур несся вперед в отчаянном броске, шумно расплескивая воду…

Человек с торчащим из шеи ножом заваливался ему навстречу. Подбив его для верности ударом под коленную чашечку, Мазур молниеносно сорвал с шеи ремешок бинокля, накинул себе на шею, выхватил из ножен нож — выдергивать свой — кровь брызнет фонтаном, по уши уделаешься! — бросил себе в карман рукояткой вверх, вырвал ружье. В какой-то неуловимый миг успел еще разглядеть оскаленное в предсмертной гримасе лицо — жесткие усики, впалые щеки, светлые волосы, — черный прибор со шкалами и лампочками, а еще через секунду, пригнувшись, держа ружье наготове, бежал по берегу, крикнул:

— За мной!

Слева мелькнула фигура в камуфляже — Мазур нажал на спуск, целя пониже пояса, на уровне колен. Ружье дернулось в руках, оглушительно выплюнуло заряд, Мазур даванул спуск вторично — проверяя с ходу, полуавтомат у него, или что, — и грохнул второй выстрел, человека швырнуло в папоротники, как сбитую кеглю, он сразу же заорал от непереносимой боли…

— За мной, идиоты!

Мазур кинулся в лес, наискось уходя от реки, держась меж возможными опасностями и заполошно бегущей четверкой. Еще один замаячил слева — выстрел, дуло поднято не выше колен, фигура покатилась по земле…

— Капюшоны, мать вашу!

И они догадались откинуть капюшоны, из-за которых плохо видели, куда следует бежать. Слева ударила наугад автоматная очередь, пули прошли сзади, довольно высоко — ага, вслепую лупит, сука! — Мазур ответил выстрелом, догнал последнего — ну толстый, конечно, — и от души подбавил бодрости ударом приклада по хребту. Оглушительно взвизгнув, Чугунков рванул так, что враз выбился в лидеры…

Азартный собачий визг и лай — но где-то на месте, словно собака привязана. Еще одна очередь вслепую, вовсе уж в другой стороне, ветка пребольно стегнула по щеке…

— Вперед, суки, мать вашу! Бегом! — хрипел Мазур, поддавая кому-то коленом. — Туда! Мимо пня! Бегом!!!

А сам, превозмогая владевшие телом инстинкты, остановился, нырнул за дерево, изготовил ружье. Никого. Посчитав про себя до пятнадцати, бросился следом, легко высмотрев впереди красные пятна спин. И бежал замыкающим, хриплыми воплями подгоняя, едва кто-то замедлял темп, поддавая прикладом…

Казалось, это длится часами — сумасшедший бег меж деревьев, шумное хриплое дыхание, попадавшие по лицу ветки… Клятое ружье уже весило не меньше тонны, но никакая сила не заставила бы Мазура его бросить, пока он был уверен, что там еще остался хоть один патрон, бинокль колотил по ребрам, по животу — лишь бы не зацепился за сук…

— Впер-ред! Наддай! Еще наддай!!!

Снова остановился, спрятался за деревом. Шум в ушах и удары собственного сердца мешали прислушаться — но никакой погони он не увидел. Понесся следом за неожиданно обретшей второе дыхание четверкой.

Наконец настал момент, когда поневоле пришлось разрешить привал, — сам Мазур мог бы отмахать в темпе кросса еще изрядный кусок, но его унылая гвардия все чаще спотыкалась и откровенно шаталась, налетала на деревья, усталость понемногу вытесняла страх, так их недолго и загнать…

— Стой! — прохрипел Мазур не так уж и громко.

Однако его услышали все, как подрубленные, плюхнулись, кто где стоял. Перед тем как самому рухнуть в мох, Мазур наскоро определился по солнцу и пришел к выводу, что не столь уж и отклонился от первоначального курса. Вытянулся на спине, закрыл глаза и постарался расслабиться всем телом, как был учен. На ощупь извлек из валявшегося рядом рюкзака фляжку и жадно глотнул, пролив тепловатую воду на грудь. Прислушался к хриплому, свистящему дыханию спутников — пыхтят, конечно, как паровозы, чего другого от них ждать… И поймал себя на гаденькой, однако вполне рационалистической мысли: неплохо было бы, потеряйся и отстань во время безумного бега кто-то из «балласта»…

Все же он был доволен собой: при первом же соприкосновении с противником не потерял ни одного из своих, даже легкораненых нет. А сам сумел вывести из строя как минимум двоих. Второй наверняка только ранен, но к этому Мазур и стремился. Вряд ли на той стороне пристреливают загнанных лошадей. Погоня вынуждена будет отвлечь на раненого часть сил, собьется с темпа хоть ненадолго. Вид раненых, как известно, деморализует, особенно здесь, не на войне, а на охоте. Благополучные импортные охотнички обязательно призадумаются, обнаружив, что с первых же часов лишились двоих…

Шарада, в общем, была нехитрая — охота разделилась с самого начала, и кто-то из них устроил засаду на пути. Убитого Мазур видел на заимке — это с ним и перемолвился там словечком. Что ж, встретились быстрее, чем оба рассчитывали…

Сел и осмотрел трофей — французская самозарядка, патрон с пластмассовой гильзой, увы, остался один-единственный. Судя по маркировке, либо самая крупная дробь, либо самая мелкая картечь — и то, и другое одинаково хреново при метком выстреле метров с пятидесяти. Впрочем, отныне охотнички, как всякий нормальный человек на их месте, непременно будут осторожничать, убедившись, что дичь попалась зубастая. И возникает вопрос: стоит ли тащить с собой эту бандуру ради одного-единственного патрона?

Стоит. Все, что способно сойти за оружие, нужно тут же взваливать на хребет. Вот только с ножом проблема: в старые ножны не лезет, придется и дальше таскать в кармане. Хороший ножичек, рукоятка из охотничьего рога, сталь не в пример лучше, чем у «подаренных»…

Отхлебнул еще глоток воды и зажег сигарету. Погони пока не слышно, вертолета тоже. Прекрасно, что есть бинокль. И крайне скверно, что засада знала о всех перемещениях дичи. Если вспомнить загадочный ящичек на груди убитого, это поневоле наталкивает…

— Вы же их убили!

Мазур поднял голову — над ним стоял толстяк Чугунков в весьма растрепанном виде и полном смятении чувств.

— Одного, успокойтесь, — сказал Мазур. — Второй живехонек, хотя товарный вид, надеюсь, потерял…

— Они же теперь разъярятся…

— Да ну? — ухмыльнулся Мазур. — А до того они за нами гнались, чтобы пряниками накормить? ты что, медвежью яму забыл?

— Но все равно…

— Что — «все равно»? — Мазур загнал в ствол свой единственный патрон, поставил ружье на предохранитель и закинул на плечо. — Общечеловеческий гуманизм одолел, или рассчитываешь, что не зарежут, если станешь на коленях ползать? Как раз и зарежут, камерад… Ладно, становитесь. Дальше двинемся.

— Поесть бы… — протянул толстяк.

— Попить бы, — в тон ему протянул Мазур. — Пописать бы. И бабу повалять… Отломите каждый по горбушке и пожуйте на ходу. А вообще жратву надо обобществить и жестко нормировать…

Толстяк прямо-таки шарахнулся, прижимая рюкзак к груди. И чета Егоршиных никакого энтузиазма не выразила. Пожав плечами, Мазур не настаивал. Переложил свои припасы в рюкзак Ольге, а сам сходил к речушке, долил флягу и набрал еще литра три в презерватив.

Егоршин подскочил к нему, схватил за отворот куртки и возбужденно зашептал на ухо:

— Нужно зайти в речку и пройти по ней подольше. Тогда собаки обязательно потеряют след, я где-то читал…

Вообще-то резон в таком предложении был, но Мазур, уже обдумавший некую гипотезу, всерьез опасался, что на сей раз этот метод не сработает. Посвящать врача в свои догадки он не стал, с ходу придумал отговорку, кстати, вполне правдоподобную:

— А вы нигде не читали, что в таких случаях собак пускают по обоим берегам? И быстренько определяют, где беглец из речки вышел…

Похлопал доктора по плечу и ободрения ради серьезно сказал:

— А голова у вас варит… Встали, подтянулись! Задачу ставлю простую: нам надо от них оторваться как можно дальше, так что нужно сделать быстрым шагом еще километров десять — каких-то два часа, нечего хныкать заранее… Потом будет большой привал, с банкетом и танцами живота, если кто захочет…

Мазур забирал правее, на юго-восток, чтобы сделать крюк и оставить в стороне место, где торчала отягощенная раненым засада. Курс верный — потому что, даже сбившись с него, обязательно упрешься в Шантару, а уж это такой ориентир, что лучше и не придумаешь. Он прилежно запоминал дорогу, кедрачи, сосняк и березняк, распадки, косогоры, ручьи, подъемы, спуски и ровные места — потому что по этому же маршруту непременно пройдет погоня, нужно все время держать в голове, где она в данный момент с высокой степенью вероятности может оказаться. И постараться выбрать наблюдательный пункт, откуда ее можно увидеть издали — тогда стоит и прикинуть, бежать дальше, или попробовать самому устроить засаду. Но предварительно следует поискать «клопов», должны быть «клопы», это единственное объяснение…

Однажды далеко позади, на пределе слышимости взлетел над тайгой знакомый воющий свист — кто-то наткнулся на очередную шумную ловушку. Должно быть, штабс, он не похож на размазню, которая будет умирать на коленях, постарается выжить во что бы то ни стало. Как поступил бы на его месте сам Мазур, вздумай догнать беглецов, чтобы малость ограбить? Да почаще взбирался бы на вершины и высматривал, движущиеся ярко-алые пятна видно за километры. Штабс гораздо мобильнее, он один, здоров, как лось, на нем-то не висят толстяки, закомплексованные эскулапы и бабы…

Пора и остановиться, осмотреть одежду. Загадочный ящичек, висевший на шее у убитого охотничка, наталкивал на вполне определенные версии. Существует масса аппаратуры, способной с высокой точностью определить перемещение биологического объекта — портативные штучки, надевавшиеся на дуло винтовки, американцы начали испытывать еще во времена вьетнамской войны, и техника с тех пор рванула семимильными шагами. Правда, при всем желании нельзя отличить человека от, скажем, оленя — но здесь, очень похоже, нет зверья, могли специально распугать.

Хорошо. С помощью некоего аппаратика охотники, сидевшие в засаде на берегу речушки, весьма даже пристально следили за добычей — но это еще не объясняет, отчего они столь безошибочно ту самую засаду устроили. Ожидали точнехонько в том месте, к которому вышел Мазур, не зная, куда идет. Как-то смогли угадать, что он именно туда и выйдет…

Эрго? Должна быть другая аппаратура. И беглецы ее, не ведая о том, несут с собой. Только поэтому Прохор с компанией мог безнаказанно развлекаться целых два сезона — одним знанием тайги, обученными лайками и натасканными по-индейски следопытами столь постоянные успехи не объяснишь…

Когда прошло часа два, Мазур привала не объявил — ландшафт вокруг был неподходящий для его целей. Время от времени то Егоршины, то толстяк жалобно оборачивались на ходу, но Мазур махал рукой, приказывая двигаться дальше. Его весьма занимало, отчего с юга так и не прилетел за ранеными вертолет, точнее, почему вертолета не было слышно. То ли он прошел так далеко в стороне, что шум винта расслышать не удалось, то ли разгадка и вовсе жутковатая. Предположим, раненых тут принято добивать — и своих тоже, в первую очередь своих… Собственно, почему бы и нет? Что прикажете делать с раненым импортным туристом, у которого ноги на совесть продырявлены картечью? Везти срочно в цивилизованные места в хорошую больницу? Но к иностранцам у нас сейчас относятся нежно и трепетно, обязательно станут доискиваться, при каких таких обстоятельствах сэр или герр подвернулся под выстрел. Разве что — частная больничка где-нибудь в Шантарске, где вышколенный персонал не задает вопросов? И все равно риск засветиться есть. Заключить со своими гостями джентльменское соглашение, по которому серьезно раненый участник жестокой забавы автоматически переселяется на Небеса — вполне во вкусе Прохора Петровича с его налитыми темной водицей глазами. И ведь любители пощекотать нервы могут на это пойти, «Золотой арбалет» вполне может оказаться чем-то вроде «русской рулетки»…

Мазур чувствовал, что все это просто необходимо как следует прокрутить в уме — логику противника и его методы необходимо понять, так воевать легче… Но невероятно тяжело баловаться одними домыслами, не имея подкрепляющих домыслы фактов. И он все чаще думал о вылазке навстречу погоне, начинал потихонечку прикидывать варианты.

Ага, то, что нужно. Высоченная сопка слева, с голой вершиной — одиночные сосны торчат кое-где из темнорыжей каменистой земли…

— Туда, — показал Мазур.

— А может, стороной? — безнадежным тоном поинтересовался кандидат.

— Вперед! — рявкнул Мазур. — Зато спускаться будет легче…

На гребне, неподалеку от открытого места, он разрешил остановиться. Пока остальные жадно глотали воду, занялся своим гардеробом. Прежде всего скинул кроссовки и, чуть ли не тыкаясь в них носом, тщательно осмотрел, ощупал.

Выглядят так, словно совсем недавно покинули фабрику. Ни один шов не нарушен, в мягких участках не прощупывается твердых вкраплений. Такое впечатление — «недозволенных вложений нет»… Разве что существует специальная фабрика, где в кроссовки прямо на конвейере заделывают крохотные радиомаячки — но это уже попахивает паранойей…

Разделся до трусов и принялся за одежду. Сначала костюм. Ощупал каждый квадратный сантиметр штанов, распялил их против солнца. Тонкая синтетика, без всякой подкладки — нет, ничего не просматривается, швы, как и на кроссовках, выглядят ненарушенными. Однако Мазур предельно скрупулезно прощупал и их. Нет, костюм подозрений не вызывает…

Другое дело — куртка. Хоть и легкая, но материал гораздо толще, есть подкладка… Посмотрел сквозь куртку на солнце, принялся мять пальцами подозрительные места, где виднелось что-то вроде толстых ниточек — словно шелковинки, впрессованные в доллары…

Не колеблясь, полоснул алую ткань кончиком ножа. Словно занозу из пальца, извлек жесткую на ощупь ниточку длиной со спичку и толщиной с иголку. Повертел, подергал, пробуя на разрыв — прочная, как леска… Даванул ногтем, как вошь, — подается с едва слышным хрустом, ниточка словно бы переломилась в этом месте…

Положив ее на клинок ножа, принялся ковырять острием другого. Кто-то заглядывал через плечо, дыша в ухо, Мазур, не глядя, отмахнулся и продолжал трудиться.

Ну так и есть — в загадочной ниточке имеется вовсе уж микроскопическая начинка. На никелированное лезвие просыпались едва заметные крошки, щепотка странной, жесткой трухи неопределенного цвета, скрипящей под обушком ножа… Вдруг обрадован моряк — появляется маяк. Чего-то в этом роде следовало ожидать — крохотные передатчики, исправно выдающие сигнал в эфир. Нельзя даже назвать последним визгом моды — есть датчики и миниатюрнее, но уж их-то никак нельзя обнаружить ни взглядом, ни на ощупь. А потому ради вящего душевного спокойствия договоримся, что их и нет. Потом будет видно, посмотрим на поведение погони…

Вторую «ниточку» он вытащил уже увереннее. У него самого кожа на пальцах была довольно загрубевшая, поэтому отдал добычу Ольге, велел пощупать и доложить о впечатлениях.

— Шершавенькая, — сказала Ольга. — Словно в крохотных заусенцах вся…

— Вот и цепляется за подкладку… — проворчал Мазур, оглядел всех, придвинувшихся близко и, затаив дыхание, наблюдавших за его манипуляциями. — Поняли мою мысль? Хотите жить — изучите всю свою одежонку с величайшим тщанием… Каждый сантиметр. Это передатчики, чтоб вам было ясно…

— Значит, они нас все время… — охнула Вика.

— Надо полагать, — сухо бросил Мазур. — Шевелитесь! Чтобы ни одной такой воши не просмотрели…

Взялся за рюкзак и очень скоро сделал печальное открытие: его небольшой пестрый «сидор» был прямо-таки нашпигован этими крохотными жесткими ниточками, как селедка — икрой. Они были повсюду, за подкладкой, в лямках, в клапане. Чтобы избавиться от всех до единой, понадобится пара часов — и труд будет сизифовым, потому что придется и подкладку вырвать полностью, и весь рюкзак изрезать в полосочки, он так и так станет совершенно непригодным…

— Рюкзаки, пожалуй, придется бросить, — сказал он сквозь зубы. — Это не рюкзаки, а Останкинская телебашня в миниатюре…

— А как же нести…

— Так и нести, — сказал Мазур. — Тушенку в карманы, хлеб наломать — и в карманы, благо карманы вместительные, фляги — в зубы… Нету другого выхода, господа. Или предпочитаете оставаться и дальше ходячими передатчиками?

Куда еще можно засунуть микромаячки? Уж конечно, не в трофейный бинокль. И не в трофейный нож. И не в трофейное ружье — вряд ли кто из охотников предполагал, что эту экипировку захватят в качестве трофея. Остаются выданные ножи…

Мазур изучал рукоятку собственного, как восхищенный ювелир, заполучивший в руки редчайший бриллиант. Осматривал, водил пальцами, прощелкивал ногтем. Показалось ему, или закругленный конец рукоятки в самом деле отзывался каким-то другим звуком? Показалось Ольге, что она нащупала подушечками пальцев шов на черной пластмассе?

Положив нож на опустошенный рюкзак, тщательно прицелился и ударил прикладом. Странный какой-то звук… Еще сильнее обрушил приклад.

Треск. Навершие рукоятки лопнуло. Мазур склонился над добычей. Примерно на две трети рукоятка была нормальная, сплошной кусок цельнолитого черного пластика, а вот треть — пустотелый колпачок, искусно приваренный к основанию и скрывавший какое-то хитрое устройство величиной с крупную вишню — по расстеленному рюкзаку разлетелись крохотные электронные чипсы, сверкающие трубочки в полсантиметра длиной, нечто напоминавшее конфетти с проволочными ножками…

— Вот так, — сказал Мазур удовлетворенно. — Арсенал браконьера. Давайте второй.

Во всех ножах рукоятки оказались с начинкой. Ай да Прохор… или это мистер Кук постарался перед тем, как спиться на русский манер? Теперь пользоваться ножами с укоротившимися рукоятками будет не в пример неудобнее, да что делать… Зато уверенности в себе прибавилось, игра пойдет хоть и не на равных, но гораздо более честно…

На радостях Мазур двумя ударами ножа вспорол одну из своих банок и распорядился:

— Подставляйте хлеб, орлы, пора и пожевать малость…

В три прикуса разделался со своим бутербродом, лишь раздразнив этим аппетит — и, чтобы хоть как-то обмануть желудок, напился вдосыт воды. Все равно его изобретение, презерватив-фляга, оказалось бесполезным — в руках этот пузырь не потащишь, значит, и водяной паек будет голодным…

Толстяк возился с консервной банкой, извлекая пальцами остатки жира, пока не порезался.

— Мать твою так, — сказал Мазур. — Как дите, не отберешь игрушку вовремя… Что кривишься? сними трусы, отхвати кусок и затяни палец, больше нечем… Ну? Потуже затягивай, будешь кровью капать на ходу — прибью…

С кривой улыбкой кандидат сообщил:

— У меня от вида крови голова всегда кружиться начинает…

— Вот врежу — не так закружится, — пообещал Мазур. — Ты у меня, признаюсь честно, давно в печенках сидишь, смотри, чтобы окончательно не рассердил… Так. Теперь я пойду осмотрюсь, а вы все вытаскивайте из курток начинку. И чтоб до единой…

Он так и остался в одних трусах. Повесил на шею бинокль, надел пояс — трофейный нож кое-как уместился в старых ножнах, когда Мазур отломал у них конец. Представил, как выглядит со стороны, невольно хихикнул — Маугли… Ничего, на большом расстоянии загорелое тело сольется с тайгой, это вам не куртка ярчайшего спектрального цвета…

— И тщательнее! — напутствовал он, видя, что все принялись возиться с куртками. — Проверю потом. — Секунду подумав, он сунул Ольге в карман куртки наган и вручил ружье. — Держи, патрон в стволе, с предохранителя снято. Посматривай тут…

И пошел по гребню, к открытому месту. Босиком шагать было чуточку непривычно, однако тут нет ни битых бутылок, ни брошенных консервных банок, так что за ноги можно не беспокоиться…

Оказавшись на лысой вершине, невольно поежился, ставши вдруг открытым всем взорам. Спрятался за сосну. Прекрасный вид — на десятки километров дикое приволье, хоть и угнетен ситуацией и своей ролью в ней, а дух захватывает… Как он ни всматривался, — и невооруженным глазом, и в бинокль, поворачиваясь во все стороны, — Шантары так и не увидел, и «заимки» впереди не углядел. А вот тайга, если идти по прежнему курсу, будет уже другой — впереди там и сям открытые пространства, равнины, и что-то похожее на болото, определенно скопище кочек. Если двигаться зигзагами, укрываясь в перелесках, чересчур уж размашистые зигзаги придется выписывать, кучу времени потеряешь. Придется рискнуть и переть почти что напрямик — может, и не станут они поднимать вертолет в первый же день охоты. Часа четыре придется шлепать, держа ушки на макушке — зато совсем уж далеко впереди вновь начинаются чащобы, сопки, спасительные дебри… Пиранья на ветке кедра — сюрреалистическая, конечно, картина. Для того, кто не просекает, что наша, родная пиранья и на твердой сухой земле может быть смертельно опасна…

Без особого труда Мазур узнавал пройденный ими путь — будто читал карту. Вон там перевалили подножие сопки, ага, а это и есть та речушка. Отличный бинокль достался от импортного жмурика — двадцатикратный, но не больше нашей «десятки»…

…Он чисто случайно поймал окулярами это шевеление зеленых точечек на зеленом фоне, сами, можно сказать, вылезли под взгляд… Повертел рубчатое черное колесико, но это ничем не помогло — судя по нанесенной на линзы разметке-масштабу, до погони более чем десять километров, ну да, часа на два и оторвались, не так уж плохо, но и не прекрасно, кровь из носу, разрыв нужно увеличивать.

Он едва различал крохотные силуэты — но все же видел, что это шагающие вереницей люди, числом не менее десяти, а впереди, не удаляясь особенно, маячат два пятнышка, белое и бело-черное. Лайки, конечно. А это хуже, чем любая овчарка, — овчарка, как ни крути, остается служебной, а лайка — здешнее животное, таежное. Огромная разница меж службой и образом жизни, сравните любого, самого ретивого вертухая и охотника-эвенка…

Время от времени там вспыхивали крохотные солнечные зайчики — солнце играло на стволах ружей, значит, они даже не озаботились навести тусклость на стволы, чувствуют себя хозяевами, банкометами в игре… Что ж, самому Мазуру солнце светит почти в спину, так что бликов от окуляров не будет. До темноты остается часов шесть. Вряд ли охота двинет по тайге ночью… или все же станут устраивать игры с приборами ночного видения? Как поступил бы на их месте он сам? Пожалуй что, не рискнул бы охотиться ночью на ловкого «майора», в первые же часы столь изобидевшего засаду… или тебе просто хочется так думать?

Он все еще стоял с прижатыми к лицу наглазниками из мягкой резьбы, когда поодаль, там, где оставил людей, раздался оглушительный выстрел.

Чисто инстинктивно Мазур крутнулся в ту сторону, присел за стволом. Новых выстрелов не было. По звуку — охотничье ружье. То самое, что он оставил Ольге.

Не было времени раздумывать и колебаться. С ножом в руке он рывком преодолел неширокое открытое пространство и бесшумно, как призрак, заскользил меж деревьев, забирая чуть вниз и вправо, чтобы подойти к стоянке со стороны, противоположной той, в какую уходил. Давал изрядный крюк, но иначе нельзя было. И не слышал ни новых выстрелов, ни криков, ничуть не походило на налет азартных охотников — неужели кто-то опять стал показывать характер, настолько, что Ольге пришлось…

Тихонько стал продвигаться вверх, ага, меж коричневыми стволами яркими пятнами показались желтые костюмы. Затаил дыхание, держа нож для броска. Еще дерево, еще одна перебежка, вот они уже метрах в десяти, и никто его не видит…

Мазур осторожно выглянул из-за кедра. Ольга сидела на корточках, привалившись спиной к стволу, зажимая обеими руками живот, морщилась от боли, но на раненую и умирающую, ликующе отметил Мазур, не походила. Прошипела что-то, с ненавистью глядя снизу вверх — а над ней, ухватив французское ружье за ствол, возвышался старый знакомый, неугомонный штабс-капитан. Как и Мазур, он был гол и загорел — только не в черных семейных трусах, а в коротких пестрых. Мазур мысленно провел траекторию, совмещавшую шею штабса с зажатым в руке ножом — и остался ею доволен.

— Где он, спрашиваю? — прорычал штабс.

Замахнулся. Ольга ответила ему словами, которым Мазур ее, безусловно, не учил. Ну, как только ружье дернется…

Нет, штабс отвернулся. Мазур великолепно представлял ход его мыслей и нисколечко не ошибся: штабс направился к трем остальным, сбившимся в кучку чуть поодаль. Снова рыкнул:

— Где майор, мать вашу?

Замахнулся разряженным ружьем, как дубиной, состроив невыразимо зверскую гримасу, определенно рассчитанную на моральное подавление, — Мазур видел, что этот гад насторожен, но спокоен и собран. И рассчитал мерзавец отлично: почти сразу же толстяк Чугунков торопливо вытянул руку, тыкая пальцем как раз в ту сторону, куда Мазур уходил, забормотал:

— Пошел сверху в бинокль посмотреть…

Мазур видел, как Ольга медленно-медленно, все еще морщась от боли, опускает правую руку к карману. И мысленно охнул: дуреха, там же против ствола — два пустых гнезда…

— У нее пистолет в кармане! — взвизгнул толстяк, услужливо тыча пальцем.

Штабс резко развернулся — но Мазур уже отделился от ствола, коротко взмахнул рукой, и нож с роговой ручкой, жужжа, крутясь, на мгновение ослепительно сверкнул, поймав лезвием случайный солнечный лучик…

Он еще падал, когда Мазур вырвался на поляну, выхватил из рук врага ружье, замахнулся было, но тут же сообразил, что правки не требуется. И отступил на шаг, чтобы падающий его не задел.

Истерически вскрикнула Вика — неподвижно застывшее тело с торчащей из горла желтой рукояткой ножа оказалось к ней ближе, чем к другим, она встретилась взглядом с тускнеющим взором «его благородия». «Ну вот и точка», — без всяких эмоций и уж тем более сожалений подумал Мазур, одним прыжком оказался рядом с Ольгой:

— Что? — присел рядом на корточки.

— Да ничего, — сказала она, то морщась, то пытаясь улыбнуться. — Когда он выскочил, я в него бабахнула — и промахнулась, конечно. А он мне ногой под дых, ружье вырвал…

— А остальные где были? — громко спросил Мазур, оборачиваясь.

Остальные торопливо изобразили лицами и фигурами виноватое смущение, причем больше всех старался, естественно, кандидат бесполезных сейчас наук.

— И чего я вас до сих пор не бросил? — совершенно искренне спросил Мазур вслух.

Ответа, разумеется, не дождался — да и какой тут может быть ответ? Руки чесались устроить толстяку детское наказание, но удержали не соображения гуманизма, а недостаток времени. Мазур лишь смерил его взглядом, от которого Чугункова бросило в пот, устало фыркнул и сказал:

— В общем, так — охота на хвосте. Так что в темпе продолжайте выбирать блох из одежды, на крыло подниматься пора…

Сделал два шага, выдернул нож и несколько раз воткнул его в землю, очищая от крови. Виктория принялась было закатывать глаза, но Мазур уже оказался рядом с ней и процедил веско:

— Я т-те покажу истерику… Шевелись!

Сунув в рот сигарету, присел рядом с Ольгой, погладил ее по голове:

— Порядок, малыш, ты-то у меня настоящая скво… Болит еще?

— Не особенно.

— Ну, если не особенно, тогда бери-ка все свои невеликие пожитки, да и мои тоже, завяжи все в куртку, чтобы получился приличный узел. Я тебя люблю и обожаю, но некогда утешать, жива — и слава богу…

Выпрямился, кинув мельком взгляд на мертвеца, — сволочь, конечно, был покойный, но в качестве напарника, честно говоря, подошел бы. Пер следом — и достал-таки, почти достал…

— Готово, — сказала Ольга. — Я всех «червей» вытащила, не сомневайся, чуть ли не на зуб пробовала… А колышки ты возьмешь?

— Ага, — кивнул Мазур.

Он за время пути успел уже заострить все колышки с обоих концов — попадется подходящее местечко, можно и «заминировать». Если понатыкать в высокой траве десятка три — глядишь, кто-нибудь в горячке погони и напорется, споткнется, вьетнамцы в свое время неплохой урожай собирали с помощью таких вот немудрящих подручных средств…

Будь это в кино, непременно следовало бы сгрести за шкирку пробегающую росомаху, украсить ее маячками и отпустить на волю, чтобы завела погоню в непроходимые чащобы. К сожалению, в жизни росомахи шмыгают мимо не столь уж часто, а толстяк, совершенно вышедший из доверия, играть роль приманки ни за что не согласится, хоть ты его режь…

Вон он, родимый, со страдальческим видом сгорбился над курткой, вороша ее одной рукой и вздыхая так, словно не шкуру свою спасает, а выполняет тяжкую повинность, совершенно ему ненужную…

— Все, кажется, — осторожно заметила Вика, и почти сразу же распрямился ее незадачливый муженек.

Мазур тщательно проверил работу — ну, прошляпили, конечно, в Викиной куртке отыскались еще две «ниточки», а у мужа целых три. Мазур ничего им не сказал, молча вырезал «маячки», оставив рваные дыры, мотнул головой:

— Пошли.

— Подождите! — вскрикнул Чугунков. — Я еще как следует и не проверил…

Мазур молча подошел, отобрал у него куртку и швырнул в кусты. Подтолкнул ногой:

— Вставай. Пошли.

— А если дождь?

— Будешь мокнуть. Некогда с тобой возиться.

— Куда ж я все это… — он указал на валявшиеся у ног пожитки.

— Снимай, — Мазур дернул его за рукав пронзительно-желтой курточки. — Заворачивай и тащи…

— Но…

— А, в бога душу мать! — заорал Мазур, уже не в силах более сдерживаться. — Долго ты мне нервы мотать будешь?

И замахнулся — но перехватил осуждающий взгляд Ольги и малость поостыл. Бросил неприязненно:

— Даю минуту на сборы. Вика, помоги ему, что ли…

— Да чтоб он провалился, — сказала Вика сердито. — Одно от него беспокойство…

— Ладно, — сказал Мазур. — Не будем дичать и звереть — чует мое сердце, у нас еще впереди масса возможностей… Помогите обормоту, — и с умыслом добавил: — Доберемся до цивилизации — все вместе будем смеяться над лесными страстями…

Вика, немного просветлев лицом, опустилась на корточки и стала увязывать нехитрые пожитки. Мазур нетерпеливо ждал. Наконец она справилась, протянула толстяку узел и даже сделала книксен по всем правилам:

— Битте…

Но оглянулась на мирно почивающего в папоротниках мертвеца и моментально помрачнела. Мазур показал направление:

— Шагаем туда, и в темпе. Надо оторваться…

Под гору шагалось легко. Ольга чуть задержалась, чтобы оказаться рядом с Мазуром, печально вздохнула:

— Такое впечатление, что на этом свете вовсе не существует ни Кваренги, ни Фальконе… Поверить сейчас трудно, что где-то за горами, за долами есть Петергоф…

— Лишь бы мы существовали, — отмахнулся Мазур. — А все остальное приложится, малыш…

Через час Мазур разрешил привал и вновь поделил на всех банку тушенки — на сей раз справедливости ради забрав ее у толстяка. Не следовало перегибать палку и в первый же день загонять свой аргиш до полной вымотанности. Ольга у него претензий не вызывала, супруги, в общем, тоже — но вот Чугунков… Мало того, что он открыто являл собою слабейшее звено, у Мазура родилось нехорошее предчувствие, что это звено в самом скором времени лопнет. На пути им встретилось нехорошее место — распадок, где прямо-таки клубился гнус, с превеликой охотой набросившийся на взопревшую добычу. Вот тут уж пришлось по-настоящему паскудно — невесомые твари так и льнули к голой коже, лезли в глаза, в уши, в рот, Мазур извел полпачки сигарет в попытках обрести пусть слабую, но защиту. Даже некурящие пыхали табачком, мотая на ходу головами, как лошади. Гнус прямо-таки доводил до безумия — и хуже всего приходилось толстяку, он сильнее всех потел и был гол по пояс. Беспрестанно отмахивался свободной рукой, а потом и узлом, даже взвыл в голос, за что немедленно получил от Мазура по шее, легонько, впрочем. Хорошо еще, в этой пытке была и светлая, если можно так выразиться, сторона — никого не приходилось понукать, все показывали чудеса спортивной ходьбы, чтобы побыстрее миновать поганое место.

Миновали. С полчаса шли по ровному месту, потом перевалили сопку — и угодили в великолепный малинник. Грех упускать такой случай, и Мазур объявил, что дает полчаса на обед. Благо и трудиться не пришлось — на кустах красовалось неисчислимое множество сизо-рубиновых ягод, переспевшие, они отваливались от малейшего прикосновения, оставалось пихать горстями в рот. На высившиеся вокруг кедры Мазур поглядывал с затаенной тоской: в этом году на шишку был урожай, а орех — штука питательная. Увы, с их подручными средствами слишком долго пришлось бы возиться с колотом[8], а лезть на дерево и стряхивать по шишечке — чересчур тягомотно, да и добыча выйдет мизерная… Он махнул рукой и стал набивать пузо малиной, проглатывая заодно и попадавшие в пригоршню листья, чутко прислушиваясь: если поблизости обитает косолапый, он мимо такого дара природы ни за что не пройдет, будет сюда наведываться, как в столовую…

Правда, следов ему не попадалось и не встречалось ничего похожего на звериные тропы. Лишь однажды с дерева зацокала белка, по летнему времени рыжая, да пронесся, треща крыльями, невеликий табунок рябчиков. Рябчики, вообще-то, подпускают человека довольно близко, но эта стайка явно осторожничала. И Мазур окончательно пришел к убеждению, что людьми сии места посещаются частенько, и живность давно наработала печальный опыт…

Примерно через четверть часа он уже глотал сладкую ягоду через силу — но желудок следовало набивать всем пригодным в пищу, что только встретится на пути. Хлеб с тушенкой очень быстро кончатся, а начавши слабеть, человек в тайге весьма скоро падает духом, и тайга его одолевает… Есть риск, что от малины прохватит понос, но лучше понос, чем голод. Потом он заметил, что Егоршин с явным умыслом старается присоседиться к нему поближе, так и крутится рядом, больше косится, чем рвет ягоду. Мазур подошел вплотную и тихо спросил:

— Что, разговор есть?

Доктор оглянулся на остальных, мрачно и сосредоточенно обиравших ягоду метрах в десяти, ответил еще тише:

— Может, мы попробуем засаду устроить?

— Мы? — усмехнулся Мазур.

— А что? — лицо у доктора было злое и отчаянное. — У вас вроде хорошо получается… А я бы ножом, тряхнул шпанистой юностью. Я ж врач, анатомию знаю…

— А сможете? — пытливо посмотрел на него Мазур.

— Смогу.

Он произнес это довольно уверенно — что Мазура ничуть не убедило. Даже если доктор в юности кого-то перышком и оцарапал слегка — ох, многие из нас через это прошли… — это еще не означало, что он годится для серьезного дела. Уж кто-кто, а Мазур прекрасно знал, как трудно впервые убивать человека, даже откровенного врага. Опыт юношеских драк на дискотеках и танцплощадках тут нисколечко не годится. Кроме того, доктора чересчур уж старательно ломали в тюрьме, и кое-какие рефлексы, ручаться можно, уже въелись в подсознание…

— Рано, — сказал Мазур. — Погодим. Боюсь, это их территория, их игровое поле, они тут давно освоились. Нужно добраться до диких мест, где они тоже будут новичками…

— Не доверяете?

— Горячку не хочу пороть, — не без уклончивости сказал Мазур. — Тех, на ручье, только потому удалось смять, что они лихой контратаки ничуть не ожидали. Теперь-то труднее будет… У них, знаете ли, ружей до черта.

— А у вас ведь пистолет.

— Толку от него мало против полудюжины стволов.

— Я-то от всей души…

— Понимаю, — сказал Мазур. — И от всей души отвечаю: рано… Вы мне лучше скажите — массаж делать умеете?

— Да немного.

— Вот это уже лучше, — сказал Мазур. — Это гораздо полезнее. На привале, вечерком, непременно нужно будет нашим дамам вкатить хороший массажик, я умею, но коли и вы — совсем даже хорошо.

— Может, еще и этому массажик делать? — Егоршин неприязненно покосился на толстяка. — Ведь задерживает только… Что бы тут придумать…

— Это вы насчет бросить, а? — прищурился Мазур.

Доктор завилял взглядом:

— Как колода на ногах…

— Логично и рационально рассуждая, мне бы следовало вас всех троих с хвоста сбросить, — сказал Мазур, дружески улыбаясь. — Ох, как мне полегчало бы… Враз и несказанно.

И улыбнулся еще шире, увидев в глазах доктора откровенный страх. Похлопал его по плечу:

— Вы, главное, простую истину запомните, герр доктор: не надо торопиться быть дерьмом, это всегда успеется… В нашем положении особенно. — Поднял голову и прикрикнул: — Рота, стройся! Двигаться пора… — понизил голос. — И еще один маленький нюанс, доктор. Не надо на жену коситься, как на законченную тварь. В конце концов, она не по собственному желанию изощрялась.

— А вы бы на моем месте…

— Бросьте. Мы из тайги выйдем благополучно в одном-единственном случае: если духом не падем. А вы, пардон, с Викой все это время держитесь как скот. У вас задача не просто ногами передвигать, а еще и жену ободрять со всем старанием. Ясно? Приобнимите, пожалейте, по головке погладьте… Считайте, это приказ. А я свои приказы всю жизнь отдавал так, чтобы меня слушались… И не стройте иллюзий, будто станете исключением. Пошли.

Он улыбнулся доктору одними губами, без малейшей теплоты в глазах, проглотил напоследок еще жменю мягкой перезревшей малины и занял место в арьергарде.

Примерно через час деревья кончились. Они вышли к месту, которое Мазур углядел сверху. Еще метров тридцать сухой земли, заросшей сочной травой, — а дальше начиналась обширнейшая равнина, как нельзя лучше подходившая под определение «пересеченная местность». Бывают в тайге такие местечки. Это не болото — там нет трясины, — но равнина густо заросла невысокими кочками, покрытыми сухой белесой травой, и кочки, насколько хватает взгляда, стоят в прозрачной воде. Нашли выход подземные воды, лет через полсотни, возможно, тут и получится болото.

Никакой трясины, земля твердая — лишь кое-где зияют темными провалами наполнившиеся водой ямины, — но шагать по этакой равнине еще хуже, чем по болоту. Очень уж густо понатыканы чертовы кочки, никак не получается нормального шага, и не выйдет прыгать с кочки на кочку, чересчур маленькие. Ходьба по этаким местам выматывает невероятно, но другого выхода нет, обходить кругом — означало бы давать вовсе уж дикий крюк. Ничего, предстоит километра два тягомотного пути, если напрямик, — а там начинается пологий обрыв с белеющими кое-где обнажениями камня, и за ним вновь расстилается зеленое море тайги, чтоб его…

Мазур велел всем разуться и, пока закатывали штаны по колено, еще раз повторил немудреный инструктаж: смотреть под ноги, шагать быстро, но аккуратно, а то вывихнуть лодыжку на этих кочках — как дважды два…

Тронулись. То семенили вприпрыжку, то, раздосадованные столь медленным передвижением, делали семимильные шаги — но быстро уставали. Под босыми ногами хлюпала прозрачная водица.

Где-то на полпути толстяк Чугунков начал столь беспомощно сбиваться с темпа, что Мазур уже не сомневался: вот и наступил излом. И точно: вскоре толстяк остановился совсем, пару раз пошатнувшись, сел не глядя, лишь по случайности угодив задницей на кочку. Соскользнул с нее в воду, хрипло дыша полной грудью. Мазур перехватил его застывший, остекленевший взгляд, махнул остальным, чтобы не замедляли хода. Встал над толстяком, сказал без выражения:

— Идти надо.

— Не могу! — выдохнул Чугунков с истерическим надрывом. — Все, пусть убивают…

Некогда было толкать прочувствованные речи и ободрять с применением цитат из лучших литературно-философских достижений человечества. Мазур вынул из кармана наган, звонко взвел курок, убедившись, что против дула пришлось пустое гнездо, прижал ствол к уху сидящего в нелепой позе и рыкнул:

— Встать! Вперед!

Толстяк даже не пошевелился, обреченно глядя сквозь Мазура. Ругая себя за промедление, Мазур бросил холодно:

— Считаю до трех.

Молчание и застывший взгляд. Бесполезно. Тащить его на себе — означает погубить всех. Не было ни доброты, ни гуманизма, ни в душе, ни в сердце ровным счетом ничего не ворохнулось — такова уж была сейчас жизнь на грешной земле, первобытный пейзаж вокруг и люди, которым, чтобы выжить, тоже предстояло перенять многое из арсенала первобытных. Многое, если не все…

Мазур еще постоял, совсем недолго, спрятал наган в карман и пустился догонять бредущих, сделав над собой небольшое усилие, чтобы ни разу не оглянуться. Они тоже не оглянулись. Ни разу, никто. Только минут через двадцать, когда уже стояли над преодоленным откосом, не сговариваясь, повернулись к равнине.

Примерно посередине ярко выделялось желтое пятно — голый по пояс толстяк, похоже, лежал навзничь. Мазур вовремя отвел глаза, чтобы не встречаться взглядом с Ольгой.

— У него уже губы синели, — сказал Егоршин торопливо. — Все равно скоро начался бы сердечный приступ, я вам как доктор говорю…

— Марш вперед, доктор! — рявкнул Мазур.

На той стороне гребня обнаружился еще более пологий откос, покрытый кедровым редколесьем, плавно спускавшийся к весьма протяженной чащобе, — а дальше снова сопки, словно гигантские декорации к непонятному спектаклю, и над ними безмятежно синее небо, уже клонящееся к закату солнце.

— стоп, — сказал Мазур.

Вынул наган, прокрутил барабан так, чтобы на сей раз патрон встал напротив дула, сунул в карман Ольге. Она глянула недоуменно, с тревогой:

— Ты что?

— Передаю временно полномочия, — сказал Мазур. — Вы сейчас, орлы, двинетесь простым курсом — во-он на ту сопку. И на ее вершине сделаете привал. Дотуда километров семь. Быстрее дойдете — длиннее будет привал, ясно? А я вас догоню.

— Неужели спасать… — вырвалось у Егоршина.

— Никого я не собираюсь спасать, — сказал Мазур искренне. — Просто подвернулся удобный случай глянуть на погоню. Они там обязательно потеряют след… надеюсь. Будет время посмотреть, с кем имеем дело. Доктор, вы, главное, без глупостей. Если что, отыщу в тайге без труда. — Он блефовал, но надеялся, что ему это сойдет. — Чтобы непременно ждали на той вершине. Олечка, при нужде бей по ногам…

— Вы что? — возмущенно фыркнул доктор. — Я ж не собираюсь…

— Я шутейно, — осклабился Мазур. — Марш!

Оставшись в одиночестве, он, кроме тревоги за Ольгу, ощутил еще и несомненное облегчение. Тревога, в общем, стала всего-навсего неотъемлемой принадлежностью бега и оттого потеряла остроту, а вот внезапное одиночество словно гору свалило с плеч, враз включились наработанные рефлексы и инстинкты, он скользил меж деревьев бесшумно и хищно, как встарь.

Увидев подходящий кедровый молодняк, остановился и вынул нож. Пора было всерьез подумать об оружии. Ольгу чуточку жалко, но то, что ей предстоит, не смертельно…

Он возился недолго. Осмотрев подрост, срубил деревцо и сделал из него палку длиной сантиметров восемьдесят и толщиной пальца в два. Тщательно срезав ветки, сделал на концах две зарубки. Принялся истреблять вовсе уж молодые кедрушки — и вскоре рядом с палкой лежала дюжина палочек длиной в локоть. Мазур сложил их под деревом, бросил рядом одежду, заметил место и вышел к откосу — голый, перепоясанный ножом, с биноклем на шее. Выбрал подходящее место, залег за стволом.

Выкурил сигаретку. Расслабился и долго лежал. Задача была простейшая — ждать, но порой это-то как раз и хуже всего…

Прошло полтора часа, а желтое пятно посреди равнины все еще не двигалось — толстяк лежал на том же месте. Стараясь смотреть туда как можно реже, Мазур уделял внимание главным образом опушке, где они тогда разувались. Стояла густая, спокойная тишина, и неудержимо тянуло проснуться…

Два часа. Пошел третий. Показалось, что уловил краем глаза некое шевеление на равнине. Стал искать место, где лежал толстяк, и не нашел. Нет, все точно — по прямой от того вон приметного дерева… Черти его унесли, что ли?

Ага, вот в чем фокус! Из ямы с темной водой, окруженной высокими кочками, торчит голова, толстяк зачем-то спрятался в воду по шейку… «Зачем-то?» Мазур обострившимся звериным слухом уловил отголосок звонкого собачьего бреха. Пожалуй что, заметить с опушки лысую макушку мудрено…

Мазур, припав к земле, затаил дыхание, машинально оглянулся на небо — увериться, что солнечный лучик не блеснет ослепительным зайчиком на фиолетовых линзах…

Сначала из тайги комочками выкатились собаки — снежно-белая и черная с белыми пятнами. Точно, лайки, совсем небольшенькие, — хорошая лайка прямо-таки миниатюрна, чтобы ее при нужде можно было упрятать в заплечный мешок и таскать по тайге, не особенно напрягаясь.

Обеих держал на длинных сворках невысокий человечек в брезентовой куртке и черных штанах, с темной повязкой на голове, самую малость напоминавшей чалму. Два километра — не столь уж большое расстояние для двадцатикратного бинокля, и Мазур легко рассмотрел, что лицо у человечка, несомненно, азиатское, морщинистое, с раскосыми глазами и плоским носом. Эвенк или другой таежный абориген. А это уже хуже…

Лайки резво пронеслись по траве и остановились там, где начинались кочки. Растерянно заметались, поднимая брызги, — до Мазура долетал их звонкий, как колокольчик, обиженный лай. С первого взгляда было ясно, что они потеряли след. Судя по поведению эвенка — для простоты будем считать его эвенком, — он сообразил это даже раньше Мазура. Насколько удалось понять по жестам, прикрикнул на собак, заставив их сесть, вытащил трубочку и задымил, присев на корточки, философским и напрочь отрешенным от всего сущего пустым взором каменной бабы глядя на равнину. Вновь показалось, что они встретились глазами, — но Мазур пересилил себя и бинокль не опустил. Голова толстяка не шелохнулась, застыл, как увидевшая сову белка.

Из тайги цепочкой стали выходить люди в камуфляжных комбинезонах, и высоких черных ботинках. Мазур насчитал восемь. Пятеро с охотничьими ружьями, у остальных висят на плече короткие автоматы — ну да, баре и оберегающая челядь… Все восемь были в густых накомарниках, Мазур не видел лиц. У одного из автоматчиков за спиной — весьма объемистый зеленый рюкзак, похоже, «абалаковский». Несомненно, та, что идет третьей, — женщина, по движениям видно, по пластике. А вот опознать среди охотничков Прохора Мазур не смог, как ни пытался. Не так уж долго они общались, сидящий за столом человек выглядит совсем иначе, нежели шагающий…

А шагали они все не быстро, но и не медленно, в хорошем и выгодном ритме опытных таежных ходоков, все восемь. Ничуть не спешили, но выглядели неотвратимо, как судьба. Сбились в кучку вокруг эвенка, — а тот что-то объяснял, помогая себе скупыми жестами, тыча пальцем на равнину. И никаких тебе приборов на шее, ничего похожего — значит, всех «клопов» удалось вывести, и то достижение… Правда, остаются собаки. И их клятый вожатый… Они, похоже, совещались — спокойно, без дерганой жестикуляции, как люди, столкнувшиеся с досадным, но, в общем, ничуть не удивившим препятствием. Очередная уловка бегущей от охотников лисы, следует принимать, как должное… Оттого-то они Мазуру и не нравились: потому что были собранными, опытными, хваткими…

Эвенк прошелся на корточках вдоль кромки сухой земли, то и дело приседал вовсе уж низко, один раз и вообще лег, чуть ли не тыкаясь носом в траву. Мазур даже засмотрелся. И понял, что этого таежного Чингачгука, кровь из носу, нужно исхитриться и прикончить как можно быстрее. Он видел, как маленький и узкоглазый таежный человек, уже ступив меж кочек, после совсем недолгих рысканий прошел метров пять, почти в точности повторяя путь беглецов…

Куперовские индейцы, непревзойденные следопыты, ничуть не выдуманы. Как и австралийские «черные следопыты», аборигены, вторую сотню лет работающие с полицией. Все правда — народы, ведущие до сих пор почти первобытную жизнь, способны узреть невидимые приметы и взять след там, где остановится в растерянности городской человек, будь он опытным охотником… или прошедшим нелюдскую подготовочку командосом. Неважно в джунглях происходит дело, в австралийском вельде или в глухих азиатских лесах. Самый лучший командос — пришелец здесь. А этот узкоглазый — часть окружающего мира, как длиннющая череда его дедов и прапрадедов. Как ни засыпай табачком следы, он пройдет там, где собьется собака…

Мазур повел биноклем. Пора и восвояси — охотники уже двинулись гуськом по кочкам…

Словно беззвучный взрыв! Это толстяк, не выдержав, взмыл из ямы, осыпанный тучей брызг, сверкнувших радугами в косых лучах заходящего солнца, кинулся бежать — слепо, в паническом ужасе забирая влево.

Цепочка моментально развернулась шеренгой. Выстрел. Еще один. Толстяк повалился лицом вперед, разбрызгивая воду, но тут же вскочил, видимо, всего лишь поскользнулся, понесся дальше неуклюжими прыжками. Справа от него взлетел сноп водяных брызг, перемешанный с обрывками травы. И еще раз. И очень похоже, что это намеренный промах, забавы ради…

Вопль донесся даже до Мазура, лежавшего за стволом кедра километрах в двух. Подхлестнутый ужасом, толстяк мчался, пересекая равнину наискосок, как-то ухитряясь ни разу не споткнуться…

Охотник с женской пластикой движений медленно вел за ним стволом, несомненно, все это время держа на прицеле. Остальные опустили ружья, видимо, четко было оговорено, чья очередь бить по бегущему зайцу…

Выстрел. Толстяк дернулся вперед, медленно взмахнул руками и рухнул лицом вниз. Повесив бинокль на шею, Мазур, не глядя, протянул руку, подхватил охапку свеженарезанных палок и, прижимаясь к земле, стал отползать по-рачьи. Пора и честь знать. Теперь окончательно убедился, что происходит с угодившим на прицел…

Когда вершина откоса скрыла от него равнину, он поднялся на ноги, покрепче зажал в руках палки и побежал вперед — размеренно, экономно и расчетливо выдыхая воздух. Он был уже не тот, что лет пятнадцать назад, но все же оставался неплохой машиной, не проржавевшей, не скрипящей, способной еще на мелкие рекорды…

Черная извилистая лента на пути — гадюка. Она не успела поднять голову — Мазур на бегу поддел змею палкой, коротко дернул запястьем, и гадюка улетела в чащобу, свившись в кольцо. Надо было ее прихватить с собой, но не хотелось сбиваться с ритма, авось, еще одна попадется…

Едва слышным шепотом он повторял, как заведенный, как испортившийся граммофон:

Слова тут не имели никакого значения — лишь бы ложились на незамысловатый ритм. Хоть детская считалочка, хоть вирши Гомера, хоть митинговые призывы в честь одиннадцатого года перестройки… Бесконечным повторением короткого стишка Мазур вгонял себя в некое подобие транса, совмещая каждую строчку с выдохом, с движениями рук и ног — и чувствовал, как голова становится бездумной, пустой, как тело движется в тупом механическом ритме, несется меж деревьев словно бы само по себе, сопровождаемое плывущим на некотором отдалении невесомым облачком из остатков сознания…

По тайге несся робот, живая машина с нехитрой программой — вдох-выдох, правой-левой… Намешано всего понемножку: транс, самогипноз, аутотренинг, а основана вся засекреченная методика еще на древних тибетских приемчиках для обучения монастырских бегунов, за краткое время преодолевавших дикие расстояния. Конечно, полностью уподобиться тем горцам ни за что не удастся, они, чтобы стать чуть ли не волшебниками, тратили кто полжизни, кто всю жизнь — но все же малую толику перенять удалось, и, знаете ли, помогает…

Он бежал, перепрыгивая через поваленные замшелые стволы, бездумно уворачиваясь от толстых сучьев. Пожалуй, немного не рассчитал — до той сопки не семь километров, а все десять. Искать долго не пришлось: он почти не плутал, сразу заметил меж деревьев алые пятна и направился туда, тяжело дыша. С минуту постоял за стволом, приглядываясь и прислушиваясь: интересно было, как они ведут себя, оказавшись без присмотра.

Определенно успели отдохнуть и отдышаться — лежат вповалку, но вид не столь уж и страдальческий. Ольга поместилась чуть поодаль и руку держит возле кармана. Мазур с неудовольствием отметил: несмотря на его недвусмысленный приказ, чертов доктор ни капельки и не пытается укрепить дух супружницы. Сидят рядом, но смотрят в разные стороны, как совершенно чужие люди, час назад встретившиеся на перекрестке. Мало того, эскулап, не сводя глаз с Ольги, расспрашивает с этакими кокетливыми интонациями:

— А вы, правда, сможете в нас стрелять? Нет, серьезно? И рука не дрогнет?

Мазур и сам с любопытством ждал, что Ольга ответит. А она промолчала. Вместо ответа достала наган из кармана, задумчиво его оглядела — благоразумно держа указательный палец подальше от спуска — и весьма многозначительно поиграла вороненой опасной игрушечкой, так что получилось даже лучше любых кровожадных реплик. Доктор присмирел. Мысленно поаплодировав Ольге, Мазур вышел из-за ствола, подошел, бросил палки наземь и молча опустился на корточки, сделав жене знак, чтобы кинула сигаретку. Так и не сказав ни слова, жадно докурил до фильтра, тщательно погасил окурок о ствол, сунул в жесткий мох и встал:

— Вперед. Нам еще ночлег искать…

…Сначала они увидели скалу, вздымавшуюся над потемневшей вечерней тайгой. В лес темнота приходит гораздо раньше, чем на голой равнине, и Мазур уже начал думать, что ночевать придется прямо здесь, под деревьями. Однако впереди стало словно бы светлее — значит, обозначилось открытое пространство. Пройдя метров двести, они обнаружили, что это и в самом деле березовое редколесье и по березняку идет довольно широкая дорога. Заброшенная, правда, давным-давно. Не только травой поросла — кое-где вытянулись тоненькие березки в человеческий рост, молодые сосенки. Еще угадываются колеи — судя по ширине, оставленные не автомобильными колесами, а тележными, но ездить по ним перестали, похоже, еще до рождения Ольги: одна сосенка росла как раз из сглаженной временем узкой канавки…

А впереди виднелась черная скала, напоминавшая очертаниями застывшую морскую волну с картин Хокусая. На ее вершине Мазур разглядел редкие деревья, словно зубцы полысевшей гребенки, и еще какой-то странный треугольный силуэт, больше всего похожий на геодезический знак.

После короткого раздумья Мазур решительно двинулся по дороге — благо вела на юг, куда они и стремились, отклоняясь от избранного им курса градусов на десять. Невольно ускорил шаг, как будто впереди их ждал надежный приют с потрескивающими в печке поленьями, котелком теплых щей и мягкой постелью.

Глупости, конечно. Мечты. Но впереди и в самом деле может отыскаться какая-нибудь заброшенная избушка, а это все же лучше ночлега под деревом. И в смысле обороны, кстати, тоже…

Вокруг все темнее, они шагали по заброшенной дороге, и скала-волна вырастала на глазах, становясь все громаднее. За поворотом открылась неширокая мелкая речушка с ветхим мостом — а за мостом продолжалась дорога, плавно сворачивавшая вправо, к скале.

Мост в сумерках выглядел вполне исправным. Некогда было осматриваться, скоро совсем стемнеет, луна хоть и показалась над вершинами деревьев, но высоту еще не набрала — и Мазур решительно двинулся вперед. Перила давно рухнули, лишь остатки столбиков кое-где торчат, два бревна посередине выпали, но те, что остались, достаточно широки, чтобы по ним пройти…

Осторожно попробовал ногой — твердое дерево, никакой трухлявости. Двинулся вперед, как по скользкому льду, готовый в любой миг отпрыгнуть, если под ногой начнет проседать — и помаленьку-полегоньку оказался на том берегу. Обернулся, махнул рукой и негромко свистнул, потом предупредил:

— Не все сразу, цепочкой…

Но мост, такое впечатление, выдержал бы всех. Ответ простой: лиственница, конечно. Вокруг ее хватает. А бревно из лиственницы если и не вечное, то долговечное. И дом, и мост простоят лет триста, не сгнив и не затрухлявев. В Екатеринбурге есть мост вполне современной постройки, стоящий на месте бывшей плотинки — и в основании до сих пор покоятся лиственницы, уложенные туда при государыне Анне Иоанновне…

Свернули направо, следуя за дорогой. И когда впереди возникли черные силуэты, которые могли оказаться только крестьянскими избами и ничем другим, Мазур и не подумал удивляться. Он только замедлил шаг и вынул револьвер — но видел уже, что не видно ни единого огонька, ни единой искорки. И ни звука не долетает от десятка домов, стоящих по обе стороны заросшей дороги. У ближайшего давно провалилась крыша, голыми ребрами, странными треугольниками чернеют стропила. И у того нет крыши, и у тех двух…

Все как-то незаметно остановились. Луна, почти полная, все выше поднималась на безоблачном небе, сиявшем мириадами крупных звезд, на фоне желто-серебристого диска чернела вершина скалы и тот самый геодезический знак, дома отбрасывали густые тени. Прекрасная была ночь — как нельзя лучше подходившая для прогулок с девушкой. А вот для диверсанта, наоборот, совсем непривлекательная — к часовому в такую ночь подкрасться гораздо труднее…

— Ну что, пошли… — тихо сказал Мазур.

Они шагали по единственной улочке заброшенной деревни — Мазур насчитал двенадцать домов, больших и добротных некогда, пятистенков, крестовых. Но крыши чуть ли не у всех провалились, окна сияют выбитыми стеклами, а кое-где вообще не осталось рам, заборы где покосились почище Пизанской башни, где и вовсе рухнули, то же самое и с воротами, во дворах растет высокая трава. На крайних домах лежит угольно-черная тень, отброшенная нависающей скалой. Поблизости плещет, лопочет вода — речушка струится совсем рядом, на задворках, мимо огородов. Вон банька, выглядит совсем целой, вон колесо от телеги валяется посреди двора. Проржавевшая насквозь — видно в лунном свете — толстая цепь тянется от полурассыпавшейся собачьей конуры… Полное запустение.

— А зверей тут быть не может? — опасливо спросила Вика.

— Что им тут делать? — пожал плечами Мазур. — Это только в кино в таких развалинах полно волков с вурдалаками… — и, не колеблясь, свернул к дому с относительно целой крышей. — Вот тут и обоснуемся, нет разницы…

— Думаете, они отстанут? — спросил доктор.

— Думаю, — сказал Мазур. — Мы ж не диверсанты, а они не полк сс, это охота, не забывайте. Вот когда мы прорвемся подальше от здешних мест, они зашевелятся, уверен, устроят жуткое браконьерство. А пока нет им причин особо беспокоиться…

Он и в самом деле так думал. Действия охотника, даже подобного Прохору, всегда укладываются в определенную логику. Вряд ли Прохор станет устраивать ночное нападение — учитывая специфику дичи, оно обернется встречным боем. Ночью, в тайге, в заброшенной деревне шансы нагана и охотничьего ружья, в общем, равны. Да и здешний соколиный Глаз в темноте лишится всех своих преимуществ. А собаки ничем не помогут: Мазур знал, что делал, заставив всех еще до того, как вышли к мостику, снять обувь и прилежно тащить ее в руках…

Последний фокус в обуви, теперь он не сомневался. Очень уж хорошо помнил поведение собак. Едва достигнув того места, где беглецы разувались перед тем, как пройти по равнине, лайки потеряли след. Так и должно быть: лайка — собака особая, за тысячелетия натасканная исключительно на зверя, адские труды и нешуточное количество времени потребуется, чтобы воспитать из нее нечто вроде лагерной овчарки… Невероятно сложно сделать из добряка сенбернара служебно-розыскную собаку, из болонки — ищейку, а из лайки — охотника за людьми. Генотип не тот. Когда невезучий толстяк выскочил из укрытия, лайки проявили кое-какое любопытство — и не более того. Они не видели в бегущем дичь, добычу.

Значит, весь подвох в кроссовках — голову можно прозакладывать, обработаны чем-то весьма стойким, источают аромат, который человек не чувствует, а вот охотничья собака ловит ноздрями мгновенно. Лайки идут не за людьми, а за следами их обуви. Но от такого открытия ничуть не легче — весь путь босиком не пройдешь, заменять обувь нечем…

Вошли во двор — пройдя по упавшим половинкам ворот. Дома, очень похоже, тоже сложены из лиственных бревен, Мазур осторожно похлопал по стене и вновь не ощутил ни следа трухлявости, потрогал ногой нижнюю ступеньку крыльца — выдержала.

Потом поймал за косу Ольгу, приободрившуюся было и совсем было собравшуюся пройти в дом первой. Почти не ощущая неловкости, поклонился и громко проговорил:

— Пусти, дедушка, прохожих людей переночевать, душевно просим…

Слишком прочно в нем засели кое-какие наставления, полученные в детстве. В таких местах, право же, нужно сначала вежливо попроситься на ночлег, а уж потом входить. Разное бывает, и не обязательно врут…

За спиной фыркнул Егоршин.

— Не фыркайте, не фыркайте, — не оборачиваясь, бросил Мазур. — Не в городе. Как писал один классик — где крещеный народ долго не живет, немудрено кому другому поселиться…

— Вы серьезно?

— Вы городской? — ответил Мазур вопросом.

— Ага.

— Вот и приберегите жизненный опыт для города…

Входная дверь была распахнута настежь. Мазур мимоходом попытался ее притворить. И на миллиметр не сдвинулась, похоже, петли намертво приржавели. Обширные сени. Широкая лавка у стены, рассохшаяся бочка в углу, какое-то тряпье. Глаза легко привыкли к полумраку, как-никак и на улице было не светлее, да к тому же в окна проникали серебристые полосы лунного света, и Мазур хорошо мог рассмотреть все вокруг. Правда, особенно рассматривать и нечего: большая горница, пыли почти нет — в лесных брошенных домах пыли почти что и не заводится, это вам не городская квартира — еще одна лавка у стены, корявый табурет рядом, вот вам и вся меблировка. В углу, который вполне можно поименовать красным, виднеется широкая полочка, определенно божница, но там не видно ни одной иконы. Подойдя, Мазур обнаружил лишь крохотный огарок свечи, который немедленно сунул в карман — в его положении любой трофей годился.

Стена оклеена газетами. Он без малейших усилий оторвал невесомый, сухой, как пыль пустыни, клок — края рассыпались под пальцами, — подошел к окну и, напрягая глаза, попытался прочитать пару строчек. Кого-то там торжественно встретил маршал Булганин — это легкая привязка к хронологии, ага, и про дорогого Никиту сергеевича…

— Что пишут? — спросила Ольга.

— Когда писали, тебя еще на свете не было, — сообщил Мазур. — Вас, друзья, впрочем, тоже. Да и я без штанов бегал…

— Где же люди? — пожала плечами Вика.

— Кто их знает, — сказал Мазур. — Деревушек таких — море. Старики умерли, а молодые в город подались. Если было тут молодое поколение… Так что не ждите, не будет вам скелетов в живописных позах, все гораздо будничнее происходило.

— И слава богу… — пробормотала Вика.

— Располагайтесь, — сказал Мазур. — Банку кто-нибудь откупорьте, хлеба порежьте… Вон там, в огороде, сортир стоит, но не советую его навещать — доски прогнить могли, еще провалится кто.

— Вымыться бы, — мечтательно протянула Вика. — На три метра потом шибает, сама чувствую…

— Тоже дело, — согласился Мазур.

Подошел к окну, оперся рукой на подоконник и одним рывком бесшумно выбросил тело в огород, по-сибирски огромный, протянувшийся до самой речушки. Сейчас огород являл собою причудливые заросли, среди которых все же выделялись бывшие грядки. Он осторожно двинулся вперед, разводя руками плети одичавшего гороха — увы, стручков не видно, птицы, скорее всего, постарались… ш-шит!

Из зарослей над самой землей на него таращились два зеленых глаза.

— Тьфу ты, — тихонько сказал сам себе Мазур в целях нервной разрядки, сделал резкое движение в ту сторону.

Что-то небольшое, продолговатое, черное опрометью унеслось к покосившемуся забору, с жутким хрустом проламываясь сквозь сухие плети гороха. Он успел разглядеть — кошка, определенно. Остались здесь и, конечно, одичали.

Вышел к месту, где правильными рядами торчали сгнившие, покосившиеся палки — подпорки для помидорных кустов. Сами помидоры, конечно, вымерли, как динозавры, — этот овощ любит обильную поливку и без человеческой заботы не выживет. То же и с огурцами. А вот тыквы он нашел, целых две штуки, и здоровенные. Возле забора надергал охапку жестких перьев лука-батуна. Вернулся к дому, передал в окно свою добычу, сообщив:

— От дедушки Мороза…

И опять прошел в огород. Ничего съедобного больше не отыскал, зато обнаружил аж три громадных бочки, вкопанных в землю до верхних ободьев и соединенных с речушкой выложенными досками канавками — ну, это нам знакомо, вместо колодца… Клепки изрядно рассохлись, но незамысловатая механика все еще служила, и в бочках стояла вода, нагретая солнцем. Правда, там было изрядно мягкой зеленой плесени, но, если не привередничать, в их положении за ванну вполне сойдет.

Прошел к баньке и, перед тем как войти, снова негромко попросился. Чиркнул спичкой, оглядел все углы — куча круглых половиков-самовязов в предбаннике, ржавое ведро, рассохшаяся кадушка, веник, ставший за все эти годы сухим, словно египетская мумия. Постоял, подумал, разворошил груду половиков, вытряхнувши пыль в дверь, соорудил из них некое подобие постели. Жаль, что не нашлось никакой одежды, пусть и рваненькой. Ночи пока стоят теплые, но если зарядят дожди или стукнет первая осенняя прохлада…

Вернулся в дом, сказал бодро:

— Нашлась для вас ванна, милые дамы. Шагайте во-он туда и плескайтесь в полное удовольствие. Только без лишнего шума. Водица скверная, да на безрыбье… Полотенец, увы, даже я вам тут не достану, обсыхать придется…

Когда женщины ушли, со смешками перешептываясь, Мазур выглянул в окно, выходящее на улицу. Прислушался. Полнейшая тишина.

— Они, случаем, не подкрадутся? — негромко спросил доктор.

— Вряд ли, — сказал Мазур. — сердце у меня ничего такого не вещует. Меня хорошо учили полагаться на инстинкт и неплохо поднатаскали, раз я до сих пор жив…

— Послушайте, а кто вы, вообще-то, такой?

— Милейший человек, — сказал Мазур. — Вы еще не поняли? Вот что, доктор, обрисую вам диспозицию на вечер. Когда похаваем, со всем старанием сделаете жене массаж. А потом с еще большим старанием оттрахаете ее так, как ей нравится, чтобы на седьмое небо поплыла.

— Да мне до нее теперь дотронуться…

— А ей до вас, до услужливого подсвечника? — спросил Мазур грозно-ласково, придвинувшись вплотную. — Вы мне все комплексы оставьте до более цивилизованных мест. Ясно? Женщины у нас с вами — слабое звено, это азбука. И мы, как сильный пол — вы ведь себя из сильного пола все ж не исключаете, а? — их должны подбодрять, личным примером отваги придавать, и, вообще, делать все, чтобы в меланхолию не скатились. Простите за вульгаризмы, хорошо оттраханная баба на крыльях летит по жизни. Оттого-то нас импортный народ в застойные времена и бил почти во всех женских видах спорта — наши своих лялек держали на монашеском режиме, а ихние с хрена не снимали вплоть до самых соревнований, вот они потом медали горстями и гребли. Следовало бы знать, как эскулапу. В общем, не надо мне тут демонстрировать богатый внутренний мир и философские переживания. Пожрем, схожу на разведку, а потом и приступайте, благословясь. Понятно?

— Понятно, — угрюмо отозвался Егоршин. — Водки дадите чуточку?

— Пару глотков, — сказал Мазур. — Вон там лежит. Я, кстати, Кирилл.

— Вас же вроде как-то по-другому там называли…

— Бывает, — сказал Мазур. — Я человек непоседливый, скучно с одним имечком всю жизнь кантоваться… Доставайте бутылку. Глотну и я, пожалуй, наркомовские двадцать грамм…

Дамы на огороде задержались надолго. Когда вернулись, от обеих явственно припахивало тиной, что от твоих русалок, но настроение у них было прекрасное — насколько возможно в данном положении, вполне весело перешептывались и пересмеивались на ходу. Чтобы не терять времени даром, Мазур тут же увел Ольгу в соседнюю комнату и трудился над ней с полчаса, сделав бодрящий массаж, какого не постыдился бы и его учитель, незабвенной памяти мичман Шабадан, представленный к Герою советского союза за лихие достижения в теплых южных морях, но так и не получивший звездочки из-за сухопутных художеств, — дернула нелегкая одного адмирала заангажировать мичмана на роль массажиста при молодой супруге, отчего грянула надолго развеселившая весь Черноморский флот история с безумной любовью, анонимками, написанными левой рукой неким возревновавшим капитан-лейтенантом, и даже натуральной дуэлью на «Марголиных». Адмирала тихонько выперли в отставку, капитан-лейтенанта с простреленным ухом загнали на север командовать малым пограничным сторожевиком, а незаменимый в тот момент Шабадан остался на прежнем месте, вот только получил в зубы Красное Знамя вместо золотенькой пентаграммы…

— Фантастика, — сказала Ольга, дразняще медленно застегивая «молнию» курточки. — Как заново родилась и решительно ко всему готова…

— Намек понял, — сказал Мазур. — Но постараюсь усыпить в себе зверя — мне еще, лапа, на разведку идти…

— Куда это?

— Да пустяки, — сказал он. — На скалу залезу и гляну вокруг соколиным оком, может, и усмотрю что интересное. А потом и для себя немного поживем — по деревне погуляем за околицею, авось соловья услышим… Не доводилось по деревне с хахалем гулять?

— А то, — сказала Ольга. — Меня, между прочим, на Селигере три ночи агроном обхаживал. Все пять стихов прочитал, какие знал, а блоковский вирш даже за свой выдал. Ты клыки не оскаливай, это еще до тебя было, да и не пошла я с ним в старую-то кузницу соловьев слушать — во-первых, какие в кузнице соловьи, а во-вторых, не было у него шарма, лапать лез без всякой фантазии…

— Смотри у меня, женщина с прошлым, — сказал Мазур.

— Сам смотри, — сказала Ольга без всякого трепета перед грозным мужем, понизила голос. — На тебя Вика глаз положила, так и косится, очень ты ей, супермен такой, в душу запал. Мы там почирикали малость по бабьему обычаю.

— Ну и? — с любопытством спросил Мазур.

— Да так… Муженек, жалуется, тряпка и истерик. А ей к мужику прислониться хочется, как к бетонному доту… В общем, не жизнь, а нескладуха. Они уж разводиться собирались, вот и подались на таежные каникулы, чтобы попробовать разбитые чувства склеить. А тут новые приключения…

— Ясно, — сказал Мазур, прислушался. — Ну, похоже, и там массаж кончился, пошли вечерять…

Сам он есть, правда, не стал — пока доктор возился с банкой, принес из сеней свою куртку, присмотрелся, протянул:

— А собственно, зачем мне куртка с рукавами?

Откромсал их ножом и принялся резать на ленточки.

— И что будет? — спросила Ольга.

— Веревочки, — сказал Мазур. — Вещь в хозяйстве необходимая. Снаряжением надо обрастать, вот что… Ладно, вы мне тут бутербродик приберегите, а я пошел. Оль, я по устоявшемуся обычаю пушку тебе оставляю, посматривай и послушивай тут…

Он отметил, что незадачливые супруги, похоже, начали друг к другу полегоньку оттаивать, уже не отворачиваются, как чужие, сидят рядышком и вполне дружелюбно переглядываются. Ну и ладненько.

Перешел улицу, прошел меж двумя заборами, сделал крюк и стал взбираться вверх по залитому лунным светом склону. Та сторона скалы, что была обращена к деревне, являла собой голый камень, почти отвесно вздымавшийся метров на двести, зато другая была относительно пологой, даже деревья кое-где росли. Встречи со зверем он не боялся — нечего нормальному зверю делать на таком утесе, — а вот кое-чего другого… Смешно, конечно, но Мазур ничего не мог с собой поделать — вновь проснулись полузабытые детские страхи и давние байки ожили в памяти. В городе легко над этим посмеиваться, но здесь… Он даже оглянулся пару раз — почудилось за стволом некое шевеление.

Вот и вершина. Теперь-то Мазур мог уверенно заключить: никакой это не геодезический знак. Что-то другое. На ажурной железной пирамиде высотой метра три, намертво прихваченной огромными, загнанными в камень болтами, чернеет толстый цилиндр в полчеловеческого роста — и матово лоснится в лунном свете, словно сделан из пластмассы, мало того, там и сям в нем видны забранные мелкой решеткой прорези. А наверху — определенно антенна.

Это не ориентир — это аппаратура. Слишком много повидал Мазур всевозможных электронных штучек, чтобы ошибиться.

Сигнал «клопов», которых им напихали в одежду, не может быть сильным — из-за мизерных габаритов устройства и как следствие малой мощности передатчика. Чтобы надежно и беспрестанно ловить сигнал, приемник надо поднять повыше, над сопками, поневоле выполняющими роль глушилок. Что мы в данный момент и наблюдаем. Вряд ли эта штука — единственная, ими наверняка утыканы господствующие над местностью высоты. И не столь уж умопомрачительные деньги во все это вколочены — тот, кто построил для богатеньких клиентов этакую заимку, вполне может себе позволить, нет нужды клепать аппаратуру по особому заказу, достаточно полистать импортные каталоги и заказать не самые сложные, не самые дорогие наработки…

Мазур задумчиво созерцал неведомое устройство и гадал, имеет ли смысл его оттуда сковырнуть. Вполне возможно, это не приемник, а некий локатор, фиксирующий присутствие на данной территории живого объекта определенных габаритов. Есть такие штучки. Его учили обезвреживать иные, но не голыми руками…

Пожалуй, пусть себе торчит и далее. Если это приемник, он бесполезен. Если «локатор», охотники все равно уже примерно представляют, где залегла на ночлег дичь…

Он посмотрел в ту сторону, откуда беглецы пришли. И почти сразу же заметил на склоне далекой сопки яркую точку, слегка пульсирующую. Поднял к глазам бинокль. Точка превратилась в желтое пятнышко, явственно трепетавшее, неритмично сокращавшееся, — костер, живой огонь… Охотнички встали лагерем, ничуть не скрываясь, — у них как-никак две собаки, издали почуют любого пришельца… Расстояние сейчас определить трудно, но до костра не менее десяти километров: дистанция, надо сказать, не устраивает, ее нужно любой ценой увеличить, оторваться как можно дальше… но что же придумать? Как положить чертова туземца?

Повсюду, насколько доставал взгляд, простиралась темная тайга — и Мазур, словно прилежный часовой, не отрывая от глаз бинокль, медленно-медленно поворачивался на месте. Его упорство было вознаграждено: далеко впереди, на юго-востоке, небо в одном месте казалось словно бы светлее. Он всматривался, пока не заболели глаза — и знал, что не почудилось. Деревня? Или заимка? Как бы там ни было, свет не колыхался, не перемещался — значит, не таежный пожар, не огромный костер, а отсвет, отброшенный неким ярким, искусственного происхождения источником. Вообще-то, если прикинуть по расстоянию, вполне может оказаться заимка… ну и что с того? Не предпримешь же в одиночку диверсионный рейд…

Войдя в дом, он обнаружил там почти что идиллию: все трое сидели на полу и оживленно болтали, а перед ними стояла бутылка. Мазур покрутил головой, завинтил пробку и сунул пластиковый сосуд в карман куртки.

— Да мы только по глоточку… — сказала Ольга.

— Вот и хватит, — сказал он беззлобно. — Результаты разведки такие: наши друзья идиллически примостились у костра довольно далеко отсюда. Некому там быть другому… Где моя пайка?

Присел на корточки и жадно сжевал кусок черствеющего хлеба с жирной тушенкой, закусывая жесткими и горьковатыми перьями батуна. Потом расколол кулаком тыкву и старательно выскоблил пригоршней половинку, глотая волокнистую мякоть вместе со скользкими семечками — благо аппендицит у него давно вырезали.

— Лопайте тыкву, орлы, — сказал, напившись вдоволь воды. — Хлеб с тушенкой у нас скоро кончатся, так что надо набивать пузо всем, что только попадется. С завтрашнего дня начнем собирать грибы впрок, их тут уйма. Улучим минутку, разведем костер и зажарим. Вообще, пора вплотную обратить внимание на съедобную флору и фауну…

— Что-то я пока не видела съедобной фауны, — пожала плечами Вика.

— Ничего, еще попадется, — утешил Мазур.

Он не стал подвергать испытанию их желудки — уточнять, что имеет в виду под съедобной фауной. А подразумевал он в первую очередь изжаренных на костре белок и змей — самую легкую добычу. На тренировках по выживанию ему приходилось жрать и вовсе уж шокирующую фауну — вроде жуков и гусениц, так что, если подопрет, сможет повторить сей подвиг, надо только отрешиться от всякой брезгливости и твердить себе очевидную истину: насекомые — кладезь белка… А жареная змея, между прочим, на вкус весьма не плоха, не говоря уж о белках — эти и вовсе сойдут за деликатес…

— Ладно, — сказал он, вставая. — Объявляю по гарнизону время увеселений, то бишь сугубо личное. И намерен предложить одной белокурой даме прогуляться под лунным светом. — Он подал Ольге руку и без усилий поднял ее с корточек. — А вы тут будьте умницами, друзья мои, мы, уж простите, в дом не вернемся, поблизости на подворье обитать будем…

И за спиной Вики сделал доктору многозначительный жест.

Они вышли за калитку. Тень от скалы укоротилась и сместилась чуточку вправо, так что больше не накрывала крайние дома. Вопреки известному народному шансону иголки собирать было бы все же затруднительно, однако ночь выдалась прекрасная. Как всегда бывает вдали от городов с их электрическими фонарями, звезд высыпало столько, что небо казалось сияющим куполом, кое-где украшенным рваными пятнами мрака.

— Ну, и что вы можете предложить даме в такую ночь? — спросила Ольга с любопытством.

— Бог ты мой, да водки, конечно, — сказал Мазур светски. — Вы ж не в Петергофе, мадемуазель, а во глубине сибирских руд…

Глотнул из горлышка сам и передал бутылку Ольге. Она старательно запрокинула голову и ухитрилась не облить подбородок. Спросила:

— А что дальше?

— Гулять будем, барышня, — сказал Мазур, взял ее за руку и повел мимо заброшенных домов. — Я, конечно, не агроном, потому виршей читать не буду, но решительно замечу, что ваши трехдюймовые глазки зажгли в душе моей пылающий костер…

— А вы, морячок, это каждой говорите?

— Ни боже мой, только питерским…

Тишина стояла теплая и спокойная. Мазур украдкой оглянулся в ту сторону, где видел костер, но ничего, конечно же, не углядел, тайга заслоняла. Прогулка получилась короткая, как он ни замедлял шаг, прошло минут пять — и они оказались за околицей: с одной стороны нависала скала, с другой скопищем призрачно белеющих колонн тянулся березняк, а впереди продолжалась полузаросшая дорога, уходя в полнейшую неизвестность.

— И это весь променад? — спросила Ольга. — Патриархальность какая. Сонное царство, право. Даже когда здесь люди обитали, решительно ничего не могло произойти, никакого кипения чувств…

— Это вы зря, барышня, — сказал Мазур уверенно. — Ежели всерьез разобраться, и в нашей глухомани попадаются такие страсти, что куды там ихнему Шекспиру. Такие, я бы сказал, вибрации души и коловращения страстей… Только хранцузские расфуфыренные мушкетеришки шпагами пырялись, а здешний народец топорами рубился, не забывши наточить их на совесть, — вот вам и вся разница внешнего облика при полнейшем сходстве унутреннего мира, как в деревне выражаются, микрокосма. Верно вам говорю, кипение страстей бывало почище шекспировского…

Он, перебирая пальцами рукав спортивной курточки, попытался притянуть Ольгу за руку к себе, но она гибко высвободилась:

— Вы меня не обольщаете ли?

— Где уж нам, сиволапым, — сказал Мазур. — Но ежели как на духу — оченно, барышня, вы мне глянетесь, аж под дыхалкой спирает, совершенно как с перепою, только не в пример одухотвореннее и романтичнее. Мы, молвя по-городскому, иллюзиев не строим, где уж тут с питерскими франтами соперничать, раз они трамвай видали вживе и даже на ем неоднократно каталися взад-вперед. Однако и у нас душа нежная, как цветочек — георгин там, али какая дикая орхидея…

Он болтал, играя голосом. Ольга слушала с загадочной улыбкой, полуотвернувшись, иногда бросала на него быстрые взгляды — она тоже увлеклась игрой, щекочущей нервы забавой посреди лунной тишины, навсегда уснувшей деревни и бескрайних охотничьих угодий с обосновавшейся неподалеку на ночлег смертью. Когда Мазур вновь попытался ее обнять, крутнулась на пятке, отпрыгнула и развела руками:

— Надо вам знать, мама меня воспитывала в небывалой строгости, а ваши поползновения весьма даже недвусмысленны…

— Да что вы, барышня, — сказал Мазур. — Нам, людям простым, цельных два смысла в одну фразу нипочем не втиснуть, хошь ты тресни. Одним обходимся. А намерения у меня самые что ни на есть порядошные, я вам и взамуж предложить могу, благо и скотина домашняя у меня хозяйкиного пригляда требует, коровы второй месяц не доены, поросюки без женского догляду сала не набирают. И не вернуться ли нам, кстати говоря, в родную деревню? Хочу вам показать жутко любопытную здешнюю диковину, какой вы в Питере и не лицезрели отроду…

— А по-джентльменски держаться сможете?

— Да изо всех сил! — заверил Мазур. — Вот вам для начала водочки предложу. Птица на ей, на этикетке, правда, без смокинга, да вы уж ее, неразумную, простите. Зато пьется легко, зараза… — Он взял у Ольги бутылку и сам сделал хороший глоток. — Мы тут, надо вам знать, все поголовно джентельмены, так всю улицу исстари и дразнили — джентельменская, мол, слободка. Как у кого половик с веревки убежит да заблудится, или там гусак в нетях окажется — завсегда искать идут к джентельменам, безошибочно узнавши их непринужденный стиль… Позвольте к вам под ручку присоседиться с полной нашей галантностью?

Держась за руки, они вновь прошли недлинный путь до временного пристанища, и Ольга без всякой игры поинтересовалась с любопытством:

— Ну, и где же ваша достопримечательность?

— А эвона, — сказал Мазур, указывая в огород. — Зовется диковинно и завлекательно — сибирская банька. Вы, барышня, таких интерьеров снутри и не видали, впечатление, оно же по-иностранному «импресьон», вас ждет незабываемое…

Ольга покачала головой, приподнялась на цыпочки и шепнула ему на ухо:

— У меня, сударь, стойкое убеждение, что там, в этой вашей экзотической постройке, на мою добродетель покушаться будут…

— Да за кого ж вы меня, барышня, принимаете? — оскорбился Мазур. Обнял ее за талию и шепнул: — Главное, маменька ваша ну нипочем не узнает…

— А это не страшно? — трагическим шепотом спросила она.

— Вовсе даже нисколечко, — успокоил Мазур. — совсем даже наоборот, потом сами оттуда выходить не захотите…

— Барышни в пансионе такие ужасы рассказывали. Эти моряки, говорят, страшнее гусар…

— Плюньте на них, вертихвосток, — посоветовал Мазур, увлекая ее к двери. — Врут все…

Игра его так захватила, вызвав неизвестное прежде кипение крови, что дальше предбанника он не дошел — обернулся к Ольге, притянул, прильнул к губам, охваченный волнующим и чуточку пугающим порывом: показалось, что и в самом деле впервые прикасается к этой женщине так вольно и смело, впервые ощущает ладонями это тело. Пока он снимал с нее слегка мерцавший в полумраке костюм, Ольга вздыхала так тяжело и скованно, словно испытывала в точности то же самое, даже попыталась отстраниться, чуть дрожа, незнакомо, жалобно простонала, когда Мазур входил в нее — и ответила столь страстно, что он растерялся на миг, помня ее ленивую чуточку манеру любить.

От груды мягких половиков, на которых они ожесточенно и нежно любили друг друга, так, словно боролись с чем-то непонятным и страшным, едва уловимо пахло временем.

К сожалению, сова бесшумно перелетела куда-то — а жаль, Мазур ее заранее приговорил в качестве поставщика перьев для оперения стрел…

Рассчитал он все безошибочно: волос и в самом деле хватило, чтобы сплести два шнурка-тетивы. Первый он старательно упрятал в очередной презерватив, второй пустил в дело: один конец накрепко привязал к кедровой палке, на втором сделал петлю, середину лука прочно обмотал вырезанной из рукава куртки полоской.

Самое интересное — то, что у него получилось, практически было как раз английским боевым луком. Почти из таких же британцы перестреляли французскую конницу у Азенкура и Кресси. Только тетива у них была другая: из жил, сыромятных ремней, пеньковых веревок. Таков уж лук: оружие простое до гениальности, но страшное. Мало кто помнит, что англичане использовали луки еще в 1627 году, когда пытались отбить у кардинала Ришелье одну из крепостей, а наполеоновские солдаты в битве под Лейпцигом получили не одну стрелу в лоб от входивших в состав русской армии конных башкир. И наконец, револьвер начал победное шествие именно в Америке как раз оттого, что прежние однозарядные пистолеты плохо помогали против краснокожих лучников…

Мазур не на шутку приободрился, когда работа была кончена, — вот теперь следовало всерьез подумать о засаде. За ними шли по тайге не коммандосы — всего лишь охотники, пусть и опытные, а это две большие разницы, с наганом не стоило и выделываться, а лук позволяет строить наполеоновские планы…

Стрелы, правда, особо не радовали — отнюдь не идеально уравновешенные, без оперения, но это лучше, чем ничего. Наконечники для всей дюжины он изготовил из порезанной на полоски консервной банки. Получилось примитивно и топорно, но в иных случаях это как раз и преимущество: во-первых, рана получится рваная, грубая, пугающая, во-вторых, наконечник наверняка в ране и останется, когда стрелу выдернут. Давно известно: солдат деморализуют не столько трупы их товарищей, сколько вид тех, кто остался в живых, но рану получил — грубую…

Тут уж не до конвенций — Женевских, Гаагских и каких бы то ни было. Наконечники нужно обмазать грязью, когда попадется подходящая грязь. Столбняк раненому будет обеспечен. А если встретится змея — пойдет в дело. Из протухших остатков тушенки и подгнившей змеи выйдет великолепный яд, а уж если к нему добавить разложившейся крови…

С пращой пошло совсем легко. Для пробы Мазур запустил за речушку пару камешков и убедился, что прежние навыки вполне сохранились. Можно смастерить и бумеранг, но то уже излишняя роскошь…

Сложив все в предбаннике, он наконец-то почувствовал себя всерьез вооруженным. Покосился на Ольгу — она безмятежно спала на спине, зажав в кулаке заплетенную поредевшую косу. Осторожно примостился с ней рядом на груде половиков, расслабился и позволил себе короткий сон — с внутренним будильником все обстояло прекрасно, работал без сбоев.

Он спал почти два с половиной часа. Открыл глаза, когда еще стояла темнота, но в ней был разлит неуловимо серый оттенок, предвещавший скорый рассвет, — и небо на востоке приобрело другой цвет. Брала свое предрассветная прохлада. Выйдя из баньки, Мазур невольно поежился. Еще неделя — и будет не на шутку прохладно, а придумать тут совершенно нечего, кроме любви.

Звезды уже помаленьку исчезали с небосвода, таяли, растворялись. Меж деревьев плыл молочносизый туман, отовсюду доносился тихий, неумолчный шорох, напоминавший шум дождя, — это влага оседала на листьях берез, на хвое. В такое время как раз и снимать часовых, милое дело…

Он прошел по огороду — вновь промелькнула кошка, но на сей раз Мазур и не подумал вздрогнуть, попробовал ногой холоднющую воду, скинул костюм и медленно соскользнул в речушку. Там ему было по шею. Под ногами — твердое дно и окатанные камешки, течение так и норовит деликатно свалить с ног, уволочь.

Пару раз погрузился с головой, немного поплавал, тихо отфыркиваясь. Вылез и, не одеваясь, пробежался взад вперед по единственной улочке, ежась, шипя сквозь зубы и ухая, пока не обсох. И вновь стал бодрым, несмотря на короткий сон, с несказанным удовольствием отметил, что и не думает пока что стареть, — проделал по тайге километров с полсотни, оставил довольной молодую жену, долго мастерил оружие, а тело не болит и не ноет… Правда, следует позаботиться о еде. На жалком бутербродике с тушенкой долго не продержишься, нужно высматривать самое легкодоступное: грибы, змей и белок…

В темпе обежал ближайшие дома, но не нашел ничего пригодного в дело, кроме закаменевшего комка соли размером с грецкий орех, забытого на полу в углу кухни. Видимо, деревню все же переселили: дома пусты, увезли все, бросив лишь где лавку, где ржавое ведро…

Пошел будить Егоршиных — они спали, прижавшись друг к другу, сжавшись в комочек. Дом за ночь выстыл. Просыпались они туго, ежились, дрожали и откровенно постанывали. Мазур безжалостно побрызгал на них холодной водичкой, принесенной в черепке, хладнокровно выслушав Викин визг и ворчание доктора, распорядился:

— Пять минут на оправку. Поедим и выступаем.

— Темно же… — протянул доктор.

— Посветлеет.

— Эх, кофейку бы…

— И какавы с чаем, — хмыкнул Мазур, направляясь к выходу.

Ольга тоже не пылала энтузиазмом, но водяную терапию не пришлось применять. Мазур велел вскрыть на завтрак целых две банки и откровенно объяснил причину неожиданной щедрости:

— Гнать я вас намерен, друзья мои, без передышки часов шесть. Аккурат до обеда. Так что готовьтесь морально. А заодно грибы постарайтесь на ходу собирать, если попадется хорошее место…

Про белок и змей он им пока сообщать не стал, чтобы не «показали закусь». Когда кончатся скудные яства и начнет подводить брюхо, сами поневоле произведут переоценку ценностей…

Вокруг уже посерело, когда они выходили со двора. Из-за деревьев не удавалось увидеть хотя бы краешек восхода. Узрев Мазура с пучком стрел и луком, доктор, не скрываясь, хмыкнул. Спросил:

— А это еще что?

— Праща, — сказал Мазур. — Хорошая вещь, если умеючи крутить. Ксенофонта не читали?

— Не доводилось. А это кто?

— Был такой военный журналист, — сказал Мазур, — в древнегреческие времена. Персы у него почти такими же игрушками кучу народа положили. И во времена «Королевы Марго» гугеноты с католиками друг другу лбы проламывали из пращи за здорово живешь… Ага, не улетела!

Давешняя сова сидела на другой крыше, метрах в пятидесяти. Мазур надел петлю на кисть руки, вложил камешек, захватил другой конец большим и указательным пальцами. Покрутил в воздухе над головой. И выпустил свободный конец.

Сову словно смахнуло со стропил порывом ветра, нелепым комком она шлепнулась во двор.

— Вот так, — без всякой рисовки сказал Мазур и пошел надрать перьев.

С выходом пришлось немного задержаться, зато теперь у него была дюжина оперенных стрел и кой-какой запас перьев на будущее. А в кармане превратившейся в безрукавку куртки лежал презерватив с остатками тушенки, залитыми совиной кровью — смеси этой предстояло медленно протухать, чтобы потом порадовать кого-то, подвернувшегося под стрелу.

Вообще-то, следовало бы прихватить с собой и сову, чтобы потом зажарить и слопать, но с совами у Мазура были связаны трагикомические воспоминания из армейской юности. Он этих милых пташек терпеть не мог уж двадцать лет…

В полузабытые времена развитого социализма трое бравых гардемаринов-первокурсников, в том числе и Мазур, были отряжены выполнять задание Родины — охранять в глухой тайге поодаль от Архангельска склады боеприпасов. Склады были могучие и являли собою десятка два огромных бараков, разбросанных на значительной площади и обнесенных колючкой. Вражеские шпионы, равно как и посторонние лица, в окрестностях не шастали из-за крайней отдаленности «точки» от какой бы то ни было цивилизации — и через неделю господам гардемаринам впору озвереть было от лютой скуки.

Ну, выпивали, конечно. Морской человек обеспечит себе запасец даже в такой глуши. Понемногу сосали спиртягу, уже без всякого почтения поглядывая в распахнутые двери ближайшего барака, где на стеллажах грудами покоились всевозможные бризантные штучки — ну какие там печати и секретные замки? Не атомные бомбы, в самом-то деле…

На восьмой день и приключилось событие, из-за которого Мазур не брал в рот спиртного ровно полтора года.

К костру, где пили морячки, залетела сдуру из тайги здоровенная сова. Господа гардемарины ее отловили и, сообразив, что предвидится развлечение, стали усиленно напрягать фантазию. Вскоре придумана была замечательная хохма — со склада добыли динамитную шашку, бикфордов шнур, примотали все это сове к лапе, подпалили шнур и сову отпустили, чтобы летела на все четыре стороны.

Черт его знает, что там за мысли родились в голове у совы, но в тайгу она не драпанула, а полетела прямехонько в высоченную, распахнутую, двустворчатую дверь барака. И притаилась там где-то под крышей.

Гардемарины протрезвели в какую-то микросекунду. Бикфордов шнур был коротенький. Бежать бессмысленно — когда рванет барак и сдетонируют боеприпасы и взрывчатка во всех остальных, воронка получится такая, что все равно в ней останешься, как ни мчись быстрее лани… Точнее, будешь порхать над тайгой в виде пригоршни молекул.

Неизвестно каким чудом, но сову они изловили чуть ли не в последний миг, чтобы не терять времени, оторвали шашку вместе с лапой. Безвинную птицу решено было зажарить на костре и слопать, что и было исполнено. Они молча сидели вокруг догорающих углей, жевали жесткое пригоревшее мясцо, к спирту никто не притронулся, хотя его было еще полно, а головы были пустые, как колбы электролампочек. Как ни смешно, но именно тогда Мазур как-то рывком понял: сколь прекрасна жизнь и сколь легко ее потерять… Как ни странно, у него и мысли не мелькнуло, чтобы уйти из армии. Уже тогда понимал, должно быть: хороший солдат — тот, кто ухитрится умереть как можно позже и при этом ни разу не струсить.

Он долго оглядывался на скалу, напоминавшую застывшую волну с полотен Хокусая. Четверка давно уже шагала сквозь тающий туман, а скала все еще вздымалась на фоне розово-золотого заката, и четко рисовался силуэт неведомого устройства, смахивающего на уэллсовского марсианина. Вполне возможно, в лагере охотников срочно трубили побудку. Вспомнив, как и когда взлетали шумовые ракеты, Мазур пришел к однозначному выводу: это всегда происходило на ровном месте. Значит, он был прав, каким-то инстинктом заставляя спутников то и дело проходить по склонам сопок…

Один раз показалось, что далеко позади раздался собачий брех. Но как он ни прислушивался, больше лай не повторился.

Минут через сорок подвернулась первая добыча — совсем невысоко на сосне зацокала белка. Мазур сшиб ее со второго камня.

Отойдя на несколько шагов, чтобы не смущать интеллигентных спутников, быстро отрезал зверьку голову, выпотрошил и ободрал. И сунул в Ольгин узелок.

— Это зачем? — наморщила носик Вика. После ночи в деревне к ней вернулась изрядная толика женственности, и пару раз Мазур перехватывал ее вполне кокетливый взгляд.

— А чтобы съесть, — сказал он прямо. — Зажарим и съедим. Или вы, прелесть моя, решили, что на нынешних наших запасах мы до обитаемых мест доберемся?

— Ужас какой… — пожала она плечами, но все-таки послала ему еще один недвусмысленный взгляд.

Мазур уставился на нее хмуро — видел, как набычился доктор, и не хотел давать лишнего повода для склоки.

— Не ужас, а мясо, — сказал он. — Кстати, если кто увидит змею, тут же говорите мне.

— Тоже есть? — поморщилась она в комическом ужасе.

— Ага, — сказал Мазур. — Жареная змея — сущий деликатес, на Западе есть ресторанчики, где с вас за нее дикие деньги сдерут. А у меня вы бесплатно деликатеса налопаетесь. И не играйте вы так глазами, мадам, у меня жена ревнивая, а у вас муж суровый… Вообще, командир в данной ситуации — лицо, пола не имеющее.

— То-то у вас постелька не заправлена, товарищ старшина среднего рода… — улыбнулась Вика.

Мазур стал крепко подозревать, что в подступавшем разводе Егоршиных виновата была не только та сторона, что носила штаны и обвинялась в истеричности характера. Очень уж вертлявой стала брюнеточка, стоило ей чуточку отойти от унижения и страхов…

Доктор поглядывал на Мазура зверем. Чертыхнувшись про себя, Мазур распорядился:

— Шагом марш!

С той старой дороги они свернули на юго-восток сразу же, едва покинув деревню, — Мазур искал глухомань. Карты этих старых дорог могли где-то сохраниться, ребятки Прохора наверняка изучили места на совесть, прежде чем оборудовать «охотничьи угодья»…

Местность пошла более ровная, почти сплошь березняк. Раза два им приходилось пересекать голые места, которые лет тридцать назад могли быть только полями — кое-где и сейчас росла измельчавшая пшеница. Попадавшиеся сопки Мазур внимательно озирал в бинокль — и на макушке одной, самой высокой, узрел цилиндр на треножнике. Пропорции те же, что на скале над заброшенной деревней, определенно… Вот и гадай, что он, подлец, хозяевам сообщает.

Он старался забирать правее того места, где ночью видел свечение на небе. Если это и впрямь «заимка», проходить возле нее ни в коем случае не следует — кто знает, какие сюрпризы приготовлены?

К полудню белок у него было уже четыре штуки. Этим он и решил пока что ограничиться, проигнорировав дважды попавшихся на пути гадюк, — к подножному корму свою команду следует приучать постепенно и начинать не с самого для них экзотического…

Вика ему начинала нравиться — не столько в женском плане, хотя была недурна, сколько в качестве молодого бойца: шагала час за часом, не хныкая и не жалуясь, понемногу привыкая, в общем. А вот ейный супруг не нравился. Мазур давно и украдкой наблюдал за ним — и пришел к выводу, что Вика, отрекомендовав Ольге мужа как истерика, лишь следовала исторической правде. Неврастеник, точно. На первый взгляд он вел себя молодцом, без нытья и причитаний выполнял все команды и соблюдал темп — но у Мазура, как у любого командира с его стажем плюс поправками на специфику службы, утвердились нехорошие предчувствия. Доктор молчал, но взгляд его становился все более страдальческим, а углы рта давно опустились вниз, как у печальной древнегреческой маски. Симптомчик знакомый: это понемногу копится раздражение и надрывная злость, чтобы потом выплеснуться наружу при первом удобном случае. Правда, и лекарство знакомое: нужно найти ситуацию, чтобы полегоньку спустить пар, не допустив взрыва…

Мазур ускорил шаг, пристроился бок о бок с доктором и спросил на ходу:

— Алексей, у вас дети есть?

— Нет, — бросил тот.

— А что так? Пора бы…

Кинув неприязненный взгляд на жену, доктор умышленно громко ответил:

— Да понимаете, кое-кому хотелось сначала для себя пожить, чтобы малыш гирей на ногах не висел…

— Да? — Вика обернулась, прищурилась. — А вы не припомните, сударь, кому это пришлось аборт делать?

— Я тебя заставлял?

— Не заставлял. Просто путался с Ниночкой так самозабвенно, что уходить собрался. Не выдержала, дура, со злости, жалею теперь…

— Эй, что это там? — с натуральным удивлением воскликнул Мазур, тыча пальцем куда-то в чащобу, в наугад выбранную точку.

Все уставились туда. Он демонстративно вынул наган, сделал пару шагов в ту сторону, преувеличенно бдительно принялся озираться. За его спиной прекратились разговорчики в строю, он прямо-таки чуял спинным мозгом испуганные взгляды. И выругал себя: психолог, блин, ухитрился с маху наступить на больное место… Но кто же знал?

— Показалось, — сказал он, вернувшись и пряча наган. — Вы по сторонам поглядывайте, однако…

Минут через сорок он увидел с пригорка, как по равнине, кое-где украшенной кучками берез, что есть мочи несется небольшое бело-желтое создание. Моментально узнал косулю — вот это уже было неплохое мясо, куда там белкам, но наган на такой дистанции бесполезен, и мясо, промчавшись длинными прыжками, исчезло меж сосен в отдаленной пади[10].

За падью вновь потянулась глухомань — сосны, кедры, лиственница, заросли высоких папоротников. То и дело Мазур, перешедший на сей раз в авангард, налетал на невидимую паутину и торопливо отирал лицо ладонями — мимолетные липкие прикосновения были противны. Два раза они попадали в «полосу гнуса», трижды переходили мелкие, заросшие кустами ручьи — по одному из них минут десять шлепали босиком, старательно сбивая собак со следа. Правда, Мазур не питал на счет этого трюка особых иллюзий, помнил о маленьком, косоглазеньком хозяине лаек — Дерсу Узала, мля, навязался на мою шею…

После полудня украдкой поглядывавший на часы доктор стал бросать на Мазура красноречивые взгляды, но тот размеренно шагал, как автомат, притворяясь, что ничего и не замечает. Подать голос Егоршин, слава богу, не осмеливался, один раз открыл было рот, но перехватил насмешливый взгляд жены и невольно ускорил шаг, гордо выпятив грудь, — Федосеев и Стэнли в одном лице. Запала, конечно, хватило ненадолго, уже минут через десять доктор вновь заскучал еще и оттого, что путь лежал вверх, к вершине поросшего лесом хребта высотой метров в шестьсот.

Увы, лес оказался густым, и Мазур на сей раз не смог окинуть сверху взором пройденный путь. Здешняя тайга выглядела гораздо более угрюмой, чем все, встречавшееся прежде. Вдобавок склон, по которому предстояло спускаться, был не только крутой, но еще и заваленный буреломом, — судя по виду деревьев, голых, как кость, и сухих, как порох, их повалило ветром давным-давно.

Спускаться пришлось замысловатыми зигзагами, Мазур кипел внутренне, ощущая потерю времени, как физическую боль, но винить следовало только себя. То и дело озираясь, он тихо покрикивал:

— Под ноги смотрите! Осторожненько!

Затормозил со всего маху и повернулся как раз вовремя, чтобы подхватить Вику, чуть не впечатавшуюся в высоченный, по грудь Мазуру, поваленный ствол. Вика прижалась к нему так беспомощно и охотно, что Мазур крякнул, оглянулся — нет, никто не видел, старательно кружат меж торчащими сучьями, — сказал зачем-то:

— Все нормально…

Вика смотрела ему в глаза открыто и преданно, как верная собака. Словно электрическими разрядами, от нее прямо-таки било желанием немедленно прильнуть к кому-то сильному, способному защитить от любых невзгод. «Бедная баба, — мельком подумал Мазур. — И красивая, что ни говори…»

— Пошли, — буркнул он. — Сучьев берегитесь, а то моментом шашлык получится…

— Здесь что, совсем зверей нет?

— Отчего же, — сказал Мазур, подавая ей руку, чтобы могла побыстрее перелезть через толстый сук. — Просто мы так ломимся, что любой толковый зверь издали слышит и на цыпочках, на мягких лапках сматывается… (Ольга с доктором оторвались уже метров на двадцать.) Если… эй!

Он едва успел ее подхватить, получилось так, что на миг крепко прижал к себе, и тут же сообразил, что не случайно все получилось, нарочно все разыграла, чертовка. Ее тело было гибким и сильным.

— Девочка, половину колбасы и сыр можешь взять себе без этого… — тихо сказал Мазур.

— Что?

— Не надо, все ты понимаешь. Я тебя и так выведу. Без демонстраций преданности. Шагай.

Вика глянула на него беспомощно и виновато, пошла вперед. «Бедная баба», — повторил про себя Мазур.

Перешли протекавший по дну долины ручей, двинулись дальше. Дорога выдалась трудная, и о привале все как-то забыли, а сам Мазур не напоминал. Сосредоточился на преодолении препятствий — скользкий, замшелый ствол, ворох валежника, глубокая яма-промоина…

Идти по тайге не так трудно, как скучно. И деревья, и пади, и ручьи, подъемы, спуски, папоротники, заросли багульника — все это однообразно, как горошины из одного стручка. Нет простора для взгляда, или — почти нет. Довольно быстро это начинает угнетать не на шутку — особенно если вспомнишь, что шагать предстоит не день и не два…

Наткнулись на малинник — правда, победнее, чем предыдущий. Мазур дал четверть часа на еду. Когда тронулись в путь, подумал, что человеческий организм — все же крайне загадочная штука. Где-нибудь в городе после такого количества съеденной одним махом малины кого-то обязательно прошиб бы понос. Здесь же — ничего подобного. Никто не чихает, хотя ночь все же была не из теплых, ни у кого живот не расстроило. Он знал от отца, что так у них было на войне, — долго находясь под смертью, организм не разменивается на мелкие болячки, приберегая их для более безопасных времен…

В пятнадцать ноль-ноль он решил объявить привал и заодно провести первый урок выживания. Набрал сушняка, развел жаркий, небольшой, не дававший дыма костер, насадил на два прута беличьи тушки и старательно принялся обжаривать. Остальные, рассевшись кто где, старались на него не смотреть — правда, когда над полянкой поплыл приятный запах жарехи, то и дело стали коситься.

— Ну, вот и все, — сказал Мазур, помахивая в воздухе прутьями с импровизированным шашлыком, чтобы быстрее остудить. — Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста…

Никто не пошевелился. Мазур разломал один из прутьев пополам, так, чтобы на каждый обломок пришлось по белке, протянул руки к Ольге:

— Выбирай, милая, хоть ту, хоть эту…

Она возвела глаза к небу, старательно вздохнула — и под суровым взглядом Мазура послушно отщипнула кусочек с задней лапки. Обреченно сунула в рот, пожевала, с усилием проглотила и заключила:

— Могло быть хуже…

— Прошу, — сказал Мазур.

Вика взяла свою палочку и вертела в руках. Доктор сидел, глядя перед собой.

— Кушайте, — ласково сказал ему Мазур. — Ложечку за маму, крошечку за папу. Пахнет-то как, а? Вика, покажите пример супругу…

— А пахнет и в самом деле приятно, — сказала Вика, явно не горя энтузиазмом, но мгновенно усмотрев подходящий случай подпустить супругу маленькую шпильку. — Непривычно, конечно… — и принялась жевать.

Что до Мазура, он свою долю уплел мгновенно, там и было-то на один прикус. Даже самые мелкие косточки зубами размолол по-волчьи, чтобы добро не пропадало. Чертов доктор все еще вертел таежный шашлык с таким видом, словно ему подсунули дерьмо на палочке. Попыхивая сигаретой, Мазур спокойно ждал. Он видел, что шнур догорает и взрыв близехонько, но был к этому готов.

— Да не полезет в глотку, — сказал доктор.

Мазур аккуратненько загасил окурок, подошел вразвалочку к Егоршину — тот инстинктивно шарахнулся, — забрал у него жаренину и в гробовой тишине преспокойно съел. Вытер о куртку руки, пожал плечами:

— Мне больше досталось. И в следующий раз будет точно так же. А начнешь от упадка сил отставать, Алеха, я тебя не буду ни ждать, ни на себе тащить…

Отвернулся, подпрыгнул и ухватился за ветку высокого кедра. Полез вверх, ставя ноги со всей возможной осторожностью: кедр — дерево коварное, даже на здоровом и полном сил попадаются сухие сучья, так что загреметь можно запросто. Где-то на середине ствола понял, что все бесполезно — и отсюда видно, деревья полностью заслоняют обзор, погоню ни за что не высмотришь. Плюнул, стал спускаться. Внизу послышались раздраженные голоса: там, несомненно, скандалили — и Мазур полез быстрее, спрыгнул метров с двух, отряхнул руки от смолы и спросил:

— Что за шум, а драки нет?

— Ты посмотри, — Ольга стояла в воинственной позе, с ножом наголо.

Мазур одним взглядом оценил обстановку, взял у нее нож, загнал в ножны, сделал два шага и разнял сцепившихся супругов. Консервная банка упала в мох. Доктор раздраженно дернул рукой с ножом, и Мазур его выбил — молниеносно, грубо.

— Ну вот, изволите ли видеть, — сказала растрепанная Вика. — Банку вытащил, открывать взялся…

— Тушенка — это НЗ, — сказал Мазур. — Неприкосновенный запас, ясно, Алеха? — и словно бы невзначай стал в позу, из которой за секунду мог перейти в боевую стойку.

— А я вашей и не трогал! — заорал доктор, уже не сдерживаясь, зажав левой рукой запястье правой. — Свою взял! Я на вашу не претендую, и вы к моей жратве не лезьте!

— Милый, — проникновенно сказал Мазур. — В нашем положении не до «моего» и «твоего». Тут полный коммунизм требуется военный… Белку надо было кушать, когда предлагали. Все ясно?

— Да кто ты такой…

Мазур был готов. Легко поймал руку, завернул по всем правилам и, прижав доктора к себе спиной, сказал в ухо:

— Или ты, сучий потрох, будешь ходить по струнке, или я тебя раз и навсегда в разум приведу…

— Может, бросить его? — сказала Вика.

— Что, нового стебаря нашла? — завопил доктор, безуспешно выдираясь.

Мазур толчком послал его вперед, в полете врезав крюком по почкам, дважды добавил ногой — так, чтобы не повредить ничего жизненно важного, но причинить жуткую кратковременную боль. Присел на корточки рядом с поверженным эскулапом и спокойно спросил:

— Еще?

— Не надо, — простонал тот, стоя на четвереньках и тяжко мотая головой.

— Ну тогда вставай, козел, и собирайся в дорогу, сказал Мазур. — Еще раз начнешь качать права или гадюку не станешь трескать — ногу перебью и брошу, чтобы охотнички на тебя отвлеклись… Встать!

Доктор послушно вскочил. Бунт был подавлен — вот только надолго ли?

Опять же в воспитательных целях Мазур послал доктора в авангард. Идущему впереди всех по густой тайге приходится нелегко — собирает все сухие ветки, принимая их на грудь богатырскую, поневоле выбирает самый удобный путь, чем облегчает дорогу остальным. Сам Мазур двинулся последним. Правая щека чуточку подпухла — неведомо откуда налетели комары и, прежде чем шарахнуться от сигаретного дыма, успели оставить отметку.

Ольга замедлила шаг, пошла с ним в ногу. Хитро поглядела снизу вверх и тихо спросила:

— А кто это в буреломе с Виктошкой обжимался?

— О господи, — вздохнул Мазур. — И ты туда же? По заднице захотела?

— Я к тому, что этот служитель Гиппократа так за вами глазами и стригет, учти…

Мазур плюнул и звонко шлепнул ее по заднице, погнав вперед. Миновали березняк с хлюпающей кое-где под ногами водой. «Лишь бы не начались болота, — подумал он, — начнем обходить, и время потеряем, и блуждать будем по-черному, отклоняясь от прямой линии…»

Болот не встретилось — зато попалось пожарище, несомненно, давнее, даже не прошлогоднее. Очень похоже, пожар случился в пору обильных дождей, задавивших его в зародыше: ни одно дерево не упало и не сгорело дотла, штук тридцать так и остались стоять уродливыми опаленными столбами.

Мазуру в голову пришла довольно многообещающая идея — насчет по-настоящему крупного безобразия…

Можно устроить пожар. Дождей давно не было, леса сухие, как порох, в эту пору они обычно и горят от одного-единственного окурка или случайной спички. Кстати, в паре отдаленных местечек Шантарской губернии уже полыхало, когда он собирался в плаванье. Он давно уже заметил, что ветер дует большей частью южный, почти постоянно в лицо, пламя понесет в сторону охотников, а то и зацепит заимку или другие Прохоровы «точки». Почти моментально пламя распространится на огромные пространства. Охотникам станет не до дичи — свою бы шкуру спасти. И довольно быстро о пожаре станет известно в губернской столице, сюда пойдут самолеты с пожарными-десантниками, повалит народ и техника. Несмотря на все рыночные новшества, к таежным пожарам до сих пор подходят отнюдь не с коммерческим аршином, тушить принимаются немедленно, волевым решением бросая на подавление немалые силы и не препираясь насчет оплаты… Если все пройдет гладко, в Пижмане будет не до Мазура с Ольгой, там начнется такая суета и многолюдство, что смыться незамеченными удастся гораздо проще. Не зря ведь, ох, не зря накололи татуировки — может в Пижмане оказаться кто-то, облеченный властью и работающий на Прохора…

Идея заманчивая. И вполне реальная. Мазур охотно брался претворить ее в жизнь, не чувствуя за собой никакой вины — очень уж страшная пошла игра, тут не до всхлипов о родной тайге. Вот только рассчитать и осуществить все следует ювелирнейше — выбрать место, запалить в строгом соответствии с ветром. Иначе и сам зажаришься, как мышь в котельной, — таежный пожар порой летит, как скорый поезд, малейшая ошибка, и проще уж сразу застрелиться, не ждать, когда обратишься в головешку…

Они шагали до сумерек — без единого привала. Останавливался Мазур только для того, чтобы положить из пращи очередную белку. Белок сновало множество, сразу видно, что здешнему лешему давненько везет в карты, не приходилось ставить на кон мелкое зверье. Однажды Мазур по ошибке подшиб даже небольшого рыже-черного соболя, в пищу годившегося разве что при крайней степени голодухи. Недолго думая, отрезал пышный хвост, содрал наскоро шкурку — забрезжила смутная идея. Шкурку, скатав, упрятал в карман, а хвост прицепил Ольге к поясу, хмыкнув:

— Потом будешь рассказывать, как гуляла по тайге вся в соболях… скво.

Дюжину белок он торопливо изжарил в сумерках — на ужин. И с ухмылкой констатировал, что дамы на сей раз проявили к аппетитным запахам не в пример больший интерес.

На ночлег устроились на склоне сопки. Мазур срубил четыре молодых кедра, один укрепил на сучьях меж двумя близко стоящими деревьями, три наклонно положил на него, навалил поверх охапку пышных, колючих веток. Получилось подобие примитивного шалаша, защищавшее от южного ветерка, дувшего здесь с идиотским постоянством.

Белок съели без протестов — Мазур с женщинами по две, а доктор, нонконформист сраный, соизволил сжевать лишь одну. Ну, и то хлеб… Начал помаленьку цивилизоваться.

И тем не менее Мазур предусмотрительно уложил себе под голову все запасы еды, завернутые в куртку, — во-первых, удобнее спать будет, во-вторых, на доктора надежды мало, с него станется…

Проснувшись на рассвете, Мазур обнаружил себя в приятной, но, увы, мимолетной и платонической роли турецкого султана — обе женщины во сне прильнули к нему с двух сторон в поисках тепла, обняли, головенки устроили на груди, идиллия… вставать не хотелось, честное слово, но пришлось, конечно. За неимением поблизости ручья, холодных ванн он не принимал, но водой из фляжки умылся. И все пошло по заведенному порядку: деликатно разбудить женщин и чуть менее деликатно — доктора, дать минут десять на оправку, мысленные сетования касаемо нелегкой судьбы и скорое привыкание к суровой реальности. По кусочку зачерствевшего хлеба и остывшей белке в зубы — и пошли ноженьки считать версты, старым курсом, на два лаптя правее солнышка…

Туман еще стоял меж деревьев, и шагать пришлось с черепашьей скоростью — но сидеть на месте и ждать погоды Мазур не хотел. С упрямством бронетранспортера претворял в действие нехитрую и жизненно важную задачу — оторваться как можно дальше от погони. Она-то, голову прозакладывать можно, в туман не полезет.

— Может, они на нас рукой махнули? — тихо спросила Ольга, словно угадав направление его мыслей, как хорошей супруге, вообще-то, и полагается по жизни.

— Размечталась… — проворчал Мазур. — Дела, милая, пошли на принцип, точно тебе говорю. Я человек скромный, но сердце мне отчего-то вещует: ни разу еще они не получали по сусалам столь быстро и качественно. Ну ты сама посуди, кто на их месте нас из тайги-то выпустит?

— Ох, и вселил ты в меня оптимизм…

— Не горюй, — сказал Мазур. — Прорвемся. Вся их промашка в том, что они меня не предусмотрели. А поскольку…

— Ой!

Мазур застыл на месте. Туман уже почти растаял, оставшись лишь в низинках и кое-где над землей. Они оказались в березняке, и метрах в тридцати от Мазура, на поляне, стоял олень. Марал, если точно. Низко опустив рогатую голову, пощипывал траву — серо-желтый, здоровенный, невозмутимый…

Петля мгновенно легла в выемку на свободном конце лука. Наложив стрелу, Мазур бесшумно двинулся вперед, пригнувшись, растопырив локти…

За его спиной раздался неумелый свист — скорее громкое шипение, но маралу этого оказалось достаточно. Молниеносно вскинув голову, он стрелой прянул в чащу, сразу исчез из глаз, почти беззвучно.

Опустив лук, на ходу снимая тетиву, Мазур неторопливо вернулся к спутникам. Безразличным тоном спросил:

— Кто, мать вашу?

— Ну, я, — сказала Ольга, глядя ему в глаза без особой тревоги. — Он такой красивый был…

Он закрыл глаза, шумно выдохнул сквозь зубы и постарался, не торопясь и не сбиваясь, досчитать до двадцати. Помогло немного. Подошел вплотную к жене, крепко взял за подбородок и сказал:

— В следующий раз за что-нибудь похожее получишь крепко и качественно. По морде.

— Слушай…

— Это было мясо, — сказал Мазур. — Понятно? Мясо. — Он все еще держал ее подбородок двумя пальцами, как клещами. — И чтобы никаких обид…

— А ты бы его свалил? — С вызовом уставилась Ольга.

Мазур стиснул ее подбородок еще покрепче, дождался, когда ойкнет, сказал:

— Я бы его свалил. Ну?

— Ну, извини…

— Без «ну».

— Извини, — сказала Ольга.

— То-то, — Мазур разжал пальцы, на миг стало ее жалко, но он твердо решил сантиментам не поддаваться. — И запомни накрепко: нету вокруг ничего красивого, есть только съедобное и несъедобное… Пошли.

Все же мог поклясться, что любимая женушка дуется, — много времени прошло, прежде чем стала с намеком ловить его взгляд.

— И не надейся, — сказал Мазур, поравнявшись с ней. — Не буду пардону просить, виновата — значит, виновата.

— Звереть просто не хочется…

— А кому хочется? — пожал он плечами. — Охотиться, малыш, — это еще не значит звереть, ты себе это накрепко в головенку вколоти…

Он замолчал, стал шарить взглядом по небу, но не мог ничего рассмотреть — зеленые кроны смыкались над головой, словно сплошная крыша. Поднял руку, призывая остальных к тишине.

Нет, не показалось. Явственно раздавалось далекое жужжание вертолета. Оно приблизилось справа, прошло вперед, вернулось, послышалось слева, опять справа… Вертолет, полное впечатление, летал по сужающейся спирали — на большой высоте, на значительном отдалении от места, где они стояли. В шуме безукоризненно работающего мотора было что-то странное, но Мазур, как ни ломал голову, так и не определил, что же это такое. Но это непонятное отличие было…

Минут десять они стояли и слушали, как далекий вертолет выписывает круги. Потом шум мотора помаленьку смолк, удаляясь к северу.

— Засекли? — тихонько спросила Ольга.

— Не каркай… — бросил Мазур. — Пошли.

Еще несколько часов они шагали в быстром темпе, по местам относительно ровным. Потом поплохело: впереди обнаружился крутой хребет еще повыше вчерашнего, а бурелома было навалено столько, словно специально постарался какой-нибудь особо злокозненный леший, разобиженный на Мазура из-за белок. Мазур сделал заключение, что ураганы тут нередки: если вспомнить деревню, похоже, что и там крыши сорвало буйным ветром, могли еще лет двадцать простоять…

Лабиринт, мать его. Чересчур протяженный, чтобы метаться вправо-влево в поисках обходных путей — проще уж немного помучиться. Ветровал был относительно недавний: хвоя на могучих ветвях лишь кое-где порыжела, большей частью оставшись зеленой. Люди петляли самыми невероятными зигзагами, шумно перелезая через стволы, у вершинок, где были потоньше, отводили упругие ветви, но все равно иные стегали по лицу. В волосах у всех застряли иглы, физиономии перемазаны смолой и паутиной. Костюмы кое у кого зазияли первыми дырами. «Нужно поосторожнее, — подумал Мазур, — этак они быстро в лохмотья превратятся, голышом придется идти…» И хрюкнул под нос, несмотря на серьезность ситуации: представил вереницу голых путников, в кроссовках, с ножами на поясах, самого себя, с луком наперевес…

Обошли громадный, выше человеческого роста выворотень — корни поваленного высоченного кедра торчали осьминожьими щупальцами. Мазур присел на корточки, заглянул в яму под корнями, держа нож наготове — еще выскочит что-нибудь вроде росомахи, разбирайся с ней потом…

Нет, это не нора, просто яма.

— Это какой же ветер должен быть… — протянула оказавшаяся рядом Вика.

— Соответствующий, — кивнул Мазур.

Противоположный склон был почти не затронут — спустились легко, быстро. Часа полтора шагали по чащобе. Мысль, зародившаяся у Мазура еще на вершине, все это время не отпускала — обрастала деталями, подробностями, он и не заметил, как стал просчитывать. А когда заметил, отрываться от этого занятия не стал. Продолжал себе. Напоследок взвесил шансы, спокойно, холодно, профессионально. И шансы в его пользу выходили таковы, что не стоило откладывать…

— Стоп, — сказал он громко, высмотрев подходящее, а главное, приметное место в распадке.

Первым опустился в мох, вынул сигарету. Они еще стояли — не ожидали привала, успели привыкнуть к стахановским темпам командира.

— Садитесь, орлы, — сказал Мазур. — Привал долгий будет…

Достал презерватив, нюхнул протухавшую там чуть ли не сутки смесь и тут же отдернул нос — запашок был соответствующий, далеко до полной кондиции, но уже достаточно для надежного заражения раны… Проверил стрелы, древко лука, оба ножа. Сбросил безрукавку, вынул из кармана несколько обрезков рукава и быстро связал из них надежный шнурок, прикрепил к нему за кольцо на рукоятке наган, повесил на шею, словно гротескный амулет. Пращу решительно отложил: с ней не будет времени забавляться…

Ольга догадалась первой, глаза стали огромными:

— Ты что, хочешь…

— Ага, — сказал Мазур, скинул куртку, оставшись голым по пояс — очень уж яркая, паскуда… — Вы тут отдыхайте, а я схожу назад, к бурелому, немного поговорю с нашими друзьями… Авось их после такого базара станет поменьше.

Он достал нож и отрезал рукав Ольгиной красной куртки, пояснил:

— Понадобится…

Ольга стояла, уронив руки, смотрела на него огромными сухими глазами. Мазур подошел, легонько коснулся губами ее щеки и сказал:

— Да пустяки. Привычка у меня такая — возвращаться, все допрежь удивлялись: надо же, вечно этот Мазур возвращается, взял моду… В общем, вы тут сидите, держите ушки на макушке и старательно меня ждите. Займет это, я так прикидываю, часа три…

— А если не вернетесь? — вскинулся доктор.

«Типун тебе на язык, сука», — подумал Мазур и сказал елико мог убедительнее:

— Я же сказал — вернусь непременно. А потому, друг мой милый, категорически вам не советую за время моего отсутствия фокусы выкидывать и дурью маяться. Вы уж за ним присмотрите, девочки? Идет? А я вам кедровых шишек принесу…

Он окинул доктора быстрым, оценивающим взглядом. Нет, не нравился ему эскулап — глазенки лихорадочно поблескивают, так и бегают, ручонки места себе не находят. Ладно, очень уж крупных неприятностей от него не будет, а с мелкими девки справятся…

Все же Мазур подошел, забрал у доктора нож и передал его Вике:

— Прошу. Пусть у тебя побудет, так сохраннее. И чуть что — вы себя в обиду не давайте. Чтоб все себя паиньками вели, вернусь, приму рапорт…

Забрал свернутую соболиную шкурку, прочие необходимые пожитки, кивнул им и, чтобы не рассусоливать, не разводить дешевого кино с прочувствованными прощаньями и мужественными репликами, прямиком направился в тайгу, ни разу не оглянувшись. Что бы там ни творилось у него на душе, это было его личным делом.

Он просто-напросто обязан был выжить, вот и все. Потому что без него Ольга из тайги не выйдет. И Вика, конечно. И хер доктор, которому бы набить морду вдумчиво, обстоятельно. Легкие ранения допустимы. Тяжелое — совершенно нежелательно. Вот и все, простейшие вводные, он и сам не помнил, когда еще сталкивался со столь спартанской простотой, со столь несложной операцией…

И перешел на размашистый шаг, понемногу вгоняя себя в подобие транса:

Остановился у ручейка, который хорошо запомнил, когда они с час назад проходили здесь, накопал пригоршней земли, намешал грязи и старательно вымазал штаны, а заодно и сам вымазался, пятнами, полосами. Стал взбираться по склону вверх. Солнце палило, и вскоре грязь засохла коростой и на штанах, и на загорелом теле, кое-где стянув кожу. Риск, конечно, — даже при легком ранении можно подцепить столбняк. Но тут, во-первых, может и не оказаться столбнячных бацилл, или как там они именуются на медицинском жаргоне, а во-вторых, теперь Мазур прекрасно сливался с желто-белой песчаной землей да и на фоне коричнево-желтой коры особенно не выделялся.

Он быстро нашел подходящее место — там, где они проходили, почти на границе ветровала и оставшейся нетронутой тайги. Времени, похоже, хватало. Цинично рассуждая, принимать здесь бой — одно удовольствие, масса кустов, могучих крон, лежащих горизонтально, толстенных стволов и вывороченных корневищ. Будь он один, обязательно бы заставил их гоняться за собой по тайге, пока не положит всех — опытный охотник, что ни говори, не потянет против опытного командоса, пусть и привыкшего убивать главным образом под водой… Но сейчас можно было обойтись без волюнтаризма и постараться выполнить программу-минимум — внести в ряды погони разброд и неуверенность в собственных силах, положить пару-тройку людишек, постаравшись при этом завладеть стволом. Но первым делом — отправить узкоглазого Дерсу Узала в таинственные Края Вечной Охоты… Или куда там у них принято упархивать душе, расставшись с телом. В Нижний Мир, ага. Пусть будет Нижний Мир, нам без разницы…

Как сказал когда-то Вольтер, Господь помогает не большим батальонам, а тем, кто лучше стреляет…

Алый рукав куртки он разместил метрах в сорока левее и выше местечка, где устроился в засаде — насадил на сук так, чтобы осталось полное впечатление, будто хозяин куртки накрепко зацепился рукавом и оторвал его, чтобы не терять времени. Яркое пятно мгновенно привлекает внимание — и отвлекает. Он спустился вниз по склону и убедился, что место выбрал правильно, алый лоскут оттуда виден, бросается в глаза, словно балерина в пивбаре.

Вернулся к месту засады и терпеливо стал ждать. Ждать он умел, без этого в его ремесле не обойтись. Полагалось бы что-то такое повспоминать — либо героическое прошлое, либо молодую жену. Но прошлое потому так и называется, что давно прошло, а к молодой жене он яростно надеялся вернуться во плоти. Так что особенных мыслей не было, наоборот, — он умело и методично выдавливал из сознания все постороннее, превращая себя в наводящую приставку к немудреному оружию, в боевую машину. Он обязан был вернуться живым.

Когда в окулярах бинокля появились собаки, он даже не встрепенулся. Только слегка повел биноклем вправо-влево — вот и остальные, идут зигзагом, накомарники по-прежнему скрывают лица, автоматы на плечах, ружья на руке — не у всех, впрочем, только у двух. Остальные закинули свои красивые пушки на плечи, дулом вниз — долго, очень долго идут по следу, схлынул первый азарт, внимание чуточку притупилось…

Собачки перли как по ниточке — две небольших лайки, неутомимо натягивавшие поводки из сыромятины. То и дело далеко разносился звонкий лай — лайка за то и получила свое название, что тихо идти по следу не умеет…

Таежный абориген, пожалуй, уже немолод — физиономия прямо-таки выдублена. Ну и ладно, пожил, никто его не неволил, надо полагать, а если даже и приневолили — уж прости, батя, такой расклад…

Ага! Почти одновременно лайки сбились со следа, потянули в сторону — туда, где Мазур бросил свежесодранную соболью шкурку. Соболий запашок, как он и рассчитывал, оказался не в пример заманчивее…

Эвенк что-то прикрикнул по-своему, дернул поводки, но собаки что есть мочи тянули в ту сторону. И их хозяин оказался к Мазуру боком, что и требовалось…

Мазур стоял за высокой сосной, таежным курьезом — сосна была двойная. Ствол раздваивался примерно на высоте груди Мазура, внизу получилась своеобразная амбразура, узкая, как раз просунуть наконечник стрелы…

Он уже намазал три наконечника поганой смесью. И натянул лук. На миг прошило дикое, сюрреалистическое ощущение — это ведь были Ольгины волосы, — но тут же думать об этом стало некогда, он затаил дыхание, прошептал, едва шевеля губами: «Господи, помоги!»

И отпустил тетиву.

Тетива ударила по мякоти большого пальца, но Мазур ждал этой боли и мгновенно приглушил ее усилием воли. Сердце залила горячая волна дикой, звериной радости — эвенк медленно заваливался, головой к Мазуру, поводков он не выпустил, видимо, намотал на руку — и собаки дернули безвольное тело, чуть протащили. Мазуру показалось, он слышит, как сломалась стрела…

Замер. Впереди тоже стояла тишина — ошеломленное молчание. Дорога отхода была присмотрена и рассчитана заранее. Бесшумно опустившись на корточки, Мазур прополз под прикрытием толстенного ствола, двигаясь невероятно плавно, словно в замедленной съемке, чтобы не колыхнуть ни единой веточки, переместился метров на десять левее. Заходил охотникам во фланг.

Ударил глухой ружейный выстрел. Мазур осторожненько высунулся из-за ствола, но и так знал уже, что у кого-то не выдержали нервы, и он пальнул наугад, совсем не в ту сторону. Поди определи с ходу, откуда вжикнула стрела…

Наложил новую, присел на корточки, спустил тетиву. И тут же прыгнул, перекатился, прополз под защиту дерева. Раздался дикий крик — ну да, он целил в ногу повыше колена, раненый сгоряча выдернул стрелу, а топорно сработанный наконечник в ране-то и остался…

Мазур прижался к земле, пряча голову за поваленным стволом. Раздалась резкая команда, и загрохотали три автомата, вторя им, вразнобой захлопали ружейные выстрелы. Они все еще лупили наугад. Самое трудное теперь — спокойненько лежать, но это и самое беспроигрышное. Лайки притихли, а вот раненый орет не по-нашенски. Ну-ну, мистер, привыкай к нашим играм, коли уж взялся за гуж…

Канонада приутихла. Мазур стал приподнимать голову — и почти сразу же бабахнул пистолет, метрах в двух, правее, брызнула кора. Кто-то хваткий его нащупал. Почти… Но все же сработал неплохо — кто, интересно, у них такой крутой?

Чуть-чуть оторвав пузо от земли, упираясь локтями и коленками, Мазур переместился левее. В просветах меж деревьями мелькнула пятнистая фигура, палящая из автомата в белый свет, как в копеечку, — правда, сам стрелок об этом не знает, и старается, из кожи вон лезет… Ну, получи…

По корпусу он не целил — вдруг поддели легкие бронежилеты, выдумщики? Мишенью были ноги. Вот и незадачливый стрелок упал на колено, охая и подвывая, дергая стрелу, — ну, и у него наконечник засел в ране, а в рученьке осталась оперенная палочка…

Искушение оказалось слишком велико. Окинув окрестности быстрым звериным взглядом, Мазур бросил наземь лук и стрелы, рывком выметнулся из-за ствола. С разлету оглушил носком кроссовки вопящего на чистейшем русском языке, ползавшего на коленях раненого, рванул у него с плеча бессмысленно мотавшийся автомат. И кинулся назад, подхватил средневековую амуницию, в кувырке перекатился за поваленный ствол. Вслед снова грохнул пистолет, пуля звучно пробила дорогу среди густой хвои — нет, кто там прыткий-то такой?

И вновь прижался к земле, смирнехонько, как мышь под метлой. Отодвинув указательным пальцем ветку, высматривал противника и оценивал, что в его лагере происходит.

А ничего удивительного или неожиданного — неразбериха. Перестали уже бестолково метаться, засели за деревьями, где кому пришлось, — но, поскольку так и не поняли, с какой стороны следует ждать удара, взгляду Мазура предстали целых три спины, в пределах досягаемости.

Он, однако, не торопился — время работало на него. Пусть послушают вопли раненых, пусть убедятся, что налетевший враг все еще невидим… Мешочек с гнилостной отравой остался валяться где-то в буреломе, три стрелы из торчавшего за поясом пучка сломались, пока полз и перекатывался, но это не страшно, перебедуем…

Выстрелы вразнобой, пара автоматных очередей. Мазур оскалился, видя, как в самых разных направлениях, совсем в другой стороне взлетает сорванная со стволов кора, летят впереверт срубленные картечью сосновые веточки. Его никак не могли нащупать, даже тот, с пистолетом, что-то не подавал признаков жизни. Судя по звуку, пистолет был «Стечкин» — в опытных руках способен натворить дел. А руки не корявые… Может, тоже притих и выжидает, когда Мазур проявит себя?

Кто-то орал, чтобы прекратили стрельбу. И она мало-помалу стала затихать. Мазур тем временем бегло оглядел автомат с откидным прикладом, поставил на предохранитель и закинул за спину — патроны нужно поберечь, считанные…

Меж деревьев промелькнули собаки, чертовски приметные на фоне тайги, белая и черно-белая. И закрутились на месте, дергаясь, визжа. Ах, вот оно в чем дело, поводок был один на двоих, собаки привязаны к обоим его концам — и теперь, сломя голову кинувшись бежать, обогнули дерево с двух сторон, поводок-то и зацепился…

Жалко, но ничего не поделаешь. Мазур снял с шеи тесемку с наганом, прикинул все, прокачал — и взмыл из-за ствола, трижды нажал на спуск. Отбросив бесполезный револьвер, упал, перекатился. Автомат и бинокль больно впились в тело.

Прополз пару метров, выглянул. Все в порядке — собаки лежат неподвижно, а вот один из неосмотрительно подставивших спину, наоборот, орет и ползает вокруг дерева. Мазур целил пониже спины, а значит, туда и попал.

Автоматная очередь хлестнула по стволам высоко над головой. Следом прошлась вторая, уже пониже. А потом загремел «Стечкин», определенно нащупывая мишень. Это уже хуже. Нельзя безобразничать до бесконечности, пора и честь знать. Цель, в общем, достигнута.

Выстрел, взлетели алые клочья — какой-то идиот засадил по висящему рукаву. Почти наугад выпустив оставшиеся стрелы, Мазур пополз в сторону. Чуть ли не там, где он только что лежал, в дерево звонко шлепнули пули — вовремя убрался…

Он кружил по лабиринту поваленных стволов, где согнувшись в три погибели, где пробегая на корточках, где перекатом. Крики и ставшие совсем редкими выстрелы помаленьку отдалялись, и Мазур стал забирать вверх, на ходу обматывая лук отпущенной тетивой. Оглянулся. Метрах в тридцати позади колыхались ветви поваленных деревьев — кто-то настырный пытался его преследовать. Рывком перебросив автомат под локоть, Мазур перевел рычажок на одиночную стрельбу и послал две пули прямо в зеленое шевеление. Там мгновенно воцарилась полная неподвижность. Согнувшись, Мазур двинулся дальше, время от времени оглядываясь через плечо, забирая вправо. Погони не было. Он отметил мельком, что завладел ничем иным, как АКС-74, сработанном в бывшей ГДР, а это уже кое-что — пуля калибра 5,45 убойность сохраняет до километра. Именно ее дилетанты и именуют «пулей со смещенным центром тяжести», а она попросту гораздо легче и тоньше обычной и оттого, попав в цель с большой скоростью, начинает кувыркаться, как дура…

Оказавшись на гребне, оглянулся, стараясь, чтобы его прикрывали сухие кусты багульника. Никого уже не мог рассмотреть, но отчаянные вопли долетали и сюда. Раненых у них, дай боже, половина — и скверно раненых, так что в привыкших к комфорту и безопасности импортных душах поневоле поселится неуверенность. Мазур был чрезвычайно доволен собой, хотя и нечем особенно было гордиться — он всего лишь показал, на что способна дрессированная пиранья. В последний раз глянул вниз, хищно покривил губы, отдал честь двумя пальцами на американский манер, к виску, потом резко вперед, хохотнул:

— Я вам не как-либо что, а что-либо как…

И побежал вниз по склону, держа устойчивый темп. Впервые за все это время он был совершенно точно уверен, что погони за беглецами нет. Однако это еще не повод для беспечности и лени — вовсе даже наоборот: сто шансов против одного, что теперь-то вместо джентльменской охоты начнется самая бешеная травля. В свою очередь, это отнюдь не повод для уныния — ловить кого-то наугад в тайге все равно что играть в жмурки парою на стадионе в Лужниках…

Он остановился, отщелкнул магазин и стал большим пальцем выдавливать в пригоршню патроны, прямо-таки облизываясь от удовольствия, словно кот на сметану. Вместе с тем, что в стволе, насчитал семнадцать. Не царская роскошь, но и не убожество. Хватит, чтобы вторично принять встречный бой… Оказавшись у ручейка, смыл с лица грязь, а тело трогать не стал — сойдет и так. Попутно обнаружил, что его часы накрылись: стекло разбито, минутная стрелка сорвана, а часовая безнадежно погнулась. Жалко, надежные были ходунцы. Это не пуля была, он бы почувствовал — видимо, при одном из перекатов грохнул о камень, какой-то мерзкий хруст в памяти отложился… Ничего, в тайге и без часов можно прожить.

Приближаясь к месту, где оставил свою незадачливую команду, еще издали прислушался, но тишина стояла полнейшая. Не перегрызлись на сей раз, вот удивительно…

Правда, подойдя вплотную, он убедился, что загадывал преждевременно. Определенно за время его отсутствия вновь имела место базарная склока: доктор сидит на корточках у дерева, зыркает бешеным взором, лицо так и дергается, Ольга воинственно выпрямилась над завернутыми в куртку припасами, держа наперевес неведомо где раздобытый здоровенный сук, Вика стоит тут же, неумело зажав в кулаке обкромсанную рукоять ножа. Все действующие лица взъерошены и взбудоражены, у доктора на левой щеке сочные царапины, какие могли быть оставлены исключительно женскими ногтями, и ничем другим, а на груди косой порез — это уже не ногти… Порез, конечно, поверхностный — куртка вспорота, крови самую малость натекло — но все равно видно, что свара была нешуточная. «Не могли уж до смерти прирезать, красотки асфальтовые, — подумал Мазур в приливе черного юмора. — Все хлопот меньше…»

Все вытаращились на него, грязнющего и встрепанного. Мазур хладнокровно прислонил автомат к дереву, уселся рядом и взял сигарету.

— Ну, что уставились? — спросил он, откусив и выплюнув фильтр. — Ничего страшного, поболтали и разошлись…

— Бог ты мой, ничего страшного… — протянула Ольга с таким видом, словно выбирала, рыдать ей или хохотать. — Даже тут слышно было, пальба такая…

— Ага, — сказал он, ничуть не рисуясь. — В тайге выстрелы далеко разносятся… — приподнялся и рявкнул: — Отставить! — и повторил мягче: — Отставить. Глазки не закатывай и слезки не пускай. Место для романтических эмоций ну совершенно не подходящее. Я и так знаю, что ты меня любишь беззаветно, благо сам нечто подобное испытываю… Лучше доложи-ка, что вы тут без меня делали, и почему у вас вид столь романтический…

Ольга все еще стояла, уронив руки, сук валялся у ног, и Мазур, чтобы не выглядеть бесчувственной скотиной, подошел, мимолетно поцеловал в щеку. Получилось довольно неуклюже, он совершенно не привык к столь кинематографическим сценам — его, как правило, и провожало, и встречало хмурое, отнюдь не сентиментальное начальство. А про первую женушку лучше бы забыть начисто…

— Ну, докладывай, — сказал он мягче. — Только в темпе, нам быстренько с места сниматься надо…

В общем, чего-то такого он и ожидал. Через часок после его ухода доктор занервничал и стал в голос требовать свою законную банку тушенки. Ему, естественно, отказали, памятуя об инструкциях отца-командира. Он стал напирать и настаивать, потом попытался взять. Женщины не давали, и развернулся шумный скандальчик, плавно перетекший в очередное выяснение отношений меж супругами. Охрипнув, доктор ненадолго унялся. Главная баталия развернулась потом, когда стала слышна далекая канонада, — тут Егоршин, совершенно потерявши голову, стал изрыгать черные пророчества, заверяя, что Мазура непременно убили или вот-вот убьют, а посему им нужно немедленно сниматься с якоря, естественно, под его чутким руководством. Дамы противились, высказывая вполне законные сомнения как в предсказанном доктором исходе схватки, так и в его командирских талантах. Доктор заявил, что уйдет один, и покусился на припасы. Тут-то и началось генеральное сражение с маханьем ножиками, царапаньем и возней…

Мазур хмуро обозрел доктора, ничуть не сомневавшегося, что сейчас его будут бить, и больно. Сплюнул. Вот ведь поди ж ты — мужик рослый, накачанный, симпатичный, а ведет себя, как дерьмо последнее. Но удивляться тут нечему — насмотрелся в жизни похожего. Иной так и помрет с репутацией отличного парня, чуть ли не героя — только потому, что всю жизнь провел в привычных условиях, без испытаний неизвестными доселе сложностями… Положим, одни не сломаются и в любой неизведанной экстремалке — зато другие моментально хрупнут, как сухое печенье. Не убивать же его, в самом-то деле?

— Ладно, — сказал Мазур, не раздумывая. — Я, как всякий сатрап, после славной виктории великодушен, всевозможные милости народишку объявляю, вроде амнистии. — Посмотрел на доктора и уточнил: — «Виктория» — это победа, если вы не знали. Словом, я вас амнистирую, но требую впредь поведения исключительно комильфотного…

— Ну что вы комедию-то ломаете? — угрюмо бросил доктор.

— А так жить легче, — сказал Мазур. — Языком почешешь — оно и полегчает, к жизни очень уж серьезно не надо относиться… Поднимайтесь, соколы. Погони за нами, могу вас обрадовать, пока что нет. Зато разозлились на нас до чрезвычайности. Как любой на их месте. И потому — на крыло!

Последующие два дня прошли, можно сказать, совершенно буднично, не принеся ничего нового и не огорчив никакими опасностями.

К некоторому удивлению Мазура, доктор наутро держался с ним так, словно никакого разговора и не было, никакие подлости вслух не предлагались. Без особых церемоний слопал оставшуюся с вечера белку, вслух не ныл — хотя в глазах, если украдкой присмотреться, и затаилось нечто враждебное, как у злопамятной собаки, ждущей только случая, чтобы цапнуть.

Мазур ни о чем не напоминал, вообще помалкивал. Он не сомневался, что Егоршин еще преподнесет ему сюрпризы при первом же удобном случае — и был к этому готов. Профессионализм как раз и заключается в том, чтобы не находиться ежесекундно в напряжении и боевой готовности, а свыкнуться с мыслью: нападение может последовать в любую секунду. Не ждать опасности, а жить с нею, словно с окружавшим воздухом, который глотаешь автоматически, не отдавая команд каждому мускулу…

Хлеб они доели до крошечки. Две банки консервов Мазур отложил в неприкосновеннейший запас. Жили на белках и рябчиках — они тут были непуганые, подпускали совсем близко, даже когда Мазур подшибал одного стрелой, остальные перепархивали не так уж далеко и вновь садились. Однажды на рассвете под стрелу угодил глухарь — правда, старый и потому жесткий, как подметка. На неизвестной по имени мелкой речушке Мазуру повезло — вогнал стрелу в небольшого тайменя и еще метров тридцать гнался по берегу за крепкой на рану рыбиной. Хорошо еще, глубоко вошедшая первая стрела мешала ей плыть, и добить удалось быстро. Назавтра попалась парочка ежей — и часа три путешествовала с ними, завернутая в куртку. Потом, когда попался достаточно глубокий ручей, Мазур их скинул в воду, дождался, пока развернутся, и быстренько прикончил. Ради морального ободрения он, перед тем как подать на стол ежатину, напомнил о классическом герое Ярослава Гашека, уплетавшем ежей за обе щеки. Литературный пример вдохновил плохо, но кое-как ежей все же оприходовали.

Попадались ягоды. Попадались грибы, которые потом пекли на костре. Короче, нельзя сказать, чтобы они были сытыми — Мазур видел, как помаленьку вваливаются у других щеки, а значит, примерно то же происходит и с его физиономией, — но никто пока не собирался протягивать ноги. Худо-бедно можно было существовать. Августовская тайга с голоду подохнуть не даст, если руки прилажены к туловищу соответствующим концом.

Хуже с одеждой. Перепревшие носки разлезлись, и их пришлось выкинуть. Костюмы из синтетики — для тайги одежда самая неподходящая, на жаре в них телу душно, а от ночного холодка защищают плоховато. Каждый вечер Мазур старательно мастерил подобие постели из кучи лапника, но все равно утром начинался скрежет зубовный и колотун — с последним Мазур справлялся, безжалостно заставляя делать пробежки и зарядку. У Вики уже два раза сводило ноги судорогой, приходилось делать массаж. Как он ни журил, призывая к максимальной осторожности, то и дело кто-нибудь рвал одежду об острые сучки, и костюмы уже зияли прорехами в самых неожиданных местах.

Когда на второй день, после полудня, никак не удавалось подстрелить что-нибудь летающее или бегающее — плохой денек выдался для охоты, бывает, — Мазур, не колеблясь, пристукнул палкой подвернувшуюся на свою беду гадюку, аккуратно отхватил голову ножом, а остальное засунул Ольге в узел.

— Будем жарить? — тоскливо вздохнула она.

— Не варить же, не в чем, — сказал Мазур. — Ничего, вы уже ко всему привыкли. Бывает хуже. Ты, помнится, Арсеньева читала?

— Ага.

— Любимую охотничью собаку Альпу помнишь?

— Смутно.

— А куда она потом девалась, знаешь? — Мазур вздохнул. — Съел ее господин Арсеньев, когда заблудился. Выхода другого не было, все равно померла бы с голодухи, а так хоть он добрел до людей. Это я к тому, что собака была любимая, а означенная гадюка нам совершенно незнакома. Не сблюете…

И точно, не сблевали, сожрали, как миленькие. Следующие змеюки — Мазур с умыслом на другой день высматривал именно их — пошли уже гораздо легче. И все же троицу едва не вывернуло, когда Мазур, обнаружив на лугу массу кузнечиков, наловил их штук двадцать, оторвал головенки, а на привале, оборвав и крылья, нанизал на прутики, поджарил и в сторонке съел. Нельзя сказать, что при этом он чавкал от удовольствия и облизывался, но кузнечики были — сплошной белок…

Два раза он слышал далеко в стороне шум вертолета — похоже, большого, настоящего. Однажды — впереди, однажды — слева. И не собирался впадать по этому поводу в панику.

У Прохора нет под рукой не то что дивизии, а и роты. И вертолетов у него вряд ли много. Чтобы отыскать в тайге беглецов, потерявши след, потребуются усилия средненького военного округа. Прочесывание — штука серьезная, этого-то как раз ожидать не следует. И хитроумные датчики не помогут, будь их целый мешок. Потому что нужно еще знать, куда их сбросить, и знать, куда послать свой единственный вертолет. Мазур, будучи профессионалом, прекрасно помнил, что самая безнадежная затея — вылавливать в густом лесу партизан. Неважно, в Белоруссии дело происходит, или в Малайзии. За американской армией во Вьетнаме стояла могучая, технически развитая держава, прилежно снабжавшая последними достижениями пытливой конструкторской мысли — и все равно не помогло.

Правда, есть некоторые отличия. И уязвимые места. Мазур и его слабосильная команда не партизаны. Прохор не знает, где они, зато заранее может просчитать, куда они идут. Строго на юг. К населенным местам. Вот это и есть Мазурова ахиллесова пята. Он ставил себя на место противника — благо не бином Ньютона предстояло решать и не египетскую клинопись разгадывать — и каждый раз, проникнувшись, просчитав и прикинув, возвращался к единственно возможной гипотезе.

Никто больше не будет за ними гнаться. Возможно, получившие чувствительный щелчок по носу охотнички и попытаются сесть на хвост, но сам хозяин неминуемо выберет тактику встречного поиска. Мобильные засады, вот что. Это аксиома, азбука. У Мазура нет карты, а они прекрасно знают эти места. И постараются поставить заслоны — в местах наиболее вероятного появления.

Что еще сделал бы Мазур на их месте? Держал под наблюдением все мало-мальски крупные населенные пункты, куда беглецы могут выйти. Особенно Пижман. Все дороги, ведущие с севера, проходят через Пижман. И пора бы уже подумать, как и где раздобыть одежонку, — в таком виде по Пижману будешь шлепать до первого милиционера, не дальше. А милиционером этим не обязательно будет Паша Сомов. На месте Прохора… Вот именно, на месте Прохора Мазур обязательно завел бы в Пижмане верных людей из облеченных достаточной властью — сразу же, едва начавши оборудовать охотничье угодье. Два сезона подряд исчезают туристы, а никто пока не забеспокоился, иначе Мазуру непременно намекнули бы в родимой конторе, что он выбрал для отдыха не самые подходящие места…

— А это правда, что Арсеньев съел Альпу? — спросила Вика, поравнявшись с ним.

— Чистейшая, — сказал Мазур, старавшийся держаться с ней как можно душевнее и дружелюбнее (ибо собственный муж вновь стал откровенно воротить рыло). Ну, ничего другого не оставалось.

— Может, он и Дерсу Узала съел? — бледно улыбнулась Вика. — с жуткой голодухи. А потом свалил все на разбойников?

— Хорошая версия, — ухмыльнулся Мазур, радуясь, что она еще способна шутить. — Дело темное… Кто их там знает, тайга все спишет… Эй!

Поддержал ее под локоть — места пошли пересеченные и буреломные, сплошное скопище заросших лесом сопок: вверх-вниз, вверх-вниз… Почти не видно неба, почти забываешь, что такое идти по горизонтали — одни подъемы и спуски…

На сей раз они поднимались к вершине — Мазур усмотрел издали лысую, каменную макушку и хотел оглядеться оттуда.

— А почему вас жена назвала другой фамилией?

— А у меня их две, — сказал Мазур. — Одна от мамы, одна от папы. Пользуюсь той, что больше нравится, а в паспорте, конечно, другая…

— Смеетесь?

— И не думаю.

— Мазур — это от «мазурика»?

Вот зараза, все еще пытается кокетничать. Мазур светски улыбнулся:

— От мазуров. Жил такой народ на балтийском побережье, да и сейчас еще доживает. Вроде поляков, только не совсем. Крутые были мужички, скажу с гордостью… Крестоносцы от них горючими слезами заливались. Так что упрямство у меня — наследственное…

Он поднял к глазам бинокль. Склон круто уходил вниз, впереди были те же надоевшие сопки, но они немного расступались, и левее начиналась вполне приличная падь с узеньким, извилистым ручьем посередине, уходившим в распадок. Высокая трава чуть колышется под южным ветерком, кое-где оранжевыми огоньками светятся последние жарки, таежные тюльпаны, темнеет поваленное дерево…

— Слава те господи, — сказал Мазур. — Хоть по равнине пройдемся…

Он ловко и быстро срубил ножом четыре молоденьких сосенки, очистил от веток. Опираясь на эти палки, цепочкой принялись спускаться. Справа протрещала крыльями взлетевшая стайка рябчиков, но сейчас было не до них, все внимание поглотил спуск — там и сям на поверхность вылезал голый камень, а чертовы кроссовки неизвестной марки на нем отчаянно скользили. Хорошо еще, не собирались пока разлезаться по швам, пошиты прочно, спасибо на том…

Мазур остановился меж крайних деревьев. Автомат оттягивал плечо, знакомо, привычно, придавая бодрости. Медленно ползли секунды.

— Почему стоим? — спросила Ольга, опустив на землю свернутую в ком куртку с немудрящим багажом.

Мазур молчал. Медленно вытащил пачку и вопреки установленному для себя лимиту — сигарет осталось мало, следовало беречь — прихватил фильтр зубами. Глубоко затянулся, выпустив дым через ноздри.

Ничуть не помогло. Он и сам не понимал, что с ним сейчас творилось. С равнины не доносилось ни звука, ярко сияло солнце, поблизости размеренно стучал по сухому стволу дятел. Здесь покой и безветрие, тишина и симметрия…

Никакой опасности не слышно и не видно. И все же он не мог идти вперед, ни шагу не мог сделать. Что-то не пускало, таившееся в нем самом. Он не должен был спускаться туда, вот и все.

На него уже поглядывали с недоумением. А он по-прежнему стоял, стиснув автомат, словно искал поддержки у своего привычного инструмента.

— Ну, мы идем? — сварливо бросил Егоршин.

Мазур даже не колебался — просто стоял столбом, прислушиваясь к себе. Никакой внутренней тревоги, беспокойства, неудобства, ничего подобного. Не болит, не свербит…

А с места не стронешься.

Такого с ним прежде не случалось. Бывают, конечно, — любой военный человек подтвердит — неописуемые словами предчувствия. Предвидения опасности, ранения, смерти. И тогда командир бомбардировщика на свой страх и риск отменяет боевой вылет, а потом техник, которого попросили проверить моторы, растерянно чешет в затылке и объявляет, что правый мотор, точно, сдох бы аккурат над вражеской территорией…

Примеров множество, рассказывать можно дотемна. Мазур и сам мог бы добавить к этой коллекции немало случаев — иные происходили с ним, иные с его друзьями. Но в том-то и соль, что всегда что-то чувствуешь, пусть и не можешь это описать.

Сейчас он не чувствовал ровным счетом ничего. Но твердо знал, что в долину не пойдет. И точка.

— Пошли, — сказал он, стряхнув оцепенение.

И стал забирать влево, где под тупым углом смыкались два крутых склона.

— Опять наверх карабкаться? — возмутился доктор.

Ничего не ответив, Мазур упрямо двигался вперед, иногда тыкая палкой в заросли папоротника. Женщины почти сразу же двинулись за ним, да и доктор, ворча и крутя головой, все же не осмелился на открытый бунт. От сердца помаленьку отлегло. Они спустились, стали подниматься.

Треск валежника. Мазур моментально прицелился в ту сторону. Меж деревьями мелькнуло серовато-белое пятно — это уносился марал, закинув голову, промчался вниз по гребню, показался в долине…

Сухой хлопок, неяркая вспышка! Взлетело плотное облачко серого дыма. Олень осел на задние ноги, рывком вскочил и кинулся бежать странными скачками, вихляя, качаясь. Снова негромкий взрыв, под передней ногой, — и рогатый покатился кубарем, забился, уже не смог встать, катался по земле, крича надрывно и жутко.

— стоять всем! — рявкнул Мазур.

И двинулся в ту сторону, пригнувшись, зорко глядя под ноги. Олень бился на том же месте, хотелось зажать уши, но Мазур помаленьку продвигался, ощупывая палкой дорогу, как слепец. Остановился, поднял бинокль к глазам, изучая широкую полосу примятой травы.

Он уже примерно догадывался, что увидит. Так и есть: меж сочных стеблей высокой травы торчали почти неотличимые по цвету, но слегка выделявшиеся изгибом и наклоном жесткие усики. Не будь ветерка, заметить их было бы гораздо труднее, но легонький ветерок дул, и настоящая трава колыхалась вовсю — а вот зеленые тугие усики, смахивавшие на листья ананаса, почти не шевелились.

Еще одно пакостное изобретение пытливого ума: легкие противопехотные мины, на иных театрах военных действий их высевали как раз с вертолетов, сотнями, с приличной высоты. Входит глубоко в землю, выбрасывает усики, достаточно мимолетного прикосновения… Модель устаревшая, но весьма эффективная. В иных уголках земного шара их можно закупать хоть вагонами, были бы денежки.

Мина-крошка, конечно же, не убивает — кишка тонка. Даже специальные ботинки с особой стелькой от нее уберегут. Но человеку в нормальной обуви покалечит ступню. На то и рассчитано нехитрое противопартизанское оружие: чтобы было как можно больше раненых, становящихся обузой для затерянного в джунглях отряда…

А для Мазура и один-единственный раненый — несказанная обуза. В особенности если этим раненым стал бы он сам. Тогда осталось бы пустить пулю в лоб, предварительно посоветовав то же остальным…

Прохор даже серьезнее, чем Мазур думал. Впрочем, ничего удивительного — зарубежные связи, международный клуб для избранных… Мазур с ходу мог бы назвать города, где купить такие мины не труднее, чем стаканчик кедровых орешков в Шантарске. То-то и вертолет появлялся… Расчет был точен, любой, умученный бесконечными подъемами и спусками, с радостью рванет в долину.

Он поднял автомат и послал пулю в голову оленю. Тот моментально умолк, перестал биться. Задняя половина тела лежала на каменистом склоне, где любой сюрприз заметен издали, и Мазур решился, вынув нож, осторожненько пошел туда.

Возился он минут пятнадцать, вернулся к своим с ободранной от шкуры задней ногой, еще капавшей кровью. Притворился, будто не видит печальных женских взглядов, сунул свою ношу доктору:

— Вот и мясцо… Понесете. Пошли, нужно это поганое местечко обойти подальше. И смотрите под ноги, душевно вас прошу. Если кто подорвется, не знаю, что и делать…

— Мины?!

— Ценное наблюдение, Вика, — сказал Мазур. — Они, клятые. Хоть и слабенькие, а настоящие.

— Боже мой… — то ли вздохнула, то ли всхлипнула она. — А завтра на нас бомбы бросать начнут?

— Сначала нас найти надо, — веско сказал Мазур. — За мной шагайте, след в след…

Он ступал медленно, как по тонкому льду, то и дело пробуя дорогу сосновым дрыном. Вообще-то «высевать» такие игрушки на густую тайгу — вещь безнадежная: запутаются в кронах, не уйдут в землю, как надлежит, будут валяться как попало, одна из сотни встанет на боевой взвод. Тут вам не равнина, тут климат иной… Но это — рассуждение военного, профи. А в окружении Прохора такого может и не оказаться, еще сыпанут наугад лишнюю жменю — так что осторожность не помешает. Логика непрофессионала — темный лес…

Мазур старался выбирать каменистые участки, их, слава богу, хватало. И часто оглядывался. Слабосильная команда старательно топала за ним, след в след. Доктор нес оленью ногу на отлете, ухитряясь даже сейчас сохранять брезгливую физиономию. Зато жрать будет, как миленький…

Сзади вдруг ойкнула Ольга. Мазур мгновенно развернулся на полусогнутых, но там все обстояло благополучно — она стояла целая и невредимая, показывая рукой куда-то вверх.

— Что? — окликнул он.

— Интересное что-то на суку болтается…

Мазур вернулся к ней. Точно, среди темнозеленых пышных сосновых лап виднелось что-то продолговатое, чуть более светлого оттенка. И оно не походило ни на животное, ни на птицу, и уж тем более на воронье гнездо или гайно[11]. Скорее уж на мятую тряпку… или на небольшой парашютик, ну да, что-то вроде тоненьких строп просматривается, а пониже виден черно-рифленый шарик…

— Мина? — спросила Ольга пугливо-любопытно.

— А черт ее знает. — Мазур поднял бинокль, теперь эта штука была словно перед глазами.

Мина может выступать в любом облике, что да, то да — но все же это походило больше… Вот именно, на микрофон.

— Пошли! — рявкнул Мазур.

И первым направился в самую чащобу. Руки чесались сбить этот поганый шарик камнем из пращи — но вряд ли он один такой. Еще одна вьетнамская наработочка — такие штуки тысячами высыпали на джунгли, они вылавливали малейший шорох, а уж тренированное ухо оператора-слухача выхватывало звуки шагов, тихие разговоры…

А потом прилетали самолеты. И бомбили от пуза…

Ну, предположим, у Прохора нет бомбардировщиков, и все же лучше пересолить, чем недосолить…

Ага! Он уперся ладонью в скользкую, зеленовато-замшелую поверхность огромного поваленного ствола, перепрыгнул. Подал руку Ольге, потом Вике. Доктор перебрался самостоятельно. Место было самое подходящее — несколько таежных исполинов давно рухнули, вероятнее всего, от дряхлости, причудливо навалились друг на друга, словно просыпанные из полного коробка спички. Вокруг давно уже выросли новые деревья, соприкасаясь кронами так, что неба не видно.

— Туда! — показал Мазур, присев на корточки и обозрев укрытие, попробовал покачать рукой ближайший ствол — нет, не шелохнется.

Вика первой проползла на четвереньках, немилосердно пачкая спину влажным мхом. Следом юркнула Ольга. Мазур жестом отправил за ними доктора. Остался стоять, насторожив уши. Лучше выглядеть потом живехоньким дураком, чем лежать грустным и холодным…

Проходили томительные минуты. Он уже решил было, что угодил пальцем в небо, начал обдумывать, как выбраться из этого положения с наименьшим уроном для репутации орла-командира, но тут явственно расслышал тоненькое железное зуденье, приближавшееся примерно с северо-востока.

На карачках прополз под стволом, присоседился к остальным, сбившимся в тесном пространстве. Вертолет приближался, теперь уже никаких сомнений не осталось. Значит, сидел где-то тут, неподалеку, на ровном месте — и там был оператор, прилежно бдивший в наушниках…

Железное гуденье превратилось в шелестящий грохот, опускавшийся сверху, как мощный пресс. Мазур инстинктивно сжался, захотелось стать маленьким-маленьким, крохотулечкой… Обзора не было никакого — словно мышь под поленницей. Совсем рядом — побледневшее лицо Вики. Мазур постарался подмигнуть ей как можно более ухарски.

Они замерли, стиснутые со всех сторон замшелыми стволами.

Возле лаза, сквозь который они проникли в середину завала, виднелась зеленая травка — единственное, что Мазур мог разглядеть со своего места. Сочно-зеленая трава, почерневшая, встопорщившая чешуйки сосновая шишка… Все это виделось нереально четко, играло десятком красок и оттенков — бывает такое в минуту смертельной опасности…

Могучее лопотанье вертолетного винта, казалось, вот-вот вырвет деревья. Трава перед глазами Мазура заколыхалась — значит, и кроны переливаются тяжелыми волнами, вертолет висит над самыми верхушками, там пытаются хоть что-то разглядеть…

Посреди травы брызнули фонтанчики — стреляют! треска очередей не слышно за ревом мотора. Тут же он до предела обострившимся чутьем уловил вереницу звонких ударов по нависшему сверху бревну — ничего, не прошьет, даже в столь прогнившем стволе автоматная пуля застрянет, как в подушке…

Мощное гудение то отдалялось, то вновь повисало над самой головой — вертолет маневрировал короткими зигзагами, тупо, упрямо обрабатывая сопку огнем. Понемногу Мазур опытным ухом стал различать в гуле длинные очереди — словно стрекотание швейной машинки. Патронов они не жалели, твари. И автомат там не один.

Казалось, это продолжается целую вечность. Гул накатывался, отплывал, возвращался. Прижавшуюся к Мазуру Вику прямо-таки колотило, а сам он хладнокровно прикидывал шансы. И вскоре понял, что нет ни единого. Не с его дюжиной патронов пытаться наугад подстрелить «железную птицу» или хотя бы кого-то из тех, кто азартно опустошал магазин, высунувшись за борт. Осторожненько высунул голову, взглянул вверх и не увидел ничего — лишь тяжелое колыхание пышных веток.

Внезапно обожгла пугающая мысль: а что, если не он один такой умный? Что, если они додумаются до того же нехитрого фокуса: поджечь лес? Заимку, в принципе, можно обезопасить без особых хлопот: пустить встречный пожар или удачно выбрать место. Они-то прекрасно знают эти места, никаких сомнений…

Секунду он старался об этом не думать, мелькнул совершенно шизофренический страх, что кто-то там, наверху, прочтет его мысли, как тот танк в давнем фантастическом рассказе. Сделает именно то, чего жертва панически боится…

Вздор! Взять себя в кулак!

Снова полоса рыжеватых фонтанчиков прошла по доступному взгляду лоскутку поросшей травой земли. И вновь отдалился железный гул. Вертолет, похоже, ходил по расширяющейся спирали. Значит, они не в силах локализовать точное место… Вообще-то, аксиома для данной ситуации — высадка десанта. Роты у них нет, но десятка полтора головорезов найдется. Правда, вертолету здесь негде сесть — не полезут же на собственные мины? — но это не помеха, можно опустить людей на тросах, при столь плотном заградительном огне головы не поднимешь. И потому Мазур, обратясь в слух, пытался не пропустить момент, когда стихнут очереди, — это будет означать, что десант пошел вниз…

Нет, ничего похожего. Вертолет мотался над сопкой, не прекращая огня. Что, не нашлось умной головы, способной сообразить насчет высадки? Ох, не верится… Ответ один: десант они высаживать боятся. Помнят, что дважды с ним сходились в открытом бою, и оба раза получали жмуриков с ранеными. Так что рисковать шкурой не хотят, предпочитают действовать наверняка. Он думал об этом без всякой гордости или триумфа — просто привычно взвешивал все гипотезы.

Он покосился вправо и увидел, что отражается в огромных от ужаса, бессмысленных глазах Вики. Она то ли прижалась всем телом, неосознанно ища спасения, то ли пыталась пролезть наружу, чтобы опрометью кинуться, не разбирая дороги. Такое бывает под обстрелом с воздуха, непривычные себя теряют сплошь и рядом…

Мазур чуть передвинул голову — Вика напирала, как бульдозер без водителя, и в самом деле пыталась выползти на открытое место, — изловчился и укусил ее за мочку уха, больно, грубо. Она дернулась — вскрика не слышно было за пригибающим к земле гулом — лицо исказилось от боли. И, похоже, чуточку опамятовалась. По щекам потекли слезы. Осторожно придерживая ее одной рукой, чтобы, чего доброго, наружу не выпихнула, как пробку из бутылки, Мазур неожиданно для самого себя поцеловал в щеку. Видел, что она и это почувствовала, обмякла, вжалась лицом в его шею. Шея моментально стала влажной.

И вдруг все кончилось. Гул вертолета отдалялся. То ли патроны кончились, то ли горючее было строго рассчитано — ну да, до заимки далековато, вряд ли у них разбросана по тайге куча аэродромов подскока…

Сначала казалось, что уши заткнуты ватой. Ни один звук не прорвался. Прошло какое-то время, прежде чем он стал слышать всхлипывания Вики. Посмотрел вглубь поверх ее плеча. Ольга и доктор, забившиеся вглубь, испуганно таращились оттуда, но не заметно, чтобы кто-то был ранен.

На четвереньках Мазур выбрался наружу, сделав остальным знак сидеть тихонько. Пригнувшись, держа автомат наготове, бесшумно стал красться меж деревьев. По расширяющейся спирали, как только что вертолет. Потом опустился в папоротники и долго сидел там, замерев. Но противник так и не появился. Не рискнули они высадиться, козлы…

Вернулся к завалу, наклонился и свистнул. Первой вылезла Вика, окинув ее взглядом, Мазур покачал головой, взял за плечи и встряхнул как следует. Потом светским тоном предложил:

— Оплеуху? Правда, здорово помогает…

— Н-нет, — она помотала головой. — Все уже… — и машинально потрогала вспухшую мочку уха. — Ничего, да…

— Вот и прелесть, — сказал Мазур и в воспитательных целях добавил самым убедительным тоном: — Вика, ты молодец, прекрасно держишься, я от тебя без ума…

Она слабо улыбнулась, бедолажка, и Мазур побыстрее от нее отодвинулся: из завала показалась любимая женушка, а женщины, даже самые лучшие, — народ своеобразный, как им ни объясняй, что тобой движут исключительно интересы дела и принципы психотерапии…

— Доктор, вы там мясо забыли, — сказал он. — Слазьте, а?

— Как-кое мясо…

— Оленья ножка, — еще мягче сказал Мазур. — Вы ее там забыли. — Когда доктор, очумело помотав головой, уполз назад, улыбнулся Ольге: — Вот так, милая, я и развлекался все эти годы до тебя. Примерно так. Увлекательно, а?

Его тошнило от роли дешевого супермена, которую приходилось разыгрывать, но старался изо всех сил, подавая отточенные, небрежные реплики, выдумывая их на ходу. Они должны не просто в него верить — искренне считать простым отечественным сверхчеловеком, тогда и любую команду выполнят нерассуждающе, и следом шагнут в любое болото, не раздумывая… Вожак обязан быть суперменом, и все тут.

И потому он вновь шагал впереди, с бодрой улыбкой и молодецким разворотом плеч, шутил с обеими своими красавицами, следя при этом, чтобы в адресованных Вике шуточках ее долбаный муженек, муже-баб хренов, не усмотрел ни малейшего эротического подтекста, а также небрежно помахивал автоматом, насвистывал бодрые песенки и не забывал угостить камнем по башке незадачливую белку, чтобы запасти провианта впрок. А вдобавок до рези в глазах высматривал в траве и в кронах возможные сюрпризы.

Сюрпризов пока не попадалось, но в душе он был мрачен, как туча. Его смогли вычислить. Вряд ли минами и микрофонами усыпаны столь уж значительные пространства тайги — просто они набрели на своеобразную засаду. Чересчур уж удобна для прохода была та долина, сокращавшая путь и связывавшая меж собой две миниатюрных «горных страны». Несомненно, в штабе противника вдумчиво изучали карты. Они видели шахматную доску, а Мазур — нет.

Что он мог им противопоставить? Да какой-нибудь нестандартный ход. Вот только какой? Пожар устроить? Свернуть к Шантаре, запастись подножным кормом и торчать в виду берега, пока не покажется попутный теплоход, на борту которого Прохоровых соглядатаев может и не оказаться? А вот речная милиция окажется непременно, в крайнем случае засадят под замок и повезут разбираться в губернский город… Подкинуть хохму — заявить, что они, все трое, смылись из-под стражи в Шантарске, но теперь, измученные робинзонадой, решили сдаться областным стражам правопорядка? Слишком велика Шантарская губерния, чтобы Прохор мог купить всех, кто стоит на ключевых постах… Но ведь как-то же они устроили, что туристы два сезона пропадают безвестно? Положеньице…

Остановился, предупреждающе поднял руку и спрятался за ствол. Взял бинокль.

Избушка стояла в распадке, над ручьем — неказистое строение из ошкуренных бревен, с невысокой острой крышей и, вот диво, с застекленными окнами. Для таежного охотничьего приюта стекло в окнах — примерно такая же роскошь, как «роллс-ройс» для Британии…

Он водил биноклем. Нет, решительно не похоже на обычное зимовье — изба хоть и неказистая, но бревна обтесаны слишком уж старательно, венцы выложены идеально, словно патроны в обойме, крылечко аккуратное, над ручьем — скамейка. А совсем рядом, на открытом пространстве, бревнами выложен контур огромного прямоугольника, внутри буйно растет трава…

— Ждать здесь, — распорядился он.

И двинулся вперед, заходя с тыла по широкой дуге. Гробовая тишина. Ничего, похожего на мины. Загодя подобранный камень он нес в левой руке.

Тыльная стена была глухая. Осторожно выглянув из-за угла, Мазур беззвучно, как призрак, переместился к окну, присел под ним на корточки. Долго слушал — ни звука, ни шороха. Отсюда он хорошо видел бревна, отмечавшие то, что вполне походило на посадочную площадку для вертолета. Судя по их виду, были срублены самое малое год назад, полежали и под дождем, и под снегом.

С вывертом кинул камень, и окно звонко разлетелось. Отпрянул, держа наготове автомат. Ни звука. Только резко пискнул какой-то зверек, и снова — тишина.

Решившись, прокрался к приотворенной двери, распахнул ее пинком на всю ширь и ворвался в избушку, повел стволом по сторонам.

Опустил автомат и долго стоял, бормоча ругательства. Никогда еще в жизни не испытывал столь яростной жажды убийства — даже тогда, в порту по имени Порт, когда они вернулись и нашли то, что осталось от Володи Чемякина и местного сержанта, оставленных стеречь катер. Там были мужики, прекрасно знавшие, на что идут, — и сами, заметим в скобках, способные поступить с врагом не гуманнее. И поступавшие, кстати…

Изба состояла из одной-единственной большой горницы. В углу — кирпичная печь, открытая сверху. Посреди комнаты — стол и деревянные стулья, опять-таки отделанные с тщанием, излишним для охотничьего зимовья.

А у противоположной стены, откуда и потягивало противным запашком разложения, скорчился скелет. Когда-то человек явно был распят, привязан сыромятными ремешками на четырех костылях, вбитых в бревна. Потом пришли мелкие хищники, слопали и ремешки (на одном костыле остатки видны), поработали над трупом. Похоже, тело оставили здесь еще в прошлом году — было время обработать его до костей…

Близко Мазур подходить не стал. Он и так видел длинные пряди волос — при жизни светлых. А в углу, кучей — желтый спортивный костюмчик и красная куртка. Это была женщина, и ее пытали — Мазур обнаружил возле печки целый набор малость проржавевшего инструмента, служить такой ассортимент мог одной-единственной цели…

Слышал он о таком развлечении для богатеньких импортных Буратин, вошедшем в моду в последние годы, — подпольные видеофильмы, где жертву, ни о чем таком не подозревавшую вначале, пытают и убивают всерьез. «Актеров» вербовали подальше от цивилизации, в «третьем мире». Ну, и здесь, очень похоже, развлекался один из таких гурманов: клиент всегда прав, блин… И «эстет» похоже, был исключением, то-то приржавело все…

Он прилежно осмотрел углы, но ничего интересного не нашел — несколько пустых бутылок из-под хорошего заграничного спиртного, ржавые консервные банки, горсть пальчиковых батареек. И побыстрее вышел, хлопнув дверью, не оглядываясь на то, что лежало у стены.

— Ну, что там? — спросила Ольга.

— Ерунда, — сказал он, чувствуя, как кожу на лице стянуло застывшей маской. — Хижина наших друзей, водочку там пили, только и всего…

Туман скользил меж деревьев зыбкими молочносизыми клочьями, и все вокруг, как в это время всегда случается, казалось чуточку нереальным. Мазур примостился на корточках в зарослях какого-то высохшего кустарника — названия он не знал, в его родных местах такого не произрастало — держал наготове лист огромного мягкого таежного лопуха (лучше любой туалетной бумаги, если кто понимает). Автомат, как заведено, висел на шее. Поскольку занятие, которому он сейчас предавался, дает массу времени для философских раздумий, Мазур сделал вывод, что думал о докторе гораздо хуже, чем дело обстояло. Все последние дни, включая и сутки, прошедшие со времени лихого обстрела с вертолета, Егоршин держался если не молодцом, то по крайней мере дисциплинированным солдатом: с пререканиями не лез, концертов не устраивал, приказывали шагать влево — шагал, приказывали держать рот на замке — держал. Мазур пришел к выводу, что инстинкт самосохранения делает чудеса даже с истериками.

Легок на помине… Справа послышался хруст — это доктор, забредший по большой нужде чуть подальше, ломился напрямую сквозь скопище желтоватых сухих стеблей. Шуму от него было, как от носорога.

Отбросив использованный лопух, Мазур встал с корточек и окликнул сердитым шепотом:

— Сдурел? Как лось, прешь…

Увидев его, доктор круто свернул, подбежал, хрустя ломкими стеблями и зашептал в ухо:

— Там кто-то ходит…

— Где? Кто? — спокойно спросил Мазур. Привычным движением большого пальца сдвинул предохранитель до «одиночного».

— Вон там, — доктор вытянул руку. — Меж деревьями проскользнул, человек в комбинезоне.

— А вам, часом, не почудилось? В такую пору…

— Говорю вам, крался. И в руках что-то вроде автомата…

— Один? — спросил Мазур, бесшумно разворачиваясь в том направлении.

— Один. Других я не видел. Очень ловко шел, ни хруста, ни шороха…

— Марш к женщинам, — сказал Мазур. — Разбуди быстренько, пусть готовятся драпать, если что… Да не шуми ты так! Кустарник обойди…

Доктор кивнул и кинулся в обход кустарника, сразу же исчезнув за деревьями. Мазур, держа автомат стволом вверх, беззвучно двинулся по зарослям так, чтобы перерезать дорогу неизвестному в комбинезоне.

На ночлег они расположились неподалеку от ручейка, в крохотной котловине, где с одной стороны был непролазный бурелом, а с другой — длиннющий обрывчик высотой в полтора человеческих роста, за которым круто поднимался склон сопки. Обрывчик был творением природы, но выглядел столь аккуратно и ровно, словно без бульдозера не обошлось. Если только Егоршин ничего вгорячах не напутал, незнакомец как раз и пробирался так, чтобы зайти к нескладному шалашику со стороны обрыва — с другой стороны все равно не подберешься, они вчера обходили этот бурелом, дав крюк в пару километров…

Небо на востоке уже порозовело, украшенное снизу тончайшей золотой каемочкой. Вокруг помаленьку светлело, серая рассветная мгла неуловимо таяла, и в тайге напуганно гомонили ранние пташки. Одна особенно настойчиво чвиркала: «Вити-вить! Вити-вить!». Как заведенная механическая игрушка.

Этот-то птичий хор и убеждал, что с той стороны все спокойно: ни одна из многочисленных птах не поперхнулась, не оборвала трели, а ведь минут пять назад, когда он сам проходил тут, сидевшие низко птицы предусмотрительно перелетели подальше, как раз туда, где сейчас заливались… Обязательно хоть парочка, да отлетела бы прочь, крадись там кто…

Мазур минут десять перемещался короткими пробежками, прислушиваясь к птичьему щебетанию, к тайге. Сменил несколько наблюдательных пунктов, до рези в глазах всматривался в редеющие струи тумана — и ничего подозрительного не увидел и не услышал.

Не вытанцовывается что-то. У преследователей Мазур, ручаться можно, уже заработал кое-какой авторитет, и они вряд ли стали бы выпускать одиночек. Да и вертолета он не слышал — откуда же смог прийти пешком загадочный незнакомец? Разве что они по неведению остановились в двух шагах от бивуака погони? Или это шлепает по тайге какой-нибудь отчаянный одиночка, не имеющий никакого отношения к здешним охотничьим забавам? Одиночек в тайге всегда хватало, их и сейчас бродит никем не считанное количество — «левые» соболятники, не утруждающие себя выправленным по всей форме охотничьим билетом и оплаченной лицензией, доморощенные старатели, бродящие по местам былых золотых разработок, копатели «золотого корня», искатели мумие и вовсе уж не понятный народец, неведомо зачем меряющий немереные таежные версты. До сих пор, откровенно говоря, действует старое правило: человек в тайге опаснее зверя. Вот кто-то, странствуя в одиночку и увидев доктора, решил от греха подальше обойти неизвестную стоянку…

Как бы там ни было, а лучше всего будет — поднять всех на крыло и рвануть с утра марш-бросок. Приняв решение, Мазур быстро направился к шалашику.

Доктора нигде не видно. На куче лапника, прижавшись друг к другу, что родные сестрички, дрыхнут Ольга с Викой. Что ж не разбудил, обормот, чем думал?

Мазур сердито огляделся, стоя в тишине. Тихонечко свистнул, но Егоршин так и не появился.

И тут до него дошло. Он опустился на корточки, растолкал «женский батальон», шепотом поторопив:

— Вставайте живенько!

И, безжалостно подхватив под мышки еле продиравшую глаза Ольгу, отодвинул в сторону, потом так же поднял Вику. Стал копаться в лапнике, как будто припасы сами по себе могли убежать в тайгу…

Бесполезно. Перекинул с места на место всю кучу, но так ничего и не нашел. Исчезли обе банки тушенки, исчез завернутый в мох кус полупрожаренной маралятины. И бинокль. И лук с десятком стрел. И одна из фляжек с водой. А вместе с немудреной экипировкой, разумеется, исчез и хер доктор.

Все рассчитал, паскуда. С тех пор как он расстался с Мазуром, прошло больше четверти часа. Вокруг — бескрайняя тайга, четыре стороны света и триста шестьдесят румбов. В погоню кидаться бессмысленно — он, Мазур, не Дерсу Узала и не Чингачгук. Доктор либо чешет сейчас со всех ног в паре километров отсюда, либо затаился в укромном местечке — вернее всего, первое. Это не внезапный порыв, где там, обмозговано тщательно. Вполне возможно, не день и не два назад — ждал удобного момента, не решался…

Мазур яростно пнул ногой кучу лапника. Женщины сонно и недоуменно таращились на него.

— С-сука, — сказал он. — Козел. Гондон гребаный, убил бы…

И в самом деле убил бы. За бинокль и подчищенные под метелку нехитрые запасы еды. Лук — ерунда, запасная тетива в кармане безрукавки, и праща — вот она, не стал ее доктор красть, обращаться не умеет. Несомненно, он забрал бы и остальные фляжки — да вот незадача, рук не хватило, тащить было бы неудобно…

— Убью… — выдохнул Мазур, прекрасно понимая, что не убьет — где искать? Как искать?

Хорошо еще, три оставшихся пачки сигарет в кармане лежали — иначе и их бы прихватил, сука, от комаров отбиваться… Конечно же, не было никакого незнакомца в комбинезоне. Да, с бухты-барахты такое не выдумаешь, тут все обмозговать нужно…

— Карманы проверьте, — бросил Мазур женщинам. — Живо!

Вика, моргая, таращилась на него — и вдруг, Мазур по лицу видел, поняла. Словно постарела вдруг. Протянула:

— Быть не может…

— Может, — сказал он жестко. — Карманы проверьте, кому говорю! Обе!

Вика опустила руки в карманы, зябко повела плечами — и показала ему пустые ладони, прошептала:

— Спички пропали…

Ольга, зло поджав губы, продемонстрировала Мазуру вывернутые карманы — и у нее, скот, исхитрился оставшиеся полкоробка вынуть…

— Ерунда, девочки, — сказал он без особой грусти. — У меня еще две коробки, как чуяла душа. Лук сделаю новый, это нетрудно, а в тайге, откровенно говоря, чем меньше народу в группе, тем и лучше — и прокормить легче, и вообще…

— То-то мне показалось, в карманы лезут… — сказала Ольга. — С чего это он вдруг…

— Он не вдруг, — сказал Мазур. — Он, выползок, все хорошо прикинул. Решил, что в одиночку будет легче. Вика, он ориентироваться по солнцу что, умеет?

— Немного, — мертвым голосом сказала Вика, кивая, словно механическая кукла. — Турист все-таки.

— Ну, понятно, — сказал Мазур. — Поскольку у нас все шло, в общем, как по маслу, решил, что и один справится. Конечно, может из тайги и выйти, если человек подонок, это еще не означает, что он неловкий и неумелый… Но признаюсь честно, Виктория, если наши тропки где пересекутся, я ему все ребра пересчитаю так вдумчиво, что и ЭВМ лучше не справится…

Вика долго и безнадежно смотрела на него, потом присела на корточки и захлебнулась плачем. Рыдала долго и самозабвенно, размазывая слезы ладонями. Мазур ей не мешал, а сунувшуюся утешать Ольгу поймал за косу и, сделав страшное лицо, отвел в сторонку, шепнул:

— Иди пописай, жалельщица…

Потому что самое лучшее в таком положении — дать выплакаться всласть, и точка. Она же не от нежданной разлуки с муженьком плачет, даже не от обиды за предательство — просто переполнила чашу эта поганая капелька, вот и хлынуло в три ручья…

Дождавшись, когда всхлипывания стали совсем редкими — скукожилась, спрятав лицо в колени, вздрагивала молча, — сел на корточки рядом, погладил по плечу и сказал:

— Хватит, дуреха. Подумаешь, сокровище. Никто тебя не бросит, лапа. Выведу как-нибудь… Иди-ка живо да сполосни очаровательную физиономию ключевой водичкой. Нам в тайге нужны женщины собранные и решительные, амазонки, понимашь… И вообще, в путь-дорогу пора. Завтрак наш еще где-то в лесу бегает…

Она повиновалась, все еще горестно вздыхая. Никак нельзя сказать, что нежданное горе ее сломало, но шагала по тайге, как робот, замкнувшись в себе наглухо. Мазур ее и не пытался развлекать — перебедует, сама успокоится. У него и так хватало забот — высматривал подходящее деревце для лука, а параллельно пулял из пращи по всем встречным птицам, чтобы раздобыть перьев на стрелы.

Неглубокую речку шириной метров семьдесят пришлось переходить вброд, раздевшись догола, держа над головой пожитки. На середине вода поднялась Мазуру до груди — женщинам, соответственно, чуть не по шейку. Хорошо еще, течение было неспешное, ленивое, и вода особенно не напирала — но все равно его амазонкам приходилось туговато: поклажи мало, однако она неудобная, в узел связать нечем, лиан тут не водится… Одна рука у него была занята автоматом, другой держал одежду, полурассыпавшийся ком, а кроссовки связал шнурками и шнурки намертво зажал в зубах. То и дело оглядываясь, покрикивал:

— Медленнее, девочки, куда спешить…

Сам, однако, торопился: сейчас они были легкой добычей, следовало поскорее оказаться на том берегу. А берег крутой, чтоб его… Мазур зашвырнул на берег одежду и кроссовки, ухватился левой за свисавшие прочные корни, прыгнул и, не озаботившись одеванием, встал на кромке с автоматом на плече. Ольга, раздвигая грудью воду, шла к нему. Вика, отстав метров на десять, вдруг неловко затопталась, уже поднявшись из речки по пояс, дернулась вслед за поплывшими по течению кроссовками.

— Давай на берег! — прикрикнул Мазур. — Мясо держи, шмотки!

Положил автомат и «щучкой» прыгнул в воду. Быстро поплыл вслед за потрепанной обувкой, по старому навыку — без малейшего плеска, еще успев подумать: «Ну и задачка для крутого Ихтиандра, дамские чоботы на мелководье ловить, да пресном вдобавок…»

Подплывая к берегу, заметил в тайге шевеление. Приподнявшись из воды, крикнул:

— стойте спокойно! смотрите, что за спиной!

Обнаженные амазонки повернулись и замерли — совсем недалеко на берег вышел высоченный лось, так что женщины оказались меж ним и Мазуром. Мазур поплыл что есть мочи, уже не заботясь о красоте стиля, вздымая брызги. Животина эта может так звездануть копытом, что костей не соберешь…

Выбросил обутки на берег к ногам Вики, торопливо нагнулся к автомату. Женщины зачарованно таращились на рогача, а тот, тяжело поводя боками и словно не замечая их, шумно пил из реки, отражаясь в ней во всей красе. До него было метров тридцать. Пофыркивая, лось косил огромным лиловым глазом. «Бог ты мой, — подумал Мазур, — сколько мяса прибежало…»

Но стрелять не стал — как-то рука не поднялась, мясо у них еще было, а сохатый выглядел измотанным, даже пошатывался. «Гонит кто-то? Волки летом не рискнут, нет у них ни малейшего шанса завалить этакого дядю… Значит, человек? А человеки, стервы, разные бывают…»

Бока сохатого раздувались на глазах. Подняв голову — вода стекала радужными струями, — он покосился на людей, издал что-то среднее меж хрипением и фырканьем и решительно вошел в воду, попер на тот берег, оставляя кильватерный след, что твой эсминец. Мазур тоже поневоле засмотрелся.

— Ух ты… — прошептала Ольга.

Мазур старательно вытряхивал воду из Викиных кроссовок — только бы не разлезлись, а то ведь придется на первобытный манер обутку ей из ее же собственной куртки мастерить… Все трое стояли голыми, обсыхали и чувствовали себя совершенно непринужденно, преодолели некий порожек, где и в самом деле начинается племя…

— Вот и помылись, — фыркнул он, старательно тряся четырьмя конечностями, смахивая прозрачные капли. Посмотрел назад, но уже не увидел за деревьями дыма.

И сохатый давно пропал в чащобе на том берегу. Проводив его взглядом с некоторым сожалением, Мазур первым полез в штаны, натянул кроссовки, озабоченно отметив, что жесткий верх еще держится, а вот вставки из какой-то мягкой и чертовски непрочной синтетики уже совершенно истрепались, получились дыры правильной формы. Ладно, хоть подошва держится…

— Пошли, — сказал он, закидывая автомат на плечо. — Озябли? Вот на марше и согреетесь…

Довольно долго они шагали по лиственничному лесу, что не прибавило веселого настроения: и зверье, и птица избегает мест, где лиственница растет обильно и густо. Лес такой не то чтобы выглядит мрачно, но в нем как-то неуютно из-за полного безмолвия — белка ни разу не цокнула, дятла не слышно, не встретишь и птичьей мелкоты… Зато Мазур наломал тонких прочных веток для стрел, все польза. И голубики поели от пуза.

…Сначала он подумал, что видит гигантский гриб, маслята, случается, вымахивают этакими великанами. Свернул влево, подошел поближе. Во мху белел человеческий череп.

— Подождите, — оглянулся он. — Посмотрим…

Усмехнувшись про себя, отметил, что растрепанные амазонки с обмотанными барсучьей шкурой талиями смотрят на бренные останки неизвестного странника чуть ли даже не равнодушно — вышколила тайга-матушка… Нагнулся и поднял карабин — образца 1944-го, переделка в охотничий, до сих пор служит и выпускается. Ствол уже покрылся буровато-рыжей коростой ржавчины, но смазан был в свое время обильно — Мазур без особых усилий подбил снизу кулаком рукоятку затвора, передернул с хрустом. Выскочил позеленевший патрон. И еще один. Так что недостаток боеприпасов тут ни при чем…

Прошелся меж деревьев, разглядывая кости, валявшиеся там и сям, растасканные мелким зверьем. В костях определенно некоторый недостаток — не видно тех, что помельче.

— А ведь ты, приятель, пожалуй что, подснежник… — буркнул он задумчиво. — с прошлого года тут кукуешь, самое малое… Ага, вон что…

Кость голени косо переломлена, по ней змеится глубокая трещина, уже почерневшая из-за набившейся земли, вымытой потом дождями. Дело ясное — как-то ухитрился сломать ногу, полз, пока было сил, а потом силы кончились. Отбросив кость, Мазур невольно вытер руки о штаны.

И продолжал бродить меж стволами, низко пригнувшись, — авось попадется что-то годное в хозяйстве. От одежды и обуви, конечно, и следа не осталось…

Он нашел «командирские» часы самого первого выпуска, на вид не пострадавшие. Но заводиться они не желали, и Мазур, пожав плечами, выкинул их в кусты. Отыскал остатки брезентового рюкзака — видимо, зверье его распороло, ища съестное. Быть может, и нашли — и, конечно, истребили до крошки. Дешевенький компас в пластмассовой коробочке тоже оказался негоден — внутрь давно попала вода, стрелка свободно вертелась на оси, ничего не указывая. А вот это уже лучше, это великолепно просто… Он бережно закрыл коробочку из-под зубной пасты «Жемчуг» — сколько лет прошло, как их перестали выпускать? — положил в карман. Там лежало несколько иголок, воткнутых в пробку от винной бутылки, три катушки суровых ниток. И жестяной портсигар с моточками лески и несколькими крючками пригодится. Неплохое наследство. Очень похоже, покойник был некурящий — ни кисета, ни трубки. Впрочем, если у него были папиросы или сигареты, они давно размокли в кашу из-за дождей и снега, ветром развеяло… Бумага в тайге долго не залеживается.

Еще одна металлическая коробочка, из-под совсем уж древнего грузинского чая. Пуста. Может, хранил в ней спички и они все вышли? Заржавленное шило уже не годится, охотничий нож с грубой деревянной ручкой тоже не прельщает, своих два, получше… А это, может, и есть табак?

Однако кисет из плотной черной материи, едва уловимо попахивавший соляркой, был странно тяжелым. Мазур поддел кончиком ножа заскорузлые завязки, запустил туда руку, оглядел находку и присвистнул:

— Вот он ты кто…

Больше ничего интересного не нашлось. Вернувшись к женщинам, присевшим у ствола, он плюхнулся рядом и осведомился:

— В миллионерши кто-нибудь хочет?

— Да ну, неинтересно, — сказала Ольга. — Домой бы добраться…

Вика бледно улыбнулась, пожала плечами.

— Я серьезно, — сказал Мазур, продемонстрировав им полную ладонь крохотных камешков и тяжелых песчинок, большей частью сероватогрязных, но кое-где тускло-желтых. — Тут, на глазок, крупки будет килограмма два. Люди гибнут за металл…

— Что, золото? — равнодушно спросила Вика.

— Ага, — сказал Мазур. — Оно бешеное. Самородное. Так оно в натуре и выглядит. Хорошее местечко где-то отыскал бедняга, да впрок не пошло… Сломанную ногу в тайге ни за какое золото не залечишь. Ну что, никто в миллионеры не хочет? На особняк тут не хватит, а на машину — запросто…

Глянув на их безучастные лица, фыркнул, завязал кисет, хорошенько раскрутил его, как пращу и, не глядя, запустил в кусты. Сказал:

— Нехай будет клад. Авось повезет кому… Пошли?

Однако, пройдя метров пятьдесят, хлопнул себя по лбу, рявкнул:

— Ну, я дурак! Пошли назад, искать будем…

Они послушно повернули следом. Мазур с хрустом копошился в сухом кустарнике, как кабан в камышах.

— Что, золотая лихорадка? — с любопытством спросила Вика.

— Да нет, здравый смысл проснулся, — ответил Мазур, старательно раздвигая жесткие ветки у самой земли. — Мы тут как-то приобвыклись, что денег платить ни за что не надо. А нам ведь примерно через недельку денежки понадобятся. Хорошо, если нужный человек на месте. Да и он не миллионер… Прикиньте-ка по нынешним ценам, сколько понадобится, чтобы троих одеть, пусть и скромненько, билеты купить… А золото, что характерно, всегда в цене.

— На базар с ним пойдем? — спросила Вика.

— На базар, конечно, не сунешься. Но попытаемся, придумаю что-нибудь, благо времена нынче рыночные. Не с автоматом же на большой дороге разбойничать. Я бы не погнушался, честно тебе признаюсь, но, как Бендер говорил, проклятый телеграф всюду натыкал своих столбов с проволоками. Это в старые времена вольготно было…

Ольга выпрямилась с ликующим воплем. В руке у нее тяжело болтался черный мешочек.

— спрячь в карман, — сказал Мазур. — Будешь потом за коньячком врать романтически… Ну, шагом марш и прежним курсом?

Легонько поддал Вике ладонью пониже талии, и она ответила мимолетной улыбкой. Мазур удовлетворенно проводил ее взглядом — положительно, даже походка изменилась, бедра пишут раскованную амплитуду… Возвратить ей душевное равновесие оказалось, как Ольга и предугадала, предельно просто — как только осознала, что она теперь чья-то, что Мазур как бы и ее мужик тоже, — поперла по тайге с завидным темпераментом, ни утешать, ни подгонять больше не нужно. Правда, прошлая ночь, проведенная в кедровнике, в примитивном шалаше, амурам не способствовала, племя еще не достигло той свободы нравов, где непринужденно начинается «амур де труа»[12], но все еще действовал полученный в пещере заряд бодрости. «А вообще-то, в мусульманском многоженстве что-то есть, — подумал Мазур с извечным мужским цинизмом. — Вот только попробуй прокорми двух на нынешнее жалованье каперанга — это вам не старые времена, хоть и Андреевский флаг вновь развевается…»

Он одним движением сорвал с плеча автомат, волчком крутнувшийся на ремне, выстрелил, держа его одной рукой. Метрах в двадцати от него несущийся во весь опор рыжевато-бурый ком вмиг покатился по земле, застыл.

— Ну не мог я такой случай пропустить, — сказал Мазур чуть виновато, увидев, как от неожиданности шарахнулись женщины. — Вон какой зайчище пер прямо на меня, как чумной… — Он вынул нож и стал отрезать очередную полосу от своей многострадальной куртки, чтобы приторочить зайца к поясу. Ободрать и выпотрошить можно на привале, они и так задержались, разбираясь с наследством незадачливого старателя.

Словно какая-то заноза засела в мозгу — то ли вспомнить о чем-то следовало, то ли догадаться. Он так и не понял. Быстро управился с тяжеленным, отъевшимся ушаном, встал во главе отряда.

Лиственниц становилось все меньше, а кедрача понемногу прибавлялось. По чистой случайности Мазур раздобыл крупную спелую шишку — поддел ее носком кроссовки. Сунул в карман — пригодится.

По тайге шагали двое — все-таки шагали, а не брели. Так что ничего еще не потеряно, — заключал про себя Мазур философски. — Вот когда будешь брести — открывай кингстоны…» Вид у обоих был такой, что мимолетный городской турист мог и врать потом о встрече со «снежным человеком». Сначала извозились, угодив по пояс в заболоченное озеро — хорошо еще, Мазур вовремя сыграл тревогу. Потом, когда перевалили за горбатые хребты, долго тянулись обширные пространства густого мелколесья, и заросли карликовой березы драли хлипкую синтетическую одежду так, как не ухитриться и своре предварительно сговорившихся диких кошек. От запаса ниток не осталось и трети — всякий привал Мазур начинал со старательной штопки (временами перепоручая это Ольге, чтобы и у нее было занятие, отвлекавшее от упаднических мыслей). Пожалуй, сейчас их уже не заметили бы издалека — и костюмы, и куртка потеряли первоначальный цвет из-за въевшейся грязи и пыли и уже не болтались мешковато, а сидели почти в облипочку — бесчисленные заштопанные места превращали одежду в подобие шагреневой кожи. Вдобавок Ольга щеголяла в сюрреалистической одежке, бравшей начало из каменного века, — на ней красовалась безрукавка до колен, из оленьей шкуры, шерстью внутрь, с двумя грубо прорезанными дырками для рук, вместо завязок схваченная оленьими жилами. Собственно, ради этой безрукавки олень и расстался с жизнью — ночи становились все холоднее, лапник не выручал, нужно было срочно что-то соображать. Шкура была выделана скверно, наспех, коробилась и воняла, но на такие мелочи оба уже не обращали внимания, нюх притупился, и можно было только гадать, на двадцать метров от странников смердит или же на десять. Этими же сырыми жилами Мазур, как умел, стянул и подошвы кроссовок, начавших понемногу распадаться. Он уже давно предупредил Ольгу, чтобы готовилась переходить на первобытную обувь из кусков шкуры. Впрочем, вынесла бы и это — ступни у нее, после первых потертостей залеченные паутиной и смолой, надежно покрылись жесткой сплошной мозолью, чему она уже не ужасалась. В подобном странствии слово «ужасаться» как-то незаметно теряет смысл, потому что не возникает обозначаемых им чувств.

Хуже всего была сухомятка. Мазур попытался однажды, убив несколько часов на изготовление некоего подобия кастрюли из лиственничного чурбачка, вскипятить в ней подобие супа, но «посуда», как он ни старался, прогорела прежде, чем вода закипела. Единственная польза была в том, что удалось вымыть Ольге волосы теплой водой.

Ели все, что попадалось на пути и неосмотрительно подставилось под стрелу, камень или пулю. Полтора дня питались жареными гадюками — места выдались скверные, никакой другой дичи. Набрели на россыпи сизо-фиолетовой жимолости, и Мазур заставлял Ольгу лопать горстями горчайшую ягоду, да и с собой прихватил, сколько смог — очень пользительно от расстройства желудка. Тяжелее всего, больше даже, чем жена, он переживал отсутствие чая. Когда вышли сигареты, перенес это гораздо легче.

Спичек оставалось ровно двенадцать. Патронов — четыре. Два ушли на оленя, один — на зайца (очень уж далеко сидел, подлец, а до этого день не попадалось дичины, и Мазур не рискнул баловаться с луком), а четыре он поневоле истратил, отпугивая росомаху. Эта хитрющая, злобная и настойчивая тварь, которую иные таежники считают даже поопаснее рыси, привязалась к ним в местах, коим как нельзя лучше подходило меткое название «аю-кепчет»[13] — протяженнейших буреломах. Два дня неотступно следовала в кильватере — не нападая, просто держась поодаль и прикидывая, не собираются ли они, обессилев, свалиться и начать помирать. При этом, стерва, ухитрилась ни разу не подвернуться под выстрел, тут даже выучка Мазура оказалась бесполезной. Поневоле поверишь эвенкам, что в росомаху перевоплощаются после смерти души особенно злобных шаманов, не принятые за прегрешения в Нижнем Мире… Ночью, ненадолго отлучаясь поохотиться, бродила поблизости. Но на третьи сутки ушла, видимо, прикинув шансы и оставшись недовольной своими.

В конце концов случилось то, чего и следовало ожидать: Мазур запутался в исчислении времени. Он уже не знал, август еще стоит или пришел сентябрь, не знал точного числа, не мог с уверенностью сказать, восемнадцать дней они шагают, или шестнадцать. Помнил только, что сегодня — восьмой день с тех пор, как они остались вдвоем. А вот воспоминания о том, как они вдвоем остались, загнал в подсознание. В первую ночь ему снилась Вика, сон был невероятно четкий и до жути похожий на явь и ведь нисколько при том не страшный. Он просто-напросто сидел возле неширокого ручейка, а Вика появилась меж деревьев на том берегу, подошла вплотную к разделявшей их быстрой воде, долго смотрела на него, и в лице у нее не было ничего демонического или хотя бы печального. Вот только ни словечка не произнесла, долго смотрела на него, а потом неторопливо ушла в тайгу. При этом он не испытывал ни малейшего страха, но знал, что не должен ее отпускать, а вот шевельнуться как раз и не мог. Вынырнул из полудремы, буквально плавая в поту, до утра так и не заснул.

С Ольгой обстояло похуже — на другой день с ней случилось что-то вроде легкой истерики, она твердила, как заведенная, что Мазур ошибся и закопал Вику живой, что нужно немедленно возвращаться, могила неглубокая, и они могут успеть… После парочки оплеух это прошло, она даже не расплакалась. И вновь стала прежней. То ли заразительно такое безумие, то ли и сам на миг поддался таежному мороку, но часа два спустя, когда обдирал рябчиков на привале, услышал тихий оклик:

— Адмирал!

Поднял глаза и увидел Вику — меж деревьев, неподалеку. Отчаянно заморгал, и она тут же пропала, но руки долго тряслись.

А потом — как отрезало у обоих. Правда, его немного беспокоило, что Ольга все явственнее замыкается в себе, но это могло и почудиться. Из-за того, что они почти не разговаривали. Незачем было. Вспоминать оставшийся неведомо где цивилизованный мир — только нервы мотать друг другу, а обсуждать будущее из суеверия не хотели. Но почти каждая ночевка начиналась с грубоватого слияния тел, которому и не подобрать было названия из всех, уже имевшихся, и самых похабных, и вполне пристойных: не обменявшись ни словом, ни взглядом, вдруг рывком кидались друг к другу и в спустившихся сумерках отбрасывали все прежние запреты, позволяя другому выделывать с собой такое, отчего в чистой городской постели пришли бы в ужас. Без единого слова. Бесстыдный разгул фантазии довел до того, что Мазуру стало казаться, будто он и не имел прежде эту женщину по-настоящему. Конечно, если пораскинуть мозгами при свете дня, это была какая-то форма бегства от действительности, но в том-то и соль, что думать при свете дня никак не хотелось. Разучились, такое впечатление. Мысли, если и приходили, были незамысловатые, конкретные, насквозь утилитарные, вертевшиеся исключительно вокруг пути и мелких деталей с насущными потребностями. Теперь-то Мазур верил безоговорочно, что оказавшиеся в одиночку на необитаемом острове быстро теряют человеческий облик и даже станут спасаться бегством от экипажа случайно приставшего к берегу корабля. А ведь раньше не верил. Однажды, увидев на поляне небольшую избушку, скорее балаганчик, он инстинктивно шарахнулся в тайгу — и прошло секунд десять, прежде чем понял, что с ним происходит…

Балаганчик оказался столь ветхим и давним, что они даже поостереглись заходить внутрь — упершись рукой в притолоку, Мазур едва не пробил бревно насквозь, дерево уже напоминало на ощупь сдобренную маслом гречневую кашу, до того прогнило. Он лишь заглянул внутрь — и не увидел ничего, кроме высокой, до пояса, травы. Очень может быть, избушку срубили еще в прошлом столетии…

Главное было — как он прекрасно понимал — не опуститься. Жить почти по-звериному, но остаться гомо сапиенсом. И потому он старательно чистил зубы по утрам расщепленной на конце палочкой, мылся, бдительно понуждая к тому же Ольгу, расчесывался корявым гребешком, а к вечеру, если подворачивался ручей, старательно подмывал мужское достоинство. Волосы отросли, закурчавились усы и бородка, он не стал бриться — помогало от гнуса. Впрочем, со временем произошло то, что частенько в тайге случается: организм словно бы вырабатывает иммунитет от укусов комарья, лицо уже не пухнет, как подушка, и боли почти не чувствуешь, когда микроскопическая летающая тварюшка вопьется от души.

В общем, они не пали духом, они не брели. Вошли в некий устоявшийся ритм, в новую жизнь — и вели себя так, чтобы этому ритму и этой жизни полностью соответствовать. Вовсе не одичали, а непонятным постороннему образом слились с тайгой. Возможно, как раз поэтому на них ни разу не нападали звери — не было такой необходимости, они еще не превратились в ослабевшую добычу, а сам Мазур убивал именно тогда, когда не мог без этого обойтись.

Он всей шкурой чувствовал, как семимильными шагами приближается осень. Нигде уже не видел хоть чуточку зеленых листьев — только разные оттенки золота и багрянца, местами листопад полностью оголил и ветки, и целые деревья. И ночи — все прохладнее… Самой большой радостью для него стало, когда, проснувшись утром, обнаруживал на небе полное отсутствие облаков либо несколько белых, не беременных водой. И молился в душе неизвестному богу, чтобы успели, вышли до затяжных дождей…

Четыре дня назад он решил ввести своего рода «культурную программу». Сливаясь по-прежнему с окружающим зеленым морем (впрочем, чуть ли не наполовину ставшим еще и багряно-золотым), протянуть ниточку к цивилизации, куда, он яростно верил, вскоре предстояло вернуться. И во исполнение этой задачи без особых хлопот заставил Ольгу либо вспоминать перед отходом к вечернему отдыху длинное стихотворение кого-нибудь из классиков или просто талантов, либо читать ему кратенькую лекцию по искусству. Честное слово, помогало. Повествование о полотнах Джозефа Тернера или отрывки из печальной поэмы Хорхе Манрике звучали в тайге неповторимо. Его собственный вклад в культурную программу был гораздо менее весом и далеко не так интеллектуален — как-то, когда зашел разговор, он сообщил Ольге, что писатель Борис Лавренев вовсе не выдумывал бытовавшую среди военных морячков «Балладу о Садко и морском царе», и в самом деле существовала такая. И исполнил без музыкального сопровождения — отчего стало ясно, почему Лавренев привел лишь название, ни единого куплетика не процитировав…

Результатом публичного исполнения сей фольклорной жемчужины стало то, что чуть попозже в ночное дело были употреблены и горсть малины, и соболий хвост, — так что утром они друг на друга поглядывали чуть смущенно.

Цивилизация напомнила о себе сама — с некоторых пор Мазур получил наглядное подтверждение своих успехов в роли таежного поджигателя. Был день, когда с рассвета до заката, чуть левее от их маршрута, в небе выли моторы. Раз десять Мазур видел ползущие в вышине, в разных направлениях самолеты. И всякий раз приходилось прятаться, ибо береженого бог бережет. И впоследствии, вплоть до сегодняшнего дня, над головой частенько возникал зудящий гул транспортников — никаких сомнений, оставшийся далеко за спиной пожар раскочегарился на славу, и в тайгу кинуты немалые силы…

И потому он, шагая сквозь кусты, мурлыкал довольно:

— Пожары над страной все ярче, жарче, веселей, их отблески плясали в два прихлопа, три притопа…

Пожалуй, уже сентябрь, подумал он, проходя под березой, по хрусткому ковру невесомых золотых пластинок. Дети в школу идут, цены наверняка скакнули с наступлением осени, угадай поди, на что и на сколько, машины в Шантарске несколько дней ездят с зажженными фарами, из-за детишек — а его орлы вовсю тренируются на Шантарском водохранилище. Ибо так уж судьба посмеялась, что есть там места, где рельеф «двойного дна» в точности совпадает с некоторыми участочками, возле которых будет плавать «кастрюля».

Вот об этом бы тоже забыть до лучших времен — иначе мозги свихнешь, гадая, числят ли его уже среди жмуриков, как все обернулось и что думает сейчас Морской Змей. Хоть он и вконец запутался в числах, может с уверенностью сказать, что до начала «Меч-рыбы» не менее трех недель, — но все равно, поднялась суета… Вот только ни одна собака не додумается послать в Пижман толкового особиста. Он бы и сам не додумался — с какой стати?

Они шли по прямой. Как бы. Потому что в тайге любая прямая очень быстро становится чем-то вроде сложного зигзага — и, как ни странно, если поддаться этим зигзагам с умом, больше выгадаешь, больше отмахаешь, чем если бы тупо пер по геометрической прямой…

Мазур с некоторых пор замедлял шаг, а теперь остановился вовсе. Внимательно оглядывался. Ольга спокойно ждала. Они как раз шагали вниз по склону, меж тонких кривоватых березок, — самое подходящее место, чтобы поскользнуться и что-нибудь себе переломать…

— Что? — негромко спросила Ольга.

— Да тропа интересная, — сказал Мазур, все оглядываясь. — Я-то сначала решил, что звериная… впрочем, первыми ее могли и звери протоптать…

— А вторыми?

Он присел на корточки, пытаясь нащупать взглядом, что же привлекло его внимание. Может, из такого положения удастся получше высмотреть… Но ведь была зацепка, ухваченная боковым зрением!

И отыскал все-таки минуты через две — разбросал горстью сухие листья и увидел четкий отпечаток рубчатой подошвы, а рядом смятую в комок пустую бело-коричневую пачку из-под «Опала». И поднял бережно, словно золотой самородок, чуть ли не тыкаясь в нее носом, осмотрел, показал Ольге, держа двумя пальцами:

— Ни пачка, ни следочек дождям не подвергались, точно тебе говорю. Значит, нонешним летом оставлены. Сапоги, штатские, обыкновенные…

Особого воодушевления на ее лице не появилось — как и у него, впрочем. Но все же в голосе звучала радость:

— Что, деревни близко?

— А черт его знает, — задумчиво сказал Мазур, — деревни это или геологи проходили. Главное, приближаемся к местам более-менее обитаемым. Нынче не старые времена, геолог давно пошел балованный и к нужным местам на машине добирается. А это означает кой-какую относительную близость дорог и населенных мест… Может, просто охотник. Все равно, мы уж помаленьку главную глухомань за спиной оставили…

— Кирилл, — сказала она тихо, не глядя на него.

— Да?

— Если я ноги поломаю, ты меня добьешь, а? Чтоб не мучилась зря?

Медленно-медленно Мазур выпрямился, впился в нее взглядом, но так и не смог сообразить, есть ли тут подтекст. Подошел, погладил по щеке тыльной стороной ладони:

— Брось ты глупости пороть.

— Ну, а все-таки?

— На спине дотащу, — сказал он зло. — Так что не бери в голову, бери… — фыркнул и замолчал. Выкинул смятый комок бумаги. — Выдумала тоже — почти у цели ноги ломать. Это уж, малыш, было бы форменным идиотством. А вообще, ты осторожнее шлепай. Когда цель близко, как раз и начинаются промашки — расслабляется человек, мать его…

Вскоре он нашел пустую консервную банку, сплющенную прямо-таки в дощечку. Определенно медвежья работа. В маркировке — «Р». Рыбные. Самим бы…

Ольга вопросительно оглянулась.

— Нет, пойдем-ка по тропе, — сказал Мазур. — Чем черт не шутит.

Ну не может же случиться такой подляны, чтобы ребята Прохора устроили засаду именно здесь? Если геологи — вполне возможно, у них есть рация. А вот оружия почти что и нет, некогда им охотиться, и никто не ждет гостей из тайги. Могут моментально преисполниться недоверия к странному визитеру — наколки в комбинации с автоматом выглядят, мягко говоря, подозрительно. Ну, в таком случае придется хамить. Подержит их Оля под прицелом, пока он посидит у рации, — с любой отечественной управится без всяких хлопот…

Тропа пересекла интересное сооруженьице — длиннющую канаву, выложенную сколоченными деревянными плашками на манер короба. Как эта штука называется и для чего служит, Мазур в точности не помнил, но хорошо знал, что она имеет самое прямое отношение к золотодобыче. Пожалуй, точно — попахивает какой-никакой цивилизацией. Правда, дерево очень уж старое, прииска, возможно, давно уже нет…

И остановился. На небольшой поляне чернело странное сооружение — этакий треугольный таганок для костра. Только сложен он был из трех почернелых бревен, высоченных, ошкуренных. В центре, меж глубоко ушедшими в землю комлями, чернеет яма, а сверху над ней свисает обрывок стального троса.

— Поздравляю, — сказал Мазур. — Учено говоря, техногенная зона. Под ноги гляди, тут определенно шурфы рыли. И вещует мне генетическая память, что вон тот предмет именуется ведром…

И в самом деле ведро, черное, закоптелое, подвешено на одном из бревен, на высоте человеческого роста. Вокруг монструозного «таганка» разбросаны куски ржавого железа, лохмотья выцветшего брезента, смятые сигаретные пачки…

Глупо, но Мазур какой-то миг и впрямь чувствовал себя инопланетянином, впервые шагнувшим на Землю и натолкнувшимся на следы иной, то бишь земной, цивилизации. Он успел отвыкнуть от всего, что сделано человеческими руками, — а тут прямо-таки россыпи, вон топорище, вон аккумуляторные батареи, рубчатые следы широких шин, определенно ГАЗ-66, смятая газета…

Газета месячной давности, притом шантарская… Он привстал на цыпочки, снял пахнущее мазутом ведро, моментально испачкал руки, но не обратил внимания на этакие мелочи. Запустил туда руку, издал ликующий вопль.

Клад. Самый настоящий. Ведро таило несказанные сокровища — черную телогрейку, пропахшую соляркой, черный стеганый подшлемник, какой надевают под каску геологи и лесорубы, тоже замасленный, но целый, с двумя вязочками и лоскутом черной материи, прикрывавшим шею. И пачка «Беломора» — аж восемь папирос, правда, полувысыпавшихся, потому, наверное, и бросили… Табак отсырел, да где уж привередничать…

Он старательно, по щепоточке собрал табачок так, чтобы получилось две более-менее нормальных папиросы. С невыразимым наслаждением сделал первую затяжку. Щедро протянул Ольге вторую папиросу:

— Ты, случайно, не чувствуешь, как жизнь возвращается в твое измученное тело?

Она закашлялась, но старательно докурила «до фабрики», подняла глаза:

— А чувствую, знаешь… Газета, правда, старая.

— Херня, — радостно сказал он. — Главное, остались нам не недели, а дни, гадом буду! Телогрейку мы тебе моментально приспособим, так-то теплее будет, и, я бы сказал, не в пример эстетичнее… Ну-ка, примерь. Как на тебя шито…

Телогрейка висела мешком — оба они уже изрядно похудели, — но все равно смотрелась после пережитого фраком от Кардена.

— Блеск, — сказал Мазур, поднимая большой палец. — Жалко, ведро замучишься от мазута оттирать, а то сварганили бы супчик… — Он с надеждой принюхался, осмотрел, но вынужден был признать, что кухонной утвари не получится.

Старательно закрутил концы папирос, чтобы не просыпалось больше ни крошки, вновь поднял газету и пробежал глазами пару абзацев с трудно-описуемым, но приятным чувством возвращения к цивилизации.

— Ничего не слышишь? — насторожилась Ольга.

— Нет. А что?

— Похоже, ребенок плачет…

Он насторожил уши, старательно прислушался, махнул рукой:

— Глупости. Вот уж ребенку тут взяться неоткуда. Даже в виде Маугли…

И пошел вокруг импровизированной буровой вышки, высматривая, не попадется ли еще что-нибудь, полезное в хозяйстве. Как назло, ничего. И не слышно ни единого людского звука — ни шума мотора, ни бряканья посуды, ни голосов. Поблизости, во всяком случае, лагерной стоянки нет. Может, месяц назад и уехали…

Оглянулся, словно кто-то невидимый подтолкнул под локоть. Ольга уходила к лесу, вытягивая шею, словно прислушиваясь. Непонятно почему Мазура прошиб безотчетный страх, он вскрикнул:

— Эй, куда?!

— А ведь плачет… — отозвалась Ольга, не обернувшись.

И вдруг провалилась, нелепо взмахнув руками. Мазур рванулся вперед прежде, чем успел что-то осознать, слышал треск, но тут же все стихло. Под лопаткой так кольнуло, словно в сердце вошла обжигающая игла.

Он упал на колени на краю ямы, столь старательно замаскированной лапником и тонкими стволиками высохших сосенок, что заметить ее и в самом деле было мудрено. Одним рывком расшвырял весь мусор, частью провалившийся вниз. И услышал испуганный, но, в общем, обычный голос Ольги:

— Прямо на голову…

Моментально отлегло от сердца. Он затейливо выругался в полный голос, заглянул. Шурф, конечно. Метра три глубиной. На дне — ворох веток, стенки отвесные, песчаные. Ольга стоит, задрав голову, таращится без особого испуга.

— Мать твою! — облегченно взревел Мазур. — Куда смотрела?!

— Я успела за дрын схватиться, не упала — сползла…

— Поздравляю, — рявкнул он сварливо. — Ноги целы?

— Да все цело, перепугалась только…

— Перепугалась… До ночи бы там оставить…

— Ладно, виновата. Только ребеночек так явственно плакал… Ну вытащи.

— Прямо сейчас взял и вытащил… — проворчал он, медленно отходя от приступа страха и все еще ощущая незнакомое колотье под ребром. — Ты тут все палки переломала, пока летела… Жди. Сейчас сосенку срежу.

Метрах в двадцати увидел подходящее деревцо и направился туда, проламываясь через сухие корявые кусты. В несколько ударов срубил двухметровую сосенку, смахнул верхушку. А потом остановился и спокойно выкурил папироску — в воспитательных целях. Пусть пару минут покукует, чтобы не расслаблялась…

Из шурфа послышался зов. Мазур ухмыльнулся, неторопливо растирая окурок о подошву. Вразвалочку подошел:

— Засиделась?

— Кирилл, а тут котенок!

— Кто?

— Котенок! В ветках прячется, сейчас достану… — голос дрогнул: — Ой! Кирилл, он на меня так фыркнул… Фурия настоящая!

— Отойди от него! — рявкнул Мазур, склоняясь над ямой. Он не понимал ничего, но помнил: в тайге не бывает ни котят, ни щенят — одни детеныши…

Попытался рассмотреть в куче веток что-нибудь живое.

Молниеносно обернулся, управляемый не слухом, а инстинктом опытного бойца. Как раз вовремя, чтобы увернуться от длинного рыжевато-серого тела, пронесшегося рядом и затормозившего на самом краю ямы. Выпрямился, перехватив сосновый стволик обеими руками, — тело неосознанно поставило блок.

А вот и мамаша… Здоровенная рысь уставилась на него темно-янтарными глазами, расставив передние лапы, прижав уши, оскалив великолепный набор клыков. Котенок… Для пробы Мазур легонько двинул концом палки в ее сторону — рысь почти неуловимо переместилась, яростно мотался короткий хвост, злое шипение в точности походило на вопль разъяренной кошки — вот только погромче раз в десять…

Отступать она не собиралось, сразу видно. Мазур прекрасно помнил, где оставил автомат, но добраться до него не смог бы. Или попробовать?

Шагнул в сторону, вращая палку веером. Такой способ защиты лесную кошку чуточку озадачил, но ненадолго. Бесшумно двинулась за ним, чуть припадая к земле, выбирая момент для прыжка. И сама сделала пару отвлекающих бросков, притворяясь, будто хочет зайти справа… слева…

Ольга притихла внизу — не могла не слышать, как орет рассвирепевшая мамаша «котеночка». Мазур экономно отмахивался, уже видя, что напоролся на серьезного противника, — чуть не пропустил удар лапой, тут нужно собрать все умение, всю ловкость…

Чертова подошва скользнула по траве. Он моментально выпрямился, решил перейти в атаку. Палка мелькала в руках, сливаясь в туманный круг. Теперь отступала рысь, тоже крайне осторожно, шипя, рыча… ага!

Толстым концом палки Мазур перешиб ей лапу. Рысь взвыла, припала к земле, на мгновение словно улетучилась вся злость, она издала жалобный вопль — и попыталась прыгнуть.

Удар встретил ее в воздухе. Второй пришелся по голове. Рысь каталась по земле, завывая и брызгая кровью, Мазур, сам озверев, бил дальше, но никак не мог прикончить. Спохватившись, кинулся к автомату, в несколько прыжков вернулся назад и, не в силах слышать этот вой, выстрелил в упор.

Опустил палку в яму и без труда вытащил Ольгу. Криво усмехаясь, мотнул головой:

— Вон, мамаша твоего котеночка… Комментарии нужны? Котеночек, надо думать, сглупа провалился, вот она рядом и бродила…

— Так мы что, его вытаскивать не будем? — спросила Ольга, чуть ли не равнодушно глядя на мертвую рысь.

Мазур поморщился, как от зубной боли:

— Шкуру снимать будем, вот что… — и, предупреждая протест, рявкнул: — Молчать! Полезешь вытаскивать — без глаз останешься. Да и подохнет теперь все равно…

Пожалуй, самое унылое на свете — застигший в тайге дождь. Это обычно надолго. Если льет осенью. Ничего похожего на мимолетные летние тучи, уносящиеся быстро и оставляющие тайгу промытой, ярко-зеленой, светлой, в мириадах крохотных радуг — когда в каждой капельке причудливо преломляются теплые солнечные лучи, весь мир выглядит свежим и молодым…

Осенью все иначе…

Никак нельзя сказать, что Мазур сам загнал себя в ловушку. На ловушку это ничуть не походило, наоборот, пристанище было царское. Не прошло и получаса ходьбы по тропинке, как впереди открылся узенький распадок над ручьем, и стоило перейти ручей по двум толстым бревнам, заботливо стесанным с одной стороны, так что получился приличный мосток, даже снабженный с одной стороны перилами из молодых сосенок — и открылся град Китеж.

У подножия высокой сопки — наверняка горушка эта имела в окружности добрых шесть-семь километров — и обитали совсем недавно геологи. Похоже, отряд высадился здесь еще в начале лета и устроился весьма обстоятельно. Длинный дощатый барак с шестью застекленными окнами на три стороны, два балка, обитых жестью, с полукруглыми крышами и полудюжиной окон каждый. Добротный туалет из струганых досок. Под навесом длинный стол с лавками по обе стороны, рядом печь, сложенная из скрепленного глиной кирпича, с невысокой железной трубой. Очаг примитивный, но способный прослужить весь сезон. Каждый домик вдобавок обустроен «буржуйкой», а на крыше одного (где, должно быть, помещалось начальство) красуется даже железный трезубец с фарфоровыми изоляторами, с них свисают обрывки проводов, неподалеку — солидный щит из сколоченных досками толстых бревен. И в бараке — целых три электролампочки. Тут совсем недавно стоял дизель — вон и желтая цистерна, где на дне еще маслянисто чернеют остатки солярки. Судя по следам, дизель уволокли на тракторных санях, а из транспортных средств были еще ГАЗ-66 и уазик. Словом, царские хоромы. И хотя до заката было еще далеко, Мазур, не колеблясь, решил устроиться здесь на ночлег. И предпринял тщательнейшую ревизию.

По окончании сезона никто не станет крохоборничать, в тайге бросают остатки, все, что не особенно и нужно тащить с собой в город. Мазур нашел годную к употреблению кастрюлю, целую кучу алюминиевых ложек, сломанный кухонный нож, закопченный чайник без ручки и крышки, пару кубометров дров, закаменевшую в консервной банке соль и несколько полупустых мешочков с крупами. Над мешочками, правда, как следует потрудились мелкие грызуны, но удалось собрать и промыть несколько пригоршней гречки и пшена. К этому добавились четыре обгрызенных кусочка сахара, полбанки затвердевшей сгущенки (банку проткнули в двух местах ножом, половину выпили, а остатки поставили в угол, да так и забыли) и даже почти полная бутылка портвейна — закупоренная вытесанной из сучка пробкой, она стояла за дверью.

В дело годилось далеко не все — резиновый сапог-болотник на левую ногу и стоптанный кирзач на правую употреблены быть не могли, но выцветшую энцефалитку со сломанной «молнией» Мазур выстирал в ручье и повесил сушиться, она ему вполне подходила. Из пищи духовной отыскались «Анжелика в Новом Свете» (без половины страниц) и «Блуждающие звезды» Шолом-Алейхема (без конца).

Напоследок, отыскав местечко, служившее здесь мусорным ящиком, он не побрезговал разворошить кучу, исследовал множество смятых картонных пачек из-под чая и набрал примерно пригоршню, по щепоточке.

А посему ужин получился царским — растопили печку, бухнули в кастрюлю двух рябчиков и всю разномастную крупу, а на ночь, чтобы не утруждаться, протопили «буржуйку» в самом маленьком балке, развесили над ней выстиранную одежду, ополоснулись теплой водой сами, завалились на нары голыми и устроили шикарнейшее чаепитие с портвейном и сахарком. А потом не могли угомониться чуть ли не до рассвета, почувствовав себя на седьмом небе, — ручаться можно, такой афинской ночи избушка еще не видела.

Так уж заведено, что бесплатных пирожных на этом свете не бывает, и утром наступила расплата — жесточайший понос. То и дело отправляясь на экскурсию в добротный сортир, извели почти всю «Анжелику», лишь к полудню кое-как спаслись крепчайше заваренным чаем. Но это, оказалось, не самое худшее.

С утра зарядил дождь и лил до вечера, размывая рубчатые следы траков и затвердевшие было автомобильные колеи, неустанно колотя по крыше, заливая стекла. В трубу моментально натекло воды, пришлось придумывать для нее крышку и долго выгребать мокрые головешки пополам с раскисшим пеплом.

Дождь лил до вечера, лил всю ночь, на следующее утро и не подумал перестать. Снаружи плескалась сплошная хлябь, земля была глинистая и потому быстро превратилась в кашу, грязь стояла по щиколотку, так что Мазур с Ольгой, плюнув на светский этикет, в сортир бегали босиком, отчего пол в балке принял неописуемый вид.

На второй день невольного заточения они прикончили остатки супа, подмели и сгущенку. Мазур добросовестно вышел на охоту, с автоматом, конечно, — тетива лука промокла бы моментально в такой ливень, да и праща, как он убедился после первой же попытки, неминуемо потеряла бы меткость: рука у него оставалась верной, но из-за тугих струй, образовавших чуть ли не частокол, праща не могла вращаться должным образом и камень летел куда угодно, только не в цель.

Чтобы поберечь обувь, пошел босиком. И долго лазил по склонам сопок, прикрывая автомат курткой, но вся живность попряталась по норам, гнездам и прочим укрытиям. Встретилась лишь единожды какая-то птичка величиной со скворца, однако бить по ней из автомата было бы бессмысленно — пуля этакую кроху разнесет в ошметки… В конце концов он понял, что лафа отошла, и по примеру первобытных людей занялся собирательством. В балок вернулся с полудюжиной огромных маслят, попорченных червями лишь самую малость (маслят, вообще-то, попадались целые россыпи, но червяк их, перезревших, попортил до того, что рассыпались в руках) и пригоршней шиповника. И все. Немедля принялся тщательнейшим образом чистить автомат, благо промасленной ветоши отыскалось в избытке, а для шомпола срезал подходящую ветку. Словно в насмешку, на подоконнике лежали пять непочатых баночек черного гуталина, бесполезного сейчас, как и валявшееся в крохотном тамбуре золотишко.

Из маслят сварили суп. Мазур вновь обыскал «мусорный ящик», довольно глубокую яму, но ничего подходящего уже не нашел. И пришлось предаться самому скучному и унылому занятию — убивать время, располагая лишь минимумом подручных средств.

На третий день прискучил и секс, как ни изощряйся. Как ни устали во время таежных шатаний, двадцать четыре часа в сутки все же не проспишь. «Блуждающих звезд» они по очереди одолели быстро. Какое-то время дискутировали, пытаясь реконструировать конец: Ольга держалась мнения, что у героев, несмотря ни на что, все будет хорошо, но Мазур держался более скептически — упирая на то, что не зря оборванная на полуслове глава называется «Большой провал Рафалеско», и вообще, отнюдь не случайно первая часть именуется «Актеры», а вот вторая, определенно с подтекстом, «скитальцы»…

Правда, литературоведческие изыски скоро приелись. Еще и оттого, наверное, что герои обитали посреди цивилизации — города, океанские пароходы, кафешантаны, оперные залы…

Дождь работал с идиотским усердием круглосуточного конвейера. Установился какой-то дурацкий ритм — как началось три дня назад, так и лило, не слабея и не усиливаясь. Доступной обзору вселенной почти что и не имелось — взгляд утыкался в мокрую стену высоченных сосен, над которыми нависло низко сплошное серое полотно. Казалось, небо ужасающе низкое, а то, что они наблюдают вокруг, и есть весь мир. Мазур как-то подумал: чтобы написать рассказ «Нескончаемый дождь», классик неминуемо должен был сам застрять где-то на недельку под таким же ливнем, честное слово. Иначе не получилось бы столь убедительного ужаса…

На третью ночь где-то высоко на сопке разразилась гроза. Оба проснулись посреди ночи от раскатистого грохота и пронзительно-белых вспышек, с пулеметной частотой раздиравших ночь. За окошком на миг проступали из мрака с нереальной четкостью бараки, сосны, ствол здоровенного, в три обхвата, кедра, распиленный бензопилой на аккуратные чурбаки, да так и брошенный. Грохотало долго. Был момент, когда на вершине сопки звонко и оглушающе хлопнул словно бы кнут длиной в пару километров, — неописуемый сухой треск, за ним грохот. Это молния свалила высоченное дерево. Мазур в свое время видел, что остается после такого удара, — толстенная сосна или кедр выглядит так, словно дерево одним махом сломал великан, все вокруг усыпано крупной щепой… И сказал Ольге, что им все же крупно повезло: чертовски неуютно было бы оказаться в такую ночь где-нибудь под деревом, в примитивном шалашике…

На четвертое утро проснувшийся первым Мазур решил, что с него хватит. Брюхо уже не на шутку подводило от голода, дождь с тупым упорством лупил по стеклам, и перспектив не было никаких. Пробираясь босиком в сортир по непролазной грязи, он с тоскливой надеждой таращился на небо, но повсюду висела серая хмарь, острая вершина соседней сопки окутана низким, клыкастым, молочно-белым облаком, твердым на вид… Нет, это надолго.

Когда он вернулся, Ольга сидела на нарах, бессмысленно перелистывая растрепанную книжку. Хватило одного взгляда, чтобы забеспокоиться всерьез. Вполне может быть, в дикой тайге Ольга и не сломалась бы, но это благоустроенное стойбище как раз и приковывало к себе призраком мнимого комфорта — печка топится, крыша над головой, тепло и сухо, стекла в окнах, сортир с дыркой и бумагой…

Мазур присел рядом на нары, приподнял за подбородок ее голову и бодро улыбнулся в целях разведки боем. Она не отвела его руку, не отреагировала никак — просто сидела, словно кукла, глядя пустыми, тусклыми глазами. У него упало сердце. Знал заранее, что может наступить и такой момент, но все равно на душе — помойка…

— Ну, гляди веселей, — сказал он, заранее зная, что все безнадежно.

— Веселей, как же… — отозвалась она глухо. — Поесть ничего нету?

— Откуда? — пожал плечами Мазур. — Вся жратва по домам сидит и носа не высовывает… Придется потерпеть.

— Придется, — произнесла она вовсе уж бесцветным голосом и отстранилась, норовя улечься, накрыться с головой телогрейкой.

Мазур решительно протянул руку, отшвырнул телогрейку подальше. Он сегодня еще не топил, в балке стояла холодрыга, но Ольга, сидя в одних штопаных синтетических шароварах, словно и не чувствовала знобкой прохлады.

— Закуришь? — спросил он. — Одна папироска нашлась, в бараке из-под нар вытащил…

Ольга вяло мотнула головой.

— Кончай, — сказал он энергично. — собираться пора.

— Куда?

— Ну, ты даешь, амазонка. В путь-дорогу, конечно. Грубо прикидывая, сейчас часов семь утра. До темноты мы изрядно отмахаем. Извозимся, конечно, как черти, да что поделать…

— По этой грязюке? — она показала за окно.

— По ней.

— Давай переждем…

— Нет уж, — решительно сказал Мазур. — сейчас уже наверняка сентябрь, в это время такой ливень может зарядить надолго. На неделю. Если не на две. А жрать нечего. Друг друга разве что. Как только ослабеем, тут нам и звиздец.

— А по-моему, нам и так — звиздец.

— Не ерунди, — сказал Мазур. — Мы где-то недалеко от обитаемых мест. Есть поблизости деревни, и крупные. Может, по другую сторону сопки. Все газеты, какие я тут нашел, — шантарские. Они не стали бы волочь из Шантарска ни трактора, ни дизеля — гораздо дешевле выйдет, если раздобыть на месте. Предположим, дизель могли и забросить на грузовике, но вот гусеничный трактор — агрегат малого радиуса действия. Его где-то поблизости нанимали. Отсюда только одна дорога и ведет, по ней тронемся. Глядишь, к вечеру, а то и пораньше, наткнемся на деревню…

— А если не наткнемся?

— В тайге переночуем. Шкуры есть, фуфайка есть… Небось не замерзнем. Говорю тебе, такой ливень может и на две недели зарядить…

— сдохнем же в тайге в такую погоду.

— Да ладно тебе, — сказал Мазур. — До сих пор не сдохли, а тут вдруг… Перебедуем.

— Никуда я не пойду, — сказала она без всякого выражения. — Посидим, пока дождь не кончится.

— А живот еще не подвело? Потом только хуже будет…

— Все равно.

Мазур, сам за эти дождливые дни малость подрастрепавший нервы, поймал себя на желании залепить ей оглушительную оплеуху. Хорошо еще, легко справился с порывом. Подошел к окошку, оперся на узкий подоконник. Ливень безостановочно молотил по грязи — нет, в лужах не видно пузырей, какие россыпью вздуваются перед концом дождя… Это надолго.

Глядя, как лениво, тяжело вздрагивает под ударами струй рыжеватая грязь, промурлыкал сквозь зубы:

— Олечка, — сказал он чуть ли не умоляюще. — Возьми себя в руки. Зря мы столько перенесли, что ли? И ведь добрались… Почти. Ну давай сделаем последний рывок… Вставай, малыш.

— Нет, — произнесла она с угрюмой решительностью.

Плюнув на дипломатию, Мазур влез на нары, рассчитанно медленно накрутил на руку косу, приблизил лицо:

— Малыш, я тебя никогда не бил, а вот сейчас придется… И качественно.

— Валяй, — сказала она вяло. — А еще лучше возьми автомат — и в затылок… И сразу все кончится. Только подумать — сразу все и кончится…

Прозвучавшие в ее голосе надрывные нотки беспокоили его еще больше, чем депрессия. Бывает, люди ломаются, как сухая палка, — моментально и бесповоротно. Он не хотел верить, что именно такой момент и наступил, но нужно побыстрее искать выход…

Постояв посреди небольшой комнаты, половину которой занимали нары, он старательно принялся собирать нехитрые пожитки. Окончательно разодрав на тесемки остатки куртки, скатал в тугую трубку барсучьи шкуры, перевязал, примотал к ним чайник, туго схваченный за носик хитрым морским узлом. Потом единственную оставшуюся флягу, полную до крышечки. Обмотал промасленными тряпками автомат — надежно, но так, чтобы при необходимости мог моментально их сорвать. Заткнул дуло обрывком ветоши.

Ольга равнодушно наблюдала за ним.

— Вставай, я твои шмотки за тебя надевать не буду, — сказал Мазур. — Иди, одевайся.

Она даже не ответила, сидела на нарах, прижавшись к стене, обхватив колени похудевшими руками.

— Одному уйти?

— Иди.

Преувеличенно громко топая, он прошел по комнате, накинул оленью шкуру поверх энцефалитки, шерстью внутрь. Подхватил автомат, сверток, вышел, громко хлопнув дверью. Прошел, то и дело взмахивая свободной рукой, чтобы сохранить равновесие, к дальнему бараку (которого не видно было из окон их балка), сел на крылечко под навесом и как мог неторопливее выкурил последнюю папиросу.

Ольга так и не появилась на единственной «улочке» лагеря. Вряд ли пребывает в полнейшей прострации — просто-напросто не верит всерьез, что он способен ее бросить. Тупик. Все приемы и средства исчерпаны… Все?

Он сидел еще несколько минут. Покривил рот в хищном оскале, приняв решение, подхватил пожитки и быстро вернулся в балок.

— Вот видишь, — тихо сказала Ольга. — Куда по такой погоде…

Аккуратно сложив вещи на нары, Мазур подошел к ней. Увидев его лицо, она попыталась отшатнуться, да некуда было.

— Ага, дергаешься еще… — удовлетворенно процедил он сквозь зубы. — Какая, к херам, кататония…

Без труда стащил любимую жену с нар, поставил возле них и крикнул, как плетью ожег:

— Руки вытяни! Кому говорю!

Чуть поколебавшись, она вытянула руки. Конечно же, не смогла не только защититься от удара, но и вообще его заметить. И тут же с пронзительным криком боли согнулась пополам, прижимая к груди левую руку — мизинец на ней неестественно торчал в сторону.

— Молчать, тварь! — рявкнул Мазур. — Второй сломаю! Молчать!

Она умолкла, тихо всхлипывая, глядя на него с неподдельным ужасом.

— Больно? — ласково спросил Мазур.

Она торопливо закивала. Глаза набухли слезами. Увидев его резкое движение, отшатнулась. Мазур поймал ее за косу и с расстановкой сказал, приблизив лицо:

— Конечно, больно… Это я сломал один мизинец. Досчитаю до десяти и сломаю второй палец. Потом тем же порядком — третий. И так далее. Пока самой не надоест… — уловил смысл по беззвучному шевелению ее губ. — Хочешь сказать, не надо? Больно, да?

Она закивала, боясь произнести хоть словечко. Покосилась на распухающий, вывернутый палец, всхлипнула.

— Ну что, ломать второй? — безжалостно продолжал Мазур. — На сей раз большой, в суставе, хрустнет так, что ты от одного звука на стену полезешь… Открой пасть, разрешаю.

Глазищи у нее стали на пол-лица. Боясь пошевелиться, тихо попросила:

— Не надо, пожалуйста… Больно же, ужас…

— Будет еще больнее, когда возьмусь за второй. Ну что, до десяти считать или одеваться будешь?

— Как же я оденусь, болит…

— Раз, — сказал Мазур громко.

— Но больно же руку в рукав…

— Два, — произнес он еще громче. — Три. Четыре…

— Не надо!

Ольга бросилась к курточке от костюма. Одевалась, в полный голос вскрикивая и охая от боли, но занятия этого уже не прекращала. Мазур с каменным лицом — хоть и обливалось кровью сердце — ухаживал за ней, как за ребенком. Завязал кроссовки на грязных ногах, помог застегнуть куртку, телогрейку, надел на голову подшлемник, завязал тесемки у подбородка. Окинул комнату быстрым взглядом — не забыли ли чего? Нет, все собрали.

Взял Ольгу за шиворот и подтолкнул к двери:

— Шагай. И запомни — считать начну при первой попытке похныкать…

Они двинулись по узкой дороге, раскисшей в сплошной кисель. Ольга тащилась впереди, временами все еще тихо всхлипывая. Мазур шел следом, широко расставляя ноги, ловя жену за локоть, когда спотыкалась. Дождь лил безостановочно.

Прошло примерно полчаса — и она уже не брела, а шагала более-менее целеустремленно. Не глядя на мужа, сказала звенящим от боли голосом:

— Нужно же лубок какой-то сделать, опухло все…

— Очухалась? — усмехнулся Мазур. — Какой там лубок, погоди-ка… Стой спокойно.

Он моментально зажал ей запястье мертвой хваткой, дернул другой рукой. Вопль был слышен за километр. Увидев, что все в порядке, Мазур отпустил ее. Ольга отскочила, зло глядя, — прежняя, сердитая и прекрасная:

— Ошалел?

— А ты пошевели пальчиком, — сказал Мазур, откровенно скалясь. — Нет, ты пошевели…

— Сломан же…

— Пошевели, говорю!

Она осторожно шевельнула пострадавшим мизинцем, потом уже посмелее согнула его, разогнула, удивленно глядя на Мазура, словно ребенок на фокусника, промолвила:

— Вроде и не болит…

— Ну естественно, — сказал он, осклабясь. — Я же не законченный садист, чтобы ломать пальчики любимой и желанной жене. Я его, звезда моя, всего-то вывихнул, а потом вправил… Но ведь прекрасно действует, согласись?

— Скотина ты, адмирал… — строптиво бросила прежняя Ольга. — Ой, скотина…

Мазур подошел, поцеловал ее в мокрую щеку и сказал:

— А это уж с какой стороны смотреть…

Ольга оглянулась. Они стояли на неширокой дороге, утопая по щиколотку в липкой грязи, весь мир, казалось, состоял из этой просеки, мокрых деревьев по обочинам и нависшего над острыми верхушками серого неба, откуда безостановочно лило. Град Китеж давно скрылся за поворотом, словно его и не было.

— Пошли? — преспокойно спросил Мазур.

Вздохнув, Ольга поежилась и двинулась вперед.

Нельзя сказать, что они тащились, но, безусловно, не похоже на нормальную ходьбу. Каждый километр словно бы налипал на ноги пудами раскисшей грязи. По обочинам удавалось пройти не везде, очень уж густо стояли деревья, да и грязные комья, в которые превратились кроссовки, скользили по траве так, что проще было махнуть рукой, плюнуть, выматериться — и дальше шлепать по размякшей колее. Дорога петляла, плавными зигзагами огибая сопки. Не сговариваясь, оба свернули, когда показался скудный малинник, и, равнодушно принимая лившуюся на головы холодную воду, набивали рты. Голод этим, конечно, не утолили. Переглянулись и двинулись дальше. Ольгину депрессию как рукой сняло — и Мазур лишний раз убедился, что в иных обстоятельствах кнут неизмеримо лучше пряника…

Он не взялся бы прикидывать, сколько это продолжалось. Долгие часы, вот и весь сказ. Сверху безостановочно льется вода, внизу чавкает под ногами грязь. Ольга после первого, одного-единственного раза больше уже не пробовала смахивать грязь с одежды — Мазур не всегда успевал ее подхватить, и она понемногу превращалась в чучело. Впрочем, он выглядел немногим лучше — падал пару раз, но умело, на спину, поднимал вверх руки с поклажей и автоматом, не заботясь, во что превратится спина…

— А мы не заблудимся? — озабоченно спросила Ольга. — Тут и не видно, где право, где лево… Солнца-то нет.

— Ничего, — успокоил Мазур. — И без солнца, знаешь ли, есть масса указателей…

Он не врал — и в самом деле смог бы отыскать дорогу на юг. Но петляла колея так, что заслуживала самых матерных слов…

Реку они увидели еще издали — серую ленту, за которой влажно зеленели те же высокие сопки. Но молчали, пока не подошли достаточно близко. Остановились над высоким, в рост человека, обрывом. Откос круто уходил к быстрой серой реке, из него торчали корявые, мокрые корни ближних сосен. Река была шириной метров в двести, по ней волокло ветки, коряги, всякий мусор. Определенно, она помаленьку выходила из берегов, вздувалась, напитанная дождями, вернее, множеством стекавших в нее ручьев грязной ливневой водички.

— Шантара? — спросила Ольга.

— Вряд ли, — задумчиво сказал Мазур, глядя на левый, противоположный берег, как ему и положено по правилу Кориолиса, более высокий. — Узковата что-то для Шантары. Или Баркачуль, или Калтат.

— А что лучше?

— Да одинаково, наверное, — пожал он плечами. — Если это Калтат — придется еще переправляться через Баркачуль. А если Баркачуль — через Шантару. Ты как, вплавь одолеешь?

— Да вообще-то… — без всякого воодушевления сказала Ольга.

Мазур хмыкнул, покосился на нее. Вот именно: «Да вообще-то»… На одежде — два пуда грязи, стесняет движения, обязательно раздеваться придется, а вода даже на вид холоднющая. За себя-то он был уверен. Значит, что? Да искать подходящую сухую корягу, такую, чтобы на ней уместились и поклажа, и Ольга, самому раздеться, иголку взять в зубы на случай, если сведет судорогой ногу — он уже не пацан, поистаскался малость, — и двигать…

— Погодим с этим, — сказал он решительно. — Меня гораздо больше дорога интересует…

Действительно, дорога, по которой они вышли к реке, перпендикулярно упиралась в другую, идущую параллельно берегу, в обе стороны. Куда ни глянь, все раскисло так, что и Мазур уже не определил бы, в какую сторону уполз трактор и уехали машины геологов. Может, направо, а может, налево — колеи словно близнецы.

— Давай-ка погодим с переправой, — повторил он. — Попробуем по дороге. Видела, что там у берега болтается? Присмотрись.

— Доски. Струганые, парочка…

— То-то, — сказал Мазур. — Значит, цивилизация. Вот только не угадать, сверху их принесло или так тут и валялись, а потом подвсплыли, когда вода их прихватила… Вообще-то, в таких случаях полагается идти по течению, чтобы к людям выбраться, да ведь из любых правил исключения бывают. Ну, мать твою! — произнес он в сердцах. — Деревня, может, за поворотом… вот только за которым?

— Монету бросить? — бледно усмехнулась Ольга.

— Логично, — сказал он. — Но монеты нету… Ни хрена почти нету. Ладно, пойду послушаю… А ты постой тут пока, и если машина покажется, обязательно проголосуй, не забудь.

Защемил сверток меж двух близко стоявших деревьев и с автоматом на плече, хватаясь за мокрые корни, спустился к самой воде. По воде звук разносится очень далеко…

Присел на корточки над рекой, напряг слух. Чуточку косые струи дождя звонко колотили по серой воде, мир вокруг был серым и угрюмым.

Очень долго ему ничего не удавалось расслышать. Но потом показалось, что с верховьев доносится тихое тарахтение мотора. Машина? Лодка? Или галлюцинация, вызванная не поехавшей крышей, а примитивным сенсорным голодом? Но ведь тарахтит же, на пределе слышимости… Или просто верить хочется?

И все равно, пора принимать решение, не торчать же здесь до темноты… Снова слабый звук мотора? Газанула машина на ухабе? И вновь — серая тишина…

Решившись, он резко выпрямился. Уцепившись за скользкий корень, выпрыгнул наверх. Ольга смотрела с надеждой.

— Пошли, — сказал он, легонько щелкнув ее по носу. Забрал сверток. — Вопреки канонам, пойдем против течения. Что-то такое там определенно работало, вроде мотора…

— Правда? — и ее лицо озарилось такой радостью, что Мазур, честное слово, задохнулся от нежности.

И сказал:

— Правда. Чухал там моторчик… Так что — процессия шагает!

— А если там… эти?

— Три патрона — это, конечно, несерьезно, — сказал он, оглядев автомат. — Но пуля, как известно, дура… Побачим.

И решительно сделал первый шаг по грязи, тут же радостно ухватившей за ноги. Обернулся к Ольге, воодушевленно поспешавшей следом:

— Одного боюсь: не начали бы в нас тазиками швырять из-за первого же забора. Видок у нас…

— У нас? — она подняла брови совсем уже весело. — Я-то вполне прилично выгляжу, разве что извозилась по уши, ты на себя посмотри — Конан-варвар…

От полноты чувств он хотел было испустить звериный клич — но вовремя сдержался. Совсем не оттого, что выглядело бы несолидно. Там и в самом деле мог оказаться черт-те кто. И опасность не обязательно должна исходить от Прохора. Таежный народ давненько испортился — предположим, и при царе-батюшке встречались варнаки и живорезы, но когда семьдесят лет строят коммунизм, а потом еще десять — капитализм, нравы не просто испортятся, а придут в полный раздрай…

Сначала он увидел трос — толстенный, черный, чуть косо пересекавший реку. К чему он прикреплен на этом берегу, Мазур из-за деревьев не видел, а вот на левом, на небольшом расстоянии от воды, чернеет определенно металлическое устройство круглой формы. Толстый плоский диск, поставленный на ребро. Вот в чем фокус — трос двойной, верхний протянулся над самой водой, а нижний смутно под поверхностью виднеется… Черт раздери, так это ж паром! Черный диск — кожух огромного шкива, блока или чего-то в этом роде… И установлен он возле упирающейся в реку широкой дороги. Точно, паром, переправа. Значит, цивилизация близка, ему не послышалось…

От реки их отделяла редкая цепочка деревьев — и потому сразу увидели ползущий к левому берегу паром. Огромное, солидно сколоченное сооружение, где уместилось бы четыре грузовика. Сейчас, правда, там стоял лишь один — ГАЗ-66 тускло-зеленого цвета, с железной будкой и белой эмблемой на дверце. Было еще слишком далеко, но у Мазура отчего-то возникло подсознательное убеждение, что эмблема из разряда армейских. Теперь уже явственно доносился мерный стукоток дизеля.

Паром ткнулся в берег. Грузовик ожил, заворчал мотором, выехал на грязную дорогу и почти сразу же скрылся за соснами на том берегу. Паром остался на месте.

— Точно, цивилизация, — сказал Мазур. — Не зря я тебе пальцы ломал… А то так и сидели бы.

— Варвар, — отозвалась Ольга отнюдь не сердитым голосом.

Следовало бы попрыгать, размахивая руками, побеситься, порадоваться. Но не тянуло что-то. Потому что рано…

Пройдя еще изрядный кусок, они увидели слева, над самым берегом, высокий некрашеный забор, сделавший бы честь любому форту на Диком Западе. Над забором виднелась темно-красная железная крыша с невысокой кирпичной трубой. Там, где забор обращен одной стороной к реке, виднеется небольшая дощатая будка с крутой односкатной крышей и окном во всю стену — из множества мелких квадратиков стекла в основательной деревянной раме. Над будкой — флагшток, с гребня крыши свешивается приспущенный красный флаг, выцветший чуточку, узкий и длинный, вроде гюйса. Вряд ли штандарт свидетельствует о политических взглядах паромщика, скорее, это сигнальный флаг, и хозяин переправы его поднимает, скажем, отправившись покакать, чтобы не надрывались зря клаксоны на том берегу. Нечто подобное Мазур уже видел в других местах.

Они свернули влево, в тайгу, подошли к дому метров на пятьдесят. Дизель работал вхолостую, совсем негромко. Больше никаких звуков с подворья не доносилось, и было оно немаленькое — соток пятнадцать. Других строений поблизости не видно. По гребню забора тянется довольно новая на вид спираль Бруно — еще не привязка, тут хватает зон, где такой товар можно приобрести за бутылку, а для уединенного таежного жилища предосторожность и в самом деле нелишняя…

Со двора послышался собачий лай, тут же умолк.

— Нас почуяла? — спросила Ольга.

— Вряд ли, — процедил Мазур сквозь зубы. — Ветер от дома к нам. Не в том дело…

Он не отрывал взгляда от крыши. Над ней метров на десять вздымался толстый шест с телеантенной, а гораздо ниже, на двух выкрашенных в зеленое штырях, укрепленных на противоположных концах крыши, примерно под углом сорок пять градусов наружу, растянута антенна, которая может принадлежать исключительно мощной рации и ничему другому. Антенну почти той же формы и ориентации по сторонам света Мазур видел на заимке, над домиком возле медвежьей ямы.

Положим, и это еще ни о чем не говорит. Подобные антенны Мазур видел и раньше, в паре десятков мест, никоим образом с Прохором не связанных. Да и не обойтись без рации на таком кордоне, случись что — не дымом же сигналить…

— Думаешь? — спросила Ольга.

— Черт его знает… — сказал он. — С одной стороны — самая обычная переправа. С другой — я бы на их месте из кожи вон вылез, но посадил своих людей как раз в таких вот ключевых точках…

— Но ведь придется идти?

— Придется идти, — кивнул он. — Не взвод же у них там. Очень уж нерационально было бы… Скорее — какой-нибудь благостный старичок, который тебя, сонного, по башке треснет. А до того баньку истопит и от пуза попотчует. Ушки на макушке держи. Особенно не переигрывай, конечно. Если у тебя будет вид затравленный и замкнутый, человек непосвященный, в общем, не удивится — мы ж из тайги вышли, две недели блуждали…

— А кто мы, кстати? Вдруг там все же — самый настоящий паромщик, не ихний…

— Кто бы там ни был — мы туристы, — сказал Мазур, не особенно раздумывая. — Рыбаки. Забрались порыбачить… ну, скажем, на озеро Имбат, вертолет должен был еще не скоро прилететь, а тут пожар, пришлось в тайгу драпать, отрезало нас от озера-то. Вот и началась одиссея… Ты больше помалкивай, ты будешь тем, кто и есть, — дама городская, ни названий местных не помнишь, ни тайги не знаешь, выкручиваться буду я. — Он глянул на Ольгин татуированный мизинец, улыбнулся уголком рта. — Сигнал тревоги простой: «Слушай, Катя…»

— А если там человек непосвященный, наколок наших не испугается, часом? Еще милицию вызывать начнет…

— Все зависит от нашего обаяния, — подумав, сказал Мазур. — Постараемся произвести хорошее впечатление. Здешний народ наколками не особенно и напугаешь, всякое видали… Вообще-то, такой вот отшельник старается со всеми в мире жить, так что не станет суетиться, я думаю. Ну, увидим… Золотишка отсыплем, ежели что. По обстановке.

— Может, мне сначала одной пойти? А через полчасика ты нагрянешь. И если я уже сижу в подполье, вся в кандалах, то с хозяином все ясно будет…

— Эк ты осмелела, боевая подруга, стоило аромату цивилизации нюхнуть и надежде обозначиться… — сказал Мазур. — Идея хорошая, но не стоит. Еще в заложницы попадешь, крутись потом… Предупреждаю сразу: даже если хозяин человек, к нашим играм непричастный, его, глядишь, все равно обидеть придется. Если у него гражданский долг развит и начнет милицию звать на всех диапазонах. Это я к тому, чтобы тебя в решающий момент гуманизм не прошиб.

— Не хочешь же ты…

— Ну что ты, — сказал Мазур. — На крайний случай — в погреб загоню и крышку комодом привалю. А на ворота записку повешу. До скелета не усохнет — рано или поздно вызволит шоферня. Устанет ждать, пойдет по дому шукать… Ты, главное, не расслабляйся. Оттого, что места пошли обитаемые, нам, может, еще хуже придется… Уяснила?

— Уяснила.

— Сигнал помнишь?

— «Слушай, Катя…»

— Тогда — вперед, — сказал Мазур.

— Эй, а как автомат?

— Твоя правда, — сказал Мазур, оставшись на месте. — Что-то я одичал малость, приобвыкся, что так и надо. Автомат — это, конечно, перебор… — Он огляделся. — Вон там и положу, если не искать специально, фиг заметишь. Прохожие по берегу вряд ли косяками ходят, кто заметит…

Старательно обернул оружие оленьей шкурой и запрятал в кусты у самого забора, подальше от обочины. Подумал и сверху положил завернутый в барсучьи шкуры лук — даже если начнется заварушка, он в доме только помехой будет… Ну, а ножи пусть себе болтаются на поясе.

Собака залилась злобным лаем — почуяла чужака. Мазур с Ольгой подошли к воротам, столь же крепким и высоким, как забор. Поверху тоже тянулась запрещенная всеми конвенциями спираль. Козырек над воротами довольно широкий, примыкающая к ним полоса земли осталась сухой, и на ней четко пропечатаны следы шин — что, у него есть тачка? Совсем хорошо…

Собака надрывалась, отделенная от них лишь толстыми досками ворот, металась в стороны. Вдруг лай стал другим — несомненно, увидела вышедшего на крыльцо хозяина.

Мазур старательно погремел толстым железным кольцом калитки. К воротам протопали сапоги — судя по звукам, двор выложен досками.

— Кто? — послышался по ту сторону заплота спокойный мужской голос.

— Беженцы, — сказал Мазур. — Погорельцы. Туристы, в общем. Еле из пожара выскочили, бредем вот…

Калитка чуть приоткрылась. Мазур увидел лишь роскошные усы — рыжеватые, прокуренные, остальное скрывалось под низко нахлобученным брезентовым капюшоном. Усы и чисто выбритый подбородок, крепкий, как булыжник. «Скоблено рыло» — значит, не старовер…

— Один?

— С женой, — сказал Мазур.

Ольга придвинулась, встала плечом к плечу. Подбородок и усы повернулись в ее сторону. Голос был не особенно молодой, но и старику, похоже, не принадлежал:

— Вид у вас, конечно…

— В чем были, в том и шли, — сказал Мазур. — Неделю перли по солнышку, напрямик…

Медленно тянулись секунды. Татуированные руки Мазур не прятал — не за спину ж их закладывать?

— Документы есть какие-нибудь?

— Все было, — сказал Мазур. — Да возле Имбата и сгорело.

Собака взвизгнула — видимо, паромщик отпихнул ее ногой, чтобы не мешала лаем.

— Да мы люди мирные, папаша, — сказал Мазур, с умыслом употребив последнее словечко.

И его экспромт не подвел — хозяин хмыкнул:

— Я для твоего папаши еще годами не вышел. А вот песню помню — мы мирные люди, но наш бронепоезд…

— Ладно тебе, — сказал Мазур. — Шантарские мы. А сам я — с Камчуга.

— Похоже, — голос чуточку подобрел.

Значит, паромщик местный. Знает, что камчугские всегда так и говорили — не «из Камчуга», а «с»…

— Что, на беглых зэков похожи? — ухмыльнулся Мазур. — Точно?

— Наколки у тебя, родной, многозначительные…

— Молодой был, глупый, — сказал Мазур. — Я моряк вообще-то. Военный.

— Ну? — голос определенно подобрел. — Где служил?

— Да я и сейчас служу, — ответил Мазур. — Балтийский флот, колыбель революции. Капитан-лейтенант, старпом на эсминце.

— А если якорь стоит на панере — это как?

— Ого, братишка, да ты тоже не сухопутный… — сказал Мазур обрадованно. — Когда якорь выбирают и цепь встала вертикально, но якорь от грунта еще не оторвался — это и будет панер… Рассказать, чем глаголь-гак от коффердама отличается?

— Не надо. Погоди, собаку запру. Ты понимаешь, места у нас диковатые…

Калитка захлопнулась. Слышно было, как паромщик, грозно покрикивая и матюгаясь, загоняет пса в глубь двора. Что-то громко стукнуло, словно упала доска, — вертикально, на ребро.

— Ну, заходите, — калитка распахнулась во всю ширь.

Ростом хозяин был самую малость повыше Мазура, но рассмотреть его детальнее не удалось бы: на нем был длинный, до пят, брезентовый дождевик. И правый карман подозрительно отвисал — впрочем, это ни о чем еще не говорило, мало ли где рачительный таежный мужик мог раздобыть пистолет…

— Да уж, вид у вас… — повторил паромщик. — Краше в гроб кладут. Я сам, понимаешь, боцманом служил. На Тихоокеанском. Даже если ты и куковал за колючкой, моряк с моряком всегда договорится… Хотя, если допустить, что ты беглый, где бы такую женщину подхватил?

— А она ко мне на свиданку приехала, — сказал Мазур. — И в батоне напильник передала, я кандалы-то темной ноченькой и изнахратил…

— Узнаю флотского по языку, — фыркнул хозяин.

Стукнула дверь. На крыльцо вышла женщина лет тридцати, в джинсах и черном свитере, довольно симпатичная, в общем, с темными волосами и бровями вразлет — крепкая, ладная, способная оправдать старую мудрость насчет коня и избы. И охнула:

— Федор, да что ж это такое? Их что, леший в бочке с грязью держал? Как вас угораздило только…

— Да вот… — с чувством сказал Мазур.

— В пожар попали, — веско растолковал Федор. — На Имбате. Я ж тебе говорил — непременно и туда дойдет… — Он затоптался. — В избу надо, да…

— Сейчас воды принесу, — заторопилась женщина. — Ноги помоют, и примем гостевать. Моментом тазик налью… Хоть на крыльцо идите пока, ничего, пол замою…

— Во-во, — оживившись, сказал Федор. — Давайте на крыльцо. Сейчас одежонку подыщем — вас ведь, уж извини, в таком виде и в дом не позовешь…

— Да чего там, — сказал Мазур, поднимаясь на широкое крыльцо, под крышу. — Комья грязи, не люди…

— Нина! — крикнул хозяин в дверь. — Тут тазом не обойдешься, волоки пару ведер, чтобы они в баньке сполоснулись, пока я одежду найду… Ты старье куда сунула?

— В сараюшке, — послышалось из дома. — Все стираное, хоть и второго срока носки…

— О! — Федор поднял палец. — Приучил к военной терминологии.

Он поднялся к ним, в сени, откинул капюшон. Пожалуй, ровесник Мазура. Или старше на пару лет. Или младше. Самая обычная физиономия, не обремененная ни излишним интеллектом, ни излишней тупостью. И впрямь походит на боцмана в отставке. Дождевик снял, повесил на гвоздь в углу — и безбоязненно повернулся к плащу спиной, а ведь там в кармане остался пистолет, никаких сомнений… Крепкий мужик, моментально оценил Мазур.

И спросил спокойно:

— Что за речка — Баркачуль или Калтат?

— Калтат, — последовал столь же спокойный ответ.

Показалось или в самом деле была легкая заминка? В манию подозрительности впадать не следует, но ушки надлежит держать на макушке. Реплики Нины звучат чуточку неестественно, как на сцене… впрочем, почему бы ей не держаться чуть скованно с нежданными гостями, да еще столь экзотическими? Гораздо интереснее другое — зачем супруге паромщика, пусть даже в глухомани, таскать за поясом, под свитером, пистолет? У нее там пистолет, голову прозакладывать можно, габаритов «Макарова»… Тоже амазонка? Прическа скорее городская, натуральное «каре»… впрочем, само по себе это зацепкой служить не может. А пистолет — другое дело… На спортсменку скорее похожа…

Он посмотрел во двор. Ага, точно: под навесом, радиатором к стене, — синяя «Нива». Добротная банька. Сортир в огороде. А обширный огород — сплошные заросли мокрой травы. Нет, в этом году тут ничегошеньки не сажали, не сеяли… Странновато для хозяйственного мужика? Или как?

— Слушай, Катя… — сказал Мазур. — Ты как, на ногах-то стоишь?

— Держусь, — Ольга спокойно пожала плечами. И ответила понимающим взглядом.

— Сейчас все устроим, — заверил Федор. — И баньку, и поесть, и все, что к еде полагается… Нинка, тебя за смертью посылать?

Рукава его свитера были засучены до локтя, и Мазур сразу увидел синюю татуировку — якорь, обвитый лентой с надписью: «Владивосток». На вид старая, именно такие Мазур видел у многих тихоокеанских матросиков, с этой стороны все чисто…

Появилась Нина, неся два полных ведра. От тяжелой ноши она невольно выпрямилась, и свитер еще выразительнее обтянул талию — пистолет, никаких сомнений…

— Вода теплая, из бочки, — сказала она, поставив ведра рядом с Мазуром. — Я туда еще кипятку из чайника плеснула… По-быстрому сполоснитесь, и будем чай пить, а я пока баньку протоплю. Не хватит, там в баньке еще кадушка есть.

Собака все еще бдительно погавкивала из будки — большой, тщательно сколоченной, снабженной дверцей с крючком. Двор был полностью выложен досками, над воротами и крыльцом висели электрические лампочки под широкими жестяными колпаками.

— Дизелек гоняете? — кивнул на них Мазур.

— Коли горючка казенная… — хмыкнул Федор.

— А что ж тут мост не поставили? Дешевле было бы.

— Кто ж его знает, капитан, чем начальство думает. Наше дело маленькое, выскакивай на гудок да жми на кнопку…

— А деревни на этом берегу есть? Подальше к северу?

— Нету.

— Куда ж дорога ведет?

— Там прииск, — сказал Федор безразлично. — Копают чего-то нынешние господа.

Мазур задал еще парочку необязательных вопросов — он, как мог, оттягивал время, пытаясь предугадать, с каким обращением может тут столкнуться. Оба с пистолетами — это факт. То, что они работают на Прохора, — еще не факт, лишь скороспелая версия. Вот интересно, зачем открывающаяся внутрь дверь баньки снабжена железным кольцом, как и косяк, — одним ловким движением можно, захлопнув дверь, всадить туда дужку замка. С каких это пор деревенские баньки обзавелись замками? Можно, конечно, предположить, что бывший боцман запирает там супругу, когда та проштрафится, и все же…

Если это люди Прохора, они о нравах Мазура наслышаны и в открытую схватку не полезут. Или в баньке запрут, или напоить попытаются, или по башке сзади трахнут, когда за столом сидеть будешь. К рации не станут бросаться в первые же минуты — есть риск всполошить дичь. Трудное это дело — ставить себя на место противника…

— Держите, — Нина подала ему пару выцветших, потертых джинсов и две рубашки. — С обувью похуже, по закуткам искать придется…

— Ничего, мы до баньки босиком пробежимся, — сказал Мазур. — Доски вон повсюду… Пошли, Катерина.

Едва перешагнув порог предбанника, он шепотом бросил:

— В темпе мойся. Моментально.

И сам остался стоять возле распахнутой двери, притворяясь, будто приглядывается, куда поставить ведра. Краешком глаза видел, что на крыльце никого нет. Ольга торопливо стянула грязную одежду, стала плескать на ноги водой.

Мазур не расслаблялся ни на миг. Он испытал странное чувство — словно перешел некую границу, рубеж меж прошлым и будущим. В каком-то смысле так оно и было, кончилась борьба с природой, началась схватка с людьми…

С того берега послышался длинный гудок. На крыльцо неторопливо вышел Федор, уже в плаще, ушел в сарайчик, и там сразу же затарахтел дизель.

Мазур решительно направился в сортир, хотя никакой к тому потребности не испытывал. Показалось или в глубине комнаты мелькнула Нина, издали смотревшая в окно?

В сортире он задержался, глядя в щель меж верхней кромкой дверцы и притолокой. Никто к баньке не подошел, дверь осталась приоткрытой… Может, не ломать зря голову, не разгадывать здешнюю головоломку? Загнать хозяев в подвал, взять «Ниву» и переть к Пижману?

А если Миша Сомов где-нибудь в командировке? И освободившиеся с помощью проезжих шоферов хозяева (предположим, честные люди, ни в чем таком не замешанные), как любой на их месте, стукнут в милицию и за беглецами на совершенно законном основании начнут гоняться совершенно честные служители закона? Так что погодим…

Он подошел к баньке аккурат в тот момент, когда Ольга, уже вытершись и переодевшись, собиралась оттуда выходить. Шепнул на ухо:

— Иди в дом. У них у обоих пушки, поглядывай…

То-то порадовался бы мичман Кандыба, училищный цербер и гроза господ гардемаринов — Мазур ухитрился смыть грязь, обтереться наскоро и одеться столь молниеносно, что, пожалуй, уложился бы в любимую мичманскую поговорку насчет того, что настоящий моряк обязан при боевой тревоге привести себя в божеский вид за полторы секунды… Достал из Ольгиной телогрейки мешочек с золотом, переложил себе в карман. Пояс с ножами понес в руке, взойдя на крыльцо, положил его на сундук — не сядешь же за стол в виде Рэмбо. Ладно, на столе будет масса неплохого оружия: вилки, тарелки, стаканы…

Дизель безостановочно тарахтел. Войдя в дом, Мазур понял причину: на электроплите уже шкворчала огромная сковорода с мясом, закипал чайник. Ольга с хозяином сидит за столом.

— Садись, капитан, — радушно пригласил Федор. — Пока доспеет маралятина, перехватим что нашлось… По стопочке вмажем?

— Ну, ежели что по стопочке… — сказал Мазур. — Я в последние годы не налегаю, печень зашалила. Годы свое берут, это не спирт целыми компасами глотать…

— Аналогично, — кивнул Федор, подбросив в ладони запечатанную бутылку «Пшеничной». — Не жалеет время моряков…

А Мазур отметил, что пистолет перекочевал из кармана плаща хозяину за пояс, под свитер. И постарался якобы невзначай сесть на облюбованное местечко — к окну, упершись спиной в подоконник, так что зайти сзади никто не мог. Правда, труднее будет выбраться из-за стола, но его при нужде можно просто перевернуть на хозяина…

Федор налил четыре стопочки. Взял свою, подавая пример. Момент был щекотливейший — туда могли подмешать химии, хозяин лишь сделает вид, что пьет, а тем временем Мазур осушит свою… Но отказываться поздно. Мазур лихо выплеснул водку в рот, но не проглотил. Лишь увидев, что хозяин выпил до дна без всяких затей, решился пропустить в желудок. Мотнул головой, взял с тарелки ломоть хлеба, накрыл тремя кусками колбасы и стал старательно жевать.

— Нин, ты возьмись-ка за баньку, — бросил Федор. — Мясо на потом оставим, все равно не скоро дойдет. А так они помоются, выйдут — и посидим как следует… Не возражаете?

— Ты ж тут комендант, боцман, — сказал Мазур сговорчиво. — В самом деле, что в баню с полным пузом лезть, не попаришься толком…

И схрумкал твердый соленый огурец. Из-за реки опять послышались нетерпеливые гудки, Федор ругнулся под нос, встал из-за стола и вышел. Нина ушла раньше, Мазур с Ольгой остались в доме одни, она глянула вопросительно, он в ответ пожал плечами, дав понять, что ничего еще не решил. Не похоже, чтобы в доме прятался кто-то еще, — ни малейшего звука… В какой комнате у них рация, интересно?

— И флаг не поднимешь, — досадливо сказал Федор, вернувшись. — Вот уж точно — как на пожар чешут…

— Тушат?

— Ага. Людей возят, оборудование, назад едут. Так-то здесь по машине в сутки проходит, а теперь — что муравьи. Ну, понятно — прииск может слизнуть, и вообще…

— Что за прииск, золотишко?

— Оно. Раньше родное государство копалось, а теперь, по бедности, продали богатеньким Буратинам. Вот и всполошились, там, говорят, импортные драги и все такое прочее…

— А кто хозяин?

— А хрен его знает, — махнул рукой Федор. — Я человек государственный, мне зарплату Пижман платит, что мне до тех хозяев и того золота… От золота крыша едет. Пробовали тут неподалеку какие-то ненашенские волюнтаристы машину с крупкой тормознуть, теперь с прииска вертолетом вывозят, прямо в Пижман… В тайге чем меньше знаешь, тем жить спокойнее.

— Да оно везде так, — сказал Мазур философски.

Федор налил по второй, и завязался самый обыкновенный разговор, обо всем понемножку и ни о чем. Нельзя сказать, что хозяин так уж старался повыспросить побольше, — любопытства ровно столько, сколько в такой ситуации и положено. И о себе рассказывал, не чинясь: работал в Шантарском пароходстве, когда пошли сокращения и распродажа судов, помыкался, пока не подвернулось нынешнее местечко… Если это легенда, разработана железно и выучена наизусть.

Вместе посетовали на нынешние порядки, малость поругали власть и выразили полную солидарность с Черноморским флотом, неотъемлемым российским достоянием. Мазур болтал столь же непринужденно, это было не так уж трудно — выдумывать на ходу истории из будней эсминца. Он и не выдумывал даже, просто присваивал прошлое иных своих сослуживцев, случаи из их жизни, веселые и не очень. За это время он окончательно убедился, что татуировка не поддельная, Федор и впрямь служил когда-то в военном флоте, возможно, и боцманом. На частном уровне столь изощренная подделка невозможна — это только государству под силу, его спецслужбам…

Пока сидели за столом, еще три раза требовали паром на тот берег и однажды на ту сторону переправился грузовик. Шофер его с паромщиком не общался — промчал мимо дома, лихо тормознул у самой воды и просигналил.

— Вот, артист, — кивнул Федор на окно, вернувшись. — Десантники. Зачем-то грузовик в деревню погнали, на том берегу староверская деревенька километрах в двадцати.

— Что, ВДВ? — немного удивился Мазур.

— Да нет, те, что на пожар прыгают. Работенка, конечно, та еще: я загнусь сегодня, а ты завтра… Оттого и на характер влияет. Заезжали тут ко мне бутылочку распить — ну что ты с ними сделаешь, с таежными героями? Пришлось пустить. Один поддал, начал в кухне Нинку по жопе гладить, пришлось поучить. Хорошо еще, за дружка заступаться только двое полезли, так что справился без табуреток, хоть и хилый… — он с наигранной грустью потряс мускулистыми лапами. — Капитан, а что это у тебя наколки не морские? В самом деле, на зоновские похожи. Приходилось видеть…

— То-то, что похожи, — сказал Мазур осторожно. — Арабские. Мы туда ходили в восемьдесят третьем, вот и сглупил…

— А-а… — протянул хозяин с таким видом, словно объяснением этим был полностью удовлетворен.

Вернулась Нина, бросилась к шумящей сковороде, перевернула куски, подлила чуток водички, бросила кусок маргарина. Сказала:

— Все, готова банька. Сейчас полотенца найду, вы вдоволь попаритесь, а потом и мы ради такой оказии сходим…

— Что, уже протопили?! — нешуточно удивился Мазур.

И вот тут-то взгляд у нее на миг вильнул, выдав все напряжение и скованность, метнулся к Федору, откровенно ища поддержки. Это длилось секунду, но Мазуру многое стало ясно, и он отчетливо услышал, как где-то рядом, над самым ухом, с сухим треском шипит огонь, дожигая последние миллиметры бикфордова шнура.

— Печка разгорелась, вода вот-вот закипит, — сказала Нина, вновь вернувшись в роль. — Я думала, вам быстрее хочется…

— Да ну, конечно, — сказал Мазур. — Пошли, Катерина? Поплескаемся на совесть… Если задержимся, не взыщите. — Он обнял Ольгу за талию, поднимая из-за стола, послав хозяевам этакий чуточку блудливый взгляд. — Намотались по тайге, отойти охота от всех первобытных перипетий… — и, работая на зрителя, похлопал жену ниже талии.

— Да понятно, — с готовностью откликнулся Федор, ничуть не встревожившийся из-за мимолетной Нининой оплошности. — Может, водочку с собой возьмете?

— А идея, — сказал Мазур, поднимая за горлышко едва початую вторую бутылку и прихватив стопки. — Кать, тарелку возьми.

У хозяев были спокойные, даже удовлетворенные лица. Все шло по их плану, и они чуточку расслабились. Нина принесла два больших махровых полотенца, Мазур навьючил ими Ольгу, и они вышли на крыльцо.

«Парочка — стопроцентно городская, — пронеслось у Мазура в голове. — На флоте Федор, конечно, служил, но все равно баню видел только казенную, когда их туда водили скопом… Они не знают, что баньку протапливают долго и старательно, они предлагают взять в баню водку, они не умеют огородничать…

Все это — еще не улики, но вот ее вильнувший взгляд… И почему не признаться честно, что городские, зачем так живо и старательно выдавать себя за деревенских?»

Едва они вошли в предбанник, Ольга обернулась к мужу.

— Марш в баню, — сказал он сквозь зубы. — Не высовываться, к окошку не подходить… Сиди тихонько, ни звука…

И медленно притворил за собой дверь — не до конца, быстро поставив меж ней и косяком обе стопочки ножками вверх. Не глядя, отставил бутылку подальше в угол. Встал вплотную к двери, превратившись в слух, сгруппировавшись для броска. У хозяев нервы тоже не железные, не решатся тянуть…

Едва слышное шлепанье босых ног по мокрым доскам?

И тут же дверь захлопнулась от сильного толчка, рюмки звонко разлетелись в мелкое стеклянное крошево. Сигнал к бою — лучше не придумаешь… В следующий миг Мазур пнул дверь, не мешкая, бомбой вылетел наружу, время рвануло вперед, как пришпоренное; двигаясь и воспринимая окружающее в ином, чертовски убыстренном ритме, он увидел согнувшегося, державшегося левой рукой за лобешник Федора, а в правой у него был солидный блестящий замок с толстой дужкой, а свитер справа задран, и черная рукоять выглядывает на свет божий…

Эть! Замок глухо стукнул, упав на доски, Федор с похвальной быстротой, еще промаргиваясь, от боли, рванул из-за пояса пистоль — ну, рутина! Мазур скруткой таза мгновенно ушел с траектории выстрела, тело знало все наперед. Остальное вместилось в секунду — руки, как два гаечных ключа, захватили кисть с пистолетом, выкрутили ее по «знаку вопроса», «катет, катет, гипотенуза», болевой прием на кисть…

Пистолет был у него в руке. Головой он ударил Федора в нос, снизу вверх, уже увидев Нину на крыльце, мгновенно развернул обмякшее, навалившееся на него тело лицом к дому, прикрылся им, чуть присев, не глядя, перекинув пистолет в руке…

Две тускло-желтых вспышки. Тело хозяина дважды содрогнулось под ударами пуль, потянуло Мазура вниз, и он, отпустив свитер Федора, уйдя влево — от направленного на тебя ствола надежнее уходить именно влево, — ответил двумя выстрелами. Не теряя ни секунды, ракетой метнулся через двор, одним прыжком взлетел на крыльцо. Нина скрючилась, зажав левой рукой правую — на черном свитере не видно крови, пистолет валяется рядом. Пинком отправив его к стене, Мазур добавил хозяйке рукоятью своего, надежно отключив, схватил за ворот и поволок в дом.

Без всяких церемоний швырнул на пол, рядом с плитой, где, как ни в чем не бывало, шкворчала на сковороде маралятина, присел на корточки, беглым взглядом оценив свою работу, — как и рассчитывал, одна пуля в плечо навылет, вторая пробила руку выше локтя — бросился к двери, заглянул во все имевшиеся комнаты. Их было три. В двух — кровати. Телевизор, сервант, платяной шкаф, ничего особенного… В третьей на широком столе — большая черная рация, светится зеленый глазок, лежат наушники с микрофоном на удобно искривленном стержне, и рядом — другая рация, портативная, какую можно носить в кармане, с толстой и короткой кольчатой антенной.

Не было времени. Он кинулся назад, выдернул у бесчувственной Нины ремень из штанов, грубо вывернул руки и захватил запястья мертвой петлей, чуть испачкав кровью рукав. Выскочил во двор, по пути схватив стоявшее на крыльце ведро и прикрыв им хозяйкин ТТ. Федор лежал на том же месте, с ним все было кончено. Мазур схватил его под мышки, затащил в предбанник, а там и дальше, бросил на пол рядом с топившейся печкой, словно охапку дров. Улыбнулся Ольге — точнее, ощерился мимолетным волчьим оскалом:

— Порядок. Давай в дом.

— Оба? — спросила она гораздо спокойнее, чем Мазур ожидал.

— Да нет, с хозяйкой мне побалакать нужно…

Ольга переступила через труп, как через бревно. Обогнав ее, Мазур вошел в дом первым. Нина уже очнулась, пыталась перевалиться на спину. Все в том же сумасшедшем ритме — вдруг на перевозе машины появятся? — Мазур снял ремень, содрал с женщины через голову свитер (она прямо-таки взвыла от боли), распахнул дверцу висевшего на стене шкафчика с красным крестом. Точно, довольно богатая аптечка. Дернул навощенную ниточку, располосовав пополам обертку индпакета, быстро принялся бинтовать раны — под свитером на ней обнаружилась белая безрукавка, так что снимать не пришлось. Туго затянул бинты, мгновенно наплывшие кровью. Нина все это время сидела, как мертвая, закрыв глаза.

За спиной затрещало, пахнуло мясом. Обернулся — это Ольга спокойно переворачивала коричневые, подрумяненные куски. «Ну, молодцом», — про себя похвалил ее Мазур, пораскинув мозгами, достал еще пакет и наложил сверху дополнительные повязки с ватными тампонами — а то сомлеет еще от вида крови, стерва…

Схватил свитер, полил его из чайника холодной водой и быстренько затер пятна крови на полу. Пол был выкрашен в темно-коричневый цвет, так что, если не присматриваться, ничего и не заметно. Вышел на крыльцо, разделался с оставшимися там потеками крови. Во дворе, на досках, не осталось ни малейшего следа, все моментально смыл дождь, только под стенкой бани еще пузырилась слегка розоватая водичка…

Вернулся в дом. Нина успела отползти в угол, к огромному старомодному буфету, уставилась на него, лицо искажено болью и страхом. Усмехнувшись, он бросил:

— Так и сидеть, сука… — Передал пистолет Ольге и громко сказал: — Если дернется, ногу прострели. Ногу, ясно? Она мне пока живая нужна…

Ольга взяла у него новехонький ТТ — губы решительно сжаты, лицо спокойное. «Боевая подруга, — мимолетно умилился Мазур, — надо же, как держится…»

И прошел в комнату с рацией. Не садясь, внимательно ее осмотрел. Хорошая рация, мощная, ненашенская, но с такой он моментально справился бы — не будь замка…

А замок тут имелся. На панельке из черной пластмассы — десять клавиш с красными цифирками, от нуля до девяти. С такими штуками Мазур сталкивался редко, но был о них наслышан. Замок надежнейший. Нет нужды в бронированных дверях, хитрых системах охраны и амбалах с суперсовременными автоматами — тот, кто не знает шифра, рацией воспользоваться ни за что не сможет. Иногда блокируют прием, иногда передачу — а то и все вместе… Зеленый глазок издевательски светится, питание подключено, а вот поди ж ты…

Вернулся в комнату. Взял у Ольги пистолет, бросил:

— Можно и снимать сковородку, не до гурманства… — и повернулся к Нине: — Встать. Марш вперед.

Завел в комнату с рацией, кивнул в ту сторону:

— Код?

Нина присела на стул, похоже, не играла, и в самом деле малость обессилела от потери крови и шока. Шевельнула бледными губами:

— Я не знаю… Федя радист…

Мазур нагнулся над столом. Внимательно осмотрел наушники, даже поднес к носу, принюхался. Снял с черной пластмассы едва заметный волос — длинный, темный. Кивнул на пепельницу, где покоились несколько длинных окурков:

— Не бреши, инфузория-тапочка. Волос определенно твой. И чинарики в твоей помаде. Ну?

— Не знаю…

Удар рукояткой, не столь уж сильный, пришелся по одной из повязок. Она передернулась, закатила глаза, стала сползать со стула. Мазур вовремя подхватил ее, схватил со стола красную одноразовую зажигалку и чиркнул, поднес огонек к подбородку. Не было ни времени, ни охоты вспоминать о гуманизме и различиях меж слабым и сильным полами. Перед ним был враг, и точка. Либо ты его, либо он тебя, других правил не имеется…

Нина резко отдернула голову, ее лицо исказилось:

— Козел сучий…

— Крыса, а тебе не кажется, что ты держишься чуточку иначе, чем следовало бы в такой вот ситуации простой паромщице? — спокойно спросил Мазур. — Боишься, но ничуточки не удивляешься. Что скажешь? — И, не давая ей опомниться, резко поднес к самым ее глазам рацию-портативку: — Кому успела брякнуть? Ну? Кишки вырву, сука!

Он стрелял наугад — но угодил в десятку. Нина, инстинктивно отшатнувшись, быстро ответила:

— Я не знаю, где они…

— Точнее! — рявкнул Мазур. — Как это?

— Они где-то меж нами и Шантарой… Палатку поставили…

— Засада на дороге? — нажимал Мазур, не давая ей времени ни опомниться, ни подумать, держа кулак в опасной близости от толстых повязок.

— Да…

— Под видом?

— Не знаю!

— Что ты им сказала?

— Что вы появились…

— А они что?

— И дальше там сидят, так велено. Пока все не…

— Пока нас тут не упаковали прочно? И не прибыли за нами, кому надлежит, а?

Она кивнула.

— Какая у них рация?

— Только такая… — она повернула голову, показывая на портативку, отложенную Мазуром к пепельнице.

— Сколько их там?

— Не знаю… Несколько… (Он сделал вид, что готов ударить.) Ну, трое…

— На заимку стукнула?

— Не успела…

— Код!

Нина молчала.

— Ты понимаешь, что я сейчас с тобой сделаю?

Она чуть заметно кивнула.

— Ну так что ж ты мне тут Зою Космодемьянскую бездарно пародируешь, тварь? — почти ласково спросил Мазур, целясь ребром ладони на повязку. — Я ж с тебя шкуру начну драть полосочками… Ты кто? Полное имя, блядь?

— Юдичева, Нина Сергеевна… из Шантарска.

— Чем зарабатываешь?

— Служба безопасности «Синильги»…

— «Синильга» — это что, фирмочка господина Громова, Прохора Петровича?

— Да.

— Спортсменка?

— Да.

— Точнее?

— Пулевая стрельба и каратэ.

— Ого, — сказал Мазур, на всякий случай удвоив бдительность. — А что ж не пробуешь меня обидеть?

Она попыталась улыбнуться, но не вышло:

— Нет шансов…

— Что, наслышана обо мне малость?

— Малость.

— Покойный Федя тоже был «из оттуда»?

— Да.

Не спуская с нее глаз, Мазур свободной рукой нашарил на столе пачку, закурил сам и сунул ей сигарету в рот:

— Ты кого больше боишься, стерва? (Она молчала.) Давай решай побыстрее. Прохор побогаче денежками, пушками и возможностями, но я-то — ось туточки, а он — черт-те где… И некогда мне играть с тобой в психологию. Сейчас найду быстренько пару вилок, плоскогубцы паршивые, и запоешь ты у меня, что курский соловей…

Откровенно говоря, он заранее готовился к своему поражению в этой партии. Можно изрезать ее на кусочки, но это еще не даст уверенности, что названные ею цифры — верный код. Тут, как пишут в объявлениях о продаже квартир, возможны варианты. Скажем, при наборе определенных цифр рация автоматически испустит короткий условный сигнал, извещая, что захвачена противником. Или взорвется к чертовой матери. Или просто погорят предохранители.

— Ну? — спросил он и тут же поднял голову.

С того берега донесся протяжный автомобильный гудок.

— Мать твою… — проворчал он. — Сядь на пол, сука! — И крикнул: — Оля!

Ольга появилась моментально — смешно, но вид у нее был самую малость разочарованный, словно ожидала увидеть здесь нечто среднее меж вовсю функционирующей камерой пыток и бойней.

— Держи, — Мазур передал ей пистолет. — Если начнет дергаться, влепи в затылок. Она тут хвалилась, что каратэ знает, так что сядь подальше, — передал ей стул. — И ушами не хлопай.

Он схватил с гвоздя висевший на крыльце плащ, поднялся в будку, установленную на высоких толстых сваях, словно таежный лабаз, чтобы оттуда был прекрасно виден противоположный берег, конечно. В самом деле, вид отменный — добротный причал, на котором чуть ли не над самой водой стоит нетерпеливо орущий клаксоном синий ЗИЛ-130, в кузове громоздится нечто квадратное, тщательно покрытое брезентом…

Дизель, постукивавший на холостых оборотах, был установлен на четырех железных листах, а приличных размеров емкость с горючим — на железных козлах в углу. Мазур, досадливо морщась при каждом гудке, высмотрел пульт управления. То, что можно было именовать столь громким словом, выглядело крайне примитивно: небольшой железный ящичек с несколькими кнопками, предусмотрительно снабженными надписями.

Он нажал «Работа», и дизель оглушительно затарахтел. Нажал «Паром» — и тут же увидел, как неспешно пополз по серой воде мощный деревянный помост. С одной стороны толстые перила — настоящий забор из толстых плах, и к нему во всю длину намертво прикреплен множеством стальных скоб хорошо смазанный канат толщиной с человеческую руку. Понятно, почему паром, а не мост — если здешний прииск принадлежит Прохору, вполне рационально было оборудовать именно такую переправу, посадить своего человека, мимо которого ни за что не прошмыгнешь на колесах…

Он внимательно следил за паромом и нажал «Стоп» как раз вовремя — ничего сложного, в общем, соединяет берега седой паромщик… Так, грузовик на пароме. Гудок в знак того, что готовы двинуться в плавание. Какую же кнопку теперь давить? Да опять «Паром», надо думать. Ага, пополз…

Стоп. Грузовик, надсадно ревя мотором, съехал с причала в глубокую грязь. Прополз немного и, остановившись у самых ворот, вновь засигналил. Что им надо-то, черт? А если они знают покойничка в лицо?

В конуре залаяла собака. Ничего не поделаешь, Мазур нахлобучил капюшон поглубже, распахнул калитку.

— Здорово, — спокойно и равнодушно, как незнакомому сказал шофер — молодой парень в сине-красной синтетической куртке с капюшоном.

— Привет, — сказал Мазур.

— «Двадцать пять — семнадцать», «шестьдесят шестой», давно проезжал?

— Да часа два вроде, — сказал Мазур. — Защитный такой?

— Да нет, синий, как мой…

— Черт, не помню цвета, — сказал Мазур. — Я ж вас, мужики, в списочек не заношу… Но был, точно. А что?

— Да ничего, барахлил что-то… Ладно, бывай.

— Бывай, — сказал вслед Мазур, чувствуя на спине шевеление ледяных мурашиков.

Захлопнул калитку. Сматываться отсюда нужно побыстрее, вот что. Пока не заглянули на огонек обеспокоенные Прохоровы ребятки, знающие уже, что дичь вышла на приваду, контроля ради, для верности. Или шоферня, знающая Федора с Ниной.

Подсознательно он давно уже расстался с мечтой о рации. Но чересчур уж трудно было от мечты отказаться, когда рация — вот она, стоит только руку протянуть…

В доме самую малость припахивало горелым. Забрав пистолет у Ольги, распорядился:

— Снимай мясо быстренько… — и повернулся к Нине. — Вставай. Садись. Патроны к пистолетам где? Это, — кивнул на висевшее на стене охотничье ружье, — меня не интересует…

— В шкафу. На второй полке.

— Ну что, продолжим с кодами?

— А гарантии для меня какие? — спросила Нина почти спокойно. — Давай быстрее, я вот-вот свалюсь…

— Гарантии? — задумчиво повторил Мазур. — Приятно поболтать с образованной городской дамой, такие слова знает… Успела подумать, а?

— Мне плохо…

— Выживешь. Сосуды не затронуты, мышцы продырявил, и все. Девка спортивная, перенесешь…

— Козел…

— Вот видишь, далеко еще до летального исхода и даже дамских обмороков… Код?

— Два-шесть-два-два-три-пять.

— Великолепно, — сказал Мазур. — Вот и протяни-ка здоровую рученьку… нет, ты сядь поближе, вот так… и набирай этот самый код. Только если что, подыхать ты будешь долго, знаю я такие рецепты… Ну?

Она сидела на стуле, не шевелясь. Лицо словно бы еще больше осунулось.

— Ага, — сказал Мазур и поднял пистолет вровень с ее ухом. — Ну, наберешь код?

Она мотнула головой.

— Ах ты ж сука, — сказал Мазур с ухмылкой. — Вот даже как… Там что, подрыв? Хозяин ваш обожает самую серьезную технику, я с этим понемногу свыкся уже… Подрыв?

Нина кивнула.

— Как ты думаешь, что с тобой будет за такие фокусы? — спросил Мазур без особой злобы.

— Тебе же все равно не прорваться…

— Торговаться начала?

— А почему б и нет?

— Чтобы торговаться, нужно что-то предложить, — сказал Мазур. — А я, откровенно говоря, добротного товара у тебя и не вижу. Очень уж рискованно по твоему совету коды набирать…

Нина еще больше побледнела, ее бросило в обильный пот. Все-таки две дырки в шкуре давали о себе знать, в любой момент могла и свалиться…

— Я тебя могу провести мимо засады, — сказала она тихо, кривясь от боли. — Мимо той, что на дороге. Они меня знают…

— И что, твои приказы выполняют? Не лепи горбатого…

— Я их могу по рации убрать оттуда. Сказать, чтобы куда-то перебрались…

Мазур, притворяясь, будто смотрит в другую сторону, проследил направление ее взгляда. Это уже третий раз она туда косится, интересно…

— А откуда я знаю, какие у вас на такой вариант кодовые словечки предусмотрены? — пожал он плечами.

— Честное слово…

— Не смеши.

— Жить хочется, — сказала она обыденно. — Как-то же надо меж двумя жерновами проскользнуть…

— Это уж точно, — Мазур, делая вид, что это у него получается машинально, встал и прошелся по комнате несколько раз, туда-сюда. — Только ты не особенно-то изощряйся, скользкая дорожка куда только ни заводит, особенно…

Развернулся к ней, неожиданно и мгновенно, — ее левая рука уже нырнула в ящик стола, очень узкий, скорее уж не ящик это был, а доска, присобаченная параллельно столешнице на небольшом расстоянии, без большого замаха ударил ребром ладони, метко, наповал.

Нину снесло со стула, шумно упала на пол. Из руки выпал, прокатился по полу небольшой пистолет, блестящий и красивый. Мазур присмотрелся — ну да, «Дрель», поздний внучек «Марголина», десять патронов, пуля без оболочки, на близкой дистанции влепит так, что мало не покажется… Самовзвода вот только нет. Впрочем, патрон оказался в стволе, курок взведен.

Хозяйственно сунув трофей в карман, Мазур без особой нужды потрогал тело, присев на корточки. Мог и не проверять — перелом шейных позвонков, финита. Грустно глянул на рацию, словно ребенок на недоступное лакомство, вышел в кухню.

Ольга, как раз поставившая сковородку на старомодную чугунную подставку, обернулась и без эмоций спросила:

— Готова?

— Ага, — сказал Мазур. — Доигралась, сучка…

— садись, поешь. Времени ж мало, я так понимаю?

Усаживаясь за стол, Мазур внимательно посмотрел на нее — и не обнаружил никаких оснований для беспокойства. Это не транс, не душевная черствость, и поехавшей крышей тоже не пахнет ничуточки. Она наконец вжилась, полностью приняла правила игры, навязанные окружающим миром. Любой человек с военным опытом тысячу раз такое наблюдал. Рано или поздно в голове у новичка что-то щелкнет, и он начинает жить с ясным осознанием нехитрой истины: не ты затеял эту кровавую игру, но, если хочешь выжить, плюнь на сантименты и действуй так, чтобы сдох не ты, а враг. Те, кто на другой стороне, для тебя теперь не люди, а шахматные фигурки — кто льет слезы по взятой ладье? Не ты ж начал…

И все же на ее лице застыла легкая, непреходящая печаль. Вот теперь-то Ольга как две капли воды была похожа на своего двойника — с картины Боттичелли «Возвращение Юдифи из лагеря Олоферна». Она и раньше это сходство знала, специально показывала Мазуру альбом с репродукциями, и он без малейшего лукавства соглашался, что она вылитая Юдифь, — но тогда не хватало чего-то неуловимого. Теперь оно появилось и подобие стало полным. Невеликий дока в живописи, Мазур считал эту картину гениальной — позади поспешает волокущая голову Олоферна служанка с тупо-радостной физиономией, а Юдифь шагает медленно, чуть ли не плетется с мечом в руке, ей вроде бы, согласно исторической правде, полагается ликовать, но прекрасное личико в дымке неуловимой печали, которую невозможно истолковать и понять…

Он плюхнул себе на тарелку зажаренный до коричневой корочки кусок маралятины. Рука, потянувшаяся к банке с солеными болгарскими огурчиками, чуть промедлила. Он вдруг сообразил, что хотел убить Нину. Без всякого садизма или смакования, но с явным нетерпением ждал, когда она полезет за пистолетом, чтобы мгновенно появилось некое законное основание, чтобы все выглядело честным боем.

Ни о чем он не жалел, не желал переиграть, убил бы еще раз, столь же хладнокровно. Дело в другом: впервые в жизни ему захотелось убить врага, не в мыслях, не по злобе или ненависти, не из мщения — тело и сознание прямо-таки жаждали удара, ощущения ломающейся шеи… За этот миг он словно бы стал совершенно другим человеком. И испугался себя самого, открывшейся бездны — тоже на миг, потом прошло… или затаилось?

— Горячее еще, — буркнул Мазур, вставая. — Осмотрюсь пока…

У него осталось впечатление, будто Ольга неведомым путем прочла не просто его мысли — ощущения. Взглянула совершенно незнакомыми глазами:

— Кирилл, что с нами творится? Это, вообще, мы?

— Ничего не творится, — сказал он устало. — Жизнь свою спасаем, всего и делов…

Ухватил небольшое железное кольцо, отвалил крышку подполья. Спустился по аккуратной небольшой лесенке, огляделся. Подвал обширный, зацементированные стены, прочно сбитые полки из струганых досок. В углу — несколько открытых ящиков с хорошо смазанными железками, запчастями для дизеля. На полках — картонные коробки: тушенка, рыбные консервы, стеклянные импортные банки с овощами, компотами. Ничего домашнего, никаких солений своего приготовления. Подполье выглядит совершенно не по-деревенски. Деревню эти двое видели только в кино…

Он огляделся, взял с полки пустой джутовый мешок, накидал туда десятка два разнокалиберных банок, вылез и шумно опустил крышку.

— Что там? — спросила Ольга с набитым ртом.

— Запас на дорогу, — сказал он. — Как поешь, посмотри какие-нибудь сумки, а я пока одежду пошукаю.

— Ешь, остынет.

— Потом, — буркнул он, направляясь в комнату.

Нина не соврала — в шкафу на полке отыскалась картонная коробка с патронами для ТТ и сотня марголинских, вставленных в гибкий листок пластика, — в точности, как таблетки. Мазур методично перебрал одежду, бросая на кровать джинсы, свитера и куртки. С Федором они были одного роста, а вот Ольга гораздо субтильнее Нины, но это ничего, после всего пережитого на такие мелочи и внимания обращать не стоит…

На нижней полке, под стопками пахнущих чистотой простыней, нашел коробку из-под обуви. Золотые женские безделушки швырнул назад, рассовал по карманам деньги, тысяч триста, бегло пролистал паспорта. Точно, Федор… А лет ему, оказывается, было сорок один. Что ж, паспортом можно и воспользоваться — волосы у них одного цвета, на фотографии Федор без усов, а у Мазура за это время пробились приличные усы с бородкой, сходства, признаться, мало, но всегда можно сослаться на неузнаваемо изменившую облик «ботву». Для беглой проверки вполне сойдет. Ага, права, документы на машину, неплохо…

Ольге, увы, придется оставаться беспаспортной, у них с Ниной совершенно разные лица, и пытаться нечего…

У ворот затрубил клаксон. Мазур на миг замер с паспортом в руке, тут же опомнился, уже привычно направился за плащом. На тот берег собрался уазик грязно-зеленого цвета с синей мигалкой и маленькими белыми буквами «Милиция» на дверцах. Сидящие в нем обратили на дом внимания не больше, чем городской пешеход на фонарный столб. Мазур со всем усердием их переправил, и машина скрылась с глаз.

Когда возвращался в дом, собака бдительно на него гавкнула. Неожиданно для себя он свернул, заглянул в баньку. Федор лежал в той же позе, конечно, свитер справа так и остался задранным.

— А еще боцман… — тихо сказал Мазур, словно извиняясь перед самим собой.

Дождь лил совершенно в том же темпе, не ослабнув и не усилившись. В такую погоду верилось во всемирный потоп. Мазур без малейших моральных терзаний застегнул у себя на запястье снятые с мертвеца часы — тому наплевать, а в походе вещь нужная…

— Порубаем — и пора сматываться, — сказал он, усаживаясь. — Не стоит тут торчать. Опомнятся скоро, гады, запрашивать по рации начнут, отчета потребуют…

— Интересно, у них дети были? — тихо спросила Ольга, уже покончившая с едой и сидевшая напротив него.

— Нет, — проворчал он. — Я паспорта видел. У обоих страничка чистая. Нашла сумку?

— Ага.

— Сначала…

Замолчал, прислушался. Ругнулся сквозь зубы:

— Застебали со своим пожаром…

К дому вновь подъезжала машина, судя по звуку мотора, небольшая — легковушка или УАЗ… точно, УАЗ. Прожевав кусок, Мазур вылез из-за стола, чтобы, упредив гудок, побыстрее выпихнуть на ту сторону и этих.

Гудка не последовало. Вместо этого заколотили в ворота. Не особенно и напористо, но так, что было ясно: непременно хотят видеть хозяина, без этого не уберутся…

Ольга замерла, глядя на него с немым ожиданием приказа.

— Сиди, — сказал он тихо. — Мы — это они, ясно? — и толкнул к ней по столу «дрелюшку». — Патрон в стволе, курок взведен…

Худо-бедно стрелять он ее научил. Особенной тяги к этой забаве она никогда не выказывала, но пистолет в руках держать умеет, с пары метров сумеет попасть в цель, а не себе в задницу…

— В карман, — приказал он. — Пойду гляну… А если что — мы смена. Из Пижмана. Сожрала хозяйка что-то не то, сегодня утром в больницу увезли, нас прислали… А там — по обстоятельствам.

Как держался с проезжающими Федор? Уже не спросишь… Пес надрывался в будке. Приоткрыв калитку на ширину ладони, сжав пистолет в кармане, Мазур встал так, чтобы при нужде вмиг отпрыгнуть.

Зеленый уазик-фургон, съехав с дороги, стоял боком к воротам. В окошки видно было, что внутри сидят несколько человек. А перед Мазуром стоял один-единственный, высокий, в прожженной, остро пахнущей дымом энцефалитке и таких же штанах, заправленных в низкие резиновые сапоги. Голова непокрыта — кудрявый, с лихой шкиперской бородкой, белые зубы так и отсвечивают, по виду — первый парень на деревне, в момент способный завязать дружбу с любым обитателем планеты Земля. На поясе — здоровенный ножище в деревянных ножнах. Такие ребята, как правило, безобидны и добродушны, и в самом деле могут стать отличными друзьями, но вот отвязаться от них неимоверно трудно, ибо полагают, что весь мир только и жаждет душевно посидеть с ними за бутылочкой до рассвета, обоюдно раскрыть душу до донышка, кунаком стать…

— Здорово, боцман, — улыбаясь, проорал кучерявый. — Гостей как, принимаешь?

— Да, вообще-то, — уклончиво сказал Мазур.

— Тебя вроде Федором крестили? Гена. — Он сунул широкую ладонь, и Мазуру поневоле пришлось вынуть руку из кармана. — Мы тут с орлами потолковали, обкашляли и решили: а на кой нам засветло в Пижман возвращаться? Что там, что здесь, одинаково. У тебя плита фурычит? Ну, лады. Мы там оленя хлопнули, жертву пожара. Спирта три фляги. Так что не журись, в гости напираем со своим. Посидим часов несколько, лесной говядины зажарим, а? Не погонишь?

Он сверкал зубами и нетерпеливо притопывал сапогами, весь открытый, как на ладони, незамысловатый, словно инструкция по пользованию граблями, ни малейшего внимания не обращая на ливень, уже вымочивший жесткие кудри. Оружия, кроме тесака на поясе, Мазур при нем не засек.

Один из сидевших в машине уже распахнул боковую дверцу, готовясь вылезти под дождь.

В голове молниеносно сменяли друг друга варианты. Можно и сыграть бирюка, выпроводить, но поди угадай, что и кому они ляпнут по дороге? Вдруг из одной-единственной обмолвочки кто-то моментально и сообразит, что паромщик с женой — не те? Если бы они направлялись в тайгу, другое дело…

— Ну, пошли, — сказал Мазур, приняв решение. — Гость в дом — бог в дом…

Гена обернулся к машине, лихо свистнул в два пальца, словно она стояла в километре, а не впритык:

— Ар-рлы, залетай!

Из машины полезли такие же, в прожженных искрами энцефалитках и защитных телогрейках, последним выпрыгнул шофер. Вместе с Геной — шестеро. Ножи еще у двух, но больше никакого оружия. Во всяком случае, у тех, что в энцефалитках. Вытащили куски мяса, зеленые фляжки… Все поголовно смотрели на Мазура, как на незнакомого, ни тени недоумения. Может, это и к лучшему? Посидеть часов несколько, и гости славно создадут ему алиби на случай визита кого-то непредвиденного. Не может быть, чтобы ребята Прохора не предусмотрели варианта, при котором Федору с женой придется долгонько ублажать дичину щедрым гостеприимством, а уж потом, когда бдительность притупится окончательно, можно и тюкнуть по темечку… Должны были предусмотреть. До темноты могут и подождать. Но потом…

Он чуть развел руки, загораживая дорогу веселой кучке:

— Да, мужики, тут такое дело… Я тут с женой немного поцапался, так что она малость узду грызет, не обращайте внимания…

Его похлопали по плечу и с хохотом заверили, что все это донельзя знакомо. В конуре надрывался пес. Шагая позади всех, Мазур зорко следил, как они держатся, — нет, ни намека на профессиональную попытку непринужденно якобы окружить его, блокировать, а ведь лучшего варианта, чем взять во дворе, и не придумаешь, Ольгу потом можно повязать без особого труда, Прохор-то прекрасно знает, что их только двое… Так что десантники настоящие.

Ему было немного неловко — из-за того, как приходится использовать этих парней без их ведома. Но речь идет о своей шкуре, так что укоры совести придется перетерпеть.

Сейчас лесные пожарные служили великолепным средством запутать дело — в случае, если бы Мазура притянули к ответу ни о чем не подозревающие власти. Через полчасика в доме будет полно и их отпечатков тоже. Дополнительные подозреваемые, целая куча. Мазур не сможет доказать, что в момент убийства находился верст за сто отсюда, но и десантнички не смогут. На пушке, из которой положили Федора, отпечатки пальцев Нины, пистолет почивает под ведром, тут все чисто. Доказать, что шею Нине сломал Мазур, практически невозможно. Не отвертеться от того факта, что они с Ольгой в доме были, — ну и что? Подозреваемых теперь не двое, а целых восемь… Дойдет дело до пристрастного следствия, пожарнички будут твердить чистую правду: что появились в доме, когда хозяева были уже убиты, но то же самое могут твердить и Мазур с Ольгой. А еще — что у них совершенно не было мотивов для столь зверского убийства. И в самом деле, зачем законопослушному и положительному офицеру, заработавшему кучу орденов на секретной службе во благо государства, вдруг убивать мирного паромщика и его жену, скажите на милость? Откуда они могли знать, что те — частные сыскари из Шантарска? В общем, все пройдет как по маслу, родимая контора вступится, вот только надо добраться до мест, где можно безоговорочно рассчитывать на ее поддержку, а ближайшее такое место — Шантарск… Или уголок, откуда можно установить связь, а такого уголка что-то не видно пока…

— Нин! — бодро позвал Мазур. — Давай гостей принимать, хватит дуться!

Одновременно вспомнил, что комната с рацией, где все еще валяется посредине Нина — самая дальняя. Туда не полезут… пока трезвые. Пьяный куда угодно может забрести. И в баньку тоже. Может, выйти и замкнуть ее? Нет, вызовет подозрения — с чего бы вдруг замок на бане? Только бы не вздумали на ночлег напрашиваться, с них станется…

Ольга держалась чуть скованно, но ее вид вполне вписывался в преподнесенную Мазуром легенду. Мясо моментально порезали и разместили на двух сковородках. Мазуру с Ольгой приходилось проявлять максимум непринужденности, наугад распахивая дверцы буфета и шкафчика, не показывая вида, что содержимое ящиков для них — полная загадка.

Но все мелкие промахи сходили с рук, поскольку незваные гости ничего не подозревали. Они торопились разлить по первой, только и всего. И все равно Мазур мимоходом ввернул, что от него только что уехали пижманские знакомые, — нужно же было как-то замотивировать четыре тарелки на столе. Мульку эту пропустили мимо ушей, возясь с рюмками и откровенно пялясь на Ольгу.

Что до этой стороны дела, Мазура особенно беспокоил кудряш Гена, явно навострившийся утешать изобиженную суровым мужем красотку. Дело тут, конечно же, не в ревности — белозубый утешитель под предлогом джентльменской помощи шарашился следом за Ольгой, куда бы ни направилась, и мог невзначай подметить то, что ему замечать не следовало. Мазур ни на миг не забывал: чтобы увидеть труп хозяйки, достаточно пройти через примыкавшую к кухне комнату, легонько толкнуть дверь… А запрятать тело некуда, в той комнате из мебели только стол с рацией и небольшая этажерка…

Он осушил до дна стопочку с чистым спиртом, мотнул головой и побыстрее прожевал кусок холодной маралятины. Напиваться нельзя, но поди ты объясни… Краем уха он услышал, как Гена игриво интересуется:

— А почему — «Катя»?

Увидел татуировку, сукин кот… Большим пальцем Мазур коснулся сквозь свитер курка тт, напоминавшего на ощупь шестеренку. И успокоился, услышав последовавший почти без запинки ответ Ольги:

— Да мне почему-то «Нина» всю жизнь не нравилась. Катей хотелось быть… Вот в десятом классе и подурачилась…

Гена, понизив голос, сообщил, что прекрасно ее понимает, «Катя» — и в самом деле великолепное имя, что до него, он всю жизнь мечтал познакомиться с очаровательной девушкой по имени Катя, вот только мечту все как-то не удавалось исполнить… И все такое прочее. Борец с огненной стихией держался вполне пристойно, не наглел и с руками не лез, так что даже таежному бирюку пока не к чему прицепиться.

Хуже другое — Мазур, неустанно державший их всех в поле зрения, засек, как Гена мимоходом пошептался о чем-то с двумя из соратников. А те, вернувшись за стол, усиленно принялись «хозяину» подливать — под перемигивания остальных. «Знакомые дела, — подумал Мазур, — я, значит, под стол, а ты — к женушке с сочувствием? Стратег, блин…»

И преспокойно отодвинул рюмку:

— Не, мужики, не в таком темпе. Вам хорошо, отстрелялись, а мне паром гонять до темноты… Спросят потом с меня, а не с вас.

Рослый Генин сообщник попытался было с обезоруживающей и простецкой ухмылкой настоять на своем, но Мазур без колебаний пропустил мимо ушей заклинания вроде: «Да брось, Федя, обижаешь…» Твердо повторил:

— У меня, Миша, работа.

Прошло больше часа, а гости располагались за столом все более уютно. Что хуже, шофер начал вскоре опрокидывать рюмаху наравне со всеми, и не походило, чтобы помнил о предстоящей дороге. Пару раз уже прозвучало:

— Ну, мы, если что, заночуем на полу?

За это время переправлять пришлось лишь две машины — с того берега на этот. «Феде» все чаще предлагали плюнуть, поднять красный флаг и примкнуть к честной компании — вон и мясо готово, а в машине еще спиртяга… Он оставался непреклонен. Позволил себе лишь две стопочки. А вот гости малость рассолодели. Гена уже единожды попытался в сенях культурно приобнять Ольгу — беда с теми, кто полагает себя неотразимыми… Шофер притащил из уазика гитару, и пошли песни. Мазур понемногу начинал нервничать.

Самое скверное то, что частенько кто-то из них уходил в сортир, — естественно, не спрашивая позволения. У пьяного мысли движутся непредсказуемым зигзагом, сунет нос в баньку — и начнется карусель…

Словно бы в дополнение к своим тягостным мыслям, Мазур вдруг явственно расслышал: «банька». Поднял голову:

— Что?

— Может, баньку истопим? — предложил широкоплечий Миша. — Оно бы самое то…

— Вы ж ехать собирались.

— А! Куда по такой погоде… Ты не против?

— Да чего там, — сказал Мазур. — Положить вас только негде…

— Я ж говорил — на полу, не аристократия… Давай баньку спроворим?

— Сейчас посмотрю, хватит ли дровишек… — медленно сказал Мазур, испытывая страстное желание влепить любителю чистоты в лоб.

— Да я ж видел, полная поленница…

— Тогда спроворим, — кивнул Мазур. — Ты мне вот что скажи — Генаша у вас от мужей часто в ухо получает?

— Федя, да ты, в натуре… Он же в шутку.

— А ты не слышал, что я тут с таким шутником сделал?

— С тем, пижманским? Федя, да не бери в голову — язык почешет, зубками поблестит…

— Ты его отведи-ка сюда да попроси, чтобы не особенно хвост распускал. Ясно? Я смотрю, Миша, ты у них за старшего, вот и действуй. Я человек по-таежному гостеприимный, но есть свои маленькие слабости, терпеть не могу, когда мою Нинку при мне за задницу треплют. Когда без меня, впрочем, тоже…

— Федя…

— Иди, проведи разъяснительную работу. Ведь и на дверь, Миша, показать могу…

— Тяжелый вы народ, боцмана… — грустно сказал Миша. Чуть пошатываясь, выбрался из-за стола и пошел в сени, где Гена, болтая без умолку, помогал Ольге открывать банки с огурцами.

Мазур двинулся следом, похлопал его по плечу:

— И другим то же скажи…

Накинул плащ, вышел во двор. Пара минут у него была — пока Миша напоминает своей бражке о необходимости держаться в чужом доме по-джентльменски. Хватит, чтобы в темпе отволочь Федора в сараюшку. А там, по примеру покойничка, можно отправить всю кодлу в баню и запереть к чертовой матери… Дров там достаточно, не озябнут до утра, не графья, никто их, цинично рассуждая, в гости не загонял…

Оглянувшись на дом, вошел в баньку. Света пока достаточно, и легко было рассмотреть, что лицо усопшего боцмана искажено ужасом. Он уже начал на совесть коченеть, правая рука нелепо согнута. Подхватив его под мышки, Мазур выволок жмурика под дождь, волоком потянул к сараюшке…

На крыльце раздался сдавленный возглас — нечто среднее меж громким иканьем и оханьем. Мазур мгновенно выпустил труп, с глухим стуком упавший на мокрые доски, потом только обернулся.

Там стоял Гена и, похоже, пребывал в оцепенении, пытаясь сообразить, чудится ему это или как. Даже подошел поближе к перилам:

— Эй…

Мазур метнулся к нему, стуча сапогами, в развевавшемся плаще, похожий, должно быть, на лубочного вампира здешних мест, — Гена, хоть и был уже изрядно поддатым, шарахнулся, искривив лицо в совершенно детском испуге. Но в дверь, конечно, не успел юркнуть…

Мазур действовал по всем правилам — ослепляющий, оглушающий удар в лицо, вдогонку пара-тройка послабее, по корпусу… Подхватил скрючившегося кудряша под микитки, понатужившись, поднял и головой вперед швырнул в дверь. Ольга успела вовремя отшатнуться — Гена пролетел мимо нее, сбил стул и приземлился на полу.

Никто не успел ни обронить словечко, ни пошевелиться — Мазур выстрелил в потолок, рявкнул:

— Сидеть!!! — и навел на них пистолет.

Они вмиг протрезвели. Миша медленномедленно, бледнея на глазах, вытянул руку:

— Федя, херню не гони…

— Молчать! — Мазур передвинулся вправо. — Встать, ты! Всем остальным — сидеть!

— Федя, за такие штучки можно и по морде…

Мазур, осклабясь, нажал на спуск. Пуля, пролетев в паре миллиметров от Мишиного уха — так что не мог не ощутить зыканья — звонко ударила в стену.

— Встать, сказал! — рявкнул Мазур. — Пристрелю! Вторая пуля — в ногу, третья — в башку!

Все же лесные пожарные-десантники — народ не из робких. Из-за стола Миша вылез, но явственно пробормотал:

— Ох, я тебя потом найду…

— Подполье открой! — распорядился Мазур. — Живо! Так… Давай туда. — Покосившись влево и заметив движение руки к ножу (один из сидящих показал норов), послал пулю аккурат меж его расставленными ногами, в пол. — Без шуток тут! Лезь в подполье!

Миша слез, оборачиваясь к нему с немой мечтой во взоре, но кинуться не рискнул, не дурак. Глаза и макушка все еще виднелись над полом, и Мазур повел стволом:

— Вниз! Ты и ты — Геночку вниз! — и для убедительности прострелил одному просторный рукав энцефалитки, не задев тела.

Гену уволокли в подполье, и Мазур приказал:

— А теперь — по одному, и живенько!

Опустил за ними крышку, оглянулся. Ничуть не удивился, увидев Ольгу с пистолетом в руке, — наоборот, одобрительно кивнул.

Крышка чуть-чуть приподнялась. Мазур был начеку, выстрелил в нее. Пуля толстую доску все равно не пробила бы, а внизу притихнут. И притихли. Упершись обеими руками, Мазур отодвинул тяжеленный стол к стене — звенели, разбиваясь, тарелки, падали стопки — схватился за витые стойки старомодного буфета, раскачал его и обрушил на крышку подполья. Грохот и звон был неописуемый.

— Пора сматываться, малыш, — сказал он тихо. — Складывай жратву в сумку, а я ружье прихвачу…

Накинул куртку, распихал по карманам паспорт, документы на машину и охотничий билет, снял со стены двустволку — ИЖ-27, неплохой стволик, — сгреб коробки с патронами. Зарядил ружье картечью, поставил к стене, сел на ближайший стул и закурил. Предупредил:

— Стеклянных банок не бери, только железные, открывашку не забудь…

— А мясо?

— Туда же мечи… Фляжку захвати.

И задумался: которую машину взять? Что до проходимости — уазик предпочтительнее. Но по дороге может попасться кто-то, прекрасно ее знающий, последуют вопросы… А «Ниву» Федора хорошо знает лишь угнездившаяся где-то за рекой засада — номера и регистрация у нее шантарские…

Посадив Ольгу на всякий случай караулить подполье, в темпе проверил «Ниву», обнаружив, что все в порядке, заправил бак по пробку, положил в багажник все три имевшиеся в наличии канистры. Взял у Ольги сумку, уложил вместе с ружьем на заднее сиденье. Взглянул на небо — дождь самую чуточку унялся, но близились сумерки, скоро станет совсем темно… Сел за руль, вывел машину за ворота, хозяйственно притворил их за собой.

Вернулся в кухню. Снизу заколотились в крышку. Мазур что было сил топнул ногой, и стук утих. Ольга стояла уже в куртке, готовая в дорогу. Мазур привстал было… и тут до него дошло.

Перед ним нежданно возникла очередная проблема, основанная на известной всем и каждому задачке про козу, капусту и волка.

Паромом можно управлять только с этого берега. Ольга водить машину ничуточки не умеет, так что с парома на берег ее ни за что не сможет вывести, хоть дело и нехитрое. Количество рейсов парома нужно свести к минимуму — еще появится случайная машина, заинтересуются люди странными манипуляциями паромщика… Рисковать, конечно, придется, но ничего тут не поделаешь.

Он кратенько изложил Ольге план. Она, не вдаваясь в дискуссии, лишь кивнула. Пленники подозрительно притихли — вероятнее всего, как и положено подпольщикам, строили планы борьбы и освобождения. Мазур внезапно поймал себя на желании поджечь усадьбу — чтобы не осталось ни свидетелей, ни следов. Вот уж, поистине, на войне — как на войне…

Мотор «Нивы» работал, как часы. Мазур завел ее на паром, обернулся к дому, помахал рукой. Потемнело, и он не различил Ольгу, стоявшую в неосвещенной будке. Но она его, надо полагать, видела прекрасно — моментально взвыл дизель, паром пополз к противоположному берегу. Никогда еще Мазуру не казалось, что время ползет так медленно. Он повторял себе, что Ольге, оставшейся в одиночестве, ничегошеньки не грозит, но все равно тревога занозой сидела в сердце. Как во сне, когда хочешь бежать, но не можешь, увязаешь в окружающем воздухе, словно в густеющем янтаре… Берег наплывал удручающе медленно. Слава богу, впереди не видно света фар…

Все. Паром ткнулся в причал, машину едва заметно качнуло на рессорах. Мазур моментально выжал сцепление, съехал с парома, остановился метрах в десяти от берега, на обочине. Бегом вернулся назад, помахал руками, скрещивая их над головой, нетерпеливо притопывая.

Паром двинулся назад. В несколько прыжков Мазур преодолел двор, взлетел в будку. Торопливо принялся раздеваться — догола, бросая одежду на расстеленный плащ. Сунул Ольге узел:

— Живо!

Увидев в широкое окно, что она поднялась на паром, нажал нужную кнопку. Тут же голышом кинулся бежать к берегу, с разбегу прыгнул в воду, взметнув тучу брызг. Вода, конечно, оказалась холоднющая, но жить можно, это все же не зима… Саженками поплыл вслед за паромом в столь чемпионском темпе, словно за ним гналась голодная акула. Или миляга Драммонд со своими мальчиками. Сверху лило, волосы промокли, лицом он то и дело зарывался в россыпи плывущего по реке мусора — ветки, листья, черт-те что еще…

Почти у самого берега догнал паром. Поднял руки, цепляясь за мокрые доски, — пальцы соскользнули, тут же, приподнявшись из воды, в два яростных гребка вновь настиг неуправляемую громаду, бессмысленно ползущую вдоль троса, рывком выбросил тело на помост. Ольга торопливо протянула ему узел, он отмахнулся:

— Потом…

Паром ткнулся в причал — легонький толчок, приплыли…

Мазур подтолкнул Ольгу:

— Живенько в машину!

Схватил из узла предусмотрительно прихваченное полотенце, быстренько растерся. Под дождем оно вроде бы и ни к чему, но кровь чуточку разгонит… Натянул одежду. Джинсы и рубашка тут же стали липнуть к телу. Выбросил полотенце в реку, оно неспешно уплыло по серой воде. Добежал до машины, плюхнулся за руль и рванул на второй передаче, колеса прокрутились в жидкой грязи, не хуже, чем в штатовском боевике. Протянув, не глядя, руку, взял у Ольги свой пистолет, сунул в карман куртки. Прошло несколько минут, прежде чем он заново привык к рулю.

Начинался новый этап, гораздо более сложный и опасный, чем шатания по тайге, — идти предстояло по относительно цивилизованным местам…

Чертовски подмывало рвануть на трофейной машине до самого Шантарска — не заезжая в Пижман, обогнув его, напрямик. Но это, трезво оценил Мазур, очень уж рискованно: кто знает, какие засады на пути сможет устроить прохоровская братия. С Сомовым просто необходимо увидеться…

Оставшиеся в подполье пленники его особенно не беспокоили. Вариантов тут немного, всего два. Если со стороны пожара подойдет машина и сидящие там пойдут в дом — а они пойдут непременно, не захотят же торчать до утра на том берегу, — незадачливых пожарных освободят мгновенно… Ну, а дальше? Дизель продолжает работать, потому что выключить его было некому. Либо в конце концов трос сорвет со шкива, либо тупая, непрестанная работа движка вырвет из парома все скобы. И в том, и в другом случае паром накроется. Из случайных обмолвок пожарников Мазур уяснил, что штаб по тушению развернут часах в четырех езды от реки. Там, разумеется, есть рация, не может не быть. У тех, кто освободит пленников, будет только один выход — вернуться в лагерь, в штаб. Произойдет это глубокой ночью, а к утру в Пижмане уже будут подняты по тревоге все наличные милицейские силы. Скверно.

Вариант номер два — машина не появится, не поедет никто на ночь глядя. При таком раскладе узники смогут освободиться сами через два-три часа — народ здоровый, тертый, у них там три приличных тесака, удостоверившись, что наверху наступила тишина, начнут ковырять изнутри доски… ну, предположим, сверху навален буфет. Нет, не препятствие. Сам Мазур с таким тесачком освободился бы часа через два — то же и с ними будет, как только пораскинут мозгами и выработают четкий план.

Потом им, правда, придется нелегко. Все четыре шины уазика он старательно пропорол, да вдобавок вывернул карбюратор и закинул в реку. Возвращаться пешком в лагерь, да по темноте — пройдет черт-те сколько времени… но и при этом варианте к утру Пижман встанет на уши. Ну не станут же они дожидаться утра в доме, где лежат двое убитых? Рванут быстрее лани, чтобы не подумали, будто они в этом замешаны… Опишут внешность Лжефедора и его белокурой супружницы…

Против него — внешность и эта «Нива». Следует либо достичь места, где можно мало-мальски внешность изменить (Интересно, как? Побриться? А с Ольгиной косой что делать, остричь?

Вздор, вилами на воде писано), либо еще до утра добраться до Пижмана. А как это сделать — вот вопрос. До городка — километров сто, но дело не в том. В этих местах нет мостов через Шантару — одни паромы. Не такие, на котором пришлось поработать Мазуру, — самые настоящие суда специальной постройки. Но ходят ли они через реку ночью? И не угодишь ли в ловушку, на паром сунувшись? Но как иначе переправиться? Плот сколачивать? Ну, это уж и вовсе утопия, неделю провозишься…

Жалко, нет карты. Все его знания — приблизительные. Точно знает, что дорога, по которой они мчат, должна где-то упереться в Шантару — и все. То ли есть деревни по дороге, то ли нет…

«Нива» неслась в густеющих сумерках, временами ее заносило, шла юзом, но Мазур легко справлялся с машиной, а второй мост пока что не подключал — и без того шум мотора далеко разносится. Правда, он старался обходиться ближним светом, а то и вовсе выключал фары при первой возможности — где-то впереди сидела засада, трое, а может, и больше, Нине приврать ничего не стоило…

— Ты фонарь положила? — спросил он, не отрывая глаз от дороги.

— Обижаешь. И бинокль тоже. На полке в кухне стоял.

— Совсем молодец, — сказал Мазур.

Поморщившись, чихнул. А вот это совсем некстати…

— Дай-ка фляжку, глотну чуток… Как кроссовки?

— Велики, конечно, — сказала Ольга. — Ничего, я два носка натянула, толстых…

— Лучше большие, чем тесные, — сказал Мазур, возвращая флягу. — Ты уж перетерпи…

— А что будет, когда к этой их засаде подъедем?

Он громко фыркнул:

— Понятно, что будет…

— Нет, я имела в виду — что мне делать?

— Если я начну палить — не отставай, — сказал Мазур, подумав. — Но не раньше. Попасть все равно не попадешь, но на нервы беглый огонь здорово действует… Так что лупи в белый свет, как в ту пресловутую копеечку…

И надолго замолчал, пытаясь предугадать тактику засады. Героический товарищ Сухов был прав: война — это не кто кого перестреляет, а кто кого передумает. Кто заранее вычислил — наполовину победил.

Они заранее знают, откуда беглецы появятся, — со стороны переправы (ведь любой мало-мальски умный человек в их банде просто обязан допустить вариант, при котором Мазур положит «сладкую парочку», переправится на тот берег и двинется на юг). Эрго? Эрго тут незамысловатое: едва заслышав шум мотора, выскакивают на дождь и смотрят в оба. Вполне возможно, у них под открытым небом поставлен постоянный часовой. Нет, вряд ли — это все же не более чем частные цепные псы, дисциплинка на должном удалении от хозяина хоть немного, да ослабнет, не за идею работают, не из воинской чести, за бабки служат… Да и звук мотора слышно издалека, есть время сыграть боевую тревогу. Значит, выйдут на дорогу… Хватит у них ума спрятать одного (или двух, если там все же четверо) за ближними деревьями, чтобы страховал из укрытия? Предположим, что хватит — в частной охране кого только нет, попадается и на совесть вышколенный государством народ из серьезных подразделений… Есть деталька, которую угадать невозможно. Отданный засаде приказ. Совершенно не предугадаешь, велели им брать живыми или бить на поражение, и пытаться нечего… Прохор — шиз несомненный, а потому непредсказуем.

…Свет он увидел издали — точнее, туманное и расплывчатое, тускловатое пятно, светившееся справа, словно бы над самой землей. Так выглядит палатка, в которой горит неяркий фонарь. Ну вот и приехали, кажется.

Мазур сбавил скорость, не поворачивая голову, приказал:

— Опусти стекло со своей стороны. До упора, — и, сняв левую руку с руля, опустил свое. — Сползи чуток с сиденья, пониже, чтоб одни глаза торчали — стрелять будут, рассчитывая, что ты сидишь нормально, фокус нехитрый, но многих спас… Что впереди — моя забота. Твое дело — сектор три-шесть…

— Что? — переспросила Ольга.

— Тьфу ты… Привычка. По циферблату, меж цифрами «три» и «шесть»… Держишь все, что справа от тебя и сзади. Теперь ясно?

— Ага.

— Побольше шуму…

Холодный ветер обдувал им лица. Машина мчалась вперед, не сбавляя скорости. На фоне пятна мелькнуло что-то, заслонившее на миг свет, — и еще раз. Встрепенулись, выскакивают…

Когда до палатки — теперь можно было рассмотреть светлое продолговатое пятно и без ошибки определить, что это именно палатка и есть, — оставалось метров двести, Мазур принялся отчаянно сигналить. И сигналил почти непрерывно, подлетая к ним на приличной скорости. Расчет был незатейливый — так поведет себя только свой, тот, кто точно знает, что за народ обитает в палатке и захочет привлечь внимание корешков. На какие-то секунды это их собьет с толку. Палатка большая, там и десяток человек уместится. Рядом, радиатором к дороге, — уазик-фургон… Двое, точно двое, по обе стороны колеи… Еще сигнал, подлиннее… фонарь, скорее всего, «летучая мышь»… Ольга сползла с сиденья… Если у них и есть фонарики, пока не включают, умно… все!

Вспыхнул луч сильного фонаря, но в лицо не ударил, шел понизу, над дорогой. «Осветили номер», — сообразил Мазур, и тут же луч вильнул в сторону, погас. Совсем хорошо…

Мазур нажал на тормоз, машина, вспахивая грязь, гасила скорость, ее занесло влево, вправо… Горели только подфарники. «Нива» остановилась окончательно — ну не проскакивать же на скорости, мигом прострелят шины, а то и в затылок влепят… Автоматов у них не видно, только пистоли…

Оба отскочили, спасаясь от хлынувшей косым фонтаном жидкой грязи, один заорал:

— Федя, одурел?

«Великолепно!» — пронеслось в мозгу у Мазура. Не заглушив мотора, он распахнул дверцу и выпрыгнул.

— Где они? Что летишь, как чумной? — крикнул второй.

Теперь сомнений не оставалось никаких. Решали секунды — еще миг, и посветят фонариком в лицо, один уже поднял левую руку…

Дважды бабахнул ТТ Мазура — и темные фигуры словно сломались, подломились в коленках, они еще падали, а Мазур уже, крутнувшись на месте, развернулся к машине: оттуда вдруг заработал Ольгин ствол, без передышки выбрасывая череду желтых вспышек. Моментально установив направление, он дважды выстрелил туда.

От темной стены леса сверкнула ослепительножелтая бабочка — автоматная очередь! Слева от Мазура взлетела грязь чередой чавкающих всплесков. Неприцельно, ага…

Ольга палила, как из пулемета — молоток! Кенгурячьими прыжками Мазур понесся в ту сторону, петляя по всем правилам. Вторая короткая очередь — пули ушли неизвестно куда, вспышки блеснули меж деревьев. Ну да, шарахнулся в тайгу, с перепугу, не ожидал такого расклада, и он там один, иначе не драпал бы так…

Ольга больше не стреляла — патроны кончились. И нормалек. Мазур осторожно выглянул из-за дерева, пытаясь рассмотреть хоть что-то на фоне темени. Перебежал немного, еще перебежка, еще… На дороге все тихо, значит, их и впрямь было только трое… Черт, так и глаза выхлестнешь… Где ж он, сука?

Мазур выстрелил наугад — и тут же присел, на корточках перебежал метра на три. У одинокого противника не выдержали нервишки — огрызнулся короткой очередью, чем выдал себя с потрохами. Да и палил совсем в другую сторону, где Мазура и вовсе не было, с самого начала… Хорошо, что убегает: у того, кто в бою ощутил себя загнанной крысой, психология меняется вмиг, соображалку отшибает начисто. Нет, прост ты, парень, как пятирублевик нового образца, — любой понимающий человек затаился бы, предоставив передвигаться противнику, а там и высмотрел обязательно, услышал треск веток, улучил момент, полоснул очередью из укрытия…

Пока что бежал противник — Мазур, выставив перед глазами согнутую левую руку, стараясь бесшумно отводить ветки, крался следом за производившим массу шума автоматчиком. Ага, забирает к дороге, страшно в чащобу-то переть вслепую… Ну, не столь уж глупо…

Мазур понял, что вычислил траекторию партнера, и свернул влево, короткими рывками перебегая от ствола к стволу, двигаясь наперерез. Все, пора. Остановился, чуть высунувшись из-за шершавого ствола, поднял пистолет на уровень глаз, прищурил левый глаз, приготовился. Ничего трудного, почти так же все обстояло в Ремати, только там противник был поопытнее… Левой рукой поддержал правое запястье.

Когда меж деревьями, почти там, где он рассчитал, метнулась шумно ступавшая фигура, потянул спуск, прямо-таки закаменев от усердия. Шум падающего тела. Вторая пуля — вслед за первой, для страховки. Немного выждав, двинулся вперед, заходя справа, с неожиданной стороны. Ни малейшего звука впереди…

Ага, вот он, сучий потрох. Напрягшись, как пружина, Мазур преодолел последние метры, держа под прицелом едва различимое тело. Сюрпризов не последовало, жмурик получился качественный. Выпрямившись, Мазур прислушался. Полная тишина вокруг, видны подфарники «Нивы» и освещенная палатка. И дождя не слышно — определенно унимается, пора бы…

Накинув на шею ремень автомата, Мазур поволок очередного крестничка к палатке. У крайних деревьев непочтительно бросил наземь, осторожно высунулся из-за ствола — не хватало только получить пулю от любящей жены… Окликнул:

— Ты где, скво?

Чуть слышно брякнул металл. Ольга вышла из-за машины, похвасталась:

— А я обойму перезарядить сумела, чуть не на ощупь…

— Хвалю, — сказал Мазур. — Иди, в машине посиди.

— Что, все?

— Похоже…

С пистолетом наготове заглянул в палатку. Ага, троица была хозяйственная и обустраивалась надолго — добротно сколоченные нары с тремя спальниками на них, стол на перекрещенных неошкуренных стволиках сосен вместо ножек. На столе — термосы, портативная газовая плитка, «уоки-токи», ярко горящая «летучая мышь». В углу на разостланном прозрачном пластике — коробки с тушенкой и китайской лапшой, посуда, чайник, небольшие рюкзаки.

Бегло окинув все это взглядом, он вышел в темноту (дождь практически перестал) и в темпе перетаскал в палатку усопших, положил рядышком в свободном углу, не ощущая ни малейших эмоций. Выглянул. Тишина, в машине рдеет огонек сигареты. «Молодец, скво», — мельком подумал Мазур и принялся быстро, но тщательно и педантично обыскивать жмуриков, пока не закоченели.

В карманах не обнаружилось ничего интересного — кроме удостоверения на имя Ярогова Георгия Владимировича, капитана криминальной милиции Шантарского УВД. При тусклом свете фонаря и беглом осмотре трудно сделать заключение с маху, но документ Мазуру показался настоящим. Правда, двое спутников капитана оказались Иванами, родства не помнящими — ни единой бумажки, удостоверяющей личность, а документы на машину выправлены на имя некоего В. М. Наумова, проживающего в Пижмане. При этом не имелось ни доверенности, ни дарственной, так что непонятно, на каком основании бравый капитан на этой машине разъезжал.

Мазур задумчиво оглядел капитана. Сходство с фотографией полное (аккуратное входное отверстие во лбу опознанию не помешало), номер «Макарова» соответствует указанному в удостоверении. У тех двоих тоже «Макаровы» — и автомат. Он-то и придавал ситуации определенную пикантность: Мазур плохо разбирался в нынешней экипировке милиции, но сомнительно было, чтобы у них состоял на вооружении гэдээровский АКС-74, в точности такой, как захваченный Мазуром в тайге, прямо-таки близнец… Капитан, очень похоже, настоящий, но вот его подельники, как выражались на исторической родине Мазура, — типы из-под темной звезды…

Обшарил рюкзаки, но и там не нашлось ничего, способного пролить свет: носки, рубашки, сигареты, парочка потрепанных детективов, плеер с кассетами… Деньги — с миллиончик рублями и несколько двадцатидолларовых бумажек, бог весть зачем прихваченные в тайгу, он переправил себе в карман, а пару блоков сигарет отложил на спальник, чтобы потом забрать. С мимолетной ухмылкой подумал, что ведет себя совершенно в стиле чингисхановских воинов, без зазрения совести набивавших себе в торока все, что может пригодиться в странствиях. Ну не он же затевал эти игры…

Закурил и наскоро прокачал будущие действия. Автомат, увы, придется оставить здесь. Во-первых, не стоит расхаживать с ним посреди более-менее цивилизованных мест, а во-вторых, когда сюда прибудет местная милиция (рано или поздно она в палатку непременно заглянет), совершенно нетабельный автомат даст неплохую пищу для размышлений, попадет во все официальные бумаги…

Милицейское удостоверение он без колебаний упрятал себе в карман. Риск, конечно, жуткий, но при нужде не помешает пугнуть кого-нибудь из мирных обывателей, предъявляя в нераскрытом виде, — мало кто решается попросить у «насяльника» корочки и сличить личность с фотографией…

Может, взять их машину? Нет, не стоит — номер незнакомый, но явно пижманский, судя по документам В. М. Наумова, еще узнает кто тачку… А вот поменять нашкодивший ТТ на «Макаров» одного из безымянных жмуриков безусловно следует… Вообще-то, он терпеть не мог работать непристрелянным самолично пистолетом, но тут не до капризов — ТТ тоже был непристрелянный, а показал себя в лучшем виде…

Он тщательно стер отпечатки с ТТ, протер все в палатке, где только мог оставить свои пальчики, принес из «Нивы» коробку тэтэшных патронов и сунул в один из рюкзаков. Порвал пополам одну двадцатку с благообразным чужестранным президентом, сунул половинку в карман, а другую указательным пальцем затолкал в рот капитану. Получилась великолепная ложная улика, над которой кому-то обязательно придется поломать голову. Огляделся — что бы еще сотворить? Достал нож и распорол сверху донизу боковину палатки, обращенную к тайге, выкинул в дыру на ту сторону вязаную шапочку одного из безымянных. Откупорил бутылку «Абсолюта», выставил на стол, а вокруг расставил шесть пластиковых стаканчиков — их в рюкзаке нашлась куча, — невскрытые консервные банки, вонзил в столешницу найденный в кармане капитана выкидной нож. Чем больше непонятного, тем лучше.

Опорожнил один из рюкзаков, побросал туда плитку, чайник, нераспечатанную упаковку баночного пива, вскинул рюкзак на плечо, задул лампу и вышел из палатки. Глянул на небо — кое-где уже обозначились прорехи в тучах, колюче поблескивали редкие звезды. К утру совсем распогодится.

Сев за руль, зажег на минутку свет и впервые за много дней узнал, какое сегодня число. Часики у Федора были роскошные — показывали числа и дни недели, а окромя того были снабжены календарем, нарисованным на циферблате, и двумя кнопками, перемещавшими диски с обозначениями года и месяца. Раньше просто не выдалось времени на все это глянуть…

— Пива хочешь? — спросил он.

— Ага.

— Таскай жестянки из рюкзака. И мне открой. Знаешь, какое сегодня число? Пятое сентября, вторник… нет, банку в окно не выбрасывай, под ноги кинь. К чему тут оставлять свои пальчики? Значит, пятое сентября, дети в школу давно пошли… а у меня еще целых одиннадцать дней отпуска, да и у тебя тоже.

Он тронул машину, на сей раз без опасений включив дальний свет. Вел одной рукой, временами прихлебывая пиво из холодной жестянки и мурлыкая давнюю песенку господ засекреченных морских офицеров:

Сам он никогда не строил наполеоновских планов, а вот Морской Змей, еще будучи старлеем, не единожды выдавал по пьянке свою заветную мечту: когда начнется, вынырнуть со своим взводом из Темзы, как чертик из коробочки, и по всем правилам, как учили, моментально взять штурмом что-нибудь такое историческое, типа парламента, разгоняя пинками под зад сэров и милордов, чтобы не путались под ногами. За что его и прозвали Кромвелем, это потом он стал Морским Змеем, но долго еще верил, что однажды начнется все же…

…Они ехали часа три. Звезд на небе становилось все больше, а дождевых облаков — все меньше, наконец вынырнула и луна, уже самую чуточку пошедшая на ущерб, но все еще яркая, почти круглая. Дорога почти не петляла, и машина неслась навстречу луне, а та, как положено, оставалась на месте, ничуть не приблизившись. Справа и слева появились сопки. Дорога шла то на подъем, то под уклон. Однажды они оказались на самом натуральном перекрестке — дорогу почти под прямым углом пересекала другая, поуже. Земля там была уже совершенно сухая, и Мазур, посветив фонариком, побродив немного, легко высмотрел следы шин. Но сворачивать, понятно, не стал.

Снова длинный, пологий подъем. Когда он кончился и «Нива» устремилась вниз по столь же отлогому спуску, впереди тускло блеснуло что-то протяженное, ровное, гладкое…

Мазур остановил машину, легонько подтолкнул локтем Ольгу — она, вдоволь насосавшись пивка, подремывала:

— Подъем!

— Что такое? — мгновенно очнулась боевая подруга.

— Не что, а кто, — сказал он обрадованно. — Поздравляю. Впереди — Шантара-матушка…

И нажал на газ. Тайга впереди расступалась, еще одна дорога, только гораздо шире, пересекала тракт, тянулась вдоль берега, отделенная от него неширокой полосой сосен. Мазур сбросил газ. Слева показалось низкое, широкое кирпичное строение с крышей из бетонных плит — окна зарешечены, на двустворчатой двери два громадных замка. Какой-то склад. Куда-то в тайгу, влево, уходят от крыши электрические провода, числом четыре. Ну вот, полная цивилизация…

Мазур подогнал машину поближе к берегу. Выключил мотор, загнал патрон в ствол «Макарова», прихватил бинокль с заднего сиденья.

— Пойдем прогуляемся? — и заботливо спрятал в карман ключи от машины — как-никак вокруг цивилизация началась…

Прежде всего направился к складу, обошел его вокруг. Над входом — тусклая лампочка в металлическом «наморднике». Стекла в окнах мутные, то ли грязные, то ли крашеные, так что не рассмотреть ничего внутри. Он вернулся назад еще метров на пятьдесят, но так и не увидел сквозь непроницаемую стену тайги, куда ведут провода, а тропинок там не было.

Пошел к берегу. Ольга уже стояла на краешке солидного, основательного причала — берег забран в бетон на протяжении метров двадцати, заасфальтирована обширная площадка. Метрах в пяти внизу неспешно, едва слышно журча и побулькивая, струится поток.

Перед ними во всей красе и мощи раскинулась Шантара — великая река, «медленная вода» на одном из местных языков, открытая казаками аккурат перед Смутным временем и потому забытая Москвой на четверть века, до лучших времен; Шантара, протянувшаяся от монгольской границы до Северного Ледовитого океана, где-то загаженная радиацией, где-то превратившаяся из-за воспетых поэтом Евнушенко ГЭС в незамерзающие зимой многоверстные, исполинские лужи, но все еще полная дикой мощи и дикой прелести, потому что человек до сих пор оставался по сравнению с ней мал, ничтожен и мелкопакостен…

Луна висела над сопками на противоположном берегу, высветляя четко неисчислимое множество крохотных деревьев по крутым и пологим склонам, широкую дорогу, упиравшуюся в берег прямо напротив причала, где стаяли Мазур с Ольгой. Мазур поднял к глазам бинокль. Вот и паром, пришвартованный к берегу левым бортом, — внушительное судно с обширной палубой и высокой, наклоненной вперед рубкой. На том берегу — немаленький поселок: с полсотни частных домов. Среди них там и сям виднеются более высокие казенные склады. Правее — причал леспромхоза: широкие «карманы», собирающие и задерживающие плывущие с верховьев бревна, краны с горящими на них пронзительно-белыми фонарями, нагруженные штабелями сортового леса баржи. Звук по воде разносится далеко, особенно в ночной тиши, — и Мазур отчетливо слышал непрестанное пронзительное лязганье погрузчиков, тявканье собак, неразборчивое хрипение репродуктора громкой связи. Левее поселка — пристань: несколько небольших корабликов, речных трудяг, множество лодок и катеров, деревянных, дюралевых, иные — с застекленными кабинами. Справа налево, против течения, почти посередине реки тарахтела лодка, оставляя широкий расходящийся след. Зыбковатые отражения фонарей лежали на темной воде длинными полосами, белыми и желтыми, а меж ними блестела россыпь огоньков поменьше — это отражались в реке стоявшие близко к ней дома.

Словом, на том берегу даже сейчас не утихала жизнь, после всех блужданий по дикой тайге казавшаяся прямо-таки средоточием цивилизации, здешним Парижем или иным мегаполисом. Зато на этом — если не считать склада, никаких технических достижений. И ни единой живой души в пределах видимости. И что всего печальнее — никакого переправочного средства. Ни единой лодки, которую можно украсть.

— Паром… — мечтательно сказала Ольга, глядя на красавец корабль, видимый и невооруженным глазом, освещенный тремя леспромхозовскими прожекторами на решетчатых мачтах, так что и отсюда заметно: борта у него белые, а рубка — салатно-зеленая.

— Есть вещи поинтереснее, — сказал Мазур, протянул ей бинокль и развернул чуть вправо. — Видишь кран, где лампы не белые, а желтоватые? Он там один такой…

— Ну?

— Наведи пряма на него — и по прямой, к нашему берегу… А?

Она старательно повела биноклем:

— Ничего… ничего… лодка?

— Ага, — сказал Мазур. — Крытый катерок, точнее. На якоре стоит, иначе давно снесло бы течением.

— Может, рыбачат?

— Может, — сказал он. — самому чертовски хочется, чтобы это были мирные рыбаки… Как ты думаешь, на месте Прохора поставила бы засаду в столь бойком месте? И ключевой точке, заметь…

— Ага.

— Что — ага?

— Непременно поставила бы.

— И я тоже, — сказал Мазур. — Это еще не значит, что означенный катерок и есть засада. Но она тут имеется. При переправе. Не может ее не быть… Знаешь что, пошли-ка в машину. Нынче любой дурак, если у него завалялся миллиончик, а то и менее, может прибор ночного видения в магазине купить…

Они залезли в машину, Мазур, не включая фар, отъехал задним ходом метров на пятьдесят, заглушил мотор и сказал:

— Ну что, устроим военный совет? По старому морскому обычаю: первым высказывается младший по званию, то бишь юнга…

— А если у меня предложений нет?

— А соображения?

— Я так поняла, мы завтра на паром и не подумаем соваться?

— Вот именно, — сказал Мазур. — Очень уж рискованно. На нас уже столько всякого можно навесить… И зацапать на совершенно законном основании. Я бы этого не боялся где-нибудь на окраинах Шантарска, знай о нас контора, но тут, в глуши, пришибут по дороге и нас, и конвой…

— Понятно, — грустно сказала Ольга. — Я уж, грешна, расслабилась душою, к машине привыкать начала…

— Отвыкай заранее, на всякий случай, — сказал он. — Чтобы потом не грустить. Нам, главное, переправиться…

— Идиотское предложение можно?

— Ну?

— А если нам — бережком? — спросила Ольга. — До самого града Шантарска? Пешком? Уж мимо-то ни за что не пройдем… Вроде бы хорошо до этого такая эскапада получалась.

— Не столь уж идиотская идея… — великодушно сказал Мазур. — Но не пойдет. Километров шестьсот тащиться, обходя деревни, — они чуть подальше густо пойдут. Слишком долго. А в тайге уже прохладненько, еще привяжется простуда… Вот если бы я точно помнил, какая из деревень автобусным сообщением с Шантарском связана — можно бы и рискнуть. А так… Переправляться надо. И — курс на Пижман…

— Тогда я умолкаю, — без тени обиды сообщила Ольга. — Нет у меня больше идей, даже идиотских. Как ни пялюсь свежим взглядом, не приходит в голову ничего… Решай уж ты, адмирал.

— Мы тут непременно должны были проплывать, — раздумчиво сказал Мазур. — Логично? Но я ни паромного причала, ни леспромхоза не помню.

— Я тоже.

— Значит, что? Значит, проплывали мы мимо этих мест ночью — в одну из трех ночей, когда играли в Гека Финна и негра Джима, то бишь плыли, не разбирая поры суток. Если прикинуть по расстоянию и времени… ну да, на третью ночь нас мимо и пронесло. Чем мы тогда занимались? — Он перехватил в полумраке улыбку Ольги, фыркнул. — А, ну да… Тем, чем Гек с Джимом никак заниматься не могли… Потом, когда на «палубе» идиллически сидели и подвернулась та лайба, из-за которой решили, не полагаясь на японскую технику, плыть только посветлу, чтобы очередной дурак на дно не отправил…

— Ты к чему меня подводишь?

— А к тому, что на берегу на правом — то бишь на том, где мы сейчас и есть, — вроде огоньки маячили. Когда мы из палатки выбрались… Вспомни хорошенько. По-моему, ты что-то говорила на эту тему… или у меня ложная память? Вспомни-ка все о той чудесной ночи, а? Вылезаем мы из палатки…

Она старательно думала. Мазур открыл ей банку пива и терпеливо ждал.

— Вспомнила, — сказала Ольга. — Пароходики. По правому борту. Смешные такие, крохотные… Так я тебе тогда и сказала.

— Точно, — удовлетворенно сказал Мазур. — «Ой, пароходики!» Нечто вроде. А отсюда вытекает, что повыше по течению, не столь уж и далеко, что-то такое есть… Вот туда и двинем.

Ольга с любопытством спросила:

— Ты что, и пароходом можешь править?

— Этим-то корытцем? — презрительно хмыкнул Мазур. — Вроде тех скорлупочек, что на том берегу? Да это ж не сложнее машины. Нашей «Нивы», я имею в виду. Что касается того шикарного парома — тут и мне пришлось бы подучиться…

Он включил мотор, выехал на дорогу, идущую параллельно Шантаре, и покатил километров под тридцать.

Вскоре дорога раздвоилась: правая вела куда-то вверх, по склону сопки, левая — все так же вдоль реки, разве что чуточку отклоняясь вправо, огибая подножие той же сопки.

— А если там и в самом деле деревня, на ночлег проситься будем? — спросила Ольга.

— Не стоит, — сказал он. — Начнут расспрашивать — запутаемся. Местности не знаем. А прежняя легенда о бедных погорельцах, которые в одних трусах из пожара выскочили, теперь не годится. По крайней мере, пока мы на машине… Вдруг ее узнает кто?

Минут через сорок неспешной езды Мазур увидел слева долгожданный причал — длинный, дощатый, шириной не более чем в метр. Он тянулся параллельно берегу, и на него в трех местах вели мостки, излаженные на тонких сваях. Остановил машину, присмотрелся, потом вылез и решительно направился туда.

Прошел по первым же мосткам, пружинившим, качавшимся под ногой. Огляделся.

Всего три лодки — дюралька и две деревянных, пришвартованы не на цепях, на толстых веревках. Но весел, увы, нет ни при одной. Прошли патриархальные времена, если вообще были когда-то. Справа светятся огни — точно, деревня, крайние дома стоят вплотную к берегу. Вот только ни единой лодки не видно.

Вернувшись, он развернул машину и поехал назад. Не дожидаясь вопросов, сказал:

— Утро вечера мудренее, малыш. Выберу хорошее местечко для ночлега, а там посмотрим. Не тянет меня что-то впотьмах лазить по этому стойбищу…

То и дело посматривал вправо, пока Ольга наконец не обратила внимание:

— Заметил что-то?

Вместо ответа он плавно нажал на тормоз. Машина остановилась, Мазур жестом велел Ольге откинуться на спинку, перегнулся через ее колени, опустил стекло и поднял к глазам бинокль. Несколько минут не отрывался от окуляров.

На воде слабо светилась бледной рябью, осколками серебристой лунной дорожки напоминавшая нарукавный шеврон полоса — некое крохотное суденышко остановилось на реке почти напротив машины, явственно слышалось мерное тарахтение мотора, удерживавшего кораблик на месте, сопротивлявшегося течению.

— Катер? — спросила Ольга.

— Похоже, давешний катер… — не отрываясь от бинокля, сказал он. — Что-то я его на старом месте не вижу, кстати… Понимаешь, как только вышел на причал, сразу увидел — ползет что-то по реке, полное впечатление, что следит, как умеет… Как ни старайся, а мотор слышно.

— Думаешь, засекли?

— Если у них есть прибор ночного видения — что два пальца… Вот только сомневаюсь я, что номер разглядят на таком-то расстоянии. Скорее всего, интересно стало, что это за тачка в два часа ночи по берегу крутится…

Он бросил бинокль на заднее сиденье, тронул машину. Доехав до развилки, круто повернул, по-прежнему не зажигая ни фар, ни подфарников, врубил второй мост и стал взбираться наверх, к вершине сопки, бормоча сквозь зубы:

— Применим нашу старую тактику — поутру с вершинки оглядимся. До сих пор здорово выручало… Ну вот здесь и тормознемся. Раскладывай сиденья.

Он проснулся незадолго до рассвета — как по будильнику, успел настроить внутренние часы на такой распорядок. В салоне было прохладно, вокруг почти нет тумана — лишь в самой чащобе кое-где стоят меж деревьев зыбкие косые полосы. Значит, погода будет прекрасная. Лучше бы, конечно, ненастье, с ливнем и ветром, чтобы самые рьяные караульщики поневоле попрятались под крышу…

Ольга безмятежно дрыхла. Он вылез, бесшумно притворив дверцу, справил дела за ближайшим деревом, достал из машины плитку и заранее наполненный вчера чайник. Подсоединил маленький красный баллон, зажег, поставил чайник. С таким комфортом они еще не путешествовали. Интересно, куда эта дорога ведет? По ней, похоже, ездят много и часто…

Перешел на другую сторону, спустился под уклон метров на полсотни. Чутье его не обмануло, и место выбрал удачно — отсюда прекрасно видна переправа и поселок, когда солнышко поднимется повыше и паром заработает, можно осмотреться. А вот машину с того берега за деревьями хрен рассмотришь…

Повел биноклем. Не похоже, чтобы леспромхоз засыпал хоть на часок, — там по-прежнему грохотали краны, светили потускневшие с рассветом фонари, вниз, против течения, ушел чернокрасный буксиришко, волоча с натугой черную баржу, груженную треугольными штабелями бревен. Еще один пароходик, черно-голубой, непонятно зачем отправился тем же курсом, держа ближе к правому берегу. Навстречу ему прошла длинная деревянная лодка с подвесным мотором — похоже, движение здесь оживленное… Интересно, во сколько паром начинает челночить? На том берегу, на причале, не видно что-то машин, жаждущих переправиться на этот берег…

Посмотрел в другую сторону — туда, где ночью выискивал лодку. Вот именно, утро вечера мудренее: подальше за деревней еще причал, пошире и подлиннее, и там не одни лодки — стоят еще три разнокалиберных суденышка. Вот только дома совсем близко, и, несмотря на ранний час, на причале мельтешат фигурки людей. Что-то носят в лодки, вот одна отвалила, под комариное зуденье мотора унеслась вниз по течению — хорошо идет, там наверняка стоит пара «Вихрей»… На рыбалку, что ли?

Услышав негромкий стук дверцы, обернулся: вылезла Ольга, зевая и потягиваясь. Заметила чайник, присела рядом на корточки — ну, присмотрит… Мазур вновь стал разглядывать переправу.

Забавное совпадение: в английском языке «to take the ferry», «сесть на паром», как раз и служит вежливым синонимом, смягченным обозначением смерти. Приказал долго жить. Сел на паром… Ну вот и не будем на паром садиться…

Правда, в сугубо узких кругах одно время бытовало еще и жаргонное выраженьице «сесть на винт». Родилось оно после визита советского крейсера в туманный Альбион. Крейсер был из новейших, и любопытный по должности народ никак не мог такого случая упустить. Ребята Мазура как раз и присматривали, чтобы всякие любопытные не бултыхались под водой, где не следует. И быстро засекли инкогнито с аквалангом (как позже выяснилось из газет — майора Ройял Нэви), увлеченно обозревавшего подводную часть корпуса.

Обижать неизвестного никто не стал — просто по случайному совпадению как раз начались профилактические работы с ходовой частью, и могучий винт крейсера провернулся несколько раз. В конце-то концов, откуда они могли знать, что кто-то балуется с аквалангом в опасной близости, если хозяева ни о чем таком не предупреждали? Словом, куски майора живописно поплыли по акватории… Сел на винт, бедолага…

Он вернулся к машине. Чайник уже пускал пар из носика, и Ольга распечатывала картонную пачку с цейлонским.

— сыпь прямо в чайник, — сказал он, присаживаясь на корточки и вытаскивая сигареты. — Комфорт, а?

— Что там?

— А ничего интересного пока. Да, в деревне есть-таки лодочки. Попьем чайку и двинемся, — он показал рукой. — Напрямик, вниз по склону.

— А машина?

— Запрем и здесь оставим. Все равно, не зная окрестных дорог, приличные автогонки устраивать глупо, если что…

С реки послышался длинный гудок, и Мазур упруго выпрямился, подхватил бинокль. Рысцой вернулся к наблюдательному пункту.

И прибыл туда как раз вовремя: бело-зеленый паром, мощно вспенивая воду, оставляя широкий кильватерный след, плыл поперек реки. И на палубе стояли только две машины: УАЗ-469, раскрашенный в желто-голубые милицейские цвета, с мигалкой и репродуктором — и «Волга» в такой же раскраске, с мигалкой, но без репродуктора.

«Что-то это мне не нравится, — подумал Мазур, не опуская бинокля. — Конечно, в глуши любой представитель власти, милицейской в том числе, держится маленьким князьком и погонит пустой паром ради себя одного, конечно, у милиции в районе пожара могут оказаться свои дела — и все же совпадение чересчур многозначительное. Мы ведь давно уже договорились, что оптимизма ради всегда будем надеяться на лучшее, но готовиться к худшему…»

А вот и катерок — торчит себе на якоре почти на том же месте, весь темно-синий, только иллюминаторы обведены белой каймой, на носу виднеется белое короткое название, но из-за расстояния не прочесть. Закрыт почти целиком, только в корме осталось свободное место — и там торчит у низкого борта человеческая фигура. То и дело подносит к глазам какой-то черный предмет, направляя его на берег, — и, что характерно, не видно ни единой удочки, ничего похожего на сеть… Странные рыбаки, право. А кроме рыбаков, никому другому вроде бы и незачем торчать всю ночь на якоре посередине реки…

Пора решаться — иначе вновь настанет момент, когда придется лишь отвечать на ходы противника…

Вернулся к машине, на ходу закрывая футляр бинокля. Ольга сидела в машине, что-то делая. Он не сразу и сообразил — а когда она вылезла, присвистнул.

За все это время привык видеть ее без всякой косметики, а сейчас жена, намазанная по всем правилам женской боевой раскраски, показалась ему ослепительной красавицей. Тут же догадался:

— У паромщицы разжилась?

— Ага, — она с гордым видом крутнулась на пятке, медленно демонстрируя себя со всех сторон. — Мародерствовать так мародерствовать. В таком виде можно и в деревню спускаться, как по-твоему? Шикарная у нее косметичка. Даже получше той, что ты мне последний раз дарил.

— Ага, а в деревне из-за тебя еще аборигены оглоблями передерутся… — хмыкнул он. — Знаешь, какая у меня любимая строка из Шекспира? «О жены — порожденье крокодилов»… Ладно, претти, собирай вещички. Уложи все поаккуратнее, чтобы не брякало и поменьше места занимало.

— А чайник?

— Попила уже чайку? Вот и выплескивай безжалостно, только мне сначала стаканчик налей.

Ольга показала ему язык и полезла за сумкой. Мазур поднялся вверх по склону метров на сто, но так и не высмотрел просвета меж густо растущих сосен. Жаль, можно было бы загнать машину в чащобу, ветками замаскировать, вдруг понадобится еще…

— сумку, уж извини, тащить тебе придется по деревне, — сказал он, вешая на плечо двустволку дулом вниз. — Чтобы у меня руки были свободны на случай неожиданностей…

Он тщательно протер машину — салон и двери снаружи, чтобы не оставить ни единого отпечатка. Теперь пусть докажут, что он на этой машине ехал. Сумку с продуктами, плиткой, оружием и документами они нашли на дороге. От паромщика с женой ушли, когда те были живехоньки. А пожарные брешут, как табун сивых меринов, — проезжали пьяные, встретили на дороге мирных путников, Ольгу в машину затащить пытались, получили по мордам, вот и сочинили сказочку…

— Думаешь, поверят? — спросила Ольга, выслушав очередную легенду.

— Доказать обратное, во всяком случае, не смогут, — сказал он. — Особенно если подключится родная контора. Я все же учитываю вариантик, при котором угодим в лапы закона. С другими разговора не будет никакого, легенды тут бесполезны…

Деревня была большая, но вытянутая вдоль реки, что твой Шантарск. Они не спеша шагали по единственной улочке, направляясь к причалу. Солнце уже поднялось над тайгой, однако особого оживления не замечалось — аборигены сидели по домам и готовили завтрак, над каждой трубой дрожал раскаленный воздух. Только разномастные собаки погавкивали вслед. А единственный, кто попался на улице — бодрый дедок в синей синтетической куртке и старомодной шляпе, — разошелся с ними совершенно равнодушно, поздоровавшись, правда, по деревенскому обычаю.

Поблизости промычала корова, а в дальнем конце надрывался петух — пастораль… Вот и дорога на причал — широкое пустое пространство меж двумя домами. Ольга наладилась было свернуть туда, но Мазур придержал ее:

— сумку на землю поставь и сама постой…

Осторожно пошел вдоль штакетника, так, чтобы крайний слева дом закрывал его от возможного наблюдателя, если тот примостился неподалеку от берега, на реке. Шаг, еще шаг… Река раскинулась перед его взглядом — далеко видно в обе стороны. И никаких соглядатаев поблизости.

Вступил на причал. Пока они спускались с горы, местные мужички не теряли времени даром — на воде легонько покачивались только две лодки, дюралька и деревянная, без весел и без моторов. В деревянной изрядно воды набралось: сразу видно, долго не пользовались… Куда ж это они все навострились поутру? Когда смотрел с сопки, с дюжину лодок насчитал…

Прошел подальше, к тем плавсредствам, что могли на безрыбье именоваться «кораблями», потому что были все же малость побольше и посолиднее деревенских лодчонок. С ненаигранным превосходством «соленого» мореплавателя разглядывал три суденышка. Одно, собственно, представляло собою просто большущий катер с жуткого вида кабиной, излаженной неизвестным конструктором без всякой заботы о гармонии и единой цветовой гамме: обшивка кабины смастрячена из некрашеных кусков дюраля, жестяных листов и алюминиевых полос, каждый иллюминатор отличался от собратьев размером, а защитного цвета дверца рубки могла происходить только от уазика-фургона. Мало того, это чудо здешнего судостроения было притоплено, корма ушла в воду столь глубоко, что сразу ясно: последние года два «яхта» проторчала у причала на этом самом месте, ни разу не снявшись с якоря — иначе моментально потонула бы, окажись под килем хоть фут.

И второе суденышко, сразу видно, давно брошено догнивать — широченная лайба с округлой кормой ушла носом в воду чуть ли не до палубы, и борта, и надстройка проржавели до полной трухлявости, в рубке не осталось ни единого целого стекла. Остров погибших кораблей, честное слово.

Третий кораблик, правда, внушал нешуточные надежды: крохотный буксир, близнец того, что уволок в низовья баржу. Черные борта с широкой красной полосой выкрашены совсем недавно, стекла в рубке чистые, промыты, палуба тоже выдраена на совесть. Даже название имеется: «Таймень», выведенное белой краской. А на коротком кормовом флагштоке красуется черная тряпка с «Веселым Роджером». Капитан, должно быть, молодой, вот и развлекается…

Мазур перепрыгнул на кораблик, заглянул снаружи в рубку. Мама родная, даже штурвал имеется, надо же… Вообще-то, он давеча чересчур расхвастался перед Ольгой: он бы и смог управлять этакой «Куин Мэри», но пришлось бы сначала четверть часика осмотреться, освоиться, погонять дизель на разных режимах. Это тебе не легковая машина, которую можно мгновенно рвануть с места. Парадокс в том, что он в совершенстве изучил ультрасовременные типы маломерных суденышек «вероятного противника», а вот с таким патриархом давно не сталкивался. И пока он будет ковыряться в рубке, выскочит хозяин судна — вдруг живет совсем близко? — шуму наделает… Выйдет совершенно ненужная огласка. А кораблик на ходу, хоть сейчас отваливай…

Недолго думая, он решительно направился назад, к дому, где сидела на лавочке Ольга, поставив рядом сумку. Прошел мимо нее, сделав на ходу успокаивающий жест, завернул за угол и постучал в калитку: пару минут назад, проходя мимо, засек в окне лицо женщины подходящих, то бишь относительно преклонных лет. Тихо фыркнул, запуская пальцы в нагрудный карман куртки:

— следствие ведут колобки…

Из конуры выбрался лохматый пес, зевнул, жутко распахнув пасть, и, похоже, задумался — облаять или не связываться в столь прекрасное утро. Заслышав стук двери, оглушительно взлаял, но сразу видно, проформы ради, показывая, что хлеб даром не жрет.

Хозяйка, крупногабаритная тетка лет шестидесяти, с деревенской непосредственностью, ничуть не удивившись, пошла к калитке, на ходу вытирая руки передником. Мазур уже вертел меж пальцев заранее приготовленное удостоверение и, едва оказался с хозяйкой лицом к лицу, поднял его на уровень глаз, подержал достаточно долго, чтобы успела прочесть все, красиво изображенное золотым тиснением. Убедившись, что прочла, распахнул на пару секунд, с небрежной властностью, тут же захлопнул:

— Майор Мазаев, шантарский уголовный розыск…

Он бил наверняка: это в городе обнюхали бы каждую буквочку и попробовали на язык каждую печать, тамошний народ битый и каждый день читает в газетах про жуликов в милицейской форме. А крестьяне по старой традиции, идущей еще от царских времен, заранее чуточку пужаются всякого городского начальника со столь авторитетными корочками… Вот и хозяйка, ручаться можно, уже лихорадочно вспоминает на всякий случай, не виновата ли в чем с точки зрения губернской власти… Ну конечно, где река Шантара вкупе с таежным отдалением, там и рыбка, там и насквозь незаконные «самодуры» с запрещенными крючками, там и шалости в тайге с ружьишком…

Тетка осмотрительно молчала, памятуя известную поговорку и ожидая, пока заговорит незваный гость. Одарив ее дружелюбнейшей улыбкой, Мазур поинтересовался:

— Как по имени-отчеству будете?

— Дарья Петровна, — настороженно сообщила хозяйка. — Марковы мы… — и явно хотела добавить: «Может, домом ошиблись?», но не решилась.

— А не подскажете ли, Дарья Петровна, где мне сейчас найти морячков с «Тайменя»? «Таймень» — это…

Тетка мгновенно расцвела:

— Ой, да неужто не знаю! Опять у причала торчит?! Так-так, так-так-так…

Лицо у нее вмиг стало не просто спокойным — умиротворенным и радостным, одухотворенным страстным желанием сделать ближнему своему безнаказанную пакость. Даже человек неопытнее Мазура мог бы легко догадаться, что случайно напоролся на следы тех самых шекспировских страстей, которые сотрясают отдаленные деревушки не менее регулярно и люто, нежели крупные города.

— Вы не по Пашкину ли душу? — тетка совершенно освоилась с визитером. — Слава тебе, Господи, неужели влип наконец?

— Да как вам сказать… — уклончиво протянул Мазур. — Вы кого имеете в виду? Капитана?

— При чем тут Захарыч?! — удивилась она так, словно Мазур жил тут лет двадцать и должен был сам прекрасно разбираться в местных сложностях. — Вам же Пашка Шишигин нужен? Кто еще мог «Тайменя» сюда пригнать?!

— Рулевой-моторист… — сказал Мазур наугад (Ну какой экипаж может оказаться на таком корыте? Капитан да рулевой, не более того…).

— Он! — радостно возгласила Дарья свет Петровна. — Он, злыдень! Вы его не арестовывать, часом, собрались? Может, вам эти нужны… как их по-городскому? Понятые! с полным нашим удовольствием! старику только велю за печкой доглядеть — и пойдемте!

Мазур на ходу придумывал подобие легенды. «Таймень» как две капли воды похож на буксир, утащивший баржу от причала леспромхоза, от этого и стоит танцевать…

— Да вы не утруждайтесь, Дарья Петровна, — поднял он ладонь. — Интересно мне, понимаете ли — там в леспромхозе баржи давно с разгрузки уйти должны, а «Таймень» тут отирается…

— Вот я и говорю! — от избытка чувств хозяйка даже перегнулась к нему через низенькую калитку. — Взял моду, оболтус, по девкам на казенном буксире разъезжать, как на мотоцикле! И добро бы по девкам… Любка тоже хороша: когда степа к ней по-серьезному, нос воротит, а как этот обормот в окошко заскребется… У него ж таких — по всей реке, поматросит и бросит, а степа ей хозяйство вмиг наладит, он у нас обстоятельный…

— сын? — сочувственно спросил Мазур.

— Племяш. Хоть и годки с Пашкой, а парень степенный, не чета… К хозяйству руки как раз нужным концом и повернуты. Это вам не бревна таскать взад-вперед… Я, конечно, понимаю, времена нынче неописуемые, не пришей-пристебай, да все равно должна ж быть управа за такие штучки? Зря казенную горючку жечь… Любка тоже хороша: один раз обожглась, пора бы и поумнеть. Ох, я б ей ворота по-старинному дегтем изгваздала, да Степа, чего доброго, рассвирепеет, не посмотрит, что родная тетка…

— А Захарыч, значит, приболел? — уже увереннее спросил Мазур.

— То-то и оно! При нем Пашка потише озорует, опасается… А стоит Захарычу с ревматизмом слечь да оставить на Пашку буксир — готово дело! Вас, может, проводить, товарищ начальник? Я б мигом…

— Не надо, — веско, с расстановкой сказал Мазур, послав ей крайне многозначительный взгляд. — Вы мне только дом покажите…

— А во-он! Третий за колодцем, зеленые ворота ведите? У Любки собаки нет, смело заходите… она-то сама ничего такого не натворила?

— Ну что вы, — успокоил Мазур. — Мне Пашка один и нужен…

— В город повезете?

— Может быть… — сказал он значительно.

— Любка, если разобраться, баба неплохая и душевная, вот только мужиков выбирать не умела отроду, не получается у нее, хоть ты тресни. Что первый муж, что Пашка… — она покосилась на Ольгу, смирнехонько ждавшую развязки, понизила голос. — А это кто… Может, правду говорят, что Пашка — женатый? Что у него в городе — законная? Я ж Любке, дуре, твердила…

Мазур приложил палец к губам и улыбнулся весьма таинственно:

— Служба, Дарья Петровна…

И, разведя руками, так ловко ухитрился дать задний ход, что общительная тетка не успела ничего больше спросить. Быстрыми шагами направился к дому с зелеными воротами, и впрямь требовавшему хозяйственной мужской руки: зеленая краска там и сям облезла, завернулась крупными чешуйками, нижняя петля калитки держится на одном гвозде, да и тот вот-вот выскочит, штакетник кое-где зияет дырами…

Он с ходу прошел на крыльцо, забарабанил в дверь. Внутри послышались приглушенные голоса, звук шагов. Дверь распахнула непутевая Любка — крупная и довольно сексапильная деваха лет двадцати пяти, рыженькая, заспанная и смущенной ничуть не выглядевшая. Запахнула короткий халатик, глянула с утренним, не набравшим еще разбега кокетством:

— Вам кого?

— Мне Пашу, — сказал Мазур. — И крайне желательно — побыстрее.

— Какого Пашу? — удивилась она очень натурально.

— Корабельного, — сказал Мазур и продемонстрировал удостоверение в закрытом виде. — Вы уж его поднимите быстренько, у нас дело серьезное…

Она мгновенно изменилась в лице, юркнула в дом, там послышался возбужденный шепот — и вскоре появился местный Казанова. Надо признать, он был великолепен — соломенные кудри из-под офицерской фуражки военно-морского флота с начищенной до сияния кокардой, черные клеша, чистейшая тельняшка и черный бушлат без погон, с красной нашивкой минного специалиста на рукаве. На тыльной стороне ладони правой руки — восходящее солнце, якорь и огромные буквы: «БАЛТИКА». Гляди ты, корешок, усмехнулся про себя Мазур. И произнес нейтрально-сухим, казенным тоном:

— Гражданин Шишигин?

— Ну, — спокойно сказал тот.

— Майор Мазаев, шантарский уголовный розыск, — уже заученно выдал Мазур. — Пойдемте.

— Куда?

— На судно, гражданин Шишигин, на судно… И — в леспромхоз. Вещи какие-нибудь с вами есть?

— Да никаких таких…

— Вот и прекрасно, — не давая опомниться, Мазур крепко взял его за локоть и потянул с крыльца.

Ошеломленный таким напором, отставной балтиец опомнился уже на земле:

— Нет, а в чем дело-то?

— Вот в леспромхозе вам все и объяснят, — непреклонно сказал Мазур. — Пошли-пошли. Неподчинение милиции хотите заработать вдобавок ко всему?

— Это к чему это? — попытался встрепенуться балтиец, но Мазур уже выдавил его за калитку.

Досадливо поморщился, услышав сзади вскрик:

— Паша!

Рыженькая вылетела на крыльцо, хотела кинуться вслед. Чувствуя себя последней сволочью, Мазур отстранил ее как мог суровее. Глядя в глаза, сказал:

— Домой идите, Люба. К обеду, если все хорошо будет, вернется.

— Да за что же…

— Домой идите, — повторил Мазур и легонько подтолкнул бедного Пашу. — Вперед. И без глупостей, чтоб мне оружие не применять.

Метров через двадцать балтиец немного опомнился:

— Командир, что за аврал?

— На каком корабле служил?

— На «Стерегущем».

— У Чигина, значит, — кивнул Мазур.

— А вы откуда…

— У Чигина служил, а вопросы дурацкие задаешь… Шагай вперед.

Окончательно сбитый с толку морячок на какое-то время унялся. Мазур сделал Ольге знак присоединиться к шествию. Тут уж у Паши, по лицу видно, окончательно отшибло всякое здравое соображение.

Душевная тетка Петровна бдительно торчала у забора, и, завидев шагавшего под конвоем неприятеля, низко поклонилась, с неописуемой смесью слащавости и злорадства поприветствовала:

— Утро доброе, Пашенька, сокол ясный… Куда ты спозаранку? По делам, поди? Ну, бог в помощь…

Паша затравленно покосился на нее и прибавил шагу. Для бодрости принялся фальшиво насвистывать что-то лихое, Мазур не препятствовал. Смотрел на реку — почти напротив причала, ближе к переправе, кружила длинная белая моторка, скорее, катер — то ли дюралевый, то ли железный, остроносый, с высоким стеклом, окаймлявшим почти половину пассажирского отсека. А этот что тут вертится? Неужели…

Пашка, бурча что-то, поворачивал рукоятки. Мазур, отведя взгляд от подозрительного катера, следил за каждым его движением. Вскоре под палубой гулко зафыркал мотор, за кормой вспенилась вода.

— В леспромхоз? — сварливо бросил балтиец. Оказавшись у себя в рубке, он словно бы обрел некоторую уверенность.

— Туда, — кивнул Мазур.

— А это кто? — в его обращенном к Ольге взгляде довольно-таки забавно сочетались мужской интерес и ошеломленность нежданно начавшимися странностями.

— Эксперт, — сказал Мазур. — Дактилоскопист-агностик. Ну, что ты копаешься?

— Ничего я не копаюсь, — проворчал Пашка, резко перекладывая штурвал на правый борт. — Все, отходим…

Шум мотора стал ровным. Суденышко, чуть задрав нос, оставляя на воде широкие «усы», целеустремленно пересекало Шантару наискось. Мазур бдительно ждал момента, когда необходимо будет изменить курс. Косился в сторону белого катера — и ощутил во рту какой-то противный привкус, когда тот, прекратив странные рысканья, заложив широкую дугу, двинулся следом, держась правее, довольно далеко, но строго соблюдая некую заранее выверенную дистанцию. «Скверно, — подумал он, опустив руку в карман куртки и касаясь пистолета. — Похоже, хвост. И добром не отвяжется…»

Подтолкнул Ольгу, показал взглядом. Она немного посмурнела. Стал высматривать впереди синий катерок, но дистанция была еще неподходящей. Пашка стоял у штурвала, сердито сжав губы, не оглядываясь на странных пассажиров. Не похоже пока, чтобы у него возникли подозрения.

Вынув бинокль из футляра, Мазур распахнул ногой дверь крохотной рубки. Так… В белом катере четверо, стоят в напряженных позах, оружия не видно, но тот, что пристроился по соседству с рулевым, тоже держит у глаз бинокль… Если они имеют отношение к засаде, давно опознали, катерок у них мощный, без стрельбы не уйти…

Слева показался паром, неспешно идущий к правому берегу, который они только что покинули. На палубе впритык друг к другу стоят темнозеленые грузовики армейского вида — опять на пожар? Вполне возможно, ливень его не погасил, если вообще достигли тех мест дожди…

— Стоп, — сказал Мазур громко. — Курса не менять.

— Что? — недоуменно обернулся Пашка.

— Леспромхоз отменяется, — сказал Мазур. — Прежним курсом — по фарватеру… Усек?

— Вы…

— Не дергайся, — Мазур упер ему в поясницу дуло пистолета. — Один раз можешь оглянуться, только быстренько, и руки на штурвале держи… — и, вызвав в себе должное остервенение, зло прошипел: — Шлепну, паскуда, будешь дергаться…

Морячку хватило одного взгляда. В лице он не особенно изменился, просто застыл всем телом, как манекен, процедил сквозь зубы, выказав похвальную быстроту ума:

— Купил, козел… Ой, купил… Опять в побег сорвались, соседи…

— Не твое дело, — бросил Мазур. — Ты, главное, руки на штурвале держи, жизнь человеку один раз дается…

Как ни удивительно, Пашка немного успокоился, — видимо, беглый уголовник из ближайшей зоны пугал его меньше, чем явившийся по его душу загадочный мент. Протянул:

— Сцапают же… Пират, тоже мне, абордаж устроил…

— Штурвал держи, — оборвал Мазур.

— А Чигина откуда знаешь?

— Я ж не всегда сидел… — фыркнул Мазур.

— Эй, ты что, точно балтийский?

— Ага, — сказал Мазур. — Будь у нас время, я б с тобой повспоминал и Чигина, и Круминьша Яна Оттовича, и славный боевой путь «Стерегущего», для широкой публики совершенно неизвестный… Только нет у меня времени, и я тебя, Паша, душевно прошу — не дергайся. Очень мне не хочется балтийца дырявить, но если ты мне выбора не оставишь…

Он не смог бы, конечно, выстрелить в парня, судя по возрасту, служившего на «Стерегущем» каких-то пару-тройку лет назад. В крайнем случае — вырубить как можно деликатнее, и не более того. Но брататься не стоит, пусть подчиняется не за совесть, а за страх…

— Э, а за что тебя? — спросил Пашка, не оборачиваясь.

— Был в отпуске, «мерседес» новому русскому по пьянке малость поуродовал. И хозяина зубов лишил, чтобы к жене не приставал. Дали вот пятерик, а мне скучно стало…

— Сам с какой коробки?

— С «Алмаза», — почти мгновенно ответил Мазур.

— Где Авксентьев кэпом?

— Ты меня, салага, не подлавливай, — ухмыльнулся Мазур. — Авксентьев — на «Александре Суворове», а у нас на «Алмазе» был Бондарь. По кличке Бандура.

— А ведь не врешь, братишка, — балтийский…

— А я тебе что говорю?

— Убери пушку.

— Но смотри…

— Ладно, что я тебя — закладывать, буду? Ты что задумал? У меня ж до Шантарска топлива не хватит, не на моей скорлупке…

— Поднимемся на пару миль против течения, там в тайге и высадишь, — сказал Мазур, ни на миг не ослабляя бдительности. — Дальше уж не твое дело…

— Это что ж ты на себя повесил, пока драпал? Корочки милицейские, пистоль…

— Моя забота, — сказал Мазур.

— Так куда ж тебе в тайгу? Там по левому берегу зон — что блох на барбоске…

— Моя забота, — повторил он. — Вывезут.

— Что, с блатовьем повязался?

— Погоняй, — угрюмо сказал Мазур.

Позади остались и леспромхоз, и переправа.

По обоим берегам — тайга. Катер держался сзади, как привязанный, а слева показался еще один преследователь, в котором Мазур тут же опознал «стража переправы». Ну, этот не столь опасен — катерок закрытый, из него чертовски неудобно на ходу палить…

Пашка что-то понял: оглянулся назад, азартно спросил:

— Скорость прибавить?

— Это у них — скорость, — проворчал Мазур. — А у тебя — запас хода… Шлепай прежним курсом.

Оба катера скрупулезно соблюдали дистанцию. Определенно ждут, когда «Таймень» подальше отойдет от цивилизованных мест, а там-то уж начнется…

— Там не менты? — спросил Пашка.

— Совсем даже наоборот… — хмуро отозвался Мазур.

— Ну, ты, я смотрю, загрузился сложностями жизни по самую ватерлинию… Стрельба будет?

— А похоже, — сказал Мазур. — Ты уж извини, что впутал, но ходу тебе обратно нет.

— Да уж, по морде тебе врезал бы со всем старанием…

— Но-но!

— Стою спокойно, — сказал Пашка. — Я ж так, мечтательно… Но ты гондон, братишка…

— Жизнь заставила, — на миг опустив глаза от справедливого и заслуженного упрека, сказал Мазур. — Хочешь, подойди к берегу поближе, за борт прыгай, я уж как-нибудь сам дальше пойду…

— Ага, а эти меня на всякий случай притопят, как «Титаника».

Катера подтянулись поближе — теперь от «Тайменя» их отделяла пара кабельтовых[14]. Ольга задумчиво сказала:

— Берегите пенсне, Киса, сейчас начнется…

Навстречу прошел красивый белый теплоход «Антон Чехов» — конечно, в Игарку с иностранцами. Там громко играла музыка, спокойные, веселые люди стояли на всех палубах, кто-то даже помахал рукой, когда расходились встречным курсом, и Мазуру стало грустно от чужого праздника.

Катера прибавили ходу — теперь до них меньше кабельтова… Мазур посмотрел в бинокль. Ага, в корме крытого стоит мрачный тип с пистолетом в руке и прикидывает, как бы ему половчее занять позицию, а у того, что на белом, уже автомат приготовлен. Положим, «Тайменя», хоть он и мал, автоматным огнем так быстро не потопишь, но вскоре начнут палить по рубке, никаких сомнений, один положит на пол огнем, другой попытается на абордаж взять… Знают ли они точно, каким арсеналом Мазур располагает, или нет? Вообще-то, все за то, что на катерах сидят шестерки, перед такими ставят конкретные задачи, но не перегружают лишней информацией, так что о ружье могут и не знать…

Он присел на корточки, разворошил мешочек с ружейными патронами, отобрал полдюжины пулевых в пластмассовых красных гильзах. Стоя все время так, чтобы держать штурвального боковым зрением, тихо бросил Ольге:

— Будешь прикрывать. Инструкции прежние: пали в белый свет, лишь бы часто…

— Когда?

— Скажу… Эй, Паша! По моей команде дашь лево на борт, да покруче. Потом жми прежним курсом.

— На волну хочешь посадить? — догадливо спросил рулевой.

— Ну, — Мазур, не поднимая ружье на уровень окон, чтобы не углядели в бинокль, зарядил оба ствола, включил выбрасыватель. Присев на корточки, приказал Ольге:

— Как только выскочу наружу, лупи, — ногой подвинул к ней здоровенный гаечный ключ: — Разобьешь стекло… Все готовы? Лево на борт!

И торопливо сунул в рот четыре патрона, капсюлями наружу. Буксир повернул влево, подставляя несущимся следом катерам высокую волну, на которой тряхнет получше, чем телегу на ухабе. Пинком распахнул дверь, выскочил наружу. Рубка заслоняла его от преследователей.

Отчаянно зазвенело стекло, осколки посыпались на палубу. И тут же сухо затрещали выстрелы. Буксир, кренясь, вернулся на курс, катера не отставали, лихо клюнув носами на волне, окутавшись веерами брызг, Ольга палила в белый свет, Мазур видел — их разделяло каких-то тридцать метров, — что на белом суденышке все непроизвольно пригнулись, втянули головы в плечи. И, навалившись левым боком на низкий фальшборт, заработал, как пулемет: выстрел, выстрел, перезарядка в молниеносном темпе, выстрел, выстрел!

Это отняло считанные секунды. Нырнув в рубку, он посмотрел назад. Они неслись навстречу солнцу, и плохо было видно, что происходит за бликующими иллюминаторами синего катера, но на белом все обстояло прекрасно: виднеется лишь макушка рулевого, то и дело ныряющая вниз, ведет катер почти вслепую, обосрался, тварь! Остальные, надо полагать, лежат на дне вповалку. А высокое стекло в хромированной окантовке заляпано справа кровью — это получил пулю тот, что держал автомат.

Синему катеру пониже ватерлинии досталась одна пуля, а вот белому — четыре, поскольку тот был поопаснее. И разница не замедлила сказаться: белый на глазах зарывался в воду острым акульим носом, терял ход. Чуток осмелев, его экипаж попытался было высунуть головы. Мазур моментально пресек эти вольности огнем из «Макарова». В ответ ударила автоматная очередь — наугад, в небеса, ствол торчал над стеклянным козырьком чуть ли не вертикально.

— Щенки… — процедил он сквозь зубы.

Над крышей синего катера показалась пригибавшаяся фигура, вскинула пистолет, по-американски держа его обеими руками. Мазур выстрелил — хотел положить, но их уже разделяло метров пятьдесят, на такой дистанции, да еще из незнакомого «макарки», который далеко не шедевр, промажет и «морской дьявол»… Так что незадачливый дуэлянт остался жить и юркнул назад, под крышу. Синий катер тоже опустил нос. А с белым все обстояло на «ять»: он уже просел в воду ладони на три, мирная плавучая игрушка, пусть быстрая и дорогая, на такие баталии не рассчитана, к пробоинам быстро не доберешься, не заткнешь в момент, а набранная скорость работает против живучести, воду прямо-таки вгоняет внутрь…

И белый катер грузно, как корова, стал поворачивать вправо, к берегу: там, наконец, сообразили, что еще немного, и погоню придется продолжать вплавь, в одежде и ботиночках, а до берега, между прочим, далековато…

Высунув ствол в разбитое окно, Мазур дважды попотчевал пулями оставшееся в походном ордере судно противника. Снова пониже ватерлинии. Оттуда огрызнулись парой пистолетных выстрелов, снова неприцельными, — стрелок, присев на корточки, выставил руку, пальнул, спрятался… Мазур давно мог разнести катеру все иллюминаторы, но это значило бы лишь подарить им удобные амбразуры. И потому продолжал стрелять по корпусу. Патронов с пулями больше не было, в ход пошла картечь. Однако он успел сделать лишь три выстрела. Катер резко отвернул и двинул к берегу вслед за собратом. Мазур лишний раз убедился, что у Прохора нет профессионалов, его ребятки порой и умеют стрелять метко, но в душе остались накачанными охранничками коммерческих киосков, не склонными класть живот на алтарь… От прямого боя они всякий раз уклонялись, вот и сейчас сдрейфили, хотя обстановка требовала немедленного абордажа, пусть и с риском потерять половину народу…

— Ну ты даешь, — отозвался Пашка. — А дальше-то что, Наполеон?

— К берегу, — решительно сказал Мазур. — Во-он там можно причалить?

— Да запросто.

— Давай. Карты есть?

— Только речная лоция. Дать?

— Не надо, — махнул рукой Мазур. — Ты вот что… Высадишь нас, пройди с милю и сам чеши в тайгу. Назад возвращайся бережком.

— Ну ни хрена! А буксир?

— Никуда он не денется, — сказал Мазур. — Заберешь потом. На меня вали, как на мертвого, разрешаю… Тебе под это ЧП все шалости спишутся. Понял? В тайге схоронись, на буксире не сиди…

— Да зачем?

— У них тут где-то вертолет есть, — сказал Мазур. — Чего доброго, подожгут они тебя, не разбираясь…

«Таймень» ткнулся бортом в высокий берег. Подхватив сумку и ружье, Мазур перескочил, протянул руку Ольге. Пашка крикнул вслед:

— Семь футов под килем… хоть ты и мудак хренов! Ох, мудак!

Оскалясь, Мазур махнул ему, схватил Ольгу за руку и поволок подальше в тайгу. Они остановились в зарослях густого кустарника, тяжело дыша. Сквозь деревья видно было реку, и шум дизеля еще не утих вдали.

— Ну, и куда теперь? — пожала плечами Ольга.

— В Пижман, — сказал Мазур.

— А в какой он стороне?

— А хрен его знает. Главное, малыш, меж нами и Шантарском нету больше великой реки. Если и попадутся мелкие, не беда…

Он не обманулся в нехитром прогнозе — вскоре появился вертолет, уверенно летевший вслед буксиру примерно метрах в трехстах над серединой реки. Знакомый вертолет — камовский, зелено-пятнистый, с бортовым номером, намертво впечатавшимся в память — 531. Оба невольно пригнулись в кустарнике, вспомнив последнюю встречу с этим аппаратом тяжелее воздуха. Однако густая тайга по берегам стояла сплошной стеной, да и вертолет, не рыская, уверенно пер по прямой. Довольно скоро едва слышное гудение резко изменило тон, прямо-таки заметалось по небу — похоже, Пашка скрупулезно выполнил приказ: чтобы не связываться больше с чужими, явственно припахивающими смертью сложностями, причалил к берегу и драпанул в тайгу. Вертолет с четверть часа крутился там — а потом улетел в неизвестном направлении. Сразу ясно, что здесь, на глазах множества непосвященного народа, погоня растеряла прежнее нахальство. Правда, это нисколечко не означало, что можно свалить гору с плеч и расслабиться. И дичи, и охотнику понятно, что следующей клеточкой на шахматной доске неминуемо должен стать Пижман с окрестностями. Дичь понимает, что охотник это понимает, а охотник понимает, что дичь это понимает, — словом, высокая философия, от которой герр Кант рехнулся бы, запряги его в такие игры…

А в общем, чистейшей воды экзистенциализм. Мазур давно уже научился выговаривать это слово без запинки. Во времена оны Морской Змей, будучи еще старлеем, захомутал утонченную и весьма интеллектуальную выпускницу философского факультета — вопреки штампам насчет «синих чулков» сексапильную и мужиков не чуравшуюся. И крутил с ней года полтора, пока не подвернулся блестящий кандидат в мужья, папин сынок с корочками МГИМО, рядом с которым трехзвездочный морской плебей выглядел бледно… За это время, однако, не подозревавшая о подлинной сути своего любовника и его приятелей красотка, регулярно посещавшая пикники, успела немного образовать господ офицеров, привив азы философии. Откровенно говоря, им было наплевать на все азы — кроме того самого экзистенциализма. Вот этот-то подвид философии им страшно понравился, ибо, если разъять его по методу Сальери и проверить алгеброй, сводился к примитивнейшей формуле: весь мир идет на тебя войной… Именно так с господами «морскими дьяволами» и обстояло. Они только добавили свое окончание: «…но ты, сукин сын, обязан выжить». И помнить, что впереди пятьдесят лет необъявленных войн, а ты подписал контракт на весь срок… В общем, у каждого свои причуды. Но гораздо престижнее думать, что ты не подводный убивец, а экзистенциалист — как иначе, коли это чистая правда…

Посидев в кустарнике еще с полчаса, он прикинул диспозицию. Диспозиция была запутанная и туманная. Прежде всего, труднее стало ориентироваться. Раньше он бодро шпарил на юг — или почти на юг, — забирая то вправо, то влево, отклоняясь с курса, но твердо зная, что рано или поздно упрется в Шантару, на тысячеверстном протяжении текущую в этих местах с востока на запад; что пройти мимо такого ориентира решительно невозможно, как ни старайся. Теперь же просто не представлял, куда следует двигаться. В доме у Федора он видел прикнопленную к стене на кухне карту Шантарской губернии — самую обычную, купленную в магазине. На ней, конечно, имелся Пижман, карта довольно подробная, но вот переправа, разумеется, не обозначена. И привязаться к местности невозможно. Почти. Если выделить из окружности интересующий его сектор, грубо прикинуть направление, то сектор этот займет градусов сорок пять. А это немало, если предстоит переть на своих двоих в неизвестность. Он, конечно, не собирается падать духом — главная неприятность в том, что потеряешь уйму времени, определяясь. Отсюда плавно вытекает: необходимо устанавливать контакт с аборигенами…

Часа четыре они двигались в произвольно выбранном направлении: примерно юго-юго-запад, ежели по-сухопутному, а коли по-морскому — зюйд-зюйд-вест. Резко взяли вправо, когда с вершины сопки Мазур усмотрел в бинокль самую натуральную зону, какими здешний край был богат, и немаленькую. Два раза пересекали узкие дороги, а однажды обошли стороной свежую вырубку — лес был сведен на паре десятков гектаров. Появился гнус, но теперь было гораздо легче, помогали импортные антикомариные флакончики, прихваченные у паромщика.

В шестом часу вечера вышли к дороге — раскатанной и довольно широкой, где машины могли двигаться в четыре ряда. Дорога такая, как подсказывал опыт Мазура, просто обязана была вести к немаленькому населенному пункту. А Пижман был единственным здесь, отвечавший этим условиям…

Около часа он по всем правилам наблюдал в бинокль, забравшись на склон сопки. За это время на юг (куда они и стремились) прошло девять могучих лесовозов, КРАЗы, а также две виденных им давеча на пароме милицейских машины, автолавка ГАЗ-53 и красный жигуль. С юга — восемь пустых лесовозов, автозак, два «Урала» с безоружными солдатами (погоны черные, вероятно, саперы) и два «шестьдесят шестых» ГАЗа с эмблемой Министерства по чрезвычайным ситуациям.

Все (но главным образом количество лесовозов) наталкивало на мысль, что дорога эта либо сама ведет в Пижман, либо где-то вливается в другую, которая опять-таки упирается в желанный Пижман. На эту версию работал и внешний вид бревен, какими были гружены лесовозы: обработаны так, что могут быть только первосортным, предназначенным для валютного экспорта товаром. По воде никто его не станет таскать — чересчур много барж и буксиров потребуется, машинами не в пример дешевле. А погрузить на поезд можно только в Пижмане…

Кратенько изложив все это Ольге, Мазур сказал:

— Голосовать придется…

— А риск есть?

— И еще какой, — утешил он. — Но тащиться километров восемьдесят пешком — еще рисковее, знаешь ли. Потому что, вещует мне сердце, власти уже побывали у паромщика. И надо, пока они не раскачались толком, делать марш-бросок — под свечой всегда темнее…

— Я разве против? — пожала она плечами. — Приказывайте, адмирал…

Стоя на обочине, он чувствовал себя словно бы голым на Невском проспекте. Впервые за все время странствий они столь открыто являли себя миру, и Мазур старался не думать, что произойдет, если их попытается сцапать непосвященная милиция, — никак нельзя сдаваться властям пока что, эрго…

Первый попутный КРАЗ равнодушно пропер мимо на полном ходу, обдав удушливой черной копотью. Минут через десять так же поступил и второй, хотя Мазур, мгновенно наученный горьким опытом, заранее достал несколько пятидесяток и, держа их веером, старательно махал водиле.

— Что-то не срабатывает финикийское изобретение, — проворчал он, глядя вслед натужно ревевшему лесовозу. — Неужто такие богатые? Не нравится мне это…

— Может, долларами помахать? — на полном серьезе предложила Ольга. — Или фляжкой со спиртом?

— Мы по-другому сделаем, — после короткого раздумья сказал Мазур. — Деньги не срабатывают, фляжка выглядит непрезентабельно — остается живец с подстраховкой… — И уточнил: — Подстраховка — это я. Комментарии нужны?

— Зачем? Ты мне только растолкуй, что делать-то…

— сначала вон туда перейдем, — сказал он. — Там мне гораздо удобнее будет за деревом прятаться… Ага, сюда. Давай-ка в темпе косметику поднови, да погуще… питерских путанок ведь насмотрелась? Куртку снимай, все равно не холодно, и — на сумку ее, пусть валяется. Нет, пистолет в кармане оставь, тут с ним играться не стоит…

Светлая Нинкина футболка была ей велика, но Мазур, обойдя вокруг и критически осмотрев, затолкал обнову в джинсы так, чтобы грудь обтягивала должным образом. Перекинул косу на грудь, потуже затянул ремень, отступил на шаг, хмыкнул:

— А похожа…

— Н-да?

— Похожа, — кивнул он удовлетворенно. — Как лапшу вешать, сама сообразишь, по обстановке. Не учить же мне женщину, как мужика завлечь…

Шум мотора с нужной стороны послышался минут через двадцать. Мазур мгновенно отпрыгнул за дерево, присел в кустах. Шел очередной КРАЗ. Ольга вышла к обочине, в указанном заранее Мазуром месте остановилась, замахала рукой.

«Знаю я жизнь», — с мимолетной гордостью подумал он. КРАЗ сразу же притерся к обочине, хлопнула дверца. Обойдя капот, к Ольге вплотную подошел валкой походочкой индивидуум лет тридцати, с довольно короткой прической. На нем были самые обычные джинсы и черная рубашка, распахнутая на груди, с засученными рукавами — и везде на открытых взору участках красовались разномастные татуировки, выполненные не в пример затейливее, чем те, которыми испачкали Мазура.

Водила, не отрывая от Ольги заинтересованного взгляда, выплюнул окурок сигареты с фильтром:

— Ну, и куда топаем без мамы, лялька?

— В Пижман.

— А до Пижмана-то — под восемьдесят кэмэ…

— Вот я тебя и тормознула, — бесхитростно пояснила Ольга, без особого труда изобразив довольно блудливую улыбку.

— Откуда бредешь?

— С леспромхоза.

— А что там делала?

Ольга прищурилась:

— С другом в бане мылась.

— И пупками, поди, терлись?

— А по-всякому. Ты сам-то куда, в Пижман?

— Ну.

— Подкинешь?

— А что ж друг не подкинул?

— Ужрался друг, — сказала Ольга. — А мне завтра в семь утра на смену выходить.

— Я смотрю, у друга блудень неплох, если такие концы отмахиваешь… Катя. («Заметил наколку, конечно», — констатировал Мазур.)

— Да не жалуюсь.

— И что, лучше всех на свете?

— Чтоб лучший найти, девке порыскать приходится…

— О, а вот это уже лучше — люблю понимающих… Ходку отмотала, Катерина, или так, по глупости?

— А ты что, прокурор?

— Я-то? Да наоборот… У меня, понимаешь, инструктаж — ни за что посторонних не подсаживать. Вот ежели б ты была не посторонняя…

— А что мешает?

— Значит, договорились?

— Ага. — Ольга повернулась к сумке.

Чернявый ее придержал за локоть:

— Катерина, времена нынче рыночные…

— Ну и?

— Все через предоплату.

— А не кинешь потом, рыночник? — тоном натуральной шлюхи спросила Ольга.

— Да зачем, Кат-тя? Дорога дальняя, еще пару раз остановимся полюбоваться природою… Посмотреть, что умеешь.

— В кабине или как?

— Или как, — чуть подумав, сказал шофер. — Чуток отойдем, подстелим твой куртячок… Бери и пошли.

И уверенно погладил ее по заднице, когда наклонялась за курткой. Ольга абсолютно спокойно это перенесла и первой, помахивая курткой, с загадочной улыбкой направилась мимо того дерева, за которым прятался Мазур. Шофер живо ломанул следом, нацелился обхватить ее повыше талии — и оказался лицом к лицу с недобро ухмылявшимся Мазуром, подкидывавшим на ладони пистолет.

Реакция у чернявого оказалась отменная — в глазах еще гасло ошеломление, а рука рванулась к карману. Науку следовало преподать с самого начала — и Мазур, дав ему время выхватить нож, нажать кнопку, сбил первым же ударом. Вырвал перышко, не глядя, забросил в тайгу, добавил ребром ладони. Отступил на пару шагов, дожидаясь, когда пленный очухается, глянул на Ольгу и покачал головой:

— Откуда такая непринужденность, Кат-тя?

— с кем поведешься… — невинно вздохнула любимая жена.

Мазур глянул через ее плечо, чуть отодвинул в сторону и распорядился:

— Вставай, орел. Очухался, вижу…

Чернявый, упираясь кулаками в землю, тяжело поднялся, помотал головой, выдохнул:

— с-сучары…

— Давай без лирики, — сказал Мазур. — Расконвоированный?

— Ну.

— Что ты там чирикал насчет инструктажа? Девочку ставил в безвыходное положение или правда?

— Правда. Абверовцы неделю на ушах стоят[15]. Каждое утро на уши капают — никого не подбирать, не подсаживать…

— Конкретные приметы дают?

— Нет. Спросишь у Мюллера[16], много он тебе ответит…

— Что, и промеж себя разговоров нет?

— А чем меньше знаешь, тем дольше живешь. Ну что тебе надо-то? Говори, и разбегаемся.

— В Пижмане часто бываешь?

— А куда ж я стволы вожу, по-твоему?

Мазур огляделся, высмотрев местечко, где желтел песок, подтолкнул туда пленного и вручил ему сломанный сучок. Минут пятнадцать слушал, заставив начертить более-менее точный план, — и вскоре кое-какое представление о Пижмане получил, настолько, чтобы не тыкаться слепым котенком и не расспрашивать о дороге к вокзалу, двигаясь в противоположную сторону. Потом грамотно, умело задавал вопросы о необходимых деталях. Шофер отвечал охотно, надеясь, что после допроса от него, чем черт не шутит, и отвяжутся. Только под конец он не выдержал, уколол Мазура красноречивым взглядом, в котором без перевода читался вопрос: «Интересно, друг ситный, откуда ж ты взялся, если идешь с севера в Пижман, ни черта о нем не зная?!» Ухмыльнувшись, Мазур ответил вслух:

— Шпионы мы, шпионы. По ошибке на Таймыре сбросили, вот и плетемся…

— Пой, ласточка… — фыркнул чернявый, но ни единого вопроса не задал, руководствуясь все той же нехитрой лагерной мудростью.

— Попели, будет, — сказал Мазур. — Пошли.

— Куда?

— В машину, куда ж еще. Придется тебе все-таки нас докинуть до Пижмана…

— Да в душу твою мать! — взвыл чернявый, с полуоборота заведясь на истерику, натурально всплеснул руками, перекосился лицом. — Я ж тебе косяка не загоняю — вышли менты на облаву, вышли! Под Пижманом их дюжина с овчаркой от рассвета до заката торчит, десять раз на дню мимо езжу, и всякий раз в кабину морду суют! Мне семь месяцев осталось до чистой, сгорю с тобой, как целлофан на пожаре!

— Не скули, — сказал Мазур. — Раньше выйдем. Там, где дачи, если ты про них не соврал, и там в самом деле можно лесочком в город пройти…

— А если по дороге прихватят? Попрется какой-нибудь сапог в Пижман за водкой, заметит в кабине чужих…

— Что делать? — пожал плечами Мазур. — На Бога полагаться, только лишь.

— Слушай…

— Хватит, — коротко, недобро бросил Мазур. — Полепетали, не в Госдуме. Если уж ты мне попался, значит, такое твое невезение. Или везешь без скулежа и дерганья, или сам за руль сяду, а тебя устрою вон в тех кустиках, там и закоченеешь через часок… Ну? Прения будут? — и уперся в него взглядом.

— Йэх, ну, фортуна… — чернявый ударил себя по голове кулаками.

— Шнель, — приказал Мазур, подтолкнув его пистолетом.

Чернявый, временами постанывая сквозь стиснутые зубы, уселся за руль. Мазур примостился с ним рядом, Ольга устроилась у дверцы.

— Смотри, — предупредил он чернявого. — Начнешь руки распускать — тут тебе и звиздец. Все равно первым успею вмазать… Может, тебе денег дать?

— В жопу засунь, — огрызнулся чернявый.

— Тебе?

— себе.

— Ладно, краснобай, давай потихонечку трогай и песню в пути не забудь…

КРАЗ взревел мотором. Мазур краешком глаза поглядывал на дорогу, сосредоточив все внимание на водителе. Тот время от времени косился люто, с нескрываемой ненавистью, но дергаться и не пытался. Пониже локтя у него Мазур заметил такую же наколку, какой его самого наградили на заимке, — череп в заштрихованном прямоугольнике. Так и подмывало спросить, что она, собственно, означает, но промолчал. А то окончательно распсихуется от новых непонятностей, ямщик хренов…

Навстречу за полчаса попались только два пустых лесовоза и мотоцикл с коляской, на котором каким-то чудом умещались восемь поддавших мужичков. Потом чернявый вдруг начал все чаще поглядывать в боковое зеркало, и Мазур подобрался на случай подвоха — было у водилы время обдумать…

— Что там? — прокричал он, перекрывая рев мотора.

— Фуй в пальто! Говорил тебе, нарвемся, так ты умнее всех! Уазик зоновский!

— С чего ты взял?

— Номер вижу!

Мазур покосился на Ольгу, тоже напряженно уставившуюся в зеркало со своей стороны. Она все слышала — и кивнула.

— Не ссы, прорвемся! — крикнул Мазур, склонившись к водителю. — Авось не тормознут!

— Бабка надвое сказала…

— Если что, так и говори — девка голосовала, везешь в Пижман!

— А ты где будешь — в кармане у нее сидеть?

— Найду место, — сказал Мазур. — Смотри, первая пуля тебе…

Он сполз с сиденья. Кабина у КРАЗа просторная, и Мазур без труда устроился на полу лицом к водителю, предусмотрительно вынул пистолет, дернул Ольгу за штанину. Она склонилась к нему.

— Если завяжется разговор, сразу вылезай, — приказал он. — И дверь придержи, чтобы я мог выскочить…

— Блин! — взвыл водитель.

Слышно было, как их обходит справа опрометью несущийся УАЗ, водитель круто свернул влево, чтобы не столкнуться, и почти сразу же стал тормозить. По его исказившемуся лицу Мазур понял: так и есть, накаркал, останавливают…

Едва чернявый снял ноги с педалей и перекинул рычаг передач на нейтралку, Мазур показал ему пальцем: мол, вынь ключи и отдай. Водитель медлил. Осклабясь, Мазур взвел курок. Тогда только чернявый выдернул ключи, кинул ему под ноги и остался сидеть за рулем, закаменев лицом.

Затопали приближавшиеся шаги. «Двое», — определил Мазур. У левой дверцы завопил хриплый, определенно нетрезвый голос:

— Тебе что говорили, бритый колобок? Кого посадил?

Перехватив вопросительный взгляд Мазура, Ольга, низко опустив руку, показала ему два пальца — точно, двое.

— Начальник, да она пижманская, — как мог мягче и дипломатичнее ответил чернявый. — У нее мужик на переправе служит…

— Захлопнись, чмо! — шаги вновь зазвучали, перемещаясь к правой дверце. — Эй, красивая, стекло опусти!

Мазур показал ей пальцем, какую ручку крутить. Снаружи громко причмокнули в два голоса. Тот, прежний, сбавил немного тон, но спесь осталась прежняя:

— Куда путь держим, симпатичная?

— В Пижман, — спокойно ответила Ольга.

— За натуру сговорились?

— Да как вам сказать…

— Ай-яй-яй, — пожурил невидимый собеседник. — Девушка такая симпатичная, вид вполне культурный, а под лагерную рвань мостишься… Ты ж от него подцепишь вагон мандавошек и пригоршню СПИДа, они там привыкли друг у друга в жопе конец мочить… Как ппре… представитель власти, я такой порнографии допустить не могу. Вылезай, лапа, доедешь до Пижмана с белыми людьми.

— Да я…

— Вылезай, киса, — приказным тоном распорядился тот. — Нечего тебе с зэками тереться, коли господа офицеры предлагают свой кабриолет… Ну?

Мазур кивнул. Ольга приоткрыла дверцу ровно настолько, чтобы вылезти, а оказавшись на земле, распахнула во всю ширь. Мазур рывком поднял тело с пола, используя сиденье, как промежуточный трамплин. Стартовать пришлось из чертовски неудобной позиции, но бывало и похуже…

Он прыгнул ногами вперед, заплел ими шею человека в форме, свалил по всем правилам, использовав тело противника вместо подушки, смягчившей удар оземь. Отключил точным ударом, взмыл на ноги, прыгнул ко второму, только и успевшему, что отступить на шаг и удивленно разинуть рот… Удар. Второй. Ухватив за ворот и штаны, швырнул под машину, моментально отправил туда же и второго. Оба скорчились под бензобаком, словно эмбрионы. Мазур оглянулся. Метрах в десяти стоит темно-зеленый УАЗ-469, две передних дверцы распахнуты, и внутри никого больше нет. Машина старенькая, покрыта многочисленными вмятинами.

— Господа офицеры… — хмыкнул Мазур, покосившись на бесчувственных вертухаев.

Один из них был в чине старшего прапорщика, второй — та же курица, которая не птица, сиречь обычный прапорщик. Оба, с первого взгляда видно, изрядно поддавшие, небритые, в мятых кителях. Зато кобуры на поясе у обоих.

— Ваши? — спросил Мазур, заглянув в кабину.

— Наши. Абверовцы сраные, — отрешенно, с сомнамбулическим видом ответил водитель и закачался взад-вперед, выдыхая: — Ну ты мудак… ну ты подставил…

— Вали на меня, — сказал Мазур. — Вытерплю.

— На тебя, сука… у меня ж с ними счеты, притопят и разбираться никто не будет… что хотят, то и напишут… ну ты мне попадешься…

Видя, что время для светской беседы насквозь неподходящее — да и время поджимало, — Мазур вытянул из кабины сумку, кинул ключи водителю. В последний раз оглянулся на вырубленных — порядок, полная гарантия каталепсии еще на четверть часика — и подтолкнул Ольгу к стоявшему с работающим мотором УАЗу. На ходу предупредил:

— Хорошенько запоминай, где оставишь пальчики, потом протереть придется…

«Теперь уж точно объявят розыск, — подумал он, садясь за руль. — Но выбора нет никакого, так что придется перетерпеть…»

Рванул разболтанную, побрякивавшую всеми сочленениями машину, ухмыльнувшись некстати вынырнувшим воспоминаниям: кто-то и считает истории, когда прапорщиков принимали попервости за генерал-лейтенантов, армейскими байками, но в старые времена, когда только что ввели этих самых прапорщиков, иные дневальные — в основном из независимых ныне урюковых республик — и вправду ухитрились наделать немалого переполоху, кое-где в архивах особых отделов можно наткнуться на рапорты о достоверных курьезах. Это мичмана не перепутает с адмиралом даже салага-первогодок, потому что звезды разные, а у сухопутчиков звезды очень даже похожи…

Он выжимал из таратайки все, на что она была способна, холодно и отстраненно просчитывая ближайшее будущее, — через четверть часика очухаются, чернявый удрать не посмеет, будет доказывать свою полную благонадежность, «беспросветники» на его машине и рванут в Пижман, пылая жаждой мести… Значит, нужно либо опередить, либо затаиться. Интересно, наврал водила насчет дач?

Не наврал. Минут через сорок слева обнаружилась накатанная колея, уходящая в чащобу, — и поворот был отмечен новеньким, на обстоятельно вкопанной железной трубе «кирпичом». Так и есть — пригородные дачи для белого здешнего люда. А денек, между прочим, будний, середина недели…

Мазур промчал мимо — следовало сначала удостовериться насчет поста.

— Криминализируемся на глазах… — вздохнула Ольга.

— Ничего, — блеснул он зубами. — Не отдавать же тебя дубакам?

Дорога упиралась в неширокую асфальтированную магистраль. Помня объяснения чернявого, Мазур свернул влево. Асфальт был хреновенький, положенный при царе Горохе, хватало выбоин и глубоких трещин, но по здешним меркам дорога такая была роскошью изрядной. По сторонам точно так же теснились высокие сосны, кроме обветшалого асфальта, никаких признаков городской цивилизации. Дорога напоминала синусоиду — то взлетала на высокие округлые сопки, то шла под уклон. Движение понемногу становилось оживленным — попадались попутные и встречные легковушки, мотоциклисты, прошел даже старенький автобусик с табличкой «Пижман — Приозерская».

На вершине очередной сопки Мазур остановил машину. Вынул из футляра бинокль, попытался разглядеть что-нибудь прямо сквозь ветровое стекло, но в окулярах, конечно, все было смутноразмытым. Пришлось выйти и укрыться за правой передней дверцей.

На горизонте виднелась цепочка серых пятиэтажек, перемежавшихся частными домишками, чадно дымила желтая кирпичная труба — ну вот вам и Пижман. Только про «мир входящему» забудьте начисто: примерно в километре впереди у низенькой бетонной будочки приткнулись аж три «лунохода», по обеим сторонам дороги, и возле них в самом деле прохаживаются не меньше дюжины ребяток в сером, кое-кто с автоматами, вот и овчарка равнодушно лежит возле сине-желтого «москвича», вывалив язык, отвернувшись от дороги. Все точно.

Мазур наблюдал минут десять, изучая их тактику. И убедился, что ни одной машины просто так не пропускают — дают отмашку всем, кто направляется в городок, иные бегло осматривают и тут же отпускают, у других старательно проверяют документы, белую «Ниву» и зеленый «москвич» и вовсе заставили отъехать на обочину, о чем-то препираются…

— Хреново, — сказал он, садясь за руль. — Перекрыта дорожка. На скорости прорываться — и думать нечего, сядут на хвост, начнут гонять по городу… А красную корочку показывать — еще рискованней. Так, восемь вечера… Ну, опять прятаться придется. А с темнотой пешком обойдем…

И развернул машину, поехал назад.

Свернув под «кирпич», он не спеша проехал с полкилометра — пока не остановился перед загородившим дорогу шлагбаумом, деревянным, выкрашенным в красно-белую полоску. Шлагбаум выглядел ухоженным и посередине был украшен еще одним «кирпичом». Слева от него красовалась добротная деревянная избушка под темнокрасной железной крышей, в крохотном дворике лаяла привязанная на цепи к конуре здоровенная овчарка. Дальше среди леса виднелись дачи.

Мазур вылез и после некоторого колебания направился прямо к домику, крайне похожему на роскошную сторожку. Перемахнул через низенький заборчик. Овчарка надрывалась, но на крыльце так никто и не показался. Косясь на пса, заглянул в окно.

Большая чистая комната с выключенным телевизором в углу, диваном и телефоном на тумбочке. Режим контрастом — стол, где стоят две пустых винных бутылки, одна початая и одна полная, на тарелках немудреная закуска (но рядом — куски хлеба и колбасы, валяющиеся прямо на скатерти). Блюдечко набито окурками. И тут же, за столом, уронив голову на руки, дрыхнет лысоватый мужичонка в клетчатой рубашке и мятых брюках — хорошо дрыхнет, качественно, и ухом не ведет в ответ на отчаянные призывы четвероногого друга — тот-то службу несет четко…

Не требовалось особого напряжения ума, чтобы с ходу определить: сторож запил всерьез и надолго. С большой долей вероятности можно предположить, что заранее знает: накрыть его некому, день будний. «Новорусские» богачи вряд ли относятся снисходительно к подобным слабостям своей челяди — значит, в дачном поселке никого нет, риска влопаться никакого…

Под потолком — дешевая люстра. На тумбочке — телефон. Но нигде не видно столбов с проводкой. Значит, проложены под землей от самого Пижмана. — М-да, народ здесь оттягивается богатенький… Тем лучше. Без серьезных оснований прирученные провинциальные власти сюда не сунутся — да они, поди, и сами в здешних хоромах обитают…

Мазур размотал веревку, поднял шлагбаум и провел машину дальше по дороге. Опустил шлагбаум и замотал веревку точно так, как было раньше. Овчарка гавкала, но сторож так и не соизволил продрать глаза.

Телефон Мазура крайне искушал, но он разглядел в окно, что на нем нет гнезда для бумажки с номером. Значит, даже если дозвонишься до здешнего «межгорода», разговор не закажешь — какой номер прикажете назвать телефонистке? Может, на даче отыщется телефончик?

Он медленно ехал вдоль прихотливо раскиданных особнячков. Конечно, это не Шантарск, но для местного уровня дачки вполне приличные: кирпичные, как одна (в основном, правда, одноэтажные), с первого взгляда видно, что клавшие их мастера вкалывали отнюдь не по-совдеповски. Кое-где — обширные огороды, кое-где — небольшие бассейны. Приличные деньги вбуханы. И нигде — ни единой живой души.

— Бомонд… — проворчал Мазур. — Это мы с тобой на самые верхи залетели.

— А дальше?

— А дальше выбираем любую и квартируем до темноты. Ночью пойдем в город — огородами, огородами…

— Тут сигнализации не может быть?

— Вряд ли, — подумав, серьезно сказал Мазур. — Не вижу смысла. Очень уж далеко гнать по тревоге из города, километров восемь, и подъездная дорога только одна — любой тать сто раз успеет в тайге схорониться, тайга-то дикая совершенно… Нет, я бы такого цербера с волчьим билетом выставил. Правда, ничуть не похоже, чтобы здесь хулиганье шарашилось, смотри, как ухожено все, ни мусоринки…

— И куда мы?

— А вот сюда, — он остановил машину возле одноэтажного домика из темно-красного кирпича, с зеленой крышей и причудливым кованым флюгером. — Гараж есть, а тайга вплотную подходит, в секунду можно затеряться… Вот будет хохма, если тут местный шериф обитает.

Распахнул железную калитку, по-хозяйски вошел во двор — обширный, забетонированный. Взбежал на крыльцо, потрогал дверь — ну заперто, конечно. Замок не из дешевых, импортный — для отечественного хулигана преграда непреодолимая. Для «морского дьявола», старательно обученного многим шокирующим ремеслам, — если не детская задачка, то легкая разминка…

Старательно постучал в окна. Никто не вышел. И вокруг — никого. Мазур прошел к гаражу, прямо-таки расплылся в улыбке, обнаружив, что он заперт на примитивный висячий замок местного производства.

И открыл его через тридцать секунд с помощью отысканной в бардачке подходящей железки. Загнал машину внутрь, вставил замок, закрыл, но запирать не стал. И с тремя другими железками, найденными в гараже, подступил к замку входной двери.

Замок сопротивлялся минуты три — процесс затянулся главным образом из-за того, что Мазур не хотел его уродовать, хотел оставить целым и невредимым. Хозяин дачи ни в чем не виноват — да и снаружи не будет бросаться в глаза, что важнее…

Распахнув дверь, тщательно осмотрел и ее, и косяки, ища возможную сигнализацию. Но, как и предвидел, ничего такого не обнаружилось. Щелкнул выключателем — в крохотном холле с медвежьей шкурой на полу вспыхнул свет. Погасил. Распахнул перед Ольгой дверь:

— Прошу, мадемуазель.

Попробовал замок — закрывался исправно. Заблокировал его кнопкой и пошел осматривать дачу. Дача была небольшая — обширная каминная с бильярдным столом, включенным в сеть холодильником, японской видеодвойкой и того же происхождения музыкальным центром, крохотная кухня, ванная и две спальни.

Ольга из любопытства ходила за ним по пятам. Вздохнула:

— Вот такую бы и нам…

— Подожди до адмиральства, — сказал Мазур. — Авось, и наживем… Телевизор посмотреть, что ли? Шторы задернуть, с улицы не видно… Ладно, это потом.

Подошел, распахнул дверцу холодильника — наглеть так наглеть. Особого изобилия там не наблюдалось: в морозилке — два пакета с французскими курицами, внизу — две банки крабов, пачка отечественного маргарина, бутылка финской вишневой «21», две бутылочки «Пепси».

— Негусто, — сказал он. — Ну, у нас консервов еще навалом, сейчас на плите разогреем…

— Давай я курицу в духовку суну? — будничным тоном предложила Ольга. — Все равно сидеть до темноты, успеем…

— Ага, — кивнул он и расхохотался: — Ну, хороши мы… Ладно, займись курицей, малыш. В самом деле, времени навалом. Рюмашку дернешь? Все пузыри непочатые…

— Потом.

— Ну, тогда и я потом. А пока «Пепси» ошарашу, сто лет уж не видел…

— Мне тоже открой.

Мазур вынул обе бутылочки, лихо сковырнул красивые пробки об угол бильярдного стола. Ольга вытащила заиндевевший пакет с курицей, отправилась в кухню, прихлебывая из бутылочки на ходу. Осушив свою в три глотка, Мазур задумчиво взял гладкий, новенький бильярдный шар и, не целясь, метнул в лузу на противоположном торце. Попал, конечно, сетка была без дна, и шар звонко упал на пол, покатился в угол. Направился к телевизору.

В кухне раздался короткий сдавленный вскрик, шум падения. Мазур кинулся туда машинально, не раздумывая. На какой-то миг ощутил странную вялость, словно во сне, когда тело не желает повиноваться.

Ольга лежала у плиты, нелепо откинув руку, курица, уже освобожденная от пакета, валялась рядом, задрав пухлые ножки, а пустая бутылочка, рокоча и постукивая, еще катилась в угол. Мазур опустился рядом с ней на колени, от этого движения его вдруг повело в сторону, словно вдрызг пьяного, моментально восстановив равновесие, попытался перевернуть жену лицом вверх — и перед глазами все непонятно поплыло.

Вспыхнувшая догадка таилась еще на уровне подсознания, неописуемая членораздельными словами, — но ему хватило и этого, превозмогая клонящую к полу вялость, уперся левой рукой, поднял правую, чтобы сунуть в рот два пальца, опорожнить желудок, выбросить отраву…

Сознание погасло, словно задули свечу.

…Сначала вернулось зрение, потом уже все прочее — в том числе и горький, противный привкус, растекшийся по глотке и небу. Попытавшись пошевелиться, Мазур ощутил себя словно бы парализованным, прошло несколько мучительных и страшных секунд, прежде чем он догадался опустить глаза — и увидел тонкие белые веревки, опутавшие тело так густо, что кое-где из-под них не видно было одежды. Пошевелиться не удалось — замотан надежно и умело. Веревки впивались в тело при каждой попытке напрячь мускулы.

Только голова ворочалась. Он поднял глаза. Сначала увидел три пары ног в кроссовках, разноцветные спортивные шаровары, потом всех сидящих целиком — троих упитанных субъектов немногим старше тридцати, лица не злые, скорее презрительные, один в тонких золотых очках. Оказалось, Мазур лежал под окном, на правом боку, а Ольга сидела в высоком деревянном кресле у камина, связанная лишь по запястьям и лодыжкам, тоже пришедшая уже в себя, скорее встревоженная, чем испуганная.

— Проснулся, синий? — где-то даже ласково спросил человек в золотых очках. — Кошмары не мучили?

Второй ухмыльнулся, а третий, моложе всех и сразу казавшийся самым простоватым на вид, громко заржал. Но тут же присмирел под укоризненным взглядом очкастого.

— Кто? — переспросил Мазур.

— Да ты не прибедняйся, синенький, — очкастый покривил губы, сунул в рот сигарету. — Мы тут на тебя посмотрели, пока вязали, вся генеалогия прописана… Ты что же это хулиганишь, сука лагерная? Ну добро бы ты влез телевизор уволочь да на полу нагадить — но ты же в мой честный дом свою спаленную тачку приволок и нахально в гараж загнал… А если бы, не дай бог, милиция с проверкой? Что мне им сказать? Что это мы тех двух вертухаев вчера пристукнули?

— Вчера?

— Вчера, голубь ты рисованный, вчера… Ты уж прости, но валялся ты примерно сутки. И девочка твоя тоже. Хороший препарат, а? Признаюсь тебе честно, мы тут повеселиться хотели — бичи, знаешь ли, шкодят без всякого уважения к частной собственности. Вот и поставили мышеловку, кто ж знал, что залетит такая пташка, начнет к тому же не с водочки, а с газировки…

— Значит, серьезный путешественник, — сказал второй.

— Да уж, да уж… — человек в золотых очках подошел к бильярдному столу, не прикасаясь, провел рукой над Мазуровым барахлишком. — Самородное золото, пистолетик, два чужих документа, да вдобавок на разные фамилии… Это у тебя хобби такое — ментов шлепать?

— Каких ментов? — стараясь сохранять спокойствие, спросил Мазур.

— Ну, голубь… Несерьезно. Насчет шантарского, чьи корочки вот тут алеют — тебе виднее. Но про тех двух прапорщиков, которых ты вчера на трассе замочил, в Пижмане только младенцы еще не слышали…

— Я их не убивал, — сказал Мазур. Голова почти не болела, только пакостный привкус во рту не проходил.

— А кто? Водила?

— Вообще-то, ты знаешь, мог и водила, — сказал второй. — Дело туманное…

— А какая разница? — пожал литыми плечами человек в золотых очках. — Пусть он мусоркам доказывает, мы же, слава те господи, не прокуроры… Не моя проблема. Главное, мы из-за него могли огрести кучу хлопот…

— Попинать? — предложил третий.

— Чадушко мое, ты же одной ногой в Европе стоишь, а провинциализма так и не изжил… — поморщился очкастый. — Ну, попинаешь ты его. Кроссовки испачкаешь. Новые купишь. И где же здесь стратегия и тактика?

— Тогда — сдать ментам. Позвонить Кондратьичу, пусть пришлет орлов… А девочку сначала не грех и попользовать. Ишь, очаровашечка… Глазами стригет, как Мата Хари.

— Сдать, конечно, нетрудно, — протянул очкастый. Он ничуть не издевался — просто рассуждал вслух. — Машину его ты отогнал черт-те куда, тут все чисто… Но я здесь вижу две сложности. Во-первых, как ты ни крути, а на присутствующую здесь компанию ляжет тень — ма-аленькая такая, черненькая такая… Что при наличии недругов не то чтобы чревато, но неприятно. Оно нам надо? И потом, поди угадай, что этот разобиженный басмач начнет петь у следователя. Они ж, синие, мастера тискать романы. Пискнуть не успеешь, как окажется, что это мы его подучили, спрятать обещали, а в последний момент передумали и сдали…

— Да кто его слушать будет?

— Может, никто. Может, все. Я тебе говорил не раз и еще повторю: дурак как раз на том и сыплется, что полагает себя самым крутым. Тщательней надо, чадо… Когда вокруг теснятся конкуренты и завистники, нельзя давать против себя и тени компромата. Маленькая оплошка — и возгорится из искры пламя… Мы с вами не генералы. Поручики-с… А поручиков сдают легко. И достают легко из благополучных заграниц.

— Мочить предлагаешь? — бросил немногословный второй.

— Мочить… — задумчиво протянул очкастый, словно пробуя каждую букву на вкус. — Оно бы, конечно, неплохо. Разом снимает все шероховатости. Нет человека — нет проблемы, как говаривал незабвенный Виссарионыч. Хорошо ему было, в Кремле-то сидючи… Ты в самом деле думаешь, что мы втроем сможем их кончить быстро, чисто, без крови на стенах и собственной блевотины от избытка эмоций? Не имея никакого опыта? А вызывать мальчиков — не просто чревато. Архичревато. Словом, не хочу я потратить всю ночь на головоломные шарады и нежданные хлопоты. Я уже как-то свыкся с мыслью, что завтра к вечеру приземлюсь среди сияющих витрин Европы… В общем, вариант с мочиловкой не проходит. Мочить придется наспех, трупы прятать наспех, уйму народу посвящать, импровизации косяком пойдут, как следствие — неизбежные промахи и недоработочки… Наследим жутко. А я хочу сюда еще вернуться, чистеньким…

Третий покрутил головой, встал и протянул руку к пистолету:

— Ну тогда давай его развяжем, вернем пушечку, пригласим с нами в баньке помыться, водочки похлебать, а потом еще и на своей тачке на вокзал отвезем…

— Не лапай! — прикрикнул очкастый. — Мало ли что на этом стволе висит…

— Слушайте, я их не убивал… — сказал Мазур.

— Ну и что? — отмахнулся человек в золотых очках. — Кого это интересует… Твои проблемы.

— Ну тогда давай вместе думать, как нам разойтись, — сказал Мазур. — Не хотел я тебя подставлять, так вышло… Бери золото. На манер штрафа.

— И возьму, — спокойно сказал очкастый. — Это само собой, мейн либер. Только тогда получится, что слишком уж легко ты отделался, а это непорядок. На этом свете бесплатных пирожных нету… За все платить приходится. Может, и в самом деле сесть, подумать, как придушить эту сладкую парочку качественно и быстро? Он же, потрох лагерный, обиду затаит…

— Да я не лагерник, — сказал Мазур. — Так вышло…

— Ну да, — сказал очкастый с легкой скукой. — Наколки тебе наставили ради шутки, на пьяной вечеринке, и твоей девочке тоже. Золотишко само в карман прыгнуло, телекинезом ты его приманил, пистолет на дороге валялся, а документы на сосне висели… И вообще, ты — кандидат микробиологических наук или философ из Сорбонны… Корешок, ты уж не старайся — ты ведь импровизировать начнешь на ходу, не будет той завлекательности и цветистости. Наслушался я вас на своем веку, ты б знал… Такие были романисты!

— Да послушай… — начал Мазур.

— И слушать не буду, — сказал очкастый твердо. — Что там у тебя? Физик из Дубны, но документы украли… Новый космический корабль испытывал и над тайгой крушение потерпел… Ревизор от Ельцина, замаскированным бродишь и кривду выискиваешь по именному повелению… — он говорил чуть пренебрежительно и устало, чуть ли не тоскливо: — Говорю же тебе — наслушался столько, что можно третью «Библиотеку приключений» написать. И ни единому твоему словечеку не поверю. Заранее. Бывают в жизни чудеса и приключения, но не верю я в них как-то, приземленный насквозь человек, не посетуй… — Он повернулся к Ольге: — А вы, киса, тоже с фантазией? Или как? Вот кто вы?

— Искусствовед…

— Ох! — вздохнул очкастый, театрально заведя глаза под лоб. — Ну как дети оба…

— Я вам могу доказать…

— Чем?

— Ну, рассказать про…

— Про все книжки, что прочитали? Так что это доказывает? Что вы, Катюша, книжки читали, и не обязательно глупые? Что тут удивительного, объясните вы мне… Я же и не говорил, будто у вас, классических уголовников, одни темные и нисколечко не эрудированные… Верю, вполне верю. Какие искусствоведы, это еще семечки… Знал я в Питере одного деятеля, который фабриковал древнеримские монеты и статуэтки Фаберже. Так у него, Катенька, было аж два высших образования, на трех языках болтал и бегло читал, даже ради хохмы наловчился болтать на американском диалекте с южным акцентом. Серьезно, его однажды за техасца приняли сами же янкесы — вашингтонские, правда… И латынь знал, как древнеримский грек… Да что там, я и сам, похвастаюсь, примитивный французский детективчик без словаря прочитать смогу. И диплом где-то валяется. Вы что же думаете, в маленьких городках люди без мозгов рождаются? Наоборот, из провинции как раз самые головастые и выходят — нам же надо догнать и наверстать, не имея преимущества на старте. Что Ломоносову, что Алене Апиной… — Он повернулся к Мазуру. — Синий, ты про Юлия Цезаря слышал?

— Доводилось, — сказал Мазур сквозь зубы. Он понимал, что влип прочно и надежно, но ругать себя было бы пустой тратой времени.

— Умный был человек, за что, подозреваю, и зарезали. Это ж он сказал: лучше быть первым в деревне, чем последним в Риме. Вот мы и старались, как могли, пока не заработали окно в Европу умом и горбом… А ты — ментов мочить. Да ладно, ладно, верю, что не ты, но положения твоего это не меняет, штраф-то все одно платить придется. Головка, кстати, не болит?

— Нет, — бросил Мазур.

— Вот видишь, почти никаких побочных явлений. Препарат качественный, не зря деньгу содрали… Золотишко прибери, — повернулся он к молчаливому. — Не бог весть что, но все ж не опилки…

Молчаливый сунул кисет в карман, потянулся к валявшимся там же разнокалиберным купюрам, вопросительно глянув на главаря.

— Не мелочись, — поморщился тот. — Во-первых, крохи, во-вторых, надо же им на что-то отсюда выбираться.

— А если их в городе возьмут?

— Хай берут. Тогда пусть болтают, что угодно. Нас здесь не было весь последний месяц, не докажут. А все ихние пальчики здесь против них же и сработают — залезли, когда хозяев не было, дополнительная статья…

— Внешность опишут?

— Ну, так они вчера мимо нашей машины на трассе проходили, когда мы на обочине пепси дегустировали. Успели рассмотреть. Что они будут болтать в городе, меня уже не волнует… — Он повернулся к Ольге. — Что-то мы, знаете, отвлеклись. Начали о вашем светлом будущем, когда вам его еще заработать надо… Главное неудобство маленьких городков, Катенька, в том, что мало тут по-настоящему стильных девочек, ужасно трудно организовать культурный досуг… А несговорчивых насиловать как-то оскорбительно для имиджа, не шпана, в самом-то деле… Вам мою мысль растолковать или как? — Он подошел, присел на широкий подлокотник ее кресла. — Нет, глазками-то на меня сверкать не надо, я еще мысль не закончил. — И заговорил жестче: — Значит, лялька, торг будет простой. Или-или. Или я вас все же сдаю рабочекрестьянской милиции, которая, чует мое сердце, вас долгонько в гостях задержит, или идешь с нами в баньку и помогаешь скоротать время со всем старанием. Только я тебе сразу уточняю: ведешь себя красиво, раскованно и непринужденно, со всем послушанием и готовностью к экспериментам. Естественно себя ведешь, как будто всех троих сто лет знаешь и во всех со школьной скамьи влюблена. Никаких принцесс в лапах у пиратов, ясно? Сможешь сыграть такой спектакль без малейшей фальши — поутру уберетесь отсюда к чертовой матери, на все четыре стороны. Нет — лучше сразу отказывайся и поедем в ментовку. В конце-то концов, не убудет тебя, мы ж не садисты, ничего тебе не порвем и плетками охаживать не будем… Не девочка, от трех нормальных мужиков не помрешь. Свобода, Катюша — вещь дорогая… Давай, быстренько подумай и взвесь. Не принцесса, в самом-то деле…

С минуту стояло тяжелое молчание.

— А гарантии? — спросила Ольга.

— А нету гарантий, окромя честного слова. Я тут маленький король, мне свое слово нет резона поганить даже перед такими, как вы. Ну, как?

— Хорошо, — услышал Мазур ее слишком спокойный, чтобы быть естественным, голос. Задохнувшись от ярости, хотел что-то крикнуть, но горло перехватило.

Главарь, глядя ей в глаза с чуточку насмешливой улыбкой, медленно погладил по груди, запустил руку под футболку. Ольга смотрела ему в лицо совершенно спокойно, медленно опустила ресницы, когда его рука скользнула за пряжку джинсов, надолго там задержавшись. Только щеки чуть порозовели.

— А ведь сможешь спектакль отыграть по всем правилам… — удовлетворенно сказал главарь. — Халат ей принеси. — Он обернулся, потом зашептал что-то Ольге на ухо. Отнял руки и встал. — У кого нож? Веревки с нее сними.

— А приемчики не пойдут? — спросил молчаливый.

— Да какие приемчики, — затараторил младший. — Знай она приемчики, давно бы задергалась, когда связывал… — Он в два взмаха перерезал веревки, исчез на миг и вернулся с коротким махровым халатом.

— Вон туда брось, — показал главарь. — На подоконник, — и усмехнулся. — Давай, Катюша, сбрасывай свои тряпки, набрось халатик и пошли. Время уже за полночь.

Она медленно разделась, непринужденно прошла к подоконнику обнаженной, словно в комнате никого, кроме нее не было, накинула халат, обернулась. Мазур все это время отчаянно пробовал веревки, но ничего не выходило. Бывают ситуации, когда и стопроцентный патентованный ниндзя окажется беспомощным. Его вдобавок ко всему связали спящего, по расслабленным мускулам, и при малейшем движении веревки впивались, стискивали намертво.

— Проверь на всякий случай, — сказал главарь младшему. — И к батарее привяжи. Я и так вижу, что ты в цирке не слона дразнил полгода, а делом занимался, все качественно, но сделай-ка со стопроцентной гарантией, наслышан я про зоновское мастерство…

Молодой подошел к Мазуру, на ходу точными взмахами ножа распарывая на несколько кусков остаток веревки. И возился еще минут пять, заслоняя от Мазура остальных, — Мазур видел лишь, что синие адидасовские штаны вплотную придвинулись к высоко обнаженным ногам Ольги, и широкая ладонь — на безымянном пальце острыми зелеными лучиками посверкивает камень в массивном перстне — небрежно скользит по ее бедру.

— Все, — молодой выпрямился. — Гарантия, как на японский видак.

— Пистолет с собой прихвати, потом пальчики сотрешь, — главарь по-хозяйски обнял Ольгу за талию, через ее плечо оглянулся на Мазура. — Полежи пока, синий. Пойдем посмотрим, чему она с тобой научилась…

Мазур остался один в обширной комнате. Ярость была столь велика, что выхлестывала за обычные пределы и потому даже перестала чувствоваться. Какое-то время он проделывал все, что умел, пытаясь расслабить веревки хоть немного, и всякий раз убеждался, что ничего не получится: его превратили в некое подобие французской ветчины, опутанной веревочной сеточкой. Запястья и лодыжки стянуты меж собой так, что тело выгнулось колесом, накинутая на шею петля привязана за спиной. В конце концов он понял, что неминуемо придушит сам себя, и перестал биться. Голова оставалась ясной, но веки то и дело тяжко опускались — то ли организм заставлял мозг отключиться, то ли так действовал неизвестный наркотик, все еще сидевший в крови. Понемногу он погрузился в странное состояние полудремы-полубреда, уходил в краткие, отрывочные сны, просвечивавшие сквозь окружающее, как свет фонаря сквозь кисею, — и тогда несся над высокими коралловыми зарослями на вертком подводном скутере, отчаянно высматривая впереди темный силуэт субмарины и понимая уже, что ее нет в условленном месте, что их бросили, а на неглубокую воду уже падала хищная тень вертолета, несшегося над самой водой, а следом широкой дугой шли мотоботы, и на левофланговом азартно щурился Драммонд — и Мазур пытался крикнуть, что это неправильно, что Драммонду не полагается здесь быть, он же сгинул без вести в восемьдесят первом где-то в Индийском океане, разведка точно установила, что его личное дело переведено в архивные файлы, а что это означает, давно известно…

Выныривая в реальность, он видел все ту же пустую, тихую комнату с черной каминной решеткой и после нескольких бесполезных рывков вновь уходил в невесомые кошмары, плыл на глубине, выбросив руку с ножом, плавным боевым разворотом заходя в тыл размеренно взмахивавшим ластами «тюленям» Ван Клеена, и остатком трезвого сознания, пробивавшегося сквозь все летучие видения, еще способен был удивляться тому, что когда-то всерьез ненавидел и Драммонда, и Ван Клеена — таких же, как он, ландскнехтов глубины, подводных шатунов. Они тоже, ручаться можно, верили в какие-то свои идеи, абсолютно противоположные твоим, но все же идеи, не одни деньги… Все они, кто ходил на глубину, защищали свои империи, свято убежденные, что империи удастся отстоять, — и вряд ли Драммонд понимал тогда, что крушение красной империи непременно принесет крах и звездно-полосатой: потому что в мир, избавленный от оскалившегося противостояния двух великанов, тут же азартно хлынут целой толпой подросшие за это время в отдалении зубастые мальки, накачавшие мышцы акулята, заранее готовые бороться против всех, крушащие прежние расклады… Два льва минус один лев — еще не означает, что в остатке будет один лев. Скорее уж, два льва минус один лев — равняется ста гиенам. Драммонд до торжества этих уравнений не дожил, Ван Клеен погиб нелепо и глупо, в центре столицы получив пулю от хмельного неожиданной вольностью и равноправием черного деревенщины, впервые в жизни увидевшего многоэтажные дома и асфальт, Морской Змей поймал погоном первую адмиральскую звезду уже после крушения империи, а капитан первого ранга Мазур, он же Ящер, ухитрился так и не уйти к Голому Гансу[17], прошел огни и воды, чтобы лопухнуться в родной губернии, как последний идиот…

Он окончательно запутался меж реальностью и кошмарами, меж маячившей перед глазами каминной решеткой и Большой Глубиной, дамой покладистой, принимавшей всех без исключения… как Ольга сейчас. Он запрещал себе воображать происходящее в бане, но от этого лишь уплывал в такие дебри воспаленного сознания, что со стиснутых зубов, казалось, осыпалась эмаль.

Негромкие уверенные шаги он в первый момент принял за продолжение зыбкого кошмара, но, открыв глаза, увидел спокойно приближавшегося к нему главаря. В каминной стало вроде бы немного светлее, но Мазур не помнил, отдернуты ли шторы, в самом деле начинается рассвет или просто мерещится.

Человек в золотых очках подвинул ногой стул, сел и глянул на Мазура без особой насмешки. Физиономия у него была спокойная, сытая — хозяйская. Ничего удивительного. Стоит утихнуть топоту конницы и треску ломающихся копий, из всех щелей, откуда ни возьмись, лезут менялы, бюргеры и прочие первогильдейцы, и это закономерно, в общем, но невыносимо…

— Устал, болезный? — зевнув, бросил главарь. — Я бы с тобой еще поиграл в психологические этюды за все твои фокусы, да времени жалко, пора… — Он вынул нож, протянул руку над полом, держа за кончик рукоятки двумя пальцами, отпустил. Клинок глухо стукнул, вонзившись в пол. — Полежишь еще, не сдохнешь. Девочка притомилась, сам понимаешь, отдохнет и придет. Там какие-то шмотки валяются, можете взять на бедность — и чтобы духу вашего здесь не было, я вам не нянька. Если запоретесь — в глаза вас не видел, так по телефончику из Европ и отвечу… — Он полез в карман, вытащил несколько зеленых бумажек и, не глядя, кинул на стол. — Персональная премия Катюше, заслужила. Приятную ляльку ты себе урвал, обормот. Ну, пока. Чтоб нам больше в жизни не увидеться.

Встал и, не обернувшись, вышел. Вскоре на улице мягко заворчал мотор, машина отъехала. Мазур выдохнул сквозь стиснутые зубы, невероятно ярко представив, как вонзается в живот блестящее лезвие, медленно ползет вверх, и в разрез вываливаются исходящие парком скользкие кишки. И тут же глухо взвыл, понимая, насколько далеки от реальности мечты.

Сколько времени прошло, он не знал. Вошла Ольга, слегка пошатываясь, с распущенными волосами, еще непросохшими толком, халатик лип к влажному телу, пояс завязан кое-как. Подошла и неуклюже опустилась рядом на пол, уставилась на него с непонятным выражением, разбросав полы халатика, опершись рукой на темный паркет. Она определенно была пьяна, шея и грудь — в светлобагровых отпечатках зубов, чужой мужской запах еще пробивается сквозь аромат чисто вымытого тела и незнакомых духов.

— А молодец я? — спросила она, криво усмехнувшись. — Выкупила… Как-кая артистка во мне погибла…

— Развяжи, — глухо сказал Мазур. — Вон там нож торчит…

Она, пошатнувшись, встала и пошла за ножом. Долго возилась, довольно громко ругаясь словами, каких Мазур от нее прежде не слыхивал. Наконец справилась. Все тело у него затекло, стало деревянным, и он еще долго лежал, разгоняя кровь по жилочкам, заученными движениями разминая мускулы, осторожно шевеля конечностями. Встал. Все тело зудело от ползущих под кожей мурашек.

Ольга, усевшись на мягкий пестрый диван, отхлебнула прямо из горлышка, утерев подбородок запястьем, протянула ему бутылку с незнакомой этикеткой:

— Глотнешь?

Он взял бутылку и швырнул в камин. Усердно пытаясь загнать вглубь все эмоции и чувства — которых к тому же не мог четко распознать, столь дикая была смесь, — сказал негромко:

— Надо уходить.

За окнами и в самом деле занимался рассвет.

— Да погоди ты! — неожиданно зло встрепенулась Ольга. — Дай посидеть спокойно, оклематься, все ведь болит, во все дырки драли, козлы поганые! Знаешь, что такое «вертолет»? А «моргунчик»? А меня вот научили… Отвернись ты, убери харю! Дай полежать…

Мазур неуклюже отвернулся к камину, сел в жесткое деревянное кресло и тупо смотрел на черный пепел, из которого торчали осколки бутылки, отбитое фигурное горлышко. Украдкой покосился через плечо: Ольга лежала вниз лицом, непохоже, чтобы плакала, только плечи слегка вздрагивали.

В душе у Мазура причудливо смешались теплая благодарность и злость на Ольгу — он все прекрасно понимал, он любил ее, но внутри бушевало что-то настолько первобытное, черное, что в этот миг хотелось ее убить за то, что побывала чужой. Возможно, она чувствовала то же самое, когда посылала его к Вике…

Он смотрел в камин. Не сразу понял, что за ассоциация всплыла, — потому что давно приучил себя забыть о ней…

Девять лет назад, чертовски далеко отсюда, три аквалангиста бесшумно всплыли у безлюдного ночного берега, буксируя за собой объемистые, тяжелые мешки. Вопреки их обычной практике берег был абсолютно мирным, там никто не воевал, не стрелял и не собирался в обозримом будущем стрелять — пастораль… По здешним стандартам места были глухие и отдаленные, не обремененные асфальтовыми дорогами и спутниковыми антеннами. Единственным строением был как раз коттедж, куда они бесшумно двинулись, вскинув мешки на плечо, включив приборы ночного видения.

Они управились за семнадцать минут. Всего лишь заменили половину лежащих у камина аккуратных полешек на принесенные с собой, неотличимые на вид — вполне вероятно, кто-то как раз и получил ордена за обеспечение этой неотличимости. Мазур и его ребята получили свои через две недели — и, хотя им не сказали при этом ни единого слова, все трое понимали: сработало.

Конечно, они так никогда и не узнали, один ли нагрянул в свой загородный коттедж неизвестный им по имени хозяин, с любовницей или с приятелями. Не узнали, на кого именно ставили капкан, на хозяина или кого-то из гостей. Известно им было одно: неотличимые поленья, стоило им разгореться, моментально выделили такое количество нервно-паралитического яда по имени фосген, что хватило на весь дом…

Так вот, камин в том благополучном коттедже чертовски походил на тот, возле которого сидел сейчас Мазур, не зная, как ему жить дальше с происшедшим. Если подумать, ничего удивительного: козел в золотых очках мог дать мастеру для образца красивый импортный журнальчик, тот самый, который приглянулся и покойному хозяину того коттеджа…

Он невольно поежился: столько веков талдычат про судьбу, рок, Фатум и законы возмездия, вполне может оказаться… «Но я же не верю! — воззвал он про себя неизвестно к кому. — Не верю, если серьезно, ни в Бога, ни в черта, ни в рок! Почему же оно получило право меня достать?!» Встал, неуверенно подошел к Ольге. Бесшумно присел рядом, коснулся ее плеча кончиками пальцев, погладил по голове. Она тяжко, прерывисто вздохнула, подняла голову. Глаза были сухие, огромные, совершенно трезвые.

— Знаешь, что самое поганое? — спросила она тихо. — Нравилось мне, чуть ли не на всем протяжении, сто раз кончала… — и вновь уронила голову.

— Забудь, — сказал Мазур как мог мягче, погладил по плечу, секунду поборовшись с неодолимым желанием сомкнуть пальцы на изящной шее, покрытой пятнами засосов. — Представь, что мы оба заснули недели на две, дикий сон видели…

Он еще долго сидел, гладя ее по волосам, а она лежала, как мертвая, и в голове по какой-то вовсе уж неведомой ассоциации звучал гитарный перебор, хрипловатый голос Ирки-философички, той самой бессовестно красивой интеллектуалочки, объяснившей им, что они — экзистенциалисты:

Тогда он верил, что Ирка писала стихи сама, лишь несколько лет спустя случайно узнал, что она их слизывала из старых эмигрантских журналов…

По тайге они шли часа два. Сущие пустяки по сравнению с тем, что пришлось вынести, — прогулка вокруг песочницы…

Понемногу Ольга оттаяла, так и не проронив ни слезинки. И послушно стала собираться. Они и в самом деле отыскали в спальне кое-какие вещички, на Западе вышедшие из моды, но все равно более цивильные, чем их прежняя одежда. Ольге, правда, все было велико, джинсы даже с поправкой на нынешнюю моду пузырились, словно запорожские шаровары. Поборов враждебную брезгливость, Мазур переоделся. Теперь оба выглядели самую малость наряднее, но кроссовки, увы, пришлось оставить прежние. Отыскав безопасную бритву, Мазур начисто сбрил бородку, нацепил затемненные очки и походил теперь на ларечника средней руки, а Ольга — на телку такового.

Сумку прихватили с собой, но консервы и плитку оставили. Как и ружье. С двустволкой на плече не особенно и погуляешь по Пижману, а денег на еду хватит — он хотел было выкинуть «премиальные» доллары в сортир, но решил, что в их положении не до высоких чувств. Главную внутреннюю борьбу пришлось выдержать, раздумывая над документами. В конце концов он сжег паспорт Федора — теперь, когда Мазур остался без бородки, документ не выдержал бы и беглого осмотра. Но милицейское удостоверение, как ни рискованно казалось, оставил при себе — в общем-то, если прикинуть, на них и без того повисло столько всякого, что красные корочки сами по себе ничем не отягчали, лишь добавляли грехов к уже свалившимся на плечи…

Мелькнула мысль поджечь дачу. Однако Мазур ее отбросил — даже не потому, что это могло привлечь внимание проспавшегося сторожа. Очень уж мелкой местью выглядело бы…

Никто не видел, как они уходили, — на соседних дачах так и не появилось ни единой живой души, роскошный поселок утопал в тишине. Только овчарка сторожа, собака сверхбдительная, все же заслышала их, должно быть, долго гавкала вдали.

Сначала с магистрали доносился шум машин, но вскоре Мазур стал забирать влево, и они долго шагали в тишине, если не считать птичьего пения и цоканья белок временами. За все время они не обменялись ни словом, избегали даже встречаться взглядами. Что-то меж ними пролегло, еще неоформившееся, зыбкое…

Оказавшись на опушке, Мазур долго рассматривал в бинокль окраину долгожданного Пижмана. Частные домишки давно ожили — шел дым из труб, погавкивали собаки, судя по долетавшим разговорам, детей поутру выпихивали в школу, а они, как водится, ленились и оттягивали. Вдали виднелась парочка серых «хрущоб», слева дымила труба. Магистраль осталась далеко справа, и не рассмотреть — Мазур лишь по виденной раньше высоченной трубе определил, где она пролегает.

— Пошли, — вздохнул он, пряча бинокль в футляр, а футляр — в сумку.

Это было первое произнесенное слово. Однако Ольга никак не отреагировала на столь эпохальное событие, послушно пожала плечами. Потом спросила:

— Дорогу приблизительно знаешь?

— Не зря ж я его расспрашивал… Должен найти. Надень-ка косынку. Повяжи по-деревенски, косу под воротник спрячь. У тебя особой приметой определенно будет коса, а у меня — борода. Которой, слава богу, больше нету. Одежда другая, есть шансы…

Они вошли на окраину, двинулись меж двух рядов бревенчатых крепких домов — не спеша, но и не останавливаясь, уверенным шагом людей, имеющих перед собой конкретную цель. Из объяснений водителя Мазур получил, понятно, лишь самое общее впечатление о «северной столице» губернии, но двигаться следовало как можно целеустремленнее, пусть даже по ошибке забредут не туда, плевать, поплутают… Человек неуверенный западет окружающим в память прочно и надежно, особенно здесь, в глуши.

Где-то слева явственно слышался гул самолетных двигателей — местный аэропорт, конечно. Вот и зеленый МИ-8 тяжело поднялся над отдаленными крышами, повернул к северу. Пожар, видимо, все еще полыхает. Теперь сворачивать следует на юго-восток, чтобы добраться до сомовского дома, придется пересечь наискосок чуть ли не весь город. А он хотя и небольшой, но довольно обширный — как раз из-за того, что девять десятых застройки являют собою частные усадьбы. Сколько здесь милиции, интересно? Знать бы их штатное расписание для таких городков… Человек полсотни? Парадокс, но он был лучше знаком со структурой береговой охраны США или тактикой патрулирования танкерской полиции, чем с реалиями родных осин…

Вдали, наперерез, проехал «луноход» — скоренько, вполне целеустремленно. Вряд ли патрулирует. Мазур шагал дальше, не сбиваясь с темпа, хотя сердце в первый миг противно ворохнулось, пытался просчитать вводные.

Здесь вам не Москва и не Шантарск. Будни глухой провинции как нельзя лучше располагают к рутине. Да и лагерная охрана все же проходит по иному ведомству, и потому милиция вряд ли пылает таким уж благородным гневом — вот если бы убиты были двое их ребят, рьяности прибавилось бы вдесятеро… Искать будут рутинно — блокируют автовокзал и пассажирскую «чугунку», уходящие на юг дороги, в аэропорту преисполнятся бдительности. А главное, искать будут прячущихся. Уж это непременно. Во все глаза станут высматривать тех, кто пробирается огородами, хоронится в закоулках, дергается, нервничает… Эх, знать бы, где здесь самые подозрительные места — «малины», «бичграды», прочие воровские слободки… А то ведь завернешь туда, ни о чем таком не подозревая…

Увидев справа, на пустыре, обитый волнистой жестью ларек без вывесок, решительно свернул туда. Вывески не требовалось: несмотря на ранний час, к окошку стояла плотная, компактная очередь мужичков из двадцати, а вокруг прихотливой россыпью стояли самые разнообразные машины, от потрепанной «тойоты» до потрепанного молоковоза. Кто уходил, прижимая к груди охапку пивных бутылок, кто оставался, чтобы охладить горевшие клапана парой флаконов. Бутылочных крышечек и битого стекла вокруг валялось столько, что эти залежи не могли не попасть в объективы разведывательных спутников.

Мазур добросовестно отстоял полчаса, временами вместе со всеми рявкая на пытавшихся пролезть без очереди, навострив уши. Но разговоры были самые будничные — главным образом про то, сколько вчера было выпито, где, с кем и с какими хохмами либо инцидентами. Пару раз упомянули про пожар. Уголовных новостей не касались совершенно, может, и не знали таковых.

Загрузив сумку двумя десятками бутылок, он отошел метров на полста, открыл две и сунул одну Ольге.

— Что, идеи появились? — спросила она.

— Ага, — ответил он скупо, не вдаваясь в детали. Осушил свою бутылку до донышка, поставил под забор, к радости кружившей неподалеку, что твой гриф, старушки. — Вечно у меня идеи…

Идея была незамысловата и исходила из того, что пешком в такую даль тащиться и долго, и рискованно…

Прошло не так уж много времени, прежде чем он обнаружил подходящее место. Застроенная частными домиками улочка была заасфальтирована (значит, какая-то магистраль местного значения), возле автобусной остановки располагался магазинчик с высоким крыльцом, а рядом с ним — несколько коммерческих киосков и импровизированный «блошиный рынок», каких за последние годы на съежившихся, но все еще необъятных просторах Отечества развелось неисчислимо. Рынок был вполне гайдаровский, то бишь абсолютно нецивилизованный — ни тебе постоянных прилавков, ни навесов. На стене магазинчика большими красными буквами начертано насчет запрета на торговлю с рук и неизбежной кары в виде штрафа, но цепочка продавцов, человек двадцать, протянулась вдоль улицы, начиная как раз от надписи. Вместо прилавков были пустые ящики, торговали решительно всем — сигаретами, семечками, импортным йогуртом, железками и водопроводными кранами, торчал даже похмельный мужик с тремя крохотными кутятами в сумке. Тут же сидели неизбежные киргизы с китайским и пакистанским ширпотребом и унылое лицо кавказской национальности, нахохлившееся надмешочком с рыжим урюком.

С ходу осмотревшись, Мазур приволок от магазина добротный ящик, накрыл его вытащенной из урны газетой, выставил три бутылки пива, выложил бинокль без футляра и приготовился врасти в рынок. Соседки вяло пошипели что-то насчет того, что они-де места забивали с самого утра, но быстро успокоились — пива у них не было, а значит, здоровая конкуренция не возникала. Ограничились тем, что довольно громко, подчеркнуто не глядя в сторону Мазура с Ольгой, заговорили о неких не названных по имени обормотах, которым бы, коням здоровым, лес валить и мешки таскать, а не приторговывать с похмелья пивком. Мазур терпеливо все это сносил, с радостью отметив, что из толпы они с Ольгой совершенно не выделяются. Продавцов, правда, побольше, чем покупателей, но лично его это не заботило, благо пиво, как ни смешно, покупали, и за четверть часа он продал с полдюжины.

Потом подвалил какой-то гуманоид в кожанке и кепочке, дыша перегаром, принялся задирать продавцов. Судя по непрезентабельному виду добра молодца и откровенному пренебрежению со стороны торгующих, попахивало не организованным рэкетом, а, по выражению Бендера, джентльменом в поисках десятки. И потому Мазур не колебался, когда кожаный принялся кружить вокруг Ольги, целясь на сумку с пивом, — отвел на пару метров в сторонку, показал красную книжечку, закрывая ее ладонью от посторонних взглядов, прошипел:

— Исчезни в две минуты!

Гуманоиду в кепочке хватило пяти секунд, чтобы форменным образом растаять в воздухе. Обернувшись, Мазур ощутил в спине противный холодок: неведомо откуда вынырнувший сине-желтый уазик остановился почти напротив Ольги, вылез сержант в распахнутом бушлате и прошелся вдоль ряда, глядя соколом. Присев на одно колено, низко наклонив голову, Мазур принялся перешнуровывать кроссовку, в три секунды прикинув расклад на случай неприятностей.

Обошлось. Сержант с прибауточками переправил в карман пару пачек сигарет, не утруждая себя уплатой, подхватил с Ольгиного ящика три бутылки пива и вразвалочку направился к машине, напоследок бдительно погрозив:

— Смотрите у меня, нэпманы!

Было в этой сцене что-то умилительно средневековое, из тех времен, когда придорожные баронские дружиннички гребли налоги натурой, сколько влезет натуры за пазуху. Однако Ольга явственно побледнела. Мазур ободряюще похлопал ее по плечу, молча подмигнул и вновь принял развинченную позу настроившегося на долгое ожидание лотошника.

То и дело он косился в сторону киосков. Видел, как подъехала белая «газель» с брезентовым кузовом, но оттуда вылезли сразу три парня, а это не годилось: могут не испугаться одиночки, шум получится… Сноровисто перетаскали в киоск коробки с разноцветными надписями, отъехали. Мазур печально проводил грузовичок взглядом, начиная уже чуточку жалеть, что бросил здесь якорь…

И тут же повеселел — к другому киоску подрулила белая «японка» годочков этак десяти, и там сидел один-единственный субъект в коричневой кожанке с узорчатыми вязаными вставками на рукавах…

Мазур неприметно подтолкнул Ольгу локтем, показал ей глазами на киоск, мотнул головой: «За мной». Повернулся к соседке слева, крепкой старушке с пачками стирального порошка:

— Присмотри за пивом, мамань? Друг вон подъехал, сейчас вернусь…

«Друг» тем временем уже затаскивал в распахнутую дверь ларька картонную коробку с «Распутиным». Издали Мазур видел, что сидевшая там продавщица — сопля соплей, и кроме нее никого вроде бы внутри не наблюдается.

Он, остановившись неподалеку, дал парню время затащить в ларек еще две коробки. Потом решительно двинулся вперед, на ходу заглянул в машину. Ключ зажигания торчал в замке. Вышел водитель, обернувшись, напоследок сказал что-то накрашенной девчонке, а в следующий миг Мазур сильным толчком левой ладони отправил его назад в ларек, вошел сам, прикрыл дверь и медленно, демонстративно извлек из кармана «Макаров». Подбросил на ладони, процедил:

— Молчать!

Размалеванная соплюшка обратилась в соляной столб. Парень в кожанке оказался не столь пугливым — отпрянул в первый миг, потом чуть оклемался, проворчал недовольно:

— Чего наезжаешь? Все заплачено…

— Это тебе так кажется. — Мазур покосился на девчонку. — Окошко захлопни, сопля… Ага. Сядь и сиди тихо. — Упер дуло пистолета парню под челюсть и, гипнотизируя злым взглядом, продолжал: — Тачку я беру. Через три часа будет стоять у автовокзала, там заберешь. И чтоб не дергаться мне! Начнешь бегать по ментам — кончу, сусел! — Прижал дуло посильнее. — Понял, нет? Через три часа. И не дергаться.

— Че, офонарел? — просипел кожаный. — Барсук тебе потом…

— Понял, нет?

— Ну понял…

— Три часа сиди здесь, гнутый… — с соответствующим выражением морды лица прошипел Мазур. — Что там Барсук — не твоя забота… — Бегло охлопал карманы прижатого к стенке в прямом и переносном смысле торговца. — Ну, я пошел, а ты смотри у меня…

Спрятав на ходу пистолет, аккуратно прикрыл за собой дверь, обошел машину, махнув Ольге. Постоял у правой дверцы с минуту, но в киоске стояла тишина, никто не спешил выскакивать с воплями, а окружающие и внимания не обратили на то, что за руль садится совсем другой человек.

«совсем другое дело, — подумал Мазур, медленно выезжая на асфальт. — Бинокля жалко, да все равно он в городе ни к чему. Зато никакой милиции не придет в голову, что беглецы столь быстро обзавелись колесами. Даже если парнишечка кинется жаловаться, все равно, милиции или друзьям, время будет безвозвратно упущено — обокраденному придется бегать на своих двоих, а телефонов-автоматов здесь что-то не видно, их и в стольном граде Шантарске днем с огнем не отыщешь…»

Он уверенно вел чужую машину по незнакомому городку и ни разу не увидел каких бы то ни было признаков облавы. Один раз навстречу проехал «луноход» — и катил что-то очень уж медленно для деловой поездки, — но старую «японку» не удостоили и взглядом.

И все равно Мазур был неспокоен — правда, повод другой. Он так долго стремился к Мише Сомову, что поневоле начал считать его квартиру некоей землей обетованной, — но, если прикинуть логично, с должной дозой разумной подозрительности, что он о Сомове-младшем знал?

Что два раза сиживал с ним за бутылкой у Сомова-старшего — и Миша вроде бы показался неплохим парнем, но это еще ничего не доказывает. И самые хвалебные аттестации, данные Володей младшему братишке, тоже не могут служить гарантией. С точки зрения теории вероятности, если у Прохора есть в пижманской милиции свои люди — а их не может не быть, одним из «кротов» может оказаться и Миша. Запросто. В юности мы все — золотые парни, но когда вступаем в суровую взрослую жизнь и погружаемся в нее с головушкой, возможны варианты. Володя, кстати говоря, лицезрел брата раз в год — и тот вряд ли бы стал ему исповедоваться, что связался с неким миллионером и стал на него работать…

Словом, нужно с самого начала допустить, что Миша заложит. Инспектор уголовного розыска — самая подходящая фигура для Прохоровых целей. Допускать нужно еще, что Миша окажется ретивым служакой и долг пересилит расположение к случайному, в общем, знакомому. Оба варианта одинаково плохи, что в лоб, что по лбу…

Но иного выхода нет. Рассуждая особенно уж цинично — идти к Мише гораздо безопаснее, чем мыкать горе самостоятельно, потому что при малейших подозрениях Мишу не так уж трудно обезопасить, а вот если он поможет — жизнь облегчится несказанно… Инспектору уголовного розыска, которого в Пижмане знает каждая собака, совсем нетрудно доставить их на вокзал и посадить в поезд, минуя все преграды и урегулировав все шероховатости. И потом, у него в квартире, скорее всего, отыщется телефон, можно позвонить по единственному шантарскому номеру, которым Мазур располагает, и, если там кто-нибудь есть, все сложности разрешатся еще быстрее…

Щелкнул автоматический замок. Мазур быстренько вернулся в кухню, прилип к окну. Сомов жил на окраине, в серой панельной пятиэтажке, околица была самая патриархальная — из кухни открывался вид на громадный огород, примыкающий к добротному пятистенку, а рядом протянулся двойной ряд дощатых сараев (за которые Мазур и загнал машину). Ага, вот и Миша показался, отпер простенький висячий замок, выкатил темно-вишневую старенькую «Яву» с коляской, завел со второй попытки, укатил. Во дворе ни души. Мазур присел к столу, налил остывшей заварки, чуть разбавив ее остывшей кипяченой водой. Спать хотелось изрядно, но приходилось терпеть.

— Как думаешь, не заложит? — спросила Ольга.

— Лексикончик у вас, мадам… — проворчал Мазур. — Я ж не Господь Бог, чтобы читать в душах безошибочно. Одно ясно: как писали в старинных романах — в душе у него происходило внутреннее борение. Происходило, ручаюсь… И очень хочу верить, что победила братская любовь, то бишь любовь к брату…

Он вышел в комнату, снял телефонную трубку и старательно принялся накручивать цифры — код межгорода, код Шантарска, тамошний номер… Проделал это трижды, и каждый раз противно пищали короткие гудки. Увы, это еще не свидетельствовало о том, что в Шантарске кто-то из ребят болтает по данному телефону, — вполне возможно, давала сбои автоматика, не особенно-то и совершенная, если честно, вовсе даже несовершенная…

Позвонил еще раз — занято. Еще раз — теперь чуть ли не пять минут звучали длинные гудки, вроде бы означавшие, что на другом конце провода не хотят снимать трубку.

— Может, по ноль семь? — предложила Ольга.

— Подожди, — сказал Мазур, бросил трубку и быстро направился в кухню.

Выдвинул верхний ящик белого кухонного шкафчика — ну так и есть, еще когда Миша лазил туда за ложками, Мазур заметил связку ключей. Вышел в прихожую — точно, запасные, а этот определенно от сарая…

— Пошли, — позвал он, забирая с тумбочки в прихожей маленькое зеркальце.

— Куда?!

— Пошли, говорю! Платок завяжи…

Захлопнул дверь и первым пошел вниз. Стараясь не торопиться, направился за сараи. Запертая машина стояла на том же месте. Он сел за руль, кивком велел Ольге устроиться рядом, дал задний ход, но ехал недалеко — остановился во дворе, неподалеку от Мишиного сарая.

— Зачем? — спросила Ольга.

— Сползи пониже, чтобы тебя со стороны незаметно было, — сказал Мазур. — Подождем немного. Все решится в первый же час — если он хочет нас заложить, тянуть не будет…

«И если он полезет с расспросами, тоже не будет тянуть», — мысленно добавил он, распахивая багажник. Инструментов там нашлось предостаточно. Работая без спешки, в нормальном ритме, Мазур открутил спереди и сзади номера, швырнул их в багажник. Перешел вперед, задрал капот, разложил рядом с передним колесом все найденные инструменты, создавая впечатление, что здесь пахнет чуть ли не капитальным ремонтом. И нырнул под капот, пристроил зеркальце так, чтобы видеть подъезд.

Бесцельно постучал ключом по крышке блока цилиндров — все равно со стороны незаметно в точности, чем занимается скрывшийся по пояс под капотом человек. Откручивать что-нибудь взаправду он не решился — машина должна быть на ходу, если начнутся неожиданности…

Со стороны все выглядело мирно и ничуть не подозрительно — мужик возился с дряхлой машиной, лениво и неспешно, частенько отвлекался покурить, попинывал колеса, всем своим поведением давая понять, что японское изделие накрылось всерьез и надолго, забастовав после общения с сибирскими дорогами. Задачу ему облегчало полное отсутствие зевак — и в окнах, он видел в зеркальце, любопытные лица не появлялись. В таких городках, что в деревне — с утра все при деле, а пенсионерки появляются на лавочке у подъезда ближе к вечеру.

Ольга сидела тихо, как мышка. Мазур старательно погромыхивал впустую инструментами, временами отвинчивая какую-нибудь гаечку и тут же заворачивая ее назад. При шуме мотора он погрузился под капот, но в зеркальце увидел лишь потрепанный «москвич» старого образца, остановившийся через подъезд от Мишиного. Вылез седоватый мужичок пенсионного возраста в выцветшей брезентовой ветровке, принялся таскать в подвал пустые мешки — все в земле, из-под картошки, должно быть. Справился минут за десять и уехал.

Прошло еще с четверть часа — и вновь появилась машина, защитного цвета уазик без опознавательных знаков. Но там сидели двое в форме. Невольно втянув голову в плечи, Мазур посунулся ближе к зеркальцу, и увидел, как Миша опрометью несется в подъезд. Второй остался за рулем — не похоже что-то на попытку взять незваных гостей тепленькими, уж Мише-то прекрасно понятно, что на Мазура следует поднимать парочку взводов в бронежилетах, да еще пустить следом предназначенную исключительно для охотничков «скорую помощь»… Или тут некий подвох? Нет, ну в чем тут подвох?

Внимание! Второй вылез из машины — на вид постарше Мазура, без головного убора, в майорских погонах, — потоптался рядом, и Мазур отчетливо перехватил брошенные по сторонам цепкие взгляды. Лицо массивное, недоброе — или так только кажется из укрытия загнанному зверю?

Майор вошел в подъезд. Мазур моментально завернул очередную гаечку, зажал ключ в руке, чтобы моментально отбросить, если придется прыгать за руль. Чуть передвинул зеркальце.

Из подъезда показался майор, не задерживаясь, прошел к машине… и отъехал! Как ни велик был риск, ноги сами понесли Мазура к дому. Он на ходу вытащил ключи, взбежал, перескакивая через три ступеньки.

Миша лежал в большой комнате — лицом вниз, выбросив согнутую в локте правую руку, словно в последний момент почуял недоброе и попытался защититься. Заложив руки за спину, Мазур нагнулся. Форменная рубашка вытащена из брюк, расстегнута, небрежно отброшенный китель, сбившись в комок, валяется на стуле, тут же кобура. Одна пуля попала в спину как раз против сердца, вторая — в затылок, контрольная… Гильз нигде не видно. Определенно был глушитель, иначе непременно услышал бы и во дворе, вокруг тишина…

Некогда было возиться с отпечатками пальцев. Мазур лишь обтер замок рукавом, дверные ручки изнутри и снаружи, тихо захлопнул дверь и побежал вниз. Во дворе перешел на шаг, опустил капот, закрыл багажник и, не озаботясь подобрать разбросанный на земле инструмент, плавно выжал сцепление. Уже вывернув на улицу, увидел вдали желто-голубую машину, приближавшуюся без сверкания мигалки и воя сирены. Она, не снижая скорости, разминулась с Мазуром, и он успел увидеть, что уазик набит милиционерами, тот, что сидит рядом с водителем, стиснул короткий автомат, прямо-таки оскалясь в охотничьем азарте.

Мазур чуть прибавил газу.

— Что, его… — тихо сказала Ольга.

Он кивнул, не отрывая взгляда от дороги. Бензина маловато, черт, заправиться бы надо, да где ж искать колонку…

Миша все-таки полез с расспросами, считал, наверное, что действует осторожно и умно, — но такое уж было его невезение, что моментально напоролся на того человека. Возможно, это не невезение вовсе — точный расчет Прохора, посадившего своего «крота» так, что мимо него никак не пройдешь, все расспросы на нем и замкнутся.

Майор отреагировал мгновенно. Вероятнее всего, сыграл что-то вроде: «Мишка, летим к тебе домой, нужно тебе в цивильное переодеться, идем на операцию, потом все объясню, ни секунды лишней…» Что-то вроде — видно ведь было, что Сомов начал в темпе сбрасывать форму…

Почему этот сучий майор сразу не прихватил с собой взвод автоматчиков? Да потому, что не дурак, прекрасно знает, на кого охотится, и, скорее всего, предвидел, что Мазур не станет сидеть в квартире, как привязанный козленок на тигриной охоте, это, в конце концов, азбука… Да и непосвященный народ в это дело вмешивать не стоило, мало ли кто мог в компании Мазура оказаться, еще пришлось бы давать объяснения…

Нужно признать, что майор выбрал самый выигрышный для себя вариант. Теперь он совершенно точно знает, что Мазур не связан здесь, в Пижмане, с кем-то влиятельным, что все его контакты замыкались на Сомове, что беглецы остаются все теми же затравленными беглецами. И можно преспокойно сообщить их приметы (якобы полученные из надежного оперативного источника) всему личному составу, добавив, что разыскиваемые вооружены и опасны. После этого вовсе не обязательно кого-то подкупать или принуждать к нарушению долга — любой честный и не подозревающий о потаенной подоплеке пижманский мент с ходу пристрелит убийц инспектора Сомова при малейшей попытке к сопротивлению, и с точки зрения закона будет совершенно прав. Так даже лучше и надежнее, нежели сразу посылать группу захвата на квартиру. Точно известно, что беглецы в Пижмане и на них висит свежий труп…

Интересно, почему Сомов ни словом не упомянул об убитом в палатке шантарском милиционере? Совершенно иначе держался бы… Значит, не знает, что один из трех был милиционером. Видимо, все проходило через того майора, который в здешней иерархии должен быть чином не последним. Ничего странного, в общем, — засекреченная группа из губернского города, о которой известно одному-двум начальникам на месте…

«Хреновые дела, — отстраненно, словно о ком-то чужом, подумал Мазур. — Отсиживаться негде, по городу долго не погуляешь, на вокзалы соваться бессмысленно, на машине прорываться еще более рискованно, даже привинтив обратно номера… остается товарный двор, грузовые поезда, но и там средь бела дня особенно не погуляешь. Один он обязательно рискнул бы, но куда ж с Ольгой? На ходу она в поезд не прыгнет и не выпрыгнет на ходу…»

Он внезапно притормозил, медленно подвел машину к первому этажу длинного деревянного барака, где увидел вывеску магазина. Выгреб из кармана комок смятых купюр, отделил несколько крупных отечественных, протянул Ольге:

— Возьми сумку и двигай. В темпе, но без суеты. Купишь банок двадцать, бери только железные. Колбасу, сыр, все, что будет. Спичек побольше, курева. Марш!

Она поняла с ходу, встрепенулась, прямо-таки с обреченностью в глазах, но ничего не сказала, покорно направилась к крыльцу. «Жаль, что выкинули плитку, — подумал Мазур. — Но кто же знал…»

Остается одно — уходить в тайгу и чесать до Шантарска пешочком. По прямой — километров четыреста, и тайга уже не та: деревни, лесоразработки, рукотворных проплешин гораздо больше, чем диких дебрей. И не понять с ходу, облегчает это задачу или усложняет. Возможно, у Прохора не найдется достаточно связей, чтобы устроить на них охоту в губернском масштабе, зато милиция, перетряхнув Пижман сверху донизу и не найдя искомого, созвонится с губернией и объявит розыск…

По улице, завывая сиреной, промчалась милицейская машина, но во двор, понятно, заезжать не стала. Нельзя исключать, что кто-то все же заметил долго торчавшую во дворе «японку», они ведь пойдут по квартирам, будут расспрашивать всех вокруг… Машину пора бросать… но не раньше, чем окажешься поближе к тайге.

Вышла Ольга, перекосившись вправо от тяжести сумки. Сунула ее на заднее сиденье, плюхнулась рядом, отдуваясь:

— Все потратила, зато…

— Уж это точно, — проворчал Мазур, выжимая сцепление. — Вас, женщин, в магазин только пусти…

— Куда теперь?

— В тайгу.

— Я так и поняла, но не хочется до чего…

— А что ты предлагаешь? То-то…

Он ехал в ту сторону, где извергали жуткие шлейфы дыма сразу несколько высоченных труб, — там дорога резко уходила вверх. Пижман, конечно, не дотягивал до Рима, воздвигнутого на семи холмах, но все же имелась парочка застроенных частными домиками возвышенностей, откуда можно осмотреться.

Слева прохаживается милиционер с жезлом. Мазур притормозил, воспользовавшись тем, что страж порядка отвлекся на ехавший навстречу «москвич», прибавил газу, проскочил побыстрее. Глядя в зеркальце заднего вида, отметил, что на левом плече у сержанта чернеет маленькая рация, — скверно, и сюда докатилась цивилизация…

— Пистолет не потеряла? — спросил он, не поворачивая головы.

— Обижаешь. Все по карманам: и пистолет, и патроны. А что…

— Нет-нет, — сказал он. — Уж в городе палить не вздумай…

Проехал меж крайними домами, остановил машину у самого края обрыва. У подножия труб — унылые закопченные здания какого-то заводика, с обширного двора выходят рельсы, сливаясь с уходящей за горизонт веткой; в Шантарск, конечно, уходящей, даже грустно, но как прикажете забраться на любую из цистерн (их караван как раз выезжает с завода), не во дворе же, да и видно вас будет издалека, брякнут по рации машинисту, остановят состав и повяжут…

А за железной дорогой — тайга. То, что нужно. Значит, переехать вон ту речушку, узенькую, жизнерадостного цвета коровьего помета, благо и мост из длинной бетонной панели имеется, потом, чтобы на всякий случай обогнуть завод, следует поплутать меж тех складов, а там и рельсы, а за рельсами тайга…

Первую часть программы он выполнил благополучно — быстро миновал мост. И тут где-то далеко позади завопила сирена, длинно, настырно, как кошка, которой придавили комодом хвост. Вопль приближался — и, что сквернее, впереди и слева тут же откликнулись, столь же пронзительным и непрестанным воем…

Сжав зубы, Мазур гнал машину вперед. Свернуть было некуда — по обе стороны тянулись заборы из потрескавшихся бетонных плит с круглыми дырками по верхней кромке. Сзади надрывалась сирена. Вспомнив преодоленный путь, он уже не сомневался, что погоня мчит по его душу, — иначе свернули бы у теплотрассы, а больше и нет поворотов…

Буквально в миллиметре разъехался с неспешно ползущим КАМАЗом, волокущим серый двадцатитонный контейнер с иностранной маркировкой. Справа мелькнула проходная с какой-то вывеской, он не успел прочитать на ходу. Вой сирены приближался. Та, что орала спереди, на какое-то время примолкла, потом опять взвыла, уже ближе, все так же слева.

Перекресток, образованный бетонными заборами. Мазур круто завернул вправо, немилосердно сжигая тормозные колодки. Кто-то в ватнике выскочил из-под колес в последний миг, заорал вслед, махая кулаком. Еще проходная. Железные ворота распахнуты, выезжает синий ЗИЛ-130 — Мазур успел его обогнуть, прежде чем тот перегородил дорогу, и теперь самосвал блокировал погоню. Показалось или справа послышались выстрелы? Может, выхлопы? Далековато…

Опаньки! Приехали… Впереди — шикарный тупик, с двух сторон — бетонные стены, с третьей — не особенно высокие железные ворота, запертые на ржавый замок, судя по высокой пожухшей траве с обеих сторон, не открывавшиеся как минимум с весны. За воротами тянется добротный кирпичный склад, широкие двери под деревянными козырьками, рядком стоят грузовики… Мазур лихорадочно вспоминал все, что видел с горы, привязывая это к окружающему. Если направо и по прямой…

— Давай! — Мазур подтолкнул Ольгу.

Во дворе никого не было. Слева, где-то близко, хлестко простучала автоматная очередь — теперь уже никаких сомнений, с выхлопом не спутаешь… И два пистолетных выстрела — похоже, ТТ, для «Макара» шумновато… Что там еще такое?

Ольга, раздирая одежду, пачкаясь ржавчиной, старательно карабкалась наверх. Мазур рывком подбросил ее, так, что вмиг оказалась на гребне… мать твою! Пистолет вывалился у нее из кармана куртки, полетел вниз, во двор.

Сирена вопила совсем близко. Мазур, раскрутив сумку, закинул ее на ту сторону, кошкой взлетел по ржавым перекладинам, отметив краешком сознания, как трещат и отлетают пуговицы, спрыгнул во двор, когда Ольга еще спускалась, вытянул руки, негромко приказал:

— Прыгай!

Подхватил ее, поставил на ноги, сунул себе в карман куртки и ее «дрелюшку». Вскинул на плечо тяжеленную сумку, огляделся. Никого. Отпрянул вправо, за забор.

Вой сирены, несущийся прямо к воротам, вдруг свернул вправо, так и не приблизившись вплотную, — ага, на том перекрестке… Но некогда было думать и прикидывать. Мазур дернул за рукав Ольгу, показал взглядом направление, и они двинулись вдоль склада. Вой сирен словно бы слился в какой-то точке, а там и умолк. Мазуру впервые пришло в голову, что гнаться могли и не за ними, — но это уже не имеет значения, тайга близко…

Выглянул из-за угла. Сущий лабиринт складов, где-то неподалеку побрехивает собака, слышен грохот перемещаемого груза. Несколько секунд Мазур прикидывал, в какую сторону свернуть.

И пошел влево. Они шли, пока не уперлись в забор, снова бетонный. В одном месте возле него сложены ящики — настоящая лестница. Мазур в три прыжка поднялся по ней, осторожно высунул голову наружу. Напротив — такой же забор, узкий проезд, где двум легковушкам уже не разминуться. Видно, что справа метров через триста заборы кончаются, видны рельсы и опоры электрической тяги… и там, совсем неподалеку, торчит белая «Таврия» с вмятиной на крыле. Этому-то что здесь надо? А, один черт… Готовая к использованию машина налицо, там сидит всего один мэн… а впрочем, ни к чему, перейти железку — и шпарь в тайгу… Не обходить же из-за случайного свидетеля?

Мазур наклонился, вытянул руку — чтобы сумка упала с небольшой совсем высоты, не наделала шуму. Прыгнул, присел, выпрямился. Протянул руки Ольге.

В машине хлопнула дверца. Мазур напрягся, развернувшись в ту сторону.

Прямо к ним бежал высокий, коротко стриженный парнище в синих джинсах и кожанке, надетой на тельняшку. Мазур еще издали заметил, что тыльная сторона ладоней у него затейливо расписана синими татуировками, а правый карман джинсов явно оттопыривается.

Он изготовился. А бегущий закричал издали, колотя себя кулаком по голове:

— Что стоите?! В тачку живо, мусора чуть не за углом! Сгорим все!

Решать пришлось в доли секунды. Мазур подхватил сумку и, чуть ли не волоча за собой Ольгу, побежал следом за верзилой, а тот, оглядываясь через каждый шаг, сквозь зубы крыл их матом, поторапливая. На ловушку это ничуть не походило, а вот на то, что парень обознался, походило чрезвычайно. Очень похоже, Мазура вынесло в аккурат на то самое место встречи, которое изменить нельзя…

Верзила уже был за рулем. Втолкнув внутрь Ольгу — правое переднее сиденье было снято — Мазур зашвырнул следом сумку, запрыгнул сам, и машина рванула еще до того, как он успел захлопнуть дверцу. Шипя сквозь зубы что-то матерное, верзила свернул направо, помчал параллельно путям, снова свернул, дергая машину так, что Мазур с Ольгой то и дело валились друг на друга. Выехал на асфальт и погнал куда-то — как определил Мазур, далеко объезжая место, где совсем недавно выли сирены и звучали выстрелы.

Обернулся, чуть сбросив газ, сверкнул двумя золотыми коронками:

— Обосрались?

— Да ничего, — сдержанно ответил Мазур, украдкой пожав руку Ольге и послав ей многозначительный взгляд.

— По вас палили?

— Ну не по тебе же, — сказал Мазур ему в тон. — Ты-то стоял…

— Стоял! Очко-то не железное. Когда пошла пальба, думал, тебе уже звиздец… Баба откуда?

— От верблюда. На дорогу смотри.

Верзила мельком покосился на него:

— Точно, борзой по самое не могу… Ладно, мое дело маленькое. Сами с Крестом договоритесь, что и как… Ага!

Он резко затормозил — вокруг тянулись те же унылые бетонные стены, — достал что-то из-под сиденья, кивнул Мазуру:

— Помоги!

Они моментально приклеили на обе дверцы прозрачные липкие ленты с большими черными буками: «АВАРИЙНАЯ ГОРГАЗ». Когда запрыгнули в машину, парень достал желтую мигалку, высунул руку в окно, пришлепнул маячок на крышу, включил — он тут же озарил капот бледнолимонными вспышками.

— Теперь попрем… — фыркнул он, трогая машину. — У Креста не голова, а дом советов… Слушай, Дракон, а почему ты с северов двигаешь? Шуму наделал…

— Потому что перпендикуляр, — веско сказал Мазур.

Парню этого хватило, пожал плечами, проворчал:

— Дело твое. Только шуму ты наделал качественно, а уж жмуров нашинковал… К чему такой шик? Крест не одобрит.

Мазур промолчал — он уже давно понял, что водила должен играть при его неизвестном двойнике роль подчиненную, и потому больше молчал с загадочным видом, сдвинув скулы. Машина, сверкая маячком, неслась куда-то, почти не соблюдая правил движения, — но попавшиеся навстречу «луноходы» словно бы ослепли и оглохли. Видимо, маскировка базировалась на отличном знании местных реалий и цели достигла.

«Вряд ли это ловушка, — думал Мазур. — Скорее идиотское совпадение, которых в жизни случается больше, чем принято думать. Ни одна живая душа не могла предугадать, что они с Ольгой окажутся на том дворе, свернут именно туда, куда свернули и выйдут к «Таврии», ждавшей загадочного Дракона… Так что сверхковарным капканом и не пахнет — они ведь потом проехали аккурат мимо того места у забора, где Мазур перелез бы, поверни он в противоположную сторону, и там не было ни машин, не людей… Совпадение. Не вполне понятно, правда, что конкретно ввело верзилу в заблуждение. Присутствие Ольги, например, для него полная неожиданность, но держится все так же доверчиво… Что тогда — наколки? Одежда? Точное место? В самом деле, практически не было шансов кому-то непосвященному оказаться именно в том месте…»

А везут на какую-то «малину», тут не нужно быть гением, чтобы догадаться. С одной стороны, скверно — «малина» эта может оказаться насквозь известной милиции. С другой — все не так страшно. «Малина» — это укрытие. Вряд ли там так уж много народу ожидает с нетерпением своего Дракона. Сколько бы их ни было, особой опасности для «морского дьявола» они не представляют, а вот поживиться у них можно многим — информацией, одеждой, деньгами, быть может, документами… В общем, все, что отыщется в карманах и на хате.

Совершенно успокоившись, он уже не поворачивал голову на отдаленный вой сирен.

— Дракон, а ты с утра никого, часом, не замочил? — хмыкнул верзила. — Что-то сапоги зашухарились…

— Ты знай погоняй, — сказал Мазур. — Базаришь много.

— Да ну, от нервов… Кыса в деле?

— Ага, — сказал Мазур. — Обзовись, спаситель.

— Карабас, — сказал верзила. — Блин буду, Карабас. Угораздило меня однажды крутить с телкой Мальвиной… Мальвина по паспорту. Вот и приклеилось…

— Тогда уж надо было — Пьеро, — хмыкнул Мазур.

— Ну, неа… Пьеро — по нашему Петька, а отсюда уже и до «петуха» недалеко. Карабас как-то авторитетнее — пахан все-таки. И тоже, поди, Мальвину жарил, только деткам этого не говорят…

— Долго еще?

— Ха! — он даже причмокнул от удовольствия. — Почти приехали. А балдею я оттого, что сам сейчас увидишь и оценишь… — Он резко свернул во двор, поехал вдоль двухэтажных дощатых домов, темных от возраста. — Во, сейчас мелькнет, слева, погляди…

Мазур повернулся влево. На той стороне улицы промелькнул трехэтажный кирпичный дом явно дореволюционной постройки — и перед входом стоял желто-голубой уазик.

— Так это что… — сказал Мазур.

— Городская ментовка! — заржал Карабас. — В доме на восемь квартир — в трех менты с семьями. Ты что, Креста запамятовал? Голова… Счас сядете вмазать за встречу, можете штору отдернуть и Павлюку в окна посмотреть! О, блатхата! Надька ее на месяц сняла, как порядочная… а, ты ж Надьку не знаешь, она с Крестом только месяц как пупами трется… — Он посерьезнел. — Но я тебе, Дракон, сразу скажу: стебля стеблей, а мозгов у нее — под масть Кресту… Имей в виду.

Он остановил машину, убрал маячок, но прозрачные ленты с дверей отклеивать не стал. Нетерпеливо приплясывал, пока Мазур с Ольгой выбирались и вытаскивали сумку. Первым кинулся в подъезд, на широкую лестницу. Взбежал на второй этаж, позвонил в правую квартиру — короткий, длинный, короткий — и, не дожидаясь, когда откроют, повернул ручку. Опять-таки первым кинулся в дверь и, едва она захлопнулась за Ольгой, замыкавшей шествие, позвал громко:

— Крест, гостей принимай!

— Не ори. Сюда идите, — послышался женский голос, похоже, из самой дальней комнаты.

В квартире стояла тишина. «Значит, не взвод, — облегченно подумал Мазур, — все меньше работы». И направился следом за Карабасом: комнаты небогато обставленные, но чистые, опрятные, ничего от классической «малины», как ее принято изображать в скверных фильмах…

Навстречу им встала женщина лет тридцати, с короткой, почти мальчишеской прической, темноволосая и темноглазая, довольно красивая, но глаза в самом деле умные и цепкие. Больше в обширной комнате с высоким потолком и тщательно задернутыми шторами никого не было.

— Вот тебе Дракон, — прилежно отрапортовал Карабас, весь как-то подобравшись и посерьезнев.

— А девушка кто?

— Так получилось, — сказал Мазур, проходя и с намеренно простецким видом озираясь. — Сейчас объясню…

«Сто против одного, что этот их Крест где-то затаился и сейчас эффектно появится с чем-нибудь огнестрельным на изготовку. Дурак он или умный, а в такой ситуации чертовски мало вариантов встречи гостей…»

— Да уж объясни, милый, — послышался сзади мужской голос. — Только ручки сначала подними. И ты, красивая.

— Оглядываться можно? — спросил Мазур, сговорчиво поднимая руки.

— Погоди пока, — распорядился голос. — Куртки снимите оба — и аккуратненько бросьте на диван. У меня глушитель, так что не услышат вас напротив…

— Крест, ты чего… — растерянно вякнул Карабас.

— К стене, сука! — голос стал злее. — Ну! И грабки на стену. Надя…

Женщина, далеко обойдя Мазура, вышла. Голос приказал:

— К стене. Руки не опускать. Можно повернуться.

Мазур с любопытством разглядывал субъекта, державшего его под прицелом черного ТТ с большим глушителем, — похоже, самым настоящим. Лет сорока с небольшим, одет где-то даже элегантно, в сером костюме с галстуком, наколок не видно, только на мякоти большого пальца правой руки синеет маленький крестик, восьмиконечный, старообрядческий. И все равно сразу чувствовалось, что это — волк, давно облюбовавший отнюдь не ту сторону улицы, где прохаживаются законопослушные граждане. Некая застарелая худоба в лице, звериные быстрые взгляды, экономно-уверенные движения, интонации — все это, вместе взятое, рисовало тот еще портретик. Никакой имитации — Мазур, четверть века проживший отнюдь не в детском садике, не мог ошибиться.

— Чисто, — сказала вернувшаяся Надя, подошла, быстро обшарила карманы курток. Раскрыв милицейское удостоверение, сначала прямо-таки просветлела лицом, решив, очевидно, что с маху расколола несложную загадку, но тут же поскучнела, перекинула красные корочки Кресту: — Посмотри. Интересно, а?

— Да уж, — согласился он, цепким взглядом сопоставив Мазура с фотографией. — Что там еще? Ага… Карабас, исповедуйся. Ты кого мне приволок, дитя природы?

— Так это, что…

— Так это то, — передразнил Крест спокойно. — Если это Дракон — мы с тобой почетные чекисты.

— Крест, буду…

— Будешь. Без лирики.

— Он ко мне перелез в точности на том месте, я ж сам те ящички наваливал. И наколки — Крест, ты сам погляди, наколки одна в одну, ты ж сам… — он захлебнулся, жадно глотнул воздух. — Крест, ты ж сам мне все наколки описал, совпадает один в один, ну ты сам посмотри, я ж не виноват, все сделал, как велели, кого нарисовали, того и взял… Пусть правый рукав подымет, убедись…

— Ну-ка, — приказал Мазуру Крест, чуть шевельнув пистолетом.

Мазур большим пальцем левой засучил незастегнутый рукав и повернул правую.

— Ну видите? — обрадовался Карабас. — Один в один!

— Действительно… — протянула Надя чуточку озадаченно. — Что-то интересное подвернулось…

— А где ж тогда Дракон?

— Там стреляли поблизости, — заторопился Карабас. — Выходит, это Дракон и погорел… Кре-ест!!! — прямо-таки возопил он. — Это ж получается, не на Дракона розыск объявляли, а на этого! Этот и перся с севера, мочил встречных-поперечных, то-то я голову ломал, почему к Дракону какую-то девку пристегивают!

— Обостряет страх умственные способности, спасу нет… — бросила Надя. — А вообще, верно, Крест. Все загадки снимаются. Стоит нам допустить, что ловят этого, все на место становится. Бог ты мой, так ведь может оказаться, что это Дракона вместо него стали брать…

— Могли, — протянул Крест. — Ростик тот же, волосы почти такие же… и погорел из-за него Дракон, как пучок соломы. Надюшка, можешь чуточку успокоиться. Это не мент. И не другой по наши души. Этот дядька по своим собственным делам куда-то странствовал…

— Вот я и говорю, — сказал Мазур. — Ты уж извини, но мне позарез нужно было оттуда убраться, вот и полез к твоему Барабасу…

— Да мент это! — отодвинувшись от Мазура, заверил Карабас.

— Сомневаюсь, — спокойно сказал Крест. — Карабас, ты по стеночке не отползай, стой на том же месте… Все эти жмурики на трассе — взаправду. Без всяких спектаклей, Гошка ручался… Значит, дядя не из оттуда. А из отсюда. Как ни тянет граждан начальников присовокупить меня, грешного, к решеточке, не стали бы они ради этого честных расейских лохов в морг штабелем складывать. И будь это мусорок, давно бы в каждое окно «факелы» летели… — Глаза у него были умные и холодные. — Значит, дядя сам ходит по музыке. А наколочки — дикое совпадение. В жизни бы не поверил, да что тут скажешь… Ты не лыбься, дядя. Это еще не означает, что я с тобой за дастархан сяду. Ты ж мне, поганец, всю малину обосрал, так и нарочно не придумаешь…

— Может, придет Дракон… — безнадежно протянул Карабас.

— Куда? — поморщился Крест. — Дороги не зная? Дома не зная? Ох, Дуремар ты, а не Карабас. Все прахом… — Он даже простонал коротко. — Все к черту… Блин, сам же хотел ехать…

— И чем кончилось бы? — спросила Надя так, словно в комнате не было никого, кроме них двоих. — Увидел бы, что это не Дракон, рванул оттуда — и все равно остался бы без Дракона…

— Умница, — сказал Крест, словно сплюнул. — Так это что, все рушится… Бог ты мой, бездарно-то как…

Взгляд у него на миг ушел в сторону — и Мазуру этого вполне хватило. Он прыгнул так, как давненько не прыгал, вложив все силы, весь опыт в молниеносный, отточенный бросок живой машины для убийства, зная, что не имеет права ни промахнуться, ни дать противнику возможность нажать на курок хотя бы раз — могло задеть Ольгу…

Когда так атакует «морской дьявол» — описывать словами бесполезно. Никакие слова за событиями не успеют. Вряд ли прошло больше трех секунд — а пистолет был уже в руке у Мазура, Крест лежал на полу, и Надя даже не успела отшатнуться, только мышцы напрячь успела…

Мазур встал там, где только что стоял Крест. Спокойно сказал, передернув затвор для уверенности, поймав на лету выскочивший патрон:

— Всем — спокойно. Милиция напротив… — Кивнул Ольге: — Отойди. А ты — на ее место. И — лицом к стене, оба. — Когда Ольга оказалась рядом, шепнул на ухо: — Всю квартиру обыщи, а веревку мне найди…

Присел на корточки, держа тех двух под прицелом, левой рукой охлопал карманы Креста, переправил себе в карман две запасных обоймы и ножик-выкидушку. Потом перевернул Креста лицом вниз — чтобы, придя в себя, тот не сразу сориентировался в пространстве. Отошел от него в другой конец комнаты, достал сигареты и закурил. Распорядился:

— Карабас, ремень из штанов вытяни и мне брось… И упаси тебя бог…

Но верзила ни о каком сопротивлении не думал — себя не помнил от страха, торопливо расстегивал неширокий коричневый ремень. Надя значительно лучше владела собой, по глазам видно, мучительно искала выход. И не находила. Мазур, пуская дым, наблюдал за ней с приятной улыбкой. Докурив до фильтра, сложил Кресту руки за спиной и, сделав из ремня «мертвую петлю», перетянул запястья, прекрасно управившись левой рукой. Присел на стул и молчал, пока не вернулась Ольга. Протянула ему кусок веревки метра в три длиной:

— Вот, все что на кухне было…

— Тоже неплохо, — благосклонно кивнул Мазур. — Разрежь на шесть кусков. Ага… Сначала этому ноги свяжи, — он кивнул на Креста, начавшего уже шевелиться. — А вы оба — лицом к стене, встать на колени, руки за спину…

Когда вся троица была надежно спутана, Мазур, прижав глушитель к затылку Карабаса, поинтересовался самым мирным тоном:

— Кроме вас троих, еще кто-нибудь припереться может?

— Блин буду, — пробормотал тот, запинаясь. — Никого…

— Точно?

— Чтоб я так жил…

Мазур передал пистолет Ольге и быстренько прошелся по квартире, особое внимание уделяя шкафу и серванту. В шкафу, в большой синей сумке, отыскались деньги, миллиончиков пять с мелочью, штук двадцать патронов к «ТТ» в коробке из-под конфет, электрошокер «скорпион» и большой перочинный нож — этот был «разрешенный», со старой, еще советской ценой на боковинке, обозначенной в рублях и копейках. Отыскался еще прибор ночного видения — не из самых сложных, такие сейчас можно купить в магазинах, с одним окуляром.

В комнате неразборчиво забубнили несколько голосов, послышался яростный вскрик, похоже, это Крест сердился. Поставив сумку, Мазур заглянул туда:

— Что орете?

— Да вот этот мне внушает, что он здесь самый хороший и надежный, — сказала Ольга, показав стволом на Карабаса.

— В оруженосцы мне предлагается? — хмыкнул Мазур.

— Да близко к тому…

— Сидите уж, волюнтаристы, — сказал Мазур. — Потом с вами займусь. И не орите — сами говорили, милиция напротив и в доме их полно…

Вышел оттуда и продолжил поиски, но ничего особо интересного больше не нашел. Разве что большая пластмассовая коробка со множеством пузырьков без этикеток, каких-то маленьких кисточек и вовсе уж непонятных крохотных штучек, вызывавших почему-то ассоциацию с рабочим столом ювелира или часовщика. В том же отделении — два паспорта. Надя и по паспорту Надежда. Крест именовался Николаем Петровичем Алентьевым — если фамилия вымышленная, подобрана со вкусом, едва отложив паспорт, Мазур ее забыл, пришлось вновь глянуть на нужную страничку.

Он пересыпал патроны себе в карман, проверил шокер — заряжен, сверкнул синий змеистый разряд, — вернулся в комнату, взял со стола сигареты и бросил:

— Ну-с, вы еще поскучаете, а с Николаем Петровичем мы побеседуем…

Подхватил Креста под мышки и поволок в самую дальнюю комнату, осторожно опустил на пол, чтобы не беспокоить соседей снизу, сел на стул, закурил и принялся задумчиво разглядывать пленного.

Тот был подавлен, но не раздавлен — в глазах больше напряженной работы мысли, чем злости. Сыщик из Мазура был никудышный, он как-то не сталкивался с отечественным криминалом — да и с заграничным тоже, — но не составляло особенного труда определить, что Крест лихорадочно пытается нащупать выход.

— Ну что, хреново, Николай Петрович? — спросил Мазур без всякой издевки.

— Да уж, — без выражения отозвался Крест.

И посмотрел скорее выжидательно. «Ничего не поделаешь, — подумал Мазур, — придется рисковать. Пристрелить эту троицу нетрудно, бросить связанными еще легче. Только вот куда потом подаваться? На карабасовской «Таврии» доехать до тайги? А может, по-крупному сыграть?»

— А жить-то хочется? — спросил он.

— Как всем, — сказал Крест напряженно.

— Вот совпадение, мне тоже…

Он подождал, докурил до фильтра, но Крест так и не заговорил первым.

— А вот интересно, ты бы нас замочил? — спросил Мазур.

— Если как на духу — то не знаю, честное слово. Ты же мне времени не дал толком подумать, ногами дрыгать начал.

— «Не знаю» — это уже лучше, — сказал Мазур. — Вот если бы ты сразу вякнул «нет», я бы тебе категорически не поверил… Ладно. Я понимаю, мужик ты гордый и сопли распускать не собираешься, но выход какой-то искать надо, а? Если по большому счету, мне ваши трупы ни к чему. А вот нас вы бы пришили на всякий случай, чтобы под ногами не путались…

— Я же говорю — не дал ты мне подумать толком.

— Ну, извини, — сказал Мазур. — Так получилось… Трупы ваши мне ни к чему, а вот паспорта пригодятся. Кассирша на вокзале их особо вдумчиво изучать не будет…

— Ты раньше доберись до вокзала. На тебя всю пижманскую ментовню подняли — после твоих прогулок с севера на юг. Не сколь ты, как девочка в глаза бросается, тебя можно покороче постричь и очки напялить, а с ней сложнее — над ее прической поработать придется поискуснее.

— Ага, — сказал Мазур. — У тебя там в сумке — пакеты с хной, ножницы большие… Ты парикмахером на досуге работаешь или Надежда?

— Ты нас двоих считай за одного. Во всех смыслах. Понял?

— Чего ж тут не понять? — протянул Мазур. — У меня аналогично… В общем, намекаешь, что я от ваших трупов ничего не получу?

— Намекаю.

— И вообще-то, я сам могу свою девочку постричь, а уж она разберется, как с хной обращаться…

— А если паспорта паленые? — хмыкнул Крест.

— Что, еще есть? То-то у тебя в сумке фотоаппарат…

— Найдутся. Только не тебе их искать… — Крест легонько усмехнулся. — А пытать ты меня не будешь — я ж орать начну, спалишься… Нет их в квартире, понятно?

— А пристрелю?

— А стреляй, — по вискам у него поползли крупные капли пота, но лицо оставалось спокойным. — Терять мне нечего, такая уж игра. Если я своего дела не проверну — лучше уж сразу глотнуть пулю, чем потом всю жизнь локти кусать… Все на карте. Понял? За такую карту и сдохнуть не жалко.

— Может, расскажешь?

— Нашел дурака, — усмехнулся Крест. — Давай уж так: ты сначала свою одиссею выложишь. А я подумаю, стоит с тобой связываться или согласиться на девять грамм… Что, слабо? Это ж я у тебя под дулом, а не ты у меня.

— Резонно, — согласился Мазур. — Только ведь потом, если что не так, я тебя обязательно пришью…

— Вот расскажи, а там, чем черт не шутит, и выход поищем…

— Отчаянный ты мужик…

— Вот только мужиком обзывать не надо, а? Словечко позорное… — Он покрутил головой. — Что ты не мент, и так ясно. Но и не деловой, выходит, базара откровенно не понимаешь… Хоть и в наколках весь. Ну, колонешься?

— Отчаянный ты экземпляр…

— Потому и гуляю до сих пор на охоте, но без ружей, которые сзади несут…

— Ладно, — кивнул Мазур.

Он рассказывал кратенько и скупо, рисуя происшедшее в самых общих чертах. Себя он представил согласно прежней легенде, только на сей раз объявил не частным сыскарем (кто его знает, этого Креста, какие у него взгляды на частных сыскарей), а майором-парашютистом, украшающим своей персоной Западносибирский военный округ.

— Да уж, интересный у тебя отпуск получился… — хмыкнул Крест.

— Что, не веришь?

— Верю. Серьезно. Про такие охоты мне прежде слышать не доводилось, зато точно знаю один большой городок, где за крутые бабки и по хорошей рекомендации пройдешь зрителем на гладиаторские бои…

— А, это я слышал, — сказал Мазур. — Каратэ до упора…

— Хрен ты слышал. Я говорю — гладиаторские. На шпагах, на мечах — и все всерьез, никакой «первой крови». После этого и в твою охоту быстрее верится… И потом, если подумать… — протянул он. — сунь сигарету в зубы. Благодарю. И потом, если твою версию принять, она отлично на все твои подвиги ложится, как по мерке шита, все объясняет… Одни прапора немного не укладываются.

— Вот их-то, хочешь верь, хочешь нет, я не убивал, — сказал Мазур. — Это моим горбом счеты свели…

— А хоть бы и ты, — безмятежно сказал Крест. — Что я, из-за вонючих дубаков слезы лить буду? Наоборот, майор… Мои тебе аплодисменты… Убедил. Верю.

— Вот спасибо, — сказал Мазур. — А дальше что?

— Дальше? Дальше… — Крест медлил. Пару раз облизнул губы. — Интересное у нас совпадение целей. Обоим нужно отсюда смыться совершенно незамеченными. Только мне раньше нужно еще дело сделать… Майор, я так понимаю, ты, пока шел, в крови по самые уши вымазался? И на стену от этого не лезешь, тебе домой очень уж хочется… Если я на вас двоих последние чистые ксивы истрачу, отработаешь?

— То есть?

— Я вам делаю два чистых паспорта. И уходишь со мной по той дорожке, что я придумал. А взамен сработаешь вместо Дракона — ты, сердце мне вещает, еще получше сработаешь даже…

— А что делать?

— Да замочить человек несколько… сразу отмечу — из нерусского народа и самых что ни на есть немирных, — напряженно усмехнулся Крест. — Всего-то. Их там будет четверо. Кого-то я на себя возьму, но со всеми сразу не справиться. Они там начеку, гостя не ждут, но привыкли, что в любую минуту может неизвестный абрек появиться, добро попробует отобрать…

— И что ты у них отобрать собрался?

— Что бы ни было — вещь дорогая. Процент будешь выторговывать? Насчет разумного процента можно поговорить — там на три жизни хватит, пусть уж мне будет на две с половиной, и тебе — на половинку…

— А если я потом все заберу? — спросил Мазур, ухмыляясь.

— Продать не сможешь. Запорешься. Меня, майор, жизнь учила в людях разбираться… Кстати, староват ты что-то для майора.

— Черт с тобой, — сказал Мазур. — Полковник.

— Вот это уже больше на правду похоже. Вы, конечно, в последнее время тоже стали разнообразные бизнеса крутить, но будь ты причастен к чему-то такому и шурши у тебя в кармане приличная капуста, повез бы ты свою ляльку не в тайгу, а к теплым морям и холуям в смокингах… Морда у тебя, извини, не бизнесменская — даже учитывая, что по тайге мыкаешь который день и похудал с голодухи… Ну так как?

— А поподробнее?

— Поподробнее… Картина такая: есть людишки, которые возят кое-что незаконное, но чертовски дорогое. Не наркотики, не бери в голову… И сложилось так, что в одном месте — войнушка, в другом — милицейские строгости, в третьем — сгорел хозяин гостиницы. И застрял человек с товаром в глухом углу. А я его вычислил. И если тебе все это кажется просто — чтоб ты больше так не думал… Масса времени и нервов ушла. И деньги, каких ты в жизни не видел, все, что нажито непосильным трудом, как в той комедии выражались… И два жмурика безвестно догнивают. Такие вот дела.

— Короче, вор у вора дубинку крадет?

— Я тебе не трамвайный щипач, — сказал Крест. — Да и они — не плотва. И «семейка» за ними — дай боже. Я тебя честно предупрежу: если мы хоть в малости проколемся и оставим следочек, всю оставшуюся жизнь придется бегать с Чукотки в Антарктиду и обратно, будь ты хоть генерал, а я трижды в законе… Усек? Времени немного есть, идти завтра ночью… Ну, думай. Документы тебе нынче же нарисуем.

— А что, если я потом с ними смоюсь? — фыркнул Мазур.

— На вокзал? — досадливо поморщился Крест. — Брось ты. Я в этой жизни верю разве что Надьке, потому что знаю ее интерес… а вообще, и ей не верю. Просто ей выгодно шагать за мной, не отставая и не отбегая далеко… И тебе тоже гораздо выгодней, полковник, дернуть отсюда вместе со мной на приличной тачке, которой любой здешний мент честь отдаст не глядя.

— Ого! И где такая?

— А в том домике, куда пойдем. Для такого зверя — каких-то три часа до Аннинска. А Аннинск — это транссибирская магистраль, масса поездов, и я тебе, закрыв глаза, тут же с ходу изложу, какой и во сколько там останавливается. Это надежнее, чем соваться на здешний вокзальчик. Наизусть расписание вызубрил… Девочку твою Надька подстрижет и покрасит. Фотку на ментовской ксиве заменим. Хоть на твою, хоть на мою. И — с комфортом до Шантарска. А там уж разбежимся.

— А почему я тебе нужен?

— Тьфу! — поморщился Крест. — Глупеешь, полковник, на глазах. Я же говорю — там будут четверо. Волчары еще те, стволами увешаны от яиц до ушей. Я, знаешь ли, не хилый и проворный, но без хорошего напарника и не рискну… Его ребятки — я про бобра, которого будем обдирать, — надрочились на своих войнушках, против них нужен спец… Вроде Дракона. Который, как теперь ясно, из-за тебя сгинул, — не зря там палили. Приняли его за тебя, навалились, поди, целым взводом, а сдаваться живьем ему не было никакого интереса…

— Жалеешь его, а? — осторожно спросил Мазур.

— Из жалости, полковник, шубы не сошьешь, даже на заплатки не пустишь твою жалость. Печально, конечно, но судя по тому, как ты мне влепил, еще получше покойничка сработаешь…

— Я еще согласия не давал…

— А оно у тебя на роже написано, — покривил губы Крест. — Вот такими буквами. Что тут думать, полковник? Это ж просто прекрасно, что мы с тобой живем на двух разных плоскостях, на данном историческом отрезке делить ну абсолютно нечего… Может, развяжешь?

— Только если что — убью руками, — сказал Мазур. — И бесшумка твоя пока что у меня останется, уж не посетуй…

Он развязал сначала ноги, потом снял ремень с рук. Крест принялся ожесточенно растирать запястья, на которых виднелись синие полосы. Чуть подумав, Мазур плотно притворил дверь и вернулся на свое место.

— Раз пошла такая пьянка… — сказал он, поднес зажигалку, видя, как неуклюже Крест держит сигарету все еще скрюченными, затекшими пальцами. — Объясни-ка ты мне, почему у такого серьезного… — он вовремя вспомнил про этикет, — человека в подручных ходит Карабас? Это ж сявка, за версту видно…

— А кто спорит? — спокойно пожал плечами Крест. — Только сявка эта до поры до времени полезная. Ты сможешь вырубить кое-что на подстанции так, чтобы оставить без света целую улицу?

— Вообще-то, если сначала осмотреться… — нерешительно сказал Мазур.

— А он вырубит сразу. Потому что волокет в этом деле. В Карабасе только и есть блатного, что наколки. Отсидел по малолетству за хулиганку два года — блатной стал, не приведи господь… Как в том анекдоте — «и кличка у него блатная»… Знаешь? Ну вот. Я его в свое время заприметил — никогда не знаешь, кто и где потом пригодится. Пригодился вот… Есть у него, чтоб ты знал, старший брат Гоша. Ходит брат Гоша в милицейских погонах, пишется капитаном, но давно уже брату Гоше хочется больших красивых денежек, и чтоб пачка была вовсе уж невероятной толщины… И потому брат Гоша с нашей идеей потрясти бобра вполне согласен. И поедем мы туда, полковник, в натуральном «луноходе» с натуральной мигалкой.

— А этот брат Гоша нас там же не положит? — спросил Мазур. — Ежели, как говоришь, заховано у бобра на три жизни…

— В том-то и юмор, полковник, что вполне можно от него ожидать такого хамства, — оскалился Крест. — Значит, в чем наша задача? В том, чтобы брата Гошу заранее опередить. Он мне не сват, не брат, а мозгов у него не хватит, чтобы предварительно оставить на холодильнике письмишко… Да и оставил бы — не велика беда. Можно подумать, нынешняя фамилия у меня последняя… Гошу придется класть. Там же.

— А Карабаса? — нехорошо усмехнулся Мазур.

— Ну, логика требует, чтобы и Карабаса… Или у тебя по ним с Гошей душа болеть будет? — Крест подался вперед, глядя ему в глаза все так же умно и серьезно. Полковник, ты меня ни в жизнь не заложишь. Потому что тебе самому всю оставшуюся жизнь придется о другом помнить, не до меня будет. Тебе еще надо доказать, что та парочка у парома весьма даже плохая… и так далее. Отмажет тебя твоя контора?

— Отмажет, — сказал Мазур.

— Все равно, при любом раскладе тебе будет не до меня. И мне нет смысла вас мочить — если все нормально пройдет, все живы останемся, делить будет нечего… А Карабас, сколько ему ни выдели, или болтать начнет, или выйдут на него очень даже быстро соплеменнички нашего бобра. Это тебе не милиция, они меня вычислят по крохотным деталькам… И вас тоже. Ну что, ощущаешь прилив гуманизма насчет этих двух братовьев?

— Да не особенно что-то, — честно сказал Мазур. — Они же и меня заложат, если что…

— В корень зришь, — удовлетворенно сказал Крест. — А вот кстати… — Мазуру показалось, что он немного напрягся. — Ты со своей конторой связаться как-нибудь можешь? Чтобы они тебя на перроне в Шантарске встретили?

Они какое-то время смотрели друг другу в глаза — и по лицам обоих, как зеркальное отражение, вдруг скользнули мимолетные ухмылки.

— Ага, вот оно что… — сказал Мазур.

— Ну, — спокойно сказал Крест. — Должен же я, прости, из тебя максимальную пользу извлечь в обмен на все хорошее с моей стороны? Мне много не надо — чтобы увезли с вокзала на хороших колесах, к которым линейная ментовня близко не подойдет… А там уж мы с Надюшкой где-нибудь на перекрестке соскочим и пойдем жить дальше, как нам нравится.

— Телефона в квартире нет, жаль, — сказал Мазур. — А на переговорку мне ехать рискованно…

— Да уж. Придется до финала тут просидеть.

— Оформлю это дело, когда сядем в поезд, — сказал Мазур. — Но чтоб ты мне обеспечил мою фотку на милицейских корочках… В каждом поезде есть бригадир и рация. А по эмпээсовской рации знающий человек, кое во что посвященный, с военными свяжется без труда — ты, может, и не знаешь, для чего в каждом управлении дороги первые отделы, а я-то знаю… Так что…

— Так что — получается так на так, — усмехнулся Крест. — До того, как прыгнем на крокодила[18], ты меня изо всех сил будешь опасаться, а потом и наоборот. Ну, поверю я тебе, полковничек, коли уж такой расклад, но учти — задумаешь продать, я в твою лялечку всегда успею шмальнуть…

— Аналогично, — осклабился Мазур. — Только я это насчет тебя буду иметь в виду…

Очередную резкую перемену в судьбе Мазур принял довольно спокойно. И новых товарищей — тоже. Он давно уже устал и удивляться, и волноваться, вообще проявлять эмоции. Ольга вела себя точно так же.

Конечно, его появление с Крестом рука об руку произвело среди присутствующих некоторый фурор. Освобожденный от пут Карабас долго и многословно клялся, что его не так поняли, он вовсе и не думал никого закладывать или менять хозяина, и, вообще, он есть самый верный подельщик в этих краях и во всем мире. Крест благодушно похлопал его по плечу и заверил, что нисколько в этом не сомневается, только потом, улучив момент, бросил на Мазура быстрый колючий взгляд (а сам в этот миг красочно расписывал, какая жизнь у Карабаса настанет, когда тот получит свою жирную долю). Мазур понятливо опустил ресницы. Холодно, отстраненно подумал, что эту сявку и в самом деле не стоит отпускать живьем.

Ни Надежда, ни Ольга не задавали лишних вопросов. Лишь Карабас попробовал было распустить перед Мазуром хвост, напоминая, что он в этой благородной компании давний и полноправный член, а эрзац-Дракон — пришлый и оттого подозрительный, несмотря на все его учиненные по дороге художества. Мазур, не втягиваясь в дискуссию, молча врезал ему — легонько, но больно, чтобы знал, кто есть кто. Карабас попытался воззвать к Кресту, но моральной поддержки у главаря не обрел. И нельзя сказать, чтобы моментально воспылал к Мазуру лютой ненавистью — скорее уж с некоторым фатализмом принял новую иерархию, во мгновение ока возникшую в группе. Поворчал немного и притих, украдкой кидая на Ольгу гурманские взгляды, — впрочем, он и Надежду ими поливал при каждой возможности, что Креста, как Мазур подметил, только забавляло.

Вот с Надеждой обстояло далеко не так просто — Крест увел ее в другую комнату, и они там четверть часа дискутировали шепотом. Когда вышли, Мазур первое время перехватывал ее крайне недоверчивый взгляд, однако потом она как-то незаметно унялась, смирилась, должно быть. Сам он объяснил Ольге ситуацию буквально в трехчетырех фразах — и посоветовал держать ушки на макушке.

Он не сомневался, что Кресту необходим точно так же, как Крест ему. Словно двое на необитаемом острове — у одного есть спички, а у другого коробок и оба понимают, что убийством дела не решить. Но в первый час оба непроизвольно разыгрывали некую фантасмагорическую шахматную партию — пытались как можно незаметнее и непринужденнее следить за перемещениями друг друга по квартире, словно бы невзначай оказываясь поблизости, оба прекрасно понимали тактику партнера, даже ухмылялись чуть смущенно, но претензий вслух не высказывали. В конце концов, обоим это надоело, но они, не в силах перестать, еще какое-то время неуклюже пасли друг друга. Пока Надя не выглянула из кухни и не бросила с насмешкой:

— Все еще дурью маетесь?

Та еще была фемина, Мазур не мог не оценить — черт в юбке, честное слово. И кое в чем крайне напоминала девочку-лимитчицу, приехавшую зацепиться зубами за коечку в мегаполисе. Только вместо коечки-прописочки было загадочное богатство, которого должно хватить на три жизни. Мазур мог поклясться, что она либо деревенская, либо уроженка крохотного городишки вроде Пижмана — что-то такое неуловимо проскальзывало — молодые и смазливые умницы из крупных городов все же не столь зубасты и целеустремленны в жадном стремлении урвать единым махом куш…

А в общем, все это его не касалось. Декорации в очередной раз мгновенно переменились, а задача, как водится, оставалась прежняя: без потерь добраться до пункта Б, сиречь до Шантарска.

Часа через два Надя, по распоряжению Креста, занялась Ольгой. Увела ее в ванную, надолго там заперлась. Карабас тем временем смылся по каким-то делам, и Крест долго, водя карандашом по старательно вычерченному плану, объяснял Мазуру задачу. Задача, как обычно и случается с нарисованными на бумаге планами, выглядела незамысловатой: с двух сторон ворваться во двор, а оттуда и в дом, положив холодными всех, кто попадется по дороге, за исключением одного-единственного конкретного человека, которого предстояло вдумчиво и обстоятельно допросить, чтобы узнать, куда он заховал это. Когда дело доходит до претворения красиво изображенных планов в жизнь, частенько приходится отбрасывать напрочь партитуру, не говоря уж о непредвиденных случайностях. И Крест понимал это не хуже Мазура. Загвоздка в том, что, по словам главаря, второго раза у него уже не будет, через сутки за этим приедут…

Когда Надя привела Ольгу, Мазур ее в первый миг даже не узнал — никогда не видел с другой прической и без косы. Перед ним предстала очаровательная юная дама в чуточку тесном для нее платье (Надя была самую чуточку меньшей комплекции), с темными, чуть отливающими рыжинкой волосами до плеч, слегка кудрявившимися. Она, пожалуй, стала еще красивее, но на миг показалась Мазуру незнакомой и даже чужой, и это было неприятно, словно в прошлом осталась некая важная частичка ее естества и какой-то частичкой Ольга теперь принадлежала этой квартире и этим людям, изменившим ее облик. Крест это моментально подметил:

— Что морщишься, полковник? Непривычно? Зато ни одна собака не узнает. Добавить очечки с простыми стеклами, помаду сменить — и можно идти в ментовку, секретаршей на работу проситься…

Появившийся через часок Карабас еще с порога начал коситься на Мазура как-то странно, обойдя его бочком, направился к Кресту, поманил в другую комнату. Вскоре выскочил оттуда, и, столь же загадочно глядя на Мазура, показал большим пальцем за спину:

— Иди, с шефом побазарь.

— Ну, ты даешь, полковник… — усмехнулся Крест, едва Мазур вошел и прикрыл за собой дверь. — Еще и опера пришил?

— Дошел, значит, слушок… — сказал Мазур, присаживаясь. — Он что, со своим Гошей виделся?

— Ага. Ментовка стоит на ушах… Очень им не нравится, что шлепнули их бравого инспектора. Так и роют землю носом. Вот под это Дракон и попал, под чрезвычайные меры и боевой азарт… — он небрежно перекрестился. — Амбец Дракону. Точно, вы там слышали, как его мочили. Он палить начал, естественно, менты по нему сгоряча из автомата вмазали — и в «луноход» грузили уже коченелого. Одной заботой меньше. А одной больше…

— Что, не нравлюсь я тебе теперь? — как мог небрежнее спросил Мазур. — Ты смотри — бачили очи, шо куповалы… Я ведь теленочком не прикидывался.

— Да кто говорит… Просто задачка усложняется. Я тебя хотел, очки нацепив, свозить осмотреться по той улочке, а теперь не рискну. Придется тут торчать до упора.

— Ничего, я планчик хорошо запомнил.

— Планчик… Потом гадай, как оно на натуре повернется… Ты смекаешь, что самое паршивое? Могут брякнуть по всей линии и пустить в губернский розыск.

— А что это усложняет? — пожал плечами Мазур.

— Да не то чтобы многое… Просто неприятно. Ты, кстати, его в самом деле шлепнул или это опять твои таежные друзья так пошутили?

— Они, — сказал Мазур. — Незачем мне его шлепать было, он для меня как свет в окне… был. Гоша твой не сопоставит?

— Примем меры… — рассеянно отозвался Крест. — стекла тебе наденем, Надька прическу новую состроит… — Он распахнул дверь. — Карабас! Заходь. И рассказывай поподробнее.

— Гоша говорит, у них есть свидетель. Одежду описывает — в точности та, что на них была, когда я их встретил. Девочка: глаза голубые, коса длинная, светлая, и про наколочку упомянул, — он глянул на Мазура с некоторым почтением. — Тебя срисовали чуток потуманнее — ну там, высокий, волосы темные, длинноватые, глаза серые… а вот наколочки твои перечислены все до одной.

— с-суки… — бросил Мазур, обращаясь к одному Кресту. — Я, когда там был, не расстегивался, так что ни солнца, ни черепушки никакой посторонний свидетель узреть не мог. А у нее коса — да вообще волосы — была под платком… — Повернулся к Карабасу. — Ты их в горотделе всех знаешь?

— А тебя кто интересует?

— Майор. Плечистый такой, будка сытая, нос тяжелый, можно сказать — орлиный, глаза темные…

— Ботва есть?

— Нет, гладко выбрит.

— Завражнов, — уверенно сказал Карабас. — Замначальника горотдела. Майоров у них всего три, только Ванин курносый, а Лопарева я утром видел, при усах был, как обычно… Точно, Завражнов, некому больше.

— Запомню я это имечко… — сказал Мазур.

— Возьми деньги у Надюшки, — повернулся Крест к Карабасу. — Сгоняешь в темпе, купишь ему шмотки. А все, в чем они сюда пришли, — в узел и на свалку, да подальше, на ту, что у нефтебазы, туда сто лет никто не сунется… — Обошел вокруг Мазура, словно вокруг скульптуры в музее. — Точно, волосы чуть подкрасить, а прическу сделать, чтобы волной над лобешником выгибались, хорошо изменит карточку… Какую бы тебе фамилию сочинить?

— Карпсатов, — сказал Мазур. — Ну-ка, повтори.

— Карп… Карпат… ты смотри, полковник, сечешь…

— А ты думал, один умеешь ребусы рисовать? — хмыкнул Мазур.

— Ну что ты… — Крест почти танцевальным шагом, качаясь с пятки на носок, прошел в дальний конец комнаты, обернулся с ухмылкой. Поднял в обеих руках черные ТТ глушителями вверх. — А вот так умеешь? Который твой? Ну, лови любой… — и кинул один Мазуру. — Я ж с тобой честно играю… только не забывай, кто тут банкует.

— Не забуду. — Мазур поймал пушку на лету, левой рукой провел по талии. Пистолета за поясом, конечно, не было. — Когда успел?

— А мимоходом, — блеснул зубами Крест.

Ближе к ночи Карабас смылся, предварительно пошептавшись с Крестом.

— Пошел по телкам, бычок стоялый, — небрежно прокомментировал Крест.

— А не боишься, что они с братом Гошей планчик получше твоего разработают? — с подначкой спросил Мазур.

— Не боюсь, ты знаешь. Они все свои планы вынуждены будут к моему подстраивать, а это две большие разницы.

На ночь Мазуру с Ольгой постелили в выбранной им самим комнате — той, что ближе к двери. Он ее выбрал чисто автоматически потому, что окна выходили во двор, на лабиринт гаражей и сараюшек. Креста он уже не опасался совершенно — если бы хотел, мог давно положить из второго ствола, припрятанного так, что Мазур его при беглом обыске не нашел. Правда, это еще не означало, что охотник за загадочным кладом намерен, как и обещал, сесть в поезд вместе с Мазуром, так что расслабляться рано…

Пистолет он сунул под подушку, а одежду положил так, чтобы моментально в нее впрыгнуть при тревоге. В первые часы его немного нервировал вой сирен, то и дело раздававшийся у горотдела, до которого и было-то полминуты ходу. Потом как-то свыкся.

Уснуть он не мог долго. За тонкой дощатой стеной, у Креста, раздавался шепот — сначала деловой, тихий, потом погромче и веселее, после недвусмысленной возни долго поскрипывал диван и слышались стоны-вздохи. Судя по всему, Крест тоже уже не опасался со стороны Мазура какого-то подвоха — и парочка охотников за сокровищами без особого стеснения развлекалась вовсю, по звукам уже не определить было, что они там вытворяют, ради приличия Надя пару раз урезонивала напарника, ссылаясь на соседей за стеной, но все начиналось сначала. Когда они угомонились, был уже третий час ночи, но Мазур не торопился засыпать, лежал на спине, глядя на бледную полоску меж плотно задернутыми шторами — свет фонаря во дворе, — и ни о чем особенном не думал. Отметил лишь, что Крест недурно подобрал путь отхода: Аннинск уже не принадлежит Шантарской губернии, подсознательно числится как бы чужой территорией — если повезет, и Прохоровы ребятки прохлопают этот вариант…

Ольга пошевелилась, положила голову ему на плечо — от ее волос еще попахивало хной. Мазур решил поначалу, что это она во сне, но тут же почувствовал, как ее пальцы с явным намеком поглаживают его бедро.

— Спи, малыш, — шепнул он, не поворачивая головы.

Но она прижималась все теснее, пальцы действовали вовсе уж недвусмысленно — и впервые за все время, что Мазур ее знал, это у него не вызвало ровным счетом никакой реакции, прежде прямо-таки взрывоподобной. Понемногу и она начала что-то соображать, прошептала с нескрываемой обидой:

— Брезгаешь?

— Глупости, — шепнул он без особой уверенности.

Он сам толком не описал бы, что с ним происходит. Он любил ее, но забыть ничего не мог, и в мешанине чувств все же главенствовала над всем остальным оскорбленная мужская гордость, все то же пещерное, поднимавшееся из глубин души…

Ольга отвернулась, резко перекатилась на левый бок.

— Малыш… — Мазур попробовал тронуть ее за плечо.

Она яростно отмахнулась локтем, не оборачиваясь. Бесполезно, это надолго… Мысленно плюнув, Мазур сунул сигарету в рот и в который уж раз попытался лениво угадать, что им завтра предстоит отвоевывать.

…Утром Карабас, явившись в самом прекрасном расположении духа, приволок старенький фотоувеличитель и картонную коробку с прочими принадлежностями. Надя сфотографировала и Карабаса в том числе — Мазур было удивился сначала, но тут же понял: предназначенного на заклание не стоит пугать раньше времени. Вновь ворохнулись подозрения, и расстаться с ними было трудненько.

Отпечатав снимки, Надя забрала у него милицейское удостоверение и надолго заперлась в дальней комнате, прихватив тот самый наборчик, смахивающий на арсенал ювелира и напомнив категорически, чтобы никто и носа не совал, «не вздумал сопеть над душой».

Делать было решительно нечего. Ольга, определенно дувшаяся, сразу после завтрака завалилась спать, зевавший Карабас ушел в другую комнату и последовал ее примеру. Мазур с Крестом часа два играли в шахматы, поставив вместо недостающих фигур два пистолетных патрона, рублевую монету и пробку от «фанты». Довольно быстро Мазур понял, что столкнулся с достойным противником, и заиграл всерьез, — но все равно не получилось ни решающей победы, ни решающего поражения, достойная боевая ничья.

Маясь бездельем, тщательно разобрали и смазали пистолеты. Посидели на кухне над планом, разбирая варианты атаки. Очень быстро Мазур понял, что Крест в армии никогда не служил, вся его изобретательность и ум другого происхождения… А впрочем, это ничего не меняло.

Часам к шести вечера Надя кончила работать. В данном вопросе Мазур вряд ли мог бы сойти за эксперта, но, на его дилетантский взгляд, паспорта четы Карпсатовых со всеми необходимыми штампами и печатями были сработаны превосходно. С час он под чутким руководством Креста придавал документам потрепанный вид — оказалось, сложная и изощренная процедура, целая наука. Хорошо еще, красные корочки не требовали такой операции. Но с паспортом Карабаса Крест возился еще более тщательно.

Оглянувшись на плотно притворенную дверь кухни, Мазур поинтересовался:

— Что, каждую мелочь отрабатываешь?

Крест еще тише ответил, изобразив намек на улыбку:

— Тут случай особый. Ложный следок. И неплохой. Ты запомни накрепко, полковник, — уже взявшись за это дело, мы с тобой покойники. Теоретические. Вот и надо мозгу изощрить, чтобы в практические не перепрыгнуть…

У Мазура давно уже зародились подозрения, что эта парочка мастеров на все руки может представлять собой часть чего-то большего — как идущий на задание «морской дьявол», даже будучи одинок, остается частью военного флота. Но вопросов он, естественно, задавать не стал — к чему?

В восемь проснулась Ольга, встала все такая же нахмуренная, ее взгляд старательно скользил мимо Мазура, и он почел за лучшее оставить все как есть, не углубляясь в дебри словесных разборок. Крест моментально просек, что меж ними пробежала чертова дюжина черных кошек, но держался так, словно ничего не замечает, долго развлекал Ольгу то ли выдуманной, то ли правдивой историей о том, как его хороший знакомый бежал из лагеря в бензобаке КРАЗа. К молчаливому неудовольствию Мазура, с Крестом Ольга держалась не в пример любезнее, даже невинно кокетничала. Должно быть, на лице у него что-то этакое все же отразилось — Крест, когда они остались на кухне вдвоем, ухмыльнулся:

— Оберст, что ты звереешь? Не бери в голову, я ж шутейно язык чешу. Скажу тебе по секрету — даже если когда и дернет бес в ребро, с Надюшкой не разгуляешься, ревнивая, что Отелло в портках…

— Да причем тут… — махнул рукой Мазур. — Просто сложности.

— Поцапались?

— Как сказать…

— Ничего. Пройдет все гладко — тьфу-тьфу-тьфу! — он старательно постучал пальцами по столу, — я тебе для нее дам один сувенирчик — все сложности как рукой снимает. Еще с первобытных времен проверено…

Ближе к ночи и он откровенно занервничал — непрестанно расхаживал по комнате и мурлыкал:

Собственно говоря, дело не в нервах — Мазур сам прекрасно знал, как мучительно медленно, тягуче ползет время перед схваткой, когда срок определен заранее и отступить от него нельзя ни на минуту… Он и сам не находил себе места. Карабас несколько раз просил у Креста разрешения на «ма-аленькую дозу», в последний раз соглашался и на глоточек водки, но Крест в конце концов не выдержал, взорвался, рявкнул матом и полез за пистолетом. А может, взрыв был продуманным. Главное, Карабас утихомирился, поторчал на кухне, мешая готовившим ужин женщинам и допытываясь у Ольги, нет ли у нее младшей сестренки, столь же очаровательной (на сей раз уже Мазур чуть ему не врезал), потом сел к старенькому телевизору и печально смотрел какой-то дешевый триллер, запущенный по местному кабельному телевидению.

Телевизор был черно-белый, да и кассета оказалась не менее чем двадцатой копией, но Мазур с Крестом к нему вскоре присоединились, бессмысленно пялились на экран, где какой-то удалец побивал настольной лампой и ломом добрую дюжину ниндзей. А там и дамы к ним подсели — и все, словно большая дружная семья, отрешенно торчали у голубого экрана, любовались вторым триллером, потом ужастиком и мультфильмами, уйдя в себя, не перекинувшись ни словечком.

В третьем часу ночи Крест встал, решительно выключил телевизор:

— Ну все, товарищи и дамы. Собрались внутренне, настроились на дело… Кто-то чего-то запамятовал? Нет? Уж вы, головастые мои… Дуремар, наган оставишь дома.

— Да я…

— Пусть они с пушками бегают. — Крест кивнул на выключенный телевизор. — Тебе в деле ствол без глушака ни к чему. Обесточил — и смотался в срок. Ну?

Карабас с превеликим сожалением выложил на стол черный наган — как ребенок, которого вынудили расстаться с игрушкой. Крест придвинул его Ольге:

— У тебя пока побудет. Мандража нет?

— Давно уже нет… — пожала она плечами.

— Отлично. Вот и сиди, как верной супруге положено, жди муженька с работы…

Вынул большой, пестрый флакон с аэрозолем, снял колпачок и кивнул Мазуру:

— Рукава засучи-ка, сейчас заделаем перчаточки, как за бугром положено…

Мазур, знакомый с этой придумкой, вытянул руки. Туманная струя с резковатым запахом обдала его кисти, но запах тут же улетучился, а туман на глазах застывал, обволакивая руки тончайшей, но чертовски прочной полимерной пленкой, надежно заменявшей любые перчатки и способной продержаться в облипочку часов шесть, прежде чем начнет отставать и морщиться.

— Ого! — сказал он. — Откуда дровишки?

— Из лесу, вестимо. — Крест старательно обрабатывал себе руки. — Что, видел раньше?

— Приходилось.

— Ох, не прост ты, полковник, не прост…

Он менялся на глазах, расхаживал по комнате бесшумно, упруго, движения вновь стали экономными, кошачье-плавными. Щеки у Нади слегка разрумянились, она часто, глубоко дышала.

— Та-ак… — Крест, оглянувшись, подошел к ней, взял за плечи и цепко глянул в глаза: — Надия, не искри. Сам все понимаю, но соберись…

И прянул к окну, заслышав приближавшийся звук мотора. Не глядя, опустил предохранитель, сделал левой рукой винтообразное движение. Догадавшийся первым Мазур нажал выключатель, и комната погрузилась в темноту.

— «Луноход», — не оборачиваясь к ним, процедил сквозь зубы Крест. — Инвентаризация: «луноход» — один, мусорок — один… Гоша. Вроде все вокруг чисто пока… Ну, орлы, паш-шел секундомер! Дуремар, инструменты возьми!

В дверь постучали. Крест молча показал Мазуру на дверь в ближайшую комнату и не спеша направился открывать. Мазур с пистолетом наготове бесшумно отступил в темноту (невинное словечко на случай, если Крест усмотрит в происходящем ловушку либо иную опасную неправильность, они обговорили раньше).

Но сигнала тревоги не последовало. Вошел один-единственный человек, Крест запер за ним дверь, провел в комнату и зажег свет. Мазур слышал, как он спросил:

— Все готово?

— А что там готовить? — спокойно, небрежно отозвался вошедший. — Пустячок… Ну, приехал твой босс?

— А то. Сейчас познакомлю…

Мазур сунул пистолет сзади за пояс и вошел в комнату. Что до «босса», это была очередная придумка Креста, долженствующая отвлечь внимание Гоши главным образом на Мазура, — фокус старый и, в общем, надежный, нечто подобное практикуется и в спецчастях: противник отвлекается на какого-нибудь верзилу, косая сажень в плечах, увешанного стволами по самые уши, не подозревая, что щупленький неприметный солдатик, у которого из оружия лишь фляга и саперная лопатка, — убивец не в пример более страшный…

Здесь, правда, обстояло иначе — Мазур не сомневался, что Креста во многом превосходит, но фокус основан на другом: именно от «босса» капитан будет ждать подвоха, а займется-то им как раз Крест, когда время придет…

Надя сварганила Мазуру модную высокую прическу, а потом, нацепив очки с простыми стеклами — не огромные блюдца, а совсем маленькие, круглые, — он сам себя в первый момент не узнал в зеркале.

Однако с капитаном следовало держать ухо востро — Мазур с порога оценил, что Гоша, хоть и весьма похож на Карабаса, интеллектом младшего братишку определенно превосходит.

И определенно мается кое-какими комплексами — чего в Карабасе, незамысловатом, как граненый стакан, нет вовсе. Уже в первые минуты, едва перебросившись парой фраз, Мазур вычислил суть и обнаружил, что капитан Гоша старательно лепит из себя двойника какого-нибудь техасского шерифа из среднего боевичка. Он был немногословен, фразы не произносил, а цедил сквозь зубы крайне веско и авторитетно, двигаться старался медленно, в каждый жест и шаг вкладывая кучу осанистости, вальяжности, — и видно было, что это не присущие от природы качества, а старательно игравшаяся роль. Впрочем, на провинциальную шпану, смотревшую те же самые боевики, это должно было производить впечатление. «сейчас жвачку достанет», — в какой-то миг подумал Мазур и не ошибся: Гоша, ростом и комплекцией даже превосходивший братца, плавным движением отправил в рот два розовых шарика, медленно пошевелил нижней челюстью и сказал, глядя на Мазура без враждебности, но и отнюдь не дружески:

— Ты только вилять не вздумай, босс. Это, знаешь ли, мой городок.

Оценив по достоинству опять-таки выдернутую из классических боевиков фразу, Мазур ответил в тон:

— Я, парень, всегда честно играю… потому что так выгоднее, знаешь ли.

— Ну, смотри, — сказал капитан, почти не разжимая губ.

— Все нормально, Гоша, — легонько хлопнул его по плечу Крест. — Босс — человек головастый, ему сейчас честным быть не в пример выгоднее…

— Раскладка прежняя? — осведомился капитан.

— Конечно, — кивнул Крест. — Когда Карабас справится, возвращается сюда и ждет на пару с нашей светой, когда вернемся. Тут и посчитаем червончики — до утра возиться придется… А там уж мы у тебя в руках: захочешь — вывезешь из города, захочешь — сдашь…

— Играем честно, — сказал Гоша, перекатывая жвачку во рту. — Вывезу. — Оглянулся на стоявшую в дверях кухни Ольгу. — Лишь бы ваша света братана обижать не вздумала…

— Обидишь его, как же.

— Ну, может, у нее два черных пояса на стройной талии… Ты смотри, Вовик будет ушки на макушке держать.

— Да ладно тебе, — усмехнулся Крест со всем возможным обаянием.

— Посмотрим, — капитан одарил Мазура тяжелым взглядом. — Ты пока что запомни одно… босс. Я на это дело согласился только потому, что эти черномазые, пиявки хреновы, уже поперек горла стоят. Усек?

Мазур молча кивнул, так и не задав, разумеется, вопрос, вертевшийся на языке: не собирается ли капитан перечислить свою ожидаемую долю детскому саду или Конгрессу русских общин? И так ясно, что не собирается.

Он был в тонких кожаных перчатках — раздобыла умелица на все руки Надя, отвечавшая за реквизит. Так что его наколок капитан не видел, зато у младшего брательника хватило времени и возможностей лицезреть все до одной. Поделился он со старшим своими наблюдениями или нет? И какой финал запланировал для себя старшенький?

Ясно пока одно: в правом кармане бушлата у него лежит револьвер, очень похоже, что наган, снятый с вооружения милиции бог весть когда. Если Гоша знает о наколках и сопоставит Мазура с фигурантом последних ориентировок — что тогда? Ну, сдавать в родную контору, конечно, не будет — а вот шанс для себя в этом увидит наверняка. Лишний шанс положить всех подельников, чтобы клад целиком достался семье…

— Ну, присели перед дорожкой? — спросил Крест, первым опустился на кончик стула и почти сразу же вскочил.

Надя накинула плащик, надела светлый парик, и они вышли гуськом. Шагавший последним Мазур подмигнул Ольге, легонько погрозил пальцем. Очень уж опасно было оставлять ее одну дожидаться Карабаса: если брательнички приготовили ловушку, лучше засады на квартире и не придумаешь. Но делать было нечего, пришлось согласиться с планом Креста.

Ольга ответила равнодушным, почти чужим взглядом. Он досадливо поморщился, пошел вслед за Крестом, на ходу вешая на плечо футляр с прибором ночного видения.

Гоша сел за руль, Надя устроилась рядом с ним. Мазур с Крестом оказались на заднем сиденье. Крест тут же напялил лежавший там бушлат, надел милицейскую фуражку. Мазур сидел спокойно — отведенная ему роль такого камуфляжа не требовала.

Пожалуй, впервые в жизни он ехал в милицейской машине — если не считать короткого рейса в кузове «трезвяка», когда они с Морским Змеем, будучи еще курсантами, попались совершенно глупо.

Никаких признаков слежки он не обнаружил. Трещала рация, хрипло выплевывая что-то нечленораздельное. Они катили по безлюдным улицам, сплошь и рядом не освещенным вовсе, свет в домах уже не горел, городок спал. Но милиция, как быстро понял Мазур, бдила по-прежнему — «луноходы» попадались что-то очень уж часто для столь крохотного городка…

Потом оказались в совершеннейшей темноте — Мазур смутно различал по обеим сторонам силуэты добротных частных домов. Гоша, погасив фары, затормозил. Опустил стекло со своей стороны. Непроглядная темень и тишина, только собаки побрехивают.

Впереди показались плавно приближавшиеся подфарники — два раскаленных уголька, наплывавших во мраке. Смутно белевшее пятно обернулось «Таврией». Выскочил Карабас, просунул голову к ним в машину:

— Порядок. Вся улица без света. Даже если приволокут в такую пору электрика, с маху не справится — я там пошерудил… Телефоны тоже. Все провода, какие были. А если у них переноски есть, я уж не ответчик…

— Ладно, давай на хату, — распорядился Крест. — И смотри там…

— Едем? — бесстрастно спросил Гоша.

— Погоди. — Крест вытащил сигареты. — Подымим чуток, посидим. А то и встревожиться могут — только свет погас, так гости и нагрянули… Переноски у них определенно есть, а, капитан?

— Это точно, — сказал Гоша. — Я Инала сто раз видел с рацией, да и остальных тоже…

— Что делать, — поморщился Крест. — Если уж пойдет такая пьянка и успеют кликнуть кунаков, придется борзеть. У тебя, я смотрю, за сиденьем автомат имеется…

— Придется, — неохотно отозвался капитан. — Шуму вот не хочется…

— А кому хочется? Ладно, поехали. Нам, главное, друг друга не перестрелять и взять хоть одного живьем, иначе до утра будем половицы отдирать и по углам шариться…

Гоша зажег фары, переключил их на ближний свет и медленно поехал в глубь темной улицы. Собачий брех сопровождал их, как шлейф. Через минуту Крест похлопал Мазура по коленке. Тот понял, открыл дверцу и выпрыгнул. Огляделся. Глаза уже привыкли к темноте, да и небо было звездное, ясное. Уазик, включив мигалку, резко повернул вправо, остановился впритык к основательным высоким воротам, осветив их фарами, — на сей раз дальним светом. Захлопали дверцы. Мазур, зачем-то пригибаясь, на полусогнутых пробежал мимо палисадника, свернул в крохотный проход, образованный двумя заборами, придерживая карман левой рукой, чтобы не вывалился длинный американский фонарик с мощным рефлектором. Как и описывал Крест, посреди прохода растет высокий тополь — правда, ветви, нависшие над забором слева, аккуратно подрезаны, чтобы по ним не перелезли и не спрыгнули внутрь. Но обрубки сучьев остались, и Мазур кошкой взлетел наверх, обдирая подошвами кору, угнездился на суку. Собака в том доме, куда они собирались ворваться, лаяла вовсю — как и собака в оставшемся за спиной доме, но это вряд ли всполошит хозяев: во-первых, собаки заливались по всей улице, во-вторых, Гоша принялся ожесточенно сигналить, так и не выключив фар, заливавших ворота ярким светом. И маячок на крыше по-прежнему озарял окрестности ритмичными синими вспышками.

Мазур поднял к глазам напоминавший кинокамеру прибор. Большой дом под железной крышей не по-здешнему поставлен в глубине обширного двора, к нему примыкает гараж и что-то вроде сарая, тоже кирпичные. По внутренней стороне забора, чуть пониже гребня, примерно на полметра, протянута в четыре ряда колючая проволока — м-да, замучаешься перелезать…

Кто-то уже вышел из дома, светя себе под ноги сильным фонариком, постоял у крыльца. Синие вспышки озаряли двор. Мазур рассмотрел, что собака, здоровенная овчарка, не привязана — подбежала к стоявшему, махнула хвостом и вновь кинулась к воротам.

Из дома что-то крикнули на незнакомом языке. Стоявший громко ответил, Мазур понял единственное слово: «милиция». Из дома после недолгого молчания переспросили, затем, судя по тону, отдали приказание. Человек пошел к воротам, на ходу достал большой пистолет и держал его за спиной в правой руке.

Овчарка, ободренная его приближением, залилась пуще.

Мазур терпеливо ждал. «Привратник» отпер калитку, чуть-чуть приоткрыл — там на манер дверной цепочки была приспособлена цепь не тоньше собачьей. Осторожно выглянул, спросил уже на чистом русском:

— Что надо, слушай?

— Милицию не узнаешь? — рявкнул Гоша. Вряд ли ему пришлось долго стараться, чтобы изобразить непреклонное хамство. — собаку привяжи, поговорим!

На крыльцо вышел еще один, перекинулся парой слов с тем, у ворот, поймал овчарку за ошейник и оттащил ее подальше, к конуре, но запирать не спешил, так и остался стоять.

— Что надо? — повторил человек у ворот.

Мазур не видел, что там происходит, но прекрасно знал наперед: сейчас Гоша подтолкнет Надю к воротам… Ага, вот ее голос:

— Он, та самая морда! Только тогда в кожанке был…

— Зачем обижаешь? — спокойно спросил «привратник». — Я тебя первый раз вижу, красивая, а жаль… Капитан, тебе что, денег надо? сразу и скажи, как мужчина, а не заставляй красивую девочку врать в глаза…

— Как разговариваешь, сука? — послышался кипящий отнюдь не деланным возмущением голос капитана. — Я тебе что, кунак?

— Вы, гражданин, в самом деле, так развязно себя не ведите, — поддержал Крест.

— Почему развязно, а? — «привратник» был невозмутим. — Я к тебе в дом среди ночи постучу, нехорошими словами называть буду, ты не обидишься? Зачем девочку привел? Я ее впервые вижу. Может, нам разбудить Инала, чтобы разбудил Павлюка? У тебя на погонах звездочек меньше, чем на хорошем коньяке, не та астрономия, чтобы я навытяжку становился… — в голосе просквозили озорные нотки, похоже, он малость забавлялся. — Капитан, кто же так дела делает?

— Да он это, морда бесстыжая! — вскрикнула Надя.

— Ну зачем так говоришь, симпатичная? Ага, я, должно быть, к тебе приставал только что, да? Платье порвал, да, в кусты тянул? А ты вырвалась и в милицию прибежала… Вот не люблю я, капитан, когда наглеют без всякой оглядки на свою убогую астрономию… Ну что, будить Инала? Или дать тебе на бутылку, и езжай себе к киоску — там, у вокзала, открыто еще… Пьяный, да? Не хватило?

— У меня потерпевшая, — ледяным тоном сказал капитан.

— Дурь у тебя в голове, а не потерпевшая. Иди, мой хороший, отсюда по-доброму, пока Инал не проснулся… С потерпевшей придешь утром, только не забудь прихватить казенную бумажку, на которой уважаемый товарищ прокурор расписался в нужном месте, — а то и днем ворота не открою, повестку пришлешь, как положено…

Все, пора работать… Чуть откинувшись назад, Мазур прижался спиной к толстому стволу тополя, не отнимая от глаз прибора, дважды нажал на курок.

Глушитель выплюнул две желтых вспышки, сопровождаемых не особенно громкими щелчками, — хороша машинка, машинально отметил Мазур, не кустарщина — и человек с собакой перестали жить. Он громко свистнул, подавая сигнал, рванулся вперед, перекидывая прибор за спину. Когда левая нога наступила на забор, собрался, сгруппировался и прыгнул во тьму вытянутыми руками вперед.

Крутанув сальто над колючей проволокой, приземлился на согнутые ноги, не выпрямляясь, длинным прыжком ушел в сторону, распластался на холодном бетоне. У ворот сверкнула неяркая желтая вспышка, послышался шум падающего тела, по двору тут же полоснул луч фонаря — Крест с капитаном ворвались в калитку.

Из окна рядом с крыльцом через стекло посветили фонарем. Мазур послал туда пулю, переместился правее. Фонарь моментально погас, но пробитое пулей каперанга стекло тут же разлетелось вдребезги — внутри засветилась, запульсировала небольшая желтая бабочка, слышно было, как в забор попадают пули, автоматная очередь прошла наискосок над тем местом, где только что был Мазур. На фоне стены из светлого кирпича четко выделялись силуэты Креста и Гоши, прижавшихся слева от двери.

Еще одна очередь из бесшумки хлестнула по двору, наугад нащупывая противника. Мазур приподнялся на корточках так, чтобы голова не поднялась выше подоконника, пробежал вдоль боковой стены. В доме слышалась возня. Перехватив фонарик, Мазур выбил им стекло, как дубинкой, тут же зажег фонарик, бросил внутрь — и прыгнул следом. Отпрянул в угол, прижался к стене.

В богато обставленной комнате никого не было. Вскрики и визг слышались совсем рядом. Подобрав фонарь, Мазур переместился к двери, распахнул ее пинком, выскочил, двигаясь в нечеловеческом ритме. Коридор. Ковер. Движение…

Выстрелил по смутно белевшему силуэту — тот скорчился, обеими руками схватившись за грудь, опустился на пол. Мазур уже бежал мимо него к другой двери, полосуя стены белым лучом фонаря, держа его на отлете, высоко над головой, так, чтобы светил сверху вниз, а противник никак не мог сориентироваться, выстрелить прицельно…

Погасил фонарь, замер, прижался к стене, стараясь не дышать. Где-то слева послышался шум — там должна быть входная дверь… Нет, тяжелое дыхание ему не почудилось — едва различимая во мраке фигура медленно перемещалась по стеночке, то и дело сторожко замирая. Проникавшие в окно отблески фар машины отразились от металлического предмета в его руке. Мазур, не шелохнувшись, помня о «языке», терпеливо ждал, пока не ощутил запах хорошего мужского одеколона и спиртного, — и тогда по всем правилам ударил, выбивая пистолет из руки, валя в беспамятство. Отпрянул за массивный шкаф.

Дверь распахнулась, откуда-то сверху ударил луч фонаря — точно такого, как у Мазура. Он включил свой, прямо-таки на лету, отбрасывая подальше от себя, — и успел заметить в кувыркавшемся луче искаженную физиономию Креста. Тихо позвал:

— Крест!

Но пуля из бесшумки успела ударить в пол рядом с упавшим фонариком. Крест, светя мимо Мазура, подбежал и встал рядом:

— Что там?

— Вроде все… — выдохнул Мазур.

— Гоша, пошел! Кто это? — Крест посветил фонарем вниз. — Ага, Инал… ты что, его…

— Жив, — сказал Мазур.

— Порядок, вяжи! Двух мы положили, вроде никого бы не должно…

Они озирались, обратившись в слух. Ни малейшего звука. И двинулись по комнатам, тихонько распахивая двери, светя сверху вниз. Вновь оказавшись в том коридоре, Мазур посветил на пол — накрашенная мордашка, исказившаяся в немом ужасе, неподвижные глаза широко открыты, белая ночнушка, дешевенькое ожерелье на шее…

«Принесло тебя, дуреха», — подумал Мазур, не способный сейчас испытывать какие-либо чувства, а уж тем более угрызения совести — некогда было.

Обойдя дом и двор, они убедились, что живых обитателей в нем больше не осталось. Из-за колючей проволоки никто не сумел бы выбраться со двора через забор…

— Двоих, говоришь, положили? — спросил Мазур. — При нем что, четверо было, а не трое?

— Трое, — сказал Крест, ощерясь. — Шлюшка какая-то подвернулась, не отпускать же… Пошли, полкан, живо! Нам с ним еще потолковать надо… Гоша, ворота карауль. Главная-то работенка только и началась…

…Она не затянулась, эта главная работенка. Когда главного, упитанного бородача лет сорока, отволокли в подвал, Крест дернулся было допрашивать, но Мазур, одержимый желанием покончить все побыстрее, велел ему держать фонарь, а сам без колебаний пустил в ход кое-какие методики, касавшиеся допроса пленных в особых условиях. Бородатого Инала хватило минут на пять. И три больших, плоских пакета, замотанные в непрозрачный целлофан, торжествующий Крест приволок еще быстрее. Ступив в луч фонаря, показал Мазуру:

— Порядок! Ну что, уходить пора?

— Покойники… — прошелестело с пола то, что еще недавно было человеком. Вопли до сих пор стояли у Мазура в ушах, и его неудержимо тянуло наверх, на свежий воздух.

Крест спокойно направил пистолет вниз и нажал на спуск. В подвале воцарилась тишина. Мазур напрягся — момент был решающий, ключевой…

Но Крест, сунув пистолет в карман рукояткой вверх, невысоко подбросил пакеты, поймал, расплывшись в идиотской, блаженной улыбке:

— Три жизни, полкан… — и тут же пришел в себя. — Пошли. Гошу ублаготворить треба… Надо ж было этим блядям подвернуться — не проживешь без издержек производства… Ты как?

— В порядке, — глухо сказал Мазур, пытаясь забыть лицо той, которую застрелил в коридоре, и притворяясь перед самим собой, будто тогда еще не подозревал, что стреляет в женщину.

— Ну и ладушки. Пошли. Гляди в оба…

Мазур и сам прекрасно понимал, что теперь для них наступил решающий момент — для всех трех…

Капитан стоял у калитки, широко расставив ноги, как монумент самому себе, рослая, плечистая фигура была обведена ярко светившейся каемочкой — это свет фар проникал в калитку, заключив Гошу в нелепое подобие нимба. Обе руки он держал в карманах. Окликнул еще издали:

— Ну, что там? — В голосе нескрываемая настороженность, явное подозрение.

Левая рука вынырнула из кармана — но в ней, рассмотрел Мазур, не пистолет, а фонарь. Левой держит — значит, все же решил сыграть свою собственную игру…

И тут раздался спокойный голос Креста:

— У тебя, случайно, в тачке ломика нет?

— Нет, — помедлив, озадаченно ответил Гоша. — А зачем?

— Ох ты… — досадливо протянул Крест. — Ну не под диваном же он закрома оборудовал… Пару половиц отодрать придется, а в доме — ничего подходящего.

Он пошевелился в темноте, что-то звонко рассыпалось по бетонированному двору, раскатилось во все стороны, Крест выругался:

— Ну, руки-крюки… Гоша, давай золотишко быстренько собирать. Никогда не видел, чтобы червонцы этак вот по двору катались?

Фонарь капитана зажегся, луч скользнул по гладкому бетону. Реплика Креста звучала до того естественно, что Мазур и сам было засмотрелся на разбросанные червонцы — и увидел в луче фонаря самые обыкновенные рублевики с двуглавым орлом, ни на что решительно не пригодные из-за инфляции.

Возможно, и капитан успел увидеть жалкие рублишки, но вряд ли осознал, что видит. Пистолет в руке Креста дважды плюнул желтым пламенем, и незадачливый подражатель оклахомских шерифов, подламываясь в коленках, рухнул на бетон. Его фонарик откатился в сторону, светя в глубь двора.

— Золото манит нас… — насмешливо пропел Крест на старый мотив. — Надия, заходи, теперь тут и дамам прогуляться можно… Да мигалку выключи, помнишь, где нажимать?

Фары и мигалка погасли. Надя шагнула внутрь, тщательно притворив за собой калитку, звенящим от напряжения голосом спросила:

— Взяли?

— А то! — Крест осветил пакеты (набитые словно бы чем-то сыпучим, легко прогибавшиеся под нажимом пальцев). — Вот они, лялечки. Что, полкан, легко прошло? А знал бы ты, сколько пришлось мозгами вертеть… Подержи-ка! — он небрежно сунул два пакета Наде, выхватил нож и вспорол третий, с блаженной ухмылкой запустил туда руку, подставил пригоршню под луч фонаря в руке у Мазура. — А?

На ладони у него лежала россыпь угловатых небольших стекляшек, больше всего напоминавших осколки старательно размолоченной бутылки, — светлые, мутноватые, потемнее и поярче, острые края бросали отблески…

И тут до Мазура дошло.

— Алмазы? — спросил он с вялым любопытством.

— Они! — ликующе воскликнул Крест. — Якутские алмазики, левая добыча. Я ж тебе говорил, на три жизни… Тут, конечно, «Кохинура» нет, но и мелочи не держали, посмотри, крупнячки отобраны… Ну? Что-то я не вижу, полковник, на твоей бравой роже ни особой алчности, ни азарта… Будешь долю требовать?

— Да на кой она мне, — сказал Мазур.

— Серьезно? — удивление в голосе Креста было ненаигранным. — Ты подумай, уж горсточку-то заработал…

— Не надо, — махнул рукой Мазур.

— Вот потому ты и жив, что такой идейный… Посвети, — Крест зажал пакет под мышкой, покопался двумя пальцами в груде белых стекляшек, ничем не похожих на бриллианты, выбрал несколько побольше и сунул Мазуру в нагрудный карман пиджака. — Не строй придурка, полковник. Это ляльке. У тебя там с ней какие-то шероховатости, так поверь ты моему опыту — получит один на пальчик, парочку в уши, мигом коготки втянет… Как думаешь, Надия?

— Отрываться пора, — сказала она нетерпеливо.

— Пошли.

Крест направился к гаражу, светя себе фонариком. Без труда распахнул хорошо смазанные двери, посветил внутрь и горделиво осведомился:

— Устраивает тачка?

Там стоял огромный, массивный «мерседес», изящный, как японская нэцкэ, посверкивавший лаком.

— Если не нравится, уж и не знаю, чем угодить… — оскалился Крест.

Остановив почти бесшумное комфортабельное чудо у соседнего дома, Крест спокойно вставил новую обойму, передернул затвор:

— Ну вот, самое интересное пошло. Если брательнички чего задумали, на хате нас и встретят… Сиди, Надия, а мы глянем…

Они выбрались в прохладную ночь, двинулись к дому, на цыпочках поднялись по лестнице. Постояли у двери — полная тишина.

Крест вставил ключ в замок, бесшумно повернул его двумя пальцами — Мазур стоял боком, подняв пистолет, готовый прикрыть, — одним пальцем толкнул дверь, и она тихо открылась на хорошо смазанных петлях. В прихожей горит свет, полная тишина. По всей квартире горит свет, видно, что в двух ближних комнатах никого нет.

— Порядок, — облегченно вздохнул Крест, прошел в кухню и выключил свет. — Чего-то они в дальней… — замолчал, прислушался и покосился на Мазура с весьма странным выражением лица. — Ну, обормоты… Караульщики, называется…

Мазур направился в дальнюю комнату, еще ничего толком не понимая, но волчьим чутьем осознав недобрую странность происходящего.

Остановился на пороге. Под потолком горела яркая лампочка без абажура, и Мазур увидел на незастеленном диване два слившихся обнаженных тела.

Ольга знакомо закинула голову, вжимаясь затылком в сплетенные пальцы, закрыла глаза, рот в полуулыбке-полугримасе отрешенного наслаждения, голова дергается в такт толчкам мускулистого мужского тела, ноги оплели бедра Карабаса, приподнявшегося над ней на локтях, победно оскалившегося, с кривой ухмылкой смотревшего ей в лицо и выдыхавшего с каждым толчком:

— Ну, хорошо тебе? Хорошо, шлюшка?

Мазуру показалось, что ноги приросли к земле еще и оттого, что она не кричала, не рвалась, что взгляд, как нерассуждающий фотоаппарат, зафиксировал на стуле аккуратно повешенное платье… Невыносимо медленно опускал руку к карману, а в уши колокольным звоном били хриплые выдохи:

— Хорошо? Все одинаковые, как блудень загонишь… Ну, еще раз кончать будешь? Ты кто, ну-ка?

И знакомо задохнувшийся страстью голос Ольги:

— Я твоя шлюха… Глубже… О, какой ты…

За спиной с непонятной интонацией вздохнул Крест. Мазур наконец вырвал из кармана пистолет, рыкнув что-то неразборчивое, и двое на диване наконец его увидели.

Карабас слетел с дивана, словно отброшенный невидимым, неслышным взрывом, его достоинство моментально увяло и съежилось. Выставил руку вперед, словно рассчитывал ладонью защититься от пули, вжимаясь в угол, заорал:

— Не надо! Убери! Сама дала! Я ей шутку с намеком, без капли мата, а она безо всяких давай плавки снимать…

Пожалуй, Мазур и выстрелил бы, будь Карабас одетым. Но на совершенно голого как-то не поднялась рука, а в следующий миг Крест ловко ударил его по руке, снизу, по косточке, и пальцы сами собой разжались, ТТ выпал.

Ольга спокойно встала, с блуждающей на лице улыбкой подошла к стулу, накинула платье на голое тело и направилась прочь из комнаты, мимоходом бросив Мазуру со спокойным лицом:

— Оставь ты его в покое, он правду говорит…

Слышно было, как хлопнула дверь крохотной ванной, зашумела газовая колонка. Мазур стоял посреди комнаты, как оплеванный. Карабас робко сделал шаг к одежде на стуле, видя, что его не трогают, схватил трусы, принялся напяливать.

— Это бывает, — спокойно сказал Крест Мазуру. — Бабы временами взбрыкивают. Пренебреги. Морду ей бить некогда и сопли распускать тоже. Давай живенько пальчики затирать… И ты тоже шевелись, стебарь-перехватчик, тряпку в зубы — и пошел…

В дверях появилась Надя, цепким взглядом окинула комнату.

— Что у вас тут?

— Машину заперла? — спросил Крест.

— Конечно. Что тут такое?

— Да ерунда. Ацетон неси.

Она вышла, оглядываясь и с сомнением покачивая головой. Одевшийся Карабас, сторонясь Мазура, шмыгнул в дверь.

— Полковник, кончай шлагбаум изображать, — сказал Крест хмуро и деловито. — Говорю, некогда… Все равно этот друг не жилец, так что не бери в голову… — Он взял у вошедшей Нади бутылку, сунул Мазуру остро пахнущую тряпку. — Шевелись, протри тут все на совесть, для себя стараешься… — Отлил ацетона в первый попавшийся стакан, поставил на пол и вышел.

Мазур, оглядевшись, механически принялся протирать все поверхности, где только могли остаться отпечатки пальцев, он трудился, как робот, больше всего боясь, что начнет думать, но в голове царила совершеннейшая пустота.

Вошла Ольга, подкрашенная, пахнущая мылом и духами, высоко подняв подол, надела трусики, уселась на диван и принялась натягивать колготки. Мазур трудился, не глядя на нее. Она в конце концов не выдержала, подошла вплотную, гордо вскинув голову, усмехаясь, посмотрела ему в лицо:

— Ну вмажь.

— Пошла ты… — процедил он.

— Побрезговал вчера? Вот и получай законченную шлюху… — и с вызовом, вся напрягшись, как молоденькая сильная лошадка, бросила: — А я у него еще и за щеку брала…

Он медленно разжал кулаки и принудил себя совершенно спокойно произнести:

— Ну и как, вкусно было?

Она взмахнула ресницами и словно бы сломалась вмиг — отведя глаза, отступила, упала на диван и заплакала, самозабвенно, взахлеб, вздрагивая всем телом. Не глядя на нее больше, Мазур старательно работал тряпкой, временами подливая на нее ацетона. Добравшись до дивана, бесцеремонно поднял Ольгу:

— Выйди в прихожую и ничего руками не трогай. Ну, живо…

Сердце разрывалось меж любовью к ней и лютой ненавистью, и он яростно водил тряпкой по дивану, словно стирал невидимые следы происшедшего, а заодно и вполне доступные глазу. Лаковые прозрачные перчатки показались тяжелыми, жестяными. Он знал, что сам во всем виноват, но принять это оказалось выше сил — привык никогда не быть виноватым, убивать и побеждать, а если и отступать, то по четкому приказу… Вяло подумал, что сейчас самое время получить пулю в спину, но на душе было так черно, что даже отточенные рефлексы не действовали, и впервые идеальная боевая машина неведомо для окружающих осталась беззащитной…

— Ну, хватит, — послышался за спиной голос Креста. — А то ты так стену до дыр протрешь… — Подошел вплотную и, показав за спину большим пальцем, прошептал: — Кто? Монетку кинем или так решим?

— Я, — сказал Мазур без выражения.

— Пошли… Бабы на кухне, сумку собирают…

На ходу Мазур нащупал под полой рубчатую рукоятку. Карабас, старательно вытиравший руки носовым платком, заулыбался чуть искательно:

— Все, ни пятнышка… Нет, ты на меня зла не держи… Она ж сама…

Взгляд у него еще успел полыхнуть ужасом — но пистолет уже сухо тявкнул, Карабас, на миг замерев, стал медленно-медленно клониться вперед, словно статуя на знаменитом полотне Брюллова. Казалось, это никогда не кончится, и Мазур вновь ощутил слепой ужас при мысли, что ему стало нравиться убивать. Если бы автомат Калашникова мог сойти с ума, он, ручаться можно, ощущал бы нечто в точности подобное…

Капитан первого ранга Мазур сидел на краешке причала, свесив ноги над водой и неторопливо швырял в плававшую неподалеку пластиковую бутылку мутные кристаллы, необработанные алмазы. И всякий раз попадал, конечно, несмотря на саднящую боль под тампонами, прикрывавшими места, где была удалена кожа вместе с татуировками. Алмазов было немного, и они быстро кончились.

— За две недели ручаешься? — спросил он, не оборачиваясь.

— Абсолютно, — доктор Лымарь, обладатель погон капитана второго ранга и пухлой стопы засекреченных работ, произнес это крайне спокойно, даже небрежно. — А то и раньше, если мочить не будешь.

— Кого? — усмехнулся Мазур.

— Пальцы, командор, пальцы… — Доктор сел рядом, кинул окурок в ту же бутылку и тоже не промазал, конечно. — Без всяких каламбуров.

— Это я тебе приятное делаю, — сказал Мазур. — Черканешь потом: рефлексы нормальные, наблюдаемый проявляет склонность к шуткам…

— Да уж будь уверен, черкану, — ответил Лымарь серьезно.

— Слушай, я с ума не сошел?

— Раз ты так ставишь вопрос — не сошел. Это псих упирается на том, что он нормальный…

— Я серьезно. Понимаешь, я не могу горевать. Мне бы следует, а я не могу. Где-то там, в закоулках, есть клетушечка, в ней все горе и громоздится, а в остальных помещениях — покой и симметрия… Напиться бы, проплакаться, а я не умею… Нет, серьезно, может, так сумасшествие и начинается?

— Да брось ты, — досадливо сказал Лымарь, щелчком сбил овода, присевшего на его лейтенантский пехотный погон. — Если бы я видел, что у тебя крыша начала съезжать, шурша шифером, я бы сунул тебя, голубка, в самолет с запечатанным пакетом, а в Северной Пальмире прямо у трапа воронок из больнички уже торчал бы… Что ты, как дите малое? Как «морской дьявол» — нормальнее нормального. А по сравнению с мирным обывателем мы все насквозь шизанутые, так это и раньше было прекрасно известно. Вот если б ты не сделал все, что мог, был бы повод для развития комплекса. А так — «от неизбежных на море случайностей»…

— Если бы я не вышел…

— Так ведь ты должен был выйти, почаще в коридоре торчать… Азбука, в общем, не суетись. Я бы у тебя поплакал на плече, помоги это хоть на капельку… Но ты же сам не захочешь.

Мазур был дома. Среди своих. А свои, как и следовало ожидать, не кидались поплакать у него на плече, но и не крутились вокруг, наигранно бодро травя анекдоты, избегая крайностей, держались с ним, в общем, как обычно. Лучшего и придумать не могли — слава богу, был многолетний опыт.

— Да, и насчет того, что с отпуском на плоту была твоя идея, не особенно-то рви нервы, — сказал доктор Лымарь. — Нельзя предвидеть всего. Ван Клеен, когда пошел билеты в кино покупать, никак не мог стебанутого негра с обрезом предугадать…

С двух сторон треугольный кусок земли стискивали высокие сопки, обрывавшиеся у самой воды. На лысой вершине одной из них красовалась радарная установка, и оба серповидных решетчатых локатора в самом деле добросовестно вертелись, поддерживая иллюзию. На сотню километров в округе каждая собака знала, что здесь обосновались военные локаторщики, и тем самым загадка словно бы снималась — приржавевшая изгородь из колючей проволоки (за которой таились совершеннейшие системы сигнализации) получала самое простое и разумное объяснение. Тем более, что локаторы вовсе уж чистейшей бутафорией не были и несколько раз в сутки работали в должном режиме, не вызывая подозрений у обладателей хитрой элекроники, любивших подсмотреть, что делается у соседей.

Правда, это потаенное местечко с двойным дном было устроено уже давно, и группа Морского Змея — далеко не первая и не последняя среди тех, кто обделывает в тишине армейско-флотские дела, но это уже детали…

Услышав мотор уазика, Мазур не обернулся — чужих здесь оказаться не могло, даже танк, вздумай он проломиться нахрапом сквозь линию защиты, был бы мгновенно раскритикован охраной так, что даже барахольщики-китайцы не позарились бы на этот металлолом.

Сначала он подумал, что это вернулась машина с аэродрома, потом услышал крайне знакомые шаги, но головы не повернул. Морской Змей, твердо ставя ноги, подошел, остановился у него за спиной, чуть помолчал и спросил:

— Доктор, у тебя вроде дела в лазарете были?

— А куда от них деться, — покладисто пожал плечами Лымарь и зашагал прочь.

Контр-адмирал присел рядом с Мазуром — чуть пониже ростом, но в ширину не уступавший и, если взглянуть непосвященному со стороны, как раз и есть вылитый пехотный майор, полностью соответствовавший полевой форме с одной-единственной зеленой звездочкой и эмблемками связистов. Вообще, вопрос философский — как выходит, что один из одногодков-сослуживцев получает первую адмиральскую звезду, а полдюжины других оказываются под его командованием? Но вопрос таковой совершенно неинтересен для тех, кто знает подоплеку. А она незамысловата: именно Морской Змей в свое время окончательно прояснил для узкого круга лиц крайне насущную задачку: было или нет на крейсере «Шеффилд» ядерное оружие? Всего и делов, никто не мешает и вам отличиться подобным образом…

— Родители прилетают вечером, — сказал Морской Змей. — Я пошлю Михася встречать, у него рожа соответствующая, а тебе уж лучше потом подъехать, к самым похоронам, чтобы все по легенде шло… Как?

— Яволь, — сказал Мазур, глядя на воду. — Отчет мой прочитал?

— Только что. — В голосе адмирала чуть заметно промелькнуло облегчение, сообразил, что с формальным и оттого неловким выражением сочувствия покончено. — Надо же, а я эту твою гангстерскую парочку так и отпустил… Знал бы раньше…

— В участок бы отволок? — хмыкнул Мазур.

— Да нет, но…

— Не вибрируй корпусом, — сказал Мазур. — Мне, знаешь ли, в дороге на святых как-то не везло, обходился тем, что было… Только у тебя и забот — воров с ворованной дубинкой по начальству представлять.

— Оно верно, — легко согласился Морской Змей. — Хрен с имя. Мне еще долго голову ломать, как затушевывать всю эту историю… Ты как, в состоянии беспристрастно вести разбор полетов?

— Ну.

— Мне еще предстоит «мозговой штурм» с особистами, — сказал Морской Змей. — Но схемку уже набросал начерно, прикинул варианты — и ситуация такая, что от сложностей и пикантностей не повернуться. Тебе не приходило в голову, что вытащить всю эту компанию пред прокурорские очи — задача прямо-таки невыполнимая? Потому что нет ничего, кроме твоих показаний. На заимке у них чинно пьют кофей и смотрят по видео высокохудожественные фильмы. Ручаться можно, еще пару недель назад подчистили все улики. Какая, граждане, тюрьма? Каптерка с макаронами и сапогами… Медведя в яме держать не запрещено — ты поди у него добейся нужных показаний, да еще подписанных… Насчет паромщика ты никому и ничего не докажешь. Заповедник по бумагам реально существует, и вертолет к нему приписан, а форму те ребятки давно скинули и на свалку выбросили… Словом, загвоздка в том, что у нас будут только твои показания, а вот у них… Тебе и насчет паромщика придется объясняться, и насчет Сомова, и насчет всего остального. Начальство, конечно, даванет на кнопки и нажмет на пружины. Только стоит ли затевать безнадежное дело исключительно для того, чтобы начальству потом пришлось из кожи вон лезть?

— Да все я понимаю, — сказал Мазур. — Сам кое-что просчитывал… Что там, кстати, накопали на этого «Громова»?

— Что было, то и накопали. Бизнесмен, понимашь… Двигатель прогресса. У меня папочка в машине, посмотришь потом. Ухватить его пока не за что — вывернется хвост из кулака, как намыленный. Я, конечно, весь материальчик закину потом в обход милиции соседям, но будет это информация к размышлению, не более того. По нашей линии никто не будет этих твоих импортных охотничков за рубежами искать — ведь от всего отопрутся, стервы. «Мистер Смит, правда ли, что вы летали в Россию охотиться на российских граждан, как на зайцев?» — «Ах, молодой человек, какие вы гадости говорите…»

— В общем, мне все приснилось? — горько усмехнулся Мазур.

— Пока будем считать, что приснилось, — твердо ответил Морской Змей. — Пусть они тебя окончательно потеряют, посмотрим на их поведение, поищем подступы… Ты же их всех, кто был тогда на заимке, можешь описать вплоть до последней волосинки в ноздре, а они будут твердить, что ты из тайги вышел, обкурившись конопли, забор у них ломал, пока дрыном тебя не отогнали… Да, а Иркутск проверили. Не вышел твой эскулап из тайги, так и не объявился.

— И черт с ним, — проворчал Мазур.

— Как думаешь, почему в поезде вас больше так и не тронули?

— Возможно, он в поезде был один. А если и с подстраховкой, то его ребятки определенно не знали нас в лицо, рисковать не стали. Потом — тем более, когда Лымарь «скорую» подогнал, а здешняя охрана в милицейских бушлатиках «коробочку» ставила…

— Вот то-то. Если поезд кто-то встречал, должны были сообразить, что за тобой есть хорошая «крыша», тем более притихли и улики зачищали в темпе брейка… Или новые создавали, чтобы тебя вовсе уж надежно притопить.

— А что штаб?

— А что бы ты на месте штаба? — усмехнулся адмирал. — Всем нужна «кастрюля», а потому высочайше повелено, не отвлекаясь на мелочи, продолжать в прежнем ритме. И я бы не стал предаваться пессимизму и каркать, что вся эта история тебе карьеру попортит. Победителей судить как-то не принято. — Он помолчал. — Я и мысли не допускаю, что у тебя начнется климакс с истериками и капризами.

— И правильно делаешь, — сказал Мазур, глядя в пространство.

Даже если они все были моральными уродами, то уроды эти — железные. За всю историю существования «морских дьяволов» не случалось ни единого дезертирства или предательства. Ни единого. Такой уж народ подобрался.

— Вообще-то, если хочешь, я тебе после похорон дам совершенно вольный денек? Спирта у Лымаря немеряно.

— Не надо, — сказал Мазур. — Не мой стиль. Со спирта похмелье, а с похмелья жизнь еще грустнее. Насчет улик ты все верно подметил, вон и от татуировок следа не осталось…

— Тем более. Кстати, о наколках. Тебе не кажется, что тот, кто тебе их рисовал, знал настоящего Дракона? А то вовсе уж ошеломительное совпадение получается.

— Не удивлюсь, если знал, — сказал Мазур рассеянно. — Чтобы так все совпало… Громов где?

— В Шантарске. Не Громов, конечно, а…

— Да мне чихать. Посмотрю потом бумажки. Ибрагима вы еще милиции не сдали?

— Нет, в морге почивает, особисты над ним все еще шуруют. Между прочим, он такой же Ибрагим, как ты или я — «оглы». Красавин заверяет, абсолютно славянский экземпляр. Протокол в деле.

— Да все они там комедию ломали… — кивнул Мазур, не особенно и удивившись.

Воцарилась неловкая тишина. Морскому Змею определенно хотелось уйти, но он, видимо, считал, что должен сидеть рядом и сочувственно помалкивать, а Мазур не знал, как бы поделикатнее приступить к делу. Над Шантарским морем проплывали белые облака, вода была спокойная, и противоположного берега, конечно, не удалось бы рассмотреть и в бинокль — водохранилище раскинулось широко, погребя старинные села и церкви, пашни и леса…

— Может, по стопарю? — чуть неестественным тоном предложил Морской Змей. — Завалялся там коньяк…

— Да ладно, — сказал Мазур. — Не пляши с валерьянкой, адмирал, я ж тебе не институтка… И по судам бегать как-то не привык, без тебя знаю, что дело дохлое. Рожки да ножки… Вздумалось козлику в лес погуляти…

— Ну, ты не прибедняйся… — машинально вмешался Морской Змей прежним, обычным тоном, чуть смутился, примолк.

— Ты, кстати, знаешь, откуда песенка про серого козлика произошла? — спросил Мазур. — А есть это, адмирал, вольное переложение с польского шлягера, века этак восемнадцатого, а то и раньше, верно тебе говорю… — Он покосился на друга, криво усмехнулся и пропел, отбивая ладонями такт по коленке:

— Надо же! — деланно удивился Морской Змей, помолчал. — Слушай, не могу я что-то… на душе маятно…

— Можешь, — мгновенно сказал Мазур. — Еще как можешь, альмиранте. Я не хочу самодеятельности, потому что это пошло и убого… А собственно, тебе и делать ничего не придется. Наоборот, тебе надо ничего не делать… Усек?

— Охерел? — буквально через пару секунд бросил адмирал.

— А ты моментально врубился, — удовлетворенно сказал Мазур. — Профессионал…

— Я ж тебя столько лет знаю… Кирилл…

— Я же сказал, ничего тебе делать не надо, — сказал Мазур. — Ты только скажи Голему, что он на вечерок поступает в мое полное распоряжение, а ключи от каптерки я и своей властью могу взять, меня ж не отстраняли ни от чего… Гранатомет мне не нужен, я и автоматов-то не возьму, у меня левый ствол есть…

— Прохора?

— Ага, — сказал Мазур, беспечно ухмыляясь. — Уж адреса-то у тебя в папочке найдутся. А подходы мы сами обследуем в лучшем виде.

— Чтобы повязали?

— Меня?! — искренне удивился Мазур. — Сухопутные мусора? Я ж и обидеться могу за такие предположения…

— Кирилл…

Мазур повернулся к нему, попросил спокойно:

— Давай не будем кино устраивать — со скупой мужской слезой и рваньем тельняшек до пупа. Ты просто поставь себя на мое место — всерьез, как следует. Будь я лет на двадцать помоложе, рванул бы без твоего позволения, и вот это в самом деле было бы дурное кино. Только мы с тобой пятый десяток разменяли, и я тебя честно предупреждаю, разрешения прошу… Как мужик с мужиком. Насчет того, что повяжут, — вздор, сам понимаешь. Я б в одиночку сделал и его, и его охрану, но прошу Голема, чтобы все было, как принято у взрослых людей…

— Охерел?

— Ничуть, — сказал Мазур. — Ну вот объясни ты мне логично и аргументированно, почему этого делать не надо. И я не стану. Ну? Что молчишь? Мы с тобой всякое видели, но вот посмотрел бы ты, как на людей охотятся… И представь, что на месте моей жены оказалась твоя доченька.

— Представил, — сказал Морской Змей. По его тону было видно, что он не протестует, — просто привыкает к только что услышанному. — Но это ж — американский боевик…

— Ни черта подобного, — сказал Мазур. — Американский боевик — это три эффектных, но громоздких гранатомета на шее и совершенно ненужные пожарища до горизонта. Какие тут, к херам, менты и свидетели…

— Ну хорошо. Давай логично. Их много. Есть еще тот пакостный старичок с заимки, есть еще кто-то… Теперь ты мне объясни логично и аргументированно, почему тебе нужен скальп именно этого типа?

— Потому что до заимки и старичка — семь верст до небес и все лесом. А Прохор в Шантарске. Что, нелогично? Ну пойми ты! — вырвалось у него чуть ли не с мольбой. — Тут как по Высоцкому — я должен хоть кого-нибудь убить… И ты — не тот субъект, который будет от таких слов приходить в ужас, валерьянку по карманам шарить… Двадцать лет я ничего не просил, раз в жизни потянуло использовать служебное положение в личных целях. Ты не думай, я тебе не стану устраивать цирка и орать: мол, ты мне больше не друг. Столько лет из жизни не вычеркнешь. Я к тебе просто буду по-другому относиться. Или тебе наплевать? — Он опустил голову, помолчал, но закончил решительно: — И потом, уж прости, должок за тобой…

— Ниджила? — моментально среагировал Морской Змей, и Мазуру показалось, что уголки губ у него опустились брезгливо.

В Ниджиле Мазур спас ему жизнь. Самым натуральным образом. После того как на тамошнем рейде ребятки Ван Клеена подорвали два сухогруза, Москва наконец просекла, что к чему, и туда срочно швырнули группу «морских дьяволов», в которой Мазур был старшим, а Морской Змей его заместителем. «Тюлени», малость привыкнув к безнаказанности, решили совершенно по-советски перевыполнить взятые обязательства — и пошли с минами к только что бросившему якорь «Туапсе».

И напоролись на комитет по торжественной встрече. На поверхности воды, конечно, не было не то что ряби — ни единого пузырька, кроме считанных людей, никто в порту и не подозревал, что метрах в пятнадцати под усыпанной солнечными зайчиками морской гладью началась мясорубка. Это было все равно, что драться в густом тумане — видимости никакой, под водой еще стояла мутная взвесь, потому что один из подорванных транспортов под завязку был набит зерном, и все это не успело осесть на дно…

Мазур его спас — без малейших натяжек. Мазур был единственным, кто видел, как Змея оглушили, и он колышущейся тряпкой стал уходить в глубину. Успел разделаться с доставшимся ему «тюленем», кинуться вдогонку и поднять Змея на поверхность — к превеликому изумлению торговцев бананами и эбеновыми статуэтками, крутившихся вокруг «Туапсе»…

— Ну что ты, — сказал Мазур. — Я ж не дешевка, про Ниджилу тебе напоминать. Я про Никановича. Когда с ним пришлось решать. Ты должен был, адмирал, правда? По предварительному раскладу ролей. Только у тебя глазки вильнули и рученька опустилась на пару миллиметров. Секунды решали, пришлось мне все на себя взять — из ребят никто и не заметил, только мы двое поняли и знаем только мы двое. Я бы тебе и не напомнил про тот должок…

А теперь вот, прости, приходится.

Они с неподвижными лицами долго смотрели друг другу в глаза. Потом адмирал встал, отряхнул бриджи, тихо бросил:

— Ладно. В темпе.

И решительно отвернулся, пошел прочь.

— Эй! — окликнул Мазур.

Морской Змей неторопливо повернулся, их разделяло метра три. Далеко от берега натужно тащилась моторка, на верхушке березы нелепым украшением покачивался жирный ворон.

— Если задумал меня тут же спровадить в Питер, так и скажи, — произнес Мазур. — Сразу скажи. Я все равно подчинюсь, не американский боевик играем, в самом-то деле…

Морской Змей неторопливо прошел разделявшее их расстояние, уткнул Мазуру в пуговицу на груди сильный палец и то ли с любопытством, то ли с грустью сказал:

— Это ты мне, значит, впервые за двадцать лет не поверил?

— Извини, — пробормотал Мазур, глядя на доски причала, длинные, с облупившейся местами рыжей краской. — Такие уж игры пошли…

— Дать бы тебе в рыло, да адмиралу неуместно… Я тебя не инструктирую и ни о чем не предупреждаю. Не маленький. Иди и режь. Ежели это тебе облегчит душу. Только я тебе заранее скажу: потом будет еще муторнее. Потому что всякие обычаи хороши исключительно для породившего их века… Извини, что говорю красиво, но адмиралу вроде бы и полагается цветистости изрекать…

Забинтованные пальцы уже не болели — только временами мастерски снятая кожа чуточку ныла, подергивающее зуденье распространялось к ладони, так и тянуло яростно почесать, но Мазур крепился. Голова была совершенно ясная, даже чересчур, — ему порой казалось, что под ногами не ощущается земли, словно бы плыл над асфальтом, легонько отталкиваясь кончиками пальцев. Но, если не считать этой странной невесомости, возникавшей и пропадавшей совершенно неожиданно, Мазур не чуял в себе никаких изменений. Прекрасно понимал, что означают беглые взгляды Лымаря, изучающие и уклончивые, однако сам готов был спорить на что угодно: никакого безумия, ни единого признака. Все зависит от точки зрения. Не так уж много времени прошло с тех пор, когда желание отомстить считалось самым что ни на есть естественным, мало того — долгом настоящего мужчины. А кое-где и сейчас считается. Уж Лымарю следовало бы знать — сам побывал в таких местах. И тяга отомстить, владевшая сейчас Мазуром, — еще не самая диковинная глупость в сегодняшней России, господа… В конце концов, не он начал древнюю игру и не он провозгласил ее изначальной…

— Внимание, вышла, — негромко сказал Голем.

— Вижу, — откликнулся Мазур, не поворачивая к нему головы.

— Вплотную один пасет. Один, точно.

— Ага. Фиксирую. Благо работает грубовато.

Молодая женщина в синем плаще, с копной рассыпавшихся по спине золотистых волос, обошла крохотную синюю «Оку», отперла дверцу и уселась за руль. Вплотную опекавший ее крепыш уже залез в белый «фольксваген», стоявший вплотную к синей малютке.

— Двое, — бросил Голем. — Чепуха. Едем?

Мазур кивнул. Движение здесь было одностороннее, что только облегчало им задачу. Они припарковались на противоположной стороне улицы, чуть подальше, и, едва «Ока» тронулась в неотступном сопровождении охраны, влились в поток, пропустив вперед парочку машин. В другое время им поневоле пришлось бы обогнать и вырваться вперед, но сейчас машины во всех рядах ползли с черепашьей скоростью — ближе к вечеру, как обычно, здесь начиналась жуткая пробка длиной в добрых полкилометра. Узкая улица не справлялась с потоком, ее забивало, как склеротическую артерию, а объездов не было, как водится, — лет двадцать назад никто и не предполагал, что город так разрастется, а машин прибавится вдесятеро…

— Тормозит, — сказал Голем.

— Ага. Сможешь тут притереться?

— Делов-то…

Сзади протестующе взвыли сразу несколько клаксонов, но Голем уже вырулил на обочину, к стоявшим в ряд киоскам, опустил козырек — заходящее солнце светило прямо в глаза, хмыкнул:

— Определенно шопинг, опять пустой пакет прихватила… Что у нее, горничных нет?

— Молодая еще, — сказал Мазур. — Привыкнуть не успела к буржуйской роскоши.

Он сунул в рот сигарету и спокойно смотрел, как скрывается в очередном магазине молодая жена Прохора Петровича Громова. Разумеется, его звали совершенно иначе, но настоящее имя Мазуру ничего не говорило, и он предпочел то, к которому привык. Шахматную партию заканчивают с теми фигурами, что были в игре с самого начала. Правда, пешки сплошь и рядом меняют имена, прорвавшись к восьмой горизонтали, но это касалось не Прохора, а как раз Мазура…

Морской Змей пока что держал слово. Мазур представления не имел, какие кнопки тот нажал и как раскручивался механизм, — примерно представлял картину, и этого было достаточно. Главное, нужную информацию раздобыли четко и быстро. Только бесконечно далекий от теневой стороны жизни дилетант полагает, что морская разведка — контора, с которой можно столкнуться лишь поблизости от морей-океанов. Просто в глубине континента на улицах не видно людей в морской форме, вот и все. Но если днем не видно звезд, это еще не означает, что их нет. Современный мир так сложен, что прибрежные города нельзя рассматривать отдельно от всей страны, ниточки тянутся во все углы…

Она вышла с очередным пакетом, присовокупила его к первому, лежавшему на заднем сиденье, тронула машину. На сей раз Голему пришлось чуть потруднее, но он, в конце концов, подрезал оплошавшего желтого «москвича» и воткнулся в поток, ползущий короткими рывками.

— Точно, на дачу намыливается, — сказал он, поднимая козырек. — Расклад прежний?

— А что, есть моральные препоны? — усмехнулся Мазур.

— Никак нет, — бросил Голем, почти не раскрывая рта.

В его искренности Мазур не сомневался. И испытывал к нему весьма даже двойственные чувства. А то и тройственные, если уместно такое определение. За два года, что Голем провел в его группе, Мазур успел убедиться, что на парня можно положиться, как на собственноручно смазанный пистолет. Выполнит любой приказ, не задавая вопросов.

Это-то и пугало чуточку — а может, отвращало. Невозможно определить словами, в чем разница, но Голем был другой. Молодое поколение, служившее столь же истово, как старшее, но лишенное чего-то неуловимого — то ли капелюшки наивного романтизма, то ли веры в высокое. Пусть даже это высокое, как оказалось, ошибка и порок сгинувшего коммунизма. Худо-бедно, но их поколение во что-то верило — а новое, вроде Голема, просто служило, знало, что обязано побеждать и не изменять, однако этого мало… Или такие мысли и есть признак подползающей старости? Мазур открыл бардачок, вынул тот самый тт с глушителем, к которому успел уже привыкнуть. Затвор почти бесшумно скользнул назад, вернулся на место.

Он не испытывал ни жалости, ни угрызений совести. Вмазать ей в затылок, чтобы выходное отверстие пришлось на лицо, пусть потом так и найдут, поднимут голову с забрызганной мозгами панели, пусть такой ее и увидит муженек… Око за око. У их «пятерки» форсированный движок, способный потягаться с новым «мерседесом», чужие номера — искать будут до скончания века, сваливая на очередные разборки… А Прохора он достанет дней через пару, когда тот успеет кое-что понять…

Дорога раздваивается, пробки уже нет. Мертвая сворачивает направо — она уже мертвая, хоть о том и не подозревает. Бедная, невезучая фигурка на доске… На пути к роскошным пригородным дачам машин немного, легко будет догнать и притереться вплотную. Фольку на такой скорости достаточно будет одной пули в переднюю покрышку, а все остальное займет секунд несколько…

Мазур стал опускать стекло со своей стороны. Бросив на него быстрый взгляд, Голем понял и прибавил газу. Город кончился, по сторонам дороги только сосны, подъем продолжается, а на спуске их и можно брать тепленькими…

— Отбой, — сказал вдруг Мазур. — Уходим.

Голем, не посмотрев на него, сбросил скорость и развернулся, машина пошла к городу. Старший лейтенант так и не задал ни единого вопроса — молодое поколение, прагматизм в квадрате…

Вот именно, прагматизм. Мазур только сейчас сообразил, что играл вслепую. Судил противника по себе. Хорошо еще, сообразил в последнюю секунду.

Где гарантии, что пуля в затылок этой холеной кошке вызовет у Прохора душевную боль? Никакой гарантии…